Александр Ушаков

Великие тайны русского престола

От автора

Иван III, Иван Грозный, Борис Годунов, Петр Великий, Екатерина Великая, Николай I, Александр II…

Сколько событий в жизни нашей страны связаны с этими именами, которые и по сей день продолжают волновать историков, писателей и всех тех, кто интересуется Россией.

Да, мы многое знаем о наших правителях, и с каждым днем продолжаем узнавать что-то новое, заставляющее нас взглянуть на них совершенно под другим углом зрения.

Конечно, как и у всяких людей, у них были свои тайны. Большие и малые. И они нас интересуют не только из-за простого любопытства (кто был отцом Ивана Грозного), а из-за того, что с многими из них связана наша история.

Так, очень многие считают Пестеля прогрессивным человеком, которых убил царь-сатрап.

И только немногим известно, что этот гуманист готовил самое настоящее гестапо для России.

Все знают о свирепости Грозного и считают ее следствием его больного воображения. Но мало кто познал истинные причины этой свирепости, которые крылись в глубокой вере царя, пытавшегося построить благочестие на крови.

Об этом и многом другом мы и расскажем Вам в этой книге. Конечно, в одном издании невозможно охватить по сути дела необъятное, но мы выбрали самое интересное.

Часть I

Тайны и загадки Рюриковичей

Иван III (1440–1505)

Официально Иван III не носил царского звания. Но мы начинаем наш рассказ с него, поскольку именно великий князь владимирский и московский был создателем русского государства. Эпоха великого князя Ивана Васильевича составляет перелом в русской истории.

Эта эпоха завершает собой все, что выработали условия предшествовавших столетий, и открывает путь тому, что должно было выработаться в последующие столетия. С этой эпохи начинается бытие самостоятельного монархического русского государства.

Как убить Шемяку

Особенно уныло в темной и сырой камере становилось в непогоду, когда пробивавшийся сквозь небольшое окно тусклый свет едва освещал убогое подобие кровати и грубо сколоченный стол.

Однако узник не роптал. Да и что там какая-то неудобная кровать по сравнению с тем, что его ожидало. А ожидала его смерть. Уж кто-кто, а Шемяка вряд ли пощадит его. Да и почему он должен щадить своего злейшего врага?

Остается только добавить, что этим злейшим врагом Дмитрия Шемяки был внук Дмитрия Донского великий князь московский Василий II.

Их вражда имела длинную историю и тесно переплелась с историей Руси. Началась эта эпопея в 1425 году, когда умер его отец великий князь московский и владимирский Василий I. Он оставил свой удел, «примыслы» и великое княжество единственному сыну Василию, которому еще не исполнилось и десяти лет.

Положение малолетнего великого князя на престоле было непрочным. Живы были его удельные дядья Юрий, Андрей, Петр и Константин, и старший из них, Юрий Дмитриевич, сам претендовал на великое княжение. Он считал, что порядок наследования не мог быть установлен Василием I, ибо определялся духовной их отца — Дмитрия Донского.

Юрий Дмитриевич полагал, что, согласно этому завещанию, после смерти Василия великокняжеский престол должен был наследовать именно он, князь Юрий, как старший рода Ивана Калиты. Положение осложнялось еще и тем, что в завещании Дмитрия Донского не было полной ясности.

Как бы там ни было, с 27 февраля 1425 года в руках у малолетнего Василия II оказались Московское и Владимирское княжества, что давало ему большую власть над всеми другими уделами, а частично и над независимыми княжествами.

Конечно, Юрия Дмитриевича такое положение дел не устраивало. Поэтому он и не явился в Москву для присяги новому князю Василию II.

Показав свое непослушание московским властям, Юрий предъявил свои права на великое княжение в соответствии с завещанием Дмитрия Донского и вступил в открытую борьбу за московский престол.

Подобное решение было продиктовано не только личными амбициями Юрия Дмитриевича, но и желаниями удовлетворить претензии двух его старших сыновей — Василия Косого и Дмитрия Шемяки, каждый из которых желал для себя новых приобретений.

Стратегическим центром, в котором были сосредоточены его силы, князь избрал отдалённый Галич. Для подготовки к предстоящей борьбе князь заключил перемирие с Василием II до Петрова дня.

Все это время обе стороны усиленно готовились к войне. Василий II, не дождавшись окончания перемирия, выступил со своими дядьями Андреем, Петром и Константином Дмитриевичами к Костроме.

Узнав о приближении противника, Юрий бежал в Нижний Новгород, куда против него был послан его брат Андрей Дмитриевич с 25-тысячной армией.

Однако тот не дошел до расположения сил Юрия и повернул обратно. В это же время митрополит Фотий приехал в Галич и настаивал на заключении мира.

Юрий был согласен на перемирие для сбора сил и переговоров в Орде. После провала первой попытки переговоров Юрий сумел заключить мирное соглашение с Фотием и отправил двух своих бояр к великому князю. Согласно соглашению, заключенному боярами в Москве, Юрий обязался «не искати великого княжения».

Новое обострение борьбы было связано со смертью дмитровского князя Петра Дмитриевича. Юрий Дмитриевич, как и его противник, претендовал на Дмитров, однако удел умершего князя был присоединён к Москве.

Тем не менее, стороны вскоре пришли к соглашению, и Юрий в марте 1428 года признал племянника «старшим братом».

Зимой 1430 года Юрий Дмитриевич разорвал мирные отношения с Василием II. Против Юрия был выслан князь Константин Дмитриевич с крупными силами, однако Юрий вновь бежал в Нижний Новгород, где расположил свои силы.

Заняв позиции на реке Суре, Юрий ждал приближения противника, однако Константин не сумел переправиться на противоположный берег и вернулся в Москву. Юрий вернулся в в Галич.

Со смертью Витовта, союзника Василия II и митрополита Фотия, Юрию открылись новые перспективы в войне. Тем не менее осенью 1431 года он вместе с Василием ездил с в Орду с надеждой получить ярлык от ордынского хана.

Хан принял Юрия холодно, и Юрий вместе с ордынским вельможей Тегенёй отправился в Крым, где провёл с ним всю зиму.

Весной Юрий вернулся из Крыма, и его споры с Василием при активном участии хана Улу-Мухаммеда возобновились. В конце концов, усилиями боярина Всеволожского ярлык достался Василию. Сам Юрий получил ярлык на княжение в Дмитрове и был вынужден признать право великих князей в сношениях с Ордой.

Однако Василий не отдал Юрию Дмитрова, который приговорил отдать ему хан. В княжестве сели наместники Василия II. Понятно, что Юрий не пожелал уступать Дмитров без борьбы и искал повод для начала войны.

В то же время к нему бежал боярин Всеволжский, недовольный тем, что великий князь осенью 1432 года обручился с сестрой серпуховского князя Василия Ярославича Марией, хотя и обещал жениться на одной из его дочерей.

8 февраля 1433 года на свадьбе Василия II его мать Софья Витовна у всех на глазах сорвала с сына Юрия, Василия Косого, драгоценный пояс, по её утверждению, якобы ранее предназначавшийся Дмитрию Донскому и подменённый.

Разгневанные Юрьевичи бежали к отцу в Галич. Это оскорбление стало поводом для нового выступления Юрия, который с отрядами галичан выступил к Москве.

В решающем сражении на реке Клязьме 25 апреля 1433 года Юрий Дмитриевич разгромил Василия и занял Москву. Великий князь бежал в Тверь, а затем в Кострому.

В соответствии с договором, заключённым Юрием Дмитриевичем с Василием Васильевичем, новый великий князь захватил казну и «поклажу» не только Василия II, но и его матери и бояр великого князя.

Помирившись с племянником, Юрий Дмитриевич отдал ему в удел Коломну. Вскоре московские бояре и служилые люди стали перебегать в Коломну. К ним присоединились и оба сына Юрия, Дмитрий Шемяка и Василий Косой, которые поссорились с отцом.

Юрий, понимая, что «непрочно ему седение на великом княжении», предпочел примириться с племянником и вернул ему великокняжеский престол.

Затем дядя с племянником заключили новый договор, согласно которому Юрий признавал старейшинство Василия II и отказывался помогать своим старшим сыновьям. Юрий отказывался от притязаний на Дмитров, а взамен получал Бежецкий Верх.

Василий на этом не успокоился и принялся преследовать бывших противников. Московские войска под предводительством воеводы Юрия Патрикеевича были посланы на Кострому, где тогда находились Юрьевичи.

Сыновья Юрия 28 сентября 1433 года в битве на реке Куси разбили московские войска и пленили Юрия Патрикеевича. После чего пригласили отца на московский престол.

Однако верный своим обязательствам Юрий отказался от этого предложения, и Юрьевичи вынуждены были вернуться в Кострому.

Узнав о том, что галичане поддержали Юрьевичей в неудачной для него битве на Куси, Василий II, желая наказать Юрия, двинулся с войсками к Галичу.

Юрий бежал на Белоозеро. Василий II сжёг посады города, но крепость, обороняемую Юрьевичами, захватить не сумел и повернул в Москву.

В 1434 году Юрий с сыновьями и крупными силами, к которым присоединились вятчане, выступил в поход против Василия II. 20 марта 1434 года Юрий в решающей битве разгромил войска Василия II, который бежал в Новгород, и вновь занял Москву.

Великие княгини Софья Витовна и Марья Ярославна были высланы из Москвы. Казна великого князя досталась Юрию Дмитриевичу. Находившийся в бегах Василий Васильевич нигде не встречал поддержки и намеревался ехать в Орду.

В 1433 году Юрий Дмитриевич составил духовную грамоту, в которой Василию Косому доставался Звенигород, Дмитрию Шемяке — Руза, Дмитрию Красному (Меньшому) — Углицкое княжество, Галич и Вышгород.

5 июня 1434 года великий князь скончался и был похоронен в Архангельском соборе в Москве. Великим князем себя объявил его старший сын Василий Косой, о чём и известил своих братьев. Однако те не признали его княжения и позвали Василия Васильевича на великокняжеский стол.

— Если Богу не угодно было, — ответили они старшему брату, — чтобы княжил наш отец, то тебя-то мы и сами не хотим!

При приближении соединённых князей к Москве, Василий Юрьевич, забрав казну отца, бежал в Кострому, где начал готовиться к походу на великого князя. После того как его войско разбили на берегу реки Которосли, он бежал в Кашин.

После недолговременного мира великий князь выступил против Василия Косого с его братом, Димитрием Красным. Не надеясь на свои силы, Василий Юрьевич пустился на хитрости и предложил перемирие до утра. Великий князь распустил своих ратников, а Косой хотел напасть на него.

Василий Васильевич был вовремя извещен о грозившей ему опасности, и московские полки успели собраться. Косой был разбит, схвачен и приведён к великому князю, который отправил его в Москву.

Часть вятчан, не успевшая вовремя прийти на помощь Косому, взяла в плен ярославского князя Александра Брюхатого. Взяв с него окуп, вятчане, не освободили князя.

Василий Васильевич, узнав о таком вероломстве сподвижников Василия Юрьевича, приказал ослепить последнего (после чего, по одной из версий, князь и получил прозвище «Косой»). После этого Василий Косой сошела с исторической сцены и умер в заточении в 1448 году.

В 1445 году Шемяка вместе с Василием сражался на реке Каменке с сыновьями Улу-Махмета, но на помощь ему так и не пришел.

Это было одной из причин тяжелого поражения русских. Василий попал в плен и был выпущен лишь после того, как пообещал уплатить огромный откуп.

Пока Василий находился в плену, Шемяка вступил в переговоры с ханом. Посол Шемяки к хану был перехвачен, и теперь Дмитрий должен был опасаться великого князя. Он поспешил завязать переговоры с князем Иваном Можайским и Борисом Тверским.

В феврале 1446 года Шемяке дали знать, что Василий поехал на молебен в Троицкий монастырь, и в ночь на 12 он врасплох овладел Москвой. В ту же ночь Иван Можайский поехал в Троицкий монастырь и захватил там Василия. Так он ок45азался в этой сырой камере…

Тяжелые шаги в коридоре оторвали Василий от тяжких воспоминаний. Сердце его забилось. Вот и все! Сейчас с ним будет покончено!

Противно взвизгнул в замке ключ, дверь со скрипом открылась, и в камеру вошел Шемяка в сопровождении нескольких людей. При виде одного из них, Василий похолодел: это был палач его брата.

— Я не стану скрывать от тебя, — сказал Шемяка, — что хотел отрубить тебе голову, чтобы ты больше никогда не мешал мне. Однако рязанский епископ Иона уговорил меня пощадить тебя…

Шемяка, конечно же, лукавил и пощадил Василия отнюдь не по уговорам рязанского епископа. В Москве имелось достаточно сторонников Василия, и он боялся волнений в народе. Более того, многие были уже недовольны и тем, что он держит великого князя в заточении.

— Поэтому, — с тонкой усмешкой на губах продолжал Шемяка, — я решил отпустить тебя…

При этих словах Василий вздрогнул и недоверчиво посмотрел на Шемяку.

— Да, да, — кивнул тот, — я отпущу тебя, если ты дашь мне слово больше никогда выступать против меня…

— Дам! — быстро ответил Василий, обрадованный свалившимся на него счастьем.

Он готов был дать сто слов, только чтобы вырваться из этого узилища, а там… будет видно! Да и чего оно стоило это честное слово, данное под топором палача?

— Завтра же тебя вместе с женой отвезут в Углич, где ты теперь будешь проживать, но память о нашем свидании я тебе оставлю…

Шемяка взглянул на палача, и в следующее мгновение тот выколол великому князю глаза.

Московское великое княжение оказалась полностью в руках Шемяки. Василий Темного, как теперь стали называть бывшего великого князя, он вместе с женой сослал в Углич, Софью Витовтону — в Чухлому. Большинство верных Василию бояр новый правитель перебил, а остальных выгнал из Москвы.

Малолетним сыновьям Василия Ивану и Юрию удалось бежать, и они вместе с князьями Ряполовскими укрылись в Муроме. Однако Шемяке удалось обманом выманить их из города и отправить к родителям в Муром.

Злоключения Василия Темного и его семьи вызвали большое сочувствие к нему духовенства, изгнанных Шемякой из Москвы в Литву князей, служилых людей и простых москвичей. К тому же сам Шемяка не пользовался авторитетом среди населения Московского княжества. В результате вновь собранное большое войско разбило отряды Шемяки, и в 17 февраля 1447 года Василий II снова занял свой престол.

К удивлению всех знавших великого князя, теперь это был совсем другой человек. После выпавших на его долю злоключений Василий изменил характер своего княжения.

Пребывая в полном здравии, Василий был самым ничтожным государем, но с тех пор, как он потерял глаза, все его правление стало отличаться твердостью, умом и решительностью.

Усевшись в Москве, слепой великий князь назначил своим соправителем старшего сына Ивана, который с тех пор стал называться, как и отец его, великим князем.

Иван родился 22 января 1440 года и, как мы уже видели, перенес вместе с отцом немало лишений и опасностей. В то время взрослыми считались лишь женатые мужчины, и чтобы закрепить за ним престол, Василий в двенадцать лет женил его на дочери тверского князя Бориса Александровича Марии.

С 1451 года Иван в официальных документах уже именовался великим князем. Именно тогда началась и постепенно расширялась политическая деятельность Ивана. Достигнув совершенного возраста, он вместо слепого родителя еще при жизни его руководил совершавшимися событиями, которые клонились к укреплению Москвы.

Однако не все было так просто. Шемяка, вынужденный дать «проклятую грамоту», в которой клятвенно обещал отказаться от всяких покушений на великое княжение, не смирился.

Духовенство писало Шемяке увещательную грамоту, Шемяка не слушал нравоучений, и московское ополчение, напутствуемое благословениями Ионы, двинулось на Шемяку в Галич вместе с молодым великим князем.

Шемяка потерпел поражение и бежал в Новгород, где новгородцы дали ему приют. Галич со своей волостью был вновь присоединен к Москве.

Шемяка продолжал бороться против Василия, взял Устюг, но молодой великий князь Иван Васильевич выгнал его оттуда. Шемяка опять бежал в Новгород.

Митрополит Иона объявил Шемяку отлученным от церкви, запретил есть и пить с ним и обвинил новгородцев в том, что они приняли его к себе.

Но ничто не помогало, новгородцы не думали расставаться с Шемякой, и тот продолжал свою враждебную деятельность против Москвы.

Вот тогда-то в Москве решили убить Шемяку, и одним из инициаторов его убийства выступил будущий государь Иван III. Сложно сказать, насколько это правда, но, по некоторым сведениям, молодой князь сам отправился в Великий Новгород.

Там он сошелся с когда-то обиженным Шемякой и с тех пор ненавидевшего его лютой ненавистью с дьяком Степаном Бородатым.

Прощупав почву и убедившись, что Степан именно тот человек, который ему нужен, Иван откровенно рассказал ему о цели своего приезда. Обрадованный возможностью не только отомстить своему врагу, но и стать помощником в столь деликатном деле будущему правителю Московского княжества, дъяк сразу же согласился.

Теперь оставалось только найти исполнителя. При посредничестве тоже недовольного Шемякой и близкого к нему боярина Ивана Котова заговорщикам удалось подкупить (или запугать) его повара положить ему яд в куриный суп.

Тот подложил, и в 1453 году Шемяка умер от отравления. Его союзник князь Иван Андреевич Можайский, не дожидаясь прибытия московского войска, бежал в Литву. Так было покончено с главным врагом московских великих князей.

Исполненный чувством радости от исполненного долга Иван вернулся домой, и уже тогда многим стало ясно, что будущий великий князь не остановится ни перед чем в достижении своих целей.

И далеко не случайно известный российский историк Костомаров писал о нем: «Это был человек крутого нрава, холодный, рассудительный, с черствым сердцем, властолюбивый, непреклонный в преследовании избранной цели, скрытный, чрезвычайно осторожный; во всех его действиях видна постепенность, даже медлительность; он не отличался ни отвагою, ни храбростью, зато умел превосходно пользоваться обстоятельствами; он никогда не увлекался, зато поступал решительно, когда видел, что дело созрело до того, что успех несомненен.

Забирание земель и возможно прочное присоединение их к московскому государству было заветною целью его политической деятельности; следуя в этом деле за своими прародителями, он превзошел всех их и оставил пример подражания потомкам на долгие времена.

Рядом с расширением государства Иван хотел дать этому государству строго самодержавный строй, подавить в нем древние признаки земской раздельности и свободы, как политической, так и частной, поставить власть монарха единым самостоятельным двигателем всех сил государства и обратить всех подвластных в своих рабов, начиная от близких родственников до последнего земледельца. И в этом Иван Васильевич положил твердые основы; его преемникам оставалось дополнять и вести дальше его дело».

С того самого времени имя Ивана как соправителя отца стало появляться практически во всех официальных документах. Однако молодой князь занимался не только дипломатией и устранением неугодных людей, и в 1459 году он выступил во главе московского войска, чтобы отразить очередной набег хана Ахмата.

В 1460 году он правил Москвой, пока его отец разбирался с Новгородом. К этому времени у него уже появился наследник, сын Иван, получивший прозвище Молодого.

Василий Темный умер 27 марта 1562 года, и он мог оставить этот мир спокойно, поскольку преемственность престола была обеспечена надежно, а сам престол находился в надежных руках.

Хотя Иван III получил великое княжение по отцовской духовной грамоте, он не стал нарушать традицию и безропотно принял ярлык из рук ханского посла. Время окончательного разрыва с Ордой еще не пришло, и поначалу ему надо было разобраться с непокорным Новгородом.

Как покорить непокорных

Иван не стал изобретать ничего нового и продолжал то, что было им уже сделано при жизни отца. Печальные события его детства внушили ему ненависть ко всем остаткам старой удельной свободы и сделали его поборником единодержавия.

Будучи в высшей степени человеком осторожным, Иван поначалу уклонялся от резких проявлений своей главной цели объединения Руси и оказывал видимое уважение к правам князей и земель. И надо отдать ему должное: он казался всем своим потенциальным противникам противником насильственного введения новизны.

Ярославские и ростовские князья давно уже раздробили свои владения и самостоятельной роли не играли. Поэтому с превеликой готовностью перешли под великокняжеский патронат, пополнив когорту служилых князей, стоящих у престола. Тем не менее, существует предание, согласно которому Иван Васильевич захватил Ярославль со всей землею старанием дьяка Алексея Полуэктова. Но и по сей день остается тайной, все ли князья ярославской земли подчинились московскому государю добровольно и как Полуэктов сумел обмануть их.

С правителями Твери и Рязани он заключил договор, который сохранял владетельное право тверского князя над своею землей. Что же касается Пскова, тот тут великий князь Иван снова прибегнул к хитрости и, показав свое уважение к старине, заставил псковичей уважать свою власть.

В 1463 году псковичи прогнали от себя присланного к ним против их воли великокняжеского наместника и отправили к Ивану послов просить другого.

Иван три дня не пускал псковских послов, но на четвертый день смиловался и дал того самого князя, которого псковичи сами желали.

Иван хотя и сделал угодное псковичам, по обычаям старины, однако вместе с тем внушил им, что они обязаны этим соблюдением их старинных прав единственно его воле и милости, а если б он захотел, то могло быть и иначе.

Те смирились, и когда Новгород попросил у него воевод, чтобы действовать оружием против Пскова, за то, что Псков не повинуется новгородскому владыке. Иван Васильевич сделал новгородцам выговор.

Самостоятельность Великого Новгорода всегда колола глаза московским великим князьям, и, несмотря на договор от 1456 года, согласно которому в городе находился московский наместник, новгородцы со скрипом подчинялись московским порядкам.

В 1470 году ситуация с Новгородом обострилась до предела. В это время умер новгородский архиепископ Иона, и надо было решать, где и от кого поставляться новому иерарху: в Москве или в Киеве.

Да, в городе, как в любой купеческой республике, было много тех, кто личную выгоду предпочитали всему на свете. Но когда опасность падения независимости была слишком близко, в Новгороде образовался кружок, решивший спасти свое отечество от московского самовластия.

Душой этого кружка была вдова посадника, Марфа Борецкая, которая собрала около себя людей, готовых стоять за независимость Новгорода.

Кроме сыновей Марфы, с ней заодно были люди знатных боярских фамилий того времени: Арбузовы, Афанасьевы, Астафьевы, Григоровичи, Лошинские, Немиры и многие другие.

Люди этой партии имели влияние на простой народ и могли руководить вечем. Они больше не желали подчиняться московским порядкам и подговаривали городскую боярскую верхушку перейти под патронат польского короля и великого князя литовского Казимира IV. По той простой причине, что тот обещал сохранить городские вольности и не вмешиваться во внутренние дела Новгорода.

Чтобы обезопасить себя, новгородцы пригласили на службу литовского князя Михаила Олельковича с дружиной. Однако московского наместника прогонять не стали. Он и известил Ивана о настроениях в городе.

Узнав об этом, Иван Васильевич решил кончить дело миром и послал в Новгород своего посла.

— Люди новгородские, — передал тот слова Ивана, — исправьтесь, помните, что Новгород — отчина великого князя. Не творите лиха, живите по старине!

Однако новгородцы на вече оскорбили послов великого князя и просили передать Ивану Васильевичу, что «Новгород не отчина великого князя, Новгород сам себе господин».

Однако великий князь и на этот раз попытался действовать мирно. «Отчина моя, Великий Новгород, — писал он в своем новом послании, — люди новгородские! Исправьтесь, не вступайтесь в мои земли и воды, держите имя мое честно и грозно, посылайте ко мне бить челом, а я буду жаловать свою отчину по старине!»

Но когда бояре заговорили о том, что Новгород оскорбляет его достоинство, Иван хладнокровно ответил:

— Волны бьют о камни и ничего камням не делают, а сами рассыпаются пеной и исчезают как бы в посмеяние. Так будет и с этими людьми новгородцами!

Но прежде чем пустить в ход силу, он еще несколько раз пытался уговорить Новгород не вставать на путь борьбы. Однако все было напрасно.

Развязка наступила после того, как новый архиепископ Феофил отказался на рукоположение ехать в Москву. В начале июня Иван двинул на Новгород свою рать. Великий князь дал приказание сжигать все новгородские пригороды и селения и убивать без разбора и старых, и малых. Цель его была обессилить до крайности новгородскую землю.

«Московские ратные люди, — писал Костомаров, — исполняя приказание Ивана Васильевича, вели себя бесчеловечно». 14 июля на реке Шелонь новгородское войско было полностью разгромлено, и вся боярская верхушка попала в плен.

Иван Васильевич, прибывший с главным войском вслед за высланными им отрядами, приказал отрубить голову четверым предводителям новгородского войска и в числе их сыну Марфы Борецкой.

Согласно мирному договору, новгородцы признавали себя «отчиной великого князя», любые сношения с иностранными державами им запрещались. В управлении городом большое значение стали иметь великоняжеские наместники и дворецкий. Многие северные волости перешли во владение московского великого князя. За свои прегрешения новгородцы были обязаны заплатить огромную по тем временам сумму в 16 тысяч рублей. Однако это было только началом окончательной ликвидации Новгородской республики.

Верный своему правилу действовать постепенно, Иван Васильевич не стал сразу уничтожать самобытность новгородской земли и оставил им и вече, и должность посадника.

Иван все рассчитал правильно, и очень скоро часть жителей, недовольных самоуправством посадника Ананьина, обратилась с жалобами на него к самому Ивану.

Тот быстро приехал «с миром и многими людьми» в Новгород. 26 ноября 1475 года на Городище состоялся княжеский суд. Иван счел обвинения в адрес посадника справедливыми и отправил его в кандалах в Москву.

Такая «справедливость» великого князя вызвала к нему симпатии многих новгородцев. Но в то же самое время в городе оставалось много и таких, кто по-прежнему желал отделиться от Москвы и пойти в подчинение польскому королю.

В мае 1477 года они подняли мятеж против великого князя и перебили многих его сторонников. В своем письме к Ивану они заявили, что «не желают называть его государем и тиуном (судьей) и пускать к себе не намерены».

Ивану снова пришлось взяться за оружие, и 27 ноября его полки, готовые в любую минуту двинуться на штурм города, расположились на льду озера Ильмень.

Мятежники решили пойти на уступки и послали к Ивану послов. Однако тот заявил, что никаких уступок не будет и он намерен присоединить Новгород к своему государству со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Новгородцы смирились, поскольку стоявший во главе их войска князь В. В. Шуйский перешел на сторону великого князя. 14 декабря было объявлено, что в Новгороде не будет веча, а вечевой колокол будет снят и отправлен в Москву.

Царевна-отравительница…

Зима 1467 года по рождеству Христову на Руси выдалась суровой.

Сотни, если не тысячи, людей замерзали в полях, лесах и на дорогах и так и оставались лежать непогребенными под снежным саваном.

Надо ли говорить, с каким нетерпением измученные лютым холодом люди ждали прихода весны.

Но и весна не принесла облегчения, в апреле продолжали бушевать метели, стояли в ледяном плену реки, и по Руси поползли слухи о конце света.

Сложно сказать, верил ли в них находившийся в апреле в Коломне великий князь московский Иван Васильевич, но в Москву не спешил.

И все же ему пришлось туда ехать. 23 апреля к великому князю прибыл из Москвы гонец, который сообщил Ивану о кончине жены.

Мария Борисовна умерла накануне большого праздника — Юрьева дня 23 апреля. В то время покойников на Руси хоронили на другой день после смерти, и похороны великой княгини были назначены на 24 число.

Тело несчастной женщины так распухло, что покров, который прежде был велик, висел по краям, теперь уже не мог прикрывать покойницы. Все это указывало на признаки отравления, и на Москве начали толковать, что княгиня была убита.

Однако великий князь повел себя странно. По каким-то ведомым только ему причинам он не поспешил тотчас в Москву, хотя даже по тяжелой весенней дороге до столицы можно было добраться за день.

На похороны великий князь опоздал, и Марию Борисовну похоронили в соборе женского Вознесенского монастыря в московском Кремле без него.

На этом странности не кончились, поскольку, прибыв в столицу, Иван не стал разибраться в причинах смерти молодой и здоровой женщины, хотя по Москве ходили упорные слухи, что Мария Борисовна умерла «от смертного зелия».

Называли и предполагаемую отравительницу — жену дьяка Алексея Полуектова Наталью, которая якобы тайком посылала к какой ворожее пояс великой княгини для злой ворожбы.

Живший во времена Ивана Грозного князь А. М. Курбский в своей «Истории о великом князе Московском» называл бабку Ивана Грозного «святой» и выражала недоумение, кому могла помешать «добрая и смиренная» Мария Тверитянка.

По сей день не спешат с выводами и историки, которые только разводят по этому поводу руками. «В обстоятельствах смерти Марии Борисовны, — писал один из них, — каковы бы они ни были на самом деле, трудно увидеть политическую подоплеку: при дворах сильных мира сего и пятьсот лет назад процветали зависть, интриги и недоброжелательство».

Однако причины, и причины именно политические, для убийства «тихой» Марии Борисовны были, или, вернее, могли быть. Всем было известно, что брак княжича Ивана с дочерью Бориса Тверского был вынужденным. Он преследовал решение конкретной политической задачи — возвращения Василия Темного на московский престол.

Да, к тому времени ситуация изменилась. Отношения с ослабевшей Тверью уже не были в середине 60-х годов XV века наиважнейшими для Ивана III. Теперь перед ним стояли совсем другие задачи.

Падение Византии кружило голову заманчивыми перспективами. Быстро набиравшее силу Московское княжество было уже готово превратиться в Московскую Русь. И здесь немалую роль могла сыграть престижная женитьба.

Именно поэтому такая безродная жена, какой являлась Мария Тверитянка, была Ивану не нужна. Со слов своременников известно, что великий князь тяготился этим, как мы бы теперь сказали, мезальянсом, и не скрывал своих настроений от придворных. И как знать, может быть именно тогда услужливый дьяк Полуектов решил помочь своему государю.

Но какими бы ни были причины смерти княгини Марии Борисовны, это событие неизбежно влекло за собой серьезные перемены не только в семейной жизни великого князя, но и в жизни всей страны.

Возможно, именно этими соображениями и объяснялась та удивительная мягкость, с какой Иван III обошелся с предполагаемыми убийцами.

Дьяку запрещено было являться на глаза великому князю, однако через шесть лет он был прощен. Что стало с самой отравительницей осталось неизвестным.

Подобное поведение великого князя казалось странным. Все знали «собирателя земли русской» и основателя единого государства Российского как человека крутого и страшного в гневе. И не случайно именно его, а не внука Ивана первым прозвали на Руси Грозным.

Однако нельзя сказать, что отравление жены прошло совсем бесследно для великого князя. Точно так же, как и его кровавый внук, Иван III после смерти первой жены ожесточился, стал подозрительным и постоянно искал вокруг себя заговоры.

Но в отличие от Ивана IV, который через две недели после смерти Анастасии послал сватов к польскому королю, снова жениться он не спешил.

Надо полагать, ждал выгодной партии, соответствующей его великим замыслам. Ведь именно сейчас женитьба на знатной иностранке была очень полезна Руси с точки зрения международных отношений.

И он дождался. В 1468 году итальянец Джан Баттиста делла Вольпе (известный в Москве как Иван Фрязин), которого Иван III сделал ответственным за чеканку монет, направил в Италию Никколо Джилярди и грека Юрия. Они должны были найти итальянских техников для работы на Руси.

Агенты Вольпе были приняты в Риме папой Павлом II, который решил использовать их для переговоров о женитьбе Ивана III на византийской принцессе Зое Палеолог, племяннице византийского императора Константина XI.

В феврале 1469 года Юрий вернулся в Москву с итальянскими техниками и письмом кардинала Виссариона, наставника Зои, с предложением ее руки. В случае удачного завершения дела Папа обещал Ивану свою поддержку в решении многих политических вопросов.

Понятно, что, прежде всего, Папа думал о собственных интересах. Во-первых, он освобождался от осточертевшей ему Зои, которую безуспешно сватали к разным влиятельным лицам. Но главным было все же то, что, устраивая брак Зои с русским великим князем, Папа намеревался утвердить «римскую веру» на Руси и сделать великого князя московского своим союзником против Османской империи.

Сам Иван Фрязин намеревался в результате этой комбинации стать агентом папы и Венеции на Востоке. Для того, чтобы еще больше войти в доверие к Ивану, он принял православие, оставаясь в душе рьяным католиком. Он пошел на прямой обман и уверил московского князя, что Зоя была православной.

Получив столь заманчивое для него предложение, Иван III собрал семейный совет, куда были приглашены братья великого князя, ближние бояре, мать, княгиня Мария Ярославна, и митрополит Филипп.

Решающее слово принадлежало матери, женщины весьма крутого нрава, которую Иван побаивался до конца ее дней. Судя по всему, книягиня благосклонно восприняла предложенный Папой династический проект.

А вот митрополит выступил против брака с Софьей, и, как писал летописец, «был отстранен от решения такого важного вопроса».

В 1470 году Иван III послал Вольпе в Рим на переговоры с Папой Павлом и кардиналом Виссарионом, и засидевшая в невестах Зоя без особых раздумий согласилась выйти замуж за русского великого князя.

Еще бы ей не согласиться. Детство Зои не было счастливым. Ее отец, Фома Палеолог, брат последнего византийского императора Константина XI, был правителем Мореи до 1460 года. Спасаясь от наступающих турок, он бежал на остров Корфу.

Оставив на острове жену и детей, он отправился в Италию, где безнадежно пытался найти признание своих прав на византийский престол со стороны Папы.

Фома и его жена скончались около 1462 года. Их дети — двое мальчиков и Зоя были привезены в Италию. Зое тогда было около четырнадцати лет.

Папа поручил выдающемуся греческому ученому, обращенному в римский католицизм, кардианлу Виссариону, обеспечить образование детей Фомы.

Один из двух учителей, назначенных Виссарионом, был греком, а учитель латыни — итальянцем. Еще два католических священника должны были позаботиться о религиозном воспитании наследников.

В своих наставлениях учителям Виссарион особо подчеркивал то, что детям не следует хвастать своим царственным происхождением, а всегда помнить, что они изгнанники, сироты и нищие, а потому должны быть смиренными и благодарными своим благодетелям.

Зоя вряд ли испытывала удовольствие от постоянных напоминаний о своем униженном положении и о благодарности, которую она чуть ли не каждый день должна была выражать своим благодетелям.

Несмоненно и то, что такое воспитание могло развить в девочке либо комплекс неполноценности, либо лицемерие или же то и другое вместе и сформировать у нее циничное отношение к жизни.

Вольпе привез в Москву портрет Зои. Но так ли это было на самом деле, неизвестно, так как это полотно не обнаружено до сих пор.

На другой картине она была изображена коленопреклоненной перед папой. Ее лицо можно назвать симпатичным, если, конечно, портрет был близок к оригиналу.

Итальянская княгиня Кларисса Орсини, которая навестила ее в Риме в 1472 году, считала ее красивой, хотя флорентийский поэт Луиджи Пулчи, который был при их встрече, представил ее в письме своему другу отталкивающе толстой.

Так или иначе, решение о браке с византийской принцессой было принято, и 16 января 1472 Фрязин отправился в Рим за невестой.

Когда Фрязин приехал в Рим, ему сообщили, что Павел II умер и католическую церковь возглавил Сикст VI. Посланец Ивана не стал долго размышлять и стер в письме Ивана имя почившего Папы и написал новое.

24 мая 1472 года московские посланцы были приняты Сикстом IV, а 1 июня в Ватикане состоялась помолвка Зои с Иваном III, в роли довереного лица которого выступал Фрязин.

Через месяц Зоя в сопровождении большой свиты отправилась в Московию. В Пскове духовенство, бояре и все население города устроили ей пышный прием. Еще до начала путешествия Зоя приняла православие и первым делом посетила собор Святой Троицы.

12 ноября 1472 года Зоя въехала в Москву, и после торжественной службы была обвенчена с Иваном. Служил сам митрополит, и Зоя получила имя Софья.

Венчание чуть было не закончилось скандалом, так как сопровождавший Зою папский легат попытался войти в православную церковь с «латинским крестом».

Митрополит Филипп возразил против публичной демонстрации латинского креста в Москве и пообещал покинуть город, и, несмотря на все возражения Фрязина, легату запретили нести распятие перед ним.

Так папский легат уже в первый же день своего пребывания в столице понял, что Зоя потеряна для их дела. Тем не менее, он задержался в Москве еще на два месяца и попытался получить согласие Ивана на союз против турок. Затем он отправился на родину, увозя с собой богатые подарки и… обещание великого князя подумать.

Что же касается новоиспеченной жены великого князя, то вместе с нею на Руси появился двуглавый герб, а Кремль стал центром интриг и заговоров.

Зоя стала русской великой княгине, что очень не нравилось многим придворным. Они считали ее интриганкой, пытавшейся получить власть над супругом и ослабить позиций его бывших советников.

Князь Андрей Курбский, который порвал с сыном Василия Иваном IV и перешел на литовскую сторону, называл Софью «греческой колдуньей» и сожалел о ее дурном влиянии на Ивана III.

Однако Зоя была слишком хитра, чтобы портить отношеня с мужем и свекровью, которую очень уважал, а скорее боялся, великий князь.

Она приехала в Московию всерьез и надолго. Для окончательного утверждения на русском престоле ей нужен был сын. На радость недоброжелателям, Софья родила подряд трех дочерей. Великая княгиня молила Бога даровать ей сына.

Летом 1478 года Иван с супругой отправился на богомолье к гробу преподобного Сергия Радонежского в Троицком монастыре. И случилось чудо: у ворот монастыря Софье явился сам великий старец. На руках у него был мальчик, и она почувствовала, как в нее «что-то вошло».

Ее молитвы не прошли даром, и 26 марта 1479 года на свет появился мальчик. В честь деда его назвали Василием.

Рождение сына наложило свой отпечаток на и без того плохие отношения между Софьей и сыном великого князя Иваном Молодым.

Иван Молодой не испытывал к мачехе ни малейшего почтения и вел себя в ее присутствии вызывающе. Софья платила ему той же монетой.

Их отношения осложняло еще и то, что едва успев приехать в Москву, новая правительница стала запускать руку в великокняжескую казну, как в свой карман, и щедро одаривать своих итальянских родственников.

Как писали про Софью летописи, она «много истеряла казны великого князя; брату давала, кое племяннице давала — и много».

Особенно она облегодетельствовала своего брата Андреаса, известного на всю Европу авантюриста, который умудрился продать права на уже несуществующий к тому моменту византийский престол трем людям. У него хватило наглости сделать предложение на «права на византийский престол» и Ивану III.

Особенно Ивана Молодого возмутило то, что его «мама» отдала своей племяннице бесценные драгоценности его матери. И в 1483 во время крещения первого царского внука Дмитрия, сына Ивана Молодого и Елены Волошанки, по этому поводу разразился грандиозный скандал.

Новорожденный Дмитрий был продолжателем как династий московских и тверских князей, так и молдавских господарей. Было решено подарить фамильные сокровища тверских князей Елене.

Вот тут-то и выяснилось, что драгоценности исчезли. Вслед за ними пропала и Софьина племянница, которая сумела уйти от посланной за ними погони.

Но дело было не только в золоте. После рождения Василия перед Софьей встал вопрос об участи ее сына и его братьев. Наследником престола оставался Иван Молодой, у которого был сын Дмитрий.

Софья прекрасно понимала, что после смерти Ивана III его сын быстро избавится от нее и ее детей. Вряд ли она соменвалась и в том, что после прихода к власти Молодого, ей придется коротать свой век в каком-нибудь позабытом богом монастыре вместе с ее византийскими интригами, идеей обожествления верховной власти, казнокрадством и иностранными аферистами.

В 1485 году умерла мать Ивана III, Софья стала «первой дамой» московского двора, и ее влияние на супруга усилилось. Но о смене наследника не могло быть и речи.

Зимой 1489 года в Москву вместе с братом приехало много всякого рода умельцев, начиная от художников и кончая пушечных дел мастерами.

По просьбе заботливой «мамы» приехавший вместе с ними лекарь Леон обратил внимание на то, что князь Иван Иванович Молодой страдает болезнью ног. И пообещал Ивану вылечить сына.

В заклад он поставил… свою голову. «Если я не сдержу своего слова, — заявил он великому князю, — можешь казнить меня!»

Тот так и сдела, и после того как Иван Молодой в результате лечения умер, лекарю отрубили голову. Оставалось только выяснить, от чего же на самом деле умер страдавший от подагры царевич.

От этой болезни не умирали даже в те дремучие времена. Тем более так стремительно и, что самое главное, вовремя.

Подозрение пало на Софью, чьи отношения с пасынком оставляли желать много лучшего. Положение усугублялось еще и тем, что сама Софья не пользовалась любовью москвичей. В летописях можно найти немало выпадов в ее адрес, и вполне понятно, что молва приписала ей и убийство Ивана Молодого.

Правда, князь Курбский обвинил в отравлении Ивана Молодого его отца. Но вряд ли такое было возможно, и маловероятно, что великий князь приказал отравить столь любимого им сына. Если он и был в чем-то виноват, так только в том, что поддался уговорам своей хитрой жены и разрешил Леону пользовать сына.

Что же касается несчастного лекаря, то, скорее всего, он стал жертвой заговорщиков, на которого списали гибель российского наследника.

В том, что Иван Молодой был отравлен, не сомневался никто, поскольку были налицо все симптомы отравления змеиным ядом. И на Москве сразу же заговорили о том, что Софья родилась и выросла в краях, где прекрасно знали змей и свойства их яда.

Вполне возможно и то, что царевна-отравительница пользовалась каким-то растительным ядом. И далеко не случайно вскоре после смерти Ивана Молодого были пойманы и утоплены в Москве-реке бабы-воржьи, носившие Софье смертоносное «зелье».

Что же касается самого великого князя, то он не мог не понимать, кому была выгодна смерть его сына. Однако никаких выводов относительно своей жены не сделал и продолжал относиться к ней так, словно ничего не произошло.

Палач собственной семьи

Итак, главное препятствие в лице наследника великокняжеского престола было устранено. Но не все оказалось так просто, ибо теперь на престол претендовал внук мужа и сын Ивана царевич Дмитрий.

Положение осложнялось еще и тем, что притязания Дмитрия подкреплялись еще и тем, что его отец был официально провозглашенным великим князем — соправителем Ивана III и наследником престола.

Иван III прекрасно понимал, что ему надо было решать этот сложный вопрос как можно скорее. В противном случае страна могла быть ввергнута в новую династическую смуту, и московская знать уже начала делиться на партии и готовиться к борьбе за власть.

Великий князь оказался перед мучительным выбором. Назначив наследником и своим соправителем Дмитрия-внука, он обрекал на гибель Софью и ее детей.

Торжество Василия означало бы неминуемую расправу с Дмитрием-внуком и Еленой Волошанкой сразу после кончины Ивана III.

Всегда решительный Иван долго не решался объявить свое решение-приговор. Бояре помнили кровавую смуту, затеянную удельными князьями при Василии II, и твердо поддерживали законную тверскую ветвь династии.

Они с тревогой наблюдали за взаимоотношениями между Дмитрием-внуком и его дядей Василием, сыном Софьи и делали все возможное, дабы укрепить великого князя в решении провзгласить наследником царевича Дмитрия. Таким путем они надеялись пресечь смуту в самом зародыше.

После долгих и мучительных раздумий Иван III осенью 1497 года назвал наследником Дмитрия и приказал подготовить для внука невиданный прежде обряд — торжественное «венчание на царство» по случаю его близкого совершеннолетия.

В связи с этим надо рассказать вот о чем. Как мы знаем, после падения Константинополя в 1453 году и образование мощного Московского государства создали почву для распространения в русском обществе идеи «Москва — новый Царьград».

Однако мысль о византийском наследии развивали не греки из окружения царевны Софьи, а духовные лица и книжники, близкие ко двору Елены Волошанки.

Митрополит Зосима, которого считали единомышленником жены отравленного византийской принцессой Ивана Молодого Елены, сформулировал новую идею в сочинении «Изложение пасхалии», поданном московскому собору в 1492 году.

В похвальном слове самодержцу Ивану III пастырь не упомянул о браке государя с византийской принцессой. В то же время он подчеркнул, что Москва стала новым Константинополем благодаря верности Руси Богу.

Сам Бог поставил Ивана III — «нового царя Константина новому граду Константину — Москве и всей Русской земли и иным многим землям государя».

Предание о «шапке Мономаха» доказывало, что русские великие князья породнились с византийской династией задолго до греческого брака Ивана III, и родство было скреплено передачей им царских регалий.

Отсюда следовало, что правом на трон обладал старший праправнук Мономаха, тогда как греческое родство удельного князя Василия не имело значения. Теорию греческого наследства выдвинули противники греческой царевны Софьи.

Понятно, что все это делалось и для того, чтобы доказать право не престол не только детей от племянницы византийского императора, но и царевича Дмитрия.

Коронацию готовили втайне от «грекини». Но один из доверенных дьяков выдал тайну Василию и его матери. В окружении Софьи возник заговор.

Его участники попытались опереться на великокняжеский двор, для чего «тайно к целованию приведоша» многих детей боярских из состава двора.

Наиболее решительные заговорщики советовали княжичу Василию собрать войско, захватить Вологду и Белоозеро вместе с находившейся там великокняжеской казной.

Таким путем сторонники «грекини» рассчитывали предотвратить коронацию Дмитрия-внука. Никто из членов Боярской думы не принял участия в авантюре, что и предопределило ее неудачный исход.

Главные советники Василия дети боярские Еропкин и Поярко были четвертованы, другие заговорщики — князь Палецкий-Стародубский, В. Гусев и дьяк Стромилов — лишились головы.

Софью подозревали в попытке отравить Дмитрия, которая якобы уже приготовила яд и ждала удобного случая отравить княжича. На этот раз Иван III не решился спустить дело на тормозах и приказал провести розыск.

В ходе следствия выяснилось, что Софью во дворце посещали колдуньи и ворожеи, приносившие зелье. Иван III велел тотчас же утопить «лихих баб» в Москве-реке, а с женой «пача жить в бережении».

«И, — пишет летописец, — в то время опалу положил князь великий на жену свою, на великую княиню Софию. Княжича Василия некоторое время держали под арестом „за приставы“».

14 февраля 1498 года Дмитрий был торжественно коронован великокняжеской короной в Успенском соборе Кремля.

Если говорить откровенно, то Дмитрий не имел никакого отношения к греческой императорской фамилии, тем не менее, церемония в Кремле напоминала обряд коронации византийских василевсов.

Это было первое в русской истории «венчание на царство». Митрополит Симон возложил на голову Дмитрия знаменитую «шапку Мономаха», после чего Иван III передал внуку все древние семейные реликвии, предназначавшиеся старшему сыну — наследнику престола.

Софьи и Василия на коронации не было. Казалось, их дело окончательно проиграно. Придворные бросились угождать Елене Стефановне и ее коронованному сыну.

Однако вскоре толпа льстецов отступила в недоумении. Великий князь так и не дал Дмитрию реальной власти, удерживая все нити в своих руках.

Он продолжал мучительно искать выхода из династического тупика. Дмитрию были даны в управление лишь некоторые северные уезды.

В январе 1499 года Иван III внезапно обрушил гнев на своих давних фаворитов князей Патрикеевых. Глава дома, Иван Юрьевич Патрикеев, был приговорен к смертной казни, которую в последний момент заменили пострижением в монахи и ссылкой в Троице-Сергиев монастырь.

Его сын Василий Косой (будущий вождь нестяжателей Вассиан Патрикеев) также изведал страх смерти, но в итоге отделался пострижением и ссылкой в Кирилло-Белозерский монастырь.

На плаху отправился зять Ивана Патрикеева — князь Семен Иванович Ряполовский. Казнь была совершена во вторник 5 февраля на льду Москвы-реки, «пониже мосту», — на том самом месте, где годом ранее казнили участников заговора в пользу Василия и Софьи.

Через два месяца Иван арестовал еще двух представителей московской знати — князя Василия Ромодановского и Андрея Коробова Тверитина. Вероятно, эти двое имели какое-то отношение к делу Патрикеевых.

Опала на Патрикеевых, несомненно, была прямо связана с вопросом о престолонаследии. Заглядывая вперед, легко было предвидеть жестокую борьбу, которую предстояло выдержать 14-летнему Дмитрию в случае кончины деда.

Иван заранее подготовил для внука опору — могучий клан князей Патрикеевых во главе с многоопытным Иваном Юрьевичем Патрикеевым, фактическим руководителем московского правительства в 90-е годы.

Построив всю эту конструкцию, Иван III, вопреки своим ожиданиям, не умер, и первоначальный замысел уже не казался ему столь удачным.

Но если прежде он страдал от укоров совести относительно судьбы своей первой семьи, то теперь Ивана стали терзать сожаления о второй.

Бессонными ночами он видел своих юных сыновей Василия, Юрия, Дмитрия Жилку, Семена, Андрея в тяжких оковах, на тюремной соломе.

Он слышал во сне (а может быть, и наяву) душераздирающие вопли великой княгини Софьи, с которой он хорошо ли, плохо ли, но прожил вместе 25 лет.

Он думал об опасности для московского дела того мятежа, знаменем которого неизбежно станут сыновья Софьи. Предотвратить этот мятеж можно было только двумя способами: либо немедленно уничтожить свою вторую семью, либо завещать престол Василию и уничтожить семью Ивана Молодого.

Первое оказалось невозможным. Но и второе требовало невероятного насилия над собственной совестью. И все же второе решение перевесило.

Разгром клана Патрикеевых в январе 1499 года означал ликвидацию того правительства, которое должно было обеспечить воцарение Дмитрия. Вероятно, старый князь Патрикеев был искренне предан семейству Ивана Молодого и отказался перейти на сторону Василия.

Дальнейшие шаги государя стали естественным продолжением этого мучительного решения. В четверг 21 марта 1499 года Иван III «пожаловал сына своего князя Василия Ивановича, нарек его государем великим князем, дал ему Великий Новгород и Псков в великое княженье».

В итоге на Руси появились сразу три великих князя: отец, сын и внук. Такого ко многому привыкшая страна еще не видала.

Столь неожиданное решение всполошило псковичей, увидевших в нем умаление своего статуса «вотчины» самого великого князя Ивана.

Они отправили в Москву делегацию с просьбой отменить распоряжение. Результат этого посольства псковский летописец изображает в сумеречных тонах: «И великий князь Иван Васильевич на наших посадников и бояр опалился: чи не волен яз в своем внуке и в своих детех; ино кому хочю, тому дам княженство; да дал княженство сыну своему Василью Новгород и Псков…»

Для острастки Иван приказал бросить двух псковских бояр в темницу, а прочих отправить назад без обычного поклона всему Пскову. Лишь год спустя псковичам удалось упросить Ивана сменить гнев на милость.

Впрочем, Иван III все еще колебался в своем роковом выборе. 2 апреля 1499 года он отправил своих послов к датскому королю Гансу «просити дочь его за внука своего Димитрия».

Сватовство закончилось ничем. Однако само это предприятие означало, что у Дмитрия весной 1499 года еще оставались политические перспективы.

В четверг 13 февраля 1500 года в Москве сыграли пышную свадьбу. Иван III выдал свою 14-летнюю дочь Феодосию замуж за князя Василия Даниловича Холмского — сына знаменитого полководца и предводителя тверского «землячества» в Москве.

Тем самым была протянута еще одна связующая нить между детьми Софьи Палеолог и верхушкой московской знати. Этот брак, имевший явно политическую подоплеку, закончился трагически. Ровно через год Феодосия умерла.

Летом 1500 года, когда Василий Иванович принимал участие в сражении с литовцами в районе Дорогобужа, «на Свинском поле», произошел загадочный эпизод, о котором довольно туманно сообщает один поздний летописец.

Суть дела одни историки понимают так, что Василий изменил отцу и перешел на сторону Литвы, но затем вернулся, получив от Ивана обещание сделать его наследником престола.

Другие полагают, что речь идет всего лишь о мелком боевом эпизоде: полк Василия был обращен в бегство литовским войском, и княжич укрылся от неприятеля в Вязьме.

Если принять первую версию, то это означает, что призрак новой династической смуты стоял тогда у самых ворот московского Кремля.

Развязка затянувшейся семейной драмы наступила лишь через два года. «Toe же весны (1502 года) князь велики апреля 11 в понедельник положил опалу на внука своего великого князя Дмитрея и на его матерь на великую княиню Елену, и от того дни не велел их поминати в ектеньях и литиах, ни нарицати великым князем, и посади их за приставы».

Причина и даже повод для расправы остаются неизвестными. Некоторые летописи глухо сообщают, что мать и сын были арестованы «за некое их прегрешение».

Через три дня великий князь «пожаловал сына своего Василия, благословил и посадил на великое княженье Володимерьское и Московское и всеа Руси самодеръжцем, по благословению Симона, митрополита всеа Руси».

Царственным узникам были определены самые жестокие (по существу — убийственные) условия содержания. Устюжская летопись сообщает: «Того же лета князь великий Иван Васильевич посадил сына своего Василья Ивановича на великое княжение, а внука своего князя Дмитрея Ивановича посадил в камень (каменную темницу) и железа (цепи) на него положил».

Вероятно, столь же тяжким было и заточение Елены Волошанки.

После ареста внука и снохи Ивану стало невмоготу жить в Кремле, поблизости от их темницы.

В четверг 9 июня 1502 года он со всей семьей уехал в свою загородную резиденцию в Воронцово и пробыл там до 21 декабря.

Ровно через год после этих событий, 7 апреля 1503 года, умерла Софья Палеолог. Летописи не сообщают каких-либо подробностей ее кончины, за исключением того, что тело великой княгини было погребено в соборе кремлевского Вознесенского монастыря.

Ее похоронили рядом с могилой первой жены Ивана III — тверской княгини Марии Борисовны.

Но, как и всегда бывает в таких случаях, по Москве поползли слухи об очередном убийстве в благородном сейместве. В чем не было ничего удивительного.

Софью не любили в Москве за ее влияние на великого князя и за перемены в московской жизни — «нестроения великие», как выразился боярин Берсень-Беклемишев.

Она вмешивалась и во внешнеполитические дела, настаивая, чтобы Иван III перестал платить дань ордынскому хану и освободился от его власти. И будто бы однажды молвила она мужу: «Я отказала в руке своей богатым, сильным князьям и королям, для веры вышла за тебя, а ты теперь хочешь меня и детей моих сделать данниками; разве у тебя мало войска?»

Как отметил В. О. Ключевский, искусные советы Софьи всегда отвечали тайным намерениям ее мужа. Иван III действительно отказался платить дань и растоптал ханскую грамоту прямо на ордынском дворе в Замоскворечье, где потом возвели Преображенский храм.

Но и тогда народ «наговорил» на Софью. Перед выходом к великому стоянию на Угре в 1480 году Иван III отправил жену с малыми детьми на Белоозеро, за что ему приписали тайные намерения бросить власть и бежать с супругой, если хан Ахмат возьмет Москву.

Долгое время смерть Софьи была окружена завесой тайно. Однако благодаря усилиям антропологов и экспертов-криминалистов стало известно, что великая княгиня была небольшого роста (не более 160 см), болела остеохондрозом и имела серьезные гормональные нарушения, обусловившие мужеподобность облика и поведения. Главным выводам был тот, что ее смерть наступила по естественным причинам в возрасте 55–60 лет.

В сентябре 1503 года летописи сообщили и об ухудшении здоровья самого князя Ивана: «Того же лета, месяца июля в 28… князь великий Иван Василиевич всеа Русии начят изнемогати…» Далее летописец назидательно добавляет: «Его же бо Господь любит, наказует».

Условия содержания державного узника после кончины Ивана стали еще более суровыми. Дмитрий сидел в тесной камере в железных оковах. Там он и умер 14 февраля 1509 года в возрасте 25 лет.

Что же касается Ивана III, то, судя по воспоминаняим современников, он очень страдал в последние годы своей жизни. Да и как было не страдать человеку, который стал палачом своей собственной семьи…

Загадки Угры

В 1480 году произошло одно из самых знаменательных событий, которое существенно повлияло на дальнейший ход истории нашей Родины, — великое стояние на Угре.

Ровно за сто лет до этого произошла знаменитая Куликовская битва, которую считают самой значимой в борьбе с татаро-монгольским игом.

На самом деле, эта битва, хоть и была победоносной, не освободила Русь от вассальной зависимости от Золотой орды. Но за эти сто лет страна настолько окрепла экономически и духовно, что смогла довести дело до конца. Эту миссию выполнил великий князь Московский Иван III.

В 1465 году ханом Большой Орды стал Ахмат-хан. Впервые Ахмат появился на русской земле в 1460 году. Он пришел с большим конным войском в Рязанское княжество, простоял под его столицей Переяславлем-Рязанским шесть дней и с большими потерями ушел обратно в степи.

Большая Орда не смогла удержать под собой большую часть территории канувшей в лета Золотой Орды. Хана Ахмата заботило не только то, что его власть отказались признавать Казань и Крым, но и пустая сарайская казна. Основу ее составляли московская дань и военная добыча в набегах на соседей.

О том, что Русь уже больше не боялась ордынцев, свидетельствовали не только походы московских ратей на Казанское ханство, но и набеги вятских (как когда-то — новгородских) ушкуйников вниз по Волге. Так, в 1471 году вятчане судовой ратью спустились по Волге до Сарая, взяли его с боем и разграбили. Ордынцы не стали восстанавливать сожженный Сарай.

Ахмат решил нанести ответный удар по Руси. Летом 1472 года он во главе огромного войска двинулся в поход. По одной из версий, хан действовал по наущению польского короля Казимира IV. Ордынское войско подступило к порубежному городу Алексину.

Однако «перелезть» через Оку ордынцы не успели. «Берег» был уже прикрыт московскими полками. Хан решил взять Алексин приступом, который горожане отбили. Тогда ордынцы подожгли деревянные стены и сам городок, истребив в ходе пожара его жителей.

Стоявшие на противоположном берегу Оки великокняжеские полки на помощь Алексину не пришли. Тем не менее, Ахмат поспешил уйти в степь.

После этого набега великий князь Иван III Васильевич повелел прекратить выплату регулярной дани Орде, что было равносильно отказу своей зависимости от нее и что неминуемо должно было привести к новому столкновению.

Однако до 1480 года Ахмат был занят борьбой с Крымским ханством. По сообщению «Казанской истории», непосредственным поводом к началу войны стала казнь ордынского посольства, отправленного Ахматом к Ивану III за данью.

Как гласит легенда (а многие историки считают, что это только легенда), великий князь отказался выплачивать деньги хану, затем взял «басму лица его» и растоптал её. После чего он приказал казнить всех ордынских послов, кроме одного.

Ответной реакции ждать долго не пришлось: хан Ахмат заключил союз с польско-литовским королём Казимиром IV о совместном походе на Москву.

Иван III тоже искал союзников, но страну по-прежнему разрывали феодальные междоусобицы, и он заключил союз с крымским ханом Менгли-Гиреем, который обещал выступить против Казимира IV.

Не было единства и в окружении самого Ивана III. Часть Московской знати была за объединение для борьбы с Ордой, другая выступала за отказ от борьбы. А ханские толпы уже подошли к Угре и остановились у Воротынска.

Иван направил свои основные силы под командованием Ивана Молодого и Андрея Меньшого к Калуге на берег реки Угры, где 8 октября 1480 года они отразили попытку хана Ахмата форсировать реку с ходу.

Узкая Угра не представляла сильного естественного препятствия для противника, поэтому из тактических требований было бы неразумно держать все силы в одном месте у реки, чтобы не получить угрозу атаки с фланга или окружения.

Русские войска расположили свои заставы на всех возможных переправах через реку. Сам же великий князь располагался в городе Кременце, между Медынью и Боровском, примерно в 50 километрах позади русских полков.

Такой выбор для своей ставки говорит вовсе не о нежелании великого князя самому принимать участие в возможной битве, тем более не о его трусости. Так Иван III решал две задачи. Прежде всего, он предоставил возможность своим полководцам действовать без оглядки на князя.

С другой стороны, расположение Ивана в Кременце прикрывало основные силы русского войска со стороны Литвы и давало возможность для маневрирования в случае переправы Ахмат-хата через Угру.

Это было блестящим стратегическим ходом. В Кременце Иван I не сидел без дела и активно занимается дипломатией. Он не хотел вступать с ханом в большое сражение и желал победы малой кровью.

Он послал к Ахмату посла с дарами. Тот не принял подарков и потребовал, чтобы к нему явился сам Иван. Однако посланный ханом к Ивану гонец вернулся ни с чем.

Обмен бесполезными условиями и послами помогал Ивану выиграть время, да и мелкие стычки на возможных переправах вдоль Угры на время переговоров прекратились. Иван III полностью владел ситуацией.

26 октября река покрылась льдом. Теперь войска хана могли переправиться через Угру в любом месте, а русские войска, защищавшие броды, были растянуты на десятки вёрст и не смогли бы оказать серьёзного сопротивления ханским ордам.

Но в это время получено известие о приближении удельных князей с полками. Иван III, не зная истинных намерений своих мятежных братьев и не доверяя им полностью, вызывает к себе с Угры сына Ивана и брата Андрея с верными полками.

Между родственниками начались переговоры, великий князь пошел на некоторые уступки своим братьям, но добился в итоге очевидных политических выгод и укрепил свою власть как великого князя.

Узнав о воссоединении русских полков и не имея никаких известий от Казимира, который отбивался от Крымского хана, Ахмат не решился перейти Угру по льду и отвел свои войска на юг.

Это случилось между 6 и 10 ноября, и чем сильнее становились русские морозы, тем быстрее было бегство хана в свои зимние кочевья.

Однако сын Ахмата, Муртоза, решил не бросать богатую добычу и предпринял набег на русские земли в районе Алексина. Видя в этом набеге опасность и для Москвы, Иван III послал войска к Алексину.

Узнав об этом от пленников, Муртоза, не дожидаясь столкновений, поспешил скрыться в степи, где соединился с остальной Ордой.

Тем временем русские полки по-прежнему ожидали нападения, однако Ахмат-хан так и не решился вторгнуться в московские пределы.

Бои на Угре продолжались четыре дня. Броды на реке были неширокими, что помешало хану ввести в дело большие массы конницы. Противники осыпали друг друга стрелами. Русские палили также из пушек и пищалей.

Русские полки возглавлял наследник Иван Молодой. Фактически же военными действиями руководили опытные воеводы князья Холмский, Оболенский, Ряполовский. Столкновения на Угре могли привести к кровопролитному сражению.

Но Иван III и его воеводы не искали такого сражения. В ставку к Ахмат-хану выехал сын боярский Иван Товарков-Пушкин. Хан отказался принять от гонца дары — «тешь великую» — и потребовал, чтобы Иван III сам явился к нему с повинной и был «у царева стремени».

Дипломатический демарш был уловкой со стороны Ивана III. Ему нужно было перемирие с татарами, хотя бы временное, и он достиг своей цели.

Хан не принял его дары, но согласился вести переговоры, для чего отпустил в Кременец своего гонца. Гонец вернулся ни с чем. Иван III отклонил требования Ахмат-хана, равнозначные возрождению власти Орды над Русью.

Тогда хан отправил в Кременец новое предложение. Пусть великий князь пришлет ему для переговоров своего советника Никифора Басенкова, не раз ездившего в Орду. Но даже и на это предложение Иван III не мог согласиться.

Обмен гонцами привел к прекращению боевых действий на Угре. Едва начались переговоры, Ахмат-хан отошел от переправ и остановился в двух верстах от берега.

Иван III мог торжествовать. Его затея увенчалась успехом. Хан стоял на Угре «десять ден», из них шесть он потратил на заведомо бесплодные и никчемные переговоры.

Русские полки обороняли Угру, пока в том была необходимость. С Дмитриева дня (26 октября) зима вступила в свои права, ударили сильные морозы и все реки замерзли.

Угра покрылась ледяным панцирем. Теперь татары могли перейти реку в любом месте и прорвать боевые порядки русской армии, растянувшиеся на десятки верст. В таких условиях воеводы отступили с Уфы к Кременцу. Теперь вся русская армия была собрана в одни кулак.

С наступлением морозов и началом ледостава в Кременце стало известно о приближении удельных полков. Братья имели при себе сильные полки, тогда как великий князь стоял в Кременце «с малыми людьми».

Ивану III нельзя было медлить, и он вызвал с Угры сына Ивана с верными полками. Возникла возможность завершить переговоры о прекращении внутренней войны в стране.

Иван III уступил домогательствам братьев и объявил о передаче им нескольких крепостей с уездами. Смута, подтачивающая силы России изнутри в течение девяти месяцев, завершилась без кровопролития.

Хан боялся затевать сражение с русскими, не имея помощи от короля. Но уже в октябре стало ясно, что Казимир не намерен выполнять своих союзнических обязательств из-за вероломства Ахмат-хана, разграбившего литовскую «украину».

Помимо всего прочего, орда была утомлена длительной войной. Наступление морозов заставило ордынцев спешить с возвращением в свои зимние кочевья.

В начале ноября Ахмат-хан отдал приказ об отступлении. Его сын, двигаясь на восток, разорил несколько русских волостей под Алексином.

Встревоженный Иван III немедленно направил в Алексин своих воевод. Уклонившись от встречи с ними, татарский царевич бежал в степи.

Из Кременца Иван III со всей армией перешел в Боровск. Некоторые историки считают, что Иван III совершил искусный военный маневр, надежно прикрыв подступы к Москве.

Однако к моменту перехода Ивана III в Боровск отпала надобность в каких бы то ни было маневрах. Король Казимир так и не собрался на войну, а Орда исчезла в степях. Ахмат-хан после отступления распустил свои войска на зимовку, за что и поплатился головой.

Его соперники, ногайские князья, воспользовались оплошностью, исподтишка напали на ханскую «вежу» и убили Ахмат-хана.

Рассказывая о великом стоянии на Угре, нельзя не сказать и вот еще о чем. Тяжелым выдался для Руси 1480 год. Против власти московского князя Ивана III восстали его родные братья. На псковские земли вторглись ливонские рыцари. Польский король Казимир и татарский хан Ахмат заключили между собой военный союз и стали готовиться к походу на Русь.

Погибель Руси казалась неотвратимой. Тогда с надеждой обратились православные к извечной Заступнице и Защитнице своей, Пресвятой Богородице.

Митрополит Вассиан денно и нощно служил молебны у Владимирской иконы Божией Матери. Она не оставила Русь, и чудо произошло.

Отборные ливонские войска не смогли взять Псков, князья Андрей и Борис, испросив у государя прощения, выступили против Ахмата, а Казимир, напуганный народным сочувствием к Руси в подвластных ему киевских и смоленских землях, не поддержал татар.

Русские и татары в последний раз встретились на реке Угре, прозванной «поясом Богородицы». Великое стояние продолжалось несколько месяцев.

Ахмат ждал ледового пути. Иван III отступил на более выгодные для большого сражения позиции. Татары, увидев противоположный берег пустым, неожиданно испугались и, решив, что их заманивают в засаду, бежали, объятые страхом.

Василий III (1479–1533)

Великий князь московский в 1505–1533, сын Ивана III Великого и Софии Палеолог, отец Ивана IV Грозного. Продолжал политику своего великого родителя по собиранию русского государства.

Семейные тайны

В августе 1525 года великий князь Василий III отправился с женой в небольшое путешествие по Подмосковью. Стояли погожие дни, и солнце вечерними зорями, словно прощаясь, подолгу ласкало землю длинными косыми лучами.

Прозрачная даль полей, слегка тронутая багрянцем опушка ближнего леса, звенящая синева небес, — все это навевало светлую грусть.

О чем говорили супруги посреди этого печального великолепия наступающей осени? Этого мы не узнаем никогда. Тайна сия навеки осталась только их тайной…

А поговорить им было чем, поскольку эта была их прощальная поездка. Причиной развода явилось отсутствие детей. Тщетно несчастная женщина употребляла все средства, которые ей предписывались знахарями и знахарками того времени.

Василия тяжело переживал неплодие жены. Однажды, говорит летописец, великий князь, увидав на дереве птичье гнездо, залился слезами и горько жаловаться на свою судьбу. И именно тогда Василий произнес свою знаменитую фразу о том, что он из-за отсутствия детей не похож ни на птиц небесных, ни на землю, ни на воды.

Отсутствие у великого князя наследника было проблемой не только великокняжеской семьи, но и всей страны, которой его отсутствие грозило новыми схватками за власть. Чего крепко впитавший идеи своего великого отца Василий не мог допустить.

В отсутствие наследников великому князю наследовали его братья, а этого Василий боялся больше всего на свете. И не потому, что ревновал. Нет! Эти люди не были созданы для дел государственных. Слишком мелки, завистливы и себялюбивы. И когда в одной из бесед с боярами он в отчаянии воскликнул:

— Кто после меня будет царствовать на Русской земле? Братья? Так они и в своих уделах не справляются! — один из бояр ответил:

— Государь! Неплодную смоковницу посекают!

Вполне возможно, что близкие к велкому князю бояре и на самом деле беспокоились о будущем государства, которое могло достаться князю, не умевшему распорядиться даже своим малым уделом.

Но нет никакого сомнения, что точно так же думали они и о себе, поскольку не любивший старшего брата князь Юрий в случае своего прихода к власти в считанные минуты избавился бы от них.

Но как бы там ни было на самом деле, слово было сказано, и Василий заговорил о разводе.

Но развестись оказалось не так-то просто. Развод был нарушением церковных законов, и против него выступили бояре и братья Василия, мечтавшие после его смерти захватить московский престол.

Однако митрополит, который, по словам одного из историков церкви, был «усердным политическим сподвижником-оппортунистом великого князя», был на стороне Василия.

«Угодничество митрополита Даниила великому князю, — писал известный историк церкви А. В. Карташев, — особенно ярко проявилось в случае, когда митрополит оказался не просто изменником своему слову, но прямым нарушителем церковных правил. Это — в деле незаконного развода великого князя Василия Ивановича с его неплодной супругой Соломонией Юрьевной Сабуровой. Великий князь прожил с ней 20 лет и не имел от нее детей, не имел наследника сына, которому он спокойно передал бы свою власть, не воскрешая смуты из-за старых порядков престолонаследия. Но политическая скорбь великого князя с церковной точки зрения не была основанием к разводу.

Перед возможностью учинить беззаконие, митрополит сделал попытку сложить вину на чужую совесть. Он посылал за получением разрешения развода великого князя с неплодной женой к восточным патриархам и афонским старцам. Ответ был получен с Востока отрицательный.

Тогда Даниил отыскал в Библии фразу, оправдывающую развод: „Смоковница, не приносящая плода, должна быть выброшена из сада“ и благословил великого княза на брак».

В столь щекотливой ситуации Соломония повела себя так, как, наверное, повела бы себя и любая женщина и всеми силами противилась разводу.

Однако Василий был непреклонен. Великому князю было за сорок, по тем временам он считался стариком, и ему надо было думать не только о себе, но и о государстве.

И как знать, не тем ли самым тихим августовским вечером он объявил свое окончательное решение. Резать по живому всегда больно, но… что еще оставалось Василию? Он резал и в октябре отправился «в объезд» уже один…

«Сказка про немощь великой княгини Соломониды…» Именно так был назван документ, состряпанный в великокняжеской канцелярии в результате следствия о «неплодстве».

В этой «Сказке» супруга Василия обвинялась не только в бесплодии, но и в колдовстве. Для этого хватило показаний какой-то рязанской женки, которая «призналась в том, что давала Соломонии „наговорную воду“, чтобы ею обрызгать себя и платье великого князя».

Проводившие расследование дьяки повернули дело так, будто Соломония хотела наложить на князя порчу. Не пожалел родную сестру и брат Соломонии — Иван Сабуров.

— Да, — заявил он, — я привел Стефаниду к великой княгине, и та воду наговаривала и смачивала ею великую княгиню. Потом она сказала мне, что у великой княгини детей не будет…

Эти слова решили судьбу несчастной Соломонии. Немецкий дипломат Сигизмунд Герберштейн, побывавший в России в 1517 и 1526 годах, в своей книге «Записки о московских делах» описал пострижение бывшей великой княгини в монахини.

По его словам, княгиня срывала монашеский куколь, топтала его ногами, протестовала против творимого над нею насилия, обвиняла мужа в неверности, а людей в жестокости и несправедливости. Чтобы заставить ее замолчать, боярин Иван Юрьевич Поджогин ударил ее плетью.

— Как ты смеешь? — вскрикнула Соломония.

— Волею великого князя! — ответил боярин.

Этот ответ сломил мужество Соломонии, она заплакала и позволила надеть на себя монашеское одеяние. А затем случилось ужасное. Несчастная женщина прокляла Василия, его жену и их будущих детей.

Что там говорить, это был поступок! Родовое проклятие являлось одним из самых страшных наказаний, поскольку (если верить колдунам) являлось внедрённой извне программой уничтожения.

Эта программа постепенно разрушала человека и передавалась до тех пор, пока не достигало своей главной цели — уничтожения всех членов рода.

Признаками проклятия являлись потомственный алкоголизм, детская смертность по роду, смерть нескольких жён (мужей) подряд, неизлечимые заболевания и постоянные проблемы.

Конечно, у многих все эти россказни могут вызвать только улыбку. Хотя ничего особо веселого здесь нет, и если тот же Вольф Мессинг мог лечить, то почему он не мог и калечить? А если мы вспомним, как в самом конце XX века «просвещенные» москвичи покупали по три рубля стоившую две копейки заряженную очередным явившимся народу чародеем газету, то стоит ли удивляться тому, во что верили пятьсот лет назад.

Колдунов, знахарей и ведьм на Руси тогда было предостаточно. Да и психология опять же. Взять того же Ивана Грозного. Конечно, он знал о проклятии его рода и любую неудачу мог приписать именно ему. Оснований для этого у него хватало, и чего только стоили его умиравшие одна за другой его жены.

Итак, участь несчастной Соломонии была решена. Однако многие бояре и церковники сочувствовали Соломонии, поскольку ходили слухи, что обвинение было несправедливым, что Соломония ждала ребенка и родила сына в монастыре, который вскоре умер.

Развелся же великий князь с Соломонией не по причине ее бесплодства. К этому времени он встретил Елену Глинскую и настолько увлекся ею, что был готов на все.

Боярин Берсень-Беклемишев даже пытался встать на ее защиту, но Василий примерно наказал его, сослав в монастырь.

Поскольку в Москве многие поддерживали Соломонию, Василий III отправил ее подальше от Москвы — в суздальский Покровский монастырь.

Менее чем через два месяца Василий III сыграл свадьбу с Еленой Глинской, которой только исполнилось 16 лет. Князю было уже 42 года, чтобы понравиться молодой жене и выглядеть самому моложе, Василий, отступив от обычаев старины, даже сбрил бороду!

Даже сейчас многие историки считают, что встреча Василия III и совершенно безродной Елены Глинской была подстроена. Либо своими, либо «чужими». Под «своими» подразумевались бояре из ближнего окружения великого князя.

Если бы Василий ушел бездетным, ему наследовал бы его брат, что означало неизбежные в таком случае перестановки и потери.

Но могло быть и так, что в «знакомстве» великого князя с Еленой были замешаны и чужие. И в таком случае ниточки могли тянуться в Рим.

Несмотря на неудачи со времен Александра Невского, Папа не терял надежды сделать Русь католической. А если вспомнить, что рядом с Глинской стоял уже принимавший в свое время католичество и хорошо известный в Риме Михаил Глинский, то ничего невозможного в этом предприятии не было.

Надо было ли уговаривать саму Елену? Тоже вряд ли. Как и всякая женщина из знатного рода, она мечтала о славе и богатстве. И о богатстве больше, так как после бегства из Литвы ее род влачил в Москве незавидное существование.

Елена рано осталась сиротой и росла под опекой своего дяди Михаила, который сидел в тюрьме и вряд ли мог обеспечить ей достойное содержание.

О ее мечтах говорил и тот факт, что она отказывала сватавшимся к ней представителям самых знатных московских фамилий. И если бы это было не так, то вряд ли бы молодая и очень красивая девушка пошла бы замуж за старика, который был старше ее на тридцать с лишним лет.

Помимо жажды богатства и знатности, в ней текла горячая кровь известных на всю Европу авантюристов. И чего только в этом плане значил ее дядя Михаил, о котором мы уже рассказали выше.

Сложно сказать, как именно он готовил свою племянницу к замужеству с Василием, будучи в неволе, но и по сей день существует версия, что он организовал женитьбу Василия на своей племяннице и отправил в монахини законную супругу великого князя.

Да и сама мысль о том, что она могла стать великой княгиней, не могла не кружить молодой красавице голову. Разница в годах с будущим мужем?

Так это чепуха! Если и умрет, не страшно! Мать наследника русского престола никогда в накладе не останется! А в том, что она таковой станет, Елена не сомневалась. Если бесплоден сам великий князь? Да тоже не беда, с ее умом и изобретательностью она всегда найдет нужный выход…

И если встреча Елены с Василием была на самом деле подстроена, ее режиссеры не ошиблись: Василий влюбился с первого взгляда и сразу же заговорил о разводе.

Прошло несколько месяцев, и по Москве пошли слухи, что Соломония в монастыре родила Василию III наследника престола, царевича Георгия. Глинские были в ярости, Василию также не понравились эти слухи.

Затем случилось нечто странное. 18 сентября 1526 года великий князь пожаловал старицу Софью селом Вышеславским со всеми относившимися к нему деревнями. Такой дар выглядел весьма странно, особенно если учесть, что Василий был женат.

На этом странности не кончились, и в 1527 году Василий приказал воздвигнуть у Спасских ворот Московского Кремля церковь святого мученика Георгия. Елена насторожилась еще больше. Почему? Да по той простой причине, что сына несчастной Соломонии звали Григорием.

Трудно сказать, чем руководствовался сам Василий, одаривая свою бывшую супругу и возводя часовню, названную именем сына. Хотел смягчить проклятье?

С другой стороны, Василий был весьма озадачен слухами. Появление сына у Соломонии ставило под сомнение законность его второго брака, и по существующим церковным нормам Василий становился преступником. Он отправил в Суздаль дьяков с наказом выяснить, насколько слухи соответствуют действительности.

Дьяки ничего не выяснили, Соломония отказалась показать им своего ребенка, мотивируя это, скорее всего, тем, что они недостойны чести видеть сына великой княгини, который вскоре может занять престол и отомстить за обиды матери.

Тогда Василий отправил в Суздаль более представительную делегацию из духовенства и ближайших бояр. По сути дела эта была уже не делегация, а самая настоящая следственная комиссия, и главной ее задачей было не столько расследовать это дело, сколько его замять.

У тех, кого Василий послал в Суздаль, был только один способ замять скандальное дело — убить ребенка. Соломония прекрасно понимала, что грозит ее сыну, и ловко инсценировала его смерть, захоронив вместо сына тряпичную куклу.

Успокоенная комиссия вернулась в Москву и сообщила обрадованному Василию о смерти ребенка. Соломонию оставили в покое. Но если верить легенде, то ее сын воспитывался у верных ей людей, недовольных разводом великого князя. Возможно, в дальнейшем его предполагалось использовать в борьбе за власть, как законного наследника московского престола.

В 1934 году директор Суздальского музея А. Д. Варганов производил археологические раскопки в подклете Покровского собора Покровского монастыря.

В ходе раскопок была обнаружена небольшая безымянная гробница, находившаяся между гробницами некоей «старицы Александры», умершей в 1525 г., и «старицы Софии», умершей в 1542 г.

Вместо скелета там лежала полуистлевшая от времени деревянная кукла, одетая в шелковую мальчишескую рубашечку, какие в 16 в. носили дети царского рода.

Был ли сын у Соломонии? Это осталось неизвестным. Некоторые историки убеждены, что был. Археолог и историк граф С. Д. Шереметьев считал, что Соломония спрятала сына у надежных людей, так как понимала, что его не оставят в живых.

После смерти Елены Глинской к власти пришли князья Шуйские, пренебрежительно обращавшиеся с малолетним Иваном IV. Казалось бы, вот удобный случай для появления на политической арене царевича Георгия. Однако, ничего подобного не произошло. И все же в этой истории остается много тайного.

Если Георгия не было, то почему Иван IV, уже твердо утвердившийся на престоле, затребовал к себе все архивные документы следствия о «неплодии» Соломонии? И куда затем эти документы исчезли?

Некоторые историки считают, что Иван Грозный всю жизнь искал сына Соломонии Георгия. Известно, что Иван IV совершил разорительные походы на Тверь и Новгород Великий. По его приказу там совершались массовые истребления мужчин.

Есть предположения, что Иван Грозный получал донесения о том, что в этих городах скрывался Георгий, и пытался его уничтожить.

Имя Георгия в народе связано с легендарным разбойником Кудеяром, героем многих песен и легенд, русским Робином Гудом. По одному из преданий, Кудеяр разбойничал в лесах между Суздалем и Шуей. Здесь в вотчинах князей Шуйских Кудеяр мог в молодости скрываться от гнева Глинских. Но это всего лишь предположения, не подкрепленные никакими документами.

Существовал ли он на самом деле, или это только вымысел? Об этом никто не знает и вряд ли узнает. Сейчас в подклете монастырского Покровского собора, среди многочисленных древних гробниц совершаются богослужения — здесь вновь храм, как в древние времена. мощи Св. Софии перенесены в основной храм, а безымянную маленькую гробницу больше никто не тревожит.

Как брали Псков

Даже сегодня некоторые историки рассматривают присоединение Пскова к Московскому государству как добровольное, а не принудительное.

А теперь давайте посмотрим, как это добровольное присоединение выглядело на самом деле. В начале XVI века Псков представлял собой развитый в культурном, политическом и экономическом отношениях город-государство, связанный с другими русскими землями тысячью нитей.

Во все времена Псков оставался органической частью Русской земли, поддерживая спасительный в условиях постоянной иностранной угрозы союз с другими русскими областями.

Именно из Москвы приглашались в Псков князья-наместники, присутствие которых в городе было равнозначно заключению военно-политического союза с собирательницей русских земель.

Однако самостоятельное политическое бытие Пскова не могло продолжаться вечно, так как XV–XVI столетия в Европе стали эпохой образования централизованных государств, в рамках которых вольным городам было легче защищать свои экономические интересы.

Еслит же говорить откровенно, то, конечно же, московские великие князья всегда мечтали о присоединении Пскова к Москве. Так уже Иван III начал потихоньку приучал Псков к холопскому повиновению, но не уничтожал признаков старинного свободного порядка.

По примеру родителя, назначавшего в Псков наместников и не принимавшего от псковичей жалоб на этих наместников, Василий III в 1508 году назначил псковским наместником князя Ивана Михайловича Оболенского.

Такой выбор был сделан не случайно. Оболенский был известен своим несговорчивым и скандальным характером, и великий князь очень надеялся на то, именно стычки с наместником позволят ему «вступиться» за него и уничтожить псковскую вечевую старину.

Оболенский оправдал оказанное ему высокое доверие и с первых же дней пребывания в Пскове стал судить и распоряжаться без воли веча и рассылал по волостям своих людей, которые грабили и притесняли жителей.

Венцом его деятельности явился его донос великому князю на псковичей донос, в котором он сообщал, что они «держат его нечестно, вступаются в доходы и пошлины, принадлежащие наместнику, и наносят бесчестие его людям».

На первый раз великий князь отправил к псковичам послание, в котором просил их больше ничего подобного не делать.

В сентябре 1509 года Василий Иванович отправился в Новгород и повел за собою значительный отряд войска, состоявшего из детей боярских.

Псковичи, услышавши об этом, стали побаиваться, догадываясь, что государь замыслил что-то против них. Они отправили к нему послов с челобитною.

В ней они благодарили великого князя за то, что он жалует их и держит по старине, а потом просили защиты от наместника и от его людей, которые причиняли псковичам обиды.

Государь через бояр отвечал: «Мы хотим держать нашу отчину Псков, как и прежде, по старине, и оборонять ее отовсюду, как нам Бог поможет; а что вы били челом на вашего наместника и на его людей, будто он у вас сидит не по старине и делает вам насильства, так и наш наместник прислал нам бить челом на вас в том, что вы ему творите бесчестье и вступаетесь в его суды и пошлины. Я посылаю своего окольничего и дьяка во Псков выслушать и его и вас и управить вас с нашим наместником».

Присланные великим князем лица в Псков, по возвращении в Новгород, донесли государю, что, несмотря на все усилия, так4 и не смогли примирить наместника с псковичами.

За ними прибыли в Новгород новые псковские послы и били челом избавить их от наместника.

Великий князь приказал через бояр сказать такой ответ псковичам: «Жалуя свою отчину Псков, мы велим быть перед вами нашему наместнику, а Псков пусть пришлет к нам людей, которые жалуются на обиды от наместника; мы выслушаем и наместника и обидных людей и учиним управу. Когда мы увидим, что на него будет много челобитчиков, тогда обвиним его перед вами».

Псковичи оповестили по всем десяти псковским пригородам, чтобы собирались все, кто только может в чем-нибудь пожаловаться на наместника и его людей.

Этим воспользовались и те, кто ссорился не с наместником, а между собой, и отправились к великому князю с жалобами друг на друга.

Каждый день прибывало их больше и больше в Новгород: великий князь не выслушивал из них никого, а говорил им через своих бояр:

— Копитесь, копитесь, жалобные люди, придет Крещение Господне и я всем дам управу!

Псковичи ждали Крещения и писали на свою землю, чтобы как можно больше приезжало челобитчиков с жалобами на наместника. Но когда к велиокму князю приехал сам насместник, тот поверил именно его докладу.

На Крещение великий князь приказал всем псковичам быть на водоосвящении. Когда после обряда духовенство направилоьс к Святой Софии, великокняжеский глашатай кричал псковичам:

— Псковские посадники, бояре и все жалобные люди! Велел вам государь собраться на владычный двор. Сегодня государь даст управу всем!

Посадники, бояре, купцы и лучшие люди, вошли во владычную палату, а так простой люд встал во владычном дворе. Собравшихся во дворе людей поименно переписали и отправили по домам.

В это же самое время во владычной палате появились бояре и дъяки. От имени великого князя они объявили собравшимся в ней, что в то самое время, когда они бьют челом на наместника, другие псковичи бьют челом на посадников, бояр и земских судей и жалуются, что от них людям нет никакой управы.

Поэтому, продолжал глашатай, следовало бы наложить на них великую опалу, однако государь хочет показать им свою милость и жалованье.

— Если вы, — продолжал глашатай, — сотворите государеву волю и снимете вечевой колокол, то великий князь рассудит вас и наместника. Если же вы не учините государевой воли, то государь будет свое дело делать, как ему Бог поможет, и кровь христианская взыщется на тех, которые презирают государево жалованье и не творят государевой воли!

Иными словами псковичам предлагалось покончить со своей независимостью и перейти под юрисдикцию великого князя. Однако по сути дела пленникам не оставалось ничего другого, как только благодарить великого князя московского за такую милость, и они в первый раз назвали себя государевыми холопами.

Их заставили еще написать от себя в Псков убеждение исполнить государеву волю. В заключение они поцеловали крест на верность государю и были допущены к великому князю. Василий Иванович принял их ласково и пригласил на обед.

Их отпустили свободно в свои помещения, но не велели выезжать из Новгорода до конца дела. Пожертвовав свободой своей земли, они надеялись, что не потеряют своей личной свободы, и думали, что их благополучно отпустят восвояси.

В Пскове быстро узнали о случившимся. Какой-то псковский купец ехал с товаром в Новгород узнал о случившемся с его земляками, бросил свой товар и вернулся в Псков. Там он стал бегать по улицам города и громко кричать:

— Великий князь переловил наших земляков в Новгороде!

Началась тревога. Зазвонили на вече, и смельчаки кричали:

— Ставьте щит против государя! Запрем город!

Но благоразумные останавливали, объясняя свои действия тем, что вся братия, посадники, бояре и все лучшие люди находились у Василия в руках.

В это время в город приехал посланец от задержанных псковичей и привез просьбу не противиться и не доводить до кровопролития. После многих толков умереные взяли верх, и в Новгород был отправлен гонец.

— Мы не противны тебе, государь! — заявил он Василию, — Бог волен и ты, государь, над нами, своими людишками!

12 января 1510 года приехал в Псков дьяк Третьяк Далматов. Зазвонили на вече. Дьяк взошел на ступени веча и сообщил, что государь приказал снять вечевой колокол. В противном случае он обещал наказать всех тех, кто не подчинится его воле.

Передав псковичам государево послание, дьяк сел на ступени веча. Псковичи отвечали, что дадут ответ завтра.

На другой день опять зазвонили на вече, теперь уже в последний раз. Третьяк взошел на ступени. Посадник от имени всех псковичей сказал:

— У нас в летописях записано такое крестное целование с прародителями великого князя. Псковичам от московского государя не отходить ни к Литве, ни к Польше, ни к немцам, никуда, а иначе будет на нас гнев Божий, и глад, и огнь, и потоп и нашествие неверных. А а если государь не станет хранить крестного целования, то и на него тот же обет, что на нас. Теперь Бог и государь вольны над Псковом и над нашим колоколом, мы не изменили крестному целованию!

Дьяк ничего не ответил и приказал спустить вечевой колокол, который тотчас увезли к государю в Новгород.

Сам Василий приехал в Псков с вооруженной силой, не доверяя покорности псковичей. 27 января он созвал так называемых лучших людей в «гридню» (место сбора дружины), а простой народ на двор.

Боярам объявили первым, что государь их жалует, не вступается в их имущества, но так как были государю жалобы на их неправды и обиды, то им жить в Пскове не пригоже: государь их жалует на Московской земле и им следует тотчас ехать в Москву со своими семействами.

Простому народу объявили, что его оставят на месте прежнего жительства под управлением великокняжеских наместников, которым псковичи должны повиноваться.

Около тpexcoт семейств было отправлено в Москву, причем, дали на сборы только один день. Отправлены были также жены и дети тех псковичей, которые прежде были задержаны в Новгороде.

Хотя великий князь и объявил, что он не вступается в их достояние, но дело у него расходилось с обещанием: изгнанники потеряли свои дворы, свои земли, все было роздано московским людям, которых Василий Иванович перевел в Псков вместо сосланных, а последних водворили на Московской земле и частью в самой Москве. Но он не тронул, подобно своему отцу, церковных имений.

Московское управление казалось невыносимым для псковичей, пока они с ним не свыклись. Наместники и дьяки судили их несправедливо, обирали их без зазрения совести, а кто осмеливался жаловаться и ссылаться на уставную великокняжескую грамоту, того убивали.

Иноземцы, жившие прежде в Пскове, удалились оттуда. Многие из псковичей, не в силах более сжиться с московским порядком вещей, разбегались или постригались в монастырях. Торговля и промыслы упали.

Псковичи пришли в нищету, только переселенцы из московской земли, которым наместники и дьяки покровительствовали, казались несколько зажиточными. На обиду от москвича негде было псковичу найти управы: при московских судьях, говорит летописец, правда улетела на небо, а кривда осталась на суде.

Впрочем, и правители Пскова поневоле работали не для себя, а для великого князя. Был в Пскове, после уничтожения вечевого устройства, в течение семнадцати лет дьяк Михаил Мунехин, и, когда умер, государь захватил его имущество и начал разыскивать, что кому он был должен при жизни; его родные и приятели по этому поводу подвергались пыткам.

После него, говорит летописец, «было много дьяков, и ни один по-здорову не выезжал из Пскова; каждый доносил на другого; дьяки были мудры, казна великого князя размножалась, а земля пустела».

Черты эти не были принадлежностью одного Пскова, но составляли характер московского строя, в Пскове же казались более, чем где-нибудь, поразительными, по несходству старых нравов и воззрений с московскими.

Современник Герберштейн замечает, что прежние гуманные и общительные нравы псковичей, с их искренностью, простотой, чистосердечием, стали заменяться грубыми и развращенными нравами.

Так шло объединение русской земли…

Конец последнего удельного князя

С точки зрения свирепости Василию III было далеко как до его отца Ивана, которого первым называли Грозным, так и до сына, который под этим именем вошел в истории.

Но добреньким он не был. И чего только стоит история о том, как он покончил с последним удельным северским князем Василием Шемячичем, внуком уже печально известного нам Дмитрия Шемяки.

Ко всему прочему он был сыном Ивана Димитриевича Шемякина, бежавшего в 1453 году в Литву от мщения великого князя Московского.

Время и место рождения его неизвестны. В Литве он владел городами Рыльском, Новгород-Северском и некоторыми другими землями, пожалованными королем Сигизмундом его отцу в наследственное владение.

Наиболее важными моментами его жизни следует считать участие в русско-литовских интригах того времени. Получая от Сигизмунда земли, удельные князья, бежавшие от московского владычества, теряли самостотоятельность.

«После смерти, — говорилось в данной ими королю присяге, — нам и нашим детям служить тому, кто будет на литовском престоле; если после нас не будет потомков, то нашей земле от великих княжеств литовских не отступаться».

В числе условий, разрешавших князей от присяги, были пункты, дававшие возможность служебным князьям весьма часто менять своего господина, именно: отказ великого князя защищать служебных князей от обидчика, неоказание чести и милости.

Такое положение вело к тому, что литовское и московское правительства по очереди принимали перебежчиков с землями, и этим вызывались постоянные ссоры.

К концу XV-го столетия закончилось присоединение северо-восточных уделов к Москве, и Иван III обратил внимание на запад, желая возвратить русские земли, присоединенные к Литве в XIV-м столетии во время княжеских междоусобий.

Пограничные князья могли оказать ему значительную помощь и потому, задумав войну, Иван послал к ним тайные предложения перейти с владениями на его сторону, за что предлагал им в награду свои города и все завоеванные литовские земли, обещая не вступаться в последние, а только «беречь» их.

Такое тайное послание получил и В. И. Шемячич. Переходя на сторону Москвы, Северские князья делались владетельными и приобретали сильного защитника в лице Московского князя.

В официальных переговорах Москвы с Литвой переход Северских князей Шемячича и Можайского в московское подданство мотивировался гонениями за православную веру, которые они терпели в Литве.

По уговору Московский князь послал во владения Шемячича свои войска. Шемячич явился к ним, и уже после этого Иван отправил сказать великому князю Литовскому, чтобы он не вступался более в отчину Шемячича, так как последний переходит на московскую службу.

Литовцы не хотели отказаться от отчин князей, перешедших на сторону Москвы, и вели долгие переговоры, не признавая переход законным.

Не зная, как удержать пограничных князей, Литовский великий князь не терял надежды вернуть их себе. Он слал к ним своих агентов и действовал с помощью Крымского хана.

В одном из своих посланий он просил передать Шемячичу, что если он перейдет в литовскую службу, то король даст ему еще более того, что у него есть теперь, особенно по завоевании Москвы.

Московские князья хорошо знали литовские интриги и, как могли, удерживали князей. Они окружали их шпионами, старались возбудить их патриотизм, поощряли их вражду к пограничным литовским князьям и поддерживали их войны.

Чаще всего они добивались своего, и тот же князь Шемячич оказал большое содействие Москве в завоеваниях литовских земель. Более того, с времени присяги Московскому государю в 1500-м году он беспрерывно воевал против Литвы.

Когда Василии III возобновил войну с Литвой, Шемячичу велено было идти на помощь Глинскому, перешедшему на сторону Василия III и ожесточенно мстившему королю Сигизмунду за личные обиды.

Войска Глинского и Шемячича стояли две недели под Минском в ожидании помощи от великого князя, но получили приказание идти осаждать Оршу. По дороге они взяли Друцк и под Оршей соединились с князем Щеней, пришедшим с новгородской ратью. Ссоры московских воевод помешали взятию Орши, и с приближением короля русские войска отступили.

Поручив Шемячичу и Стародубскому оберегать окраины, Василий III заключил с королем Сигизмундом в 1508-м году мир, по которому утверждались за Россией ее завоевания и земли перебежчиков.

В 1511 году снова началась война, и Северские князья воевали не только с Литвой, но и с татарами, нападавшими по соглашению с королем на южные русские пределы.

В 1518 году несколько отрядов крымских татар напало на Путивльские земли, но были разбиты Шемячичем, за что последний получил в награду от великого князя Путивль. Тем не менее, несмотря на все значительные услуги, оказанные Северскими князьями Москве, они не пользовались доверием великого князя, помнившего их измены.

Московское правительство, стремившееся создать единое государство, пользовалось всеми способами для уничтожения уделов.

Не давая Северским князьям вести междоусобные войны, князь Московский поощрял их взаимные доносы, которые, в конце концов, и погубили обоих этих князей.

Еще при Иване III Можайский доносил на Шемячича. После его смерти этим неблагородным делом занялся его сын Василий Семенович. Шемячич несколько раз просил позволения у великого князя приехать в Москву оправдаться, но ему отвечали, что не следует этого делать «ради Государского и Земского дела».

В 1510 году Василий Семенович стал хвалиться, что «по его оговору Государь хочет положить опалу на Шемячича». Узнав о пущенной против него клевете, Шемячич просил великого князя прислать ему опасную грамоту, чтобы можно было без боязни приехать в Москву оправдаться.

Василий такую грамоту дал и заверил Шемячича в том, что он как он жаловал обоих князей, так и теперь жалует и нелюбви к ним не имеет.

Шемячич оправдался и снова был отпущен в свои владения. Однако Василий Семенович не успокоился и продолжал свои доносы. В 1517 году он вместе с князем Пронским прислал в Москву двух людей, которые якобы являлись свидетелями сношений Шемячича с Литвой.

Один из них был пленным в Литве и слышал там, что у Альбрехта Немировича, киевского наместника, был гонец от князя Василия Шемячича, который предлагал «королю служить».

Другой, человек Пронского, служивший когда-то Шемячичу и убежавший в Стародуб, показал, что «Шемячич ссылается с королем да с Альбрехтом Немировичем, да и из Литвы у него люди были от короля».

Великий князь послал к Шемячичу Шигону Поджогина и дьяка Ивана Телешева и приказал им сообщить Шемячичу, что он не верит доносам и просит его приехать в Москву «без всякого опаса».

14 августа 1518 года Шемячич приехал в Москву и на Успение обедал у митрополита вместе с великим князем.

Через несколько дней на княжеском дворе присланные Василием бояре допросили его. Шемячич оправдался. Великий князь сказал ему:

— Мы, как прежде нелепым речам не потакали, так и теперь не потакаем, а тебя, слугу своего, как прежде, так и теперь жалуем, и впредь жаловать хотим. Человек, который говорил на тебя нелепые речи, перед тобой головой.

Шемячич просил выдать ему и другого доносчика, однако великий князь ответил, что его выдать нельзя, так как «этот человек был в имении в Литве и слышал о тебе речи в Литве».

Шемячич был отпущен с честью в свое княжество, где спокойно властвовал еще пять лет. В 1523 году его снова позвали в Москву на суд.

Чувствуя неладное, он не хотел ехать, однако митрополит Даниил уверил его своим словом в безопасности, и Шемячич явился к великому князю.

Тот встретил его ласково, но через несколько дней приказал бросить его в темницу по обвинению в сношениях с Литвой. Поговаривали, что причиной ареста князя стало его письмо к киевскому наместнику, где он предлагал службу свою королю Сигизмунду.

Однако очень многие при дворе не верили в это обвинение. Как бы там не было, по улицам Москвы ходил юродивый с метлой и кричал:

— Время очистить государство от последнего сора!

В этих словах слышался призыв избавить великого князя от последнего удельного князя. И этот призыв был услышан, так как юродивые в то время выражали то, что думал народ.

За Шемячича попытался заступиться игумен Троицкий Порфирий. Воспользовавшись приездом великого князя в Троицкий монастырь на храмовой праздник, Порфирий смело сказал ему:

— Если ты приехал в храм Безначальной Троицы просить милости за грехи твои, будь сам милосерд над теми, которых гонишь ты безвинно. А если ты, стыдясь нас, станешь уверять, что они виноваты перед тобой, то отпусти по Христову Слову какие-нибудь малые динарии, если сам желаешь получить от Христа прощение многих талантов!

За эти слова Порфирий был изгнан из монастыря и посажен в тюрьму в оковах. Через некоторое время его выпустили, но сана не вернули.

Что же касается митрополита, то он одобрил поступок великого князя и говорил, что «Бог избавил Государя от запазушного врага».

При этом святой отец почему-то забывал, как сам в своей грамоте к Шемячичу обещал ему полную безопасность.

Василий Иванович Шемячич, последний удельный князь, умер в Москве заключенным в «набережной» палате 10 августа 1529 года. Место погребения его тела неизвестно.

Тайна рождения Ивана

Счастливой преемницей Соломонии стала дочь Василия Львовича Глинского из рода к тому времени уже обедневших земельных магнатов Польско-Литовского королевства.

21 января 1926 года митрополит Даниил венчал Василия Ивановича. Несмотря на широкие гулянья, народ принял княгиню Елену прохладно, а «заволжские старцы» объявили брак блудом.

Более того, народ сочувствовал ссыльной княгине, к которой сразу же началось самое настоящее паломничество. И именно поэтому Василий перевел бывшую супругу в суздальский Покровский монастырь, подальше от глаз людских и их сострадания.

Его увлечение молодой красавицей было настолько сильным, что в угоду ей он сбрил бороду. Что там говорить, это был поступок по тем временам небывалый. Сбрить бороду означало не только потерять святость, но и открыть дорогу всевозможным порокам. Не говоря уже о том, что «скобленое рыло» означало принадлежность к лицам нетрадиционной сексуальной ориентации.

Что же касается Елены, то она была стройной блондинкой, с точеными ногами и красивой грудью. И ничего удивительного в том, что ее так полюбил начинавший прозревать Василий, не было.

Согласно летописцу, великий князь «возлюбил ее лепоты ради лица и благообразия возраста, наипаче ж целомудрия ради». Оно и понятно, ведь «Елена соединяла в себе такие чары, каких Василий не мог найти ни у одной русской».

Василий жил с молодой женой, что называется, душа в душу. И только одно омрачало его существование: долгожданного наследника так и не было. Положение осложнялась еще и слухами о том, что у сосланной в Покровский монастырь Соломонии в конце лета 1926 года родился сын.

С приходом Елены даже самым знатным боярам пришлось потесниться, и знать затаила злобу. Ничего другого им не оставалось, поскольку о былой вольнице, когда при малейшем несогласии с государем можно было хлопнуть дверью и «отъехать» к более щедрому и покладистому удельному князю, теперь было можно только вспоминать.

Но надежда оставалась. Шло время, новая жена Василия не беременела, и недоброжелатели Елены уже предвкушали изгнание великой княгини в монастырь.

Но их надеждам не суждено было сбыться, и 25 августа, в день апостолов Варфоломея и Тита, 1530 года Елена подарила Василию наследника.

Великий князь был настолько счастлив, что даже не обратил внимания на страшные предзнаменования, какими было отмечено рождение будущего русского царя.

А они и на самом деле не обещали ничего хорошего. В тот день над Русью прогремела небывалой силы гроза, горели пораженные молнию деревни и две реки вышли из берегов.

А вот затем началось самое интересное. Шло время, а Елена не беременела. Любовь любовью, но отсутствие наследника не могло не тревожить ее, поскольку и ее в любой момент могла ожидать участь несчастной Соломонии.

Сейчас уже никто не скажет: снизошел ли Бог до молитв Елены, помогли ли колдовские чары ее матери или все было намного проще, и Елена, дабы не искушать судьбу, зачала от другого мужчины. Но 25 августа 1530 года у Василия появился долгожданный наследник — будущий царь Иван Васильевич Грозный.

Чьим сыном был Иван Грозный на самом деле? Сия тайна не разгадана и по сей день. Понятно, что сторонники второй версии доказывают, что отцом Грозного был князь Оболенский. И доказательства их выглядят весьма убедительно: в течение многих лет две жены не могли забеременеть от Василия.

Да что там жены! Как говорили современники, Василий испробовал себя на многих женщинах и тоже безуспешно.

Что касается Елены, то дело было даже не в том, что она происходила из рода потомственных авантюристов. Рождение наследника было ее последним козырем в той сложной игре, которую она, по всей видимости, вела, и дабы заполучить его, она пошла бы на все. И не случайно будущего царя многие современники считали сыном «законопреступной жены» и её любовника.

«По юридической терминологии того времени, — писал один из историков, — Иван IV оказывается „выблядком“… и его сохранение в качестве наследника престола может объясняться только компромиссом между боярскими группировками, отложившими решение его судьбы на более позднее время». Называли и имя отца родившегося младенца: фаворит Елены Глинский князь Иван Телепнев-Оболенский…

Но и здесь возникает множество вопросов, и первый из них: каким образом Оболенский, если он был отцом Ивана, смог попасть в постель к великой княгине?

Пройти незамеченным, минуя стражу и всевозможных мамок, нянек и бабок в покои царицы, предаться с ней любви и так же незаметно уйти мог только какой-нибудь д'Артаньян. Тем не менее…

Существует и другая версия рассказанных выше событий, куда более привлекательная для романистов и обывателей. В ее появлении нет ничего удивительного: в истории нет и, наверное, никогда не будет более или менее заметного человека, о котором не ходили бы легенды. Зачастую, весьма удивительные.

Не стали исключением Василий и его жены, тайны интимной жизни которых раскрываются и по сей день. Поскольку наша история на самом деле полна загадок и тайн, надо «выслушать и другую сторону».

Даже сейчас многие историки считают, что встреча Василия III и совершенно безродной Елены Глинской была подстроена. Либо своими, либо «чужими». Под «своими» подразумевались бояре из ближнего окружения великого князя.

Если бы Василий ушел бездетным, ему наследовал бы его брат, что означало неизбежные в таком случае перестановки и потери.

Но могло быть и так, что в «знакомстве» великого князя с Еленой были замешаны и чужие. И в таком случае ниточки могли тянуться в Рим.

Несмотря на неудачи со времен Александра Невского, Папа не терял надежды сделать Русь католической. А если вспомнить, что рядом с Глинской стоял уже принимавший в свое время католичество и хорошо известный в Риме Михаил Глинский, то ничего невозможного в этом предприятии не было.

Надо было ли уговаривать саму Елену? Тоже вряд ли. Как и всякая женщина из знатного рода, она мечтала о славе и богатстве. И о богатстве больше, так как после бегства из Литвы ее род влачил в Москве незавидное существование.

Елена рано осталась сиротой и росла под опекой своего дяди Михаила, который сидел в тюрьме и вряд ли мог обеспечить ей достойное содержание.

О ее мечтах говорил и тот факт, что она отказывала сватавшимся к ней представителям самых знатных московских фамилий. И если бы это было не так, то вряд ли бы молодая и очень красивая девушка пошла бы замуж за старика, который был старше ее на тридцать с лишним лет.

Помимо жажды богатства и знатности, в ней текла горячая кровь известных на всю Европу авантюристов. И чего только в этом плане значил ее дядя Михаил, о котором мы уже рассказали выше.

Сложно сказать, как именно он готовил свою племянницу к замужеству с Василием, будучи в неволе, но и по сей день существует версия, что он организовал женитьбу Василия на своей племяннице и отправил в монахини законную супругу великого князя.

Да и сама мысль о том, что она могла стать великой княгиней, не могла не кружить молодой красавице голову. Разница в годах с будущим мужем?

Так это чепуха! Если и умрет, не страшно! Мать наследника русского престола никогда в накладе не останется! А в том, что она таковой станет, Елена не сомневалась. Если бесплоден сам великий князь? Да тоже не беда, с ее умом и изобретательностью она всегда найдет нужный выход…

И если встреча Елены с Василием была на самом деле подстроена, ее режиссеры не ошиблись: Василий влюбился с первого взгляда и сразу же заговорил о разводе.

А вот затем началось самое интересное. Шло время, а Елена не беременела. Любовь любовью, но отсутствие наследника не могло не тревожить ее, поскольку и ее в любой момент могла ожидать участь несчастной Соломонии.

Сейчас уже никто не скажет: снизошел ли Бог до молитв Елены, помогли ли колдовские чары ее матери или все было намного проще, и Елена, дабы не искушать судьбу, зачала от другого мужчины. Но 25 августа 1530 года у Василия появился долгожданный наследник — будущий царь Иван Васильевич Грозный.

Чьим сыном был Иван Грозный на самом деле? Сия тайна не разгадана и по сей день. Понятно, что сторонники второй версии доказывают, что отцом Грозного был князь Оболенский. И доказательства их выглядят весьма убедительно: в течение многих лет две жены не могли забеременеть от Василия.

Да что там жены! Как говорили современники, Василий испробовал себя на многих женщинах и тоже безуспешно.

Что касается Елены, то дело было даже не в том, что она происходила из рода потомственных авантюристов. Рождение наследника было ее последним козырем в той сложной игре, которую она, по всей видимости, вела, и дабы заполучить его, она пошла бы на все. И не случайно будущего царя многие современники считали сыном «законопреступной жены» и её любовника.

«По юридической терминологии того времени, — писал один из историков, — Иван IV оказывается „выблядком“… и его сохранение в качестве наследника престола может объясняться только компромиссом между боярскими группировками, отложившими решение его судьбы на более позднее время».

Называли и имя отца родившегося младенца: фаворит Елены Глинский князь Иван Телепнев-Оболенский…

Но и здесь возникает множество вопросов, и первый из них: каким образом Оболенский, если он был отцом Ивана, смог попасть в постель к великой княгине?

Пройти незамеченным, минуя стражу и всевозможных мамок, нянек и бабок в покои царицы, предаться с ней любви и так же незаметно уйти мог только какой-нибудь д'Артаньян. Тем не менее…

«Непоправимое, — пишет в своей книге-версии „Тайная любовь княгини“ Евгений Сухов, — случилось в тот день, когда Иван Федорович остался дежурить подле спальных покоев государя. Князь приготовился уже к долгому и скучному сидению в сенях и обругал себя за то, что не захватил с собой посох, с помощью которого удобно поучать уснувших в карауле холопов и не слишком расторопных слуг, когда дверь неожиданно распахнулась и на пороге предстала Елена.

Конюшему полагалось склонить голову пониже и просить прощения у государыни, что посмел он нечаянно узреть ее пречистое лицо, но глаза, вопреки рассудку и воле, были нацелены прямо в ее голую шею.

Князь подумал, как, должно быть, выгнется ее шея от страстного поцелуя. Возможно, она будет напоминать лебединую, когда благородная птица, набрав разбег, стремится оторваться от поверхности воды.

Иван Федорович даже не сразу сообразил, что Елена стояла простоволосая и почти неприкрытая, что наготу великой княгини скрывает лишь сорочка, через которую можно было отчетливо различить высокую, волнующую грудь.

— Что же ты своей государыне поклон-то не отдаешь? — с легкой улыбкой укорила Елена Васильевна холопа.

— Прости, государыня, бес меня попутал.

Князь опустил глаза, а потом неистово, как это делает юродивый, чтобы замолить тяжкий грех, отложил зараз двадцать поклонов.

— Поднимись, Иван Федорович. Или ты своих глаз от моих ног оторвать не можешь?

Князь Иван разогнулся.

— Чего прикажешь, государыня?

— Что же можно такому молодцу приказать? — игриво ответствовала великая княгиня. — Пожалуй, только одно — проходи в горницу, князь.

Помешкал Овчина, а потом перекрестился украдкой и зашагал вслед за государыней.

— А Василий Иванович-то чего? — прошептал он чуть слышно, понимая, впрочем, что не устрашит уже его даже грозный государев оклик.

Постельная комната — святое место, куда дозволения вступать имеет только постельничий. Даже дежурный боярин не мог нарушать этого заповедного правила и никогда не проходил дальше сеней. Это было гнездо всего государства, где великие князья миловались со своими женами и плодили потомство. И тут Иван Федорович увидел государеву постель.

Она была спрятана под высоким светло-зеленым балдахином и, если бы не меховой бархат, напоминала бы походный шатер.

— Я Василию Ивановичу зелья снотворного подсыпала, — призналась государыня, — теперь он до обедни не пробудится. За мной иди, Ваня. Иль боишься? — Ее брови встрепенулись как бы от удивления. — Не думала я, что отважный воевода таким робким может быть.

Воистину ни перед какой сечей Иван так не волновался. Каждый шаг походил на движение по татарской степи — не успеешь увернуться, как голова скатится на землю. А Елена уводила конюшего все далее.

— Чего же ты робеешь, витязь? — всерьез укорила князя государыня. — Иль голую бабу никогда не видел? Иль, может, немощен, как мой разлюбезный муженек? Ежели так, молодец, вот тебе порог!

Иван почувствовал, что княгиня сердится.

— Прости меня, господи, — он попытался отыскать глазами Поклонный крест.

— Не ищи креста, — улыбнулась Елена Васильевна. — Там, где грех, их не бывает, они все в комнате государя остались. Обними меня, молодец, ну, смелее!

Иван Федорович, однако, даже не шевельнулся, стоял, словно пораженный колдовским наговором, и тогда великая княгиня сама страстно прильнула к его груди.

Овчина ушел незаметно, как и пришел. Ничто не изменилось ни назавтра, ни через день. Три часа, проведенные наедине с Еленой, не помешали конюшему смотреть Василию Ивановичу в лицо и называть его великим государем».

Никто не спорит, все могло быть именно так. Елена обратила внимание на статного и красивого воина, и он ей понравился. Тем более, что ей и искать-то не надо было по причине его почти постоянного нахождения в Кремле. Но одно дело нравиться и совсем другое идти на столь рискованный шаг.

А сам великий князь? Неужели он не слышал того, о чем сплетничала вся Москва? Конечно, слышал и… сразу же после рождения царевича Ивана пожаловал Ивану Оболенскому высокий придворный чин конюшего. А это было уже нечто, поскольку конюший возглавлял боярскую думу.

Если отбросить все догадки, то правды мы не узнаем никогда, поскольку истину не мог знать никто, включая самих непосредственных участников этого треугольника.

Даже если Елена и вступила в преступную связь, то это вовсе не означало того, что она не забеременела от мужа. Да и не в этом по большому счету дело.

Я понимаю авторов сенсационных телепрограмм и статей, для которых сенсации являются главным в их работе.

Расчет их безошибочен. Для людей, не имеющих понятия об истинной истории того или иного правителя, тайны его интимной жизни являют первостепенный интерес.

Беда в другом. Елена во всех этих «открытиях» предстает легкомысленной потаскушкой, готовой ради собственного блага на все тяжкие.

Надо переспать с другим мужчиной? Нет проблем. Мешает любви старик-муж? Ну что же, ножичков у нас, как говорил один из героев знаменитого фильма, на всех хватит.

Да что там мужа! В одном телешоу о Глинской она убивает себя сама после того, как ее мать-колдунья приговорила к смерти… сына Ивана!

Ну да Бог с ними, с этими «исследователями». Они делают передачи и пишут статьи для дилетантов, и главное для них — удивить.

Кем была на самом деле Елена Глинская? Ответить на этот вопрос можно. Особенно если вспомнить известное выражение о том, что судить надо по делам. А дел этих самых, надо заметить, хватало. И начались они сразу после похорон Василия III…

Загадка завещания

Умирающий Василий имел много причин беспокоиться о судьбе малолетнего сына: при малютке осталось двое дядей, которые хотя отказались от прав своих на старшинство. Но при первом удобном случае они, могли сослаться на невольную присягу и возобновить старые притязания.

Эти притязания тем более были опасны, что вельможи, что вельможи, потомки князей, тяготились новым порядком вещей, введенным при Василии и отце его.

— Вы бы, братья мои, князь Юрий и князь Андрей, стояли крепко в своем слове, на чем мы крест целовали, — говорил умирающий братьям.

Боярам он счел нужным напомнить о происхождении своем от Владимира киевского и что он и сын его — прирожденные государи.

Для утверждения завещания он пригласил в качестве душеприказчиков своего младшего брата — удельного князя Андрея Старицкого, трех бояр (самого авторитетного из руководителей Боярской думы князя В. Шуйского, ближнего советника М. Юрьева и М. Воронцова) и других советников, не имевших высших думных чинов.

В нарушение традиции великий князь решил ввести в опекунский совет Михаила Глинского, который был чужеземцем в глазах природной русской знати и из двадцати лет, прожитых в России, тринадцать провел в тюрьме как государственный преступник.

Решительность, опыт и энергия Глинского позволяли Василию III надеяться, что он оградит безопасность родной племянницы Елены Глинской. Убеждая советников, Василий III указывал на родство Глинского с великой княгиней, «что ему в родстве по жене его».

Почему Василий позвал «государственного преступника» Глинского? Да только потому, что знал: кто-кто, а этот на самом деле будет стоять до конца, ибо его собственная жизнь зависела от жизни его племянницы.

— Тело свое на раздробление отдай, — сказал Глинскому Василий, — и кровь пролей за сына моего Ивана и за жену мою….

Глинский пообещал и кровь пролить, и тело на раздробление отдать. А вот о чем думал князь в столь трагическую для русского государства минуту, знал только он один. Не думать он не мог, поскольку смерть великого князя открывала перед ним такие широкие горизонты, за которые можно было обещать все, что угодно…

Как это часто случалось в истории, у постели больного шел самый обыкновенный политический торг. Бояре соглашались выполнить волю государя, но настаивали на включении в число опекунов-душеприказчиков своих родственников.

Василий III принял их условия, и Василий Шуйский провел в душеприказчики брата боярина Ивана Шуйского, а Михаил Юрьев — двоюродного дядю боярина Михаила Тучкова.

При этом были еще и те, кто, не входя в опекунский совет, стояли рядом с ним. Среди них выделялся Иван Юрьевич Поджогин по прозвищу Шигона.

Этот ловкий и умный человек по худородству не мог претендовать на высокий думный чин, и, тем не менее, стал одним из самых близких Василию людей.

Впрочем, чего удивительного! Шигона занимался устройством тех самых деликатных дел, о которых было не принято говорить вслух. Поговаривали, будто и прозвище свое этот мастер тайных дел получил за то, что любил жечь пытаемых. Чтобы разговорчивее были. Он часто «работал» по поручению государя с посланниками иностранных владык.

Василий верил этому человеку как себе, и не случайно именно ему было доверено «целовать крест» пред послами за отсутствующего боярина Г. Ф. Давыдова, который ведал внешними сношениями.

Вводя подобных людей в круг своих душеприказчиков, Василий III надеялся с их помощью оградить трон от покушений со стороны могущественной удельно-княжеской аристократии.

Избранные советники должны были управлять страной и опекать великокняжескую семью в течение двенадцати лет, пока наследник не достигнет совершеннолетия.

В опекунский совет, который должен был управлять страной до совершеннолетия Ивана, вошли князь Андрей Старицкий, Михаил Глинский, братья Василий и Иван Шуйские, М. Ю. Захарьин, Михаил Тучков и Михаил Воронцов.

По замыслу великого князя, созданная им в опекунском совете система противовесов должна была сохранить порядок правления страной доверенными людьми и уменьшить распри в аристократической Боярской думе. Да и сам опекунский совет был, по существу, одной из комиссий Боярской думы.

Назначение Шуйских определялось тем, что добрая половина членов думы представляла коренную суздальскую знать. Из старомосковских родов боярский чин имели трое Морозовых, Воронцов и Юрьев-Захарьин. Но они занимали низшее положение по сравнению с княжеской знатью.

Опекунский совет был составлен из авторитетных бояр, представлявших наиболее могущественные аристократические семьи России. Есть и еще один весьма веский аргумент в пользу опекунского совета: совет из узкого круга особенно приближенных к великому князю бояр существовал всегда. И не случайно современники упрекали Василия в том, что он «решает все дела с несколькими ближайшими советниками без совета с Боярской думой».

На последнее прощание Василий пригласил к себе князей Дмитрия Бельского с братьями, князей Шуйских с Горбатыми и «всех бояр».

Терзаемый предсмертными муками, Василий Иванович знал, что наибольшую опасность для наследника представляют его братья.

Еще бы ему не знать! Отношения между ними оставались напряженными почти все время правления Василия, и князь Юрий четверть века ждал своего часа, рассчитывая на то, что Василий умрет бездетным и московский престол достанется ему. Будучи опытным политиком, он слишком хорошо знал, чего стоят сейчас данные ему обещания, и все же просил:

— Вы, братья, — в последний раз обратился великий князь к боярам, — стойте крепко, чтоб мой сын правил государством государь и чтобы была в земле правда. Слушайте князя Михаила! Пусть он человек к нам приезжий, но вы должны держать его за здешняго уроженца, ибо он мне прямой слуга…

«Братья» обещали и хоть как-то успокоили умиравшего великого князя. Отпустив бояр, Василий III оставил у себя Михаила Юрьева-Захарьина и Ивана Шигону и Михаила Глинского. Им он и отдал последние распоряжения, касавшиеся его семейных дел и «великой княгини Елены».

3 декабря 1533 года игумен Троицкий Иоасаф стоял у кровати умирающего великого князя. Неожиданно для священника тот открыл глаза и сказал:

— Отче! Молись за государство, за моего сына и за бедную мать его! У вас я крестил Иоанна, отдал Угоднику Сергию, клал на гроб Святого, поручил вам особенно! Молитесь о младенце государе!

Собрав последние силы, великий князь позвал думных бояр: Шуйских, Воронцова, Тучкова, Глинского, Шигону, Головина и дьяков.

Держась на одной силе воли, он проговорил с ним целых четыре часа о новом правлении и о сношениях бояр с великою княгинею во всех важных делах. И слушавшие его люди с изумлением отмечали удивительную твердость, хладнокровие и заботливость великого князя о судьбе оставляемой им державы.

В восьмом часу к нему пришли братья и стали уговаривать его поесть. Василий покачал головой.

— Смерть предо мною, — сказал он, — хочу благословить сына и проститься с женой… Впрочем, нет, не надо! Им будет тяжело видеть меня… такого…

Однако братья и бояре уговорили его попрощаться с Еленой и Иваном, и князь Андрей и Михаил Глинский пошли за ними. Государь возложил на себя крест Св. Петра Митрополита и хотел прежде видеть сына.

Князь Иван Глинский принес его на руках. Держа крест, Василий сказал младенцу:

— Да будет на тебе милость Божия и на детях твоих! Как Святой Петр благословил сим крестом нашего прародителя, великого князя Иоанна Данииловича, так им благословляю тебя, моего сына…

Благословив сына, Василий попросил надзирательницу, боярыню Агриппину беречь как зеницу ока своего державного питомца. В этом момент князь Андрей и боярыня Челяднина вели под руки рыдающую Елену. Увидев ее, великий князь слабо улыбнулся.

— Мне лучше, — сказал он, — мне уже не больно…

Елена собралась с силами и прекратила рыдать.

— Кому поручаешь бедную супругу и детей? — спросила она.

— Иоанн будет государем, — ответил Василий, — а тебе, следуя обыкновению наших отцов, я назначил в духовной своей грамоте особенное достояние…

Затем по просьбе супруги, он велел принести меньшего сына, Юрия и благословил его крестом. Прощание с Еленою не оставило никого безучастным, все плакали и молились.

Елена не хотела покидать умиравшего мужа, и тогда Василий приказал вывести ее. Заплатив последнюю дань миру и государству, он думал только о Боге.

Еще в Волоке он просил своего духовника протоиерея Алексия и любимого старца Мисаила не предавать его земле в белой одежде. «Если поправлюсь, — обещал он, — в миру не останусь». И вот теперь, в последние минуты своего пребывания на земле, великий князь решил принять постриг.

Отпустив Елену, Василий велел принести монашескую ризу и попросил привести к нему игумена Кирилловской обители, в которой он желал быть постриженным. Того не было в Москве, и к Василию явился Иоасаф Троицкий с образами Владимирской Богоматери и Св. Николая.

Духовник Алексий пришел с запасными дарами, чтобы дать их Василию в минуту кончины.

— Будь передо мною, — сказал Василий, — и не пропусти сего мгновения!

Стали читать канон на исход души. Василий слушал с закрытыми глазами, потом позвал ближнего боярина, Михаила Воронцова. Обняв его, он сказал брату Юрию:

— Я умираю точно так, как и наш родитель…

После этих слов Василий потребовал немедленного пострижения, однако князь Андрей Иоаннович, Воронцов и Шигона стали отговаривать его, вспоминая Св. Владимира, который не хотел быть монахом и был назван равноапостольным, и Дмитрия Донского, который хоть и ушел мирянином, но своими великими добродетелями заслужил Царствие Небесное.

Начался спор, в течение которого Василий крестился и ожидал священного обряда. Митрополит Даниил взял черную ризу и подал Игумену Иоасафу.

Князь Андрей и Воронцов хотели вырвать ее, и тогда митрополит произнес ужасные слова:

— Не мешайте мне, или я лишу вас своего благословления! Никто не отнимет у меня души его. Добр сосуд серебряный, но лучше позлащенный!

Василий отходил. Спешили кончить обряд. Митрополит, надев епитрахиль на игумена Иоасафа, постриг великого князя, ставшего Варлаамом. Евангелие и Схима Ангельская лежали на груди умирающего инока. Несколько минут прошли в полнейшей тишине. Наконец, Шигона воскликнул:

— Государь скончался!

Все зарыдали, и в этот момент случилось чудо: лицо Василия просветлело, и тяжелый запах от раны сменился благоуханием. Митрополит омыл тело и вытер хлопчатою бумагою.

Была полночь, но в Москве никто не спал. Толпившийся на улицах народ с ужасом ждал печальной вести. И когда эта весть была озвучена, плач стоял от дворца до Красной площади.

Митрополит одел умершего в монашеское одеяние, вывел его братьев в переднюю горницу и взял с них клятву быть верными слугами Ивана и матери его, не мыслить о Великом Княжении, не изменять ни делом, ни словом.

Обязав такою же присягою и всех вельмож, чиновников, детей боярских, он пошел с самыми знатными боярами к Елене, которая, завидев печальную процессию, упала в обморок. Бояре молчали, и только один митрополит именем Веры утешал бедную вдову со слезами на глазах.

Затем ударили в большой колокол, тело положили на одр, принесенный из Чудова монастыря, и открыли двери. Народ с громким плачем бросился целовать холодные руки покойного.

Любимые певчие Василия пели «Святый Боже!» Иноки Иосифова и Троицкого монастыря отнесли гроб в церковь Св. Михаила.

Елена не могла идти. Дети боярские взяли ее на руки. Князья Василий Шуйский, Михаил Глинский, Иван Телепнев-Оболенский и Воронцов шли за ними.

Погребение было печально и торжественно, а неутешный народ скорбел так, что летописец с чистым сердцем мог написать в своей летописи: «Дети хоронили своего отца».

Так кончил свои дни великий князь всея Руси Василий III. Судя по рассказам современников, он был суровым человеком, уступавшим по дарованиям своему отцу. Однако это вовсе не умаляет его заслуг перед Русью. Он делал все, что мог, и продолжал политику своего великого предшественника. И лучшей эпитафией ему будут слова Н. А. Карамзина.

«Великий князь Василий, — писал знаменитый историк, — занимает достойное место в нашей истории. Да, он уступал и отцу и сыну в редких природных дарованиях: первому в обширном государственном уме, а второму в силе духу, в живости разума и воображении. Но он упорно шел путем, указанным ему мудростию отца. Пусть и без страсти, он приближился к величию России.

Он не был гением, но добрым правителем. Он любил государство более собственного великого имени и в этом отношении достоин вечной похвалы, которую не многие венценосцы заслуживают. Иваны III творят, Иваны IV прославляют и нередко губят, Василии сохраняют, утверждают Державы и даются тем народам, коих долговременное бытие и целость угодны Провидению».

Остается только добавить, что счастлив правитель, о котором можно сказать такие слова.

Великий князь был торжественно погребен в Архангельском соборе Московского Кремля. В середине 50-х годов XVII века келарь Троице-Сергиева монастыря Симон отметил преставление Василия Ивановича в своем Месяцеслове: «В лето 7046 преставился благоверный великий князь Василей Иванович, во иноцех Варлам, и во время преставления его исполнися храм благоухания многа».

После смерти Василия III бразды правления перешли в руки назначенных им опекунов.

Над гробом Василия еще читали псалмы и служили беспрерывную панихиду, а уже 6 декабря в соседнем Успенском соборе митрополит Даниил венчал на великое княжение его сына, трехлетнего Ивана.

— Бог благословляет тебя, князь великий Иван Васильевич, государь всея Руси! — торжественно провозгласил митрополит, — будь здрав на великом княжении, на столе отца своего!

Новому государю пропели многолетие, к нему пошли князья и бояре с дарами, после чего отправили по всем городам детей боярских приводить к присяге новому великому князю жителей городских и сельских.

Странно было слышать, как из открытых дверей стоящих рядом храмов несутся на Соборную площадь и плач об упокоении души усопшего отца, и радостные голоса певчих, возглашающих многолетие сыну.

Москвичи испуганно шептались: виданное ли дело — отца еще не схоронили, а сына уже венчают на царство? По всем приметам такое венчание ничего хорошего не обещало, и в столице стали поговаривать о том, что много христианских жизней загубит великий князь Иван Васильевич, если надевают на него шапку Мономаха под погребальный звон и заупокойные молитвы. И страшная эта примета, как показало будущее, оправдалась с лихвой.

Иван IV Грозный (1530–1584)

Одна из самых неоднозначных личностей российской истории. Государственный деятель, реформатор и кровавый тиран, человек, ввергший свой народ в хаос чудовищных репрессий.

Тайные знаки

На четвертый год брака Елена забеременела. Астрологи Василия пророчили не родившемуся еще младенцу великое будущее, а один юродивый сказал, что в день рождения разразится над Москвой страшная гроза, — и таково будет его царствование.

25 августа, в день апостолов Варфоломея и Тита, 1530 года Елена подарила Василию наследника.

Великий князь был настолько счастлив, что даже не обратил внимания на страшные предзнаменования, какими было отмечено рождение будущего русского царя.

А они и на самом деле не обещали ничего хорошего. В тот день над Русью прогремела небывалой силы гроза, горели пораженные молнию деревни и две реки вышли из берегов.

«Внезапно, — писал современник, — прогремел страшный гром и по всему небу блистали молнии. Гром стоял такой, что качалась земля, и во многих близких к Москве городах люди дивились такому страшному грому».

И кто знает, приветствовала природа рождение нового царя, или оплакивала все то, чему надлежало произойти в его царствование. Но пока народ ликовал.

Родился великий царь, говорили люди. Но иных тот вещий гром заставил содрогнуться. Содрогнуться и задуматься…

Была ли на самом деле гроза, или это были позднейшие выдумки? Прежде чем ответить на этот вопрос, приведу сказку о рождении Кришны.

«Когда должен был родиться Кришна… звезды и планеты на небе забыли про все ссоры, стали обниматься от счастья и проливать на всех свои благословения. На Земле повсюду наступил мир и процветание. Улицы городов и деревень были празднично украшены флажками, цветами и гирляндами.

На лугах коровы щипали сочную зеленую траву и довольно мычали, и поливали землю молоком. Все люди: и дяди, и тёти, и мальчики, и девочки — стали очень хорошими и добрыми.

Плавно текли полноводные реки, и их волны накатывались на берег, издавая успокаивающий шелест. Все озёра были полны чудесных лотосов: белых, синих, красных и желтых — прямо как в духовном мире. Дул легкий нежный ветерок, неся тонкий аромат лотосов, тюльпанов, роз и других цветов…»

Юлий Цезарь родился в полдень, когда Солнце — символ духа человека, находилось в зените, что указывало на появление потенциального руководителя и вождя, предполагало политический успех, известность и славу.

Однако Солнце Цезаря находилось в точке апогея Лунной орбиты, что предполагает и возможность обольщения властью и карьерой, и как следствие — крах.

Остается только добавить, что при рождении злых богов и нехороших правителей гремел гром, извергались вулканы, сверкали молнии и реки выходили из берегов.

Так что не было и не могло быть по тем временам ни одного крупного исторического лица, чье рождение не было бы отмечено небом.

Гремела ли при его рождении гроза или обнимались звезды, зависело уже от того, каким этот правитель становился. Хотя… добрых правителей в те времена не могло быть по определению. В то время по всей Европе шла борьба за создание единых государств, и как не звался правитель — великий князь, царь или король — он был обречен на кровь.

Но если кто и смотрел в воду при появлении Ивана, так это казанская ханша. Узнав о рождении в Москве наследника престола, она заявила русским послам:

— Родился у вас царь, а у него двоя зубы: одними ему съесть нас, а другими вас…

Ханша не ошиблась, и Иван Грозный не только завоевал Казанское и Астраханское ханства, но и перебил своих бояр.

24 августа 1533 года, накануне дня рождения наследника московского престола Ивана Васильевича, москвичи наблюдали необычайное явление: в первом часу дня верхняя часть солнечного диска внезапно скрылась из виду и совершенно безоблачное до того небо потемнело.

Устрашенные случившимся, многие москвичи усмотрели в нем зловещее предвестие крупных государственных потрясений. Но самое большое впечатление этой явление произвело на великого князя, который увидел в этом смертное знамение.

54 года по тем временам считались возрастом почтенным, но государь был крепок духом и телом и не чувствовал никаких признаков старости.

25 сентября, в день Св. Сергия, великий князь Василий III с супругою и детьми праздновал в Троицкой Лавре, а затем поехал на охоту в Волоколамск.

В селе Озерецком он почувствовал себя плохо. Утром на левом бедре князя появилась болячка с булавочную головку, от которой и шла сильная боль. Через три месяца он умер.

На Русь астрология проникла из Византии вместе с христианством. В Новгороде в конце XV в. занятия астрологией получили сильное развитие, когда туда приехал на жительство выходец из Киева Скара, знаток чернокнижия и астрологии.

Он приобрел немало последователей среди образованных людей Новгорода. Стоглавый собор, собранный по повелению Ивана IV Грозного, наряду с церковными апокрифами осудил и гадательные книги, в числе которых было много астрологических или связанных с астрологией сочинений.

С 50-х годов XVI века в Московском государстве происходит массовый наплыв западноевропейцев. Англичане, голландцы, «немцы» из Ливонии, рассеянные по всему государству, жили целыми общинами со своими пасторами и молитвенными домами.

XVI век стал временем расцвета придворных врачей, астрологов, магов, волхвов. Их влияние на политику московских правителей было как никогда велико, они занимали высокое положение при царском дворе, хотя нередко и сами становились пешками в чужой игре.

Сам Иван Грозный отказался принять от датских послов часы, поскольку на них были аллегорические изображения планет. Однако отец Ивана IV, Василий III, не был лишен интереса к астрологии.

Его личным врачом был Николай Немчин, который занимался астрологией и распространял свои взгляды среди московских бояр. Да и Иван Грозный, несмотря на свое показное неприятие суеверий, подпал под обаяние энергичных иностранцев.

Умело пользуясь слабостями грозного правителя, приезжие врачи и астрологи с легкостью приобретали немалое влияние при дворе Ивана IV.

Как русские, так и иностранные источники отмечали склонность и предрасположенность Грозного к гаданию по звездам и небесным знамениям, его особую веру прорицателям и «звез-дочетцам».

Неслучайно многие поступки и действия Ивана Грозного современники объясняли «предсказаниями кудесников». Так было с поставлением на великокняжеский престол служилого татарского князька Симеона Бекбулатовича: «А говорят нецые, что для того сажал (Симеона), что волхвы ему сказали, что в том году будет переменение: московскому царю будет смерть».

Предупреждения такого рода царь получал от астрологов неоднократно.

Колдун, маг и лекарь — во времена Ивана Грозного все эти занятия обычно сочетались в одном лице. В течение четырех лет лейб-медиком царя Ивана Грозного был искусный врач бельгиец Арнольд Лензей, которого рекомендовала английская королева Елизавета.

Он прибыл в Москву в мае 1568 года, лечил и царя, и его семью, и видных опричников.

После гибели Лензея в мае 1571 года лейб-медиком и придворным астрологом царя стал Елисей Бомелей. Бомелей принадлежит к числу знаменитых авантюристов своего времени. Вестфальский астролог и медик прибыл в Россию из Англии.

На родине Бомелей отличился тем, что в Лондоне местный архиепископ отправил его в тюрьму за колдовство. Будучи за решеткой, Бомелей посылал письма канцлеру, предупреждая о бедствиях, угрожавших Англии, и утверждал, что только он сможет их преодолеть. По просьбе русского посла Совина он был освобожден — при условии, что немедленно покинет страну и вместе с послом отправится в Москву.

Английский врач и астролог Елисей Бомелей, первый царский астролог не только составлял гороскопы и докладывал свои выводы, но и обучал Ивана Васильевича астрологии.

Он знакомил царя с неблагоприятным положением звёзд и предсказывал ему всевозможные беды, а затем указывал пути спасения. Особое влияние на царя «лютый волхв» Елисей приобретает в разгар опричного террора.

Известно, что Грозный полностью доверял своему астрологу, так что предсказывал он, видимо, точно. Однако он оказывал царю и иные услуги: готовил яды для впавших в немилость придворных, а некоторых из них отравил собственноручно.

Умело используя подозрительность государя и постоянное чувство страха, медик предсказывал ему всяческие беды и давал советы, как их избежать.

Джером Горсей раскрывает перед нами и содержание бесед московского царя с придворным «магиком»: «Иван… знал, что каждый новый день угрожает более прежнего дня его безопасности, и, не зная, как ему избегнуть и уйти от беды, совещался с Елисеем Бомелием… хитрым обманщиком, английским врачом, известным математиком, „магиком“; расспрашивал: сколько лет от роду королеве Елизавете и какой успех можно иметь, если бы Бомелий сделался перед нею посредником за него? — и далее, — он обманывал царя, уверяя, что королева английская молода и ему легко будет жениться на ней».

Бомелей приобрел большое влияние на Грозного, стал его постоянным советником, познакомил с астрологией, составлял для царя гороскопы.

Лекарь близко сошелся с Малютой Скуратовым, изготовляя по его требованию яды и участвуя в отравлении неугодных царю людей. Так, царь потребовал убрать «ближнего» спальника Г. Б. Большого Грязного, что было послушно выполнено Бомелеем.

В конце концов, Бомелей запутался в дворцовых интригах и решил бежать из России. Взяв на имя своего слуги подорожную, Бомелей отправился за границу, предварительно зашив в подкладку платья все свое золото, но был задержан в Пскове и в цепях привезли в Москву.

Во время пыток лейб-медик оговорил новгородского архиепископа Леонида, возведенного в сан в декабре 1571 года. Бомелея искалечили, вывернув на дыбе руки и ноги. Потом его привязали к бревну и поджаривали на медленном огне.

Он признавался во всем, что от него требовали. Его уличили в связях с Англией, Швецией, Польшей. Письма, найденные у него, написаны были по-латыни и по-гречески, и их сочли шифровками.

На склоне лет Иван Грозный все больше и больше впадал в ужас перед возможностью внезапной смерти, тиран боялся умереть без покаяния и причастия.

В последние годы жизни московский правитель вновь уделяет огромное внимание астрологическим предсказаниям, вновь при дворе большое влияние приобретают иностранные медики, астрологи, всевозможные колдуны и знахари.

Конец правления Грозного связан с именем ещё одного иностранного врача — Иоганном Эйлофом (в русских источниках Иван Илф).

Первые документальные известия об Эйлофе относятся к 1581 году, когда он был под началом Вельского Б. Я., ведавшего в то время не только политическим сыском, но и докторами и аптекарями.

В архиве Разрядного приказа сохранились отрывки документов Аптекарского приказа, относящиеся к концу XVI века. Из них следует, что 19, 23 сентября и 2 декабря 1581 года под наблюдением Вельского «доктор Иван приготовлял различные лекарства».

Помимо своих «врачевских» обязанностей Эйлоф участвовал и в магических, астрологических изысканиях Ивана Грозного. Так, сохранилось красочное описание Горсея похода царя со своим сыном и доктором в тайник, где Грозный поведал о магической силе камней и произвел гадание на пауках с использованием «рога единорога».

Эйлоф пользовался определенным влиянием и при дворе и, стараясь настроить царя против главы католической церкви — папы, попортил немало крови папскому легату Антонио Пассевино, приехавшему мирить Ивана IV с польским королём Стефаном Баторием.

Придворный врач отличился не только «врачеванием», гаданием и политикой, но и преуспел в торговых операциях. Более того, с именем Эйлофа связаны упоминания ряда иностранных источников об отравлении Грозного.

В записках гетмана Жолкевского вина за смерть царя возлагается на Бориса Годунова: «Он лишил жизни и царя Ивана, подкупив английского врача, который лечил Ивана…»

Ещё один иностранец, голландский купец И. Масса, живший в России в начале XVII века, непосредственно указывает имя Иоганна Эйлофа как одного из участников отравления Грозного.

Свой уход из жизни Иван Грозный предрёк сам. Зимой 1584 года явилась комета с крестообразным небесным знамением между церковью Ивана Великого и Благовещения. Любопытный Царь вышел на Красное крыльцо, смотрел долго, изменился в лице и сказал окружающим: вот знамение моей смерти!

«Царь в гневе, не зная, на что решиться, приказал доставить с Севера немедленно множество кудесников и колдуний, привести их из того места, где их больше всего, между Холмогорами и Лапландией. Шестьдесят из них было доставлено в Москву, размещены под стражей.

Ежедневно им приносили пищу, и ежедневно их посещал царский любимец Богдан Бельский, который был единственным, кому царь доверял узнавать и доносить ему их ворожбу или предсказания о том, о чем он хотел знать.

Этот его любимец, устав от дьявольских поступков тирана, от его злодейств и от злорадных замыслов этого Гелиогабалуса, негодовал на царя, который был занят теперь лишь оборотами солнца.

Уверяют, что астрологи предсказали ему неминуемую смерть через несколько дней, именно 18 марта, но что Иван велел им молчать, с угрозою сжечь их всех на костре, если будут нескромны.

Наступило восемнадцатое марта, день, в который Грозный, по приказанию колдунов должен был умереть. В свое время Грозный приказал сжечь ведуний, которых держал в своем доме новгородский архиепископ Леонид.

Теперь он намеревался проделать то же самое с колдунами, собранными Богданом Бельским. Больной не мог отказать себе в удовольствии посмеяться над кудесниками, предсказавшими ему смерть. Они должны были заплатить жизнью за свои предсказания.

Казнь всегда была в глазах самодержца последним аргументом в спорах с врагами, будь то священнослужители или язычники.

Глава сыскного ведомства Бельский отправился к колдунам и сообщил им, что они будут сожжены или зарыты в землю.

Кудесники просили Бельского лишь об одном: дождаться захода солнца — окончания названного ими дня смерти государя.

Сложно сказать, подействовало ли на царя предсказание чародеев, или он сам почувствовал близкую кончину, но в двенадцать часов дня он приказал принести духовное завещание и приступил к его исправлению.

Покончив с завещанием, царь около трех часов парился в бане (в последние годы он посещал ее почти ежедневно для облегчения страданий).

Позже, желая сыграть в шахматы с боярином Бельским, стал сам расставлять фигуры, но вдруг упал навзничь, сжимая в руке шахматного короля, и через несколько минут скончался. Предсказание волхвов исполнилось с точностью до часа.

Конечно, у многих все эти россказни могут вызвать только улыбку. Хотя ничего особо веселого здесь нет, и тот же Вольф Мессинг заявил не кому-нибудь, а самому Сталину, что знает дату его смерти.

А если мы вспомним, как в самом конце XX века „просвещенные“ москвичи покупали по три рубля стоившую две копейки заряженную очередным явившимся народу чародеем газету, то стоит ли удивляться тому, во что верили пятьсот лет назад.

И еще одно, что касается тайных знаков. Как мы помним, первая жена Василия III была насильственно пострижена в монашки. Во время обряда теперь уже бывшая великая княгиня срывала монашеский куколь, топтала его ногами, протестовала против творимого над нею насилия, обвиняла мужа в неверности, а людей в жестокости и несправедливости. Чтобы заставить ее замолчать, боярин Иван Юрьевич Поджогин ударил ее плетью.

— Как ты смеешь? — вскрикнула Соломония.

— Волею великого князя! — ответил боярин.

Этот ответ сломил мужество Соломонии, она заплакала и позволила надеть на себя монашеское одеяние». А затем случилось ужасное.

Несчастная женщина прокляла Василия, его жену и их будущих детей. Да, что там говорить, это был поступок! Родовое проклятие являлось одним из самых страшных наказаний, поскольку (если верить колдунам) являлось внедрённой извне программой уничтожения.

Эта программа постепенно разрушала человека и передавалась до тех пор, пока не достигало своей главной цели — уничтожения всех членов рода.

Признаками проклятия являлись потомственный алкоголизм, детская смертность по роду, смерть нескольких жён (мужей) подряд, неизлечимые заболевания и постоянные проблемы. То есть, все то, что сопровождало Грозного в жизни…

Заканчивая рассказ о тайных знаках, остается только напомнить о судьбе И. Е. Репина и его знаменитый картины «Иван Грозный и сын его Иван».

Как известно, художнику не советовали писать картину на столь трагический и не до конца выясненный сюжет. Однако Илья Ефимович не внял советам и работал как проклятый.

«Это было в 1881 году, — писал сам худложник в своей знаменитой книге „Далекое близкое“ — Какая-то кровавая полоса прошла через этот год. Я работал как завороженный. Мне минутами становилось страшно. Я отворачивался от этой картины. Прятал ее. Но что-то гнало меня к этой картине, и я опять работал над ней…

Началась картина вдохновенно, шла залпами. Чувства были перегружены ужасами современности. В разгар ударов удачных мест разбирала дрожь, а потом, естественно, притуплялось чувство кошмара, брала усталость и разочарование… Я упрятывал картину… Слабо, слабо казалось все это… Но на утро испытываю опять трепет… И нет возможности удержаться — опять в атаку.

Никому не хотелось показывать этого ужаса… Я обращался в какого-то скупца, тайно живущего своей страшной картиной… И вот, наконец, на одном из своих вечеров, по четвергам, я решил показать картину друзьям-художникам…

Были: Крамской, Шишкин, Ярошенко, П. Брюллов и другие. Лампами картина была освещена хорошо, и воздействие ее на мою публику превзошло все мои ожидания…

Гости, ошеломленные, долго молчали, как очарованные в „Руслане“ на свадебном пиру. Потом только шептали, как перед покойником. Я, наконец, закрыл картину. И тогда даже настроение не рассеивалось. И особенно Крамской только разводил руками и покачивал головой… Но все глядели только на него и ждали его приговора».

Остается только добавить, что на почве переутомления у Репина стала болеть, а потом перестала действовать правая рука, но он научился писать левой рукой.

По мистической версии, рука у художника начала болеть сразу после написания картины в виду отражения несуществующего исторического события.

Что же касается самой картины, то П. М. Третьяков получил секретное отношение, запрещавшее ему выставлять картину «в помещениях, доступных публике».

Запрет с картины был снят 11 июля 1885 в значительной мере благодаря заступничеству А. П. Боголюбова.

16 января 1913 года двадцатидевятилетний иконописец, старообрядец, сын крупного мебельного фабриканта Абрам Балашов в припадке душевной болезни с криком «Довольно крови!» нанес три удара ножом по лицам Грозного и сына Ивана. Удары были так сильны, что повредили и центральную перекладину подрамника.

Повреждение картины оказалось настолько серьезным, что с этого времени она находится под постоянным специальным наблюдением уже нескольких поколений реставраторов.

Это событие стало предлогом для публичного диспута Репина с М. А. Волошиным о границах между искусством и реальностью. 22 января газета «Речь» опубликовала письмо И. Е. Репина, ставшее откликом на полученные им сочувственные телеграммы со всей России, выражавшие «кровную боль» о его «растерзанной картине».

Ближайшими результатами этого события стали самоубийство бессменного хранителя галереи художника Е. М. Хруслова и решение о добровольном уходе с поста председателя Совета галереи И. С. Остроухова.

Как видно из всех этих происшествий, с Грозным было опасно связываться не только при его жизни, но и в XIX веке.

Кто убил Елену Глинскую

Нет, не зря беспокоился о будущем сына великий князь Василий на смертном одре. Опекунский совет во главе с Михаилом Глинским, созданный для того, чтобы «не допустить ослабления центральной власти», своей миссии выполнить не смог.

«Передача власти в руки опекунов, — писал очевидец, — вызвала недовольство боярской думы, сильно натерпевшейся из-за пренебрежительного к ней отношения в годы правления Василия III и теперь пожелавшей взять реванш. Между душеприказчиками почившего государя и руководителями думы сразу возникли напряженные отношения. Польские агенты живо изобразили в своих донесениях положение дел в Москве: „Бояре там едва не режут друг друга ножами…“»

Иного не могло и быть. Братья покойного Василия — князь Юрий Дмитровский и князь Андрей Старицкий — хорошо помнили старое доброе время, когда князю наследовал не сын, а брат. Тем более что Ивану Васильевичу было всего-то три годочка, а маменька у него опять-таки не русская боярыня, а инородка.

А Глинский? Мало того, что фигура темная, так еще и «инородец» и предатель! Ну а о худородном Михаиле Юрьеве-Захарьине и говорить было нечего.

В иные времена его порог бы не пустили, а сейчас самые знатные бояре были вынуждены сидеть с ним рядом. А большего унижения придумать было нельзя, поскольку местничества еще никто не отменял.

Польские агенты так изобразили положение дел в Москве после кончины Василия III: «Источник распрей — то обстоятельство, что всеми делами заправляют лица, назначенные великим князем; главные бояре — князья Бельский и Овчина — старше опекунов по положению, но ничего не решают».

После нескольких десятилетий спокойной жизни в стране снова запахло кровью. И вот тут Елена явила себя во всем блеске. Она повела себя так, что опекунский совет, назначенный Василием, как-то незаметно стал сдавать одну позицию за другой. Да и как не сдавать, если с Еленой днем и ночью находился известный на всю Европу рубака князь Оболенский.

Иван Федорович Овчина-Телепнев происходил из знатного рода князей Оболенских. При Василии Темном они потеснили старейших московских бояр и заняли место на лавке по правую сторону от великого князя.

Лишившись прежних вотчин, Оболенские с усердием взялись за московскую службу и выпрашивали в кормление целые волости. Многие из них стали наместниками в северных городах и по указу московских государей расправлялись с вольницей так же усердно, как когда-то ратовали за удельное правление.

Да, Овчина состоял с Еленой в любовной связи. Неизвестно, что у него было с Еленой до смерти Василия, но после таковой уже никто не сомневалась в том, какие отношения связывают красавицу-вдову и лихого воеводу.

И не случайно С. Н. Соловьев писал о том, что жестокость великой княгини «не мешали Елене Глинской быть нежной, детски уступчивой и женственно-сладострастной в объятиях князя Телепнева». Именно в этих самых объятиях она, по словам историка, «находила она самый приличный для себя отдых от казней и злодейств».

Многие «исследователи» делают из этого событие. А что, позвольте спросить, удивительного и странного в том, что молодая и красивая женщина сошлась с молодым и красивым мужчиной, готовым служить ей и помогать?

Особенно если учесть то, что карьеру Овчина делал на поле брани, а не в великокняжеской спальне. И не надо думать, что Оболенский вил из Елены веревки. Отнюдь! Их отношения напоминали скорее связь Екатерины II Потемкиным.

Более того, я даже не сомневаюсь в том, что именно Овчина спас свою возлюбленную от ненавидевших ее думных бояр, и не сойдись она с ним, по Елене справляли бы поминки намного раньше.

Да и как знать, не было ли у Елены желания войти в историю не только женой великого князя и матерью великого царя, но великой правительницей, которая в известной степени если и не спасла Русь, то не обрекла ее на «застойный период». И все предпосылки у нее для этого были.

Жесткость, хитрость, авантюризм, расчетливость и любящий ее воин Овчина. И не зря существует версия о том, что Елена не пожелала мириться с отведенной ей ролью и «через полтысячи лет после легендарной княгини Ольги власть на Руси снова взяла в свои чуткие, сильные руки женщина».

Только чего стоили бы эти самые «чуткие и сильные» руки без поддержки Оболенского? Как ни крути, а реальной силы у нее не было.

Как дума относилась к Овчине? Да, конечно, плохо, иначе не прикончила бы его всего через неделю после убийства Елены. Ну а пока, как это всегда делалась в таких случаях, она стелилась под всесильным временщиком.

Прошло всего две недели после похорон Василия, и оправдались самые худшие предположения великого князя. Василия Ивановича еще отпевали, а уже готовился заговор против его вдовы и преемницы.

Как и следовало ожидать, борьбу за великое княжение начали братья покойного — Юрий, удельный князь дмитровский, и Андрей, сидевший на уделе в Старице.

Первым попробовал захватить московский трон Юрий Иванович Дмитровский. Юрий Иванович никогда не скрывал своих надежд занять московский трон и после смерти брата воспрянул духом.

Ему очень хотелось стать самому великим князем. Он был всего на год моложе Василия III. Долгие годы бездетности старшего брата укрепляли его в надеждах самому занять трон. Почему же государем должен был стать его трехлетний племянник? Почему страной будет править иноземка из Литвы, а не он, такой же сын Ивана III, как и его покойный брат?

Дело дошло до того, что боярам и митрополиту пришлось продержать дмитровского под замком до тех пор, пока он не принес присягу и не поцеловал крест племяннику.

Но такую невольную клятву легко объявить недействительной. В свое время дед Юрия — великий князь Василий Темный, свергнутый своим двоюродным братом Дмитрием Шемякой, — тоже поцеловал крест, что не будет искать великого княжения. Однако услужливый игумен Кирилло-Белозерского монастыря «снял» с него клятву.

Князь Юрий обошелся без митрополита и сам объявил свою присягу малолетнему Ивану Васильевичу недействительной, ибо бояре московские взяли с него эту клятву силою.

Кроме того, вопреки вековым обычаям, ему не дали подписать с Иваном Васильевичем договор и, таким образом, «правды не дали».

О его настроениях было хорошо известно при дворе короля Сигизмунда, и польская сторона давно пыталась воспользоваться этими честолюбивыми замыслами второго сына Ивана III и Софьи Палеолог.

Во время русско-польской войны 1507–1508 годов король Сигизмунд, «не надеясь на успех военных действий, но в то же время хорошо осведомленный о сложных отношениях в семье русского государя, предпринял попытку вызвать рознь между Василием III и Юрием Ивановичем».

Сигизмунд направил к князю Дмитровскому специальное посольство, в составе которого были знатнейшие вельможи польского королевства Петр Олелькович и Богдан Сапега. Они имели тайное поручение предложить князю Юрию вступить в союз с Сигизмундом против брата Василия и заключить сепаратный мир с Польшей.

Взамен король клятвенно обещал Юрию Ивановичу всестороннюю военную поддержку в случае, если удельный князь пожелает, устранив Василия, захватить «осподарство».

Однако государь был еще молод, и, наверное, только поэтому «дмитровский князь, понимая возможные последствия изменнических отношений с Литвой, никакого ответа Сигизмунду не дал».

Василий знал об этом и, тем не менее, стремился к примирению с братьями (хотя какое тут могло быть примирение?) Они были вместе с ним и на охоте, и на поле брани, и при решении государственных дел. Увы, это стремление вовсе не было обоюдным.

Будущий наследник одним своим появлением на свет лишил удельных князей надежды на престол, и отношения между Василием и его братьями испортились окончательно. Дело дошло до того, что Литовский сейм обсуждал вопрос о «великой замятине» в Московии.

В результате этой самой «замятины» князь Андрей Иванович захватил город Белоозеро, в котором хранилась государственная казна, а князь Юрий Иванович взял Рязань и еще несколько городов, призвав на помощь татар, с которыми уже давно состоял в тайных связях.

И уж, конечно, при таком положении дел смерть Василия III не могла не возродить былые надежды его мятежных братьев. Трехлетнее дитя на троне казалось им препятствием несерьезным, а потому и легко устранимым.

Попытка мятежа Юрия Дмитровского была поддержана и боярскими силами внутри Москвы. Заводилами этой «замятии» оказались друзья и стародавние союзники Юрия — братья Андрей и Иван Михайловичи Шуйские.

Не выждав и недели после смерти брата, Юрий прислал своего дьяка, Третьяка Тишкова, к князю Андрею Шуйскому звать его к себе на службу.

Иван и Андрей Шуйские еще при великом князе Василии отъезжали к Юрию. Тогда Василий потребовал их выдачи, и Юрий подчинился.

Великий князь велел оковать мятежников и разослать их по разным городам. После смерти мужа Елена приказала освободить их по ходатайству митрополита и бояр.

Андрей Шуйский не оценил оказанной ему правительницей милости и, вернувшись в Москву, предложил князю Борису Горбатому перейти на сторону князя Юрия.

— Поедем со мною, — говорил он, — здесь ничего не выслужишь, князь великий еще молод. А вот если князь Юрий сядет на государстве, а мы к нему раньше других отъедем, то этим выслужимся.

Горбатый отказался и посоветовал Шуйскому оставаться в Москве. Затем он явился к великой княгине и объявил, что Шуйский зовет его к князю Юрию. Правда открылась, и бояре посоветовали правительнице посадить князя Юрия в темницу.

— Как будет лучше, так и делайте! — ответила та.

Бояре сочли за лучшее отделаться от удельного князя, и собиравшийся бежать в Дмитров князь Юрий был пойман и посажен в стрельнице одной из башен Московского Кремля.

Юрий вместе со своими боярами посажен был в ту же самую палату, где сидел племянник его, несчастный Дмитрий, внук Иоанна III.

Такая же участь постигла и Андрея Шуйского, просидевшего в тюрьме до 1538 года, пока Елена Глинская не умерла.

По другой версии, менее, надо заметить, вероятной, Шуйский сказал дьяку:

— Князь ваш вчера крест целовал великому князю, клялся добра ему хотеть, а теперь от него людей зовет!

— Князя Юрия бояре заставили присягать, — ответил тот, — а сами ему за великого князя присяги не дали! Это невольное целование!

Андрей Шуйский сказал об этом князю Горбатому, последний передал боярам, а бояре — великой княгине.

— Вчера, — ответила та, — вы крест целовали сыну моему на том, что будете ему служить и во всем добра хотеть! Вот и служите! Зло следует пресекать в зародыше, потому приказываю вам взять князя Юрия в железо!

Что было на самом деле? Да какая в принципе теперь разница, был виноват князь Юрий ли нет? Главное, что Елена избавилась от опасного конкурента в борьбе за власть.

Почему так цеплявшиеся за старые порядки бояре с такой легкостью сдали удельного князя? Видимо, на то были свои причины, и многие из них не хотели усиления Юрия Ивановича.

Вся эта возня вокруг трона показала, что самыми доверенными и влиятельными людьми при дворе в первое время по смерти Василия были князь Михаил Глинский и Шигона Поджогин.

Затем наступил черед князя Андрея Старицкого. Приехав в Морскву на сороковины по Василию, он попросил Елену убрать из его городов всех великокняжеских ревизоров и пытчиков. Однако та отказалась.

— Государство, — сказала она, — покойным мужем не мне завещано, а сыну моему, великому князю Ивану Васильевичу!

— Советуешь мне мои собственные земли у мальчишки выпрашивать? — вспылил князь Андрей.

— Советую тебе, — покачала головой Елена, — обождать двенадцать лет, пока вступит великий князь в совершенный возраст! Но если ты так торопишься, то бей челом боярам, кои оставлены покойным мужем моим блюстителями государства!

Почувствовав в словах правительницы насмешку, князь Андрей окончательно вышел из себя.

— Мне, — закричал он, — Рюриковичу и Палеологу, челом бить?! Мой отец и старший брат — последние великие государи всея Руси! Мой дед был византийским императором! И я стану перед Федькой Мишуриным и Васькой Головиным шапку ломать?

— Захочешь именья и пожитков — поклонишься! — холодно ответила Елена.

Потеряв всякую степенность, Андрей Иванович, выбежал из покоев. Овчина насмешливо бросил ему вдогонку:

— Тоже мне император нашелся! Палеолог-Старицкий!

Понятно, что после такого разговора у насмерть обиженного Андрея оставалась только одна надежда — на заговор. Он попытался привлечь на свою сторону Глинского, которого обошли Дмитрий Вельский и Федор Мстиславский.

Однако Глинский на сговор не пошел. Тогда Андрей поехал к своему племяннику Дмитрию Вельскому, но и тот его не поддержал.

Зато два других племянника князя — Семен и Иван Вельские — стали союзниками Старицкого. Очень скоро к ним примкнул недовольный центральной властью наместник Новгорода Великого Михаил Семенович Воронцов.

В то и без того тревожное время борьбой в высшем эшелоне московской власти попытался воспользоваться польский король Сигизмунд, который потребовал вернуть Польше Северскую землю, Чернигов и Смоленск.

Свои требования король подкрепил походом на Чернигов польских войск под командованием Андрея Немирова. Вместе с тем тревожные вести шли и с восточных границ, где участились набеги казанских татар.

Ситуация сложилась критическая, но глава регентского совета князь Михаил Глинский и руководитель боярской думы князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский не могли поделить полномочия и приступить к решительным действиям.

Да и как поделить! Ведь согласно системе местничества Овчина-Оболенский был значительно выше по положению, нежели «выдвиженец» Василия Михаил Глинский.

Михаил Львович Глинский был опытным государственным мужем. Он многое повидал и претерпел в своей богатой событиями жизни. После смерти Василия он даже не сомневался, что, наконец-то, пришло его время и именно станет он правителем огромной страны.

Однако его молодая племянница, которая сделала своим советником Овчину-Телепнева Оболенского, думала иначе. Глинский был недоволен и, пытаясь добиться власти, вступил в конфликт со своей племянницей.

За спиной Овчины стояла Боярская дума, стремившаяся покончить с засильем опекунов, за спиной Глинского — семибоярщина, которой недоставало единодушия, Андрей Старицкий, и три недавно пришедших на службу в Москву западнорусских князей — Ляцким, Воротынским и Трубецким.

Они задумали захватить Кремль, когда Овчина с войсками уйдет на Оку встречать татар. Мтежа был назначен на 25 августа 1534 года.

«Столкновение же между Овчиной и Глинским, — писал современник, — всерьез беспокоило вдову и ставило ее перед трудным выбором. Она либо должна была удалить от себя фаворита и окончательно подчиниться семибоярщине, либо, пожертвовав дядей, сохранить фаворита и разом покончить с жалким положением княгини на вдовьем уделе».

Впрочем, он только так назывался, «трудный выбор». По сути дела никакого выбора не было, поскольку «развод» с Овчиной означал быстрый крах самой великой княгини.

При всем своем честолюбии и авантюризме, Михаил Глинский оставался чужим на Москве, и делать на него ставку было безумием.

Конечно, это было жестоко по отношению к родственнику, от которого Елена не видела ничего плохого. Но слишком много было поставлено на карту. Да и не было для нее уже никаких родственников, а были только цели и средства.

Находившийся на берегу Оки Овчина был вовремя извещен о настроениях «дяди» и, хорошо зная, чем такие настроения заканчиваются, повел свой отряд к Москве.

Он действовал быстро и решительно, и 5 августа 1534 года князь Михаил Глинский отправился в хорошо знакомую ему камеру.

Елена приказала оковать многопудовыми цепями и надеть на голову тяжкую железную шапку. Глинского не кормили и, дабы продлить его мучения, поили только водой.

Великий авантюрист, которому к тому времени исполнилось семидесят лет, не выдержал мучительной пытки и умер 15 сентября 1534 года — на сороковой день после начала казни.

Фаворит оказал Глинской неоценимую услугу. Будучи старшим боярином думы, он бросил дерзкий вызов душеприказчикам великого князя и добился уничтожения системы опеки над великой княгиней.

Семибоярщина управляла страной менее года. Ее власть начала рушиться в тот день, когда дворцовая стража отвела Михаила Глинского в тюрьму.

Австрийский посол Герберштейн объяснял гибель Глинского тем, что он пытался вмешаться в интимную жизнь Елены и настойчиво убеждал ее порвать с фаворитом.

Герберштейн был давним приятелем Глинского и старался выставить его поведение в самом благоприятном свете. Но об авантюрных похождениях Глинского знала вся Европа, и вряд ли любовные дела его племянницы так уж волновали престарелого авантюриста. Скорее всего, это был самый обыкновенный предлог для того, чтобы удалить Овчину.

Глинский был обвинен в том, что захотел держать государство вместе с единомышленником своим, Михаилом Семеновичем Воронцовым. Это обвинение понятно, ибо прежняя деятельность Глинского обличала в нем человека, не умевшего умерять свое честолюбие и не выбиравшего средства для достижения своих целей. И, конечно же, можно смотреть на его борьбу его с Оболенским как на следствие честолюбивых стремлений, а не нравственных побуждений только.

Впрочем, для современников нужно было и другое обвинение, и Глинского в Москве обвиняли в том, что он отравил великого князя Василия. Точно также в Литве его обвиняли в отравлении великого князя Александра.

Поздние летописи объясняли опалу Глинского и Воронцова тем, что они хотели править за Елену государством и тем самым грешили против истины. В угоду царю Ивану IV, считавшему мать законной преемницей отцовской власти.

Не успели утихнуть литовские страсти, как наступило время окончательных разборок с Андреем Старицким. Младший брат Василия III владел обширным княжеством и располагал внушительной военной силой.

Андрей Старицкий только потому не был среди мятежников, что отъезжал в ту пору в Старицу, но, как писал летописец, «учал на Великого князя и на его матерь гнев держати».

Как мы помним, свои споры с великой княгиней он начал еще в 1534 году, когда проживал в Москве. После сороковин брата он попросил у Елены добавить ему городов к своей отчине.

Однако та, вместо городов, в память о покойном вручила ему несколько шуб, кубков, копий, иноходцев в седлах и предложила подождать двенадцать лет. Андрей был очень не доволен таким отношение, о чем имел неосторожность высказаться вслух.

Высказывания князя стали известны в Москве, и сразу же появился слух, что Андрея хотят арестовать. Елена заверила Андрею, что это не так.

Тот потребовал от Елены письменного удостоверения и, получив его, приехал в Москву для объяснений с правительницею.

Андрей начал с того, что до него дошел слух, будто великий князь и она, Елена, хотят положить на него опалу.

— Не волнуйся, — ответила та, — и поменьше слушай лихих людей. Было бы очень хорошо, если бы ты назвал нам этих людей, чтобы избежать недоразумений в будущем!

Князь Андрей не назвал никого. Елена повторила, что она ничего против него не имеет, и отпустила его. Андрей оставил правительнице своеобразную расписку, в которой он «клялся исполнить договор, заключенный им прежде с племянником, обязался не утаивать ничего, что ни услышит о великом князе и его матери от брата своего, от князей, бояр, дьяков великокняжеских или от своих бояр и дьяков, ссорщиков не слушать и объявлять о их речах великому князю и его матери».

Эта расписка примечательна том, что в ней впервые говорится об уничтожении права удельных князей принимать к себе служивых князей, бояр и слуг вольных.

Это право постоянно нарушалось при отце и деде Ивана, хотя и вносилось в договоры великих князей с удельными князьями. И в своей записи Андрей обязался «не принимать князей, бояр, дьяков, детей боярских и никого другого, если они отъедут от великого князя на его лихо».

Однако Андрей не успокоился. Он не только продолжал сердиться на Елену, не прибавившую ему городов к уделу, но и постоянно ждал опалы.

Вскоре в Москву пошли доносы о том, что Андрей собирается бежать. Елена не поверила и летом 1537 года позвала Андрея на совет по случаю войны с Казанью.

Тот сказался больным и просил прислать лекаря. Правительница послала к нему известного нам Феофила. Тот выяснил, что Андрей притворяется больным, потому что боиться ехать в Москву.

Елена приказала ему прибыть в столицу «в каком бы ни было состоянии». Однако тот и на этот раз отказался.

«Нам, государь, — писал он в письме к Елене, — скорбь и кручина большая, что ты не веришь нашей болезни, и за нами посылаешь неотложно. И я от болезни и от беды, с кручины отбыл ума и мысли. Так ты бы, государь, пожаловал, показал милость, согрел сердце и живот холопу своему своим жалованьем, чтобы холопу твоему вперед было можно и надежно твоим жалованьем быть бесскорбно и без кручины, как тебе бог положит на сердце».

В это время Телепнев-Оболенский получил сообщение о том, что князь Андрей собирается бежать. Елена отправила в Старицу Андрею симоновского архимандрита и спасского протопопа.

От имени митрополита они должны были сообщить князю, что тот молит его «соблюдать присягу без всякой хитрости» и ехать в Москву.

Не полагаясь на церковные увещевания и угрозы, правительство выслало к Волоку полки.

Андрей не стал медлить и 2 мая 1537 года выехал из Старицы. Он намеревался добраться до Литвы. Но после того, как дороги к литовским границам были отрезаны, Андрею не оставалось ничего другого, как двинуться в новгородские области.

«Князь великий молод, — писал он помещикам и детям боярским, — держат государство бояре, и вам у кого служить? Я же вас рад жаловать».

Многие помещики приехали к нему Князь Юрий Оболенский, узнав о бегстве своего князя, потопил суда, чтобы они не достались москвичам, и соединился с Андреем на речке Березне.

Но как только войска выстроились для боя, Андрей начал переговоры с Оболенским. Он обещал сложить оружие, если тот обещает ему, что великий князь и Елена не арестуют его.

Оболенский такое обещание дал, и вместе с Андреем отправился в Москву. Однако Елена была крайне недовольна таким поведением фаворита и приказала арестовать Андрея. На узника надели некое подобие железной маски — тяжелую «шляпу железную» и за полгода уморили в тюрьме.

Тридцать новгородских помещиков, которые перешли на сторону Андрея, были биты в Москве кнутом, а потом повешены на новгородской дороге до самого Новгорода.

Так с помощью Оболенского Елена покончила со строптивыми родственниками. И здесь личное счастливо совпало с государственным. Да, она опасалась рвавшихся на московский престол братьев мужа и защищала себя и своего сына как частное лицо.

Но в то же самое время, хотела она того или нет, она боролась за будущее Руси, ибо воцарение на русском престоле любого из братьев означало бы шаг назад.

Если это было бы, конечно, именно так. Во-первых, нам ничего неизвестно о том, что думали рвавшиеся на трон братья Василия III.

По тому, как о них пишут, создается впечатление, что стоило только тому же Старицкому занять место великого князя, как он принялся бы за реставрацию старины. Иными словами, он разрешил бы боярам менять своих князей при первом же неудовольствии.

Но если бы он даже и сделал это в самом начале правления, то уже очень скоро ему пришлось бы снова закручивать гайки. По той простой причине, что его заставили бы сделать это. Кто? Да те же крымские и казанские татары!

И здесь надо сказать вот о чем. Идея создания мощного русского централизованного государства родилась отнюдь не в Москве.

Как это ни печально для поклонников действительно талантливого правителя Ивана III, но никаким провидцем он не был и вряд ли что знал об объективном историческом процессе.

Он был прекрасным исполнителем. А породили эту идею заклятые враги русской земли из Дикой степи. Брошенным Руси вызовом, а говоря проще, постоянными грабежами и насилием.

«Вызов, — пишет А. Тойнби, — это такая ситуация, при которой существование данного общества оказывается под некоей угрозой». Так оказалась под угрозой и удельная Русь, ответом которой на вызов кочевников явилось создание мощного централизованного государства.

Надо помнить и то, что объединение русских земель вокруг Москвы лежало в самом историческом движении вперед и создание русского централизованного государства являлось объективным требованием истории. И здесь даже самые сильные и строптивые бояре были бессильны.

Пока тот же Старицкий был вынужден подчиняться брату, он мог проявлять неудовольствие и требовать все, что угодно. Но стоило бы ему только занять его место, как первое, что он потребовал бы от своих бояр, так это полного подчинения. И не только потому, что подобное в природе человека, облеченного хоть какой-то властью, но и потому, что с великокняжеского престола он увидел бы совсем другие горизонты.

Ну а что же царица, как с гордостью величали ее сербские летописи? Почувствовав силу, Елена продолжала нагнетать атмосферу и, судя по всему, вела себя по отношению к высшим боярам без должного уважения.

Теперь ей противостояла только одна группировка: клан Шуйских, поскольку лидер другой Иван Бельский томился в тюрьме.

Да, «принцы крови» смирились, но не покорились и, по всей видимости, ждали момента для нанесения смертельного удара по Елене и ее фавориту.

Почему никто из главных бояр не поддержал Юрия Ивановича и того же Старицкого?

Точно на этот вопрос не ответит уже никто, но предположить можно. К этому времени на Москве находились три самых родовитых рода, которые могли претендовать на московский трон. Это братья Василия III Юрий и Андрей, Шуйские и Бельские.

Шуйские вели свое начало от третьего сына Александра Невского — Андрея Городецкого. Род Бельских принадлежал к Гедиминовичам — роду великого литовского князя Гедимина, и родовитости у них хватало. И поддерживать им Юрия Ивановича и князя Старицкого не было никакого смысла.

В таком случае на трон взошел бы взрослые люди со своими взглядами и окружением. И как бы они повели себя, став великими князьями, никто не знал.

Оставаясь же в опекунском совете, Шуйские могли играть первые скрипки в управлении государством. А за те годы, которые оставались до совершеннолетия великого князя Ивана, многое могло произойти. И ничего несбыточного в таких мечтах не было. Пройдет всего несколько десятков лет, и Василий Шуйский станет царем.

Что вынесли Шуйские и Бельские из опалы братьев великого князя? Да только то, что Елена с каждым днем вела себя все более властно, что, конечно же, не могло нравиться боярам.

Однако разгром воинствующей оппозиции, едва не ввергшей страну в кровавую пучину удельных разборок, явился далеко не единственным достижением периода ее правления. Она была молода, умна, энергична. И, как ее великая предшественница княгиня Ольга, расправившись с врагами мужа, Елена сумела многое сделать.

Да, по словам С. Н. Соловьева, Елена ужасала «дворянство и народ своими жестокостями, явными и тайными, возбуждая в них справедливое негодование своим распутством».

Но в то же самое время, по словам Соловьева, «наша литовско-русская Мессалина выказывала много ума и такта во внешних сношениях с соседними державами». И именно она подтвердила дружественные договоры России со Швецией, Ливонией, Молдавией, царством Астраханским и князьями ногайскими; в последний год своего правления сносилась дружественно с императором Карлом V и братом его Фердинандом, королем венгерским и богемским; вела успешные войны с Крымом и Литвой.

Но Елена не только воевала, но и строила. Не доверяя заключенным мирным соглашениям, Елена предпочитала укреплять обороноспособность государства строительством новых мощных крепостей и основательной реконструкцией старых, как это было сделано во Владимире, Твери, Ярославле, Вологде, Новгороде Великом, Перми и других городах.

Венцом этого строительства явилось сооружение городской стены в Москве, возведенной именно «по тому же месту, где же мыслил… князь великий Василий ставити».

Правление Глинской продолжалось менее пяти лет. Она начала с того, что узурпировала власть, которой Василий III наделил семибоярщину. Без ее согласия не могли быть проведены последующие реформы.

Можно по-разному относиться к Елене, но нельзя не признать: в каждом ее шаге, в каждом поступке чувствуется железная воля, борьба за интересы государства. Великая княгиня Елена оказалась жестким и бескомпромиссным продолжателем дел мужа.

В последний год жизни Елена много болела и часто ездила на богомолье в монастыри. Великая княгиня умерла 3 апреля 1538 года.

Как и всегда в таких случаях, смерть правительницы вызвала разные толки, и австрийский посол Герберштейн писал об отравлении великой княгини ядом. Что касается Ивана Грозного, то он всю свою жизнь считал, что его мать отравили бояре.

Кто убил Елену, если это было на самом деле так, мы можем только догадываться. Вполне возможна и та версия, какую дает Евгений Сухов в своем романе «Тайная любовь княгини».

— Ты вот что, Аграфена! Как будешь в спальных покоях государыни, сыпанешь ей вот этого порошка, — Василий Васильевич бережно развернул тряпицу. — Да рожу-то свою сюда не суй! Как вдохнешь этого зелья, так потом тебя на погост придется нести.

— Дядя Василий, родненький, да как же я могу! — перепугалась Аграфена.

— А вот так! — прикрикнул боярин на племянницу. — Хочешь, чтобы великая княгиня нас головы лишила? Ежели она дядьку своего родного уморила да государева брата повелела живота лишить, то нас сгубить для нее просто в радость будет. Али не так, племянница? Ты на меня гадюкой не смотри, Аграфена, не забывай, что я тебе вместо отца. А он, покойный, повелел слушать меня во всем. И ежели не моя забота, так тебе во дворце бы и не бывать. Я тебя к великой княгине определил, челом за тебя бил.

Аграфена всхлипнула:

— Как же я отважусь на такое, дядя Василий?

Девичьи руки бережно завязали порошок в узорчатую тряпицу.

— Даже святое дело без греха не бывает. Зато потом вольготнее задышится. Мы, Шуйские, всегда ближе всех к престолу сидели и сейчас этого места никому не отдадим.

Князь Василий, после того как почил его батюшка, сделался старейшим в роду Шуйских, и уважение, которым некогда пользовался его покойный родитель, теперь, не растеряв даже крох, досталось его могучему отпрыску.

Его огромный дом напоминал великокняжеский дворец, а по убранству комнат превосходил даже государеву Переднюю. В коридорах у боярина полыхали подсвечники немецких мастеров, углы освещали узорчатые миланские фонари, а в сенях на гостей взирали венецианские маски. Князь заведовал Посольским приказом, и ему не стоило труда выписать интересующую его вещь в любом королевском дворе.

Были у именитого боярина скрипошники с домрачеями, шуты и шутихи, карлы с карлицами, а во время обедов стольники поочередно подавали по двенадцать блюд, удивляя гостей хлебосолом и парчовыми нарядами.

Василий Шуйский настолько уподобился государю, что повелел челяди откладывать по сорок поклонов зараз, как если бы они привечали самого великого московского князя. С коня он сходил не на грешную землю, а ступал на скамеечку, которую заботливо подставляли ему под ноги стремянные, а когда шествовал по улице, то под руки его держали по три дюжины рынд.

— Ты вот что, девонька, про этот порошок никому ни слова! А то накличешь на весь род такую беду, что не приведи господь! Насыплешь ты этого зелья на петлицы государыни. Она начнет пуговицы застегивать да перепачкает свои пальчики, а потом заразу и в рот себе занесет. Не пройдет и месяца, как на погост снесем…

И снесли. Шуйский ошибся только в одном: Елена проболела не месяц, а всего неделю. Что, конечно, не исключает отравления ядом замедленного действия.

Но, как бы ни было на самом деле, бояре смерти великой княгине не огорчились. Даже более того, обрадовались. По всей видимости, никто из них не знал латинской поговорке, согласно которой о мертвых говорили либо хорошо, либо ничего.

Впрочем, если бы только говорили. Но куда там! Умершую правительницу ругали последними словам, не стесняясь присутствия Ивана.

Такой версии придерживаются многие авторы. И все же думается, что Елену отравили (а ее на самом деле отравили) отнюдь не из-за ее приверженности «делу» мужа. И те, кто сыпал ей яд, вряд ли думал о государственных интересах.

Скорее, это было продолжением местнических разборок, поскольку Елена со своими дорвавшимися до власти, а значит, и до богатства родственниками и обладавшим огромной властью Овчиной не могла не задевать личные интересы бояр.

Убийцы Елены очень надеялись на то, что именно они станут регентами и смогут влиять на молодого царя, а значит и блюсти свои собственные интересы.

Оплакивал ли царевич Иван так безвременно ушедшую от него мать? Летописи на сей счет молчат. Только один из очевидцев пишет, что «восьмилетний отрок, слушая заупокойную службу, стоял молча, как требовал того строгий дворцовый обычай. И лишь тоска, тяжкая, недетская тоска и одиночество были в его больших, внимательных, повзрослевших глазах.

Он крепко сжимал в руке маленькую ладошку своего пятилетнего брата Юрия, глухонемого от рождения, как бы показывая, что никому не даст его в обиду».

Так оно и было. До самой смерти больного царевича в 1563 году они всегда были вместе. И в детстве, и в зрелые годы Иван IV опекал ущербного брата, требуя к нему подобающего уважения.

Правда, есть и другая версия, согласно которой на похоронах Елены плакали два человека: великий князь Иван Васильевич и князь Иван Оболенский. Но если царевич плакал о матери, то Овична мог оплакивать и себя самого. Зная, с кем он имеет дело, понимал: недолго ходить ему по этой земле…

И плакал он не зря. Спустя всего восемь дней после похорон Елены Шуйские бросили князя в тюрьму, где он уже через месяц отдал богу душу «от недостатка в пище и тяжести оков». Его сестру, няньку малолетнего Ивана, Аграфену Челяднину, отправили в Каргополь, где постригли в монахини.

Как воспитывали царя

В 1545 году Ивану исполнилось 15 лет — пора совершеннолетия в жизни людей XVI столетия. В этом возрасте дворянские дети поступали «новиками» на военную службу, а дети знати получали низшие придворные должности. И именно с этого возраста должно было начаться самостоятельное правление будущего царя.

Однако Василий III напрасно возлагал надежды на то, что назначенные им опекуны ознакомят великого князя с основами государственного управления и подготовят к самостоятельному княжению.

Приучить испорченного и необузданного юнца к систематическим занятиям было просто невозможно, тем более что, несмотря на раннее физическое развитие, он оставался крайне инфантильным. Опекуны сошли со сцены, не исполнив порученного им дела.

А теперь давайте посмотрим, что представлял собой Иван к этому времени. После кончины Елены Васильевны жизнь царского двора проходила в борениях и интригах, в арестах и заговорах, в казнях и опалах.

«Остались мы с почившим в бозе братом Георгием круглыми сиротами, — писал он Андрею Курбскому, — никто нам не помогал; оставалась нам надежда только на Бога, и на Пречистую Богородицу, и на всех святых молитвы, и на благословение родителей наших.

Было мне в это время восемь лет; и так подданные наши достигли осуществления своих желаний — получили царство без правителя, об нас же, государях своих, никакой заботы сердечной не проявили, сами же ринулись к богатству и славе и перессорились при этом друг с другом. И чего только они не натворили!

Сколько бояр наших, и доброжелателей нашего отца, и воевод перебили! Дворы, и села, и имущества наших дядей взяли себе и водворились в них. И сокровища матери перенесли в Большую казну, при этом неистово пиная ногами и тыча в них палками, а остальное разделили.

Нас же с единородным братом моим, в бозе почившим Георгием, начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков.

Тогда натерпелись мы лишений и в одежде и в пище. Ни в чем нам воли не было, но все делали не по своей воле и не так, как обычно поступают дети».

На основании царских писем В. О. Ключевский нарисовал знаменитый психологический портрет Ивана-ребенка. «Мальчик, — уверял историк, — родился с блестящими дарованиями, с восприимчивою, легко увлекающеюся и страстною природою».

Вне всякого сомнения, считали он, эта восприимчивость, страстность и раздражительность были развиты до высшей степени обстоятельствами детства его.

Безобразные сцены боярского своеволия и насилий, среди которых рос Иван, превратили его робость в нервную пугливость. Ребенок пережил страшное нервное потрясение, когда бояре Шуйские вломились в его спальню, разбудили и испугали его.

С годами в Иване развились подозрительность и глубокое недоверие к людям, и вряд ли можно сомневаться в том, что в душу сироты рано и глубоко врезалось чувство брошенности и одиночества.

Пребывая среди чужих людей, Иван привык постоянно оглядываться и прислушиваться. Это развило в нем подозрительность, которая со временем превратилась в недоверие к людям.

В повседневной жизни он видел только равнодушие и пренебрежение со стороны окружающих, «его стесняли во всем, плохо кормили и одевали, ни в чем воли не давали, все заставляли делать насильно и не по возрасту».

Но стоило ему только появиться на каком-нибудь торжественном или официальном мероприятии, как его окружали царственной пышностью, смотрели и слушали его с раболепным смирением.

Его ласкали как государя и оскорбляли как ребенка. Но хуже всего было то, что он не всегда мог говорить о своей досаде и, что называется, сорвать сердце. А когда он пытался это сделать, его грубо обрывали и не слушали.

Эта необходимость постоянно плакать в подушку и дуться в рукав, вела к раздражительности и, что самое печальное, молчаливому озлоблению против людей.

Чуть ли не все годы после смерти матери он провел со сжатыми от злости и негодования зубами. Понятно, что такой образ жизни не мог остаться без последствий, особенно если учесть, что касался он не простого человека, а царя с практически неограниченной властью.

«Вечно тревожный и подозрительный, — писал знаменитый историк, — Иван рано привык думать, что окружен только врагами, и воспитал в себе печальную наклонность высматривать, как плетется вокруг него бесконечная сеть козней, которою, чудилось ему, стараются опутать его со всех сторон. Это заставляло его постоянно держаться настороже; мысль, что вот-вот из-за угла на него бросится недруг, стала привычным, ежеминутным его ожиданием. Всего сильнее работал в нем инстинкт самосохранения. Все усилия его бойкого ума были обращены на разработку этого грубого чувства.

В силу своей природы и отсутствия воспитания он был лишен нравственного равновесия и при малейшем затруднении охотнее склонялся в дурную сторону. От него ежеминутно можно было ожидать грубой выходки: он не умел сладить с малейшим неприятным случаем. В каждом встречном он видел врага, и приобрести его доверие было задачей сверхсложной…»

После смерти последнего из душеприказчиков Василия III во главе партии Шуйских стал князь Андрей Шуйский.

Братья Шуйские, оказавшись у власти, вместе со своими верными им родственниками и сторонниками, стали пользоваться ею бесконтрольно и безжалостно, отправляя своих противников на виселицу и на плаху. Затем случилось то, что рано или поздно должно было случиться.

Родственники царя и противники Шуйских постоянно внушили ему мысль о том, что пора прекратить боярский произвол. Эти разговоры ложились на благодатную почву, поскольку юный великий князь ненавидел бояр всей душой и, конечно, мечтал о той сладкой минуте, когда сможет отомстить им.

16 сентября 1543 года тринадцатилетний Иван велел своим псарям схватить Андрея Шуйского и обезглавить, что и было ими сделано в Кремле.

С тех пор, говорит летопись, «начали бояре от государя страх иметь и послушание».

Так закончилось боярское правление. Конечно, это не означало, что Иван стал править сам, и теперь его ближайшими советниками стали его дядья — Михаил и Юрий Глинские.

Князь Михаил Васильевич еще в 1541 году получил высший думный чин конюшего боярина. После победы над Шуйскими вместе с братом Юрием Глинским стал управлять страной от имени племянника.

Поведение братьев настолько понравилось входившему во вкус молодому великому князю, что уже на следующий год Иван назначил Глинских главнейшими над всеми боярскими и княжескими фамилиями.

После смерти последнего опекуна система воспитания великого князя переменилась. Вопреки картине, нарисованной Ключевским, источники ничего не сообщают ни о систематическом обучении Ивана в детский период, ни о какой-либо тяге его к книжной премудрости.

Вероятнее всего, при Иване находились дядьки, заставлявшие своего венценосного подопечного уделять некоторое время учебным занятиям.

Занятия эти часто прерывались: новые любимцы, приближенные самим Иваном, потворствовали ему во всем и потакали худшим его наклонностям. И он, надо заметить, развивал их целых четыре года — с тринадцати до семнадцати лет.

Иван быстро развивался физически и в 13 лет «выглядел настоящим верзилой». Посольский приказ официально объявил за рубежом, что «великий государь входит в мужеский возраст, ростом уже со взрослого человека и с Божьего соизволения помышляет о браке».

О браке он вряд ли помышлял, но сладострастие в нем проснулось рано. Как только тринадцатилетний Иван познал первую радость плотской любви, ему стали поставлять ему «гулевых девиц», из-за чего мимолетные любовницы менялись у сластолюбивого отрока чуть ли не каждый день.

Историк С. Д. Горский утверждал, что за четыре года до свадьбы Иван познал несколько сот девиц, искушенных в блуде и старавшихся завлечь царя наигранной страстью и большой опытностью в любовных утехах.

И вряд ли сам Иван сгущал краски, когда в своем послании к архимандриту и монахам Кирилло-Белозерского монастыря Иван называл себя «смердящим псом и нечистым и скверным душегубом, живущим в пьянстве, блуде, убийстве, разбое, в ненависти, во всяком злодействе».

Как видно, в окружении подростка не оказалось людей, которые могли бы привить ему любовь к музыке или танцам. Что касается скоморохов, их попросту не допускали во дворец.

Почувствовав волю, мальчик предался далеко не детским потехам и играм. Окружающих поражали буйство и неистовый нрав Ивана, которому очень нравилось забираться на крыши теремов и бросать оттуда на землю кошек и собак.

Когда великому князю исполнилось пятнадцать, объектом его кровавых увеселений стали живые люди. В компании высокородных сверстников Иван часто проносился верхом по городским улицам, давя прохожих, учиняя грабежи и насилия. А льстецы себе на беду все это расхваливали, говоря:

— Это будет храбрый и мужественный царь!

Понятно, что втягивая молодого Ивана в свои интриги, бояре из его нового окружения, сводили с его помощью счеты между собой.

Стремясь завоевать его расположение, «пестуны ласкающие» не понуждали своего питомца к занятиям. У них не было ни воли, ни возможности наказать его за бесчинное поведение или хотя бы вовремя усадить за трапезу.

И далеко не случайно в своем первом письме Курбскому Иван ставил в вину своим опекунам отсутствие у них не только должной любви, но и заботы об их воспитаннике.

Бояре не посвящали Ивана в свои дела, но внимательно следили за его привязанностями и спешили удалить из дворца возможных фаворитов.

Как это ни печально, но главным фактором, сформировавшим характер великого князя, было отсутствие элементарной дисциплины. И не случайно на Стоглавом Соборе Иван упрекал бояр в том, что они, погруженные в свои интересы, не препятствовали порочным наклонностям воспитанника и не удерживали его от греховных поступков.

Старания бояр не пропали даром, Иван никогда не умел сдерживать себя, и малейший каприз обретал для него силу закона.

Со временем он подведет под свое поведение целую теоретическую базу, и до конца дней своих будет ненавидеть всех заподозренных в стремлении ограничить его в страстях.

Осенью 1545 года государь велел «урезать» язык Афанасию Бутурлину «за его вину, за невежливые слова».

Тайна преображения

Появление на троне неопытного и своенравного правителя грозило стране великими испытаниями, и бояре стали думать над тем, как заставить царя остепениться.

Пока он находился в Москве и развлекался, об этом нечего было и думать. Надо было занять великого князя чем-то серьезным, что заставило бы его взглянуть на себя как на правителя и отвлекло бы от детских забав.

Такое средство было найдено, и в 1546 году великий князь по просьбе Думы возглавил поход на южную границу Руси, где ожидалось нападение Крымского хана. Прибыв в Коломну, Иван расположился лагерем со «своим полком» под Голутвиным монастырем.

Но напрасно бояре уповали на то, что великий князь займется делом. Татар не было, и Иван снова ударился во все тяжкие. Пока игры носили невинный характер, бояре скрепя сердце участвовали в них. А вот на ходулях ходить отказались. Что касается игрищ с саваном и покойником, они не могли вызвать у бояр ничего, кроме раздражения и гнева.

Игра в похороны была богохульным развлечением. Мнимого покойника обряжали в саван, укладывали в гроб и ставили посреди избы. Заупокойную молитву заменяла отборная брань. Под конец «обряда» собранных на отпевание девок заставляли целовать «покойника» в уста.

Уповая на родство, Кубенский попытался урезонить племянника. Однако тот «с великой яростью» приказал схватить его вместе с боярами Федором Воронцовым и Иваном Воронцовым, сыном опекуна Михаила Воронцова, и отсечь всем головы «перед своим шатром».

Вместе с Кубенским аресту подвергся конюший Иван Петрович Федоров-Челяднин. Все было готово для казни. Однако раздетый донага конюший покаялся и был отправлен в ссылку.

Впрочем, существует и другая версия казни столь приближенных к великому князю бояр. Она связана он с делом новгородских пищальников, как тогда называли стрельцов, которые несли службу на границе.

Когда у них кончились припасы, они решили просить помощи у великого князя (по другой версии они пришли с жалобой на местного воеводу).

Пятьдесят стрельцов встретили Ивана у стен Коломны. Однако тот и не подумал слушать голодных людей, так как спешил на охоту. Просители явились весьма некстати, и не довольный задержкой Иван приказал прогнать их.

Однако своенравные новгородцы не подумали подчиниться приказу государя и оказали сопротивление придворным. Дворяне пустили в ход сабли и стали стрелять из луков.

Стрельцы укрылись за стенами посада и открыли огонь из ружей. С обеих сторон было убито не менее десятка человек.

Иван остался невредим, но очень перепугался. У него всегда замечался недостаток физической храбрости. Как и всегда в таких случаях нашлись доброхоты, которые подсказали великому князю, что никакой просьбы не было, а встреча на большой дороге была попыткой убить его. И без того подозрительный Иван приказал выяснить, «по чьей науке пищальники осмелились так поступить».

Но этим дело не ограничилось, и очень скоро Иван приказал убить двух своих сверстников, принадлежавших к знатнейшим фамилиям.

Передача властных полномочий безответственному и жестокому подростку грозила государству большими бедами. Встреча с новгородцами лишний раз показала всю инфантильность будущего царя. Достаточно было всего нескольких ласковых слов — простого обещания, чтобы успокоить стрельцов.

Да и какой бы правитель упустил бы такую возможность: показать свою заботу о подданных и накормить голодных людей. Его поступок стал бы легендой, а благодарные воины славили бы великого и заботливого правителя.

Но, увы, Иван пока не понимал, что такое править народом и чем силен государь. В результате ему пришлось пробираться к своему стану в Коломне обходным путем.

Правление Ивана IV началось печально. Великий князь оказался совершенно неподготовленным к роли правителя, и его появление на великокняжеском троне не доставило радости ни Церкви, ни государству.

В самый разгар боярских смут на троне появился юный самодержец, в котором бояре постарались развить низменные инстинкты, от коих теперь страдали не только они.

Страну могла спасти только перемена в поведении великого князя и осознание им той великой ответственности, которая на нем теперь лежала. Однако поведение великого князя не давало никаких поводов для оптимизма.

Заставить Ивана вести благопристойный образ жизни было невозможно. Оставалось только одно: поставить молодого великого князя в такое положение, которое бы возложило бы на него большую ответственность и обязало к более серьезному отношению к своим обязанностям.

И здесь свою без всякого преувеличения свою великую роль сыграл митрополит Макарий. Именно он взял на себя роль терпеливого наставника великого князя, благо, что никаких преград в лице Шуйских между ними теперь не было.

В свое время он устранился от воспитания будущего царя, и теперь в меру своих возможностей пытался исправить свое упущение.

Он говорил с великим князем о многом, но чаще всего о той исключительной роли, которую теперь, после падения Константинополя, предстояло играть Руси и ее государю в мире.

Именно так митрополит надеялся поднять правительственное самосознание Ивана, заставить серьезно приняться за государственные дела и сделать Россию достойной ее нового, высокого звания.

Он всячески старался пробудить в молодом царе осознание того великого подвига, на который его выдвинула история.

Понятно, что венчание на царство задумывалось Макарием не только для обуздания буйного характера молодого царя, но и как важнейшее обоснование притязаний Москвы на преемственную связь с Византией и новую, ведущую роль Русской Православной Церкви.

Вопрос надо было решать как можно скорее, поскольку Иван продолжал разгульную жизнь и всю осень и начало зимы 1546 года провел в увеселительной поездке по селам и монастырям.

Когда Иван вернулся в Москву, Макарий долго говорил с ним, а затем «с лицом веселым» сообщил о его согласии венчаться на царство.

Иоанн IV Васильевич стал первым русским Государем, над которым при венчании на царство было совершено церковное Таинство Миропомазания.

Впрочем, существует и другая версия венчания Ивана на царство, и как считает В. О. Ключевский, инициатором венчания был сам Иван.

Вполне возможно, что наш великий историк был прав, поскольку совершенно неподготовленный царствовать Иван оказался готов стать царем. Правда, пока только теоретически.

Читая священные книги, он постоянно встречал рассказы о царях и царствах, о помазанниках божиих, о нечестивых советниках, о блаженном муже, который не ходит на их совет, и о многом другом.

Все эти рассказы вызывали у него особый интерес, поскольку он прекрасно понимал свое положение и видел, как к нему относились окружавшие его люди. Его унижали как человека и преклонялись перед ним, как перед великим князем.

Мы вряд ли ошибемся, если предположим, что Иван, читая исторические сказания о вавилонских, ассирийских, византийских и римских царях, проникся горячим желанием стать столь же могущественным и славным царем, как и его знаменитые исторические предшественники.

И, конечно, Иван не мог не думать и том особом положении, какое ему даст титул царя всей Руси. Ведь именно тогда он вознесся бы, как ему, во всяком случае, казалось, на ту недосягаемую высоту, где царила абсолютная власть и покорность подданных.

В утверждении всех этих теорий, по всей видимости, сыграло и болезненно развитое воображение великого князя, который искренне верил всем библейским сказкам.

Почему болезненное? Да только по той причине, что Иван, считая себя несчастным и притесняемым, в воображаемом им мире видел себя всегда сильным и независимым. И как знать, не начал ли он, постоянно погружаясь в свои сладостные грезы, уже тогда терять грань между реальной жизнью и вымыслом. Что, в свою очередь, неизбежно вело к тому, что он мог стать жертвой собственной фантазии.

И не случайно выдающийся русский психиатр П. И. Ковалевский писал: «Начитавшись историй Священного писания, греческих и римских историй, Иоанн захотел быть на Московском престоле тем же, чем были ассирийские цари и вавилонские цари».

Но как бы там не было, именно Иван IV стал первым московским государем, который узрел и живо почувствовал в себе царя в настоящем библейском смысле, помазанника божия.

Это открытие стало ля него политическим откровением, и с той поры его царственное «Я» сделалось для него предметом набожного поклонения.

Он сам для себя стал святыней и в помыслах своих создал целое богословие политического самообожания в виде ученой теории своей царской власти.

Грозный был первым русским царем не потому, что он первый принял царский титул, а потому, что первый понял реальную силу своего сана.

Как это ни печально, но надеждам митрополита не было суждено сбыться. Венчание на царство не послужило исправлению дурных навыков молодого царя. Он и не думал заканчивать со своими юношескими забавами и не обратил интересы к нуждам государства.

Иван по-прежнему позволял себе дикие выходки и мало интересовался делами правления. На Москве каждый день говорили о его нелепых забавах, страшных приступах гнева и бессудных расправах.

Иван любил показывать себя царем, но, увы, в делах его пока еще не было ничего царского.

Говоря откровенно, в те времена он него вряд ли можно было ожидать другого. Слишком долго ожидал он того часа, когда все будет дозволено, и теперь наслаждался этой вседозволенностью. Да и как было не наслаждаться, когда те, кто еще вчера не удостаивал не только ласкового, но и вообще слова, сегодня был готов выполнить любое его пожелание.

Страна? Она по всей видимости еще не вызывала у него того интереса, с каким правитель должен относиться к своему государству.

Да и что мог понимать он, совершенно неподготовленный к управлению огромной страной, которая досталась ему только по праву рождения, а отнюдь не по каким-то заслугами или дарованиям.

Бог? Тот самый Бог, от имени которого его благословили на царство? В Бога он, конечно, верил, но скорее традиционно, и религия пока еще не стала для него откровением, за которым лежала огромная ответственность за судьбы оплота православия.

Напрасно Макарий и новый духовник царя Сильвестр пытались наставить молодого царя на путь истинный. Иван слушал, соглашался и… продолжал резвиться. И не было ничего удивительного и странного в том, что никогда еще Россия не управлялась так плохо, как в то время.

Да и что было ожидать от власти, если страной правили страной дорвавшиеся до нее Глинских, высокое положение которых обусловлено было их родством с царем.

По утверждению одного из исследователей эпохи Грозного, история знает всего две недели, когда царь «вел сколько-нибудь человеческую жизнь». Это были две недели его первого брака, когда бояре не узнавали царя.

Прекратились жестокие забавы с медведями и шутами, не было слышно «срамных» песен, исчезли девушки, наполнявшие терема дворца. Иван был со всеми приветлив и сыпал милостями, словно из рога изобилия.

Но две недели прошли, и не выдержавший добропорядочной жизни Иван вернулся к прежним забавам. Он предоставил все дела правления боярам, а сам всецело отдался охоте, жестоким играм, поездкам по монастырям и оргиям. Судя по всему, охладел он и к молодой жене.

Иван всю свою жизнь очень любил представления скоморохов и медвежьи потехи, когда дрессированных медведей заставляли плясать, кувыркаться и бороться.

Иногда опричники, к великой радости и веселью царя, напускали медведей на опальных или на толпу зевак. И тогда среди криков ужаса можно было слышать дикий хохот довольного таким развлечением царя. Другой его забавой была травля собаками людей, обшитых в медвежьи шкуры.

К концу третьей недели после свадьбы московский дворец царя снова наполнился женщинами, число которых доходило до пятидесяти.

Напрасно митрополит и духовник царя Сильвестр вели с ним долгие беседы о стране, вере и его ответственности. Иван слушал и продолжал резвиться.

Спасти положение могло только какое-нибудь из ряда вон выходящее событие, которое могло бы перевернуть сознание молодого царя. И, к счастью для страны, такое событие не заставило себя долго ждать…

30 июня 1547 года в деревню Островку близ Москвы, где жил царь, явились псковичи с жалобой на наместника. Они пытались подать жалобу еще в декабре прошлого года, когда Иван побывал в Пскове с Михаилом Глинским.

Горожане очень надеялись, что великий князь найдет управу на замучившего их воеводу князя Ивана Пронского.

Но куда там! Дядя с племянником веселились так, что жители города еще долго с содроганием вспоминали дикие выходки царя. Нагулявшись, тот поспешил в Москву, так и не выслушав жалобщиков.

С каждым днем воевода все больше закручивал гайки, и псковичи отправились Москву искать защиту у царя. И как выяснилось, зря, горожане явились с жалобами на боярина, который был ближайшим другом Михаила Глинского. А ненавидевший бояр Иван был уверен, что всякого, кто на этих самых бояр жаловался, надо карать самым беспощадным образом.

Потому и разгневался. «Князь великий государь ополчился на псковичей, — писал летописец, — бесчинствовал, обливал их вином горячим, палил бороды свечей и велел их бросить нагих на землю».

Как видно, все еще пребывавший в отрочестве Иван путал управление страной с играми со своими свертсниками.

Псковичи уже прощались с жизнью, когда их спасло неожиданное обстоятельство. Прибывший из столицы гонец сообщил, что в Кремле упал большой колокол.

По понятиям того времени это было дурным предзнаменованием, за которым должны были последовать несчастные события. Иван тотчас забыл о своих жертвах и поскакал на место происшествия.

Москва пребывала в ужасе. Говорили о конце света и новых несчастиях. Хотя хуже уже было некуда. Два раза в апреле полыхала в огне столица, но свыше думали иначе, и в июле Москву поразил новый страшный пожар.

Молния зажгла церковь Воздвижения на Арбате, и огонь очень быстро спалил все дома и постройки до Москвы-реки. Потом пожар перекинулся на Кремль. Горели Успенский собор, крыши на царском дворе, казенный двор, Благовещенский собор, Оружейная палата, Постельная палата с казною, двор митрополита, по каменным церквам горели иконостасы и людское добро, которое прятали по церквам.

Москва представила зрелище огромного пылающего костра под тучами густого дыма. Деревянные здания исчезали, каменные распадались, по улицам текли расплавленное железо и медь.

Рев бури, треск огня и вопли людей от времени до времени были заглушаемы взрывами пороха, хранившегося в Кремле и в других частях города. Спасали только жизнь: богатство, праведное и неправедное, гибло в полыхающем пламени.

Митрополит молился в храме Успения. Его силою вывели оттуда и стали спускать на веревке к Москве-реке. Макарий упал, сильно ударился и едва живой был отвезен в Новоспасский монастырь.

Из собора вынесли только образ Марии, писанный Св. Петром Митрополитом, и привезенные Киприаном из Константинополя церковные правила. Уцелела и Владимирская икона Богоматери, поскольку огонь, разрушив кровлю и паперти, не проник во внутренность церкви.

К вечеру буря затихла, и в три часа ночи угасло пламя. Однако развалины дымились еще несколько дней. Все огороды исады сгорели, деревья обратились в уголь, трава в золу. Сгорело 1700 человек.

Люди с опаленными волосами, с черными лицами, бродили как тени среди огромного пепелища, искали детей, родителей, остатки имения, не находили и выли от горя как дикие звери. По всему городу стоял стон и плач.

Иван поспешил к Макарию. Его сопровождали бояре Иван Петрович Федоров, вернувшийся из ссылки, и князь Федор Скопин-Шуйский. В присутствии митрополита Федоров сообщил государю о смутной молве, что Москву сожгли волхованием. О том, что в этом самом «волховании» народ винил Глинских, боярин умолчал.

Иван переехал в село Воробьево, где собрал совет. Его духовник Федор Бармин снова заговорил о колдовстве, как о причине случившегося грандиозного несчастия. Несколько бояр поддержали это обвинение.

Четыре дня вели розыск виновников «поджога» Москвы. И если здесь что и удивляет, так это столь длительное следствие, поскольку виновниками пожара было решено объявить Глинских. Это был самый настоящий заговор людей, которые решили использовать столь удобный случай для уничтожения своих злейших врагов.

Несколько дней спустя толпа народа собралась у пострадавшего от огня Успенского собора и начала выкрикивать имена виновников. На объяснение с народом отправились бояре Федоров, Скопин, Темкин и Романов. Те не стали тянуть и сразу же спросили, «кто зажигал Москву».

Вопрос о виновниках неслыханного бедствия пал на подготовленную почву. В толпе выкрикнули имя Анны Глинской и родственников. Сразу же появились и «свидетели», утверждавшие, что они видели, как улицы и стены домов кропились колдовской водой.

Князь Михаил Васильевич Глинский жил в это время со своей матерью в Ржеве. Но брат его Юрий был в Москве. До смерти напуганный расправой, он попытался найти убежище в храме. Глинский очень надеялся на то, что набожные москвичи не осмелятся вершить расправу в божьем месте.

Но он ошибся. Разъяренная толпа ворвалась в церковь и убила его. Озверевшие люди вытащили его труп из церкви и бросили на то самое место, где казнили преступников. Затем «набожные» москвичи устремились к его двору и начала избивать слуг.

На следующий день московский палач собрал огромную толпу. Погорельцы снова кричали, что Москву «сожгли колдовством» и что виною всему бабка царя «Волхова» Анна.

Огромная толпа двинулась в Воробьево, чтобы разделаться с ненавистными временщиками. Появление толпы повергло царя в ужас. Позже он скажет, что его жизни грозила опасность, поскольку изменники натравили на него народ.

Иван был потрясен и испуган. Еще недавно уверенный в своем величии, он был растерян и бессилен при виде целого ряда ужасов и бед.

Бунт псковитян, пожары в Москве, падение колокола-благовестника, бунт черни, убийство Глинских и, наконец, последняя дерзость — требование от царя выдачи его родных, могло потрясти и не такого человека, как нервный и пугливый Иван.

И вот тут-то произошло знаменательное событие, которое во многом предопределило развитие дальнейших событий. В самый критический момент во дворце появился протопоп кремлевского Благовещенского собора Сильвестр. Он имел такой вид, какой иконописцы придавали изображению пророков: с поднятой к небу рукой, с воодушевленным и суровым лицом.

«Сильвестр, — писал Карамзин, — явился к Иоанну с поднятым угрожающим перстом, с видом пророка и гласом убедительным возвестил ему, что суд Божий гремит над головою царя легкомысленного и злострастного; что огнь небесный испепелил Москву, что сила Вышнего волнует народ и льет фиал гнева в сердца людей. Раскрыв святое писание, сей муж указал Иоанну правила, данные Вседержителем сонму царей земных. Он заклинал его быть ревностным исполнителем сих уставов, потряс душу и сердце, овладел воображением и умом юноши».

Священник заговорил с царем властным голосом, обличал его словами Священного Писания. В происходивших событиях он видел знак гнева Верховного Судьи.

Раскрыв Святое Писание, Сильвестр указал Иоанну правила, данные Вседержителем сонму Царей земных, заклинал его быть ревностным исполнителем сих уставов.

Убедительным голосом он возвестил царю, что «суд Божий гремит над главою легкомысленного и подверженного недостойным страстям царя, что огонь Небесный испепелил Москву, что сила Вышняя волнует народ и переполняет гневом сердца людей».

Как ни велико было возбуждение, при столь грозных обличениях все присутствующие притихли. Зная буйный нрав молодого царя, они не ожидали ничего хорошего от обрушившейся на него справедливой критики.

Но случилось удивительное. Иван не только не заставил священника замолчать, но в каком-то странном оцепенении продолжал слушать бившие его как удары кнутом речи.

И как знать, не в этот ли самый момент в царе произошло то счастливое преображение, которое оказало столь благоприятное воздействие на развитие страны в последующие тринадцать лет.

«Нельзя ни описать, ни языком человеческим пересказать всего того, что я сделал дурного по грехам молодости моей, — писал позже сам Иван. — Прежде всего, смирил меня бог, отнял у меня отца, а у вас пастыря и заступника; бояре и вельможи, показывая вид, что мне доброхотствуют, а на самом деле доискиваясь самовластия, в помрачении ума своего дерзнули схватить и умертвить братьев отца моего.

По смерти матери моей бояре самовластно владели царством; по моим грехам, сиротству и молодости много людей погибло в междоусобной брани, а я возрастал в небрежении, без наставлений, навык злокозненным обычаям боярским и с того времени до сих пор сколько согрешил я перед богом и сколько казней послал на нас бог!

Мы не раз покушались отомстить врагам своим, но все безуспешно; не понимал я, что господь наказывает меня великими казнями, и не покаялся, но сам угнетал бедных христиан всяким насилием. Господь наказывал меня за грехи то потопом, то мором, и все я не каялся, наконец, Бог наслал великие пожары, и вошел страх в душу мою и трепет в кости мои, смирился дух мой, умилился я и познал свои согрешения: выпросив прощенье у духовенства, дал прощение князьям и боярам».

Так, на семнадцатом году возраста вследствие означенных причин и влияний произошел в Иване важный нравственный переворот. И дело было нетолько в Сильвестре. Столь страшные знамения могли исправить в те времена кого угодно.

Это сейчас большинству людей не придет даже в голову, что наводнения, засухи и пожары есть не что иное, как наказания за их неправильный образ жизни. А в те времена даже обыкновенная гроза имела скрытый смысл.

Возможно и то, что Иван не был таким испорченным, каким казался по делам юности его. И как знать, не болела ли у него душа уже тогда, когда после своих буйных утех он приходил на исповедь и молился в кремлевских соборах.

Сильвестру удалось убедить людей, что Глинских в Воробьеве нет. Вооруженная толпа вернулась в столицу.

Московские события показали царю Ивану полнейшее несоответствие между его представлениями о своих возможностях и подлинным положением дел. С одной стороны, царю внушали, что его власть самодержавна и идет от Бога.

С другой стороны, первые же шаги самостоятельного правления поставили его лицом к лицу с бунтующим народом, поднявшим руку на царскую семью. Так Иван впервые должен был всерьез задуматься о собственном спасении и спасении близких людей.

Как и было задумано, мятеж привел к отстранению Глинских от власти. И если на свадьбе Ивана в феврале 1547 года они играли самую видную роль, то на свадьбе брата царя Юрия 3 ноября их уже не было.

На третий день после свадьбы Юрия князья Михаил Глинский и Иван Пронский бежали в Литву. Однако Шуйский с дворянами догнал их.

Беглецы поспешили в Москву, намереваясь первыми явиться к царю с повинной и оправдаться тем, что ехали молиться на Оковец, но заблудились.

Однако Михаилу Глинскому не удалось пробраться во дворец. Он был перехвачен Шуйским на пути к Кремлю и арестован.

В очередной раз Русь спасла вера. Мы не будем дискутировать на тему, что сыграло в преображении царя решающую роль: вера или страх перед неотвратимым наказанием за грехи.

Думается, и то и другое. Но то, что Церковь в лице Макария и того же Сильвестра оказалась на высоте положения в один из самых трагических моментов русской истории, несомненно.

Как мы видели со слов самого царя, пожар и московское восстание произвели на него огромное впечатление. И надо полагать, никакие проповеди митрополита и духовника, читай они ему их всю жизнь, не сумели бы сделать того, что сделали страшные события лета 1947 года. И теперь московитам явился совершенно иной царь, уравновешенный, смиренный и послушный.

Страшное бедствие поразило его. Он прекратил оргии и кровавые потехи. Целыми днями молился или беседовал с духовными лицами.

Эта перемена очень радовала Анастасию, которая к тому же всецело погрузилась в заботы о недавно родившемся сыне, Дмитрии.

Иван щедро жертвовал на восстановление Москвы. Чтобы добыть деньги, он даже продал иноземцам некоторые свои драгоценности. Спешно ремонтировался и кремлевский дворец.

Царица, со своей стороны, помогала населению всем, чем могла. Она, с разрешения мужа, отдала почти все свои украшения. За это народ прозвал ее «Милостивой».

Иван стал много времени уделять государственным делам и еще ревностнее молиться. Надо полагать, что и в его вере произошли качественные изменения.

Прежние богомолья были скорее данью, нежели свидетельством благочестия подростка, и Иван часто пользовался ими для того, чтобы вырваться из надоевшего своей рутиной дворца.

Но теперь он воочию увидел, что такое небесный гнев, который не пощадит никого. Возможно и то, что по своей природе своей Иван совсем не был таким, каким его сделали бояре, и душа его страдала от интриг, казней и тех тяжких, в кои он пустился.

Да, у него были обиды на бояр, но после казни Шуйского и его сторонников, он почувствовал свою силу, и потребность в мести постепенно стала утихать.

Тайны покорения Казани

В 1549 году при невыясненных обстоятельствах умер казанский хан Сафа-Гирей (если верить Карамзину, он упал с лошади пьяным). Крымцы и казанцы провозгласили ханом двухлетнего сына Сафа-Гирея, Утемиша.

Понимая свою слабость, казанцы отправили послов в Крым за помощью. Московские казаки послов перехватили и их ярлыки отослали в Москву.

В июле 1549 года казанцы прислали Ивану грамоту от имени Утемиш-Гирея о мире. Царь просил прислать для переговоров «добрых людей».

Никто не появился, и 24 ноября Иван с братом Юрием выступил в поход, оставив Москву на двоюродного брата Владимира Андреевича. По его просьбе Макарий ездил во Владимир, где увещевал воевод отложить на время похода местнические счеты и считаться по окончании войны.

Вместе с царем в поход отправился и хан Шиг-Али. Касимовский правитель был по-своему предан русскому царю и хорошо знал Казань и ее обычаи.

Хан принял повеление царя с легким сердцем. Да что там хан! Все знатные воеводы, и московское воинство выступили в поход на Казань в стстоянии эйфории, предвкушая победу.

На этом этапе Москва собиралась сохранить внешнюю независимость ханства, но посадить вместо хана своего наместника, отторгнуть у ханства «горную» сторону Волги (лучшие земли) и добиться выдачи всех русских пленников.

К Казани царь пришел только в феврале 1550 года. Штурм города не удался, множество людей было побито с обеих сторон. Потом наступила оттепель, и подули сильные ветры.

Простояв 11 дней под Казанью, Иван двинулся в обратный путь. Царь не захотел возвращаться ни с чем и, чтобы держать Казань в постоянном напряжении, приказал воздвигнуть на реке Свияге крепость.

Этот город надлежало использовать как базу. Царь собирался создать по образцу турецкой армии отряд стрельцов и привлечь иностранных специалистов по подкопам и прочим хитростям. Затем, сделав ставку на артиллерию, отказаться от тактики зимних войн и провести кампанию летом.

Не обошлось и без чудес. Согласно летописцам, было царю Ивану видение, в котором ему было указано место, на котором следовало поставить «город на устрашение казанцам».

«Когда же пробудился он ото сна, — писал летописец, — то понял, что истинно видение это, а не ложно… И повелел он разорять и захватывать в плен казанские улусы и не щадить ни женщин, ни детей, ни старых, ни малых, но всех склонять под меч, и воздвигнуть на облюбованном им и, более того, Богом избранном месте город, и, когда будет возможно, всячески неослабно докучать Казани».

Крепость было решено построить на Руси и везти в Казанскую землю по частям. Работа закипела, и очень скоро большой и красивый город поднялся на берегу реки. В нем поставили деревянную соборную церковь Рождества пречистой Богородицы и шесть монастырей, в одном из которых возвели храм преподобного Сергия-чудотворца.

«И все воеводы, и бояре, и купцы, богатые люди и простые жители, — писал очевидец, — поставили себе в городе светлые дома и хорошо устроили свою жизнь. И наполнились все люди радостью и веселием и прославили Бога».

На этом чудеса не кончились. «Многие тогда свершились исцеления от иконы великого чудотворца Сергия, — сообщал летописец, — слепые у гроба его прозревали, немые начинали говорить, хромым он даровал способность ходить, сухоруким — владеть руками, глухим — слух, и бесов он изгонял, и освобождал из казанского плена, и всякий недуг исцелял данной ему от Бога благодатью».

Сам Сергий-чудотворец благими своими знамениями и чудесами украсил и прославил новый город свой, отчего всем стало ясно, что хочет он в нем пребывать постоянно и всегда оберегать от варваров город свой и всех людей своих, в нем живущих. И явился он самым первым радостным и правдивым вестником того, что окончательно будут побеждены враги наши казанцы и вся их черемиса.

Затем явилось первое знамение Божьей помощи благодаря молитвам пречистой Богородицы и всех новых святых русских чудотворцев. На третий день явились к ним с дарами, предупредив заранее через послов, старейшины, сотники горной черемисы, и стали молить царя и воевод, чтобы они не разоряли их, сказав, что князья их и мурзы бросили их, а сами укрылись в Казани вместе с женами своими и детьми. И присягнула тогда вся горная черемиса царю и великому князю, и перешла на его сторону половина жителей Казанской земли.

Жившие недалеко от Свияжска мурзы рассказали, что за пять лет до постройки этого города они слышали церковный звон и красиво поющие голоса. Самих поющих никто не видел, а вот старца, ходящего по тому месту с образом и крестом и благословляющего на все стороны и кропящего святой водой, встречали часто.

На этот раз тот самый старец, которого так безуспешно пытались поймать, расхаживал ночами по стенам Казани, осенял крестом город и «кропил на четыре стороны святой водой».

Казанские волхвы так объяснили это видение «приближением конца нашей жизни и утверждением христианской веры». Они же призывали послать к московскому самодержцу мудрых и умеющих хорошо говорить людей, которые «могли бы умолить его и укротить». «Заранее помиритесь с ним, — говорили они, — и обещайте, не гордясь, служить ему, платите ему дани. Если же не сделаете так, как говорим мы, то вскоре все мы погибнем».

Однако старейшины смеялись.

— Нам ли служить московскому правителю и его князьям и воеводам, — заявили они, — если они всегда сами нас боялись! Это нам пристало, как и прежде, владеть ими и получать с них дань, ибо они присягали нашим царям и платили им дань, и мы искони господа им, а они — наши рабы. И как могут или смеют рабы наши нам, господам своим, противиться, ведь много раз бывали они побеждаемы нами?! Нами же никто никогда не правил, кроме нашего царя, но и ему мы слили по своей воле: куда хотим, туда и идем. Так и живем, служа по своему желанию, и не хотим жить в неволе, как живут люди у него в Москве, — объяты скорбью и притесняемы им. Не хотим мы и слышать о том, что вы предлагаете!

Появление города-крепости дало хорошие результаты: горные черемисы потянулись к Шиг-Алею и воеводам с челобитьем, чтоб «государь их пожаловал, простил и разрешил им быть у Свияжского города, а воевать бы их не велел, а пожаловал бы их государь, облегчил в ясаке и дал им свою грамоту жалованную, как им вперед быть».

Государь их пожаловал, дал грамоту с золотою печатью и ясак им отдал на три года. Шиг-Алею и воеводам Иван послал золотые в награду и приказ — привести всю Горную сторону к присяге и послать черемис войною на казанские места, а с ними отправить детей боярских и казанских князей смотреть: станут ли они служить государю.

Воеводы привели к присяге черемис, чуваш и мордву и послали их Арское поле. Доказывать в бою свою преданность царю.

Началась ожесточенная схватка. Горные сражались отчаянно, но когда из города выкатили пушки, они отступили. Об их стойкости было доложено в Москву, и горные стали посещать столицу. Государь их жаловал, кормил и поил у себя за столом, дарил шубами, доспехами, конями и деньгами.

Конечно, это была не самая громкая победа, но главным для Москвы в этом случае была даже не помощь, а изменение настроения горных народов. Что, конечно же, сыграло свою роль в завоевании Казани.

Почему Грозный стал Грозным

3 декабря 1564 года царь присутствовал на богослужении в кремлевском Успенском соборе. После окончания службы он простился с митрополитом, членами Боярской думы, дьяками, дворянами и столичными гостями.

На площади перед Кремлем уже стояли сотни нагруженных повозок под охраной нескольких сот вооруженных дворян.

Царская семья покинула столицу, увозя с собой всю московскую «святость» и государственную казну. Видно было, что это ни обычная богомольная, ни увеселительная поездка царя, а самое настоящее переселение.

Побывав у Троицы, царь отправился в Александровскую слободу. Прошло несколько недель. Духовенство, бояре, окольничие и все приказные люди пребывали в недоумении.

Только 3 января 1565 года Иван подал о себе весть через прискакавшего в Москву дьяка Константина Поливанова, привезшего две царские грамоты.

В адресованном митрополиту списке царь перечислял измены бояр, воевод и «всяких приказных людей», какие они совершили до его совершеннолетия.

Да что там бояре! Царь гневался на все духовенство, на бояр, на дворецкого, на конюшего, на окольничих, казначеев, дьяков, боярских детей и приказных людей.

Он припомнил им все. И как грубили ему, и как обижали, и как казну с шубами и драгоценными сосудами растаскивали. Досталось в грамоте и духовенству, которое защищало изменников и воров.

Он обвинял их в том, что они о государе, государстве и обо всем православном христианстве не радели, от врагов их не обороняли, напротив, сами притесняли христиан, расхищали казну и земли государевы, а духовенство покрывало виновных, защищало их, ходатайствуя за них пред государем.

В конце концов, гласила грамота, «от великой жалости сердца», не стерпев всех этих измен, царь покинул свое царство и «пошел поселиться где-нибудь, где ему бог укажет».

В то время, когда члены думы и епископы сошлись на митрополичьем дворе и выслушали известие о царской на них опале, дьяки собрали на площади большую толпу и зачитали другую грамота царя, адресованную гостям, купцам и всему православному христианству Москвы.

В ней царь сообщал о своем отречении и просил, «чтобы они себе ни которого сомнения не держали, гневу на них и опалы никакой нет».

Объявляя об опале власть имущим, царь как бы апеллировал к народу в своем давнем споре с боярами и говорил о притеснениях и обидах, причиненных народу «изменниками-боярами».

Надо ли говорить, что оба послания царя произвели эффект разорвавшейся бомбы. Все замерло, столица прервала свои обычные занятия, лавки закрылись, а приказы опустели.

В смятении и ужасе жители Москвы принялись уговаривать митрополита, епископов и бояр «ехать в слободу, бить челом государю, упросить его не оставлять государства, владеть им и править, как ему будет угодно».

Да, что там говорить, Грозный рассчитал все правильно. Обрушиваясь на боярство и даруя прощение «народу», он, таким образом, приобретал мощную поддержку. По той простой причине, что народ ненавидел всех этих воевод и местных правителей лютой ненавистью.

«Это, — писал В. О. Ключевский, — был потрясающе точно рассчитанный политический маневр. Так царь Иван обзавелся согласием народных масс на террор».

Толпа на дворцовой площади прибывала час от часу. Возбужденные до крайности люди не собирались расходиться, а их поведение становилось все более угрожающим.

Допущенные в митрополичьи покои представители купцов и горожан заявили, что останутся верны старой присяге, будут просить у царя защиты от рук сильных и готовы сами «потребить всех государевых изменников».

Конечно, среди членов боярской думы противников Грозного хватало. Но из-за общего негодования на «изменников» никто из них не осмелился поднять голос. Расчёт Ивана на веру народа в доброго царя, борющегося с боярами-притеснителями, оправдался.

Под давлением обстоятельств Боярская дума не только не приняла отречение Грозного, но «вынуждена была обратиться к нему с верноподданническим ходатайством».

В слободу отправилась депутация из высшего духовенства, бояр и приказных людей с архиепископом новгородским Пименом во главе, сопровождаемая многими купцами и другими людьми, которые шли бить челом государю и плакаться, чтобы государь правил, как ему угодно, по всей своей государской воле.

Затем в слободу были допущены руководители думы. Бояр привели во дворец под сильной охраной, как врагов. Руководство думы просило царя сложить гнев и править государством, как ему «годно».

Иван согласился вернуться на царство, но только на тех условиях, которые он обещал объявить позже. Надо полагать, что и духовенство, и бояре догадывались, какими будут эти условия, но делать было нечего, и они согласились.

В середине февраля царь вернулся в Москву, и давно не видевшие его царедворцы и москвичи смотрели на него с изумлением. За два с лишним месяца отсутствия царь изменился почти до неузнаваемости.

Тридцатилетний Иоанн выглядел дряхлым стариком. Желтая, морщинистая кожа обтягивала череп, на котором не осталось почти ни одного волоса.

Небольшие серые проницательные глаза погасли, всегда оживленное и приветливое лицо осунулось и высматривало нелюдимо, на голове и в бороде от прежних волос уцелели только остатки.

Но как это ни печально, но в этом дряхлом с виду теле жил могучий и озлобленный дух. «У него, — писал один из очевидцев, — не сохранилось совершенно волос на голове и в бороде, которых сожрала и уничтожила его злоба и тиранская душа».

Очевидно, два месяца отсутствия царь провел в страшном душевном состоянии, не зная, чем кончится его затея.

После возвращения царь созвал государственный совет из бояр и высшего духовенства. На нем он зачитал не дошедший до нас указ об опричнине, заранее заготовленный в Александровской слободе. В нем содержались условия, на которых он возвращался на царство, а по сути дела требование предоставления ему ничем и никем неограниченных полномочий.

Вряд ли бояре не представляли себе, чем обернутся против них все эти «условия», однако согласились на все условия. Так царь получил одобрение на полицейскую диктатуру.

Что это значило, москвичи увидели уже на следующий день. Пользуясь предоставленными ему полномочиями, Иван обрушился на изменников. Только в один день шестеро из боярской знати были обезглавлены, а седьмой посажен на кол.

Так было положено начало диким репрессиям, которые некоторые историки и по сей день ставят в заслугу Грозному.

Наряду с казнями и опалами, началось устроение опричнины. Как первый опричник, царь вышел из церемонного порядка государевой жизни. Он покинул кремлевский дворец и переехал в построенное между Арбатом и Никитской улицей новое укрепленное подворье.

Из служилых людей Иван отобрал в опричнину тысячу человек, для которых придумал особую форму. К их седлам были привязаны собачьи головы и метлы в знак того, что они призваны грызть царских противников и выметать крамолу с земли русской. Затем началось самое настоящее избиение русской земли.

Кончено, возникает вопрос: что случилось с царем, и по каким причинам с ним произошла эта самая метаморфоза. Причин тому, как социальных, так и личных множество.

Сыграла свою роль Ливонская война. Победы наложили свой отпечаток на дальнейшие события. Царь почувствовал, что теперь может справляться с управлением государством сам, и в июле 1560 года случилось то, что рано или поздно должно было случиться: царь растался с Адашевым и Сильвестром.

Охлаждение царя к его любимцам началось после драматических событий во время болезни Ивана в 1553 году, когда партия Адашева сошлась в смертельной схватке с родственниками царицы.

Именно тогда временщик сравнил Анастасию с нечестивой императрицей Евдокией, гонительницей Златоуста, в роли которого теперь выступал Сильвестр.

Большую роль в изгнании царем своих советников сыграли и расхождения в области внешней политики. Как мы помним, партия Адашева была против Ливонской войны, и Иван вполне мог подозревать фаворита и его сторонников в ее саботировании.

Особенно после тех неудач, которые обрушились на русские войска в результате заключенного правительством Адашева перемирия. А если учесть то, сколько у него было недоброжелателей, то совершенно, на их взгляд, не во время заключенное перемирие могло выглядеть в глазах самого царя как предательство.

Да, Девлет-Гирей так и не отважился идти на Москву, но только потому, что в ней находился царь с главными силами своей армии. Как бы выглядел сам царь, если бы Дума дала согласие на отправку в Ливонию основных сил, а крымский хан пошел бы на Москву? Вопрос чисто риторический.

Но теперь, когда наступления с юга не последовало, а заключенное советниками перемирие привело к нежелательным осложнениям в Ливонии, царь был крайне раздражен постоянными спорами и навязыванием ему чужих мнений.

Чтобы ему не говорили об опасности с юга, Иван не мог не видеть, что перемирие 1559 года позволило Ордену выиграть время и провести активную дипломатическую работу для вовлечения в конфликт против Москвы своих ближайших соседей — Польши и Швеции.

Да и не в перемирии по большому счету было дело. Даже если бы его не было, а русские войска продолжили бы свое победное шествие по Ливонии, Польша, Литва и Швеция выступили против России.

Своим вторжением в Ливонию Иван IV затронул торговые интересы Литвы, Польши и Дании. Торговля на Балтийском море росла, и вопрос, кто будет ее контролировать, был главным по тому времени вопросом. И все эти споры по поводу перемирия носили чисто личностный характер.

Другое дело, что теперь, когда положение сложилось именно так, царь не мог не понимать, что столкновение интересов стольких стран обещала ему затяжную войну с непредсказуемым результатом.

Разногласия по внешнеполитическим вопросам между царем и Думой наложили отпечаток на весь ход дальнейших событий. Как это ни печально, но царя не в меньшей (если не большей) степени не удовлетворяла та роль в военном руководстве, которую отвела ему Дума.

Да и само ведение войны вызывало у него раздражение. Ему приходилось много раз повторять свои распоряжения, что не могло не наводить на мысль о саботаже. Несмотря на все его пожелания, воеводы продолжали использовать при наступлении небольшие силы.

Более того, с некоторых пор Грозный начал понимать, что бояре не признают его авторитет в военных вопросах. Отсюда шло их неповиновение, в котором царь начинал видеть главную причину отсутствия решающих успехов в Прибалтике.

«И если бы не ваши злобные претыкания, — напишет он Курбскому, — с Божиею помощью уже вся Германия была бы за православием».

Был ли у царя военный талант? Думается, что нет. И если мы вспомним его поведение во время штурма Казани, то ничего выдающегося не увидим.

Если называть вещи своими именами, Иван до самого последнего момента прятался в церкви и отправился в город, когда все уже было закончено.

Однако после победы над Казанью Иван поверил в свои способности военначальника, а постоянная лесть придворных еще более укрепила его совершенно беспочвенную веру. Он посчитал себя стратегом и торопил воевод с завоеванием владений Ордена.

И все же главной причиной изгнания советников, была, наверное, та психологическая несовместимость, какую царь начал испытывать рядом с ними. Дело было даже не в советниках, а в самом царе, и никто по тем временам уже не смог бы работать рядом с Грозным, проявляя волю и инициативу.

Впрочем, это было скорее закономерным: работать с людьми, обладавшими абсолютной властью, всегда сложно. Достаточно вспомнить верного ученика Грозного Сталина в первые полтора года войны, когда он не желал слушать военных и гробил армию.

Не был исключением и Грозный. И если мы вспомним то, что представлял собой к тому времени Иван как человек, то очень многое станет понятным в его поведении.

Даже при всем желании царь не мог теперь уживаться со своими советниками. При подозрительном и болезненно обостренном чувстве собственной персоны он любой совет считал посягательством на свои верховные права, а несогласие со своими планами — знаком крамолы, заговора и измены.

И именно это было истинной причиной его расхождения с Адашевым и другими советниками. Он не хотел быть невольником на троне, каковым он считал себя все это время. Все остальное было только следствием.

Да, он наступил на горло собственной песне после страшного пожара 1547 года и целых тринадцать лет сдерживал себя, прекрасно понимая, что не справиться с управлением страны без сильных и умных советников. Но теперь было другое дело, и властный характер царя требовал выхода.

Адашев, Сильвестр и их сподвижники были людьми властными и волевыми. Но крайне властолюбив был и царь Иван. Как человек, легко поддающийся впечатлениям, быстрый в переходах от симпатии к антипатии, царь Иван мог какое-то время терпеть подчинение чужой воле, находя даже в нем своеобразную прелесть. Я, как бы говорил он, настолько самовластен, что могу позволить себе слушать советы подданных.

Иван легко и быстро привязывался к людям, но так же легко расправлялся со вчерашними любимцами, и тем более жестоко, чем больше был к ним привязан прежде.

Нельзя не сказать еще и вот о чем. Мы уже говорили, что еще в юности царственное «Я» сделалось для царя предметом набожного песнепения. Именно тогда он сам для себя стал святыней и в помыслах своих создал целое богословие политического самообожания в виде ученой теории своей царской власти.

Любые попытки посягнуть на данную ему от Бога власть, вызывали у царя раздражение. Особенно если они шли от духовенства. И в своей приписке к Царственной книге Иван обрушился на Сильвестра за то, что тот, будучи священником, подчинил себе «царствие».

Подобные воззрения также являлись результатом исторческих изысканий Грозного. Церковь в Древней Руси была основана византийским патриархом. На протяжении нескольких столетий ее возглавляли византийские иерархи.

Характерной чертой византийского общества было подчинение церковной власти государству. Эта традиция просуществовала до времен Грозного, и он не собирался менять ее.

Вся беда была только в том, что из всех этих усилий ума и воображения, по мысли Ключевского, царь вынес чистую идею царской власти без практических выводов, каких требует всякая идея.

Созданная им теория так и осталась теорией, поскольку Грозный не сумел превратить ее в политическую программу и воплотить в государственный порядок.

Захваченный своей враждой к боярам и воображаемыми страхами, Иван упустил из виду практические задачи и потребности государственной жизни.

В результате его возвышенная теория верховной власти превратилась в каприз личного самовластия, исказилась в орудие личной злости и безотчетного произвола. И именно поэтому практические вопросы государственного строительства остались неразрешенными.

Удалив от себя добрых советников, писал В. О. Ключевский, он отдался одностороннему направлению своей мнительной политической мысли, везде подозревавшей козни и крамолы, и неосторожно возбудил старый вопрос об отношении государя к боярству.

Все дело было в том исторически сложившемся противоречии и несогласии правительственного положения и политического настроения боярства с характером власти и политическим самосознанием московского государя.

Но это был неразрешимый для того времени вопрос, и именно поэтому его не стоило не только обострять, но и постараться сгладить вызвавшее его противоречие средствами благоразумной политики.

Однако Иван был нетерпелив и несколькими ударами топора хотел разрубить гордиев узел. Вместо решения задачи, он еще более обострил противоречие и, по меткому выражению Ключевского, «своей односторонней политической теорией поставив его ребром, как ставят тезисы на ученых диспутах, принципиально, но непрактично».

Присвоив себе исключительную, но в то же самое время отвлеченную идею верховной власти, он решил, что не может править государством при содействии бояр, как правили его отец и дед. Но вся беда заключалась для него в том, что он не знал, как он должен был править без бояр.

Таким образом, царь превратил политический вопрос о порядке в государстве в обыкновенную вражду с отдельными лицами, которая неизбежно должна была перейти в бесцельное и неразборчивое истребление этих самых лиц.

Так оно, в конце концов, и произошло, и своей опричниной царь внес в общество страшную смуту. Более того, убив собственного сына и наследника, он сам подготовил гибель своей династии.

Занятому междоусобицей царю было уже не государственного порядка, и так успешно начатые внешние предприятия и внутренние реформы так и остались незаконченными из-за обостренной внутренней вражды.

Отсюда понятно, делал вывод Ключевский, почему этот царь двоился в представлении современников, переживших его царствование.

Так, один из них, описав славные деяния царя до смерти царицы Анастасии, продолжал: «А потом словно страшная буря, налетевшая со стороны, смутила покой его доброго сердца, и я не знаю, как перевернула его многомудренный ум в нрав свирепый, и стал он мятежником в собственном государстве».

Мы помним, как в свое время Вассиан Топорков дал царю совет не держать около себя «советника ни единаго мудрейшего собя, понеже сам еси всех лутши».

Думается, что по большому счету Грозный вряд ли нуждался в таком совете. Как и большинство деспотов, он и сам следовал этому правилу.

Современник Грозного английский король Генрих VIII полагал, что уволить министра можно, только отрубив ему голову. Царь Иван тоже был убежден, что лучший, способ удалить от себя приближенного — казнить его, или в знак особой милости отправить в пожизненное заточение в монастырь. И, конечно, у него были и свои объяснения его расхождения с советниками.

«Ради спасения души моей, — напишет он через четыре года Курбскому, — приблизил я к себе иерея Сильвестра, надеясь, что он по своему сану и разуму будет мне помощником во благе, но сей лукавый лицемер, обольстив меня сладкоречием, думал единственно о мирской власти.

Он сдружился с Адашевым, чтобы управлять Царством без Царя, ими презираемого. Они снова вселили дух своевольства в Бояр, раздали единомышленникам города и волости, сажали, кого хотели, в Думу и заняли все места своими угодниками. Я был невольником на троне.

Могу ли описать претерпенное мною в сии дни уничижения и стыда? Как пленника влекут Царя с горстию воинов сквозь опасную землю неприятельскую Казанскую и не щадят ни здравия, ни жизни его, вымышляют детские страшила, чтобы привести в ужас мою душу, велят мне быть выше естества человеческого, запрещают ездить по Святым Обителям, не дозволяют карать немцев…

К сим беззакониям присоединяется измена. Когда я страдал от тяжкой болезни, они, забыв верность и клятву, в упоении самовластия хотели взять себе иного Царя, а не сына моего! Я простил их, но они, не исправленные нашим великодушием, в жестокости сердец своих отплатили нам новыми оскорблениями. Они ненавидели, злословили царицу Анастасию и во всем доброхотствовали князю Владимиру Андреевичу. Выслушапв все это, вы поймете, что нет ничего удивительного в том, что я решился, наконец, не быть младенцем в летах мужества и свергнуть иго, возложенное на Царство лукавым Попом и неблагодарным слугою Алексием!»

Как можно видеть, царь упивался своим красноречием и не произнес ни слова благодарности тем людям, которые тащили на себе все эти трудные годы государственный воз.

О чем, о чем, а о «мирской власти» Сильвестр не думал. Да и как он с Адашевым мог вселить в бояр «дух своевольства», если все их реформы были направлены против этих самых бояр?

Обвинение в том, что временщики заняли всю Думу своими угодниками, вообще выглядит наивным. Так поступали все и во все времена, и, что, интересно было бы узнать, сказал царь, если бы ту же Думу в 1549 году заняли бы враги Сильвестра и Адашева.

Думается, что ключевыми словами в выступлении царя были слова о том, что он «был невольником на троне».

Да, он обладал огромной властью, был волен казнить и миловать, начинать войны и заканчивать их. Но ему этого было мало, и он стремился к той абсолютной власти, при которой уже никто не мог противиться его воле.

Как мы помним, в начале своего правления Иван ничего не понимал в государственных делах и нуждался в опытных и мудрых наставниках, какими и стали Макарий, Сильвестр и Адашев. И все то, что было сделано в стране за тринадцать лет, было сделано не без участия этих людей.

Да и не мог совершенно неподготовленный к управлению огромной страной молодой парень додуматься до реформ в государстве, о котором он не знал ничего.

Что такое реформы? Это путь к новому. Но чтобы идти к этому самому новому, надо было понимать, в чем слабость старины. И что мог понимать молодой царь, выезжавший из Кремля только на богомолье, в тех же вопросах юриспруденции? Да ничего! И сложно себе представить, чтобы Иван самостоятельно разрабатывал тот же новый Судебник.

Не царское это дело? Думается, что царское! И как тут не вспомнить Наполеона, чей Гражданский кодекс и по сей день лежит в основе всей европейской юриспруденции. И дело здесь было даже не в том, что Наполеон, в отличие от Грозного, был семи пядей во лбу.

В то время, когда его сослуживцы предавались радостям жизни, никому не известный поручик сидел ночами с учебниками по римскому праву.

Да, для многих авторов, пишущих об Иване Грозном здесь нет никаких проблем. Родился, обиделся на весь свет, побросал с терема собак, перебил нескольких бояр, нацепил шапку Мономаха и… пошел проводить реформы.

Но, увы, это далеко не так. Что бы чем-то управлять, нужны даже не столько власть, сколько знание и понимание. То есть то, чего у молодого Ивана не было и в помине.

А вот характер был. Да, после пожара 1547 года Иван смирился, но, выступая в роли душки-царя, в душе оставался все тем же самолюбивым и жаждущим абсолютной власти человеком.

Беседы Макария и Сильвестра о его избранности только усиливали и без того непомерное желание Ивана править самому. И ему с каждым днем становилось все сложнее сдерживать свой нрав и слушать советников, которые все чаще шли против его воли.

Что тоже было закономерно. «Привыкнув советоваться и слушаться Сильвестра в делах религиозных и нравственных, — писал Н. М. Соловьев, — питая к нему доверенность неограниченную, царь не мог не советоваться с ним и в делах политических. Но здесь-то, уже мимо всяких других отношений, необходимо было неприязненное столкновение между ними».

Привыкнув требовать исполнения своих религиозных и нравственных советов от Иоанна как от частного человека, Сильвестр требовал исполнения и своих политических советов, тогда как царь не хотел своих государственных мыслей приносить в жертву тому уважению, которое питал к нравственным достоинствам Сильвестра.

Именно отсюда шла та тягость, которую начал чувствовать Иоанн от притязаний последнего. Так было и с тем же намерением воевать Ливониею, против которого выступили бояре во главе с Сильвестром.

Они советовали царю покорить Крым, однако Иван отвергнул его и продолжал войну Ливонскую. И тогда Сильвестр стал внушать Иоанну, что все неприятности, которые после того его постигали, — болезни его самого, жены, детей — суть божие наказания за то, что он не слушался его советов, продолжал воевать с ливонцами.

Конечно, Сильвестр был человеком строгого благочестия, но в то же самое время он слишком предавался мелочам. Взявшись за дело управления нравственным поведением молодого царя, он, по всей видимости, и здесь входил в этом отношении в ненужные подробности, что должно было раздражать Ивана.

И вся проблема здесь заключалась в том, что природа Грозного требовала сдерживания, но, сдерживая его, следовало соблюдать очень большую осторожность. Чего ни Сильвестр, ни Адашев не делали.

Сыграло свою роль и то, что во время своей болезни в 1533 году царь увидел истинные лица своих сторонников и подвижников.

Как мы помним, тогда он никого из них не тронул. Но отнюдь не из-за человеколюбия и христианского смирения. Просто не пришло его время.

Но в 1560 году царь созрел для столь решительного шага. Реформы шли, он чувствовал свою силу, а Сильвестр и Адашев его утомляли.

Именно тогда царь почувствовал, что сможет обойтись без всех тех, кто верой и правдой служил ему и государству все эти годы, и освободился от них. Ну и, конечно, сыграли свою роль и причины личного порядка, и прежде всего смерть в августе 1560 года жены Ивана.

Судя по всему, хорошо знавший нравы двора царь не поверил в естественную смерть своей супруги. Да и как поверить, если множество доброхотов указывали на убийц царицы: Адашева и Сильвестра.

Поводом к возникновению таких утверждений послужили и неосторожные высказывания благовещенского священника, который объяснял царю, что болезнь его жены — наказание от Бога за то, что царь не следует наставлениям своих советников.

«Государь, — говорили царю враги его теперь уже бывших друзей, — ты в отчаянии, Россия также, а два изверга торжествуют: добродетельную Царицу извели Сильвестр и Адашев, ее враги тайные и чародеи: ибо они без чародейства не могли бы так долго владеть умом твоим».

Царь поверил, иначе он вряд ли бы написал Курбскому следующие строки: «Зачем вы разлучили меня с моей женой? — болезненно спрашивал Иван Курбского в письме к нему 18 лет спустя после этого семейного несчастия. — Только бы у меня не отняли юницы моей, кроновых жертв (боярских казней) не было бы».

Судьба временщиков решалась на специально созванном для этой цели соборе в декабре 1560 года. Собор признал их вину, однако царь оставил их в живых.

Правда, тот же Адашев всего через два месяца содержавшийся под стражей в Юрьеве Адашев «умер горячкою». И как знать, не посетил ли бывшего временщика в его келье Малюта Скуратов и не помог ему уйти в небытие, как через несколько лет Григорий Лукьянович поступит с опальным митрополитом Филиппом.

В апреле 1564 года царь получил удар, от которого так и не смог оправиться: в Великое княжество Литовское бежал видный деятель Избранной рады и опытный воевода князь Андрей Михайлович Курбский.

Вскоре после своего побега Курбский прислал царю «злокусательное» послание, в котором гневно обвинял царя в казнях невинных людей и угрожал ему небесным судом.

Вполне возможно, что именно бегство князя Курбского, ближайшего и, возможно, самого талантливого его сподвижника, стало последней каплей, переполнившей чашу терпения царя. И именно тогда в нем окончательно произошел тот страшный переворот, который так дорого будет стоить стране.

Тайная сторона опричнины

Как мы видели, в результате многих потрясений и своего специфического характера нервный и одинокий царь потерял нравственное равновесие, всегда шаткое у нервных людей, когда они остаются одинокими.

Именно поэтому он с каждым днем он все больше боялся все более притесняемого им боярства. Трусливый от природы, Иван не спал ночами и ждал удара кинжала из-за угла или отравленного вина.

Жить в постоянном страхе и напряжении было нельзя, и, в конце концов, царь решил спрятаться от бояр, окружив себя своеобразной гвардией, которой он мог доверять.

Известную роль сыграли свою роль и те царские прислужники, которые очень надеялись на то, что создание такой гвардии приведет к их возвышению, и еще более нагнетали обстановку. По свидетельству летописца, особенно усердствовали в запугивании царя «злые люди» Василий Юрьев и Алексей Басманов.

Поминали в этой связи и второй брак царя, поскольку, в отличие от несчастной Анастасии, Мария имела известное влияние на Ивана. Она хорошо изучила слабости своего венценосного супруга и умело пользовалась ими.

Царь и раньше относился к боярам подозрительно, однако под влиянием Марии он стал видеть в каждом боярине лютого врага. В те дни его окружили новые любимцы: Малюта Скуратов, Федор Басманов, князь Афанасий Вяземский, Бельский, Василий Грязной и другие.

После смерти митрополита Макария духовником царя стал архимандрит Чудова монастыря Левкий, родной брат Грязного. Эти люди, признававшие только свои личные интересы, не стеснялись в выборе средств.

Они приобрели расположение царицы, всячески потворствовали ей, льстили, расхваливали ее царю и в то же время замкнули Ивана и Марию в плотное кольцо, через которое не мог проникнуть никто другой.

После раскрытия очередного заговора, в котором были замешаны десятки видных бояр, князь Вяземский предложил царь создать особую дружину борцов с крамолой. В эту дружину должны были войти «лучшие люди».

Этот несуществующий заговор изобразили в таких ярких красках, что Иван решил покинуть тот мир, где ни минуты не ощущал себя в безопасности. Но Грозный не был бы Грозным, если бы просто ушел.

Нет! Уйти надо было так, что бы хлопанье двери было слышно на всю Московию, чтобы вся огромная страна всполошилась и пришла в ужас, потеряв своего пастыря. Иными словами, ему надо было хлопнуть этой дверью так, чтобы оставить ее открытой. И, как мы уже видели, он хлопнул ею, получив в результате этого хлопания права на диктатуру.

Да, все это так. Однако, рассуждая об опричнине, исследователи эпохи Грозного чаще всего пытаются разгадать загадки политических и экономических причин ее введения. Но мало кто останавливается на тайной стороне опричнины, в которой сам царь видел приближение Страшного суда. И именно в связи с этим появилось и такое понятие как эсхатология первого русского царя.

Эсхатология являет собой религиозное учение о предстоящем конце света, смысле земной истории, ее логическом завершении, конечной судьбе человека как индивидуума и биологического вида.

Вещь эта весьма запутанная и, как мне кажется, толком разобраться в ней в ней не дано никому. Страшный суд, второе пришествие, конец света, — все эти в высшей степени туманные понятия давно уже стали достоянием особо верующих, которые никогда не утруждали себя интеллектуальными изысканиями.

Эсхатология Нового завета неразрывно связана с понятием Страшного суда — последнего судилища, которое должно окончательно определить судьбы «грешников» и «праведников».

Идея Страшного суда породила эсхатологические учения, связанные с надеждой на грядущее восстановление попранной справедливости.

Современники Ивана Грозного связывали его действия со Страшным судом. А. Шлихтинг рассказывал о типичной реакции людей на действия царя: «Всякий раз как тиран приглашает кого-нибудь явиться в Александровский дворец, тот идет как на Страшный суд, откуда ведь никто не возвращается».

Когда Грозный приблизился к Новгороду, «новгородцы стали кричать, что для них наступает Страшный суд».

Идеями Страшного суда пронизаны речи опальных и осужденных на смерть. А. Шлихтинг отмечал: «Все, что ему приходило в голову, одного убить, другого сжечь, приказывает он в церкви; и те, кого он приказывает казнить, должны прибыть в Александрову слободу как можно скорее, и он дает письменное приказание, в котором указывается, каким образом они должны быть растерзаны и казнены».

Это наблюдение А. Шлихтинга довольно точно передает важную особенность опричных казней. При внимательном чтении источников не найти в этих казнях хаоса и алогичности, равнодушия к символической форме уничтожения человека.

Более того, повторяемость и некая типологичность жестоких форм опричного террора в известной степени определялась эсхатологической семантикой.

Большинство опричных казней связано с водой, которая в толкованиях к Апокалипсису Андрея Кесарийского знаменует собой неверие.

Вот типичный пример, приведенный А. Шлихтингом. Когда «главного секретаря» новгородского Федора Ширкова привели к царю, тот приказал привязать его к краю длинной веревки и бросить в Волхов.

Через час его вытащили, и царь спросил, не видал ли он чего-нибудь. Тот ответил, что видел злых духов, которые живут в глубине вод реки Волхова. Очень скоро, добавил Ширков, они будут здесь и возьмут твою душу.

За такой ответ царь приказал поставить Ширкова на колени в котел и обваривать кипятком. После пыток мертвое тело было разрублено на части и брошено в реку.

Одним словом вода, вода, кругом вода, и не случайно Н. С. Тихонравов отмечал: «По мифическим русским воззрениям, выразившимся в многочисленных и разнообразных произведениях народной поэзии, ад находится в пропастях, на дне реки». На дно рек царь велел бросать тела убиенных, не разрешая хоронить в земле.

Во время погрома в Новгороде в январе 1570 года царь созвал великое множество людей на городской мост под предлогом беседы с ними о важных делах.

Когда все собрались, Иван приказал всех бросить в реку. Остается только добавить, что среди «владычних бояр и иных многих служивых людей» были их жены и дети. Однако новгородский летописец писал еще и о тех страшных пытках и истязаниях, которым царь подвергнул перед смертью несчастных.

Река и мост испытания — древнейшие образы индоевропейской мифологии. В индийском варианте — это река Вайтарани, протекающая в царстве бога Ямы: в ее кипящие соленые волны падают грешники и опускаются в находящееся под нею место мучений.

У греков речным перевозчиком в царство мертвых был Харон, у русских — архангел Михаил. В житии преподобного Василия Нового рассказывается, что некий воин умер, но спустя некоторое время душа вернулась в тело.

Воин сообщил, что видел мост, под ним текла река. На другом берегу — цветущий луг и сонмы мужей в белых одеждах. На мосту происходит испытание: праведники проходят через него и попадают в рай, а грешники падают в зловонную реку.

Кирилл Александрийский уточнял, что связанные грешники мучались в огненных реках и озерах, которые являются непременными атрибуты ада и Страшного суда. Адский огонь иногда символически изображался в кипящем котле.

На средневековых миниатюрах рукописей, содержащих описания загробного царства и Страшного суда, традиционно изображался «лютый мраз» в виде озера, красного, как огненная река: ад — царство огня и вечного холода; русские апокрифы относили к числу адских мук пытку огнем и «мразом».

«Составная мука» новгородских казней в том и заключалась, что людей сначала поджигали и только потом сбрасывали с моста в реку.

Мост через Волхов был, видимо, выбран царем специально: орящие люди со связанными руками и ногами попадали в холодную воду. Казнь эта, судя по всему, была для царя символом наказания грешников, которым уготована «вечная мука».

Рассеченные человеческие тела бросались на съедение птицам, животным, рыбам.

Как мы помним, Грозный считал себя последним и благочествиым православным государем. Но именно это самое благочестие, как полагают многие исследователи эпохи Грозного, и сыграло особую роль в истории опричнных казней.

На практике это благочестие на крови означало лишь то, что «царь добивался полновластия как исполнитель воли Божьей по наказанию человеческого греха и утвеждению истинного „благочестия“ не только во спасение собственной души, но и тех грешников, которых он обрекал на смерть».

И именно такие представления превращали опричные казни «в своеобразное русское чистилище перед Страшным Судом».

Надо полагать, что в восприятии Грозного опричнина была явлением не только политического, но и религиозного характера, и в начале 60-х годов поведение Грозного напрямую зависело от его напряженных ожиданий конца света.

Как известно их христианских источников светопреставления ждали в 7000 (1492) году. Вера в него была настолько сильна, что в некоторых европейских странах даже не сеяли хлеб.

Когда конец света не наступил, христиане вспомнили о трактате «О летех седьмой тысячи» византийца Дмитрия Траханиота, в котором тот писал, что «никто не знает числа веку и конец мира может наступить и в 7000, и в 7007, и в 7070, и в 7700 году».

Трактат адресовался новгородскому архиепископу Геннадию, и по поручению митрополита тот составил пасхалии до 7070 года.

По заказу архиепископа Макария в 1540 году были составлены пасхалии на всю восьмую тысячу лет. Однако никаких указаний на 7070 (1562) год, как дату наступления Страшного Суда, в документах времени Грозного не найдено.

Таким образом, идея близости Страшного являет собою скорее как явление индивидуального сознания царя. Вся беда была в том, что царь не являлся частным лицом, и завладевшая его сознанием идея неизбежно должна была выразиться общественной жизни.

Известно, что царь любил обсуждать волновавшие его богословские проблемы со своими наставниками. Однако Макарий, к которому Грозный относился с особым уважением, в своих многочисленных писаниях и выступлениях темы немедленного наступления Страшного Суда ни разу не коснулся.

Судя по всему, Грозный сам определил дату наступления Страшного Суда и в этой связи замыслил опричнину. Когда 7070 год прошел, а зло и беззакония продолжали нарастать, монарху в соответствии с «Откровением» Иоанна Богослова оставалось ждать три с половиной года.

Но он не выждал срока, и в 1565 году ввел опричнину. Самодержец увидел главную свою функцию в наказании зла «в последние дни» перед Страшным Судом.

И именно поэтому царские казни воспринимались современниками не только как жестокость. Если отбросить все эти иносказания, то можно сказать, что начитавшийся и наслушавшийся о своем особом предназначении царь начинал себя путать со Всевышним, потому и брал на себя его задачи. И именно поэтому во время опричнины царь возложил на себя особые пастырские функции.

В русской богословской среде положение великого князя рассматривалось как структурно оформленное. Христос — Правда Истинная — будет вершить свой последний Суд. И великий князь в этой структуре был правдой «мира сего».

Сравнение власти царя с властью Божьей не прошло мимо сознания Ивана Грозного и стало едва ли не главным мотивом его деятельности. Главные этические понятия, о которых спорили Грозный и Курбский, не только соотносились с грядущим Страшным судом, но и прямо вытекали из представлений о нем.

Надо полагать, что вся эсхатологическая философия Грозного вышла из Евангелия и положения о том, что всякий «противящийся власти противится Божьему установлению».

Под словом «отступник» царь понимал состояние человека, не пожелавшего беспрекословно подчиниться монарху. И именно два этих понятия — измена и благочестие — стали основными императивами-антиподами в сознании Грозного. Благочестив только тот, считал он, кто никогда не выступает против воли Господа.

По Грозному мир был устроен благочестиво только тогда, когда царь владел своими «рабами», а они безоговорочно повиновались ему. Потому он и обвинял Курбского и его единомышленников в том, что они пытались поколебать благочестие, а державу, данную ему от Бога и прародителей, присвоить себе.

Благочестие по Грозному — это идеальная основа мироустройства, и никому не было дано менять иерархическую структуру, в которой государь являлся слугой Царя небесного.

Пролитие крови тех, кого царь считает грешниками, оправдано самой сутью царской власти. Святость и благочестие сосуществуют в царе вместе со страстью к пролитию крови тех, кто «сопротивен» власти.

Согласно средневековой религиозной традиции Божье праведное наказание, приводящее к смерти, в конечном счете, вело к спасению души.

В Каноне и молитве ангелу Грозному воеводе, сочиненных, как считает Д. С. Лихачев, Иваном Грозным под псевдонимом Парфений Уродивый, нашли отражение общественные идеи о сути Божьего наказания.

Архангел Михаил в преддверии Божьего суда наказывает грешников и содействует их спасению: «Смертью нас назирает, и от суеты мира избавляет, и на Суд праведни ко Христу представляет, и от вечных мук избавляет…».

A. M. Панченко и Б. А. Успенский справедливо отмечали, что архангел Михаил был для самодержца «учителем», образцом монаршего поведения. Являясь носителем Божественной воли, великий князь как бы обретал право на наказание именем Бога.

В пылу спора с Курбским, не отказываясь от идеи, что именно он принуждает грешников испивать «чашу ярости Господни». Иван Грозный видел свою главную роль в наказании зла в последние дни перед Страшным судом.

Эсхатологические взгляды царя на опричнину особенно ярко выразились в символике Опричного дворца Ивана Грозного. Символический смысл опричной атрибутики не сводим к наказанию вообще; суть в ином: Божье наказание осуществляется избранными людьми царя в «последнее время».

A. M. Панченко и Б. А. Успенский считают, что «доктрину наказания, как она сложилась в „политическом богословии“ Грозного, можно выразить с помощью параллелизма: на том свете наказание определяет Бог, а осуществляют сатана и бесы. На этом свете опалу полагает царь, а карательной практикой занимаются опричники-кромешники во главе с Малютой.

Таким образом, опричнина в представлении царя являла собой своеобразную мистерию веры, образ будущего на земной тверди, а опричные казни превращались в своеобразное русское чистилище перед Страшным судом.

Сам же царь добивался полновластия как исполнитель воли Божьей по наказанию человеческого греха и утверждению истинного „благочестия“ не только во спасение собственной души, но и душ тех грешников, которых он обрекал на гибель.

Известный историк А. Л. Юрганов считает, что создание опричнины связано с эсхатологическими ожиданиями Ивана Грозного.

Уверенный в скором конце света, царь посчитал долгом помазанника Божьего начать вершить суд над грешниками еще при их жизни.

Таким странным и страшным способом царь решил построить благочестие на крови в огромной стране. Что было невозможно по определению.

Немец-опричник Генрих Штаден оставил яркое описание этого здания. „Там были, — писал он в `Записках о Московии`, — выстроены три мощных постройки, и на каждой наверху на шпице стоял двуглавый орел. На воротах было два резных разрисованных льва, вместо глаз у них были пристроены зеркала. Между ними стоял двуглавый черный орел с распростертыми крыльями“.

Опричный двор был окружен мощными стенами, выложенными на сажень от земли из белого камня, и на две сажени — из кирпича. Крепость имела трое ворот — на восток, на юг и на север.

Северные ворота, ориентированные на Кремль, были окованы железными полосами и покрыты оловом, а изнутри закрывались на два толстых бревна.

На воротах „было два резных льва, вместо глаз у них были пристроены зеркала, и еще резной, из дерева, черный двуглавый орел.

Один лев стоял с раскрытой пастью и смотрел к земщине, другой, такой же, стоял и смотрел во двор“. На дворе были построены деревянные царские хоромы, над крышами которых, на шпицах возвышались двуглавые орлы. Площадь внутри двора была засыпана белым песком».

Если же отбросить всю тайную суть этих иносказаний и малопонятных нормальному человеку терминов, то все эти сказки означали только одно: Иван Васильевич стал путать себя с Богом и наказывать людей за прегрешения еще при жизни. Но при этом он почему-то убивал совершенно ни в чем не повинных людей и оставлял в живых таких бандитов, как Малюта Скуратов и Василий Грязной.

Загадка митрополита Филиппа

Понятно, что в стране, где каждый день проливались реки крови, становилось все меньше людей, способных даже не столько бросить вызов царю, а просто поговорить с ним. Но даже среди этого страшного безмолвия несчастные ожидали только, не раздастся ли за них единственный спасительный голос — голос Филиппа.

И он раздался. Митрополит убеждал владыку Новгородского Пимена и других епископов стать за правду пред лицом гневного государя. Но уже не было в живых святого Германа Казанского, «непобедимого о Бозе ревнителя, а прочие трепетали от малодушия».

Тогда ревностный первосвятитель не устрашился и один, без помощников, отправился увещевать Иоанна в Александровскую слободу, которую в народе уже окрестили берлогой разврата и злодейства.

— Державный царь! — сказал он. — Облеченный саном самым высоким, ты должен более всех чтить Бога, от которого принял державу и венец. Ты образ Божий, но вместе и прах. Властелин тот, кто владеет собою, не служит низким похотям и не волнует в самозабвении собственную державу.

— Что тебе, чернецу, до наших царских дел? — недовольно воскликнул царь.

— По благодати Святого Духа, — отвечал Филипп, — по избранию священного Собора и по вашему изволению, я — пастырь Христовой церкви. Мы с тобою должны заботиться о благочестии и покое православного христианского царства!

— Молчи! — сказал Иван.

— Молчание неуместно теперь, — продолжал святитель, — оно размножило бы грехи и пагубу. Если будем выполнять произволы человеческие, какой ответ дадим в день Пришествия Христова? Надо различать добрых людей от худых, первые берегут общую пользу, вторые говорят тебе неправду для своей выгоды, и грешно не обуздывать людей вредных, пагубных тебе и царству!

— Филипп! — с нескрываемым раздражением воскликнул начинавший терять терпение Иван. — Не прекословь державе нашей, чтобы не постиг тебя гнев мой, или оставь митрополию!

На этом они расстались, недовольные друг другом. Но при этом каждый из них понимал, что это только начало и добром противостояние мирского и духовного владык не кончится.

Разозленный царь и не думал внимать словам митрополита. Казни и беззакония продолжались, ободренные попустительством царя опричники наглели все больше, и Москва стонала от их притеснений.

Каждый день к святителю приходило множество москвичей и со слезами умоляли защитить их от царского произвола. Святитель утешал несчастных словами Евангелия:

— Дети! — говорил он. — Господь милостив! Он не посылает искушений более, чем можем понести; надобно быть и соблазнам, но горе тому, кем соблазн приходит. Все это случилось с нами по грехам нашим, для исправления нашего, да и счастье обещано нам не на земле, а на небе…

Не в силах больше терпеть неправду, Филипп клеймил опричников позором. Но к каким бы иносказаниям он ни прибегал в своих страстных проповедях, всем было понятно, к кому они были обращены.

Атмосфера наколялась все больше, и все меньше становилось шансов у митроплита победить в своем неравном проитвостоянии с царем.

Однако он и не подумал умерять свой пыл и продолжал нести Божине слово, утешал обиженных и клеймил притеснителей. Затем случилось то, чего никто не ожидал даже от такого непреклеонного в своей вере человека, каким являлся митрополит.

В крестопоклонное воскресенье 22 марта 1568 года царь пришел в храм. Он и опричники были в черных одеждах, с высокими шлыками на головах и оружием.

Однако митрополит не дрогнул при виде весьма решительно настроенных опричников и при большом стечении народа произнес проповедь о необходимости упразднить опричнину.

Царь терпел, наливался гневом, но молчал. Более того, после проповеди он подошел к митрополиту за благословением, однако тот сделал вид, что не замечает его.

— Владыко, — сказал один из опричников, — государь пред тобою, благослови его!

Филипп, взглянув на Ивана, сказал:

— Государь! Кому поревновал ты, приняв на себя такой вид и исказив благолепие твоего сана! Ни в одежде, ни в делах не видно царя. У татар и язычников есть закон и правда, а на Руси нет правды; в целом свете уважают милосердие, а на Руси нет сострадания даже для невинных и правых. Убойся, государь, суда Божия. Сколько невинных людей страдает! Мы здесь приносим жертву бескровную Богу, а за алтарем льется невинная кровь христианская! Грабежи и убийства совершаются именем царя!

— Филипп! — взорвался царь. — Неужели думаешь переломить нашу волю? Не лучше ли быть тебе одних с нами мыслей!

— К чему же вера наша? — отвечал святитель. — Не жалею я тех, которые пострадали невинно: они мученики Божии, но скорблю за твою душу! Я пришлец на земле, как и все отцы мои, и готов страдать за истину!

Не получив от митрополита благословения, царь в ярости стукнул посохом оземь и пригрозил митрополиту, а заодно и всей земле суровыми карами.

— Я был слишком мягок к вам, — сказал он, выходя из храма, — но теперь вы у меня взвоете!

На другой день о столкновении царя с митрополитом говорила вся столица. Церковь пользовалась большим авторитетом, и народ не оставался безучастным свидетелем случившегося.

Такую же смелость святитель проявил и во время крестного хода 28 июля, на который Иван явился с опричниками в полном их наряде.

В то время, когда пришел царь, святитель читал Евангелие. Увидев стоявшего рядом с Иваном опричника в тафье, он преравл чтение и сказал:

— Державный царь! Добрые христиане слушают Слово Божие с непокрытыми главами? Почему же эти люди следуют магометанскому закону и стоят в тафьях?

Опричник быстро снял тафью, а его товарищи сказали, что митрополит лжет и восстает на царя. Иван вышел из себя и обозвал святителя лжецом, мятежником и злодеем.

Участь мятежного митрополита была решена. Однако свести иерарха с кафедры было не так легко даже для Грозного. В сентябре в Соловецкий монастырь отправилась специальная комиссия, которой было поручено собрать компрометирующие Филиппа материалы о его деятельности в бытность игуменом.

Формально во главе этой комиссии стоял суздальский епископ Пафнутий, который уже выступал против Филиппа в защиту опричнины. Входил в комиссию и архимандрит Московского Спасо-Андроникова монастыря Феодосий.

Но главная роль принадлежала двум опричникам: знатному Рюриковичу князю Василию Ивановичу Темкину-Ростовскому и опричному дьяку Дмитрию Михайловичу Пивову.

Эти свое дело знали: одних монахов они запугали, других прельстили щедрыми обещаниями. Больше всех среди монастырской братии старался игумен Паисий, которого обещали возвести в епископы. Но все его труды оказались напрасными, и лжесвидетель не получил обещанной награды.

Показаний против Филиппа было собрано много, но все они были настолько шиты белыми нитками, что даже противник митрополита епископ Пафнутий отказался подписать результаты работы комиссии, утверждавшей, что Филипп вел в монастыре порочную жизнь.

Однако новгородский владыка Пимен, давно заискивавший перед царем и метивший на место Филиппа, монах Зосима и еще некоторые, недовольные строгостью Филиппа во время его игуменства, согласились лжесвидетельствовать против святителя.

Результаты царского гнева не заставили себя долго ждать, и перед собором епископов явился чтец с клеветою на святителя. Все прекрасно понимали, что во всех этих обвинениях не было ни слова правды, но молчали. Страх перед царем оказался сильнее и Божьего страха, и Божьей правды.

Когда чтец умолк, Пимен с явным желанием обратить на себя внимание царя громко воскликнул:

— Митрополит царя обличает, а сам гадости делает!

По духовенству прошел шепот. Священники хорошо знали цену Пимену, но и на этот раз промолчали.

Филипп, не теряя присутствия духа, посмотрел на Пимена.

— Человекоугодничеством домогаешься ты получить чужой престол, — насмешливо сказал он, — но лишишься и своего!

Тут случилось неожиданное. Потрясенный стойкостью святителя чтец не выдержал напряжения и со слезами на глазах сознался, что его заставили угрозами говорить клевету.

Святитель ласково взглянул на него.

— Не печалься, — сказал он, — я все знаю и прощаю тебе невольную ложь. Знаю и то, что здесь хотят моей погибели! И погубить меня хотят за то, что я никому не льстил, не давал никому подарков, не угощал никого пирами. Но что бы ни было, не перестану говорить правду, поскольку не хочу носить бесполезно сан святительский!

Воспользовавшись паузой, Пимен снова принялся обвинять Филиппа во всех смертных грехах.

— Не старайся! — поморщился владыка. — Я тебе уже сказал, что ты пожнешь то, что посеял! Государь! — обратился он к царю. — Ты думаешь, что я боюсь смерти? Если так, то ты ошибаешься. Достигнув старости, готов я предать дух мой Всевышнему, моему и твоему Владыке. Лучше умереть невинным мучеником, чем в сане митрополита безмолвно терпеть ужасы и беззакония. Именно поэтому я оставляю свой жезл и мантию. А вы, святители и служители алтаря, пасите стадо Христово, готовьтесь дать отчет и страшитесь Небесного Царя более, чем земного…

«С этими словами, — писал современник, — святитель снял с себя белый клобук и мантию. Но царь остановил его, сказав, что ему должно ждать суда над собою, заставил взять назад утварь святительскую и еще служить литургию 8 ноября в Успенском соборе».

Филипп хотел было возразить, но сдержался и, снова облачившись в свои одежды, продолжил службу. И глядя на его спокойное лицо, никто даже не мог догадываться о том, что творилось в его болящей за государство и церковь душе.

Эта была последняя литургия отчаянного митрополита. В самом начале службы в соборный храм ворвался один из любимцев царских, Басманов, и прочел осуждение Филиппу.

Опричники бросились в алтарь, сорвали со святителя облачение, одели в рубище, вытолкали из храма, посадили на дровни и повезли в Богоявленский монастырь, осыпая его бранью и побоями.

Огромные толпы народа со слезами провожали святителя, а он спокойно благословлял народ. Пред вратами обители он сказал народу:

— Дети! Все, что мог, сделал я, если бы не из любви к вам, и одного дня не оставался бы я на кафедре… Уповайте на Бога, терпите…

Несколько дней страдал неустрашимый исповедник правды в смрадной келье, окованный цепями, с тяжелою колодкой на шее, лишенный хлеба.

Дабы увеличить его страдания, царь прислал ему голову любимого его племянника и приказал сказать ему:

— Вот твой любимый родственник, не помогли ему твои чары!

Святитель поцеловал голову и велел возвратить царю кровавый подарок. Если верить И. Таубе и Э. Крузе, то царь «через несколько дней вздумал убить его и сжечь, но духовенство упросило великого князя даровать ему жизнь и выдавать ему ежедневно 4 алтына».

Намерение царя сжечь Филиппа свидетельствует, по мнению Г. П. Федотова, о факте обвинения митрополита в колдовстве, что установить затруднительно, так как приговор собора не сохранился.

Ходили слухи, что царь хотел затравить Филиппа медведем, и о его чудесном спасении от разъярённого зверя.

Спустя несколько дней святителя привезли слушать окончательный приговор, которым его осудили на вечное заключение.

По указанию царя ноги митрополита были забиты в деревянные колодки, руки заковали в железные кандалы. Вскоре он был сослан в Тверской Отроч монастырь, где провел последние годы своей жизни.

Надо ли говорить, в каких тяжелых условиях проживал бывший владыка русской церкви, поскольку даже сочувствовавшие ему монахи не могли облегчить его участь, опасаясь царских соглядатаев.

Пимен мог быть доволен. Пока. Но уже очень скоро сбудется пророчество опального митрополита, и ему придется узнать всю справедливость изречения «избави, боже, пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь…»

Почему Грозный испугался юродивых

Весной 1570 года Грозный залил кровью старинный русский город Великий Новгород. Как это ни удивительно, но во всем Новгороде нашелся всего один смелый обличитель неправды и злодейства — преподобный Арсений-затворник.

Царь пощадил обитель Арсения, несколько раз посещал его и довольно спокойно выслушивал обличения праведника, который один дерзнул стать заступником несчастного города, отказывал царю в благословении и не принял от него богатых даров.

Во все продолжение разгрома Арсений не выходил из кельи, неусыпно молясь о смягчении царской ярости. Утомившись казнями и собираясь в Псков, Грозный царь пришел к затворнику принять благословение и звать его с собою.

— Насытился ли ты кровью, зверь кровожадный? — спросил праведник.

Грозный не ответил.

— Кто может благословить тебя, — продолжал Арсений, — кто может молить Бога о мучителе, облитом кровью христианской? Много душ неповинных послал ты в Царство Небесное, а сам не узришь его. И еще замышляешь новое кровопролитие.

Царь уверял, что никому не сделает зла в Пскове, если не найдет там измены.

— И ты сам, отче, будешь свидетель тому! — прибавил он.

— Пусть будет по слову твоему, — отвечал Арсений. — Завтра готов я в путь с тобой и неотступен буду от тебя в Пскове. Но знай, что не на радость тебе будет, когда помыслишь злое, и ярость кровожадная возгорится в тебе. Тогда вспомнишь слова мои: страх и трепет обымут тебя, и сотрясутся от ужаса все кости твои…

Наутро дверь в келье Арсения оказалась запертою изнутри, и сколько ни стучались, старец не подал голоса. Разломали дверь и увидели старца на коленях, с согнутыми на груди руками и наклоненною головой. Он как будто продолжал молиться, но праведная душа его уже пребывала «в селениях небесных».

Для совести, отягченной кровью, тяжко было зрелище мирной кончины праведника. Во всю дорогу Грозный был мрачен и задумчив.

На последнем ночлеге в селе Любятове, близ Пскова, царь с ужасом выбежал из избы, между тем как в городе, трепетавшем от ужаса, раздался благовест к воскресной утрене.

— Теперь в Пскове все трепещут, но напрасно, я не сотворю им зла, — сказал царь спокойным голосом. — Притупите меч о камень. Да престанут убийства…

Чем объяснить внезапный ужас Ивана и его внезапный переход от свирепства к кротости? Царь твердо помнил последние слова затворника Арсения и был уверен, что усопший праведник невидимо сопутствует ему во Псков.

Судя по его поведению и некоторой задумчивости, Грозному, с его расстроенным воображением и помраченной злодеяниями совестью, было страшно иметь при себе такого неотступного обличителя.

Особенно тяжело ему было бессонными ночами, когда на него наваливались тяжкие раздумья.

Но ужас прошел, а грабежи продолжались, хотя жители Пскова и выразили полную покорность. И рядом со столами с хлебом — солью вдоль улиц, по которым должен был проследовать царский кортеж, стояли плахи с топорами.

Когда царь проезжал по городу, горожане, в знак выражения своей покорности, клали на них свои головы.

Всю свою ярость царь обрушил на местное духовенство. Среди жертв были игумен Псково-Печерского монастыря Корнилий и келарь Вассиан Муромцев. Они были действительно одиозными для царя фигурами. Корнилий был создателем летописного свода, в котором оплакивал падение независимости Пскова в 1510 году. Вассиан Муромцев был дружен с Курбским, ему князь писал незадолго до своего побега.

Печорскому игумену, вышедшему навстречу царю с крестами и иконами, отрубили голову. Псковские церкви были ограблены до нитки. Опричники сняли с соборов и увезли в слободу колокола, забрали церковную утварь.

В Пскове опричники ограбили монастыри и многих горожан. Но пробыл здесь царь недолго.

Утром 20 февраля, во второе воскресение великого поста, улицы Пскова представляли необыкновенное зрелище. По всем улицам до Кремля, против всех домов и ворот были расставлены столы с разными постными кушаньями, жители в праздничном платье стояли пред столами.

Однако праздника не было. Горожане пребывали в великом страхе, как приговоренные к смерти, многие дрожали, иные плакали.

Только один человек в длинной рубашке, подпоясанный веревкою, смело разгуливал по улицам, пробегая босыми ногами от одного стола к другому и стараясь ободрить жителей.

Это был юродивый Никола, известный и уважаемый праведник. Когда царь въехал в город, юродивый приблизился к нему и, прыгая на палочке, приговаривал:

— Иванушка! Иванушка! Покушай: вот тебе хлеб-соль. Чай, не наелся мясом человечьим в Новгороде.

Разгневанный царь приказал опричникам схватить его, но блаженный скрылся в толпе народа. При выходе из Троицкого соборного храма Никола снова встретил царя и пригласил к себе в келью, где на лавке была разостлана чистая скатерть, на которой лежал огромный кусок сырого мяса.

— Покушай, Иванушка, — сказал Никола.

— Я христианин и не ем мяса в пост, — сурово ответил царь.

— Мяса не ешь, а людей губишь и кровь христианскую пьешь, и суда Божия не боишься! — громко воскликнул Никола.

Грозный окинул юродивого взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, и приказал снимать колокола с соборной церкви и грабить ризницу. Выдержав пристальный взгляд царя, юродивый строго сказал:

— Не тронь нас, прохожий человек, и иди отсюда прочь. Если еще помедлишь, не на чем тебе будет бежать отсюда!

В ту же минуту вошел Малюта Скуратов, бледный от страха, и доложил царю, что любимый конь его пал.

— Только тронь кого-нибудь в богоспасаемом Пскове, — закричал юродивый, — или ограбь какую-нибудь церковь, тотчас же издохнешь, как конь твой!

Грозный оставил в покое город, спасенный от разорения юродивым. Дв, царь ушел из Пскова. Но не только из-за страшных пророчеств юродивого: ненавидевший Новгород Иван по каким-то только ему ведомым причинам считал Псков менее подозрительным.

Смертельные тайны Малюты Скуратова

В декабре 1569 года царь созвал в Александровской слободе все опричное воинство и объявил ему весть о «великой измене» новгородцев.

Войска двинулись к Новгороду. Целью военной операции была не защита отечества, не война против иностранного государства, а разгром русского города — Новгорода. Впрочем, не только его.

На пути в Новгород опричники зашли в Тверь. На подходах к городу они настигли несколько сотен семей, выселенных из Пскова по подозрению в измене. По приказу царя опричники перебили 220 мужчин с женами и детьми.

Затем наступила очередь Твери, где был учинен страшный погром. Но и покинув Тверь, царь не успокоился.

Он хотел обеспечить внезапность своего появления в Новгороде, а потому приказал передовому отряду во главе с Василием Григорьевичем Зюзиным уничтожать все живое на своем пути. И тот уничтожал с превеликим, надо заметить, удовольствием.

Сотни людей погибли в Клину, Вышнем Волочке и Торжке, где за компанию истребили всех находившихся там пленных немцев, поляков и татар.

В Твери была проведена еще одна акция. Неподалеку от нее жил в заточении бывший митрополит Филипп. Царь не забыл того унижения, которому подверг его митрополит, лишив своего благословения, и жаждал мести.

Деликатное поручение разобраться с Филиппом царь возложил на Малюту Скуратова. Именно тогда начала восходить звезда всемогущего временщика царя.

Пройдет немного времени, и его будут уже называть думным дворянином Григорием Лукьяновичем Бельским. Малюта было его вторым, «мирским» именем, Скурат — вторым именем отца; фамилия Малюты — Бельский.

Этот сподвижник Иоанна Грозного стал наиболее известным среди опричников. Мало найдется на Руси людей, не слыхавших о Малюте Скуратове, и не случайно имя именно этого бандита стало нарицательным.

Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский происходил из дворянского рода, занимавшего невысокое положение. Как мы помним, он был в числе тех, кто входил круг приближенных к царице.

В конце концов, он попал в Александровскую слободу, но в «черном братстве» занимал самый низший пост — был всего-навсего пономарем.

Выдвижение его было во многом связано с исполнением царских приговоров об арестах и казнях и своей собачьей преданного своему повелителю. Сам Малюта с гордостью именовал себя «псом государевым».

Впрочем, он таковым и был, этот мрачный исполнитель царской воли, испытывавший жестокую радость от мучений своих жертв.

В разгул опричнины Скуратов чуть ли не каждый день совершал налеты на дома московских бояр, воевод, дьяков и руководил карательными экспедициями на их вотчины. Наиболее выдающуюся роль в опричнине он начал играть во время репрессий 1569–1570 годов.

В обязанности Скуратова входили организация тотальной слежки за политическими неблагонадежными, в выслушивании «изветчиков» (доносчиков). И именно он заложил основы политического сыска в России.

При Скуратове сыскное ведомство не подчинялось ни Боярской думе, ни опричному правительству и фактически руководителем «Пыточного двора» являлся сам царь.

Главное орудие опричных следователей была пытка. По многочисленным свидетельствам современников, «для мук были сделаны особенные мечи, железные клещи, острые ногти, длинные иглы; разрезывали людей по суставам, сдирали с них кожу, выкраивали ремни из спины».

Очень часто несчастных подвешивали за руки на дыбе и жгли им головы, после чего в полубесознаетльном состоянии бросали в прорубь.

Прославился он и тем, что, к великому удовольствию царя, постоянно изобретал новые и ранее неведомые на Руси казни.

«Наружность его, — описывал А. Толстой Малюту в „Князе серебряном“, — вселяла ужас в самых неробких…Казалось, никакое великодушное чувство, никакая мысль, выходящая их круга животных побуждений, не могла проникнуть в этот узкий мозг, покрытый толстенным черепом и густой щетиной. В выражении этого лица было что-то неумолимое и безнадежное…Он нравственно уединил себя от людей, жил посреди их особняком…перестал быть человеком и сделал из себя царскую собаку, готовую растерзать без разбора всякого, на кого Иоанну ни вздумалось натравить её».

И вот этого бандита царь решил послать к Филиппу, ибо начинать такое великое дело, как убийство тысяч ни в чем не повинных людей без благословения со стороны церкви ему не хотелось.

Отправляя Малюту для переговоров с Филиппом, царь совершил ошибку, обычную для аморальных людей: он мерил нравственность Филиппа по себе.

Малюта Скуратов явился в келью Филиппа и со смиренным видом сказал:

— Владыко! Преподай благословение царю на путь в Новгород…

Святитель знал, зачем явился Малюта. За три дня до приезда главного палача он сказал: «Вот и приблизился конец моего подвига». После чего причастился Святых Тайн.

Прекрасно понимая, что он сейчас он произнест свои последние в жизни слова, он, тем не менее, произнес их.

— Я, — сказал он, — благословляю только на добрые дела!

Сказав это, он встал на молитву и просил Господа принять дух его с миром.

По другой версии, Филипп сказал Малюте: «Делай то, зачем ты пришел, а не кощунствуй!».

Малюта задушил святителя подушкою. Монастырским властям он сообщил, что Филипп умер по их небрежности «от неуставного зною келейного».

Это было 23 декабря 1569 года. Так окончил земную жизнь свою великий святитель, положивший жизнь правду.

«Многими богоугодными, великими иерархами просияла Церковь Русская, — писал один из историков церкви о Филиппе, — но в числе их один только мученик за правду и человеколюбие: слава его нетлена, как нетлены самые останки его».

Конечно, прямых доказательств этого преступления нет. Но в то же самое время маловерятно, чтобы митрополит вдруг умер «от зною».

Много лет спустя при раскопках на Берсеневке, где находились палаты Скуратова, было обнаружено огромное количество черепов и множество раздробленных палачами костей.

Это место на берегу Москвы-реки, почти напротив Кремля, отдает чем-то зловещим. В начале XVI века слева здесь стояли роскошные палаты боярина Ивана Никитича Берсень-Беклемишева.

При Иване III и сыне его Василии он был послом в Польше. В результате интриг боярину отрубили голову. Его дом Иван Грозный подарил Малюте Скуратову.

Место Малюте понравилось: тихое и до Кремля рукою подать, только перейти по наплавному мосту. И никто не мог помешать Малюте в его кровавых делах.

Нынешний дом, построенный на старом подклете, воздвиг в 1657 году думный дьяк Кириллов. Вскоре рядом появилась церковь Николы Чудотворца.

Дьяк был человеком незаурядным и стал первым царским ботаником. Возле этого дома прямо на болоте он развел райские кущи. И сам царь любил сюда приходить, посидеть в тиши среди растений необычайных.

В 1682 году при стрелецком бунте ворвались к хозяину и секирами его зарубили.

Кровавое место не давало житья никому, кто надумывал здесь поселиться. И достаточно только посчитать, сколько людей из этого дома было расстреляно в советское время, чтобы окончательно понять: здесь нечисто.

И как знать, не охраняет ли таким образом дух самого кровавого опричника свои владения.

Одиссея капитана русских пиратов

Как мы помним, в 1568 году Россия не смогла взять Ревель из-за постоянного подвоза подкреплений и припасов по морю. К тому же шведы развернули на Балтике настоящую охоту на идущие в Россию иноземные суда.

Свою лепту внесла и Польша — не имея своего флота, король Сигизмунд-Август превратил вассальный Данциг и ливонский Пернау в настоящие пиратские гнезда.

«Нарвское мореплавание» столь заботившее Иоанна, практически прекратилось, и морская торговля начала перемещаться в Белое море.

Конечно, стране нужен был флот. Но это было проще сказать, чем сделать. В Поморье и в бывших новгородских землях можно было набрать людей, знакомых с морем, а московские плотники могли построить неплохие корабли.

Но что касается штурманов, знатоков ведения боевых действий в составе флотов и совместного эскадренного плавания — едва ли не самой сложной части тогдашней навигационной науки, — их взять было неоткуда.

Проблема казалась неразрешимой, однако Грозный быстро нашел выход. Для борьбы с иноземными пиратами царь решил завести своих собственных флибустьеров. В чем не было ничего удивительного, поскольку услугами каперов пользовались в то время едва ли не все европейские монархи.

Не мудрувствуя лукаво, Грозный приказал посольским чиновникам и купцам, торгующим за границей, было приказано найти подходящего человека, который согласился бы пиратствовать на Балтике в русских интересах.

Царские посланцы смогли заинтересовать известного датского пирата Корстена Роде. К сожалению, неизвестно, приезжал ли Роде в Москву или все переговоры царя с пиратом велись через третьи лица. Так или иначе, Роде согласился пиратствовать в Балтийском море во благо России.

Получив согласие пирата, Иван Грозный летом 1570 года присвоил ему звание «наказного капитана» и выдал каперское свидетельство. Эта грамота наделяла Роде полномочиями вести военные действия на море от имени России и узаконивала со стороны России пиратство.

«Силой врагов взять, — писал царь в грамоте, — а их корабли огнем и мечом сыскать, зацеплять и истреблять. А нашим воеводам и приказным людям того атамана Карстена Роде и его скиперов, товарищей и помощников, в наши пристанища на море и на земле в береженьи и чести держать, запасу или что им надобно, как торг подымет, продать и не обидеть».

Было решено, что эскадра Роде будет базироваться у Нарвы, куда он должен был приводить захваченные им корабли. Однако в окрестностях этого города постоянно велись боевые действия, и пираты, решив не рисковать, так ни разу и не появившись у Нарвы.

Блгао, что в договоре был запасной пункт базирования — Дания. Это государство являлось союзником России.

Русский царь выделил средства для набора команды и покупки корабля. То ли царь поскупился, то ли Роде попросту украл большую часть средств, но на первое судно русских пиратов, по свидетельству современников, было страшно смотреть.

Но как бы там ни было, царь выполнил свои обязательства и ждал от пиратов ведения активных боевых действий против шведских, польских и ливонских судов и захвата кораблей для будущего российского флота.

Карстен Роде обязался поставлять в Нарву для нужд России лучшую пушку с каждого захваченного корабля, десять процентов от всей захваченной добычи и каждый третий взятый в плен корабль.

Получив от царя деньги, Роде купил в начале лета 1570 года небольшое парусно-весельное судно в порту Аренсбург острова Эзель. Здесь же были приобретены необходимые припасы и набрана команда.

Более того, Грозный прислал на остров русских поморов и московских пушкарей, которые должны были стать гарантией успешной деятельности Роде, а заодно и вести за пиратами «надлежащий сыск».

Поначалу воюющие против России государства не придали никакого значения небольшому судну с уголовной командой на борту.

Но уже очень скоро придали. В первый же свой выход в море Роде атаковал шведский военный корабль, который больше и лучше вооружено.

Роде с трудом догнал шведский корабль. Завидев столь жалкое зрелище, шведы посмеялись и дали залп. Пиратское судно действительно чуть не разломилось пополам. Из многочисленных щелей в трюм хлынула вода. Корабль начал тонуть.

Однако шведы допустили ошибку, подпустив корабль слишком близко, намереваясь расстрелять его в упор. Пираты пошли на абордаж, отчаянная схватка закончилась их победой, и над шведским кораблем поднялся российский флаг.

Несколько дней команда Роде пьянствовала на захваченном корабле по дороге на остров Борнхольм, где решено было создать пиратское логово. Однако пьяный угар не помешал им захватить и разграбить еще несколько шведских и польских торговых судов.

Польский и шведский короли с удивлением обнаружили, что в водах Балтийского моря появился неведомый доселе враг. Наведенные справки сомнений не оставляли — это флот Ивана Грозного.

Когда же в порт Нарвы прибыл первый корабль, предназначенный для нового флота России, противники России поняли, что медлить больше нельзя, и атаковали на Нарву.

Несколько дней осады защитники крепости выдержать не смогли. Россия потеряла Нарву, а вместе с ней и единственный выход к Балтийскому морю. Войска Ивана Грозного терпели поражения и были отброшены от моря на приличное расстояние.

Таким образом, Роде был освобожден от данного Грозному обязательства отдавать часть захваченного добра и кораблей, так как отдавать эту его было уже некуда.

Однако теперь и сам он не рассчитывать и на помощь русского царя, и поставка пушек и архангельских поморов прекратились.

И все же останавливаться на достигнутом Роде не собирался. Правда, теперь он все реже отдавал приказы атаковать военные корабли. Гораздо безопаснее и выгоднее было брать в плен торговые судна.

Пиратская флотилия быстро росла, и каждый день пираты праздновали победы. Именно в пьяном состоянии пираты совершили захват, из-за которого им и пришлось прекратить свою деятельность.

Роде с товарищами отмечал очередную победу, когда на гооризонте появилось еще одно торговое судно. Туман и алкоголь сделали свое дело, и пираты пошли в атаку, нисколько не беспокоясь о государственной принадлежности судна.

На их несчастье, судно оказалось датским. Вместо того, чтобы попросить прощения у датского короля, Роде решил все списать на шведские и польские военные корабли. Под этой маркой он принялся нападать на датские судна.

Датский король Фредерик II быстро понял, кто грабит его суда. Однако не спешил арестовывать пиратов на берегу. Но опасался он отнюдь не пиратов, а Грозного, который вряд ли бы простил ему такое отношение к русскому флагу.

Что же касается самого Роде, то все захваченные корабли, предназначенные для России, у которой уже не было выхода к морю, он продавал в портах Бронхольма и Дании.

Доходы Роде росли с каждым днем. Всего за четыре месяца пиратства Роде захватил 22 судна стоимостью вместе с грузами в полмиллиона талеров. По тем временам это были огромные деньги.

Понятно, что и Швеции, и Польше наглевший с каждым днем пират надоел. Однако вместо борьбы с ним на море, они заваливали дипломатические ведомства Москвы и Копенгагена нотами с требованиями выдать им морского разбойника.

Однако Грозному было не до пирата, по тому времени у него и без того проблем хватало.

Вскоре флотилия Роде приняла последний бой. Три шведских фрегата подстерегали Роде, следуя за торговым судном. Пират напал на «торгашей» и получил удар в тыл.

Его корабли немного пострадали, но вскоре все три шведских фрегата запылали, а бойкие поморы уже обшаривали каюты «свенских» капитанов. Нагруженная добычей пиратская флотилия повернула к Дании, не подозревая о намерениях короля Фредерика:.

По возвращении в родной порт Роде был арестован, а вся команда распущена. Маленькая пиратская российская эксадра просуществовала немногим более четырех месяцев.

Арестованный Роде был препровожден сначала в замок города Гале, а затем и в Копенгаген. Чуть ли не все монархи Европы жаждали крови пирата, но казнь так и не состоялась.

Лавируя меж двух огней, король Фредерик, взяв Роде под арест, содержал его в почетной неволе. Одновременно король писал Грозному письма, в которых объяснял, что арестовал «капера вашего царского величества, поелику тот стал имать корабли в датских водах, в Копенгаген с товарами через Зунды идущие».

Грозный ответил, что «он ничего такого своему „немчину-корабельщику“ не поручал, а велел ему только нападать на корабли врагов его: литовского короля Ягайлы и короля свейского».

Царь предлагал отправить Роде к нему, чтобы все выяснить, а потом написать королю. Однако Фредерик на это не пошел.

Более того, своим указом Фредерик объявил Роде, что тот будет немедленно освобожден, если уплатит «компенсацию короне» в тысячу талеров.

Деньги у Роде были, но, уповая на заступничество царя Ивана, он отказался платить.

Он пробыл в плену еще три года. Как в свое время Роде не спешил выполнять пункты договора с русским царем, так и Иван не очень усердствовал с вызволением Роде из плена.

После 1576 года Карстен Роде пропал. Вполне возможно, что он продолжал свою пиратскую карьеру под другим именем или был удавлен в роскошной зале своего замка-темницы.

Иван Грозный, занятый казнями и пытками даже не заметил исчезновения своего корсара. По крайней мере, российская дипломатия никак не отреагировала на события в датской столице.

«Вспомнил» Иван Грозный о Роде лишь спустя пять лет, послав в Копенгаген «удивленное» письмо.

«Лет пять или более, — писал царь, — послали мы на море Карстена Роде на кораблях с воинскими людьми для разбойников, которые разбивали из Гданьска на море наших гостей. И тот Карстен Роде на море тех разбойников громил.

22 корабля поймал, да и приехал к Борнгольму и тут его съехали свейского короля люди. И те корабли, которые он поймал, да и наши корабли у него поймали, а цена тем кораблям и товару пятьсот тысяч ефимков. И тот Карстен Роде, надеясь на наше с Фредериком соглашение, от свейских людей убежал в Копенгаген. И Фредерик король велел его, поймав, посадить в тюрьму. И мы тому весьма поудивились».

Судя по всему, Грозный решил вернуть награбленное своим пиратом добро. Как того и следовало ожидать, ответа он так не получил.

Вскоре царь начал закладывать верфи для строительства нового флота в Вологде, но дела шли медленно и плохо. В итоге из этой затеи ничего не получилось.

Что же касается русского флота, то с мыслью о нем Руси пришлось распрощаться до тех самых пор, пока на ней не стал царствовать царь-плотник.

Кто травил царских жен

В августе 1560 году царица Анастасия почувствовала себя плохо. В чем не было ничего удивительного: её здоровье было подорвано частыми родами, и почти весь 1559 год она проболела.

«Анастасия, — писал историк, — в июле 1560 года занемогла тяжкою болезнию, умноженною испугом. В сухое время, при сильном ветре, загорелся Арбат; тучи дыма с пылающими головнями неслися к Кремлю.

Государь вывез больную Анастасию в село Коломенское, сам тушил огонь, подвергаясь величайшей опасности… и своею неустрашимостию возбудил такое рвение в знатных чиновниках, что дворяне и бояре кидались в пламя, ломали здания, носили воду, лазили по кровлям. Сей пожар несколько раз возобновлялся и стоил битвы: многие люди лишились жизни или остались изувеченными. Царице от страха и беспокойства сделалось хуже.

Искусство медиков не имело успеха, и, к отчаянию супруга, Анастасия 7 Августа, в пятом часу дня, преставилась… Никогда общая горесть не изображалась умилительнее и сильнее.

Не Двор один, а вся Москва погребала свою первую, любезнейшую Царицу. Когда несли тело в Девичий Вознесенский монастырь, народ не давал пути ни Духовенству, ни Вельможам, теснясь на улицах ко гробу. Все плакали, и всех неутешнее бедные, нищие, называя Анастасию именем матери.

Им хотели раздавать обыкновенную в таких случаях милостыню: они не принимали, чуждаясь всякой отрады в сей день печали. Иоанн шел за гробом: братья, Князья Юрий, Владимир Андреевич и юный Царь Казанский, Александр, вели его под руки.

Он стенал и рвался: один Митрополит, сам обливаясь слезами, дерзал напоминать ему о твердости Христианина… Но еще не знали, что Анастасия унесла с собою в могилу! Здесь конец счастливых дней Иоанна и России: ибо он лишился не только супруги, но и добродетели».

Анастасия никогда не вмешивалась в дела супруга и вела спокойную и размеренную жизнь. Как и было принято в теремах, занималась рукоделием, вышивая пелены, покровцы, плащаницы, воздухи для церквей.

Почти все свое свободное время царица занималась вышиванием, из её мастерской выходило множество произведений.

В связи с коничной Анастасии хорошо знавший ее англичанин Дорсет писал: «Эта царица была такой мудрой, добродетельной, благочестивой и влиятельной, что ее почитали и любили все подчиненные. Великий князь был молод и вспыльчив, но она управляла им с удивительной кротостью и умом».

Вот только управляла ли? По свидетельству многих современников, Анастасия действительно имела некоторое влияние на мужа, но никогда не управлял им. И досточно только вспоминить поведение Ивана после свадьбы, чтобы убедиться в этом.

Но не это было самым главным, и Дорсет явно идет против истины, когда пишет о том, что царицу «почитали и любили все подчиненные». Поскольку ее не только не любили, но и неневидели самые близкие к царю люди во главе с Сильвестром и Адашевым.

Судя по всему, хорошо знавший нравы двора царь не поверил в естественную смерть своей супруги. Да и как поверить, если множестов доброхотов указывали на убийц царицы: Адашева и Сильвестра. Более того, он, по словам Курбского, их обвинили в колдовстве.

Тот же Курбский утверждал, что после смерти царицы ее братья и другие «презлые ласкатели» стали внушать царю, что она погублена «чародейством», исходящим от Сильвестра и Адашева.

Поводом к возникновению таких утверждений послужили, как представляется, неосторожные высказывания благовещенского священника, который объяснял царю, что болезнь его жены — наказание от Бога за то, что царь не следует наставлениям своих советников.

Противники Сильвестра и Адашева старались убедить царя в том, что ему пора избавиться от опеки со стороны наставников и править самодержавно, по своей воле. Они старались пробудить самолюбие государя, говоря, что бывший правитель пользуется большей популярностью в народе и среди дворян, чем сам монарх.

«Иоанн, — пишет Н. М. Карамзин, — был растерзан горестию: все вокруг его проливали слезы, или от истинной жалости, или в угодность Царю печальному — и в сих-то слезах явилась гнусная клевета под личиною усердия, любви, будто бы приведенной в ужас открытием неслыханного злодейства. „Государь! — сказали Иоанну: — ты в отчаянии, Россия также, а два изверга торжествуют: добродетельную Царицу извели Сильвестр и Адашев, ее враги тайные и чародеи: ибо они без чародейства не могли бы так долго владеть умом твоим“.

Представили доказательства, которые не убеждали и самых легковерных, но Государь знал, что Анастасия со времени его болезни не любила ни Сильвестра, ни Адашева; думал, что они также не любили ее, и принял клевету, может быть желая оправдать свою к ним немилость, если не верными уликами в их злодействе, то хотя подозрением. Сведав о сем доносе, изгнанники писали к Царю, требуя суда и очной ставки с обвинителями. Последнего не хотели враги их, представляя ему, что они как василиски ядовиты, могут одним взором снова очаровать его, и любимые народом, войском, всеми гражданами, произвести мятеж; что страх сомкнет уста доносителям».

В результате царь приказал судить обвиняемых заочно. Хотя прямых доказательств, кроме показаний польки Магдалены, католички, жившей в доме Адашева, которые были добыты под пыткой, не было.

Но нужны ли они были царю? Он хорошо знал, что Сильвестр и Адашев ненавидели его жену и что семь лет назад они предали его. И этого было достаточно. А если учесть еще и то состояние, в каком пребывал царь после смерти жены, то этого было вполне достаточно.

Была ли Анастасия на самом деле отравлена? Исследование её останков, проведённое в 2000 году по инициативе заведующей археологическим отделом музеев Кремля Татьяны Пановой, отвечает на этот вопрос положительно.

Вместе со специалистами из Бюро судебно-медицинской экспертизы Комитета здравоохранения Москвы геохимики провели спектральный анализ сохранившейся темно-русой косы царицы.

В значительной концентрации обнаружены ртуть, мышьяк, свинец. По оценкам учёных такого количества ртути, которая была главным ядом той эпохи, не могло накопиться даже при ежедневном использовании средневековой косметики (для которой типично было высокое содержание соединений ядовитого металла).

«Ртуть, — было написано в медицинском заключении, — зафиксирована не только в волосах, где она оказалась в огромном количестве, но и в обрывках погребальной одежды и в тлене».

Так что, судя по всему, Грозный был не так уж и далек от истинной причины смерти своей женцы, обвиняя в ней вчерашних временщиков в убийстве. Потому и спрашивал Курбского в одном из писем: «А и з женою вы меня про что разлучили? Толко бы вы у меня не отняли юницы моея, ино бы Кроновы жертвы не было».

Как мы помним, второй женой Ивана Грозного стала черкесская княжна Мария Темрюковна.

Новая царица сразу же дала понять, что теперь она госпожа и никто, кроме ее мужа, не смеет становиться на одну ступеньку с нею.

Мария с восторгом разделяла все досуги мужа. Она с наслаждением наблюдала за медвежьими потехами, с горящими глазами смотрела на то, как ломали на колесе руки и ноги одним казненным, как других сажали на кол, а третьих заживо варили в кипятке.

Она выросла среди приволья гор, умела лихо скакать на коне, отличие владела оружием и отличалась ни перед чем не останавливающейся волей.

Новая царица оказалась прямой противоположностью доброй Анастасии. Выросшая среди кавказских гор, привыкшая к охоте и опасностям, она жаждала бурной жизни.

Тихая теремная жизнь ее не удовлетворяла. Мария охотно появлялась в стольной палате, с восторгом присутствовала на медвежьих травлях и даже, к ужасу бояр, с высоты кремлевских стен наблюдала за публичными казнями.

Она не только не удерживала мужа от кровавых расправ, но сама толкала его на них. Понятно, что бояре невзлюбили новую царицу. Чтобы прочнее привязать к себе царя, она потакала его наклонностям к разврату.

Она окружила себя самыми красивыми девушками и сама указывала на них Иоанну. Оргии стали происходить в теремах царицы, чего прежде никогда не было. Таким образом, после второго брака Иван стал вести еще более разнузданный образ жизни.

Мария, поощрявшая разврат, и сама не стеснялась. Почти на глазах у Ивана она чуть ли не каждый день меняла любовников. Она окружила себя самыми красивыми развратницами Москвы, превратив их в подобие фрейлин, и всячески способствовала сближению своего мужа с любой из них.

Вокруг нее собирались и новые люди при дворе царя: Малюта Скуратов-Вольский, Федор Басманов, Богдан Вольский — племянник Малюты, Василий Грязной, князь Афанасий Вяземский и несколько других — жестоких, алчных распутных и коварных эгоистов, не признававших никаких резонов, кроме собственной выгоды, и не ставивших перед собой никаких других целей. Эти люди и стали в скором времени главарями опричников.

Царица изумила бояр не только своей красотой, но и необычным поведением. Облачившись в черкеску, легко вскакивала в седло и вместе с венценосным супругом отправлялась на царские охоты.

Летописец уверяет нас в том, что нынешнее Рублево-Успенское шоссе было впервые открыто и освоено ею, русской царицей Марией Темрюковной. Ей особенно нравились здешние места, просторы, взгорья и холмы, покрытые шумящими соснами.

Когда царь отправлялся в военные походы, царица не сидела у окна в ожидании, а была его спутницей и верной помощницей. В марте 1563 года у Марии родился сын Василий, но он, к сожалению, скончался в младенчестве.

Сложно сказать, насколько это была правдой, но существует версия, что именно царица Мария придумала опричнину, как отряд вооруженных людей, охраняющих царскую особу.

В самый разгар опричнины Мария, отлично знавшая, что царя лишь пугают, оставалась в Кремле. Царица, не стеснявшаяся и раньше, в отсутствие царя дала полную волю своим порочным инстинктам.

В Кремлевском дворце, на его женской теремной половине, начались оргии, нисколько не уступавшие оргиям, которые видела стольная палата.

Главным фаворитом царица избрала пылкого Афанасия Вяземского. Но, так как князь приезжал в Москву не каждый день, она дарила своим вниманием многих других.

Она совершенно перестала стесняться. На пиры, которые устраивались во дворце чуть ли не каждый день, она являлась простоволосой, что в то время для замужней женщины считалось непозволительным.

Слухи о том, что делается в царском дворце, распространялись среди населения Москвы, и как всегда в таких случаях, принимали легендарные формы.

Дошли они и до Александровской слободы. Малюта счел долгом передать их царю. Однако тот только махнул рукой.

— Узнаю царицу, — усмехнулся он. — Ну да Бог с ней, пусть веселится, а мы за нее Господу помолимся…

Мария, ободренная равнодушием Иоанна, постепенно дошла до крайности. Она, вопреки древним традициям, стала показываться на улицах Москвы в открытых экипажах рядом со своими любовниками.

В сентябре 1569 года неожиданно для многих Мария Темрюковна умерла. Для многих, но не для всех, и, как поговавирвали занющие люди, к гибели черкешенки приложил руку и ее муж.

Мы уже рассказывали о той разгульной жизни, которую вела царица. Как это ни удивительно, но царь с полнейшим равнодушием относился ко всем слухам о разгульной жизни Марии.

Ее похождения с любовниками его мало интересовали, но когда ему сообщили, что царица организует партию, которая намерена свергнуть его с престола, он решил принять меры.

Трудно сказать, насколько это было правдой, но момент для переворота был на самом деле очень удобным. Страна была истерзана вконец обнаглевшими опричниками и управлялась случайными временщиками.

Постоянно прятавшийся в Александровской слободе царь казался своим подданным каким-то призраком. Свержение его не произвело бы сколько-нибудь яркого впечатления.

Впервые эту мысль высказал молодой боярин Андрей Федоров. Он происходил из захудалого рода, но обладал честолюбием, доходившим до болезненности и, став любовником царицы, возмечтал о царском венце.

К нему примкнули еще несколько недовольных Иваном молодых бояр, которые намеревались убить царя и его ближайших приближенных.

Федоров часто бывал в Александровской слободе. Однажды, после веселой трапезы, царь подозвал к себе Федорова. Он хотел что-то сказать, но не в силах сдерживаться от душившей его злобы, ударил Федорова ножом.

Пьяные опричники бросились на боярина и добили его. В тот же день были убиты остальные заговорщики.

Узнав о смерти Федорова, Мария пришла в ярость и поклялась отомстить Иоанну. Но ничего из этого не вышло. Грозный бросил ее в тюрьму, и пылкая южанка, лишенная возможности удовлетворять свои страсти, начала чахнуть. 1 сентября 1569 года она скончалась.

Загадка сыноубийства

В самый разграл войны со Стефаном Баторием источником постоянного беспокойства Грозного стал двор царевича Ивана. Отец не забыл подозрений, возникших у него в начале второй опричнины.

Современные наблюдатели отмечали популярность царевича Ивана. С его именем связывались надежды на перемены к лучшему. Именно это и беспокоило самодержца.

Доверие царя к 27-летнему сыну поколебалось. По словам англичанина Горсея, «царь опасался за свою власть, полагая, что народ слишком хорошего мнения о его сыне».

Рассказы Шлихтинга выглядят не совсем правоподобно. Большего доверия заслуживают его письма.

«Между отцом и старшим сыном, — писал он, — возникло величайшее разногласие и разрыв, и многие пользующиеся авторитетом знатные лица с благосклонностью относятся к отцу, а многие к сыну, и сила в оружии».

После разгрома Новгорода. Грозный задумал ввести в Москву опричное войско и учинить в земской столице такой же погром, какой он учинил в Великом Новгороде.

Затея была рискованная. В Москве располагался многотысячный стрелецкий гарнизон, и там же стояли тысячи дворов, принадлежащих детям боярским. Все они были хорошо вооружены и не стали бы равнодушно взирать на то, как опричники грабят их подворья и слободы.

Когда земские бояре исчерпали все средства, чтобы отвратить самодержца от его планов, тогда они прибегли к заступничеству наследника.

Ко времени тяжелой болезни государя в 1579 году Иван Иванович пользовался большей популярностью, чем сам монарх.

К концу жизни Грозный стал быстро дряхлеть, в то время как его сын достиг «мужественной крепости» и, как «инрог, злобно дышал огнем своей ярости на врагов».

Как мы помним, в один из периодов Ливонской войны царь строго-настрого запретил своим воеводам вступать в сражение с неприятелем. Их бездеятельность давала возможность полякам и шведам завоевывать крепость за крепостью. Гарнизоны, брошенные на произвол судьбы, были обречены на истребление.

Полная пассивность Грозного вела к военной катастрофе. Сознание этого все шире распространялось в русском обществе.

В источниках можно найти сведения о том, что наследник просил отца дать ему войско, чтобы идти на выручку осажденному гарнизону Пскова.

Местный летописец записал известие, что храброго царевича отец «остнем поколол, что ему учал говорити о выручении града Пскова».

Иностранные хронисты изложили эпизод с красочными подробностями. Гейденштейн утверждал, будто сын обвинил отца в трусости, имея в виду военные поражения.

Когда Иван IV, по обыкновению, наслаждался видом сокровищ, наследник якобы объявил ему, что «предпочитает сокровищам царским доблесть, мужество, с которыми… мог бы опустошить мечом и огнем его владения и отнял бы большую часть царства».

Как это и всегда бывает в таких случаях, независимо от воли царевича, его двор как магнит притягивал недовольных его отцом. За полгода до кончины царевича в Польшу бежал родственник известного временщика Богдана Бельского Давид, который рассказал полякам, что московский царь не любит старшего сына и нередко бьет его палкой.

Ссоры в царской семье случались беспрестанно по разным поводам. Деспотичный отец постоянно вмешивался в семейные дела взрослого сына.

Он заточил в монастырь первых двух жен наследника — Евдокию Сабурову и Петрову-Соловую, которых сам же ему выбрал.

Третью жену, Елену Шереметеву, царевич выбрал сам, так как Грозный не любил Шереметевых. Один из дядей царевны Елены был казнен по царскому указу, другой, которого царь называл «бесовым сыном», угодил в монастырь.

Отца Елены Грозный всенародно обвинил в изменнических сношениях с крымским ханом. Единственный уцелевший дядя царевны попал в плен к полякам и, как доносили русские гонцы, не только присягнул на верность королю, но и подал ему предательский совет нанести удар по Великим Лукам. Боярская «измена» снова в который уже раз вползла в царский дом.

Последняя ссора царя с сыном разыгралась в Александровской слободе, где семья, как обычно, проводила осень. Однажды Грозный застал сноху в одной рубахе. По тогдашним понятиям женщина считалась вполне одетой только тогда, когда на ней было никак не меньше трех рубах.

Елена была беременна, но царь не ведал жалости. Он ударил сноху. От страха и побоев у царевны случился выкидыш. Она не доносила мальчика.

Царевич вступился за жену. Он схватил отца за руки, и тогда тот и нанес ему смертельный удар. Эту сцену описал иезуит Поссевино, прибывший в Москву вскоре после похорон царевича.

Один итальянец-толмач, находившийся в Слободе во время ссоры в царской семье, сообщил ему, что царевич был очень тяжело ранен посохом в голову у виска, от раны он и умер.

Толмач слышал дворцовые пересуды, но насколько верными они были? Англичанин Джером Горсей, имевший много друзей при дворе, описывает гибель наследника несколько иначе.

По его словам, Грозный в ярости ударил сына жезлом в ухо, да так «нежно», что тот заболел горячкой и на третий день умер. Горсей знал определенно, что Иван Иванович умер от горячки и не был убит на месте смертельным ударом в висок.

Горсею вторил осведомленный польский современник хронист Гейденштейн. Он утверждал, что наследник от удара посохом или от сильной душевной боли впал в падучую болезнь, потом в лихорадку, от которой и умер.

Примерно так же описал смерть царевича русский летописец: «Яко от отца своего ярости прията ему болезнь, от болезни же и смерть…»

Какая из двух версий смерти царевича Ивана верна? Ответить на этот вопрос помогает подлинное царское письмо к земским боярам, покинувшим Слободу после совещания с царем 9 ноября 1581 года.

«Которого вы дня от нас поехали, — писал боярам Грозный, — и того дни Иван сын разнемогся и нынече конечно болен… а нам, докудово Бог помилует Ивана сына, ехати отсюды невозможно…»

Итак, роковая ссора произошла в день отъезда бояр. Минуло четыре дня, прежде чем царь написал письмо, исполненное тревоги по поводу того, что Иван-сын совсем болен. Побои и страшное нервное потрясение свели царевича в могилу. Он впал в горячку, и, проболев 11 дней, умер.

Отец от горя едва не лишился рассудка. Он разом погубил сына и долгожданного внука. Его жестокость обрекла династию на исчезновение.

Понятно, что так называемых патриотов подобная версия не устроила. Потому они и по сей день продолжают твердить о том, что Грозный сына не убивал, а все россказни об этом преступлении есть дело нечистолпотных агентов Запада.

Песнь, надо заметитиь, не новая. Когда Репин впервые выставил свою знаменитую картину «Иван Грозный убивает своего сына», Победоносцев писал Александру III, что «нельзя назвать картину исторической, так как этот момент… чисто фантастический».

Может, это и так. Но возникает естественный вопрос: на основании чего Константин Петрович сделал такое заявление? Никаких экспертиз в те времена не проводилось, и Иван Грозный вместе со своими родственниками спал последним сном в Архангельском соборе московского Кремля.

Во времена Грозного Побендоносцев не жил, а если и изучал историю, то по вполне определенным книгам, которых о той эпохе было ничтожно мало.

«Лишь митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн впервые опроверг эту клевету на царя в своей книге „Самодержавие Духа“, — пишет современный историк, — где доказал, что царевич Иоанн умер от тяжелой болезни и что в дошедших до нас исторических документах нет и намека на сыноубийство».

Смею пролагать, что и этой книги Победоносцев не читал по той простой причине, что она была написана в середине двадцатого века.

Что мог читать Константин Петрович? Московский и Пискаревский летописец за 1581 год, Морозовскую летопись и Новгородскую четвертую летопись.

Ни о каком убийстве в них нет ни слова. В чем нет ничего странного, и было бы куда более удивительно, если в летописях черным по белому было бы написано: «в такой-то день от нанесенной ему отцом раны представился царевич Иван».

Хотел бы я посмотреть на такого летописца! Надо полагать, Грозный в тот же день либо сварил его живьем, либо расстрелял из пушки.

Нельзя забывать и о том, что зрелый К. П. Победоносцев являл собою мыслителя консервативно-охранительного направления. Он резко критиковал основные устои культуры и принципы государственного устройства стран современной ему Западной Европы, осуждал демократию и парламентаризм, который называл «великой ложью нашего времени».

И как знать, не в этой ли ненависти к Западу крылось его прозрение в отношении смерти царевича Ивана. Ведь именно современные Грозному западные авторы писали об убийстве царем его сына. Чем возмущали патриотическую душу Победоносцева, который сделал все, чтобы столь любимая им Россия отстала еще на несколько десятков лет.

Вопрос здесь стоял, конечно же, глубже убийства. Речь шла о собственном видении истории без черных пятен и плохих царей. Раз наш, значит, хороший! Кто не с нами, тот против нас!

По всей видимости, это на самом деле так, поскольку последователи у Константина Петровича и сейчас продолжают всю ту же песню о подлом Западе, смертельно боявшемся России и пытавшемся ее оболгать. И главным врагом России был, конечно же, римский папа, который спал и видел, как подчинить себе Русь. Что там говорить, нехороший он был человек. Вот Ермак, завоевав мечом и огнем Сибирь, герой, а католики, нацелившиеся на Русь, подлецы и мерзавцы.

«С „легкой руки“ Карамзина стало признаком хорошего тона обильно мазать эту эпоху черной краской, — писал митрополит Иоанн. — Даже самые консервативные историки-марксисты считали своим долгом отдать дань русофобской риторике, говоря о „дикости“, „свирепости“, „невежестве“, „терроре“ как о само собой разумеющихся чертах эпохи.

Миф о сыноубийстве и другие лживые мифы были необходимы не только для того, чтобы выставить царя в глазах потомков кровожадным тираном, но и доказать западному миру, к тому времени „прославившемуся“ ужасами инквизиции, что в России порядки не лучше.

Начиная с Карамзина, русские историки воспроизводили в своих сочинениях всю ту мерзость и грязь, которыми обливали Россию заграничные „гости“, и творческое „наследие“ таких, как Штаден и Поссевин, долгое время воспринималось в качестве свидетельства о жизни и нравах русского народа».

Звучит красиво: с легкой руки, ужасы инквизиции, нравы народа… Теперь давайте посмотрим, зачем надо было западным авторам оклеветать Ивана Грозного.

А. Гулевич в книге «Царская власть и революция» пишет: «Национальнаяё история пишется обыкновенно друзьями. История России писалась ее врагами». Первым среди них является Антоний Поссевин (само собой понятно, папский шпион).

Все, конечно, может быть, но если Соловьев, Платонов, Вернадский, Ключевский, Скрынников и наши другие лучшие историки враги России, то интересно было бы узнать ее друзей.

«Поссевин говорит, — пишет митрополит Иоанн, — что царь рассердился на свою невестку, жену царевича, и во время вспыхнувшей ссоры убил его. Нелепость версии была так очевидна, что потребовалось „облагородить“ рассказ, найти более „достоверный“ повод и „мотив убийства“.

Так появилась другая сказка — о том, что царевич возглавил политическую оппозицию курсу отца на переговорах с Баторием о заключении мира и был убит царем по подозрению в причастности к боярскому заговору».

«Царевич, — писал он, — исполненный ревности благородной, пришел к отцу и требовал, чтобы он послал его с войском изгнать неприятеля, освободить Псков, восстановить честь России. Иоанн в волнении гнева закричал: „Мятежник! Ты вместе с боярами хочешь свергнуть меня с престола“, — и поднял руку. Борис Годунов хотел удержать ее: Царь дал ему несколько ран острым жезлом своим и сильно ударил им царевича в голову. Сей несчастный упал, обливаясь кровью!»

Эту версию подхватил Генрих Штаден (германский шпион) и процитировал слишком доверчивый Карамзин (хорошо, что не шпион).

Поссевин приехал в Москву в 1581 году в качестве посредника в переговорах Грозного с польским королем Стефаном Баторием, вторгшимся в ходе Ливонской войны в русские земли.

Будучи легатом папы Григория XIII, Поссевин надеялся с помощью иезуитов добиться уступок от Иоанна IV, пользуясь сложным внешнеполитическим положением Руси.

Его целью было вовсе не мир, а подчинение Русской Церкви папскому престолу. «Но надежды папы и старания Поссевина не увенчались успехом», — писал М. В. Толстой в «Истории Русской Церкви».

По его словам, Иван Васильевич показал всю гибкость ума своего и не дал разрешения строить на Руси латинские церкви, отклонил споры о вере и соединении Церквей на основании правил Флорентийского собора. Не взолновало его и обещанием приобретения всей империи Византийской, утраченной греками будто бы за отступление от Рима.

Это, наверное, так и было, непонятно только, в чем здесь заслуга Грозного? И что он должен был сделать? Почему мы постоянно все ставим с ног на голову? Правитель страны поступил так, как и должен был поступить, а мы восторгаемся им так, словно он выиграл Ливонскую войну.

Да и не вере здесь было дело! Посягая на церковь, Рим, посягал и на верховную власть, а этого Грозный не мог позволить никому. Не для того он изуродовал страну, что бы делиться ею с кем бы то ни было.

Что же касается обещаний относительно территории Византийской империи, утраченной греками, то ни один нормальный правитель не поверил бы в подобные сказки. По той простой причине, что для этого надо было сокрушить могучую Османскую империю, от одного имени которой трепетала вся Европа.

Дальше следует потрясающий по своей глубине и неотразимости вывод. Миссия потерпела провал, и взбешенный Поссевин, по злобе своей, сочинил миф о том, как Иван Грозный в порыве гнева убил своего сына и наследника престола царевича Ивана.

Ну и что, позвольте спросить? Ну, сочинил! А дальше-то что? Сторонники этой версии преподносят ее так, словно от этого зависела судьба всей Европы.

Не понятно только, какое было дело французскому крестьянину в Вандее до русского царя и его сына. Средневековыми ужасами его вряд ли можно было удивить, их и во Франции хватало. Или, может быть, в старой доброй Англии не менее добрый парень Робин Гуд схватился за голову, узнав об убийстве Иваном Грозным сына? Тоже вряд ли.

Поражает во всем этом шуме вокруг Грозного и его сына и еще одно. Можно было бы изумляться, если бы собственного сына убил Николай II. Но удивляться тому, что сына убил человек, который каждый день купался в крови и уже не мог жить без убийств, по крайней мере, странно.

При этом Победоносцев и кампания почему-то совсем не удивляются тому, что православный царь подбрасывал поленья в костер, на котором он жарил одного из самых достойных людей России, князя Воротынского.

Что же касается той самой Европы, которую запугал Поссесивин, то никакого Грозного она не испугалась. И в конфликты с Россией будет вступать только по мере пересечения с ней своих собственных интересов.

Какова же была истинная причина смерти царевича? Надо полагать все та же: истеричность и неуправляемость его отца. И дело было даже не в политике.

За последние двадцать лет своей бесконтрольной и разнузданной жизни Грозный настолько отвык от того, что кто-то мог не согласиться с ним или вступит с ним в спор, что мог взбеситься по любому поводу.

Если же мы вспомним, что по характеру сын мало в чем уступал своему отцу, то столкновение между ними могло произойти в любой момент и по любому поводу.

Впрочем, есть и еще одна версия «сыноубийства». В 1580 году была проведена акция по пресечению спекуляции алкоголем в Немецкой слободе.

Этот эпизод и послужил отправной точкой для третьей версии, и вот что писал Джером Горсей: «Царь разъярился на своего старшего сына, царевича Ивана, за то, что тот оказывал сострадание этим несчастным… и дал одному посланному по его делам дворянину подорожную на 5 или 6 почтовых лошадей, помимо царского ведома.

Сверх того царь опасался за свою власть, полагая, что народ слишком хорошего мнения о его сыне. В ярости он ударил его жезлом… в ухо и так нежно, что тот заболел горячкою и на третий день умер… Государство потеряло надежду иметь государем мудрого и кроткого царевича, героя духом и красивой наружности, 23 лет отроду, любимого и оплакиваемого всеми».

Но если не было убийства, то от чего же тогда умер во цвете лет царевич? И здесь мы сталкиваемся с еще одной загадкой. Как известно, останки царя и его сына были подергнуты медицинской экспертизе.

В результате исследований было выяснено, что швы свода черепа царя очень молоды и не соответствуют возрасту 53 года. Прекрасно сохранившиеся зубы Грозного заставили антропологов и анатомов поломать голову. Согласно всем медицинским данным, зубы были моложе царя лет на двадцать.

В его могиле сына Грозного обнаружили густые, длинные русые локоны, которые пощадило тление. Сохранилась ткань одежды царевича — после отмывания и чистки она оказалась шёлковой, оранжевой, с золотистым оттенком.

А вот череп царевича, как это ни удивительно, не сохранился, а значит, мы никогда не узнаем, как был убит царевич Иван.

После торжественного погребения царевича Ивана он обратился к думе с речью и начал с того, что смерть старшего сына произошла из-за его грехов.

Поскольку имелись веские основания сомневаться, перейдет ли власть к младшему его сыну, царь попросил бояр подумать, кто из наиболее знатных в царстве лиц подходит для царского трона.

Бояре прекрасно понимали, что ждало любого другого претендента и тех, кто осмелился бы высказаться в его пользу. Поэтому они усердно просили царя отказаться от мыслей удалиться в монастырь на покой, пока дела в стране не наладятся, а также верноподданнически заявили, что не желают себе в государи никого, кроме его сына.

После похорон царь отправился на покаяние в Троицу. Там он втайне от архимандрита позвал келаря и, встав перед ним на колени, «шесть поклонов в землю положил со слезами и рыданьем».

Тайна смерти

Мы начали наш рассказ о Грозном с тайны его рождения. Несколько слов надо сказать и о его смерти, которую тоже постарались покрыть тайнами.

И ничего удивительного в этом нет. В те жестокие времена шла отчаняная драка за власть, и мало кто из королей и царей умирал своей смертью. Да и как еще должен был умереть тот же Иван Грозный, если вся его родня была отравлена, а он сам начинал мешать многим из тех, кто был не прочь занять его место.

Кончено, ни о какой правде не может быть и речи, и ее мы не узнаем никогда. И все подобные таинственные истории пишутся только с одной целью: привлечь внимание читателя.

Одним из самых таких подробных рассказов о смерти первого русского царя явялются воспоминания английского купца и дипломата Джерома Горсея.

«Произошло большое замешательство и крик, — пишет Горсей, — одни посылали за водкой, другие в — аптеку за ноготовкой и розовой водой, а также за его духовником и лекарями. Тем временем он был удушен и окоченел».

Таким образом, видно, что Горсей говорит о насильственной смерти царя. Об этом сообщает и И. Массса в своих «Кратких известиях о Московии».

«Богдан Бельский, — пишет он, — подал царю прописанное доктором Иоганном Эйлофом питье, бросив в него яд…»

Версия о насильственной смерти царя изложена и в Новгородской летописи, у Пискаревского летописца, во Временнике Ивана Тимофеева и ряде других источников.

Впрочем, есть и другие версии смерти царя. Так ряд источников сообщает о том, что несколько последних дней своей жизни царь находился в состоянии забытья, лишь изредка приходя в себя.

Богдан Бельский и Борис Годунов, находившиеся вблизи царя в последние минуты его жизни и изолировавшие его от остальных придворных, были способны и на насильственные меры, так как смерть царя усиливала их могущество. А промедление могло стоить им жизни. Так что версия Горсея об убийстве царя вполне правдоподобна.

Можно ли верить Горсею? Это личное дело каждого. Но обвиняя его в предвзятости современным авторам надо помнить, что именно он жил в те времена, а не они.

Да и почему бы всем этим подозреваемым в убийстве царя людям не убрать непредсказуемого царя, который в любую минуту мог казнить их без всякого на то повода?

Верили ли в насильственную смерть современники? Конечно, верили! Да и как не верить, если три четверти августейших особ и их наследников не только Руси, но и всей Европы были безжалостно перебиты. Что же было говорить о Грозном, пролившим реки крови и имевшим многочисленных врагов…

Это все версии. А что же наука? Располагает она хоть какими-то сведениями о смерти первого русского царя?

В 1963 году в Архангельском соборе Московского Кремля были вскрыты четыре гробницы: Ивана IV, его сыновей — царя Федора и царевича Ивана и гробница виднейшего военачальника князя Михаила Скопина-Шуйского.

Никаких ядов в останках обнаружено не было, но в останках Ивана IV и царевича Ивана нашли почти в пять раз большее количество ртути, чем в саркофагах царя Федора и Скопина-Шуйского.

Но и этот факт не доказывал отравления царя, поскольку царевич Иван умер от черепно-мозговой травмы, однако и в его организме было обнаружено огромное количество ртути.

Именно это открытие дало возможность сделать предположение о том, что ртутью отец и сын лечились от сифилиса. Как известно, в конце XV — начале XVI веков многие страны Европы охватила эпидемия этой болезни. К этому же времени относится распространение сифилиса и в России. В царствование Ивана Грозного сифилис, несомненно, гулял по Москве.

Мог ли царь Иван заболеть сифилисом? Летописцы бесстрастно отмечали, что после смерти первой жены Анастасии пустился во все тяжкие. И сифилис мог неотвратимым наказанием сластолюбивого и похотливого монарха.

По словам Джерома Гарсея, знавшего русского царя, Иван «хвастал тем, что растлил тысячу дев, и тем, что тысячи его детей были лишены им жизни».

Одерборн свидетельствовал, что отец с сыном менялись любовницами. Историк К. Валишевский отмечал: «Вполне возможно, что даже опричники служили для удовлетворения таких наклонностей и вкусов его страстной и неумеренной природы, которых, по-видимому, не могла ослабить в нем ни старость, ни болезнь».

Таким образом, Иван Грозный, говоря современным языком, входил в «группу риска». Более того, все симптомы его болезни и нарушенная психика указывали на то, что царь был на самом деле болен этой неизлечимой по тем временам болезнью.

Современные эксперты пришли к заключению: Иван Грозный не был отравлен, он умер от хронического сифилиса и протекавшей на его фоне ртутной интоксикации.

Но как бы там дело не обстояло на самом деле, по большому счету совершенно все равно как умер Грозный: своей смертью, или ему помогли в этом.

Все, что он мог, он уже сделал. И хорошего, и плохого. И в новой истории ему делать было больше нечего, он устарел для нее и физически и морально. Новое время требовало новых героев, и они уже стучали в кремлевские двери.

Федор Иванович (1584–1598)

Русский царь, последний представитель династии Рюриковичей. Второй сын царя Ивана IV Грозного и его первой жены — Анастасии Романовой. Прославился как самый слабоумный царь России.

Две ипостаси Блаженного царя

18 марта 1584 года на царском троне, где еще недавно восседал грозный тиран и мучитель, Россия увидела двадцатисемилетнего «постника» и молчальника, созданного «более для кельи, нежели для власти державной рожденного».

Так говорил в часы искренности о своем сыне Федоре сам Грозный, оплакивая смерть любимого, убитого им самим старшего сына. И внешне ничего царственного не было в облике нового царя: ни сановитой наружности отца, ни мужественной красоты деда и прадеда.

Это был тихий беззлобный царь, который практически всегда улыбался, так что и понять было нельзя, что это веселый нрав или признак идиотизма.

Федор был очень ласков, тих, милостив и набожен. Большую часть дня он проводил в церкви, а в качестве развлечения любил смотреть кулачные бои, забавы шутов и потехи с медведями. Если кто приходил к царю с какой-то просьбой или предложением, он отсылал его к Годунову.

Царь был небольшого роста, приземист, одутловат, походку имел нетвердую, по характеру был ленив. Но народ его очень любил именно за его набожность.

А вот каким нового русского царя видели иностранцы. Польский посланник Сапега, представленный Федору, писал о русском царе: «Хотя про него говорили, что у него ума не много, но я увидел, как из собственного наблюдения, так и из слов других, что у него вовсе его нет».

Немецкий ландскнехт Конрад Буссов, написавший в соавторстве с лютеранским пастором Мартином Бэром «Хронику событий 1584–1613 годов», считал Федора Ивановича человеком «весьма благочестивым» и «на их московский лад» богобоязненным, отмечая, что царь больше интересовался делами веры, чем делами правления.

Английский торговый агент Джером Горсей писал о Федоре Ивановиче, что тот «прост умом».

Французский наемник на русской службе Жак Маржерет писал несколько резче: «Власть унаследовал Федор, государь весьма простоватый, который часто забавлялся, звоня в колокола, или бóльшую часть времени проводил в церкви».

Наиболее развернутая характеристика русского государя принадлежит перу Джильса Флетчера, английского дипломата.

«Теперешний царь (по имени Феодор Иванович), — писал он, — относительно своей наружности: росту малого, приземист и толстоват, телосложения слабого и склонен к водяной; нос у него ястребиный, поступь нетвердая от некоторой расслабленности в членах; он тяжел и недеятелен, но всегда улыбается, так что почти смеется. Что касается до других свойств его, то он прост и слабоумен, но весьма любезен и хорош в обращении, тих, милостив, не имеет склонности к войне, мало способен к делам политическим и до крайности суеверен. Кроме того, что он молится дома, ходит он обыкновенно каждую неделю на богомолье в какой-нибудь из ближних монастырей».

«В особенности, — писал в своих воспоминаниях голландский купец и торговый агент в Москве Исаак Масса, — прославлял он немногих служивших у него иноземцев, ведших себя лучше самих московитов. Он был столь благочестив, что часто желал променять свое царство на монастырь, ежели бы только это было возможно».

Все эти высказывания сделаны иностранцами, у которых не было оснований относиться к Федору Ивановичу с особенной приязнью или, напротив, с ненавистью. Из их слов видно общее мнение: русский монарх «прост» и не блещет интеллектом, но это добрый, спокойный и благочестивый человек. Но в то же самое время нет ни единого упоминания о его государственных способностях.

Большинство наших историков считают, что Фёдор был не способен к государственной деятельности, по некоторым данным слабый здоровьем и умом; принимал мало участия в управлении государством.

Возникает естественный вопрос, а как же правил такой человек? А никак. Он вообще не правил, только царствовал. Царь находился под опекой сначала совета вельмож, а затем своего шурина Бориса Фёдоровича Годунова, который с 1587 года был фактически единоличным правителем государства.

Как Борис добился такого положения?

Умирающий Грозный в помощь сыну создал Верховную Думу из пяти человек: Никиты Романова, Ивана Мстиславского, Ивана Петровича Шуйского, Богдана Бельского и Бориса Годунова.

Однако среди членов Думы однозначного отношения к Федору не было. Если Никита Романович и Борис были сторонниками его воцарения, то Богдан Бельский вынашивал мысль посадить на престол последнего сына Грозного, Дмитрия.

Но доброхоты Федора Иоанновича сумели обезопасить Бельского и других сторонников Дмитрия: в первую же ночь после смерти Грозного они схватили многих из семейства Нагих, разослали их по разным городам, а потом младенца Дмитрия с матерью Марией Нагой отослали в Углич. Сам Бельский был отправлен воеводой в Нижний Новгород.

31 мая 1584 года Федор Иоаннович венчался на царство. Мягкосердечному царю, не имеющему ни государственного ума, ни твердости духа, ни желания управлять государством, нужен был советник или помощник, на которого он возложил бы всю тяжесть царствования.

За право быть ему опорой, и развернулась борьба между членами Верховной Думы.

Бывший опричник, женатый на дочери Малюты Скуратова, жестокого вершителя казней, Годунов, благодаря чрезвычайной осмотрительности и осторожности, не запятнал свое имя кровью.

Говорили, что Грозный сильно избил его своим жезлом, когда тот заступался за царевича Ивана, а затем, осознав свой великий грех, приблизил затем Годунова к себе.

К началу царствования Федора Годунову было тридцать два года. Красивый, умный, расчетливый, ловкий, изворотливый, он имел огромное влияние на царя.

В том помогала ему сестра Ирина — жена царя Федора. Ирина многое делала для создания прочного союза между царем, не способным властвовать, и братом, рвущимся к власти.

Любя свою супругу, кроткий Федор и в хитром, льстивом брате ее видел лишь своего истинного добродетеля, а потому с радостью в душе целиком передавал ему управление страной. Властолюбивый Борис, поставивший перед собой цель непременно взойти на Олимп власти и тем возвысить свой род, умело пользовался и любовью царя, и ситуациями.

Действуя осторожно, обдуманно и только наверняка, он вскоре получил самый высокий боярский титул и стал наместником двух царств: Казанского и Астраханского. Был он после царя самым богатым человеком в России.

Теперь это был не просто временщик и любимец царя, а властитель в государстве. Он повелевал именем царя, но действовал по своему усмотрению и по совету близких ему людей.

Именем царя были смещены «худые» воеводы, увеличили жалованье чиновникам. Следовало восстановить честь оружия и спокойствие России. Начали с Казани.

Нелегко было оставшимся членам Верховной Думы и представителям знатных боярских родов смирить гордыню, видя стремительное возвышение любимца царя, еще очень молодого, татарского происхождения и незнатного.

Иван Мстиславский и Шуйские составили против Годунова заговор с целью его убийства. Но, ни заговор, ни последующая затем попытка расторгнуть брак Федора с якобы бесплодной Ириной и тем отторгнуть Бориса от царя, успеха не имели. Набравший силу Годунов жестоко расправился со своими противниками.

По его приказу Иван Мстиславский был пострижен в монахи, а Иван Петрович и Андрей Иванович Шуйские были тайно умерщвлены.

Вместе с ними пострадало и много других знатных людей: иных сослали, других посадили в темницы, а кому-то отрубили голову. Было пролито множество невинной крови.

Пострадал и митрополит Дионисий, пытавшийся было защитить перед царем жертвы годуновской мести. Но слишком близко к Федору был его шурин. Митрополит был свергнут и заключен в монастырь. Новым митрополитом был назначен покорный Борису архиепископ Иов.

Теперь Годунов делал все возможное, чтобы у Федора и Ирины родился сын. Именно поэтому он постоянно вдалбливал царю, что слишком частое интимное общение с женой являет собой великий грех и тем самым он ухудшает свое будущее.

Именно Годунов добился, чтобы у царя и царицы даже не было общей спальни, а постель они разделяли всего несколько раз в году перед постами.

Но даже при такой «активной» супружеской жизни Ирина умудрилась однажды забеременеть и родила дочь. Но от худого семени не бывать доброго племени — малышка умерла, едва дожив до года.

После этого супружеские отношения совсем сошли нанет, и «добрый» шурин мог только потирать руки от радости.

«Царь Феодор Иоаннович, — писал в своей „Русской истории в жизнеописаниях её главнейших деятелей“ Н. И. Костомаров, — был чужд всего, соответственно своему малоумию. Вставал он в четыре часа, приходил к нему духовник со святою водою и с иконою того святого, чья память праздновалась в настоящий день.

Царь читал вслух молитвы, потом шёл к царице, которая жила особо, вместе с нею ходил к заутрене, потом садился в кресло и принимал близких лиц, особенно же монахов.

В девять часов утра шёл к обедне, в одиннадцать часов обедал, потом спал, потом ходил к вечерне, иногда же перед вечернею в баню. После вечерни царь до ночи проводил время в забавах: ему пели песни, сказывали сказки, шуты потешали его кривляниями.

Феодор очень любил колокольный звон и сам иногда хаживал звонить на колокольню. Часто он совершал благочестивые путешествия, ходил пешком по московским монастырям.

Но кроме таких благочестивых наклонностей Феодор показывал и другие, напоминавшие нрав родителя. Он любил смотреть на кулачные бои и на битвы людей с медведями.

Челобитчики, обращавшиеся к нему, не видели от него участия: „избегая мирской суеты и докуки“, он отсылал их к Борису Годунову.

Слабоумие Феодора не внушало, однако, к нему презрения. По народному воззрению, малоумные считались безгрешными и потому назывались „блаженными“. Монахи восхваляли благочестие и святую жизнь царя Феодора, ему заживо приписывали дар прозрения и прорицания».

Все так, и положение Бориса Годунова при царском дворе было столь значимо, что заморские дипломаты искали аудиенции именно у Бориса Годунова, его воля была законом. Фёдор царствовал, Борис управлял — это знали все и на Руси, и за границей.

Впрочем, существует и другой взгляд на самого блаженного царя, и ее сторонники видят в нем настоящего государственного деятеля. И он в их глазах являет собой самую настоящую трагическую фигуру, не лишенную обаяния и залитую светом благодати.

Не блаженненький — блаженный! Не дурачок, но по-настоящему добрый, бескорыстный, глубоко верующий человек. Для Русской Православной Церкви — это прежде всего святой, человек высокой нравственности и большого благочестия. Еще в первой половине XVII века он попал в святцы как «московский чудотворец».

Какой я царь? Меня во всех делах

И с толку сбить, и обмануть нетрудно.

Именно так говорит сам о себе Федор Иоаннович в пьесе Алексея Толстого.

Знаменитый публицист XVII века Иван Тимофеев, автор историко-философского трактата «Временник», писал о сыне Ивана Грозного с восхищением. Самому Ивану Васильевичу не досталось и трети таких похвал — с ним Тимофеев обошелся без особого пиетета.

«Своими молитвами, — писал он, — царь мой сохранил землю невредимой от вражеских козней. Он был по природе кроток, ко всем очень милостив и непорочен и, подобно Иову, на всех путях своих охранял себя от всякой злой вещи, более всего любя благочестие, церковное благолепие и, после священных иереев, монашеский чин и даже меньших во Христе братьев, ублажаемых в Евангелии самим Господом.

Просто сказать — он всего себя предал Христу и все время своего святого и преподобного царствования; не любя крови, как инок, проводил в посте, в молитвах и мольбах с коленопреклонением — днем и ночью, всю жизнь изнуряя себя духовными подвигами…

Монашество, соединенное с царством, не разделяясь, взаимно украшали друг друга; он рассуждал, что для будущей (жизни) одно имеет значение не меньше другого, [являясь] нераспрягаемой колесницей, возводящей к небесам. И то и другое было видимо только одним верным, которые были привязаны к нему любовью. Извне все легко могли видеть в нем царя, внутри же подвигами иночества он оказывался монахом; видом он был венценосцем, а своими стремлениями — монах».

По мнению Н. Карамзина, Ф. И. боялся власти как опасного повода к грехам.

В государственной летописи сохранилось описание начальных дней царствования этого государя. Нигде не видно никаких признаков слабоумного поведения — напротив, когда проходил обряд венчания на царство, Федор Иванович дважды публично выступал с речами, утверждая свое желание повторить эту церемонию, впервые введенную при его отце.

Конечно, сейчас трудно судить, сколь точно передано летописцем содержание монарших речей. Но сам факт их произнесения никаких сомнений не вызывает: англичанин Горсей, беспристрастный свидетель происходящего, тоже пишет о том, что царь прилюдно держал речь.

Исключительно важно свидетельство неофициального, иными словами, частного исторического памятника — «Пискарёвского летописца». В нем о Федоре Ивановиче сказано столько доброго, сколько не досталось никому из русских правителей.

Его называют «благочестивым», «милостивым», «благоверным», на страницах летописи приводится длинный список его трудов на благо Церкви.

Кончина его воспринимается как настоящая катастрофа, как предвестие худших бед России: «Солнце померче и преста от течения своего, и луна не даст света своего, и звезды с небеси спадоша: за многи грехи християнския преставися последнее светило, собратель и облагодатель всея Руския земли государь царь и великий князь Федор Иванович…»

Обращаясь к прежнему царствованию, летописец вещает с необыкновенной нежностью: «А царьствовал благоверный и христолюбивый царь и великий князь Феодор Иванович… тихо и праведно, и милостивно, безметежно. И все люди в покое и в любви, и в тишине, и во благоденстве пребыша в та лета. Ни в которые лета, ни при котором царе в Руской земли, кроме великого князя Ивана Даниловича Калиты, такие тишины и благоденства не бысть, что при нем, благоверном царе и великом князе Феодоре Ивановиче всеа Русии».

Похоже, слабоумным Федор Иванович представлялся только тем, кто привык к язвительной, глумливой премудрости и беспощадной жестокости его отца.

Конечно, после «грозы», присущей царствованию Ивана Васильевича, его сын мог выглядеть в глазах служилой аристократии слабым правителем. Но при его «слабости», «простоте» и «благочестии» дела государства устроились лучше, чем при неистовом родителе.

Именно при Федоре Ивановиче на Руси было введено патриаршество. За все годы его правления крымцы не сумели пробить брешь в русской обороне, а вот Иван Васильевич в 1571 году позволил им сжечь столицу.

На Урале и в Западной Сибири подданным русского царя удалось закрепиться лишь при Федоре Ивановиче. Атаман Ермак, начавший войну с Крымским ханством еще при Иване Васильевиче, как известно, был убит, а войско его разгромлено. Зато служилые люди с именами не столь знаменитыми несколько лет спустя сумели успешно продвинуться в том же направлении.

Наконец, Иван Грозный проиграл главную войну своей жизни — Ливонскую. Он не только утратил все завоеванное неимоверными усилиями, но и отдал врагу часть Новгородчины.

При Федоре Ивановиче грянула новая война. Царь лично отправился в поход и участвовал в боевых действиях. Отпустили бы правителя с полками, если бы он был беспомощным идиотом? И кого могла бы вдохновить в войсках подобная фигура?

Очевидно, что государь в глазах десятков тысяч военных людей не выглядел ни «юродивым», ни «помешанным». В результате ожесточенной борьбы Россия отбила тогда у шведов Ям, Копорье, Ивангород и Корелу. Москве удалось добиться частичного реванша за прежнее поражение в Ливонии.

Остается подвести итоги. Федор Иванович был человеком необыкновенно чистой, нравственной жизни, а в благочестии равнялся инокам из дальних обителей.

Иностранцы, особенно те, кто имел причины к вражде с русским государством, порой отзывались о царе как о сумасшедшем или о сущем простаке. Но факты свидетельствуют об ином. Государь не был ни помешанным, ни слабоумным. «Простота» его, вернее всего, была простотой не умственно отсталого, а блаженного, «Божьего человека».

Тайна Углича

Именно во время правления Федора Иоанновича произошло событие, которое во многом определило дальнеший ход истории на Руси. Оно было связанно со смертью сына Ивана Грозного и Марии Нагой царевича Дмитрия.

Как мы помним, сразу после смерти Ивана Грозного он был отправлен регентским советом вместе с матерью в Углич, где считался правящим князем и имел свой двор.

Реальной причиной тому было опасение регентов, что Нагой начнет борьбу за возведение Дмитрия на престол, и он может стать центром, вокруг которого сплотятся все недовольные правлением царя Фёдора. Ведь именно он после смерти Грозного царевич остался единственным представителем московской линии дома Рюриковичей.

Однако никаких реальных прав на «удел» кроме получения части доходов уезда ни сам царевич, ни его родня не получили. Реальная власть находилась у присланных из Москвы «служилых людей» под руководством дьяка Михаила Битяговского.

Говоря откровенно, царевич Дмитрий мог поспорить со своим братом Федором относительно здоровья. Со дня своего рождения он нес в себе наследственный недуг: уже в детстве проявилась эпилепсия — падучая, или черная болезнь, как тогда говорили.

Вдобавок обычные эпилептические припадки с судорогами и потерей сознания чередовались у Дмитрия с так называемыми эквивалентами припадков — внезапно наступающими приступами злобности и буйства.

Во время одного такого приступа он поранил собственную мать свайкой — железным колышком для игры в «тычку» (в ножички), в другой раз покусал дочь одного из родственников Нагих, да так, что девочку едва отняли от него.

Но в то же самое время он был рождён от брака, который православная церковь считала незаконными. Таким образом, он считался незаконнорождённым и исключался из числа претендентов на престол.

Но это только формально, ибо никто не мог дать гарантии того, что в такой непредсказуемой стране, какой уже тогда была Русь, считавшийся незаконнорожденным вчера, не станет рожденным по всем правилам завтра.

Положение осложнялось еще и тем, что у хилого здоровьем царя не было, а возможно, и не могло быть содбственных детей. Это, в свою очередь означало то, что со смертью Федора род Рюриковичей прерывался, а единмственным его продолжателем по мужкой линии являлся как раз царевич Дмитрий. И. конечно, Годунову наличие такого взрывоопасного претендента на трон не обещало спокойной жизни.

Углич и угличане славились независимым характером и верностью своим князьям. Они самоотверженно вставали на сторону своих правителей в их борьбе с московской властью. Вот и теперь угличане радушно встретили царевича Дмитрия, царицу Марию и ее родственников.

Но сами Нагие считали себя не правителями удельного княжества, а ссыльными. Царевич Дмитрий слышал разговоры взрослых: они бранили его распутного, безумного отца, осуждали безвольного старшего брата — царя Федора, а в особенности ругали боярина Бориса Годунова, фактически правившего государством.

Из Москвы в Углич был прислан дьяк Михаил Битяговский для управления хозяйством и присмотра за Нагими. С Битяговским-старшим приехали сын Данила, племянник Никита Качалов и несколько писцов-чиновников.

Царица Мария и старшие Нагие отнеслись к присутствию столичного чиновника как к неизбежному злу. Зато братья царицы, Михаил и Григорий Нагие, постоянно ругались с дьяком, чаще всего из-за денег.

Эпилептические припадки у царевича Дмитрия стали регулярными. Весной 1591 года царевич Дмитрий пережил несколько эпилептических припадков.

К середине мая болезнь как будто отступила. Пятнадцатого мая царица сводила мальчика к обедне, а потом отпустила поиграть со сверстниками из дворни. Его сопровождали мамка Василиса Волохова и кормилица Мария Колобова.

Дети играли в «тычку»: бросали нож-свайку в железное кольцо, положенное на землю. Вдруг у Дмитрия начался новый приступ. Как свидетельствовала Волохова, «пришла опять тажь черная болезнь, и бросило его о землю, и тут царевич сам себя ножом поколол в горло, и било его долго, да туто его и не стало».

Кормилица подхватила Дмитрия на руки, а мамка заголосила. На крик из дворца выбежала царица. В гневе она начала колотить мамку поленом, выкрикивая, что она не уберегла царевича, а сын ее Осип Волохов вместе с сыном Битяговского Данилой и племянником Никитой Качаловым зарезали Дмитрия. Волохова умоляла рассудить дело по справедливости, но царица ее не слушала и продолжала избивать.

В это время звонарь на колокольне, заметив что-то тревожное, ударил в набат, зазвонили и в другой церкви. В городе решили, что во дворце пожар.

Первыми прибежали братья Нагие, Мария передала полено одному из них. Появился дядя царицы Андрей Александрович, он отнес тело царевича в церковь Спаса и был с ним «безотступно». Во дворе уже собрался возбужденный народ угличский.

Обезумевшая мать и брат ее Михаил призывали угличан расправиться с уже названными злодеями, а теперь прибавили к ним еще дьяка Третьякова.

Началась настоящая резня. Челядь Нагих и угличане нашли и убили одного за другим отца и сына Битяговских и всех других обвиненных.

Убили их слуг, которые пытались своими телами заслонить господ. Убили человека, который посмел надеть свою шапку на избитую и простоволосую мамку. Убили угличан, которые толковали, что губят безвинных людей напрасно…

Три дня Углич был опьянен кровью и грабежами. Многие угличане бежали в окрестные леса. Люди Нагих разъезжали на телегах, оцепили город, чтобы весть о происходящем не просочилась в Москву.

Наконец, Нагие спохватились и принялись заметать следы: велели слугам подложить ко всем убитым ножи, вымазанные куриной кровью.

На четвертый день из Москвы прибыла комиссия и сразу приступила к «обыску» — расследованию. Комиссию составил Борис Годунов, но сам устранился от дальнейшего участия в «деле царевича Дмитрия».

Комиссия состояла из четырех человек, представлявших, так сказать, различные политические силы. Руководителя у следственной группы не было, но наибольшим авторитетом и влиянием пользовался князь Василий Шуйский.

Он один из всей опальной фамилии был оставлен при дворе, правда, на всякий случай Годунов запретил ему жениться. Таким образом, Шуйский представлял в комиссии скрытую оппозицию. Окольничий Андрей Клешнин, наоборот, представлял администрацию Годунова. Дьяк Елизар Вылузгин был просто дотошный исполнитель. Митрополит Крутицкий Геласий представлял церковь.

Следствие работало в Угличе почти две недели, были опрошены сотни очевидцев. В ходе следствия Нагие отказались от первоначального утверждения, что царевич был убит, и стали говорить, как и многие другие, что мальчик сам закололся ножом во время припадка.

Только Михаил Нагой, брат царицы, продолжал твердить, что царевича зарезали, и не изменил показаний под пытками. Однако он не был очевидцем самого события и был в тот день сильно пьян.

Результаты следствия доложили в Москве. Бориса Годунова в эти дни не было видно. Собрался Собор и в присутствии царя Федора Ивановича постановил: смерть царевича приключилась Божьим судом; Нагие умышленно убили царевых людей и неповинных жителей Углича, в их действиях видна измена явная.

В результате царица была пострижена в монахини под именем Марфы, Нагих сослали в дальние города, угличан, повинных в убийствах, казнили, другим резали языки, бросали в темницы и ссылали в Сибирь.

Пострадал даже колокол, ударивший в набат. Борис Годунов жестоко наказал не только участников этого самосуда, но и колокол, оповестивший о гибели Димитрия.

По обычаю того времени, осужденных в ссылку преступников метили, лишая возможности побега: клеймили, рвали ноздри, за особые провинности отрезали уши и языки. Кое-кто из угличан тоже тогда лишился языка «за смелые речи».

А набатный колокол, звонивший по убиенному царевичу, сбросили со Спасской колокольни, вырвали ему язык, отрубили ухо, принародно на площади, наказали 12 ударами плетей. Затем вместе с угличанами отправили его в сибирскую ссылку.

Целый год они на себе, под конвоем стражников, тянули набатный колокол до Тобольска и немало настрадались в пути.

В Тобольске тогдашний городской воевода князь Лобанов-Ростовский велел запереть корноухий колокол в приказной избе, сделав на нем надпись «первоссыльный неодушевленный с Углича».

Вышеизложенная версия смерти Дмитрия — это версия следствия, принятая официальной властью. В таком качестве она продержалась чуть больше десяти лет.

Но есть и другая версия. В общих чертах эта версия трактовала события следующим образом: Дмитрий мешал Годунову, завладевшему абсолютной властью в 1587 году, как претендент на престол, и тот его «заказал».

Организатором убийства был доверенный человек Годунова боярин Клешнин, а исполнителями злодейского приказа называли все того же Битяговского с родственниками.

В число заговорщиков включали и мамку царевича Василису Волохову с сыном Осипом. Документальных подтверждений, естественно, эта версия не имеет, но ведь тайные заговоры вообще редко фиксируются в письменной форме.

Надо только заметить, что эта версия содержит наибольшее число несуразностей. Если это и было заказное убийство, то организовано оно было бездарно.

Убийцы даже не пытались скрыться. И вообще, эта грубая акция не характерна для умного Годунова, не согласуется с обычным способом решения «кадрового вопроса»: сослать или насильно постричь, а потом потихоньку отравить либо удавить.

Многие историки утверждают, что Борис, вообще, считал Дмитрия незаконнорождённым и не рассматривал в связи с этим как серьёзную угрозу.

Со смертью Дмитрия московская линия династии Рюриковичей была обречена на вымирание. 7 января 1598 года со смертью Фёдора династия пресеклась, и его преемником стал Борис.

С этой даты обычно отсчитывается Смутное время, в котором имя царевича Дмитрия стало лозунгом самых разных партий, символом «правого», «законного» царя. Это имя приняли несколько самозванцев, один из которых царствовал в Москве.

При Самозванце вторая версия превратилась в третью: было, мол, покушение на убийство, но верные люди подменили царевича другим мальчиком, и Дмитрий чудесным образом спасся.

«Лукавый царедворец» князь Шуйский то клялся перед народом, что царевич нечаянно закололся и помер, то целовал крест в том, что он скорее жив, чем мертв. Да и мать царевича, инокиня Марфа, то признавала Самозванца своим сыном, то отрекалась от своих слов.

При царе Василии Шуйском версия злодейского убийства царевича Дмитрия окончательно оформилась в летописных сказаниях и стала официальной.

И в наше время появляются новые версии гибели царевича Дмитрия. Новые трактовки основаны на неясностях, содержащихся в деле и в поведении некоторых фигурантов. Например, действительно странно ведет себя царица-мать! Ей бы биться белой лебедью над трупом единственного сына, а она что делает?

Лупит поленом мамку, пока не выбивается из сил, затем передает орудие избиения брату. Каким-то чересчур буйным выглядит поведение Нагих, устроивших в Угличе «зачистку», в результате которой было убито 15 человек. А по сведениям англичанина Горсея, одних только детей погибло 30 душ!

Отсюда делается вывод: Мария и Нагие отвлекали внимание, чтобы под шумок подменить царевича другим убитым мальчиком. Сам Дмитрий только поранился неопасно, и его в бессознательном состоянии унесли в дальние палаты дворца, а в церкви Спаса положили двойника, укрытого полотном. Подмена будто бы не была раскрыта потому, что царевича мало кто знал в лицо. А те, кто знал, были убиты.

Московские следователи не видели царевича с раннего детства. Читателю предлагаются две, так сказать, подверсии: 1) внезапная импровизация клана Нагих в связи с удобным случаем и 2) заранее подготовленная тайная операция, заговор.

Той же ночью Дмитрия увезли из Углича, начались его скитания по монастырям. Много лет спустя он появляется в Польше и… Далее эта версия плавно перетекает во вторую часть «Бориса Годунова» А. С. Пушкина.

Заговор с целью подмены и последующего, через много лет, «воскресения» Дмитрия как реального претендента на престол — слишком замысловатый сценарий для клана Нагих. Если только не предположить, что ими руководил кто-то из Москвы.

Такие сценарии и такие постановщики были. Но для осуществления своих планов они не нуждались ни в настоящем Дмитрии, ни в его семействе. В сущности, гибель царевича всех устраивала.

Как выбивали патриаршество для Руси

Мы уже говорили выше о том, что существует мнение, что добрый и насквозь религиозный царь Федор Иоаннович пожелал заиметь патриаршество, и оно было даровано Московии греческой церковью.

На самом деле это было далеко не так, и его пришлось у этой самой церкви выбивать, а сам царь играл во всей этой исторической эпопее роль статиста.

Вся эта история началась в январе 1586 года, когда в Москву приехал патриарх Антиохийский Иоаким. Патриарха и его свиту поселили в доме боярина Ф. В. Шереметева и в тот же день устроили ему встречу с царем.

Федор Иоаннович в полном царском облачении сошел с трона навстречу гостю на целую сажень, принял от него благословение, взял верительную грамоту от имени константинопольского патриарха Феолипта и дары — частицы святых мощей.

Царь пригласил гостя на обед, но прежде предложил ему посетить Успенский собор, где собирался служить литургию Дионисий, митрополит Московский и всея Руси.

Когда Иоаким приложился к иконам и направился к митрополичьему месту, Дионисий вышел навстречу ему на одну сажень — не более, чем сам царь, — и первым благословил патриарха.

Таким образом, он сразу же дал понять греческому иерарху всю несообразность действительного и номинального значений московского митрополита и восточных патриархов.

Именно тогда, как утверждают источники, у царя Федора и появилась мысль учредить патриаршество Московское. Поговорив на эту тему с царицей Ириной и боярами, царь сообщил о своем намерении Иоакиму.

Только так ли это было на самом деле? Слишком уж хорошо был продуман этот план, чтобы относить его автороство к слабоумному монарху. И его обсуждение с Ириной наводит на мысль о его истинном инициаторе.

Подоплеку этих странных событий понять несложно. Именно в это время шла ожесточенная борьба за власть. Противостоящий Годуновым могущественный клан Шуйских при поддержке митрополита Дионисия обратились к царю Федору Иоанновичу с челобитьем о разводе с бездетной царицей Ириной и новом браке.

Понятно, что речь шла не только о продолжении династии Рюриковичей, но и о власти Бориса Годунова, который основывал свое влияние не только на власти сестры Ирины над слабовольным и слабоумным царем Федором Иоанновичем.

Приезд в Россию патриарха Иоакима был для Годунова подарком. Хотя патриарх Антиохийский и прибыл за милостыней, но его номинальный авторитет был выше, чем у нижестоящего по церковно-иерархической лестнице митрополита.

Когда «московские власти и простой народ приняли намерение отправить в монастырь великую княгиню» и выбрали на ее место родственницу Ф. И. Мстиславского, Борис Годунов уговорил «патриарха» — и тот не разрешил царю Федору развод.

В любом случае приезд патриарха помогал поставить Дионисия «на место». И, надо полагать, Иокаим, который был обижен на митрополита за его публично выраженное пренебрежение к патриарху, охотно пошел на сговор.

Конечно, Годунов прекрасно понимал, как важно ему иметь во главе церкви своего человека. Антифеодальные восстания, распри между боярами и полная недееспособность царя Фёдора ослабили самодержавную систему управления. Раздор между светской и духовной властями усугубили кризис.

В таких условиях Борис Годунов, бывший истинным правителем России, стремился сгладить противоречия и избежать новых столкновений с руководителями церкви. Обстановка острого социального кризиса требовало возрождение сильной церковной организации.

Само собой понятно, что возглавить эту организацию должен был сталвенник правителя. Судя по всему, от царя требовалось только согласие, а все остальное додумал Годунов. О чем лишний раз доказывает тот блестяще сделанный от имени царя, который зачитал его доверенный человек. Все знали, как прекрасно умеет говорить Борис и мямлить царь.

В докладе говорилось о том, что первоначально митрополиты киевские, владимирские, московские и всея Руси поставлялись «от патриархов цареградских и вселенских».

— Потом, — читал боярин, — начали поставляться особо митрополиты в Московском государстве, по приговору и по избранию прародителей наших и всего Освященного Собора, от архиепископов и епископов Российскаго царства, даже и до нашего царствия. Ныне по великой и неизреченной своей милости, Бог даровал нам видеть пришествие к себе великаго патриарха Антиохийскаго. А нам бы испросить еще у Него милости, дабы устроил в нашем государстве Московском российскаго патриарха, и посоветовать бы о том с святейшим патриархом Иоакимом, и приказать бы с ним о благословении патриаршества Московскаго ко всем патриархам…

Получивший богатые подарки Иоаким «согласился» с тем, что «в Москве пригоже быть патриарху» и обещал поговорить с вселенскими патриархами и властями Восточной церкви.

Митрополит Дионисий не принимал никакого участия в решении вопроса об учреждении Московской патриархии.

Борис Годунов не ошибся, предпочтя действовать на православном Востоке через патриарха Иоакима, с которым установил взаимовыгодные отношения, а не через Посольский приказ.

Но при этом он не форсировал события, поскольку объявленное в ходе борьбы с митрополитом Дионисием желание учредить в Москве патриаршество не могло быть осуществлено прежде, чем удастся избавиться от самого Дионисия. Слишком скорый положительный ответ с Востока мог бы поставить Бориса и Ирину Федоровну в весьма щекотливое положение.

Спустя два года сменились Предстоятели как Русской, так и Константинопольской Церквей. На Московскую кафедру в декабре 1586 года был возведен архиепископ Ростовский Иов, а Константинопольский патриарший престол в третий раз занял бывший до того времени в ссылке патриарх Иеремия II.

Заняв Константинопольский престол в третий раз, патриарх Иеремия II нашел Церковь в крайне бедственном состоянии. Кафедральным собором завладели турки, превратив его в мусульманскую мечеть, а патриаршие кельи были разграблены и разрушены. Все это предстояло строить заново, а средств у патриарха не было. Поэтому он решил сам отправиться за помощью в Россию.

Его путь в Москву лежал через Речь Посполитую. В Львове патриарх обратился к канцлеру Яну Замойскому с просьбой дать ему пропускную грамоту. Послдений позже писал в своих письмах о том, что речь шла о возможности перенесения патриаршего престола в Киев, где некогда находилась кафедра Митрополита «всея Руси, а также Московии».

Ян Замойский высказал надежду о возможном объединении Православной Церкви с Католической. По словам канцлера, патриарх Иеремия также «не был чужд» этим проектам. Патриарх высказал свои соображения, очевидно, склоняясь к тому, чтобы оставить Константинополь.

Через неделю после прибытия патриарха в столицу его принял царь. После обмена дарами посольский дьяк А. Я. Щелкалов объявил, что государь «дозволяет ему переговорить с Борисом Федоровичем Годуновым».

Московский правитель выдворил из Малой ответной палаты всех спутников Иеремии и прямо спросил патриарха: зачем он приехал в Москву и что хочет сообщить государю?

Очень скоро выяснилось, что патриарх прибыл в Москву приехал только за помощью, а Соборного решения об учреждении патриаршества на Руси не привез.

Более того, самому Иеремии и в голову не приходило заботиться об учреждении патриаршего престола в Москве, и Годунов ясно чувствовал нежелание Иеремии способствовать учреждению патриаршего престола в Москве.

Нежелание учреждать патриаршество в Московии было понятно и свойственно восточному духовенству, которое после утраты былого богатства и влияния особенно рьяно отстаивавало свое номинальное первенство в церковной иерархии.

Годунов задумался. У него было три варианта развития событий: он мог отпустить патриарха без больших субсидий и лишиться возможности учредить патриаршество, одарить его богатой милостыней в надежде, что данный вопрос будет решен на Востоке и, наконец, задержать патриарха Иеремию и убедить его поставить патриарха на Москве.

Был избран последний вариант, и на это были особые причины. К тому времени стало известно содержание переговоров канцлера Яна Замойского с патриархом Иеремией по дороге в Москву, что очень встревожило русское правительство и побудило его к более энергичным действиям.

Годунов не стал действовать в лоб. Укрепивший свое положение правитель располагал временем и средствами, чтобы провести осаду Иеремии, запертого на подворье и окруженного доверенными людьми Бориса Федоровича.

Если же называть вещи своими именами, то Иеремия со своими спутниками были арестованы. Никому не дозволялось ни приходить на рязанское подворье, ни выходить из него без специального разрешения.

Патриарха окружили людьми, которые убеждали его, стараясь склонить к признанию возможности поставить на Руси патриарха самому. Однако тот стоял, что называется насмерть. Единственное, на что он был согласен, так это на признание за Русской митрополией автокефалии, подобно Охридской.

Однако это не понравилось митрополиту Монемвасийскому Иерофею, однако патриарх на его доводы сказал: «Но если они хотят, то я останусь в Москве Патриархом».

В Москве понимали, что иметь во главе Русской Церкви Вселенского патриарха лестно, но, с другой стороны, видеть на Московском престоле подданного турецкого султана было нежелательно.

Правитель снова задумался, а Иеремия, поддержанный своими спутниками, и особенно Иерофеем Монемвасийским, продержался еще целых полгода. Возможно, он сопротивлялся бы и дольше, если бы не был побежден хитростью.

Для обсуждения данного вопроса царь созвал боярскую думу, и таким образом вопрос об учреждении патриаршества взяло на себя правительство, а не Церковь.

Оно допускало и такую возможность, чтобы Иеремия был лишь титулярным патриархом и жил во Владимире, а фактически Русской Церковью по-прежнему управлял бы святитель Иов.

В этом случае после смерти Иеремии его преемником стал бы уже русский патриарх. Зная также византийское представление о неразрывности патриарха и царя, русские были уверены, что, согласившись на патриаршество в принципе, Иеремия не захочет быть в удалении от царя, и тогда ему придется поставить патриархом другого кандидата — русского.

Однако Иремия отказался быть свадебным генералом, после чего его продержали еще несколько недель под арестом. Если называть вещи своими именами, то его взял и на измор. И когда 13 января 1589 года Борис Годунов и дьяк Андрей Щелкалов от имени царя просили, чтобы он «благословил и поставил в Патриархи из Российского собору преосвященного Митрополита Иова», Иеремия вынужден был, по выражению митрополита Иерофея, «нехотя против своей воли согласиться поставить Патриарха, а самому отпроситься домой».

Иначе рассказывает об этом архиепископ Элассонский Арсений: «Преславный и превеликий Константинопольский Вселенский Патриарх ответил на это посланным Собором епископам: Да свершится воля Всемогущего всеми благословляемого Господа, чье решение всегда правильно, да свершится также желание величайшего царя всея Руси, Владимирского, Московского и всего Северного края, и достопочтеннейшей повелительницы, царицы Ирины, а также епископов и Собора!».

На Соборе царь рассказал об истории отношений русской и греческой иерархий, а также о ходе переговоров, и предложил Собору посоветоваться о том, как благополучно совершить это важное дело. Отцы Собора, посоветовавшись, всецело положились на волю государя. Поскольку Чин поставления митрополитов показался недостаточно торжественным, был утвержден новый Чин, составленный патриархом Иеремией.

Но как бы там ни было на самом деле, 23 января 1589 года в Успенском соборе в присутствии патриарха Иеремии состоялось избрание и наречение первого Русского Патриарха.

По указанию патриарха Иеремии русские архиереи избрали трех кандидатов в патриархи и по три кандидата на каждую митрополичью кафедру — в Великий Новгород, Казань и Ростов.

После избрания всем освященным Собором отправились в царские палаты. Из трех кандидатов в патриархи царь избрал митрополита Иова.

Затем царь сообщил святителю Иову о его избрании, а патриарх Иеремия благословил его. В заключение царь избрал из представленных кандидатов митрополитов на преобразуемые кафедры.

26 января состоялось торжественное посвящение первого новоизбранного Московского патриарха. Интронизация проходила по выработанному чину. Над патриархом Иовом была совершена полная архиерейская хиротония.

После Литургии было совершено его настолование. На патриарха Иова были возложены золотая панагия и мантия и вручен посох, подаренный царем.

В тот же день состоялась торжественная царская трапеза. После подачи третьего кушанья новый патриарх совершил шествие «на осляти» вокруг Кремля.

Царь и бояре вели осла под уздцы. По возвращении и окончании трапезы обоим патриархам и всем греческим гостям были преподнесены дары. Так закончился первый день торжеств в Москве.

На следующий день в честь высоких гостей был устроен обед у патриарха Иова. До начала трапезы обоих патриархов пригласили в царский дворец для представления их царице.

Греческие гости были восхищены роскошью ее покоев и богатством убранства. Царица Ирина выразила благодарность патриарху Иеремии за его приезд в Россию, вручила гостям богатые дары и попросила молиться о даровании ей наследника.

Загадка смерти Блаженного царя

В конце 1597 года Федор Иоаннович тяжело заболел. Он постепенно лишился слуха и зрения. Перед смертью Федор Блаженный написал духовную грамоту, в которой указал, что держава должна перейти в руки Ирины. Главными советниками трона были назначены патриарх Иов и Борис Годунов.

7 января 1598 года в час дня Федор умер, незаметно, как бы заснул. Некоторые источники говорят о том, что царь был отравлен Борисом Годуновым, который желал стать царем в России.

Современные химические анализы показали, что в организме Фёдора имеется повышенное содержание мышьяка, и вполне вероятно, что он был на самом деле отравлен.

Может быть именно поэтому, дабы следы яда не стали заметнее, царя похоронили с какой-то неприличной поспешностью.

Мастер, вырезавший надпись на крышке саркофага, даже не дописал слова. Вместо «Иисуса» написано «Ису», а в слове «благочестивый» нет первой и последней букв. Верхние строки написаны ровно, а вот последние пошли наискосок, словно мастер торопился закончить свою работу.

Часть II

Тайны Смутного времени

Борис Годунов (1598–1605)

Кто вы, Борис Годунов, или как уцелеть во время террора

Личность Бориса Годунова самым удивительным образом сочетала в себе и светлые, и черные стороны. Деятлеьность Годунова можно разделить на три основных периода: при Иване Грозном (до 1584 года), при Федоре Иоанновиче (1584–1598) и собственное царствование (1598–1605).

Один из героев трагедии А. С. Пушкина, боярин Василий Шуйский, так выразил всеобщее презрение к худородному Борису Годунову: «Вчерашний раб, татарин, зять Малюты…»

Однако великий поэт ошибался. Предки Годунова не были ни татарами, ни рабами, а вот зятем главного палача Руси он на самом деле был.

Своим происхожденпием легенды по поводу татарского происхождения Годуновых обязаны монахам захолустного Ипатьевского монастыря в Костроме. И если верить их рассказам, то родоначальником рода Годуновых являлся татарин Чет-мурза, приехавший на Русь при Иване Калите.

Монастырь служил родовой усыпальницей Годуновых. Сочиняя родословную сказку о Чете, монахи стремились исторически обосновать княжеское происхождение династии Бориса, а заодно и связь новой династии со своим монастырем.

Направляясь из Сарая в Москву, утверждали ипатьевские книжники, ордынский князь Чет успел заложить православную обитель в Костроме.

На самом деле предки Годунова были коренными костромичами, которые издавна служили боярами при московском дворе.

Старшая ветвь рода, Сабуровы, процветала до Грозного, тогда как младшие ветки, Годуновы и Вельяминовы, захирели и пришли в упадок.

Бывшие костромские бояре Годуновы со временем стали вяземскими помещиками. Вытесненные из узкого круга правящего боярства в разряд провинциальных дворян, они перестали получать придворные чины и ответственные воеводские назначения.

Борис Годунов родился в 1552 году. Его отец, Федор Иванович, был помещиком средней руки.

Служебная карьера Федору явно не удалась. Незадолго до появления на свет Бориса московские власти составили списки «тысячи лучших слуг», включавшие весь цвет тогдашнего дворянства. Ни Федор, ни его брат Дмитрий Иванович в этот список не вошли.

Дмитрий и Федор сообща владели небольшой вотчиной в Костроме. В жизни Бориса это обстоятельство сыграло особую роль.

После смерти отца его взял в свою семью дядя. Не только родственные чувства и ранняя кончина собственных детей побудили Дмитрия Ивановича принять особое участие в судьбе племянника. Важно было не допустить раздела последнего родового имения.

Но именно невысокое служебное положение и худородство спасли Годуновых в годы опричной грозы. После того как Иван Грозный поделил государство на опричнину и земщину, он объявил Вязьму своим опричным владением, а его подручные произвели там «перебор людишек».

В присутствии особой комиссии каждый вяземский дворянин должен был дать показания о своем происхождении, родстве жены и дружеских связях.

Родство с боярами, столь высоко ценившееся прежде, могло теперь погубить карьеру служилого человека. В опричный корпус зачислялись незнатные дворяне, они и получали всевозможные привилегии. Прочих лишали их поместий и высылали из уезда.

Судя по вяземским писцовым книгам, Дмитрий Годунов пережил все испытания и попал в опричный корпус в момент его формирования.

Царь стремился вырваться из старого окружения. Ему нужны были новые люди, и он распахнул перед ними двери дворца. Так скромный вяземский помещик стал придворным. Служебные успехи дяди пошли на пользу племяннику и племяннице.

Борис, по свидетельству его собственной канцелярии, оказался при дворе подростком, а его сестра Ирина воспитывалась в царских палатах с семи лет.

Ирина Годунова была ровесницей царевича Федора, родившегося в 1557 году. Сироты водворились в Кремлевском дворце с момента провозглашения опричнины.

Новую думу царя возглавили боярин Алексей Басманов и руководители главных опричных приказов — оружничий Афанасий Вяземский, постельничий Василий Наумов и ясельничий Петр Зайцев.

Творцы опричнины доказывали необходимость сокрушить своевольную аристократию методами неограниченного насилия и проводили свою программу в жизнь. Множество княжеских семей оказались в изгнании.

Дмитрий Годунов не был среди учредителей опричнины. Свой первый думный чин он получил благодаря случайному обстоятельству — внезапной смерти постельничего Наумова.

Годунов занял вакантный пост главы Постельного приказа в то время, когда первые страницы опричной истории были уже заполнены.

После того как царь под давлением общества был вынужден несколько свернуть опричную деятельность и вернуть некоторых бояр, те, ободренные уступками царя, потребовали полной отмены опричнины.

Верхи феодального сословия выражали недовольство. Трон зашатался. Иван тщетно искал примирения с земством. И тут испуганные вожди опричнины впервые прибегли к массовым казням.

Волна террора вынесла на поверхность таких авантюристов, как Малюта Скуратов и Василий Грязной. Инспированные ими дела об измене множились изо дня в день. В страхе перед боярской крамолой Иван помышлял то об уходе в монастырь, то готовился бежать вместе с семьей в Англию. Но между делом не забывал и о Пыточном дворе.

По временам опричная братия искала успокоения в постах и молитвах. Примеряясь к будущей монашеской жизни, Иван исполнял роль игумена опричного братства. Оружничий служил келарем. Постельничему Годунову отводилась более скромная роль, но и он надевал черный монашеский куколь.

Малюта Скуратов занимал одну из низших ступеней в монашеской иерархии: он числился пономарем и лихо звонил в колокол. Но слава о его «подвигах» облетела всю страну.

Скуратов инспирировал чудовищный новгородский процесс, окончательно расчистивший ему путь к власти. Последними жертвами опричнины стали ее собственные творцы.

Погибли боярин Басманов, оружничий Вяземский, ясельничий Зайцев. Среди высших дворцовых чинов уцелел один постельничий Годунов.

Как посчастливилось ему избежать общей участи? Ссылка на личные взаимоотношения со Скуратовым не очень состоятельна, так как сами эти отношения развивались в рамках определенных учреждений. Союз Скуратова и Годунова возник под крышей Постельного приказа.

Как особое учреждение Постельный приказ сложился при Алексее Адашеве, реформировавшем весь аппарат государственного управления. В то время его главой был Игнатий Вешняков, ближайший друг и сподвижник Адашева.

С давних пор постельничие ведали «царской постелью», т. е. царским гардеробом. Им подчинялись многочисленные дворцовые мастерские, в которых трудились портные, скорняки, колпачники, «чеботники» и другие искусные мастера.

Постельный приказ заботился не только о бытовых, но и о духовных нуждах царской семьи. Его штаты включали несколько десятков голосистых певчих, составлявших придворную капеллу.

Ко времени введения опричнины Постельное ведомство чрезвычайно разрослось. За его высшими служителями числилось более 5 тысяч четвертей поместной земли. Через руки постельничего проходили крупные денежные суммы.

Постельничим мог быть лишь расторопный и вездесущий человек, способный обставить жизнь царской семьи с неслыханной роскошью.

Дмитрий Годунов вполне подходил для такой роли. Царь Иван дорожил домашними удобствами и не мог обойтись без его услуг. Осчобенно если учесть, что Постельный приказ заботился не только о быте, но и о повседневной безопасности первой семьи государства. В годы опричнины эта последняя функция приобрела особое значение.

Согласно «штатному расписанию» 1573 года, постельничему подчинялись постельные, комнатные, столовые и водочные сторожа, дворцовые истопники и прочая прислуга.

В дворцовую стражу принимали лишь самых надежных и проверенных людей. Постельный приказ отвечал за охрану царских покоев в ночное время.

С вечера постельничий лично обходил внутренние дворцовые караулы, после чего укладывался с царем «в одном покою вместе».

В обычное время начальник внутренней дворцовой стражи был незаметной фигурой. В обстановке заговоров и казней он естественно вошел в круг близких советников царя.

Можно ли удивляться тому, что Малюта Скуратов искал дружбы и покровительства влиятельного постельничего? Руководствуясь политическим расчетом, Скуратов выдал дочь за племянника Дмитрия Годунова. Так Борис оказался зятем всесильного шефа опричников.

Царь во всем полагался на советы своих новых любимцев. По их наущению он казнил бояр, по их подсказке устраивал свою семейную жизнь.

В 1571 году в Александровскую слободу свезли полторы тысячи невест. Грозный готовился к очередному браку. Заодно он решил женить наследника-сына и некоторых из своих опричных придворных.

Третьей женой Ивана стала Марфа Собакина. Выбор казался необъяснимым. На смотринах не было недостатка в красоте и здоровье, между тем как Собакина сохла на глазах. Новобрачную едва ли не из-под венца снесли на кладбище.

Кому же понадобился столь несчастливый брак? Ответ на этот вопрос подсказывают свадебные росписи. Свахами Марфы Собакиной были жена Малюты и его дочь Мария Годунова. Скуратов и его зять подвизались в роли дружек царской невесты.

Скуратовы и Годуновы старались любой ценой породниться с царской семьей. С Марфой им не повезло, зато удалось женить наследника на Евдокии Сабуровой. Сабуровы и Годуновы принадлежали к одному роду.

В. О. Ключевский писал некогда, что Борис Годунов не запятнал себя службой в опричнине и не уронил себя в глазах общества. Но это не совсем верно.

На самом деле Борис надел опричный кафтан, едва достигнув совершеннолетия. На службе в ведомстве дяди он очень скоро получил и свой первый придворный чин.

В качестве стряпчего Борис исполнял при дворе камергерские обязанности. В росписи придворных чинов об этих обязанностях говорилось следующее: «Как государь розбирается и убирается, повинны (стряпчие) с постельничим платейцо у государя принимать и подавть». В ночное время стряпчие «дежурили» па Постельном крыльце Кремлевского дворца.

Будучи на опричной службе, Борис Годунов стал свидетелем многих бурных событий. Судилища и казни на глазах юного стряпчего перемежались разгульными пирами и монашескими бдениями.

Тревожное опричное время не способствовало образованию Бориса. Знаменитый дьяк Иван Тимофеев писал, что Борис от рождения и до смерти не проходил по «стезе буквенного учения» и «первый таков царь не книгочий нам бысть». Иноземцы с полной категоричностью заявляли, что Борис не умел ни читать, ни писать.

На самом деле это не так. Борис воспитывался в семье, не чуждой просвещению. На склоне лет Дмитрий Иванович охотно дарил монастырям книги из собственной библиотеки. Благодетель-дядя своевременно позаботился о том, чтобы обучить грамоте не только племянника Бориса, но и племянницу Ирину.

Примерно в 20 лет Борис удостоверил подписью документ о пожертвовании родовой вотчины в костромской Ипатьевский монастырь.

Молодой опричник писал аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Взойдя на трон, Борис навсегда отложил перо. Новый государь не желал нарушать вековую традицию, воспрещавшую коронованным особам пользоваться пером и чернилами.

Как бы то ни было, но в юности Борис получил лишь азы образования. Современники не могли простить ему плохого знания Священного писания. Церковные книги оставались неотъемлемой составной частью любой программы обучения на Руси. Так что по меркам XVI века Годунов был малообразованым человеком.

Придворная интрига вела Годуновых от успеха к успеху, но они не испытывали уверенности. Кругом летели головы, и дядя с племянником, которым суждено было прожить долгую жизнь, предусмотрительно проявили заботу об устроении души, пожертвовав деньги и землю в родовой монастырь.

Родство с царем, на которое Годуновы возлагали большие надежды, не принесло ожидаемых выгод. Евдокия Сабурова прожила с наследником менее года, после чего свекор отослал ее в монастырь.

Нить, связывавшая Сабуровых и Годуновых с царской семьей, оборвалась. Несколько месяцев спустя шведская пуля настигла Малюту Скуратова под стенами небольшой крепости в Ливонии. Борис лишился тестя, чья поддержка могла бы обеспечить ему стремительную карьеру.

С отменой опричнины и смертью Малюты жизнь двора претерпела большие перемены. Годуновы готовились к худшему, но им и на этот раз удалось удержаться на поверхности.

Они проявляли редкую настойчивость в достижении раз поставленной цели. Не сумев сохранить родства с царевичем Иваном, они решили утвердиться при дворе его младшего брата — царевича Федора.

Вступая в пятый брак, царь Иван объявил, что намерен женить младшего сына. Дмитрий Годунов поспешил взять дело в свои руки и сосватал царевичу свою племянницу Ирину Годунову. В облике Федора явственно проглядывала печать вырождения. Его хилое тело венчала непропорционально маленькая голова.

Это был умственно неполноценный человек, казавшийся на редкость нежизнеспособным. Но все эти пороки не имели большого значения в глазах постельничего и его племянника.

Опричная армия была частично распущена, частично реорганизована. Преемником опричнины стал «двор». «Дворовую» думу возглавили боярин Василий Умной-Колычев и окольничий князь Борис Тулупов.

В состав «дворового» корпуса вошли избранные опричники, прошедшие многократные чистки. В связи с переходом на «дворовую» службу Дмитрий Годунов получил повышение. Царь пожаловал ему думный чин окольничего.

Новое правительство пыталось умиротворить государство, потрясенное опричным террором. Но оно не успело выполнить свою задачу и распалось под влиянием внутренних разногласий. Бояре Колычевы оказались втянутыми в острый местнический конфликт с Годуновыми и Сабуровыми.

Дмитрий Годунов затеял тяжбу с Василием Умным-Колычевым, а Богдан Сабуров добился того, что боярин Федор Умной-Колычев был выдан ему головой.

Годуновы не успокоились, пока не уничтожили своих противников. Одержимый подозрениями царь Иван приказал казнить своих самых доверенных советников — Василия Умнова и Бориса Тулупова. Первое послеопричное правительство пало.

Переворот принес Борису Годунову прямые выгоды, и он получил вотчину оклеветанного им Тулупова. Мы не знаем, какому оскорблению подвергся Годунов, но его обидчик полностью оплатил счет, закончив свою жизнь на колу.

Со временем Борис постарался избавиться от неправедно нажитого имения. Едва Грозный умер, как он, с благословения Федора, передал тулуповскую вотчину в монастырь.

Более того, Годунов наказал монахам молиться за погубленных бояр братьев Колычевых, Бориса Тулупова и его мать (княгиня Анна Тулупова погибла вместе с сыном).

Борис сделал благочестивое дело, но не было ли в его жесте признания своей вины? В характере Бориса не было ни жестокости, ни склонности к кровопролитию, но он уже начал свое восхождение к вершинам власти…

Царь Иван, разгромив мнимый заговор в «дворовой» думе, занялся организацией новой опричнины, получившей наименование «удела».

Он фиктивно передал власть в государстве крещеному татарскому хану Симеону Бекбулатовичу, объявленному «великим князем всея Руси», а себе оставил титул «удельного» князя Московского.

Не желая брать на службу старое опричное дворянство, Иван включил в «удел» города Псков, Ростов и Ржеву. Эти земли никогда не были опричными. Местные дворяне, служившие до того в земщине, вошли в «удельную» армию.

С помощью новых преторианцев «удельный» владыка разгромил второй новгородский заговор. Жертвами царской подозрительности на этот раз стали бывший сподвижник опричных властей в Новгороде архиепископ Леонид, игумен опричного Симонова монастыря, старые опричные бояре Бутурлины и Борисовы.

Казни в «уделе» довершили дело, начатое Малютой Скуратовым. Погибли почти все уцелевшие члены старого опричного руководства. Лишь Дмитрий Годунов и некоторые думные дворяне благополучно пережили новую чистку.

«Удильную» думу Грозного возглавили Афанасий Нагой, не служивший в опричнине, и Богдан Вельский, игравший в опричнине скромную роль. Отмена «удела» не повлекла за собой нового «перебора людишек».

До последних дней жизни Грозного ключевые посты в правительстве занимали бывшие правители «удела» Польские, Нагие да Годуновы.

«Двор» так и не был распущен, но кровавые казни в Москве прекратились. После гибели царевича Ивана Грозный пожертвовал монастырям колоссальные суммы на помин души нарубленных им людей.

«Прощение» опальных стало гарантией того, что опалы и гонения на бояр не повторятся. Другой гарантией стал царский указ, грозивший холопам жестокими карами на ложные доносы. Смерть ждала всякого, кто попытался бы необоснованно обвинить бояр в государственной измене.

Под конец жизни царь почти вовсе перестал пополнять обе думы боярами. Исключение было сделано для одних Годуновых. Бывший вяземский помещик Дмитрий Годунов удостоился боярского чина.

Его многолетняя служба в составе опричнины, «двора» и «удела» получила высшую оценку. За 30-летним Борисом Годуновым не числилось никаких государственных заслуг, но и его царь возвел в боярское достоинство. Даже родня Бориса, Степан Годунов, стал окольничим.

Успехи Годуновых выглядели исключительными, но будущее по-прежнему внушало им немало тревог. В годы опричнины царь Иван объявил наследником старшего сына Ивана и отказал ему по завещанию большую часть государства.

Но он не желал обделить младшего сына Федора и распорядился дать ему удельное княжество, по размерам превосходившее многие европейские государства и включавшее древние города Суздаль, Ярославль и Кострому со многими волостями и селами.

Удельные князья были крамольниками по самому своему положению. Московская история почти не знала случаев их ненасильственной смерти, особенно при смене лиц на троне.

Царя тревожила мысль о возможном соперничестве сыновей, но он надеялся, что благоразумие и ловкость Годуновых помогут предотвратить распри в царской семье после образования удельного княжества Федора.

Царь постоянно возлагал на Годуновых заботу о младшем сыне. Отправляясь в военные походы, он оставлял Федора в безопасном месте под их присмотром.

Положение Бориса было весьма почетным, но оно ограничивало поле его деятельности стонами дворца. Когда одни его сверстники служили в приказных и дипломатических ведомствах, а другие обороняли крепости от врагов, Борис усердно постигал тайны дворцовых интриг.

В конце Ливонской войны в царской семье произошли события, круто изменившие судьбу Годуновых. В ноябре 1581 года царь поссорился со старшим сыном и в припадке гнева избил его заодно с беременной женой, у которой случился выкидыш. От страшного нервного потрясения и побоев царевич Иван слег и вскоре умер.

Смерть старшего брата открыла перед Федором путь к трону. Окружению Федора эта смерть была исключительно выгодна, Случись все позже, молва непременно обвинила бы Бориса и в этой трагической случайности.

Однако Годунов не успел еще навлечь на себя ненависть бояр, и на первый раз клевета миновала его. Более того, поздние легенды выставили поведение Бориса в выгодном для него свете. Царский любимец будто бы пытался заступиться за наследника перед отцом, за что был жестоко избит и тяжко заболел.

Источник, сохранивший эту легенду, не отличается достоверностью. Однако факт остается фактом. Трагедия в царской семье испортила отношения между Грозным и его любимцем. На то были свои причины.

Пока царевич Иван был жив, отца не слишком волновали семейные дела Федора. В течение многих лет у Федора не было детей. Бездетность будущего удельного князя отвечала высшим государственным интересам.

Когда Федор стал наследником престола, положение изменилось. Сохранение его брака с Ириной Годуновой неизбежно обрекало династию на исчезновение.

«Бесплодие» Ирины давало царю удобный предлог для развода сына. Борис Годунов всеми силами противился этому. Развод грозил разрушить всю его карьеру. Строптивость любимца вызвала гнев Ивана.

Надломленный горем, царь не осмелился поступить с младшим сыном так же круто, как со старшим. А уговоры не помогали. Царевич и слышать не желал о разлуке с женой.

Годунова далеко превосходила мужа по уму и была гораздо практичнее его. За многие годы замужества она приобрела над Федором большую власть. Но Иван все же нашел способ выразить отрицательное отношение к браку Федора с Годуновой.

Не питая иллюзий насчет способности Федора к управлению, Грозный поступил так, как поступали московские князья, оставляя трон малолетним наследникам. Он вверил сына и его семью попечению думных людей, имена которых назвал в своем завещании.

За день до смерти Грозный приказал принести духовное завещание и приступил к его исправлению. Затаив дыхание, советники царя наблюдали за Грозным.

Все прекрасно понимали, что именно, возможно, именно сейчас решается их судьба. Ни для кого уже не было секретом, что при слабоумном царевиче Федоре будет создан регентский совет, наподобие того, какой в свое время создал Василий III. Было понятно и то, что невключение в состав опекунского совета грозило не только утратой власти, но и тюрьмой и плахой.

Практически все источники говорят о том, что умирающий царь и на самом деле поручил сыновей своих, Феодора и Димитрия, совету из своих самых приближенных вельмож.

Однако эти же самые источники расходятся относительно имен и числа этих вельмож. Одни исследователи называют только двух старших членов Думы: князя Ивана Федоровича Мстиславского и Никиту Романовича Юрьева.

Другие — Никиту Романовича и князя Ивана Петровича Шуйского. По некоторым сведениям Грозный назначил в совет Шуйского, Мстиславского и Юрьева. Согласно другой версии, Грозный создал совет из пяти членов: Юрьева, Шуйского, Мстиславского, бывшего причника и последнего фаворита Грозного Богдана Бельского и Бориса Годунова.

Грозный не включил в опекунский совет, а по сути дела, в новое правительство страны, Афанасия Нагого, который вместе с Годуновым и Бельским возглавлял его «двор».

Умирающий царь прекрасно понимал, что Нагой, пользовавшийся большой популярностью среди «дворовых» людей, сделает все возможное, что бы посадить на трон сына своей сестры Дмитрия, который в отличие от слабоумного Федора рос нормальным ребенком.

Не забыл он и того озлобления, какое испытывал к нему Афанасий после того, как он обещал англичанам удалить в монастырь его сестру.

Очевидец московских событий англичанин Горсей в одном случае упомянул о четырех боярах, в другом о пятерых. Горсей деятельно интриговал в пользу Бориса, и это нередко побуждало его фальсифицировать, известные ему факты.

По утверждению Горсея, главным правителем Иван IV сделал Бориса Годунова, а в помощники ему определил Ивана Мстиславского, Ивана Шуйского, Никиту Романова и Богдана Бельского. Но кто-то из названных лиц в действительности не фигурировал в царском завещании.

Теневой правитель

18 марта 1584 года, в день который ему предсказали карельские колдуны, Иван IV умер за шахматной доской. Опасаясь волнений, бояре-опекуны попытались скрыть правду от народа и приказали объявить, будто есть еще надежда на выздоровление государя. Страх перед назревавшим восстанием побудил бояр поспешить с вопросом о приемнике Грозного. Глубокой ночью они принесли присягу наследнику — царевичу Федору. Бельский, пытаясь ликвидировать регентский совет и править от имени Федора единолично, вызвал в Кремль стрелецкие сотни из состава «двора», обещая им «великое жалование» и привилегии, убедив не бояться бояр и слушаться только его приказов. Он велел затворить Кремль и попытался уговорить Федора, чтобы тот сохранил «двор» и опричнину. Узнав об этом, бояре-опекуны поспешили в Кремль с большой толпой вооруженных дворян и холопов. Стрельцы отказались открыть ворота опекунам, поднялся шум, на который отовсюду стал сбегаться народ. Эта стычка послужила толчком к восстанию. Народ захватил пушки и направил их на Фроловские ворота, требуя выдачи Бельского, олицетворявшего ненавистный всем жесткий правительственный курс.

Федору Иоанновчиу пришлось сообщить народу, что Бельского в Кремле нет. Чуть позже он был назначен наместником Нижнего Новгорода.

Серьезной угрозой для регентов являлось существование, сына царя Ивана IV и Марии Нагой малолетнего сводного брата Федора, царевича Дмитрия.

Хотя восшествие Федора на престол было абсолютно законным, существовала небольшая группа придворных, которые находились к нему или, скорее, к кругу советников, правящих от его имени, в оппозиции и защищали мнимые права Дмитрия на трон.

Они не пытались поставить мальчика во главе царства немедленно — это было бы невозможно — но хотели, чтобы к нему относились, как к прямому наследнику, поскольку Федор на тот момент не имел детей.

Это означало, что опекуны Дмитрия сохранят свое положение в правительстве. В эту группу входила большая часть Нагих, братьев и родственников царицы Марии.

Опасными их делала поддержка одного из ближайших военных советников царя Ивана IV в последние годы, не включенного в правящий круг Федора, оружничего Богдана Яковлевича Вольского, человека больших способностей, честолюбивого и мятежного.

Чтобы предотвратить попытку дворцового переворота, правительство Федора 24 мая 1584 года отослало царицу Марию с сыном и братьями в удельный город Дмитрия, Углич. Официального разрыва, однако, между Москвой и Угличем не было.

Царица Мария и мальчик Дмитрий жили во дворце Углича, как княжеская семья, и имели собственный двор. Отношения дворов Федора и царицы Марии оставались корректными.

Другим обстоятельством, тревожившим регентов, включая Бориса Годунова, было то, что дочь князя Владимира Старицкого, Мария — троюродная сестра Федора и Дмитрия — жила за границей под покровительством правительства Речи Посполитой.

Существовала опасность, что в случае войны между Москвой и Речью Посполитой король Баторий использует имя Марии в противостоянии с правительством царя Федора.

Мария была вдовой датского герцога Магнуса, вассала паря Ивана IV в качестве короля Ливонии. Царь выдал Марию замуж за Магнуса в 1573 года.

Пять лет спустя Магнус предал царя и перешел на сторону Батория. В 1583 году он умер в полной нищете. Мария, все еще сохраняющая титул королевы Ливонии, оставалась в Польше.

Советники царя Федора решили пригласить Марию с ее девятилетней дочерью в Москву. Приглашение необходимо было хранить в секрете от польско-литовского правительства, поскольку никому из московитов не позволили бы с ней встретиться.

Поэтому в августе 1585 года Борис Годунов поручил представителю британско-русской компании Джерому Горсею, который собирался отбыть в Англию, посетить Марию, передать ей приглашение царя Федора и убедить ее согласиться приехать в Москву, для чего будут сделаны все необходимые приготовления.

Из Данцига Горсей послал к царю Федору и Борису Годунову гонца с необходимой информацией, и некоторое время спустя побег Марии из Риги был организован.

Вскоре после ее приезда в Москву Марию поместили в монастырь недалеко от Троицкой Лавры и вынудили постричься в монахини, приняв имя Марфа. Ее дочь умерла в 1588 году. Таким образом, Борис не позволил ей играть какую-либо политическую роль при дворе царя Федора или среди бояр.

Еще одной тревожащей проблемой для правительства Федора являлся вопрос о политическом статусе великого князя тверского, Симеона Бекбулатовича.

Великое княжество Тверское, восстановленное царем Иваном в 1577 году, было не только исторической аномалией, но и потенциальной угрозой единству Московского царства.

При жизни царя Ивана IV Симеон, хотя официально и был суверенным правителем, фактически являлся зависимым князем (служилым князем) Ивана IV.

Эта зависимость, однако, держалась на личной верности Симеона Ивану. В будущем ситуация могла измениться. Симеон имел сыновей, следовательно, существовала возможность учреждения новой тверской княжеской династии, которую нельзя было сбрасывать со счетов.

Для устранения подобной возможности правительство Федора потребовало, чтобы Симеон официально объявил себя подданным царя Федора — в политических терминах Московии его холопом. Не имея никаких политических амбиций, Симеон согласился и начал называть себя так в своих посланиях Федору.

Новый царь Федор, после своей торжественной коронации в Москве 31 мая 1584 года, возвел Бориса Годунова, своего шурина, в чин конюшего. Иван IV в свое время упразднил этот чин, казнив последнего конюшего, но боярские правители восстановили должность, которую издавна занимали представители нескольких знатных фамилий. Это назначение, проведенное вопреки воле Грозного, ввело Годунова в круг правителей государства и расширило его влияние. По его наставлению дума провела ревизию казны и обнаружила столь большие хищения, что боярский суд вынужден был приговорить казначея Головина, имевшего поддержку регентов Мстиславского и Шуйского, к смерти.

Новый царь Федор самостоятельно управлять не мог и нуждался в руководстве. Советниками Федора стали те же влиятельные члены Боярской Думы, которые отвечали за управление в последние годы царствования Ивана IV: боярин Никита Романович Юрьев (дядя Федора), старший член Боярской Думы князь Иван Федорович Мстиславский (троюродный брат Федора) и боярин Борис Федорович Годунов. Близко к этому правящему кругу стояли князья Шуйские.

После отъезда Бельского, в Совете осталось четыре члена. Первое время преобладающую власть сохранял за собой Никита Романович, в этом ему помогали преданность и способность двух его подчиненных, дьяков Щелкаловых, Василия и Андрея.

Однако уже в августе следующего года Никита Романович умер. Именно тогда начала восходить звезда Бориса Годунова, и этим восхождением он был обязан своей сестре.

Царица Ирина была женщина с ясным умом, разумная и решительная. Она нежно любила брата и во всем поддерживала его. Она редко разделяла ложе своего вечно недомогавшего и целомудренного супруга, зато часто она являлась соучастницей его правления или даже заменяла его в исполнении верховной власти. На самом же деле это было уже правление Бориса, с подачи которого действовала его сестра.

Ни опекунам, ни другим знатным боярам это не нравилось. В результате знатные семейства Мстиславских, Воротынских, Головиных и Колычевых попали в опалу.

Обстоятельства, вызвавшие эту опалу, остаются темными. Один летописец упоминает о заговоре на жизнь Бориса, которого собирались убить его на пиру у Ивана Феодоровича Мстиславского.

Так или иначе, но в 1585 году старый вождь московского боярства был заточен в монастырь и вскоре там и скончался. Один из Головиных — Михаил Иванович — отправился в Польшу увеличивать кучку политических «отъездчиков», последователей знаменитого Курбского.

К той же оппозиционной партии принадлежали и Шуйские. В ту пору их пощадили, но через два года они получили свое. Летопись рассказывает о тех происках, к которым они прибегали, чтобы склонить Феодора к разводу с Ириной, потому что она бесплодна.

Усилиям Шуйских помогало и ставшее силой благодаря политике Грозного сословие московских купцов, которые устраивали буйные зрелища перед Грановитой палатой.

Но с помощью братьев Щелкаловых и митрополита Дионисия Борис укротил бурю. И Шуйские, проворно менявшие направление, стали сторониться от своих единомышленников, пытаясь лицемерно примириться с царским любимцем.

«Вы примирились нашими головами!» — крикнул им один возмущенный купец. Этот несчастный исчез в следующую же ночь, но и Шуйские недолго пользовались плодами своей подлой трусости.

Донос подкупленного слуги послужил предлогом к новым и более строгим гонениям. Борис, которому теперь предоставлено было действовать по его усмотрению, будучи более уверен в послушании своего венценосного питомца, не задумался нанести решительный удар.

Знаменитый воин Иван Петрович Шуйский был сослан на Белоозеро, а двоюродный брат его, Андрей Иванович, в Каргополь, и оба они были задушены.

Восемь купцов сложили свои головы на плахе, а сотни их, действительных и подозреваемых сообщников, или были заключены в тюрьмах, или разосланы по разным областям.

Митрополит Дионисий и архиепископ Варлаам — глава важной Крутицкой епархии — тоже рассорились с временщиком и понесли за это кару. Оба священнослужителя были заточены в монастырь.

Митрополичий престол занял преданный Годунову ростовский архиепископ Иов.

В силу всех эти причин вопрос о престоле для Годунова был по большому счету вопросом о жизни и смерти. Кто бы не пришел к власти, он в лучшем случае бы закончил свою жизнь в отдаленном монастыре. А вернее всего, его убили бы по дороге туда.

Тем не менее, Борис полагался на свое счастье. Он верил в звезды. Будучи настолько же суеверным, насколько и необразованным, Борис окружил себя звездочетами, гадателями и колдунами.

Один из них предсказал Борису, что он будет царствовать, но всего лишь семь лет. «Да хоть бы один день!» — будто бы ответил на это царский любимец.

Загадки избирательной кампании

7 января 1598 года умер царь Федор. Перед смертью он передал скипетр царства царице Ирине. Боярская Дума в присутствии патриарха Иова и епископов, дабы избежать междуцарствия присягнула на верность Ирине.

А претендентов на трон, надо заметить, хватало. Ближайшими родственниками Московского дома были князья-Рюриковичи, среди которых первенствовали Шуйские. Не оставили надежы получить трон и Романовы. Их аппетиты особенно разыгрались после того, как на девятый день после кончины супруга Ирина удалилась в московский Новодевичий монастырь, где и постриглась под именем Александры.

Управление государством перешло в руки патриарха и Боярской думы, а правительственные грамоты издаются от имени царицы Ирины.

Во главе правительства стал патриарх Иов, действиями которого руководила не просто преданность Борису, но и глубокое убеждение, что Борис — человек, наиболее достойный занять престол, и что избрание его в цари обеспечит порядок и спокойствие в государстве.

В пользу избрания Бориса, кроме свойства с покойным царем, всего более говорило его разумное управление при Феодоре, а царствование Феодора рассматривалось современниками как царствование счастливое.

Сверх того, долголетнее пользование верховной властью дало Борису и его родственникам громадные средства и связало с его интересами интересы администрации московского государства.

Однако не все было так просто, и отчаянная борьба за власть расколола Боярскую думу. Противники всеми силами старались заручиться поддержкой столичного населения, и Москва стала ареной яростной агитации против Бориса.

Из уст в уста передавали слухи, будто правитель отравил благочестивого царя Федора, и более тяжкое обвинение было трудно придумать.

Романовы считали свои позиции настолько прочными, что осмелились выступить с резкими нападками на правителя. Из-за их вражды Годунов перестал ездить в Боярскую думу и укрылся на своем подворье.

Вскоре раздор в Думе достиг такой остроты, что Борису пришлось переехать в хорошо укрепленный Новодевичий монастырь. Накопившееся в народе недовольство постоянно искало выхода, настроение толпы менялось мгновенно, и Борис очень опасался того, что народ отомстит ему за смерть царя.

В предвыборной борьбе назывались кандидатуры Федора Романова, Богдана Бельского и даже престарелого «царя» Симеона Бекбулатовича.

Едва истекло время траура, как бояре собрались во дворце и после длительных прений дважды выходили на Красное крыльцо и увещевали народ принести присягу думе.

Лучший оратор Думы канцлер Василий Щелкалов убеждал толпу в том, что присяга постриженной царице утратила силу и единственный выход — целовать крест боярам.

Щелкалов говорил и о том, что Борис еще не утвержден в качестве великого князя, что знатные московиты ему противятся, а некоторые призывают убить Бориса.

Но самой большой трудностью для Думы было все же то, что «великие» бояре, решительно отказавшиеся признать права Бориса на трон, не могли и не собирались разрешить собственные разногласия.

Братья Романовы унаследовали от отца популярность имени. Но они не обладали достаточной изворотливостью и опытом, чтобы сплотить всех противников правителя.

По знатности Романовы далеко превосходили Годуновых. Но и они были в родстве с царской семьей лишь по женской линии. «Принцы крови» и «великие» бояре не желали уступать им своих прав на трон.

Решение Боярской думы свидетельствовало о том, что ни Романовы, ни Мстиславские не собрали в думе большинства голосов. Все эти разногласия и связанные с ними скандалы завели думцев в тупик.

Этим воспользовался патриарх и, сопровождаемый боярами, духовенством и народом, просил Бориса венчаться на царство, но получил от него решительный отказ.

Чтобы сломить упорство Бориса, было решено созвать земский собор. 17 февраля около пятисот членов собора, большинство которых состояло из духовенства, покорного патриарху, и служилых людей, сторонников Бориса, собралось у Иова.

Иов предложил кандидатуру Бориса от имени немногих духовных лиц, которые были при преставлении царя Федора в Москве.

По другой версии патриарх выступил от имени сразу всех духовных и светских чинов: бояр, дворян, приказных, гостей и всех «хрестьян». Никто из противников правителя на собор, естественно, не попал.

Как следовало из утвержденной грамоты, на совещании «некие бояре» выступили с письменным свидетельством в пользу Бориса.

Как писал известный дъяк Тимофеев, самые переданные почитатели Годунова с восходом солнца пришли к патриарху с писаной «хартией».

В ней биография кандидата расписана самыми яркими красками. Авторы делали особе ударение на том, что Борис с детства был близок к царскому столу и что Иван Грозный считал его, сына Федора и его жену Ирину равными.

Именно царь Иван, утверждало свидетельство «приказал» Годунову сына Федора и все царство и что точно такое же благословение Борис получил и от Федора.

Особенно старался Дмитрий Годунов — старый постельничий царя Ивана. Дядя не скупился на ложь, чтобы обосновать претензии племянника на трон.

После речи Иова, прославлявшей Бориса, земский собор единогласно постановил «бить челом Борису Феодоровичу и кроме него никого на государство не искать».

20 февраля ему удалось организовать шествие в Новодевичий монастырь. Борис благосклонно выслушал речи соборных чинов, но на все их мольбы и просьбы снова ответил отказом. Более того, он распустил слух о своем скором пострижении в монахи, и очень скоро под влиянием умелой агитации настроение в столице стало меняться.

Патриарх и члены собора постарались использовать наметившийся успех и взялись за подготовку новой манифестации. По распоряжению патриарха столичные церкви открыли двери перед прихожанами с вечера 20 февраля до утра следующего дня.

Ночное богослужение привлекло множество народа. Наутро духовенство вынесло из храмов самые почитаемые иконы и со всей «святостью» двинулось крестным ходом в Новодевичий монастырь. Таким способом руководителям Земского собора удалось увлечь за собой внушительную толпу.

От имени народа переговоры с царицей Ириной и ее братом вели высшие чины собора. Убеждая Бориса принять корону, церковники пригрозили, что затворят церкви и положат свои посохи, если их ходатайство будет отклонено.

За ними выступили бояре. «А мы, — говорили они, — называться боярами не станем» (не будут управлять государством, если Борис не примет корону). Последними, как и полагалось по чину, высказались дворяне.

Выступление дворянства оказало заметное влияние на исход избирательной борьбы в Москве, так как большинство дворян стояло за Бориса.

Согласно свидетельству летописей, на Новодевичьем поле находилось много служилых людей, выступавших с особым мнением. Они заявили, что в случае отказа Бориса от короны перестанут служить и биться с неприятелями, «и в земле будет кровопролитие».

Но даже после этого Борис вышел на паперть и обернул шею тканым платком, показав тем самым, что скорее удавится, чем согласится принять корону.

Этот жест произвел большое впечатление на толпу, и Борис смог, наконец, пожать плоды многодневных усилий. Общий клич создал видимость всенародного избрания, и Годунов, расчетливо выждав минуту, объявил толпе о своем согласии принять корону.

Патриарх тут же повел его в ближайший монастырский собор и нарек на царство.

Манифестация 21 февраля сыграла важную роль в ходе избирательной борьбы. Опасность введения в стране боярского правления уменьшилась, а позиции приверженцев Годунова окрепли.

Что же касается всех отказов Бориса, то они объясняются не только русским обычаем, который требовал всякую почесть, даже простое угощение, не принимать по первому приглашению, но и еще более желанием укрепить свое положение «всенародным» избранием.

Когда же он увидел, что народ за него, то 30 апреля переехал из Новодевичьего монастыря в Кремль и поселился с семьей в царском дворце.

По всей видимости, Борис все еще опасался знатных бояр и, дабы окончательно сломить их сопротивление, он решился на отчаянный шаг.

Опасаясь протеста со стороны боярской оппозиции, он старался привлечь общее внимание к вопросу о внешней опасности. В обстановке военной тревоги ему нетрудно было разыграть роль спасителя отечества и добиться послушания от бояр.

Прекрасно зная, что крымский хан готовит поход в Венгрию, он стал усиленно распространять сведения о близком вражеском нашествии.

2 мая Разрядный приказ объявил, что крымская орда движется на Русь. Годунов объявил, что лично возглавит поход на татар. Бояре таким образом были поставлены перед выбором: им предстояло либо занять высшие командные посты в армии, либо отказаться от участия в обороне границ и навлечь на себя обвинения в измене.

Отдав приказ о сборе под Москвой всего дворянского ополчения, Годунов в начале мая выехал к полкам на Оку. При нем находились вызванные из Москвы архитекторы и строители.

Они воздвигли на берегу Оки целый город из белоснежных шатров с невиданными башнями и воротами. В этом городе Борис устроил поистине царский пир по случаю благополучного окончания своего предприятия.

В Серпухове Годунов добился больших дипломатических успехов. Крымские послы, явившиеся с предложением о мире, признали за ним царский титул. Английская королева официально поздравила его с восшествием на престол.

Серпуховский поход стал решающим этапом избирательной кампании Бориса Годунова. Шум военных приготовлений помог заглушить голос оппозиции, теперь бояре стали обращаться к нему за решением своих местнических тяжб и тем самым признали его высший авторитет.

Со своей стороны Борис постарался удовлетворить самолюбие главных противников, вверив им командование армией.

Серпуховский поход смел последние преграды на пути к общей присяге. Вековой обычай предписывал приводить к присяге в зале заседания высшего государственного органа — Боярской думы. Церемонией могли руководить только старшие бояре.

Но Борис не посчитался с традицией и велел целовать себе крест не в думе, где у него было слишком много противников, а в церкви, где распоряжался преданный Иов.

Официально Борис не принимал участия в предвыборной кампании и на него работали его родственники и друзья. И велась она так, что правда и вымысел настолько тесно переплетались в речах довренных лиц Годунова, что отличить одно от дргуого было уже невозможно.

«Люди, — писал Н. Костомаров, — хоть и видели, что все это ложь, но не смели не только ничего сделать, но даже чего-нибудь помыслить против Годунова. Он отнял у всех власть и всех держал в страхе».

Оно и понятно, поскольку Годунов приказал разыскиваать злословивших его людей, предавать пыткам, заключать в темницы и резать языки.

Его пиарщики открыто ходили по Москве и заявляли, что если «народ» не пойдет на организованное мероприятие, с каждого «возьмут пени два рубля».

Одновременно с заседаниями в Боярской Думе, патриарх Иов экстренно созвал в своих палатах церковный Собор, который «официально выдвинул кандидата» под лозунгом «Годунова — в цари!»

В это же время вдовствующая царица энергично «проводила политические консультации» с офицерами столичного гарнизона — сотниками и пятидесятниками, деньгами и обещанием будущих льгот вербуя их в избирательный штаб Годунова.

Ирина добивалась, чтобы офицеры вели пропаганду в гарнизоне и среди москвичей: всем выступать за шурина покойного царя.

Патриарх Иов занимался созданием «полевой сети агитаторов» за пределами Москвы — он слал монахов из монастырей в города для аналогичной пропаганды по России.

В результате всей это предвыборной борьбы 1 сентября 1598 года Борис венчался на царство. Во время венчания под влиянием радостного чувства у обычно осторожного и сдержанного Бориса вырвались слова, поразившие современников.

— Отче, великий патриарх Иов! — сказал он. — Перед Богом обещаю, что в мое царствие не будет нищих и бедных! А надо будет, — Борис схватил себя за ворот рубашки, — я последнее разделю со всеми!

Справедливости ради надо заметить, что кампания кампанией, но Шуйские, ни Романовы не тянули на русский престол. И не случайно А. С. Пушкин в своем эпиграфе к «Борису Годунову» написал:

Не род, а ум поставлю в воеводы…

Призрак царевича Дмитрия

Как мы знаем, впервые Лжедмитрий заговорил о себе, как о сыне Ивана Грозного в 1602 году. И надо заметить, ничего нового о себе не сказал.

Еще в 1598 года, когда план противников Бориса сделать царем Симеона провалился, они долго размышляли над тем, что им делать: признать Бориса царем и сотрудничать с ним, либо найти новые средства свергнуть его.

Они выбрали последнее и решили избавиться от Бориса, восстановив прежнюю династию с помощью призрака князя Дмитрия Угличского.

Вдохновителем нового плана являлся, по всей вероятности, боярин Федор Никитич Романов. Его братья следовали за ним, Богдан Бельский тоже был в курсе дела. Князь Мстиславский держался в стороне.

Основным оружием в борьбе с Борисом стало распространение слухов, вносящих смятение в умы москвичей. Пропагандистская кампания имела две цели: подрывать доверие народа к Борису, очерняя его личность и отрицать его право на трон, утверждая, что царевич Дмитрий жив.

По слухам Борис совершил множество преступлений, одним из самых злодейских было убийство царевича. Так, в начале 1598 года служилый казак докладывал тобольским властям, что 17 июля того года братья Быкасовы, все сосланные боярские дети, непочтительно отзывались о Борисе.

«Представьте, — якобы постоянно говорили они, — кого они хотят в Москве на царство: человека, который уничтожил истинный царский род, погубив в Угличе царевича Дмитрия и задушив царя Федора».

В феврале 1598 года в Москве распространили слухи, что царевич Дмитрий жив, о чем Андрей Сапега сразу же доложил литовскому гетману Криштофу Радзивиллу.

Более того, Андрей Сапега уверял гетмана в том, что он сам слышал, что Борис поддерживает молодого человека и готов признать его царем, если его самого не выберут.

Вряд ли это было так, однако в Москве уже тогда действительно ходили слухи о существовании царевича Дмитрия, потенциального претендента на царский престол.

К 1600 году легенда о чудесном спасении царевича Дмитрия от агентов Бориса в Угличе в 1591 году уже приняла конкретную форму и распространялась в Москве противниками Бориса.

Вряд ли было случайным совпадением, что именно в 1600 году в Москву прибыло большое посольство Льва Сапеги. Идея вызвать призрак Дмитрия, по-видимому, одновременно пришла и Романовым, и Сапеге.

Во время пребывания Сапеги в Москве в 1600–1601 годах, он тайно встречался с некоторыми из враждебно настроенных по отношению к Борису бояр.

К этому времени к исполнению роли Дмитрия уже подготовили некоего молодого человека. Если он был московитом, то должен был до 1600 года оказаться в Литве, поскольку существует свидетельство, что Сапега привозил его инкогнито в качестве члена своего посольства в Москву, а затем отправил обратно в Литву.

Заговор Романовых не мог долго оставаться тайной для шефа полиции Бориса Семена Годунова. В качестве шпионов он использовал домашних холопов бояр, которые доносили ему о намерениях или предательской деятельности своих господ. По всей вероятности, часть подобных обвинений были ложными, однако некоторые — справедливыми.

Весной 1601 года казначей Александра Романова донес Семену Годунову на своего хозяина. Всех братьев Романовых, их многих родственником и друзей взяли под стражу, обвинили в намерении извести царя колдовством и отравить, и представили на суд Боярской Думе.

Приговор объявили в июне. Федора Романова и его жену заставили принять постриг и выслали в Северную Русь. Филарета изолировали в Антониев-Сийском монастыре, а Марфу — в обители на Онеге. Став монахом, Федор-Филарет навсегда лишился возможности стать царем.

Братьев и родственников Федора сослали в различные монастыри и города Северной Руси (брата Ивана — в Пелым в Сибири). Земельные владения Романовых и большинства их сосланных друзей конфисковали. Тогда же арестовали и заключили в тюрьму Богдана Вольского.

Более того, в мае 1601 года был смещен умелый и опытный глава Посольского Приказа Василий Щелкалов. Его заподозрили в связях с Романовыми и Вольским. Его заменил Афанасий Власьев, человек значительно ему уступающий по своим довольно скромным дарованиям.

Арест и тюремное заключение Романовых и Вольского предотвратили дворцовый переворот, угрожавший Борису, но не могли предотвратить появления Лжедмитрия, поскольку машина уже была запущена.

Положение Бориса серьезно осложнилось. Боярская Дума и правящий класс Москвы понесли потери, и количество недоброжелателей Бориса быстро увеличивалось. Тем не менее, некоторые титулованные бояре, князь Мстиславский и князья Шуйский и Голицын все еще оставались верными Борису.

Однако ему приходилось вести себя очень осторожно, чтобы не обидеть их, и отдавать им предпочтение в армии и администрации, даже если можно было подобрать более подходящих людей.

Понимал ли он, что ждет страну с появлением на исторической сцене Лжедмитрия? Да, конечно, понимал, но сделать ничего не мог. Как понимал и то, что многие бояре, которых он притеснял, используют самозванца в качестве знамени в борьбе с ним. Для него никогда не было секретом, что наиболее знатные бояре терпели его и ждали любого удобного случая, чтобы покончить с худородным царем.

Ситуацию усугубил великий голод 1061–1603 годов и мятеж атамана разбойников Хлопко в 1603 году. В голодный год на Руси появилось много разбойничих шаек, состоявших преимущественно из холопов, которых отпускали господа, не желая кормить их.

Одна из таких шаек, под предводительством Хлопка-Косолапа, грабила под Москвой. Посланные для истребления шайки военные отряды ничего не могли сделать.

В конце концов, дело дошло до того, что в 1604 году против Хлопка отправлено было целое войско под начальством окольничего И. Ф. Басманова.

Во время битвы Басманов пал, но разбойники были разбиты, а Хлопко, чуть живой от ран, взят в плен. Какая его постигла участь, не известно.

В выступлениях 1602–1603 годов практически невозможно провести черту между разбойными грабежами и голодными бунтами неимущих. Социальный характер движения проявлялся, прежде всего, в том, что порожденное голодом насилие было обращено против богатых.

В разгар восстания Хлопка, 16 августа 1603 года, царь Борис издал указ о немедленном освобождении всех холопов, незаконно лишенных пропитания их господами. Царский указ подтверждает слова современников о том, что «на разбой шли, прежде всего, боярские холопы».

Среди зависимого населения боевые холопы были единственной группой, располагавшей оружием и боевым опытом. События 1603 года показали, что при определенных условиях боевые холопы могут стать ядром повстанческого движения. Это обстоятельство и вынудило власти пойти на уступки холопам в ущерб интересам дворян.

После разгрома Хлопка многие повстанцы бежали на окраины — в Чернигово-Северскую землю и в Нижнее Поволжье. Прямым продолжением выступления «разбоев» в Центре стали разбойные действия казаков на нижней Волге в 1604 году. Все эти события явились предвестниками надвигающейся гражданской войны.

После расправы с вождем повстанцев Хлопком в 1603 году пытки и казни превратились в повседневное явление. Восставшие холопы, посадские люди, крестьяне не могли рассчитывать на снисхождение.

Крепостническое государство старалось виселицами оградить себя от народного гнева. В наиболее жестоких формах террор применялся в отношении низов, а не дворянства. Власти вполне оценили опасность, когда в лагере самозванца появились комарицкие мужики-повстанцы.

В наказание за «воровство» Комарицкая волость была подвергнута неслыханно жестокому погрому. Мужчин вешали за ноги, жгли и расстреливали из луков, женщин и детей топили, оставшихся в живых продавали в холопство.

Тайное сыскное ведомство теперь возглавлял наследовавший Дмитрию Ивановичу Годунову Семен Годунов. Он усовершенствовал систему сыска в стране и приставил к каждому жителю столицы по несколько агнетов.

Борис, однако, не хотел, чтобы весть о таком печальном положении народа в его государстве дошла за границу, и воображал, что можно утаить его.

Поэтому, когда, по окончании голода, в Москву приехали иноземные послы, то Борис приказал всем наряжаться в цветные платья, а беднякам запрещено было в своих лохмотьях являться на дорогу.

Смертная казнь обещана была тому, кто станет рассказывать приезжим иноземцам о бедствиях Московского государства. Между тем в это время сам царь Борис перенес семейную невзгоду. После удаления Густава, принца шведского, в Углич, Борис стал искать другого жениха своей дочери между иностранными принцами.

В августе 1602 года царь встретился с братом короля Дании Иоанном, который очень понравился Борису. Однако в октябре тот умер от горячки. И хотя сам Борис был искренне опечален его смертью, в народе появился слух, будто Иоанна отравил именно он. Из-за боязни того, что полюбившие датчанина москвичи изберут его царем вместо Борисова сына.

Ненависть к царю росла не по дням, а по часам, и русские готовы были приписать ему всякое злодеяние. Более того, в народе ширилось убеждение в том, что царствование Бориса не благословляется небом, потому что было получено «неправдою». В конце концов договорились до того, что если утвердится на престоле род Бориса, тo русская земля погибнет.

Люди родовитые оскорблялись и тем, что на царском престоле сел потомок татарина. И, коненчо, же всем хотлелось заполучить законного царя.

Таким лицом был именно Димитрий, сын прежнего государя. Мысль о том, что он жив и скоро явится отымать у Бориса похищенный престол, все более и более распространялась в народе, а суровые преследования со стороны Бориса скорее поддерживали ее, чем искореняли.

В начале 1604 года, перехвачено было письмо, писанное одним иноземцем из Нарвы: в этом письме было сказано, что явился сын московского царя Ивана Васильевича, Димитрий, находится будто бы у казаков, и московскую землю скоро постигнет большое потрясение.

Вслед за тем пришли в Москву люди, взятые в плен казаками под Саратовом и отпущенные на родину: они принесли весть, что казаки грозят скоро прийти в Москву с царем Дмитрием Ивановичем.

Народ ожидал чего-то необычайного. Давно носились рассказы о разных видениях и предзнаменованиях. Ужасные бури вырывали с корнем деревья, опрокидывали колокольни. Там не ловилась рыба, тут не видно было птиц.

Женщины и домашние животные производили на свет уродов. В Москву забегали волки и лисицы; на небе стали видеть по два солнца и по два месяца. Наконец, летом 1604 года явилась комета, и астролог немец предостерегал Бориса, что ему грозят важные перемены.

Узнав о том, что в Польше какой-то человек выдает себя за Димитрия, царь под предлогом, что в Литве свирепствует какое-то поветрие, велел учредить на литовской границе крепкие заставы и не пропускать никого, ни из Литвы, ни в Литву.

Когда Борису донесли о появлении самозванца в Польше, он не стал скрывать своих подлинных чувств и сказал в лицо боярам, что это их рук дело и задумано, чтобы свергнуть его. Кажется непостижимым, что позже Годунов вверил тем же боярам армию и послал их против самозванца. Поведение Бориса не было в действительности необъяснимым.

Внутри государства он еще больше увеличил количество шпионов, которые всюду прислушивались: не говорит ли кто о Димитрии, не ругает ли кто Бориса.

Виновным резали языки, сажали их на колья, жгли на медленном огне и даже, по одному подозрению, засылали в Сибирь, где предавали тюремному заключению.

Борис становился недоступным, не показывался народу. Просителей отгоняли от дворцового крыльца, а начальные люди, зная, что до царя на них не дойдут жалобы, безнаказанно совершали разные насильства и увеличивали вражду народа к существующему правительству.

Выступление Самозванца

Вскоре в Москве узнали о том, что в польской Украине под знаменем Димитрия собирается ополчение и со дня на день нужно ждать вторжения в московские пределы. В июле посланник немецкого императора сообщил от имени государя, что в Польше проявился Димитрий и надобно принимать против него меры.

Борис отвечал посланнику, что Димитрия нет на свете, а в Польше явился какой-то обманщик, и царь его не боится. Однако, посоветовавшись с патриархом, царь пришел к выводу, что надо объяснить и самим себе, и народу, кто такой этот обманщик.

Стали думать и придумали, что это бежавший в 1602 году Григорий Отрепьев. Он был родом из галицких детей боярских, постригся в Чудовом монастыре и был крестовым дьяком (секретарем) у патриарха Иова.

Стали распространять исподволь в народе слух, что явившийся в Польше обманщик — именно этот беглый Григорий Отрепьев, но не решались еще огласить об этом во всеуслышание.

В сентябре послали в Польшу гонцом дядю Григория, Смирного-Отрепьева, и распространили в народе слух, что его посылают для обличения племянника, но на самом деле послали его с грамотой о пограничных недоразумениях и не дали никакого поручения о том человеке, который назывался Димитрием.

Однако царь медлил с решительным выступлением, так как сам не понимал, что происходит. Он приказал тайно привезти к нему мать Димитрия и допрашивал ее: жив ли ее сын или нет?

— Я не знаю, — ответила Марфа.

Царица, жена Бориса, пришла в такую ярость, что швырнула Марфе горящую свечу в лицо.

— Мне говорили, — сказала Марфа, — что сына моего тайно увезли без моего ведома, а те, что так говорили, уже умерли…

Рассерженный Борис велел ее отвезти в заключение и содержать с большой строгостью.

16 октября Димитрий с толпой поляков и казаков вступил в Московское государство. Города сдавались ему один за другим. Служилые люди переходили к нему на службу.

В ноябре он осадил Новгород-Северск, но был отбит посланным туда воеводой Басмановым. После того царь выслал против Димитрия войско под главным начальством Федора Мстиславского.

Это войско 20 декабря потерпело неудачу. Долее скрываться перед народом было невозможно. Послушный Борису патриарх Иов взялся объяснить русской земле запутанное дело.

Первопрестольник русской церкви, покрывая благоразумным молчанием вопрос о том, как не стало Димитрия, уверял в своей грамоте народ, что называющий себя царевичем Димитрием есть беглый монах Гришка Отрепьев.

При этом патриарх ссылался на свидетельство трех бродяг: чернеца Пимена, какого-то Венедикта и ярославского посадского человека иконника Степана.

Первый провожал Отрепьева вместе с товарищами: Варлаамом и Мисаилом в Литву; а последние два видели его в Киеве и знают, что Гришка потом назвался царевичем.

Патриарх извещал, что он с освященным собором проклял Гришку и всех его соучастников, повелевал во всех церквах предавать анафеме его и с ним всех тех, кто станет называть его Димитрием.

Вслед за тем, в феврале 1605 года, из Москвы отправили в Польшу гонца Постника Огарева уже с явным требованием выдачи «вора».

Борис заявлял королю и всей Польше, что называющий себя Димитрием — есть ни кто другой, как Гришка Отрепьев.

На сейме в то время Ян Замойский сильно осуждал Мнишка и Вишневецких, подавших помощь претенденту, говорил, что со стороны короля поддерживать его и из-за него нарушать мир с московским государем бесчестно, доказывал, что называющему себя Димитрию верить не следует.

«Этот Димитрий называет себя сыном царя Ивана, — говорил Замойский. — Об этом сыне у нас был слух, что его умертвили. Он же говорит, что на место его умертвили другого! Помилуйте, что это за Плавтова или Теренцева комедия? Возможное ли дело: приказали убить кого-то, да притом наследника, и не посмотрели, кого убили! Так можно зарезать только козла или барана! Да если бы пришлось возводить кого-нибудь на московский престол, то и кроме Димитрия есть законные наследники — дом Владимирских князей: право наследства приходится на дом Шуйских. Это видно из русских летописей».

Большинство панов было не расположено поддерживать Димитрия, но как его уже не было в Польше, то царский гонец получил такой ответ, что этого человека легче всего достать в Московском государстве, чем в польских владениях.

Ни патриаршая грамота, ни обряд проклятия не расположили к Борису народного сердца. Московские люди считали все уверения патриарха ложью.

«Борис, — говорили они, — поневоле должен делать так, как делает, а то ведь ему придется не только от царства отступиться, но и жизнь потерять».

Насчет проклятия говорили: «Пусть, пусть проклинают Гришку! От этого царевичу ничего не станет. Царевич — Димитрий, а не Гришка».

Борисовы шпионы продолжали подслушивать речи, и не проходило дня, чтобы в Москве не мучили людей кнутом, железом и огнем.

21 января 1605 года Борисово войско под начальством Мстиславского и Шуйского одержало верх над Димитрием, и тот ушел в Путивль.

Борис был очень доволен, щедро наградил своих воевод, особенно ласкал Басманова за его упорную защиту Новгород-Северска; но народ, услышавши о неудаче названого Димитрия, пришел в уныние.

Борис вскоре понял, что сила его врага заключается не в той военной силе, с которой этот враг вступил в государство, а в готовности и народа, и войска в Московском государстве перейти при первом случае на его сторону, так как все легко поддавались уверенности, что он настоящий царевич.

Когда Димитрий оставался в Путивле, украинные города Московского государства один за другим признавали его, а в Путивль со всех сторон приходили русские бить челом своему прирожденному государю.

Сам Борис не мог поручиться, что враг его обманщик. Борис, обласкавши Басманова, уверял его, что названый Димитрий обманщик, и сулил ему золотые горы, если он достанет злодея.

Борис даже обещал выдать за Басманова дочь свою и дать за нею в приданое целые области. Басманов сказал об этом родственнику Бориса, Семену Никитичу Годунову, а тот из зависти, что Борис слишком возвышает Басманова, выразил ему сомнение: не в самом ли деле этот Димитрий настоящий царевич?

Слова эти запали в сердце Басманова; несмотря на все уверения Бориса, он стал склоняться к мысли, что соперник Бориса действительно Димитрий и рано или поздно возьмет верх над Борисом. Басманов не верил ни уверениям, ни обещаниям Бориса: он знал, что этот лживый человек способен давать обещания, а потом не сдержит их.

Борис был в страшном томлении, обращался к ворожеям, предсказателям, выслушивал от них двусмысленные прорицания, запирался и целыми днями сидел один, а сына посылал молиться по церквам.

Казни и пытки не прекращались. Борис уже в близких себе лицах подозревал измену и не надеялся сладить с соперником военными силами; он решил попытаться тайным убийством избавиться от своего злодея.

Попытка эта не удалась. Монахи, которых в марте подговорил Борис ехать в Путивль отравить названого Димитрия, попались с ядом в руки последнего.

Однако в 1604 году собрали богатый урожай, и трудности, казалось, были преодолены. Но к этому времени в Польше уже начал проявлять себя самозванец. 15 марта 1604 г. его принял король Сигизмунд. 16 октября во главе примерно трех тысяч польских добровольцев, украинцев и донских казаков самозванец вошел в пределы Северской земли.

Так началась великая Смута…

Загадка смерти

«На троне он сидел и вдруг упал — кровь хлынула из уст и из ушей», именно так повествует Александр Сергеевич Пушкин о внезапной смерти Бориса Годунова. При этом о причинах смерти великий поэт даже не упоминает. Умер и все тут!

А, наверное, мог бы. Если не уточнить, то хотя бы пофантазировать на эту тему. Ведь именно благодаря Александру Сергеевичу Антонио Сальери превратился в убийцу великого Моцарта.

Антонио Сальери был выдающимся музыкальным педагогом, преподавал пение, композицию и теорию музыки, причём небогатым, но талантливым музыкантам уроки давал бесплатно.

Среди его учеников были Бетховен, который брал у Сальери уроки вокального письма вплоть до 1809 года, и Франц Шуберт, чей талант опытный педагог разглядел, когда тот ещё мальчиком пел в Придворной капелле, и взял его к себе на бесплатное обучение. В 1816 году, когда в Вене широко отмечалось 50-летие пребывания Сальери в австрийской столице, Шуберт посвятил учителю небольшую кантату на собственный текст.

Последние годы жизни композитора были омрачены слухом о его причастности к смерти Моцарта. В здравом уме и в твёрдой памяти Антонио Сальери решительно отвергал эту чудовищную клевету и просил своего ученика Игнаца Мошелеса опровергнуть её перед всем миром.

Однако позже, когда после неудачной попытки самоубийства Сальери был помещён в клинику для душевнобольных, распространился слух, будто он сам сознался в отравлении Моцарта.

Этот слух запечатлён, в частности, в разговорных тетрадях Бетховена за 1823–1824 годы, при этом как для А. Шиндлера, сообщившего новость, так и для Бетховена, это предполагаемое признание было лишь свидетельством тяжёлого состояния Сальери.

В настоящее время одни исследователи ставят под сомнение сама признание. А Пьеро Бускароли считает, что в том психическом состоянии, в каком находился Сальери последние полтора года, обвинение легко могло превратиться в самообвинение.

Тем не менее, Пушкин ни словом не обмолвился о возможных причинах смерти Бориса Годунова. Хотя вряд ли не задумывался над тем, как совершенно здоровый человек отдал Богу душу за какой-то час.

Годунов умер в разгар борьбы с претендовавшим на русский престол Лжедмитрием I. Возможно, смерть Годунова приблизила напряжение этой борьбы.

Прежде деятельный и энергичный, Борис в конце жизни все чаще устранялся от дел. Он почти не покидал дворец, перестал принимать прошения и жалобы.

Круг лиц, всю жизнь поддерживавших его своими советами и помощью, стремительно сужался. Царя все больше одолевала болезнь. Физические и умственные силы его быстро угасали. Будучи подвержен суевериям, правитель давно питал склонность к чернокнижию.

Слабость превратилась в страсть, когда счастье окончательно отвернулось от Бориса. Не находя опоры в ближайшем окружении, царь обращался к прорицателям. Он полон чар, писал один из польских дипломатов в Москве, и без чародеек ничего не предпринимает даже в малом, живет их советом и наукой, их слушает.

Погруженный в отчаяние из-за постоянных неудач, царь переставал доверять себе и, казалось, терял рассудок. Предчувствуя близкий конец, Борис мучительно размышлял над тем, может ли он рассчитывать на спасение в будущей жизни, и за разрешением своих сомнений обращался то к богословам, то к знаменитой в Москве юродивой — старице Олене.

«Ведунья» Дарыща давала официальные показания о ворожбе во дворце у Бориса спустя 40 лет после его смерти.

Обуреваемый страхом перед самозванцем, Годунов не раз засылал в его лагерь тайных убийц. Позже он приказал привезти в Москву мать Дмитрия и выпытывал у нее правду: жив ли царевич или его давно нет на свете?

Неизвестно, дошла ли до Бориса об этом весть, но вскоре ему пришел конец. 13 апреля, в неделю мироносиц, царь встал здоровым и казался веселее обыкновенного. После обедни приготовлен был праздничный стол в золотой палате. Борис ел с большим аппетитом и переполнил себе желудок.

После обеда он пошел на вышку, с которой часто обозревал всю Москву. Но вскоре он поспешно сошел оттуда, почувствовал себя плохо.

Когда пришел доктор, царю стало хуже. У него выступила кровь из ушей и носа. Царь упал без чувств. Прибежал патриарх, за ним явилось духовенство.

Бориса едва успели причастить царя Святых Тайн, а потом совершили пострижение в схиму и нарекли Боголепом.

Около трех часов пополудни Борис скончался. Целый день боялись объявить народу о смерти царя, огласили только на другой день и начали посылать народ в Кремль целовать крест на верность царице Марии и сыну ее Федору.

Патриарх объявил, что Борис завещал им престол свой. Тотчас пошли рассказы, что Борис на вышке себя отравил себя из-за малодушия ядом в припадке отчаяния.

Этот слух распустили немцы, доктора Бориса. На следующий день останки его были погребены в Архангельском соборе между прочими властителями Московского государства.

Но то были пустые слухи. Находившийся при особе царя во дворце Яков Маржарет засвидетельствовал, что причиной смерти его явился апоплексический удар.

Незадолго до кончины Годунов решил вверить командование армией любимому воеводе Петру Басманову, отличившемуся в первой кампании против самозванца. Молодому и не слишком знатному воеводе предназначалась роль спасителя династии. Последующие события показали, что Борис допустил роковой просчет.

«Борису исполнилось 53 года от рождения, — пишет Н. М. Карамзин, — в самых цветущих летах мужества имел он недуги, особенно жестокую подагру, и легко мог, уже стареясь, истощить свои телесные силы душевным страданием. Борис 13 апреля, в час утра, судил и рядил с вельможами в думе, принимал знатных иноземцев, обедал с ними в Золотой палате и, едва встав из-за стола, почувствовал дурноту: кровь хлынула у него из носу, ушей и рта; лилась рекою; врачи, столь им любимые, не могли остановить ее. Он терял память, но успел благословить сына на государство Российское, восприять ангельский образ с именем Боголепа и чрез два часа испустил дух в той же храмине, где пировал с боярами и иноземцами…»

Приводя столь короткий рассказ, историк с горечью говорит о том, что «потомство не знает ничего более о сей кончине, разительной для сердца. Кто не хотел бы видеть и слышать Годунова в последние минуты такой жизни — читать в его взорах и в душе, смятенной внезапным наступлением вечности? Пред ним был трон, венец и могила; супруга, дети, ближние, уже обреченные жертвы судьбы; рабы неблагодарные, уже с готовою изменою в сердце; пред ним и святое знамение христианства: образ того, кто не отвергает, может быть, и позднего раскаяния!»

Молчание современников, сожалеет Карамзин, подобно непроницаемой завесе, скрыло подробные обстоятельства смерти царя.

Далее историк говорит о распространенной одно время версии: «Уверяют, что Годунов был самоубийцею, в отчаянии лишив себя жизни ядом; но обстоятельства и род его смерти подтверждают ли истину сего известия? И сей нежный отец семейства, сей человек, сильный духом, мог ли, спасаясь ядом от бедствия, малодушно оставить жену и детей на гибель почти несомнительную? И торжество самозванца (Лжедмитрия) было ли верно, когда войско еще не изменяло царю делом; еще стояло, хоть и без усердия, под его знаменами? Только смерть Бориса решила успех обмана; только изменники, явные и тайные, могли желать, могли ускорить ее — но всего вероятнее, что удар, а не яд прекратил бурные дни Борисовы…»

А вот что пишет лучший знаток этого периода русской истории Р. Скрынников: «Прежде деятельный и энергичный, Борис в конце жизни все чаще устранялся от дел. Он почти не покидал дворец, перестал принимать прошения и жалобы. Круг лиц, всю жизнь поддерживавших его своими советами и помощью, стремительно сужался.

Царя все больше одолевала болезнь. Физические и умственные силы его быстро угасали. Будучи подвержен суевериям, правитель давно питал склонность к чернокнижию. Слабость превратилась в страсть, когда счастье окончательно отвернулось от Бориса.

Не находя опоры в ближайшем окружении, царь обращался к прорицателям. Он полон чар, писал один из польских дипломатов в Москве, и без чародеек ничего не предпринимает даже в малом, живет их советом и наукой, их слушает. Погруженный в отчаяние из-за постоянных неудач, царь переставал доверять себе и, казалось, терял рассудок.

Предчувствуя близкий конец, Борис мучительно размышлял над тем, может ли он рассчитывать на спасение в будущей жизни, и за разрешением своих сомнений обращался то к богословам, то к знаменитой в Москве юродивой — старице Олене.

„Ведунья“ Дарыща давала официальные показания о ворожбе во дворце у Бориса спустя 40 лет после его смерти.

Обуреваемый страхом перед самозванцем, Годунов не раз засылал в его лагерь тайных убийц. Позже он приказал привезти в Москву мать Дмитрия и выпытывал у нее правду: жив ли царевич или его давно нет на свете?

13 апреля 1605 года Борис скоропостижно умер в Кремлевском дворце. Передавали, будто он из малодушия принял яд. Но то были пустые слухи. Находившийся при особе царя во дворце Яков Маржарет засвидетельствовал, что причиной смерти его явился апоплексический удар…»

Возможно, так оно и было на самом деле, и Борис умер своей смертью. Но вряд ли мы удивимся, если когда-нибудь узнаем, что кто-то подсыпал ему яд. Кого-кого, а врагов у царя хватало…

Фёдор Борисович Годунов (1605–1605)

Царствование Фёдора Годунова — самое короткое в истории России. Оно продолжалось всего 49 дней.

Конец династии

Фёдор Борисович Годунов родился в Москве в 1589 году. Незадолго до рождения Фёдора его отец стал единовластным правителем государства.

По свидетельствам современников, Федор «был полноват телом, сильный, симпатичный юноша, от природы одаренный блестящим умом и способностями».

После вступления отца на престол Фёдор стал царевичем и наследником, принимал участие в торжественном вступлении отца в столицу 30 апреля.

В 1599 году 10-летний царевич собственноручным письмом известил монахов Троице-Сергиева монастыря о болезни отца, который не смог к ним приехать.

Начиная с 1594–95 годов, почести, равные царским, стали оказываться и малолетнему Фёдору Борисовичу. Он «писался» в грамотах рядом с отцом, его имя указывалось в церемониалах приёма послов, от его имени отправлялись дипломатические подарки.

С. Ф. Платонов считает, что это возвышение было связано с кончиной малолетней царевны Феодосии Фёдоровны в 1594 году, после чего пресечение московских Рюриковичей стало делом решённым, и Борис стал готовить свою династию в преемники Фёдору Иоанновичу.

Федор стал рано привлекаться к государственным обязанностям, уже в 9-летнем возрасте он имел собственную государственную печать, регулярно заседал в Боярской думе, принимал послов, в том числе женихов сестры Ксении — Густава Шведского и Иоанна Датского, участвовал в судебной и благотворительной деятельности отца.

Воспитанием царевича руководил «дядька» Иван Чемоданов. Отец собирался сделать из сына «просвещенного государя» и дал ему прекрасное по тем временам образование. И не случайно Н. М. Карамзин назвал его «первым плодом Европейского воспитания в России».

Несмотря на это, оппозиция распускала в России и за рубежом слухи о болезненности и слабоумии наследника.

Царевич Фёдор прославился, прежде всего, тем, что им составил одну из первых русских карт России (карты, подготовленные иностранными специалистами, появились в XVI веке).

Она была издана в Амстердаме по рукописям в 1613 году видным картографом того времени Гесселем Герритсом. Карта Фёдора Годунова составлена не по геодезическим данным и содержит некоторые искажения расстояний. Тем не менее, она явилась большим вкладом в картографию России того времени.

Б. А. Рыбаков в своей книге «Русские карты Московии» предполагает, что при составлении своей карты «Фёдор Борисович переработал и дополнил ранний русский чертёж, датированный ориентировочно 1523 годом».

Историк картографии Лео Багров считает, что карта была выполнена царевичем в качестве учебного задания и могла попасть на Запад после разгрома дома Годуновых в 1605 году.

В этой карте мало использовались, «кроме нескольких названий», русские источники, а в основе её лежит карта России Герхарда Меркатора.

Тем не менее, «Карта Годунова» получила популярность в Европе; с 1632 года гравёрная доска карты Герритса перешла к Виллему Блау, и в дальнейшем карта неоднократно переиздавалась с его подписью без каких-либо изменений вплоть до 1665 года, а также включалась в несколько изданий «Путешествия» Адама Олеария.

Обстоятельства, при которых Фёдор Борисович вступил на московский престол, оказались слишком неблагоприятны для того, чтоб его царствование было долгим и счастливым.

Его отец внезапно скончался в разгар войны с двинувшимся на Москву Лжедмитрием I. Присяга, принесённая царю, включала также имена его матери Марии и сестры Ксении Борисовны, а также клятву «не хотеть на царство» Симеона Бекбулатовича и «злодея, именующего себя Дмитрием».

Такая формулировка (где не упоминалось имени Григория Отрепьева) дало основания народу считать, что Годуновы отказались от версии, согласно которой самозванец — это Отрепьев, и подозревать, что он — настоящий царевич Дмитрий.

16-летний Фёдор не имел никакого опыта командования войсками и был вынужден положиться на семейство Басмановых, которые уже нанесли Лжедмитрию первые серьёзные поражения.

В войсках под крепостью Кромы, где засели союзные Лжедмитрию казаки во главе с атаманом Корелой, остались также Василий и Иван Голицыны, Михаил Глебович Салтыков и Иван Иванович Годунов.

В правительство вошли князья Фёдор Иванович Мстиславский, Василий и Дмитрий Ивановичи Шуйские, которых новый царь вызвал обратно из действующей армии в Москву.

Сыскными делами, как и при Борисе, ведал Семён Годунов. С целью обеспечить лояльность населения правительство Фёдора раздавало огромные подарки «на помин души» царя Бориса, а также объявило амнистию сосланным при Борисе.

Среди вернувшихся в Москву был двоюродный дядя Фёдора Богдан Бельский, впоследствии сыгравший решающую роль при его аресте.

Предпринятые меры не дали желанных результатов, в частности, опытный старейшина Боярской думы Ф. И. Мстиславский с самого начала вёл двойную игру, в результате чего Семён Годунов распорядился даже тайно умертвить его, но это не было осуществлено из-за быстрого краха династии.

Во время семи недель царствования Фёдора была был учреждён Каменный приказ (аналог министерства строительства), ведавший каменным строительством Московского государства.

Ему подчинялись все мастера каменных дел, известковые и кирпичные заводы в Москве. Учреждение контролировало бюджет городов, где «белый камень добывался».

Нет точных данных о том, успел ли начать Фёдор Годунов, несмотря на краткость правления, чеканку собственной монеты. По одной из версий, для его монет использовалось сочетание реверса чекана царствования Фёдора Ивановича, где было указано только имя («Царь и великий князь Фёдор всея Руси») и аверса чекана времени царствования Бориса Годунова.

Если это так, то он стал единственным царём, для монет которого не было изготовлено специального штемпеля. Интересно, что на ряде монет с аверсом времени Бориса Годунова на реверсе указано «Фёдор Иванович».

Такие монеты с именем «Федор» и отчеством «Иванович» чеканились в кратковременное междуцарствие Федора Годунова и Лжедмитрия политическими силами, не признававшими Годуновых, а выступавших от имени последнего законного царя Рюриковича — Федора Ивановича.

Фёдор Борисович был единственным московским царём (не считая не правившего Владислава Сигизмундовича), над которым не был совершён обряд венчания на царство.

Получивший верховное командование воевода Пётр Фёдорович Басманов прибыл в ставку под осаждёнными Кромами 17 апреля вместе с митрополитом Новгородским Исидором с целью привести войска к присяге новому царю.

Поскольку Басманов не был родовым боярином, формальным главным воеводой по правилам местничества был назначен князь Михаил Катырев-Ростовский.

Фёдор Годунов обещал войскам щедрое вознаграждение по истечении, как записал иностранец, «шестинедельного траура» по отцу.

Однако не всё войско приняло присягу, и часть его перешла к самозванцу. Сразу же начались стычки в лагере, стороны использовали боевые кличи «Дмитрий» и «Фёдор» соответственно.

За самозванца выступили рязанские, тульские, каширские, алексинские и севские дворяне, прежде всего рязанцы Прокопий и Захарий Ляпуновы, впоследствии известные деятели Смуты.

7 мая царю имзенил сам Басманов. Одной из причин измены была его тяжба с родичем царя Семёном Годуновым. Все дело было в том, что Годунов поставил его в подчинение своему зятю князю А. А. Телятевскому, дед которого в свое время ходил под началом отца Басманова.

Шла обыкновенная местническая ссора, тем не менее, Пётр Басманов заявил, что предпочитает смерть (или, что точнее, измену) такому позору.

Вместе с ним на сторону Лжедмитрия перешли Василий Голицыны и Михаил Салтыков, при этом Голицын приказал связать себя, делая вид, что его берут в плен.

Остаток войск, оставшийся верный Годуновым, был разбит изменниками в союзе с казаками Корелы в битве при Кромах. Иван Иванович Годунов был взят в плен и отправлен в ставку самозванца в Путивль, а Михаил Катырев-Ростовский, Андрей Телятевский и Семён Чемоданов, оставив войско, бежали к Москве.

Конрад Буссов в «Московской хронике» представляет ситуацию так, что верными Фёдору остались только наёмники-немцы, которых он по возвращении в Москву якобы щедро одарил за верность и публично объявил «самыми верными и постоянными».

В направленном в Москву после этого события «прелестном письме» Лжедмитрий, титулуя себя уже не царевичем, а царём, называл Фёдора своим «изменником».

Годуновы распорядились предавать распространителей послания самозванца пыткам и казни. По свидетельству голландца Исаака Массы, семейство Годуновых после поражения при Кромах затворилось в Кремле, опасаясь москвичей больше, «нежели неприятеля или сторонников Дмитрия».

В подмосковное Красное Село из Тулы прибыли Никита Плещеев и Гаврила Пушкин, сторонники приближавшегося Лжедмитрия.

При поддержке красносельцев, восстание которых перекинулось на Москву, они приехали в столицу и огласили послание самозванца с Лобного места 1 июня.

В тот же день москвичи, при попустительстве боярского правительства, арестовали Фёдора II, его мать и сестру Ксению в Кремле, причём они содержались не в царских палатах, а «на собственном дворе Бориса».

Новым царём был провозглашён Лжедмитрий под именем Дмитрия Ивановича. Вместе с царской семьёй были арестованы и другие Годуновы, а также их родственники Сабуровы и Вельяминовы.

Москву в это время, воспользовавшись ситуацией, фактически контролировал от имени «Дмитрия Ивановича» Богдан Бельский, двоюродный брат Марии Годуновой.

Бельский всенародно поклялся москвичам, что именно он спас царевича Дмитрия в Угличе. Самозванец не мог ему доверять, как родственнику Годуновых, и вскоре заменил на присланного из Тулы Василия Васильевича Голицына.

Незадолго до вступления Лжедмитрия в Москву низложенный царь и его мать были задушены в своём кремлёвском доме. Согласно «Московской хронике» Конрада Буссова, находившийся в Серпухове Самозванец ставил ликвидацию Годуновых условием, при котором он соглашался прибыть в столицу. Это распоряжение было не секретным, а передано москвичам в открытом послании.

После ареста патриарха Иова на подворье Годуновых в спопровждении стрельцов явились Василий Голицын, князь Мосальский, дьяки Молчанов и Шерефединов.

Голицын приказал убить Фёдора. По словам бывшего в то время в Москве шведа Пера Эрлесунда непосредственным исполнителем убийства был подьячий Иван Богданов, якобы тайно присланный для этого в Москву.

Крепкий и сильный юноша, Фёдор оказал сопротивление убийцам, которые вчетвером едва справились с ним. Официально было объявлено, что Фёдор и его мать отравились. Однако их тела, выставленные на всеобщее обозрение, имели следы борьбы «и следы от верёвки, которой они были задушены». Царевну Ксению, помимо ее воли, сделали наложницей Лжедмитрия.

Тела Фёдора и Марии Годуновых, вместе с извлечённым из гробницы в Архангельском соборе телом умершего 13 апреля Бориса Годунова, были захоронены по приказу Лжедмитрия безо всяких почестей во второстепенном московском женском Варсонофьевском монастыре.

Многие современники, как позже и историки видели в Фёдоре, его матери и сестре невинных жертв преступного властолюбия Бориса Годунова, которого покарал Бог за убийство царевича Дмитрия.

«Сын, — писал Карамзин, — естественно наследовал права его, утвержденные двукратною присягою, и как бы давал им новую силу прелестию своей невинной юности, красоты мужественной, души равно твердой и кроткой; он соединял в себе ум отца с добродетелию матери и шестнадцати лет удивлял вельмож даром слова и сведениями необыкновенными в тогдашнее время: первым счастливым плодом Европейского воспитания в России; рано узнал и науку правления, отроком заседая в Думе; узнал и сладость благодеяния, всегда употребляемый родителем в посредники между законом и милостию. Чего нельзя было ожидать Государству от такого Венценосца?

Но тень Борисова с ужасными воспоминаниями омрачала престол Феодоров: ненависть к отцу препятствовала любви к сыну… „Святая кровь Димитриева, — говорят Летописцы, — требовала крови чистой, и невинные пали за виновного, да страшатся преступники и за своих ближних!“ Многие смотрели только с любопытством, но многие и с умилением: жалели о Марии, которая, быв дочерью гнуснейшего из палачей Иоанновых и женою святоубийцы, жила единственно благодеяниями, и коей Борис не смел никогда открывать своих злых намерений; еще более жалели о Феодоре, который цвел добродетелию и надеждою: столько имел и столько обещал прекрасного для счастия России, если бы оно угодно было Провидению!»

Если это так, то остается только удивиться тому, почему из огромного колчиества действовавших в русской истории преступников Бог выбрал именно Бориса Годунова. Даже если он на самом деле был убийцей царевича Дмитрия. И почему не обратил он своего гнва против того же Ивана Грозного, залившего старну кровью?

Ладно, Борис, с ним все ясно! Но за что карать Федора?

«Всесторонне подготовленный к престолу, — писал один из историков, — талантливый и образованный юноша, заслуживал лучшей участи и мог стать одним из выдающихся русских государей, едва ли ставится под сомнение. Политический хаос Смутного времени поглотил многие прогрессивные начинания Бориса Годунова вместе с его наследником, который, возможно, был бы достойным продолжателем отцовской политики».

Если это было так на самом деле, то остается предположить, что по каким-то никому не ведомым причинам Бог не был заинтерсован в появлении достойных правителей на Руси.

Лжедмитрий I (15.. — 1606)

Официально именовавший себя царевич (затем царь) Дмитрий Иванович. В сношениях с иностранными государствами — император Димитрий с 1 июня 1605 по 17 мая 1606, по устоявшемуся в историографии мнению — самозванец, выдававший себя за чудом спасшегося младшего сына Ивана IV Грозного — царевича Дмитрия.

Вечная тайна самозванца

Существует множество версий о происхождении Лжедмитрия. По одной из них он на самом деле был царевичем Дмитрием Ивановичем, чудесно спасшимся от убийц, подосланных Годуновым. Был якобы спрятан и втайне переправлен в Польшу.

Противники этой гипотезы отмечают, что она построена на чистых догадках, потому что в начале XX века были найдены вклады о душе «убиенного царевича Димитрия», сделанные его матерью.

Что же касается инокини Марфы, бывшей царицы Марии, то она, признав Лжедмитрия сыном, позже отреклась от него, объясняя свои действия тем, что самозванец угрожал ей наказанием.

Но все это мелочи, по той простой причине, что история Руси рпазвивалась так, что если бы не было царевича Дмитрия, его следовало бы выдумать. И его выдумали.

Как мы помним, избрание Бориса не положило конец боярским интригам. Сначала знать пыталась противопоставить Годунову хана Симеона, позже — самозваного Дмитрия.

Полузабытого царевича вспомнили на другой день после кончины царя Федора. Прокравшиеся в Смоленск литовские лазутчики услышали о нем много удивительного.

Одни толковали, будто Дмитрий жив и прислал им письмо, другие — будто Борис велел убить Дмитрия, а потом стал держать при себе его двойника с таким расчетом: если самому не удастся завладеть троном, он выдвинет лжецаревича, чтобы забрать корону его руками.

Небылицы сочиняли враги Годунова. Они старательно чернили нового царя, а его противников, бояр Романовых, превозносили. Передавали, что старший из братьев Романовых обвинил Бориса в убийстве двух сыновей Грозного и пытался собственноручно покарать злодея.

Всем этим толкам невозможно верить. Слишком много в них несообразностей. Но они помогают установить, кто оживил призрак Дмитрия. То были круги, близкие к Романовым.

После коронации нового царя рассказы о самозванце заглохли сами собой. Но вскоре Борис тяжело заболел. Борьба за трон казалась неизбежной, и призрак Дмитрия воскрес вторично.

Три года спустя таинственная и неуловимая тень обрела плоть: в пределах Польско-Литовского государства появился человек, назвавшийся именем погибшего царевича.

В России объявили, что под именем Дмитрия скрывается беглый чернец Чудова монастыря Гришка Отрепьев. Доказать тождество Гришки и лжецаревича власти не могли, но они собрали подробные сведения о похождениях реального Отрепьева, опираясь на показания его матери, дяди и прочих родственников-галичан.

Дядя Григория, Смирной-Отрепьев, оказался самым толковым свидетелем, и царь Борис послал его в Польшу для обличения племянника.

Мелкий галицкий дворянин Юрий Богданович Отрепьев, в монашестве инок Григорий, постригся в одном из русских монастырей, после чего сбежал в Литву.

На этих решающих событиях его жизни царская канцелярия и сосредоточила все свое внимание. Свою первую версию русские власти адресовали польскому двору.

В Польше они заявили следующее: «Юшка Отрепьев, як был в миру, и он по своему злодейству отца своего не слухал, впал в ересь, и воровал, крал, играл в зернью и бражничал и бегал от отца многажды и, заворовався, постригсе у чернцы».

Автором назидательной новеллы о беспутном дворянском сынке был, по-видимому, сам дядя, вернувшийся из Польши после неудачной попытки свидеться с племянником.

Царские дипломаты толковали про Отрепьева не только в Кракове, но и в Вене, столице австрийских Габсбургов. Царь Борис направил императору личное послание. Оригинал его хранится в Венском архиве.

«Юшка Отрепьев, — писал Борис, — был в холопех у дворянина нашего, у Михаила Романова, и, будучи у нево, учал воровати, и Михайло за его воровство велел его збити з двора, и тот страдник учал пуще прежнего воровать, и за то его воровство хотели его повесить, и он от тое смертные казни сбежал, постригся в дальних монастырех, а назвали его в чернецех Григорием».

В далекой Вене московские дипломаты проявили большую откровенность, чем в Кракове. Там они впервые назвали покровителя самозванца. Правда, связав воедино имена Отрепьева и Романова, дипломаты тут же попытались рассеять подозрение, будто авантюриста выдвинула влиятельная боярская партия. Австрийцев постарались убедить, будто Романовы не были пособниками интриги, а сами прогнали от себя самозванца.

Сравнение двух официальных версий пострижения Гришки наводит на мысль о том, что царская канцелярия фальсифицировала этот эпизод из его биографии.

Цель подобной фальсификации предельно ясна. Московские власти старались изобразить Отрепьева преступником уголовным, а не политическим и тем самым доказать, что за его спиной не стояло никакой влиятельной оппозиции.

Разъяснения за рубежом были сделаны в то время, когда в самой России имя самозванца находилось под запретом. Все толки о чудесно спасшемся царевиче беспощадно пресекались. Но когда Лжедмитрий вторгся в страну, и молчать стало невозможно.

Враг оказался значительно опаснее, чем думали в Москве, и, хотя он терпел поражение в открытом бою, никакая сила не могла изгнать его за пределы государства.

Попытки представить Отрепьева недорослемп, которого пьянство и воровство довели до монастыря, больше никого не могли убедить. Ложь дипломатов рушилась сама собой, и за обличение еретика взялась церковь.

Патриарх объявил народу, что Отрепьев «жил у Романовых во дворе и заворовался, от смертные казни постригся в черньцы и был по многим монастырям, служил на патриаршем дворе, а потом сбежал в Литву».

Дипломатические документы называли в качестве причин пострижения Гришки пьянство и воровство. Из патриаршей же грамоты следовало, что он постригся из-за преступлений, совершенных на службе у Романовых.

Забегая вперед, надо сказать, что после гибели Годуновых и смерти Лжедмитрия I царь Василий Шуйский, вождь заговора против самозванца, начал новое следствие по делу Отрепьева.

Он огласил историю Гришки с большими подробностями и сообщил полякам, что Отрепьев «был в холопех у бояр Микитиных, детей Романовича, и у князя Бориса Черкасова, и заворовався, постригся в чернцы».

Из новых официальных заявлений стало ясно, что Отрепьев был связан с двумя знатнейшими боярскими фамилиями — Романовыми и Черкасскими.

Мера откровенности объяснялась прямым политическим расчетом. Придя к власти, Шуйский пытался привлечь уцелевших Романовых на свою сторону.

Он назначил постриженного Федора Романова патриархом, а его брата Ивана — боярином. Хитроумный ход, однако, не дал желаемых результатов.

При первой же возможности Романовы примкнули к заговору против Шуйского. Новый царь не имел более причин щадить своих соперников.

Он полностью отказался от старой выдумки насчет изгнания Отрепьева с романовского подворья и обнародовал дополнительные факты из его ранней биографии.

Версия Шуйского отличалась большей достоверностью, нежелигодуновская, поскольку с гибелью Бориса вопрос о причастности боярской оппозиции к самозванче-ской интриге утратил прежнюю остроту.

Кроме того, Шуйский адресовался к польскому двору, прекрасно осведомленному насчет прошлого собственного ставленника. Непрочно сидевшему на троне царю пришлось держаться ближе к фактам: любые измышления по поводу Отрепьева могли быть опровергнуты польской стороной.

Но как бы там ни было, службу Отрепьева у бояр романовского круга, по-видимому, можно считать подлинным историческим фактом. Какую роль сыграл данный эпизод в биографии авантюриста?

Современники обошли этот вопрос молчанием. И только один летописец, живший в царствование первых Романовых, осмелился приоткрыть краешек завесы.

Им был автор известного «Сказания о расстриге». «Гришка Отрепьев, — писал он, — утаився страха ради царя Бориса, иже гонение воздвиже на великих бояр… Федора Никитича Романова и с братьею… в заточение посылает, та ко же и князь Бориса Келбулатовича… тако же в заточение посла. Сей же Гришка Отрепьев ко князю Борису Келбуяатовичу в его благодатный дом часто приходил и от князя Бориса Келбулатовича честь приобрел, и тоя ради вины на него царь Борис негодовал той же лукав сый, вскоре избежав от царя, утаився во един монастырь и пострижеся».

Летописец прекрасно разбирался в семейных делах Черкасских. Он знал, что их осудили вместе с Романовым, что за князем Борисом в ссылку последовали его жена и сын Иван. Тем более интересно его замечание о том, что Отрепьев был у Черкасского в чести. Значит, Юрий Богданович не затерялся среди многочисленной боярской дворни, а, напротив того, смог выдвинуться на княжеской службе.

Долгое время «Сказанию о расстриге» не придавали большого значения. Источник не воспринимали всерьез из-за обилия в нем недостоверных деталей.

Но вот что интересно. Все вымыслы «Сказания» относятся исключительно к литовскому периоду жизни Отрепьева. Московский период жизни Отрепьева беден событиями. После службы на боярских дворах он некоторое время монашествовал, а потом исчез в Литве.

Сзмый загадочный эпизод в биографии Отрепьева — его блуждания по провинциальным монастырям. Один из летописцев отметил, что Гришка прожил три года в монастырьке под Галичем, а потом два года «пребывшие и безмолствоваше» в Чудове.

Осведомленность этого летописца вызывает сомнения. Железноборский галичский монастырь Иоанна Предтечи он почему-то именует обителью живоначальной Троицы Костромского уезда. И совершенно неправоподобен его рассказ о посещении Отрепьевым царицы Марии Нагой в монастыре на Выксе.

Автор «Иного сказания» описывал хождения Отрепьева по монастырям совсем иначе. По его словам, Гришка начал с жительства в Спасо-Евфимиеве монастыре в Суздале, позже перебрался в Чудов монастырь и только потом — в Предтеченскую обитель на Железном Борку.

Составленное при Романовых «Иное сказание» преподносило читателям романтическую легенду о том, как 14-летний Юшка стал монахом под влиянием вятского игумена, которого он случайно встретил в Москве.

Думается, что это все же не так, и не беседа по душам с игуменом привела Юшку в монастырь, а служба у опальных бояр. Однако при Романовых было опасно вспоминать о связи родоначальника династии со зловредным еретиком.

При Шуйских власти установили, что Гришка бывал в Суздале и Галиче, а потом целый год служил дьяконом в Чюдовском монастыре.

Более того, чудовскому архимандриту пришлось дать объяснения, почему он раскрыл перед Гришкой двери обители. Князь Шаховской в своих записках он утверждает, что до столичного монастыря Григорий носил монашескую рясу очень недолго. И если это так, то Отрепьев не жил в провинциальных монастырях, а бегал по ним.

Григорий отправился за рубеж в феврале 1602 года, а до того провел в Чудове монастыре около года. Следовательно, он объявился в кремлевской обители в самом начале 1601 года.

Если верно, что Гришка надел куколь незадолго до этого, значит, он постригся в 1600 году, когда Борис разгромил бояр Романовых и Черкасских.

Не подтверждает ли это версию, согласно которой пострижение Отрепьева было непосредственно связано с крушением романовского круга? И вот еще одно загадочное совпадение: именно в 1600 году по всей России распространилась молва о чудесном спасении царевича Дмитрия, которая, вероятно, и подсказала Отрепьеву его роль.

По-видимому, семья Отрепьевых имела давние связи с Угличем, резиденцией погибшего царевича. Предки Григория выехали на Русь из Литвы. Одни из них осели в Галиче, а другие — в Угличе.

В 1577 году неслужилый «новик» Смирной-Отрепьев и его младший брат Богдан получили поместье в Коломне. В то время Богдану исполнилось 15 лет.

Несколько лет спустя у него появился сын, названный Юрием. Примерно в то же время у царя Ивана родился сын Дмитрий. Совершеннолетия Юшка достиг в самые последние годы царствования Федора.

Богдан Отрепьев дослужился до чина стрелецкого сотника и рано погиб. Наверное, Богдан обладал таким же буйным характером, как и его сын.

Жизнь сотника оборвалась в Немецкой слободе в Москве. Там, где иноземцы свободно торговали вином, нередко случались пьяные драки. В одной из них Богдана зарезал некий литвин.

Юшка остался после отца своего «млад зело», и воспитывала его мать. Благодаря ее стараниям мальчик научился читать Священное писание.

Когда возможности домашнего, образования оказались исчерпанными, дворянского недоросля послали на учение в Москву.

Там жил зять Отрепьевой, Семейка Ефимьев, которому суждено было сыграть в жизни Юшки особую роль. Уже после пострижения Гришка стал переписчиком книг на патриаршем дворе.

Ранние жизнеописания изображали юного Отрепьева отпетым негодяем. При Шуйском такие отзывы были забыты. Во времена Романовых писатели не скрывали удивления по поводу способностей необыкновенного юноши, которому учение давалось с поразительной легкостью.

Однако бедность и сиротство не давали способному молодому человеку никаких надежд на карьеру, и он поступил на службу к Михаилу Романову.

Многие считали Романовых наследниками короны, и служба при их дворе сулила блестящее будущее. К тому же родовое поместье Отрепьевых располагалось на Монзе, притоке Костромы, и там же находилась знаменитая костромская вотчина Романовых — село Домнино.

На государевой службе Отрепьевы подвизались в роли стрелецких командиров. В боярских свитах дворяне их ранга занимали должности дворецких и конюших. Юшка «принял честь» от Черкасского, значит, его карьера началась вполне успешно.

Опала, постигшая романовский кружок в ноябре 1600 года, едва не погубила Отрепьева. Под стенами романовского подворья произошло форменное сражение. Вооруженная свита оказала отчаянное сопротивление царским стрельцам.

Царь Иван в таких случаях подвергал боярскую дворню поголовному истреблению. Однако Борис ограничился тем, что подверг пытке «ближних» слуг и запретил всем принимать к себе на службу людей из распущенных боярских свит.

Зато «большие господа» и их ближайшие советники подверглись самым жестоким карам. Окольничий Михаил Романов и боярин Борис Черкасский погибли в ссылке.

Юшке Отрепьеву угрожала нелегкая участь. Патриарх говорил, что он спасся в монастыре от смертной казни. Борис выражался еще определеннее, и по его слоам, за какие-то весьма серьезные преступления боярского слугу ждала виселица.

И именно страх перед виселицей привел Отрепьева в монастырь. 20-летнему дворянину, полному надежд, сил и энергии, пришлось покинуть свет, забыть мирское имя. Отныне он стал смиренным чернецом Григорием.

В Спасо-Евфимском монастыре Гришку отдали «под начало» духовному старцу. Жизнь «под началом» оказалась стеснительной. Переход от жизни в боярских теремах к прозябанию в монашеских кельях был слишком резким.

Чернец тяготился монашеским одеянием. Столица притягивала его своими соблазнами, и очень скоро Отрепьев покинул провинциальную глушь.

Как мог опальный инок попасть в Чудов, самый аристократический кремлевский, монастырь? Да очень просто, по протекции!

«Бил челом об нем, — рассказывали дьяки Шуйских, — в Чюдове монастыре архимариту Пафнотъю богородитцкой протопоп Еуфимий, и Пафнотий, для бедности и сиротства взяв его в Чюдов монастырь, дал под начало».

Отрепьев недолго прожил под надзором деда. Архимандрит вскоре отличил его и перевел в свою келью. Там чернец, по его собственным словам, занялся литературным трудом.

Старания Отрепьева были оценены, и с этого момента начался его стремительный взлет.

Григорий был очень молод и провел в монастыре без году неделю. Несмотря на это, Пафнутий произвел его в дьяконы. Роль келейника влиятельного чудовского архимандрита могла удовлетворить любого, но не Отрепьева.

Покинув архимандричью келыо, чернец переселился на патриарший двор. Придет время, и патриарх будет оправдываться тем, что он приглашал к себе Гришку лишь «для книжного письма». На самом же деле Отрепьев не только переписывал книги на патриаршем дворе, но и сочинил каноны святым.

Патриарх говорил, что чернеца Григория знают и епископы, и игумены, и весь священный собор. Вероятно, так оно и было. На собор и в думу патриарх являлся с целым штатом помощников. В числе их оказался и Отрепьев.

Потерпев катастрофу на службе у Романовых, Отрепьев поразительно быстро приспособился к новым условиям жизни. Случайно попав в монашескую среду, он заметно выделялся в ней. Юному честолюбцу помогли выдвинуться не подвиги аскетизма, а необыкновенная восприимчивость натуры.

В течение месяцев Григорий усваивал то, на что другие тратили жизнь. Церковники сразу оценили живой ум и литературные способности Отрепьева.

Но было в этом юноше и еще что-то, что притягивало к нему и подчиняло других людей. Надо было обладать незаурядными качествами, чтобы сделать такую выдающуюся карьеру в течение всего одного года. Однако Отрепьев очень спешил, должно быть, чувствуя, что ему суждено прожить совсем недолгую жизнь.

При царе Борисе Посольский приказ пустил в ход версию, будто Отрепьев бежал от патриарха после того, как прослыл еретиком. Юшка отверг родительский авторитет, восстал против самого бога, впал в «чернокнижье, и призыване духов нечистых и отъреченья от бога у него выняли».

В наказание патриарх со всем вселенским собором «по правилам святых отцов и по соборному уложению приговорили сослати Отрепьева… на Белое озеро в заточенье на смерть».

Московские власти адресовали подобные заявления польскому двору. Они старались доказать, что Отрепьев был осужден судом. Это давало им повод требовать от поляков выдачи беглого преступника.

При Шуйском Посольский приказ весь эпизод осуждения Отрепьева уместил в одну-единственную строку: чернец Григорий впал «в еретичество», и его «с собору хотели сослать в заточенье на смерть». Тут не было и речи о соборном уложении, осудившем Отрепьева.

Версия, рассчитанная на заграницу, не совпала с версией, предназначенной для внутреннего пользования.

После гибели Лжедмитрия дьяки Шуйского составили подборку документов с краткой справкой о личности самозванца. В справке говорилось, что в 1602 году из Чудова монастыря убежал в Литву «диакон черной Григорий Отрепьев, и в Киеве и в пределах его… в чернокнижество обратися, и ангельский образ сверже и обруга, и по действу вражию отступив зело от бога».

Оказывается, Отрепьев впал в ересь уже после побега за рубеж. Значит, до побега у патриарха попросту не было основания для того, чтобы приговорить Отрепьева к смерти.

Когда московские епископы писали в Польшу, будто они обличили чернеца Григория «перед собой» и осудили на смерть, они грешили против истины. На самом деле они прокляли Отрепьева лишь после того, как в Литве объявился Лжедмитрий.

Приключения самозванца за границей

Розыск о похождениях Григория Отрепьева в России не потребовал от московских властей больших усилий. Зато расследование его деятельности за рубежом натолкнулось на непреодолимые трудности.

В конце концов, годуновская полиция смогла заполучить двух бродячих монахов, которые провожали Гришку за кордон и знались с ним в Литве.

Но бродяги, неизвестным путем попавшие в руки властей, не внушали доверия. Авторитетные свидетели объявились в Москве только два года спустя. Бориса уже не было в живых. В столице произошел переворот, покончивший с властью и жизнью Лжедмитрия I.

Главарь заговорщиков Василий Шуйский нуждался в материалах, неопровержимо доказывавших самозванство свергнутого им «царя Дмитрия».

В такой момент в Москву прибыл чернец Варлаам, обратившийся к правительству со своим знаменитым «Изветом» — доносом на убитого Г. Отрепьева.

Сочинение Варлаама считали ловкой подделкой, предпринятой в угоду власть предержащим, и не случайно такой осторожный в своих выводах исследователь, как С. Ф. Платонов, называл «Извет» скорее любопытной сказкой, чем показанием достоверного свидетеля.

Но со временем отношение к «Извету» стало меняться. Обнаружилось, что его летописный текст отличается от вновь открытых архивных материалов.

В последних отсутствовали цитаты из грамот Лжедмитрия I, которые вызывали наибольшее недоверие.

Последние подозрения насчет возможности поздней подделки рассеялись только послен того, как в подлинных описях царского архива начала XVII века нашли прямые указания на следственное дело старца Варлаама Яцкого.

Отрепьев бежал за кордон не один, а в сопровождении двух монахов — Варлаама и Мисаила. Имя сообщника Отрепьева, Варлаама, было всем известно из Борисовых манифестов.

Варлаам вернулся в Россию через несколько месяцев после воцарения Лжедмнтрия I. Воеводы самозваного царя на всякий случай задержали «вора» на границе и в Москву не пустили.

Со смертью Лжедмитрия I ситуация переменилась. Московское духовенство заочно осудило не только Отрепьева, но и его сообщника.

Взятый к допросу Варлаам имел все основания ожидать, что его заточат в тюрьму. Мало надеясь на благополучный исход дела, беглый монах закончил свою челобитную удивительной просьбой.

«Милосердный царь-государь и великий князь Василий Иванович всея Русин, — писал он, — пожалуй меня, богомольца своего, вели отпустить на Соловки к Зосиме и Саватею».

Монастырь на пустынных островах Студеного моря давно превратился в место ссылки государственных преступников. Почему же Варлаам просился на Соловки? Очевидно, убийство самозванца так напугало его, что ссылку на Север он считал лучшим для себя исходом.

Бросается в глаза одна интересная особенность сочинения Варлаама. Если бы беглый монах продал свое перо новым властям и написал подложный «Извет» под их диктовку, он употребил бы красноречие на обличение самозванца.

Однако в «Извете» Варлаам не столько бранил Отрепьева, сколько оправдывал себя. Безыскусность его рассказа поразительна. Страх наказания за пособничество Отрепьеву удивительно контрастирует с наивным стремлением выставить себя противником расстриги.

Варлаам выказывает исключительную осведомленность о первых шагах самозванца в Литве. Никому из русских авторов, кроме Варлаама, не известен тот факт, что в Самборе самозванец велел казнить московского дворянина, пытавшегося изобличить его как Гришку Отрепьева.

Эпизод этот засвидетельствован документом, не внушающим сомнения, — письмом Юрия Мнишека из Самбора, написанным тотчас после казни годуновского агента.

В то самое время как по милости «царевича» лишился головы первый московит, Варлаам угодил в самборскую тюрьму. На этом факте автор челобитной пытается построить всю свою защиту.

Он называет казненного дворянина «товарищем» и просит московские власти допросить Юрия Мнишека, чтобы удостовериться в истинности его слов.

Во время допросов Варлаама Юрий Мнишек и вдова Лжедмнтрия находились под следствием в Москве и допросить их было можно.

Историки выражали крайнее удивление по поводу того, что Варлаам помнил точную дату выступления самозванца из Самбора в московский поход — «августа в пятый на десять день».

На этом основании автора «Извета» подозревали в мистификации и в том, что он составил «Извет» по поздним документам. Точность Варлаама в данном случае легко объяснима. Старец не мог забыть день, когда самозванец выступил из Самбора, так как именно в этот день за ним захлопнулись двери самборской тюрьмы.

Варлаам рассказывает о том, что вышел из тюрьмы после пятимесячного заключения благодаря милости Марины Мнишек. Как видно, он не имел ни малейшего представления о подлинных причинах своего освобождения. Причины же эти были просты.

В течение четырех месяцев Лжедмитрию сопутствовал успех. Но затем его армия потерпела поражение, и сам он едва избежал плена.

Юрий Мнишек заблаговременно покинул его лагерь. Авантюре, казалось, пришел конец. В такой ситуации вопрос о безопасности самозванца перестал волновать владельцев Самбора, и они «выкинули» Варлаама из самборской тюрьмы.

Старец Варлаам оказался сущим кладом для московских судей, расследовавших жизнь и приключения Гришки Отрепьева. Стремясь снять с себя подозрения в пособничестве Отрепьеву, Варлаам постарался как можно точнее изложить факты, касавшиеся «исхода» трех бродячих монахов в Литву.

Его сочинение пестрит точными датами. Он не забыл, что Москву покинул в великий пост на другой неделе, что в Новгород-Северском служил на Благовещеньев день, перешел рубеж на третьей недели после «велики дни» и т. д.

Но в то же самое время Варлаам умалчивал о том, что предшествовало «исходу» в Литву, и представлял дело так, будто познакомился с Отрепьевым случайно, за день до отъезда из Москвы.

Однажды, повествует Варлаам, когда он шел по Варварке его догнал молодой чернец, назвавшийся Григорием Отрепьевым. Григорий предложил ему ехать в Чернигов и дальше, к гробу господню. Варлаам согласился, и на другой день чернецы выехали из столицы.

Исследователи недоумевали, как мог Варлаам из-за случайной встречи с незнакомым человеком без промедления пуститься в трудный и далекий путь.

Самое сомнительное в рассказе Варлаама то, что он, по его словам, не был прежде знаком с Отрепьевым. Что же касается внезапности отъезда, то тут как раз нет ничего удивительного.

Дело происходило в последние зимние дни 1602 года, когда в Москве царил голод. Хотя Варлаам и утверждал, будто принял предложение Отрепьева для душевного спасения, на самом деле монахов торопили в путь не души, а бренные тела. Раньше Варлаама к Отрепьеву присоединился Мисаил, его приятель по Чудову монастырю.

Отъезжавших монахов никто в городе не преследовал. Никто не тревожил бродячих монахов и в порубежных городах. Отрепьев открыто служил в церкви.

В течение трех недель друзья собирали деньги на строительство захолустного монастыря. Все собранное серебро иноки присвоили себе.

Легендарное «Сказание об Отрепьеве» живо описывает сцену в корчме, которая получила широкую известность благодаря трагедии А. С. Пушкина.

Трое беглецов остановились в деревне на самой границе и узнали, что на дороге выставлены заставы. Отрепьев стал «от страху яко мертв».

Весь этот рассказ вымышлен. Отъезд Отрепьева и его друзей из Москвы никем не был замечен. Власти не имели причин принимать экстренные меры для их поимки.

Беглецы миновали рубеж без всяких приключений. Сначала монахи, как о том повествует Варлаам, провели три недели в Печерском монастыре в Киеве, потом перешли во владения князя Константина Острожского, в Острог.

Показания Варлаама относительно пребывания беглецов в Остроге летом 1602 года подтверждаются неоспоримыми доказательствами.

Как видно, Отрепьев, проведя лето в остроге, успел снискать расположение магната и получил от него щедрый подарок.

Покинув Острог, трое монахов благополучно водворились в Дерманском монастыре, принадлежавшем Острожскому. Но Отрепьев не для того покинул патриарший дворец и кремлевский Чудов монастырь, чтобы похоронить себя в захолустном литовском монастыре.

По свидетельству Варлаама, Григорий скрылся из владений Острожского, сбросил монашеское одеяние и, наконец, объявил себя царевичем.

Когда Адам Вишневецкий известил короля о появлении московского «царевича», тот затребовал подробные объяснения. И князь Адам записал рассказ самозванца о его чудесном спасении.

«Интервью» претендента, до сих пор не переведенное с латыни на русский, производит странное впечатление. Он подробно рассказывает о тайнах московского двора, но как только переходит к изложению обстоятельств своего чудесного спасения сразу же начинает фантазировать.

По словам «Дмитрия», его спас некий воспитатель, который, узнав о планах жестокого убийства, подменил царевича мальчиком того же возраста.

Несчастный мальчик и был зарезан в постельке царевича. Мать-царица, прибежав в спальню и глядя на убитого, лицо которого стало свинцово-серым, не распознала подлога.

В момент, когда решалась его судьба, самозванцу надо было выложить все аргументы, но «Дмитрий» не сумел привести ни одного серьезного доказательства своего царственного происхождения.

«Царевич» избегал называть точные факты и имена, которые могли быть опровергнуты в результате проверки. Он признавал, что его чудесное спасение осталось тайной для всех, включая мать, томившуюся тогда в монастыре в России.

Знакомство с рассказом «Дмитрия» обнаруживает тот поразительный факт, что он явился в Литву, не имея хорошо обдуманной и достаточно правдоподобной легенды.

Исповедь «царевича» кажется неловкой импровизацией и невольно обличает его самозванство. Но, конечно же, не все здесь было ложью.

Новоявленный «царевич» в Литве жил у всех на виду, и любое его слово легко было проверить. Если бы «Дмитрий» попытался скрыть известные всем факты, он прослыл бы явным обманщиком.

Так, все знали, что московит явился в Литву в рясе. О своем пострижении «царевич» рассказал следующее. Перед смертью воспитатель вверил спасенного им мальчика попечению некоей дворянской семьи.

«Верный друг» держал воспитанника в своем доме, но перед кончиной посоветовал ему, чтобы избежать опасности, войти в обитель и вести жизнь монашескую.

Юноша так и сделал. Он обошел многие монастыри Московии, и, наконец, один монах опознал в нем царевича. Тогда «Дмитрий» решил бежать в Польшу.

История самозванца напоминает как две капли воды историю Григория Отрепьева в московский период его жизни. Вспомним, что Гришка воспитывался в дворянской семье и обошел Московию в монашеском платье.

Описывая свои литовские скитания, «царевич» упомянул о пребывании у Острожского, переходе к Габриэлю Хойскому в Гощу, а потом в Брачин, к Вишневецкому.

Именно там, в имении Вишневецкого, в 1603 году и был записан его рассказ. Замечательно, что спутник Отрепьева Варлаам называет те же самые места и даты.

П. Пирлинг, первым обнаруживший это знаменательное совпадение, увидел в нем бесспорное доказательство тождества личности Отрепьева и Лжедмитрия 1.

Важно и то, что возможность сговора между ними тоже исключается. Варлаам не мог знать секретный доклад Вишневецкого королю, а самозванец не мог предвидеть того, что напишет Варлаам после его смерти.

Помимо исповеди «Дмитрия», важный материал для суждения о личности самозванца дают его автографы. Двое ученых, И. А. Бодуэн де Куртенэ и С. Л. Пташицкий, подвергли палеографическому анализу письмо царевича к папе и установили парадоксальный факт.

«Дмитрий» владел изысканным литературным слогом, но при этом допускал грубейшие ошибки. Вывод напрашивается сам собой: самозванец лишь переписал письмо, сочиненное для него иезуитами.

Графологический анализ письма показал, что Лжедмнтрий был великороссом, плохо знавшим польский язык. По-русски же он писал свободно.

Более того, его почерк отличался изяществом и имел характерные особенности, присущие школе письма московских приказных канцелярий.

Это еще одно совпадение, подтверждающее тождество Лжедмитрия и Отрепьева. Мы помним, что почерк Отрепьева был весьма хорош, и потому сам патриарх взял его к себе для «книжного письма».

Став иноком поневоле, Отрепьев тяготился затворнической жизнью. И в самозванце многое выдавало бывшего невольного монаха. Беседуя с иезуитами, «Дмитрий» никогда не мог скрыть злость и раздражение, едва заходила речь о монахах.

Анализируя биографическую информацию об Отрепьеве и самозваном царевиче, можно увидеть, что она совпадает по многим важным пунктам.

След реального Отрепьева теряется на пути от литовского кордона до Острога — Гощи — Брачина. И на том же самом пути в то же самое время обнаруживаются первые следы Лжедмитрия I.

На названном строго очерченном отрезке пути и произошло превращение бродячего монаха в царевича. Свидетелей этой метаморфозы было достаточно.

Варлаам наивно уверял, будто расстался с Гришкой до того, как тот назвался царевичем. Он сообщил, что Отрепьев учился в Гоще у протестантов и зимовал у князя Януша Острожского.

Князь Януш подтвердил это своим письмом. В 1604 году он писал, что знал «Дмитрия» несколько лет, что тот жил довольно долго в монастыре его отца, в Дермане, а потом пристал к секте анабаптистов.

Письмо уличает Варлаама во лжи. Оказывается, и в Гоще, и еще раньше, в Дерма князь Януш знал Отрепьева только под именем царевича Дмитрия.

По-видимому, Отрепьев уже в Киево-Печерском монастыре пытался выдать себя за царевича Дмитрия. В книгах Разрядного приказа находим любопытную запись о том, как Отрепьев разболелся «до умертвил» и открылся печерскому игумену, сказав, что он царевич Дмитрий.

Печерский игумен, по словам Варлаама, указал Отрепьеву и его спутникам на дверь.

Однако Отрепьев не отчаивался и не раз пускал в ход один и тот же неловкий трюк. Он прикидывался больным не только в Печерском монастыре.

По русским летописям, Григорий «разболелся» и в имении Вишневецкого, где на исповеди священнику и открыл свое «царское происхождение».

Впрочем, в докладе Вишневецкого королю никаких намеков на этот эпизод нет, и все попытки авантюриста найти поддержку у православного духовенства в Литве потерпели полную неудачу.

В Киево-Печерском монастыре ему указали на дверь. В Остроге и Гоще было не лучше. Самозванец не любил вспоминать это время. На исповеди у Вишневецкого «царевич» сообщил кратко и неопределенно, будто бежал к Острожскому и Хойскому.

Совсем по-другому излагали дело иезуиты. Они утверждали, что претендент обращался за помощью к Острожскому, но тот будто бы велел гайдукам вытолкать самозванца за ворота.

Сбросив монашеское платье, «царевич» лишился верного куска хлеба и, по словам иезуитов, стал прислуживать на кухне у пана Хойского.

Никогда еще сын московского дворянина не опускался так низко. Растерявший разом всех своих прежних покровителей, Григорий, однако, не пал духом. Тяжелые удары судьбы могли сломить кого угодно, только не Отрепьева.

«Расстрига» очень скоро нашел новых покровителей, и весьма могущественных, в среде польских и литовских магнатов. Первым из них был Адам Вищневецкий. Он снабдил Отрепьева приличным платьем, велел возить его в карете в сопровождении своих гайдуков.

Авантюрой магната заинтересовались король и первые сановники государства во главе с самим канцлером Львом Сапегой. На службе у канцлера подвизался некий холоп Петрушка, московский беглец, по происхождению лифляндец, попавший в Москву в годовалом возрасте как пленник.

Тайно потворствуя интриге, Сапега объявил, что его слуга, которого теперь стали величать Юрием Петровским, хорошо знал царевича Дмитрия по Угличу.

При встрече с самозванцем Петрушка, однако, не нашел, что сказать. Тогда Отрепьев, спасая дело, сам «узнал» бывшего слугу и с большой уверенностью стал расспрашивать его.

Вот тогда-то холоп также признал «царевича» по характерным приметам: бородавке около носа и неравной длине рук. Как видно, приметы Отрепьева сообщили холопу заранее те, кто подготовил инсценировку.

Сапега оказал самозванцу неоценимую услугу. Одновременно ему стал открыто покровительствовать Юрий Мнишек. Один из холопов Мнишека также «узнал» в Отрепьеве царевича Дмитрия.

Таковы были главные лица, подтвердившие в Литве царское происхождение Отрепьева. К ним присоединились московские изменники братья Хрипуновы.

Варлаам очертил весь круг лиц, «вызнавших царевича» за рубежом. Он забыл упомянуть лишь о двух первых сподвижниках авантюриста — о себе и Мисаиле.

Вряд ли наивные сказки претендента и рассказы собравшихся вокруг него свидетелей могли убедить кого-нибудь в их достоверности. Вишневецкий и Мнишек не сомневались в том, что имеют дело с неловким обманщиком. Поворот в карьере авантюриста наступил лишь после того, как за его спиной появилась некая реальная сила.

Отрепьев с самого начала обратил свои взоры в сторону запорожцев. Этот факт засвидетельствован многими. Ярославец Степан, державший иконную лавку в Киеве, показывал, что к нему захаживали казаки и с ними Гришка, который был еще в монашеском платье.

У черкас (казаков) днепровских в полку видел Отрепьева, но уже «розстрижена», старец Венедикт: Гришка ел с казаками мясо и «назывался царевичем Дмитрием».

Поездка в Запорожье связана была с таинственным исчезновением Отрепьева из Гощи. Перезимовав в Гоще, Отрепьев, как писал Варлаам, с наступлением весны «из Гощеи пропал безвестно».

Замечательно, что расстрига общался как с гощинскими, так и с запорожскими протестантами. В Сечи его с честью принял старшина Герасим Евангелик.

Сечь бурлила. Буйная запорожская вольница точила сабли на московского царя. Вновь найденная Разрядная роспись 1602–1603 года свидетельствует о том, что в первой половине 1603 года Годунов послал дворян на границу, в Белую, «для приходу черкас».

Местный бельский летописец подтверждает, что именно тогда в двух пограничных уездах поставлены были заставы «от литовского рубежа».

Сведения о нападении запорожцев совпадают по времени со сведениями о появлении среди них самозваного царевича. Именно в Запорожье в 1603 году началось формирование той повстанческой армии, которая позже приняла участие в московском походе самозванца.

Казаки энергично закупали оружие, вербовали охотников. Обеспокоенный размахом военных приготовлений в Сечи, король 12 декабря 1603 года особым указом запретил продажу оружия казакам. Но казаки не обратили внимания на грозный манифест.

К новоявленному «царевичу» явились гонцы с Дона. Донское войско готово было идти на Москву. Крепостническое государство пожинало плоды собственной политики притеснения вольного казачества.

Самозванец послал на Дон свой штандарт — красное знамя с черным орлом. Его гонцы выработали затем союзный договор с казачьим войском.

В то время как окраины глухо волновались, в центральной России появились многочисленные повстанческие отряды. Династия Годуновых оказалась на краю гибели.

Отрепьев уловил чутьем, сколь огромные возможности открывает перед ним сложившаяся ситуация. Казаки, беглые холопы, закрепощенные крестьяне связывали с именем царевича Дмитрия надежды на освобождение от ненавистного крепостнического режима, установленного в стране Годуновым. И именно ему, беглому чернецу, представлялась удивительная возможность возглавить широкое народное выступление.

Подлинный Лжедмитрий-Отрепьев, будучи дворянином по происхождению и воспитанию, мог стать казацким предводителем, вождем народного движения. Но он предпочел сговор с врагами России.

В начале 1604 года братья Вишневецкие, продолжавшие опекать претендента, доставили его ко двору Сигизмунда в Кракове. Король дал ему частную аудиенцию в присутствии папского нунция Рангони, во время которой «приватно» признал его наследником Ивана IV, назначил ежегодное содержание в 40 тысяч злотых и позволил вербовать добровольцев на польской территории.

В ответ Лжедмитрий обещал после вступления на престол возвратить польской короне половину смоленской земли вместе с Смоленском и Чернигово-Северскую землю, поддерживать в России католическую веру, открыть костелы и допустить в Московию иезуитов, поддерживать Сигизмунда в его притязаниях на шведскую корону и всячески содействовать сближению, а в конечном итоге, и слиянию, России с Речью Посполитой.

В марте 1604 года король Сигизмунд III за помощь в войне со Швецией и участие в антитурецком союзе пообещал Лжедмитрию поддержку.

Тот обязался в случае воцарения жениться на дочери воеводы Е. Мнишка Марине, передать ей Новгород, Псков и уплатить Мнишку 1 миллион злотых.

Осенью 1604 года во главе трехтысячного отряда польского рыцарства Лжедмитрий вступил в Россию. 21 января 1605 года Лжедмитрий I был разбит под селом Добрыничи Комарицкой волости, но укрепился на юге, в Путивле.

Взлет и падение

Лжедмитрий откладывал въезд в Москву до той поры, пока не убрал все препятствия со своего пути. Его посланцы арестовали патриарха Иова и с позором сослали его в монастырь. Московское восстание показало воочию ничтожество ставленника Бориса и лишило его всякого авторитета. Иова устранили не только за преданность Годуновым.

В свою бытность дьяконом самозванец служил секретарем патриарха и был хорошо ему известен. Иов отказался признать самозванца сыном Ивана Грозного и требовал от москвичей верности Федору.

Лжедмитрий и его сторонники, «которые государю изменили, а тому вору и богоотступнику последуют и именуют его князем Дмитрием» были преданы патриархом анафеме.

Боясь встречи с патриархом и разоблачения, самозванец приказал как можно скорее удалить Иова из Москвы. Да и что еще можно было сделать с патриархом, который в своих грамотах называл Лжедмитрия «расстригой и вором».

В миру, утверждал патриарх, звали его Юшком Богдановым сыном Отрепьевым. Он жил у Романовых во дворе и заворовался, да и у меня, Иова Патриарха, во дворе для книжного письма побыл в дьяконах. А после того сбежал с Москвы в Литву.

Иов был смещён с кафедры и заточён в монастырь в родной Старице ещё до прибытия самозванца в столицу, который направил указание «взять его там в приставы» и содержать «в озлоблении скорбнем».

Иова арестовали сразу же после убийства Фёдора Годунова за богослужением в Успенском собореКремля, сорвали с него патриаршье облачение и как простого монаха отправили в изгнание.

После изгнания Иова церковный собор избрал новым московским патриархом грека Игнатия, примкнувшего к сторонникам Лжедмитрия.

Убедившись в поддержке дворян и народа, самозванец двинулся в столицу и 20 июня 1605 года торжественно въехал в Кремль. Он ехал верхом, в золотном платье, с богатым ожерельем, на превосходном коне, убранном драгоценной сбруей.

На кремлевской площади ожидало его духовенство с образами и хоругвями. А затем начались странные вещи: польские музыканты во время церковного пения играли на трубах и били в литавры, а сам Дмитрий прикладывался к образам не так, как к ним прикладывался русский человек.

Въехавши в Кремль, Димитрий молился сначала в Успенском соборе, а потом в Архангельском, где, припавши к гробу Грозного, так плакал, что никто не мог допустить сомнения в том, что это не истинный сын Ивана.

Однако строгим ревнителям православного благочестия тогда же не совсем понравилось то, что вслед за Димитрием входили в церковь иноземцы.

Вступивши во дворец, Димитрий принимал поздравления с новосельем. В это время Богдан Бельский вошел на лобное место, снял с себя образ Николая Чудотворца и сказал:

— Православные! Благодарите Бога за спасение нашего солнышка, государя царя, Димитрия Ивановича. Как бы вас лихие люди не смущали, ничему не верьте. Это истинный сын царя Ивана Васильевича. В уверение я целую перед вами Животворящий Крест и Святого Николу Чудотворца!

Народ отвечал громкими восклицаниями: «Боже, сохрани царя нашего, Димитрия Ивановича! Подай ему, Господи, здравия и долгоденственного жития. Покори под ноги его супостатов, которые не верят ему».

Московские колокола целый звонили день так сильно, что иезуиты, приехавшие с Димитрием, думали, что оглохнут.

Первым делом новый царь послал за матерью, инокинею Марфой и отложил венчание до ее приезда.

Казалось бы, все шло хорошо, но уже через несколько дней после приезда Димитрия в столицу, Басманов, ставший одним из самых доверенных лиц нового царя, поймал купца Федора Конева и несколько торговых людей.

На допросе они показали, чтo князь Василий Шуйский приказал им вооружить против царя народ, указать на то, что царь дозволяет некрещеным иноземцам входить в церковь, что он подослан Сигизмундом и польскими панами, что царь не Димитрий, а Гришка Отрепьев, что он хочет разорить церкви и искоренить веру.

Подобные слухи падали на благодатную почву, посокльку поляки, пришедшие с Димитрием, вели себя нагло, особенно в обращении с женщинами.

Царь отстранил себя от дела, касавшегося его чести и престола, и отдал Шуйского с братьями суду, составленному из лиц всех сословий.

Суд приговорил Василия Шуйского к смерти, а братьев его к ссылке. Когда осужденного привели к плахе на Красную площадь, прискакавший из Кремля вестовой остановил казнь и объявил, что государь, не желая проливать крови даже важных преступников, заменяет смертную казнь Василия Шуйского ссылкою в Вятку.

Народ был в восторге от такого великодушия. Современники рассказывают, что Димитрий показывал народу в Москве настоящего Гришку Отрепьева, о котором впоследствии объясняли, что это был не настоящий, а подставной Отрепьев.

Димитрий не преследовал тех, которые сомневались в его подлинности. Астраханский владыка Феодосий упорно держался Годунова и усердно проклинал Гришку Отрепьева, пока наконец народ изругал его и отправил к воцарившемуся Димитрию.

— За что ты, — спросил его царь, — прирожденного своего царя называешь Гришкой Отрепьевым?

Владыка отвечал:

— Нам ведомо только то, что ты теперь царствуешь, а Бог тебя знает, кто ты такой и как тебя зовут!

Димитрий не сделал ему ничего дурного.

18 июля прибыла царица, инокиня Марфа. Царь встретил ее в селе Тайнинском. Когда карета, где сидела царица, остановилась, царь быстро соскочил с лошади. Марфа отдернула занавес, покрывавший окно кареты. Димитрий бросился к ней в объятия. Оба рыдали. Так прошло несколько минут на виду всего народа.

Потом царь до самой Москвы шел пешком подле кареты. Марфа въезжала при звоне колоколов и при ликованиях народа: тогда уже никто в толпе не сомневался в том, что на московском престоле истинный царевич; такое свидание могло быть только свиданием сына с матерью.

Царица Марфа была помещена в Вознесенском монастыре. Димитрий ежедневно посещал ее и при начале каждого важного дела спрашивал ее благословения.

30 июля Димитрий венчался царским венцом от нового патриарха Игнатия. Посыпались милости. Возвращены все опальные прежнего царствования.

Филарет Романов сделан митрополитом ростовским. Димитрий возвратил из ссылки Шуйских к прежним почестям. Все Годуновы, их свойственники и приверженцы, сосланные при начале царствования, получили прощение.

— Есть два способа царствовать, — говорил Димитрий, — милосердием и щедростью, или суровостью и казнями; я избрал первый способ; я дал Богу обет не проливать крови подданных и исполню его.

Когда кто-нибудь, желая подслужиться Димитрию, заговаривал дурно о Борисе, царь замечал:

— Вы ему кланялись, когда он был жив, а теперь, когда он мертвый, вы хулите его. Другой бы кто говорил о нем, а не вы, когда сами выбрали его.

Всем служилым удвоено было содержание, помещикам удвоили их земельные наделы, все судопроизводство объявлено бесплатным, всем должностным повысили далованье и строго-настрого запретили брать подарки. А если говорить проще, взятки.

Для того чтобы при сборе податей не было злоупотреблений, обществам предоставлено самим доставлять свои подати в казну. Димитрий воспретил давать потомственные кабалы: холоп мог быть холопом тому, кому отдавался, и тем самым подходил к наемнику, служившему господину по взаимному соглашению.

Помещики теряли свое право на крестьян, если не кормили их во время голода; постановлено было не давать суда на беглых крестьян далее пяти лет.

Всем предоставлено было свободно заниматься промыслами и торговлей; всякие стеснения к выезду из государства, к въезду в государство, к переездам внутри государства уничтожены.

— Я не хочу никого стеснять, — говорил Димитрий, — пусть мои владения будут во всем свободны. Я обогащу свободной торговлей свое государство. Пусть везде разнесется добрая слава о моем царствовании и моем государстве.

Англичане того времени замечают, что это был первый государь в Европе, который сделал свое государство в такой степени свободным.

Димитрий преобразовал боярскую думу и назвал ее сенатом. Каждый день он присутствовал в сенате, сам разбирал дела, иногда самые мелочные, и удивлял думных людей быстротой своего соображения.

Два раза в неделю, в среду и в субботу, царь принимал челобитные, и каждый имел возможность объяснить свое дело.

Вопреки обычаям прежних царей, которые после сытных обедов укладывались спать, Димитрий, пообедавши, ходил пешком по городу, заходил в разные мастерские, толковал с мастерами, говорил со встречными на улицах.

Прежние цари, когда садились на лошадь, то им подставляли скамьи, подсаживали под руки, а Димитрию подведут ретивого коня: он быстро схватит одной рукой за повод, другой за седло, вмиг вскочит на него и заставит идти по своей воле. Никто лучше Димитрия не ездил верхом.

Любил он охоту, но не так, как прежние цари. Прежде бывало наловят медведей, держат в подгородных селах, а когда царю будет угодно, то подданные потешали его борьбой с лютыми зверьми, нередко жертвуя собственной жизнью.

Димитрий сам ходил на медведей и удивлял подданных своей ловкостью. Он более всего любил беседовать со своими боярами о том, что нужно дать народу образование, убеждал их путешествовать по Европе, посылать детей для образования за границу, заохочивал их к чтению и приобретению сведений.

Сам Димитрий хорошо знал Святое Писание и любил приводить из него места, но не терпел исключительности.

— У нас, — говорил он духовным и мирянам, — только одни обряды, а смысл их укрыт. Вы поставляете благочестие только в том, что сохраняете посты, поклоняетесь мощам, почитаете иконы, а никакого понятия не имеете о существе веры, — вы называете себя новым Израилем, считаете себя самым праведным народом в мире, а живете совсем не по-христиански, мало любите друг друга; мало расположены делать добро. Зачем вы презираете иноверцев? Что же такое латинская, лютерская вера? Все такие же христианские, как и греческая. И они в Христа веруют…

Когда ему заговорили о семи соборах и о неизменяемости их постановлений, он на это сказал:

— Если было семь соборов, но отчего же не может быть и восьмого, и десятого и более? Пусть всякий верит по своей совести. Я хочу, чтоб в моем государстве все отправляли богослужение по своему обряду.

Димитрий не любил монахов, называл их тунеядцами и лицемерами, приказал сделать опись всем монастырским имениям и заранее заявлял, что хочет оставить им необходимое на содержание, а все прочее отберет в казну.

По этому поводу он говорил: пусть богатства их пойдут на защиту веры и православных христиан. Наслушавшись разговоров о всеобщем христианском ополчении против турок, Дмитрий постоянно говорил о своем желании воевать с турками и татарами.

На пушечном дворе делали новые пушки, мортиры, ружья. Димитрий часто ездил туда, сам пробовал оружие и устраивал военные маневры, которые вместе были и потехой, и упражнением в военном деле.

Царь, забывая свой сан, работал вместе с другими, не сердился, когда его в давке толкали или сбивали с ног. Димитрий надеялся на союз с немецким императором, с Венецией, с французским королем Генрихом IV, к которому Димитрий чувствовал особое расположение.

Война с Турцией побуждала его установить дружеские отношения с Папой, но в то же время он не поддавался никаким панским уловкам по вопросу о соединении церквей и на все заявления со стороны Папы в своих ответах искусно обходил этот вопрос.

Таким образом, в дошедших до нас письмах Димитрия к Папе нет даже намека, похожего на обещание вводить католичество в русской земле.

Московский государь толковал с папой только о союзе против турок, и вскоре иезуиты совершенно разочаровались насчет своих блестящих надежд, а папа писал ему выговор за то, что он окружает себя еретиками и не слушается благочестивых мужей.

В самом деле, предоставляя католикам свободу совести в своем государстве, Димитрий, равным образом, представлял ее протестантам всех толков. Домашний секретарь его, Бучинский, был протестант.

Относясь к папе дружелюбно, Димитрий посылал денежную помощь и ласковую грамоту русскому львовскому братству, которого задачей было охранять в польско-русских областях русскую веру от покушений папизма.

Ясно было, что Димитрий не думал исполнять тех обещаний иезуитам, которые он поневоле давал, будучи в Польше. Также мало расположен был он исполнять свои вынужденные обещания отдавать Польше Смоленск и Северскую область.

Приехал к нему посол от Сигизмунда Корвин-Гонсевский. Димитрий напрямик объявил ему, что отдача русских земель решительно невозможна, но обещал, что, вместо этих земель, он, по дружбе, в случае нужды, готов помочь Сигизмунду денежной суммой.

И это обещание давалось, вероятно, только потому, что невеста царя находилась пока в Польше, и он не хотел раздражать Сигизмунда.

Объявляя, что он предоставляет всем иноверцам одинаковую свободу совести в своем государстве, Димитрий отказал польскому королю в требовании заводить костелы и вводить римско-католическое духовенство, особенно иезуитов, во вред православной вере.

Увидев, что Сигизмунд хочет обращаться с ним как с вассалом, он принял гордый тон и требовал, чтобы его называли цезарем; ни за что не хотел он в угоду Сигизмунду удалить Густава, сына Ерика, короля шведского.

С деятельностью Димитрий соединял любовь к веселой жизни и забавам. Ему не по душе был старый дворец царей с его мрачными воспоминаниями.

Он приказал построить для себя и для будущей жены два дворца деревянные. Его собственный дворец был невелик, хотя высок, и заключал всего четыре комнаты с огромными сенями, уставленными шкафами с серебряной посудой, комнаты были обиты персидскими тканями, окна занавешаны золототкаными занавесями, изразцовые печки с серебреными решетками, потолки кидались в глаза превосходной резной работой, а пол был устлан богатыми восточными коврами.

Близ этого дворца Димитрий приказал поставить медное изваяние цербера, устроенное так, что челюсти его, раздвигаясь и закрываясь, издавали звук.

За обедом у Димитрия была музыка, чего не делалось при прежних царях. Он не преследовал народных забав, как это бывало прежде: веселые «скоморохи» с волынками, домрами и накрами свободно тешили народ и представляли свои «действа», не преследовались ни карты, ни шахматы, ни пляска, ни песни.

Димитрий говорил, что желает, чтобы все кругом его веселилось. Свобода торговли и обращения в каких-нибудь полгода произвела то, что в Москве все подешевело и небогатым людям стали доступны такие предметы житейских удобств, какими прежде пользовались только богатые люди и бояре.

Но современники рассказывают, что благодушный царь был слишком падок до женщин и дозволял себе в этом отношении грязные и отвратительные удовольствия.

В особенности бросает на него тень его отношение к несчастной Ксении: и русские, и иноземные источники говорят об этом, и сам будущий тесть Димитрия Мнишек писал к нему, что носятся слухи, будто Дмитрий держит близко себя дочь Бориса. В заключение, несчастную девушку отвезли во Владимир и постригли в монахини под именем Ольги.

Исполняя обещание вступить в брак с Мариной, Димитрий отправил в Краков послом дьяка Афанасия Власова, который, представляя лицо своего государя, 12 ноября совершил за него акт обручения в присутствии Сигизмунда.

Последний не совсем был доволен этим, так как по всему видно, что король надеялся отдать за царя свою сестру.

Заговор

Между тем в Москве враги уже вели подкоп под своего царя. Во главе их был прощенный им Василий Шуйский. Беда научила его, и теперь он повел себя крайне осторожно.

Шуйский понял, что нельзя уже произвести переворота одними уверениями, что царь не настоящий Димитрий. На это всегда был готовый ответ: «Как же не настоящий, когда родная мать признала его!»

Шуйский возбуждал ропот тем, что царь любит иноземцев, ест, пьет с ними, не наблюдает постов, ходит в иноземном платье, завел музыку, хочет от монастырей отобрать достояние, тратит без толку казну, затевает войну с турками, раздражает шведов в угоду Сигизмунду и намерен жениться на поганой польке.

К Шуйскому пристали князь Василий Васильевич Голицын, князь Куракин, Михайло Татищев и кое-кто из духовных сановников, особенно ненавидели царя казанский митрополит Гермоген и епископ коломенский Иосиф, строгие противники всякого общения с иноверцами.

Сообщники Шуйского распространили неудовольствие между стрельцами, и в январе 1606 года решили убить царя. Убить его вызвался тот самый Шерефединов, который вместе с Молчановым извел Федора Борисовича с матерью.

8 января они проникли во дворец, но начался шум, Шерефединов бежал и пропал без вести. Семерых схватили, и они повинились.

Димитрий созвал всех стрельцов к крыльцу и сказал:

— Мне очень жаль вас, вы грубы и нет в вас любви. Зачем вы заводите смуты? Бедная наша земля и так страдает. Что же вы хотите ее довести до конечного разорения? За что вы ищете меня погубить? В чем вы можете меня обвинить? спрашиваю я вас. Вы говорите: я не истинный Димитрий! Обличите меня, и вы тогда вольны лишить меня жизни! Моя мать и бояре в том свидетели. Я жизнь свою ставил в опасность не ради своего возвышения, а затем, чтобы избавить народ, упавший в крайнюю нищету и неволю под гнетом гнусных изменников. Меня призвал к этому Божий перст. Могучая рука помогла мне овладеть тем, что принадлежит мне по праву. Говорите прямо, говорите свободно: за что вы меня не любите?

Толпа залилась слезами, упала на колени и говорила:

— Царь государь, смилуйся, мы ничего не знаем. Покажи нам тех, что нас оговаривают!

Тогда Басманов по царскому приказанию вывел семерых сознавшихся, и Димитрий сказал:

— Вот, они повинились и говорят, что все вы на меня зло мыслите.

С этими словами он ушел во дворец, а стрельцы разорвали в клочки преступников.

С тех пор страшно было заикнуться против царя. Народ любил Димитрия и строже всякой верховной власти готов был наказывать его врагов; в особенности донские казаки, бывшие тогда в Москве, свирепо наказывали за оскорбление царского имени.

«Тогда, — говорит современник, — назови кто-нибудь царя не настоящим, тот и пропал: будь он монах или мирянин — сейчас убьют или утопят».

Сам царь никого не казнил, никого не преследовал, а суд народный и без него уничтожал его врагов. Но, к его несчастью, погибали менее опасные, а те враги, от которых все исходило, находились близ него и пользовались его расположением.

Узнав, что Сигизмунд не любит Димитрия, бояре поручили гонцу Безобразову передать втайне польским панам, что они недовольны своим царем, хотят его свергнуть и желают, чтобы в Московском государстве государем был сын Сигизмунда, королевич Владислав.

Через какого-то шведа было сообщено польским панам, будто мать Димитрия велела передать королю, что на московском престоле царствует не сын ее, а обманщик.

Сигизмунд приказал дать ответ, что он не загораживает московским боярам дороги и они могут промышлять о себе. Что же касается королевича Владислава, то король не такой человек, чтобы увлекаться честолюбием.

Но в то время, когда Сигизмунд коварно одобрял козни бояр, надеясь извлечь из них для себя выгоду, в самой Польше люди, недовольные поступками Сигизмунда, имели намерение низвергнуть его с престола и посадить на нем Димитрия.

В числе их был один из родственников Мнишка Станислав Стадницкий. Говорят, что он сносился об этом с Димитрием. Кроме него, канцлер Лев Сапега в собрании сенаторов указывал на кого-то из Краковской академии, который писал к московскому государю, что Сигизмундом недовольны и поляки желают возложить на Димитрия корону.

«Если, — говорил Лев Сапега, — такие послания будут перелетать из польского королевства в Москву, то нам нечего ждать хорошего…»

Царь всю зиму ждал своей невесты, а Мнишек медлил и беспрестанно требовал с нареченного зятя денег. Тот передал ему кучу золота, однако Мнишек водил царя и абирал у московских купцов товары, занимал у них деньги, и все на счет царя.

Когда Мнишек написал, что он приедет только спустя несколько дней после Пасхи, Димитрий потерял терпение и написал ему, что если он так опоздает, то не застанет его в Москве, потому что царь намерен тотчас после Пасхи выступить в поход. Это заставило Мнишка поторопиться.

В ожидании прибытия невесты царь стягивал войско, назначая сбор под Ельцом, чтобы тотчас после свадьбы ударить на Крым. Он постоянно приглашал к себе иноземцев и составил около себя стражу из французов и немцев.

Приближенные русские все более и более оскорблялись предпочтением, которое царь оказывал иностранцам. Димитрий резко говорил о превосходстве западных европейцев перед русскими, насмехался над русскими предрассудками, наряжался в иноземное платье, даже умышленно старался показывать, что презирает русские обычаи.

Русские не ели телятины, и Димитрий приказывал подавать ее к столу, когда обедали у него бояре. Однажды Татищев сказал ему по этому поводу какую-то дерзость.

Димитрий вспылил и отдал приказ отправить его в Вятку, но тотчас же опомнился и оставил при всех почестях. Но Татищев был мстителен и решил погубить Димитрия.

24 апреля прибыл в столицу Мнишек с дочерью. С ним приехали знатные паны. Всех гостей было более 2000 человек. Кроме того, в Москву приехали от Сигизмунда паны: Олесницкий и Начались роскошные обеды, балы, празднества.

8 мая Марина была коронована, а потом совершилось бракосочетание. С тех пор пиры следовали за пирами.

Царь в упоении любви все забыл, предавался удовольствиям, танцевал, не уступая полякам в ловкости и раздражая чопорность русских; а между тем шляхтичи и челядь, расставленные по домам московских жителей, вели себя до крайности нагло и высокомерно.

Получив от царя предложение поступить на русскую службу, они хвастались этим и кричали:

— Вот вся ваша казна перейдет к нам в руки!

Другие, побрякивая саблями, говорили:

— Что ваш царь! Мы дали царя Москве!

В пьяном разгуле они бросались на женщин по улицам, врывались в дома, где замечали красивую хозяйку или дочь. Особенно нагло вели себя панские гайдуки.

В ночь со вторника на среду с 12-го на 13-е мая Василий Шуйский собрал заговорщиков и предложил отметить дома, в которых стоят поляки. Затем ударить в набат и закричать народу, что поляки хотят убить царя и перебить думных людей. После того как народ бросится бить поляков, было решено покончить с царем.

В четверг, 15 мая, кто-то донес Басманову о заговоре. Басманов доложил царю.

— Я этого слышать не хочу, — сказал Димитрий, — не терплю доносчиков и буду наказывать их самих!

Царь продолжал веселиться. В воскресенье готовили большой праздник, и царский дворец обставляли лесами для иллюминации.

16 мая немцы подали Димитрию письменный извет о том, что в столице существует измена и следует как можно скорее принять меры. Димитрий сказал:

— Это все вздор, я читать этого не хочу…

Мнишек Басманов советовали не пренебрегать предостережениями. Димитрий ничему не верил и вечером созвал гостей в свой новый, красиво убранный дворец.

Заиграло сорок музыкантов, начались танцы; царь был особенно весел, танцевал и веселился; а между тем Шуйский именем царя приказал из сотни немецких алебардщиков, державших по обыкновению караул у дворца, удалиться семидесяти человекам и оставил только тридцать.

По окончании бала Димитрий удалился к жене в ее новопостроенный и еще неоконченный дворец, соединенный с царским дворцом переходами, а в сенях царского дворца расположилось несколько человек прислуги и музыкантов.

На рассвете Шуйский приказал отворить тюрьмы, выпустить преступников и раздать им топоры и мечи. Как только начало всходить солнце, ударили в набат на Ильинке, а потом во всех других московских церквах стали также звонить, не зная, в чем дело.

Главные руководители заговора Шуйские, Голицын, Татищев, выехали на Красную площадь верхом с толпой около двухсот человек.

Народ, услышавши набат, сбегался со всех сторон.

— Литва, — кричал Шуйский, — собирается убить царя и перебить бояр, идите бить Литву!

Народ с яростными криками бросился бить поляков, многие с мыслью, что на самом деле защищают царя, другие — из ненависти к полякам за своевольство, иные просто из страсти к грабежу.

Василий Шуйский, освободившись такой хитростью от народной толпы, въехал в Кремль: в одной руке у него был меч, в другой — крест.

За ним следовали заговорщики, вооруженные топорами, бердышами, копьями, мечами и рогатинами.

Набатный звон разбудил царя. Он бежал в свой дворец и встретил там Димитрия Шуйского, который сказал ему, что в городе пожар.

Димитрий отравился к жене, чтоб успокоить ее, а потом ехать на пожар, как вдруг неистовые крики раздались у самого дворца. Он поспешил в свой дворец, где был Басманов.

Отворив окно, Басманов спросил:

— Что вам надобно, что за тревога?

Ему отвечали:

— Отдай нам своего вора, тогда поговоришь с нами!

— Ах, государь, — сказал Басманов царю, — не верил ты своим верным слугам! Спасайся, а я умру за тебя!

Тридцать человек немецких алебардщиков стали у входа, но по ним дали несколько выстрелов. Они увидали, что ничего не могут сделать, и пропустили толпу.

Царь схватил у одного алебардщика алебарду, подступил к дверям и крикнул:

— Прочь, я вам не Борис!

Басманов выступил вперед царя, сошел вниз и стал уговаривать бояр, но Татищев ударил его ножом в сердце. Димитрий запер дверь.

Заговорщики стали ломать ее. Димитрий бросил алебарду, бежал по переходам в каменный дворец, но выхода не было; все двери были заперты, он глянул в окно, увидел вдали стрельцов и решился выскочить в окно, чтобы спуститься по лесам, приготовленным для иллюминации, и отдаться под защиту народа.

Бывший в то время в Москве голландец замечает, что если бы Димитрию удалось спуститься благополучно вниз, то он был бы спасен. Народ любил его и непременно бы растерзал заговорщиков. Но Димитрий споткнулся и упал на землю с высоты 30 футов. Он разбил себе грудь, вывихнул ногу, ушиб голову и лишился чувств.

Стрельцы, державшие караул, подбежали к нему, облили водой и положили на каменный фундамент сломанного Борисова дома. Пришедши в чувство, Димитрий упрашивал их отнести его к миру на площадь перед Кремлем, обещал отдать стрельцам все имущество мятежных бояр и даже семьи их в холопство.

Стрельцы стали было защищать его, но заговорщики закричали, что они пойдут в стрелецкую слободу и перебьют стрелецких жен и детей. Стрельцы оставили Димитрия.

Заговорщики внесли его во дворец. Один немец вздумал было подать царю спирту, чтоб поддержать в нем сознание, но заговорщики убили его за это.

Над Димитрием стали ругаться, приговаривая: «Латинских попов привел, нечестивую польку в жену взял, казну московскую в Польшу вывозил».

Сорвали с него кафтан, надели какие-то лохмотья и говорили: «Каков царь всея Руси, самодержец! Вот так самодержец!» Кто тыкал пальцем в глаза, кто щелкал по носу, кто дергал за ухо… Один ударил его в щеку и сказал: «Говори такой-сякой, кто твой отец? Как тебя зовут? Откуда ты?»

Димитрий слабым голосом проговорил: «Вы знаете, я царь ваш Димитрий. Вы меня признали и венчали на царство. Если теперь не верите, спросите мать мою; вынесите меня на лобное место и дайте говорить народу».

Но тут Иван Голицын крикнул:

— Сейчас царица Марфа сказала, что это не ее сын!

— Винится ли злодей? — кричала из толыа со двора.

— Винится! — отвечали из дворца.

— Бей! Руби его! — заревела толпа на дворе.

— Вот я благословлю этого польского свистуна, — сказал Григорий Валуев и застрелил Димитрия из короткого ружья, бывшего у него под армяком.

Тело обвязали веревками и потащили по земле из Кремля через Фроловские ворота. У Вознесенского монастыря вызвали царицу Марфу и кричали:

— Говори, твой это сын?

— Не мой, — отвечала Марфа.

Тело умерщвленного царя положили на Красной площади на маленьком столике. К ногам его бросили тело Басманова. На грудь мертвому Дмитрию положили маску, а в рот воткнули дудку.

В продолжение двух дней москвичи надругивались над его телом, а в понедельник свезли на кладбище для бедных и безродных и бросили в яму, куда складывали замерзших и опившихся.

Затем по Москве стал ходить слух, что мертвый ходит; тогда снова вырыли тело, вывезли за Серпуховские ворота, сожгли, пепел всыпали в пушку и выстрелили в ту сторону, откуда названый Димитрий пришел в Москву.

Так закончилась одиссея одного из самых ярких героев русской истории. Несмотря на столь двойственную судьбу, как правитель, Лжедмитрий, в соответствии со всеми современными отзывами, отличался огромной энергией, большими способностями и широкими реформаторскими замыслами.

Был ли Лжедмитрий I сексуальным маняьком

Выше уже говорилось о тех оргиях, которые устраивал в Москве Лжедмитрий вместе с Петром Басмановым и Михаилом Молчановым.

Молчанов был сводником и с помощью слуг повсюду выискивал красивых и пригожих девиц, добывал их деньгами или силою и тайно приводил через потаенные ходы в баню к царю. После того как царь вдосталь натешится с ними, они еще оказывались довольно хороши для Басманова и Молчанова.

Также, когда царь замечал красивую монахиню, коих в Москве много, то она уже не могла миновать его рук, так что после его смерти открыли, по крайней мере, тридцать брюхатых.

Однако девок и монахинь в монастырях самозванцу было мало, и его развлечения стали принимать голубой оттенок. «Он, — писал соверменнки, — также растлил одного благородного юношу из дома Хворостининых, которые принадлежат к знатному роду, и держал этого молокососа в большой чести, чем тот весьма величался и все себе дозволял».

После венчания нового царя Василия Шуйского народу бояре зачитали народу обвинения против убитого самозванца, и среди прочего там были и такие: «Он был невоздержан и похотлив, а также и легкомыслен, как никто на свете, не почитал святых инокинь и множество их обесчестил по монастырям, оскверняя таким образом святыню; сверх того впал в содомию».

В связи с этим, весьма показательна драматическая история жизни дочери Бориса Годунова Ксении.

Загадка Ксении Годуновой

Ксения Борисовна Годунова родилась в 1582 году. Это была очень красивая и образованная по тем временам девушка. Темноволосая, с густыми, длинными косами, белокожая, с румяным лицом, большими черными глазами и алыми губами, — она производила впечателние на каждого, кто ее видел.

Несмотяр на все свои дарованя и и могущественного отца, Ксении очень не везло в личной жизни, и она никак не могла выдти замуж. То женихи от нее отказывались, то умирали прямо перед свадьбой, то оказывались подлецами.

По-хорошему, ей бы тогда еще в монастырь уйти. Но не хотела — жизнь любила, на счастье еще надеялась. Да и своевольна слишком была. Недаром же в ней текла кровь самого Малюты Скуратова, внучкой ему была.

Но в день коронации, 1 сентября 1598 года, никто не предполагал, насколько трагичны для России будут последствия этой церемонии. А меньше всего об этом думала шестнадцатилетняя Ксения Годунова — с этого момента ставшая царевной. Будущее рисовалось ей в самых радужных красках, и поводов для такого оптимизма было предостаточно.

Царевна умела не только читать и писать, но знала латынь, могла объясниться по-польски, ездила верхом, прелестно пела, умела танцевать.

Сам не слишком грамотный, Борис Годунов пригасил к своим детям иностранных учителей, хотя это и вызвало недовольство русского духовенства. Более того, он отослал обучаться в Европу около десяти боярских сыновей. Но ни один из них не пожелал впоследствии вернуться на родину.

Первым женихом царевны Ксении был сын шведского короля, принц Густав, изгнанный из страны мятежными подданными. В 1599 году он принял приглашение Годунова и прибыл в Россию. Бедного изгнанника приняли с королевскими почестями.

Умный, образованный, с приятной внешностью принц вскоре сделался любимцем Годунова, который и предложил ему руку царевны и титул властителя Ливонии, которая в то время находилась в оккупации шведов.

Непременным условием был переход принца в православную веру. Густав отказался — и был выслан в Углич, где и скончался некоторое время спустя, причем не исключено, что ему в этом помогли.

Вторая попытка Годунова породниться с одним из западных королевских дворов была куда более успешной.

Выбор царя Бориca пал на брата датского короля принца Иоанна, который согласился принять православие, а вместе с ним — руку царевны Ксении и княжеский удел на Руси.

Принц торжественно въехал в Москву в сентябре 1602 года и был принят со сказочной пышностью. Во время первого обеда царевна, оставаясь в укрытии, с интересом наблюдала за своим женихом и слушала его.

Ксения влюбилась в Иоанна с первого взгляда, а для него личное знакомство с царевной тоже оказалось приятым сюрпризом. В «нагрузку» к княжескому венцу ему вполне могли подсунуть рябую или хромую уродину, да еще и малообразованную дурочку — вещь обычная в европейских царствующих домах. А тут — красавица, почти как в сказке.

Свадьбу назначили на начало зимы. Но уже месяц спустя, на обратном пути из Троице-Сергиевой лавры, куда царская семья ездила на богомолье, принц Иоанн простудился и, несмотря на все усилия врачей, скончался.

«Царь отравил королевича!» — тут же ползла молва в народе. Никому не приходило в голову, что Годунову это было невыгодно, все лишь усмехались пpo себя: «С него станется!» После таинственной гибели царевича Дмитрия любая смерть в окружении царя Бориса приписывалась его злому умыслу.

До конца своей жизни Борис Годунов пытался найти для дочери супруга королевского происхождения. Однако возобновление брачных переговоров с Данией ни к чему не привело, там решили, что одной попытки вполне достаточно.

Не увенчались успехом и поиски жениха в Австрии, Англии и даже Грузии. Трагическая участь обоих принцев отпугнула от царевны искателей ее руки. К тому же, по понятиям того времени, Ксения уже была старой девой, ибо к моменту своего второго обручения достигла двадцатилетнего возраста.

Но главной причиной краха всех брачных замыслов Годунова было то, что его собственное положение на троне становилось все более шатким.

Через пару лет после смерти принца Иоанна по Руси пополз слух, смертельно опасный для Бориса: «Царевич Дмитрий жив!»

В довершение ко всему в 1604 году появилась комета, и вслед за нею начались бури, ураганы, опрокидывавшие дома и даже колокольни.

Народ счел все это гневом Божьим, а виновником всего назвал, разумеется, царя Бориса, который, кстати, был отнюдь не злодеем и достаточно мудрым правителем.

Народная ненависть не коснулась Ксении. «В невестах уж печальная вдовица», по-видимому, вызывала лишь сочувствие. Во всяком случае, когда после смерти Бориса бояре убили его вдову и до смерти забили сына Федора, Ксению не тронули, что, впрочем, не сделало ее участь менее печальной.

Почему Ксения не постриглась в монахини после смерти своего второго жениха, которому она как будто бы пообещала хранить вечную верность?

Наверное, потому, что вовсе этого не хотела. «Кроткая голубица» была не только достойной дочерью своего отца, но и родной внучкой Малюты Скуратова. Так что вряд ли она мечтала о монашеском покрывале: царский венец представлялся ей куда более заманчивым.

Самая двусмысленная страница биографии царевны Ксении — это ее связь с Лжедмитрием. Буквально на следующий день после вступления самозванца в Москву Ксения Борисовна стала его любовницей.

Правда, жертвами Лжедмитрия оказались еще десятки боярских жен, дочерей и даже молоденьких монахинь. Но негодование историков почему-то обрушилось на одну лишь Ксению.

«В защиту Ксении Годуновой мы не находим ни слова, — писал один из них в конце XIX века. — Жертвою насилия честная девушка или женщина может быть раз в жизни. Но в течние нескольких месяцев переносить ласки убийцы ее отца, матери, брата, покоряться этому жребию, не иметь духа убить злодея, или собственной, добровольной смертью избавиться от позора и срама, — для этого надобно иметь в характере особый запас трусости и подлости…»

Нппонятно только, почему Ксения должна была убить Лжедмитрия или покончить с собой? Целый народ принял самозванца за подлинного, природного царя, гордая аристократка Марина Мнишек согласилась стать его женой, а Ксения, приученная своим отцом к мысли о том, что будет королевой, должна сразу была распознать «подлог»?

Не исключено и то, что какое-то время самозванец колебался: то ли ему жениться на полячке, то ли на русской царевне. Брак с дочерью Годунова мог сильно упрочить позиции Лжедмитрия, и он это прекрасно понимал.

Вряд ли не догадываалсь об этом и сама Ксения. Тем более что брак с царем, пусть и самозваным, был последним шансом гордой и властной красавицы найти себе достойного мужа.

И еще одно, что оправдывало ее связь с Лжедмитрием. Выросшая на ступенях трона, воспитанная в ощущении своей избранности и достаточно искушенная в придворных интригах, дочь Бориса Годунова могла рассчитывать на то, что, став даже не царицею, а хотя бы фавориткою самозванца, она сумеет отомстить боярам, которые погубили ее семью.

Ведь царицу и царевича убили свои, русские, в том числе князья Голицын и Мосальский. Убили на глазах у Ксении, а по чьему приказу — какое ей было дело! И не самозванец силком затащил царевну в свои покои: ее привел туда все тот же князь Мосальский.

Ничего невыполнимого в замыслах Ксении не было: о подобных случаях она наверняка читала в европейских исторических хрониках. Обворожить нового государя, сделать его покорным орудием в своих руках и через него расправиться с врагами…

Ради этого можно было снести «утрату чести» — штуку, в представлении внучки Малюты Скуратова, весьма спорную. И если бы за спиной ее соперницы Марины Мнишек не маячили польские сабли… кто знает, как бы обернулась история России.

Не исключено, что союз Ксении и Дмитрия дал бы вполне законное продолжение царской династии, и сама приставка «лже» никогда бы не пристала к имени царя.

Добровольное самопожертвование Ксении подтверждает еще одна версия о том, что произошло между кончиной Бориса Годунова и «падением» его дочери.

Один из князей Белосельских, родственник царевны, предложил ей тайно обвенчаться с ним и бежать в Англию под защиту короля Иакова. Ксения ответила категорическим отказом.

Если верить современникам, то Ксения ответила, она «рождена царствовать, а не побираться на чужбине».

Умевшая прикидываться и «кроткой голубицей», и «безутешной невестой», и «пленительной красавицей-принцессой», Ксения на самом деле обладала недюжинной силой воли и властным нравом, а от отца унаследовала, по-видимому, фанатичное стремление к царскому венцу. Кое-что добавилось и от матери — урожденной Скуратовой.

Такой «коктейль» никоим образом не способствовал христианскому смирению: даже стоя на краю гибели, рискуя всем, Ксения Борисовна не смогла отказаться от последнего шанса стать царицей. Она проиграла. Но ведь могла и выиграть.

Марина Мнишек колебалась: ехать ли ей в смутную и чужую Московию, чтобы занять там опасный, шаткий престол, или остаться на родине и найти менее блестящую, зато безопасную партию.

Но когда она узнала о том, что жених приблизил к себе красавицу-царевну и собирается обвенчаться с нею, Марина помчалась отбивать неверного суженого у соперницы.

Поскольку в ее запасе были очень внушительные аргументы — несколько тысяч вооруженных поляков, то выбор самозванец сделал очень быстро. Марина надела брачный венец, Ксения — монашеский клобук.

Царевна превратилась в смиренную инокиню Ольгу. Однако и после ухода от мира несчастную царевну не покинули ее преследовавшие несчастья. В Горицком монастыре инокиня Ольга провела около года.

По приказу Василия Шуйского, изгнавшего с престола Лжедмитрия, ее перевели ее поближе к Москве, в Успенский Княгинин монастырь, со всеми подобающими ей привилегиями и почестями.

Еще через год инокиня Ольга гостила в Троице-Сергиевой Лавре, где были перезахоронены останки Бориса Годунова и его семьи. И надо же было такому случиться, что в это самое время напали на монастырь польские войска Сапеги, гетмана армии Марины Мнишек.

Взять монастырь ему не удалось, но продержал его в осаде почти шестнадцать месяцев. И инокине Ольге пришлось пережить это ужасное время в нем. Смерть от голода, болезни, отсутствие воды — все это видела бывшая царевна. Даже сама однажды была при смерти.

После снятия осады ждало Ольгу новое злоключение. Находясь в Новодевичьем монастыре, подверглась она насилию разошедшихся пьяных казаков бояр-изменников под предводительством Ивана Заруцкого, ворвавшихся в монастырь. Женщина, предназначенная стать царицей, стала добычей пьяных мужиков.

Последние годы провела инокиня Ольга во Владимирском Успенском Княгинином монастыре, где и умерла в 1622 году в возрасте сорока лет. Исполнив последнюю волю царевны, похоронили ее рядом с семьей в Троице-Сергиевой Лавре.

Тайны польской Маты Хари

Женщина, в начале XVII века игравшая такую видную, но позорную роль в нашей истории, была жалким орудием той римско-католической пропаганды, которая, находясь в руках иезуитов, не останавливалась ни перед какими средствами для проведения заветной идеи подчинения восточной церкви папскому престолу.

Мы уже говорили выше о нравственных качествах отца Марины, Юрия Мнишка. С наступлением господства иезуитов, овладевших польским королем Сигизмундом, Мнишек, прежде находившийся в дружеских связях с протестантскими панами, сделался горячим католиком, готов был отдать и себя, и свою семью на служение иезуитским целям, ожидая от этого выгод и возвышения для себя.

Появление Димитрия подало ему удобный повод выказать себя вполне. Мы не знаем, до какой степени Димитрий пленился красотою его дочери Марины и дали ли обязательство на брак с дочерью пана, который так горячо поддерживал его предприятие.

Существует несколько романтических рассказов о знакомстве Димитрия с Мариною, об ее гордости и кокетстве, с которым она разжигала страсть молодого человека, и о поединке Димитрия с польским князем.

Марина была одна из дочерей Юрия Мнишка. Судя по старым портретам и современным описаниям, она была с красивыми чертами лица, черными волосами, небольшого роста. Глаза ее блистали отвагою, а тонкие сжатые губы и узкий подбородок придавали что-то сухое и хитрое всей физиономии.

Мнишек свозил Димитрия в Варшаву, уверился в том, что и духовенство, и король благосклонно относятся к названому царевичу, и тогда взял с последнего запись на очень выгодных для себя условиях, о которых мы уже говорили.

Димитрий, именем Св. Троицы обещая жениться на панне Марине, наложил на себя проклятие в случае неисполнения этого обещания.

Кроме тех сумм, которые он обязывался выдать будущему тестю, он обещал еще, сверх всего, выслать своей невесте из московской казны для ее убранства и для ее обихода разные драгоценности и столовое серебро.

Марине, будущей царице, предоставлялись во владение Новгород и Псков с тем, что сам царь не будет уже управлять этими землями, а в случае если царь не исполнит такого условия в течение года, Марине предоставлял право развестись с ним.

Наконец, в этой записи, которою названый царевич так стеснял себя для своей будущей жены, было выразительно сказано и несколько раз повторено, также в числе условий брака, что царь будет стараться привести к подчинению римскому престолу свое Московское государство.

Таким образом, будущая царица принимала в глазах католиков высокое, апостольское призвание. Мнишек советовал Димитрию держать свое намерение в тайне, пока не вступит на престол.

Мнишек не доверял Сигизмунду и опасался, что король захочет отдать за Димитрия свою сестру. Сама Марина, как говорят, вела себя сдержанно и давала понять названому Димитрию, что она тогда только осчастливит его своею любовью, когда он добудет себе престол и тем сделается ее достойным.

Димитрий сделался царем, но не тотчас обратился со своим сватовством. Прошло лето. Димитрий занимался делами и развлекался женщинами: это до известной степени заставляет подозревать, что Димитрий мог к обещанию, данному сендомирскому воеводе, отнестись так, как относился ко многим обещаниям, данным в Польше; быть может, он бы и не погиб, если бы нарушил это обещание.

Не знаем вполне, что побуждало Димитрия исполнить его, но кажется, что Марина оставила впечатление в его сердце. В ноябре 1605 года дьяк Афанасий Власьев, отправленный послом в Польшу, заявил Сигизмунду о намерении своего государя сочетаться браком с Мариною в благодарность за те великие услуги и усердие, какие оказал ему сендомирский воевода.

Во время обручения, 12 ноября, Власьев, представлявший лицо государя, удивил поляков своим простодушием и своими московскими приемами. Когда по обряду совершавший обручение кардинал Бернард Мациевский спросил его: не давал ли царь прежде кому-нибудь обещания, посол отвечал: «А почему я знаю? Он мне не говорил этого».

Все присутствующие рассмеялись, а Власьев как будто для большей потехи прибавил: «Коли б кому обещал, то меня бы сюда не прислал».

Благоговение его к будущей своей государыне было так велико, что он не решился надеть, как следовало, обручальное кольцо и прикоснуться обнаженной рукой до руки Марины.

После обручения был обед, а потом бал. «Марина, — говорит один из очевидцев, — была дивно хороша и прелестна в этот вечер в короне из драгоценных камней, расположенных в виде цветов».

Московские люди и поляки равно любовались ее стройным станом, быстрыми изящными движениями и роскошными черными волосами, рассыпанными по белому серебристому платью, усыпанному каменьями и жемчугом.

Посол не танцевал с нею, заявив, что он не достоин прикоснуться к своей государыне. Но после танцев этого посла поразила неприятная для московского человека сцена.

Мнишек подвел дочь к королю, приказал кланяться в ноги и благодарить короля за великие его благодеяния. Король сказал ей, чтобы она не забывала, что родилась в польском королевстве и любила польские обычаи.

Власьев тогда же заметил канцлеру Сапеге, что это будет оскорбительно для достоинства русского государя.

Димитрий через своего секретаря Бучинского потребовал, чтобы его будущая супруга, по крайней мере, наружно, соблюдала религиозные обычаи Московского государства, дабы не оскорблять чувства русских.

Вместе с тем, у себя дома Димитрий предоставлял ей исполнять как угодно обязанности благочестия. Требование это очень не нравилось римско-католическому духовенству.

По сути дела, Димитрий требовал совсем противное тому, чего желали папа и католические духовные и хотел, чтобы его жена присоединилась к православию.

Что касается до позволения выражать как угодно у себя благочестие, то это не показывало в нем особого расположения к распространению католичества: то была свобода совести, которую он проповедовал всем своим подданным.

Папа, который намеревался сделать Марину своим орудием, написал ей письмо, в котором поздравил ее с обручением.

«Теперь, — писал он, — мы ожидаем от твоего величества всего того, чего можно ждать от благородной женщины, согретой ревностью к Богу. Ты, вместе с возлюбленным сыном нашим, супругом твоим, должна всеми силами стараться, чтобы богослужение католической религии и учение Св. апостольской церкви были приняты вашими подданными и водворены в вашем государстве прочно и незыблемо. Вот твое первое и главнейшее дело».

Папский нунций в Польше, Рангони, на требование Димитрия отвечал, что он не может исполнить желания царя относительно его невесты, что это требует власти больше той, какою облечен нунций, убеждал оставить свои домогательства и устранить все затруднения силою своей самодержавной власти.

Римский двор прекрасно понимал, что московский царь обращается совсем не в ту сторону, куда надеялись направить его отцы иезуиты. Папа не желал, чтобы Марина соблюдала обряды греческой церкви, и кардинал Боргезе писал к папскому нунцию в Польше: «Пусть Марина остается непременно при обрядах латинской церкви, иначе Димитрий будет находить новое оправдание своему упорству».

Вполне возможно, что именно из-за недоразумений, возникших по религиозному вопросу, Марина так заятнула со своим приездом.

В конце концов, обе стороны, не найдя согласия по этому вопросу, пошли на хитрости: Димитрий надеялся, что его жена, живучи в Москве, свыкнется с необходимостью делать уступки народным обычаям, а Папа отпускал Марину в Москву, уповая на то, что она силою женской прелести сумеет повлиять на мужа сообразно папским видам.

Марина, с множеством сопровождавших ее лиц, переехала границу 8 апреля. Гулять шляхта собирались по-серьезному, и Мнишек вез за собою только одного венгерского несколько десятков бочек.

Тысячи московских людей устраивали для них мосты и гати. Везде на московской земле встречали Марину священники с образами, народ с хлебом-солью и дарами.

Мнишек с роднею несколькими днями ранее ее прибыл в Москву. Нареченная царица ехала за ним медленно и, приблизившись к Москве, остановилась в заранее приготовленных для нее шатрах.

Здесь московские купцы кланялись и подносили подарки. 3 мая Марина въехала в столицу. Народ в огромном стечении приветствовал свою будущую государыню.

Посреди множества карет, ехавших впереди и сзади и нагруженных панами и паньями, ехала будущая царица, в красной карете с серебряными накладками и позолоченными колесами, обитой внутри красным бархатом.

Одетая в белое атласное платье, вся осыпанная драгоценными каменьями, она сидела на подушке, унизанной жемчугом.

Звон колоколов, гром пушечных выстрелов, звуки польской музыки и русской музыки, крики и приветствия сливались в один гул. Никогда еще в своей истории Москва не имела такого праздничного вида.

Уставшим от смут москвичам хотелось верить, что вместе с молодой царицей на Русь вернется мир. Это было самое настоящее упоение.

Марина остановилась в Вознесенском монастыре у матери царя, радушно принявшей невестку. Но… уже со своего первого часа пребывания на русской земле Марина так и не сумела скрыть своего неуважения к русским обычаям.

Осорбенно возмутило ее то, что ее лишили возможности слушать католическую обедню. Да и сама жизнь в монастыре, куда ее поместили для зхнакомства с обрядами православной церкви, к которой она должна была присоедениться, была ей в тягость.

Служанки Марины подняли крик и побежали к пани Старостине слушать обедню, которую отправлял приехавший с этою пани ксендз в ее помещении.

Когда Марине принесли еду, она с нескрываемой берзгливостью заявила, что не переносит русской кухни, и царь прислал к ней польского повара.

Царь угощал у себя родственников невесты, а невеста должна была из приличия сидеть в монастыре, но чтоб ей не было скучно, царь послал ей для развлечения польских музыкантов и песенников. Чем вызвал неудовольствие русские, поскольку песни и музыка в святой обители были для них неприемлимы. Однако и Димитрий и Марина не обращали на этой неудовольстьвие никакого внимания.

Не только песнями и музыкой забавлял Димитрий свою будущую подругу. Он прислал Марине шкатулку, полную дорогих украшений, и Марина скрашивала свое пребывание в монастыре, целыми днями примеряя бусы, серьги и кольца.

Те временем высшее духовенство решало: следует ли допустить к бракосочетанию Марину католичку или необходимо крестить ее в православную веру как нехристианку?

Царь всегда считал, что все христианские религии равны и требовал от своей жены только наружного исполнения обрядов и уважения к церкви.

Патриарх Игнатий был согласен. А когда такие суровые ревнители православия и ненавистники всего иноземного, как казанский митрополит Гермоген и коломенский епископ Иосаф выступили против. Дмитрий выпроводил Гермогена в его епархию.

Свадьба была назначена на четверг 8 мая. Согласно русским обычаям накануне постных дней не венчались, однако царь не пожелал оказать ему уважения.

С приездом Марины им овладело совершенно недопустимое для правителя легкомыслие, и он упрямо шел наперекор всему тому, что почитали русские.

Свадьба устроена была по прадедовскому чину с караваями, с тысячским, с дружками, со свахами. Марина, не любившая русской одежды, должна была на этот раз переломить себя и явилась в столовую избу в русском бархатном платье с длинными рукавами, усаженном дорогими каменьями и жемчугом.

На ее стройных ногах красовались красные сафьянные сапоги. А вот голову она убрала по-польски: повязкою, переплетенной с волосами.

После обычных церемоний новобрачные со свадебным поездом отправились в Успенский собор, где пришлось целовать иконы. При этом полячки целовали изображения святых в уста.

Прежде венчания царь изъявил желание, чтоб его супруга была коронована. После коронования Марина была помазана на царство и причастилась Святых Тайн.

Принятие Святых Тайн по обряду восточной церкви уже делало ее православною. Так, во всяком случае, полагал сам царь и те русские, которые смотрели на иноверие весьма снисходительно.

Однако в глазах всех остальных жителей Москвы, для которых католики считались такими же «погаными», как жиды и язычники, посчитали это оскорбление святыни.

Совершилось венчание. К всеобщему возмущению, ксендз произнес в Успенском соборе проповедь на латинском языке. Тем не менее, свадьба как началась, так и окончилась по всем правилам русского свадебного чина.

Потекли веселые дни пиров и праздников. Марина, по требованию царя, хотя и являлась в русском платье, когда принимала поздравления от русских людей, но предпочитала польское, и сам царь одевался по-польски, когда веселился и танцевал со своими гостями.

Марину пленял ряд готовившихся удовольствий. В воскресенье готовился маскарад с великолепным освещением дворцов, а за городом устраивали примерную крепость, которую царь прикажет одним брать приступом, а другим защищать.

Поляки затевали рыцарский турнир в честь новобрачной четы. Много иных веселых планов представлялось для суетной и избалованной судьбою Марины. Но вместо веселого праздника пришлогорькое похмелье.

Утром 16 мая царицу разбудил набатный звон. Глянув оконо, Маприна все поняла. Она быстро делась и с растрепанными волосами бросилась в нижние покои каменного дворца, где хотела спрятаться.

На лестнице ее встретили заговорщики, искавшие царя, убежавшего из деревянного дворца. Ее не узнали и столкнули с лестницы.

Она вбежала в свои покои, куда уже уже устремилась огромная толпа московских людей с намерением найти ненавистную еретичку.

Из мужчин был один только юноша, паж Марины Осмольский. Двери заперли. Осмольский стал с саблею в руке и говорил, что убийцы только через его труп доберутся до царицы. Двери разломали.

Осмольский пал под выстрелами, после чего его тело изрубили в куски. Испуганные польки сбились в кружок. Если Шуйский, для пополнения своих соумышленников, выпустил из тюрем преступников, то неудивительно, что ворвавшиеся к женщинам москвичи начали отпускать непристойные выходки и с площадною бранью спрашивали, где царь и еретичка царица.

Невысокая Марина спряталась под юбкою своей охмистрины. К счастью, прибежали бояре и разогнали толпу.

С тех пор Марина оставалась во дворце до среды будущей недели под охраной. Шуйский был весьма внимателен к ней и, хорошо зная, что она не любит московского кушанья, приказал носить ей еду от отца. Ее собственный повар был умерщвлен.

В среду пришли к ней московские люди от бояр.

— Муж твой, — сказали ей, — Гришка Отрепьев, вор, изменник и прелестник, обманул нас всех, назвавшись Димитрием, а ты знала его в Польше и вышла за него замуж, тебе ведомо было, что он вор, а не прямой царевич. За это отдай все и вороти, что вор тебе в Польшу пересылал и в Москве давал!

Марина указала им на свои драгоценности и сказала:

— Вот мои ожерелья, камни, жемчуг, цепи, браслеты! Все возьмите, оставьте мне только ночное платье, в чем бы я могла уйти к отцу. Я готова вам заплатить и за то, что проела у вас с моими людьми!

— Мы за простой ничего не берем, — сказали москвичи, — но вороти нам те 55 000 рублей, что вор переслал тебе в Польшу!

— Я, — отвечала Марина, — истратила на путешествие сюда не только то, что мне присылали, но еще и много своего, чтоб честнее было вашему царю и вашему государству. У меня более ничего нет. Отпустите меня на свободу с отцом, мы вышлем вам все, что требуется!

В то же время у Мнишка забрали десять тысяч рублей, кареты, лошадей и вино, которое он привез с собою.

Марину, обобранную дочиста, отослали к отцу, а на другой день прислали ей, как будто на посмеяние, пустые сундуки. К отцу и дочери приставили стражу.

Так в считанные часы исчезло недавнее царственное величие, радость родных, поклонение подданных, пышность двора, богатство нарядов и надежды тщеславия!

Из венчанной повелительницы народа, так недавно еще встречавшего ее с восторгом, бывшая царица стала невольницей, а славное имя супруги великого монарха сменилось позорным именем вдовы обманщика, вора и соучастницы его преступления.

Василий Шуйский (1606–1610)

Политический деятель эпохи Смуты, русский царь в 1606–1610. Происходил из рода суздальских князей Шуйских, потомков брата князя Александра Невского Андрея II Ярославича. Василий Шуйский, человек хитрый и беспринципный, единственный из семьи Шуйских избежал опалы при Борисе Годунове и остался у дел.

Царь-заговорщик

Василий Иванович Шуйский родился в 1547 году. «Старейшие братья» среди князей Рюриковичей, потомки старшего брата Александра Невского, Андрея, Шуйские всегда держались в верхних слоях московского боярства.

Даже в эпоху опричнины, благодаря верной службе в «новом дворе» государевом, они постоянно получали почетные и выгодные должности.

С 1580 года имя князя Василия все чаще стало попадаться в разрядах: в 1581 и 1583 годах он был в числе воевод, отправленных на берег. Однако в 1583 годук подозрительный Грозный взял с его братьев письменное поручительство за него.

При царе Федоре князь Василий получил сан боярина, однако ничем особым не отличился. Потому и не имел никакого влияния, находясь в думе в тени более талантливых представителей его рода.

Весной 1585 года он был послан на воеводство в Смоленск, где и оставался до 1587 года. Опала, постигшая Шуйских и их единомышленников за челобитную царю о разводе с Ириной, коснулась и Василия.

Однако Федор Иоаннович не только не тронул его, но и вернул в Москву. До 1590 года имя Шуйского не встречается ни в списках воевод при полках и по городам, ни в числе приглашенных к царскому столу, ни среди участников дипломатических переговоров.

В 1590 князь был первым воеводой в Великом Новгороде, а в 1591 году ему вместе с митрополитом Геласием и окольничим А. Клешниным было поручено расследование смерти царевича Дмитирия.

В докладе следователей, объяснивших смерть царевича случайным поранением в припадке падучей и обвинивших Нагих в произведенной смуте и совершенных убийствах, многие историки готовы видели только ловкую подтасовку показаний, произведенную Шуйским с целью добиться расположения не симпатизировавшего ему Годунова.

Но дальнейшая служба князя Василия при царе Федоре не свидетельствует о росте его влияния при дворе. И при царе Борисе, занимая третье вообще и первое среди Шуйских место в думе государевой, Василий не играл крупной роли.

Борис, подозрительно относившийся к боярству, то держал Шуйского в большом почете, то удалял его от двора, не позволял ему жениться вторым браком.

Более того, за лицами, посещавших Шуйских было установленрго наблюдение. Смирившийся пред Годуновым Василий, видимо, и не замышлял в это время измены.

Да и сам царь, не считая его виновным в появлении Самозванца, вверил ему и Мстиславскому главное начальствование над войском, посланным против самозванца.

Они нанесли ему решительное поражение при Добрыничах, а потом осадили Кромы. Вызванный после смерти царя Бориса в Москву, Василий клятвенно уверял волновавшийся народ в самозванстве претендента.

Но очень быстро убедившись в непрочности положения Годуновых, стал распространять слухи о спасении царевича. Первого июня уже открыто заявил, что в Угличе вместо Димитрия был похоронен попов сын и что к Москве идет истинный сын Грозного.

В тот же день Годуновы были свергнуты, Москва признала Димитрия, а князь Василий с братьями сейчас же начал организовывать заговор против нового царя, признанию которого сам так способствовал.

Шуйские спешили и не были достаточно осторожны. Заговор был открыт, и 30 июня князь Василий, как главный виновник, приговоренный «собором» к смерти, готовился сложить голову на плахе «за веру и за правду».

Царь даровал ему жизнь и отправил с братьями в ссылку, конфисковав их имения. Вскоре Шуйские были прощены совсем и возвращены в Москву.

Князь Василий сумел даже добиться расположения Самозванца: получил от него разрешение жениться, сопровождал его вдвоем с одним поляком, когда он инкогнито ездил смотреть на въезд своей невесты в столицу, на царской свадьбе исполнял почетную обязанность тысяцкого. В то же время он уже создавал новый заговорточникам.

В конце 1605 года заговорщики тайно поручили послу Димитрия к Сигизмунду передать королю, что, недовольны своим царем и готовы свергнуть его.

В январе 1606 года царю неоднократно докладывали о кознях его тайных врагов, однако тот не верил всем этим предупреждениям.

Заговорщики, ведя теперь дело с большой осторожностью, действовали успешно, ловко пользуясь недовольством в разных слоях общества, не пренебрегая клеветой для усиления этого недовольства.

Шуйские пустили в ход свои давние связи с торговыми кругами Москвы, вызвали в столицу массу челяди; на сторону заговора были привлечены приготовленные к походу служилые люди; в решительный момент выпустили заключенных.

Чтобы вернее достигнуть цели, заговорщики начали восстание 17 мая лживыми выкриками, что паны собираются побить бояр и царя.

Давно возмущенные высокомерным, заносчивым поведением поляков, москвичи так принялись за них, пока бояре расправлялись с царем, что едва удалось прекратить избиение поляков. Самозванец был убит.

19 мая 1606 года на соборной площади была созвана толпа москвичей, пришли также видные бояре и представители духовенства. Они должны были представлять собой избирательный земский собор. На самом деле, с боярами, членами двора, правительства и духовенством все было обговорено заранее.

Бояре согласились выбрать Шуйского в цари, с тем, что он будет править не иначе, как с согласия бояр. Кто-то вдруг заявил, что следует разослать во все московские города грамоты, чтобы съехались выборные люди для избрания царя.

Однако бояре решили, что этого не нужно, и повели Василия в церковь, где он дал присягу управлять согласно боярским приговорам, никого не казнить без воли бояр, не отнимать у родственников осужденных служилых людей вотчин, а у гостей и торговых людей лавок и домов, и не слушать ложных доносов.

Духовенству гарантировалась неприкосновенность богатств и земельных владений и были обещаны покровительство и поддержка. Кроме того, будущий царь не должен был нарушать сложившуюся при дворе иерархию и самовольно накладывать опалы.

После произнесения Шуйским присяги, бояре присягнули ему в верности.

После этого в спешном порядке по стране стали рассылаться различные грамоты с рассказом о происшедшем в столице, от имени бояр, Марфы Нагой, самого Василия.

Все они убеждали население в том, что свергнутый и убитый царь был самозванцем, авантюристом и еретиком и планировал окончательно погубить православную Русь и ее народ.

Труп Лжедмитрия, до этого пролежавший три дня в обнаженном виде с карнавальной маской на лице и волынкой в руках на Красной площади, было решено захоронить за городом.

Под крики толпы его протащили по многолюдным улицам и бросили в ров на съедение собакам, но потом присыпали землей. Однако тайные сторонники самозванца стали распространять слухи о том, что убитый был чародеем и способен воскреснуть вновь. Некоторые даже заявляли, что видели во рву какие-то странные огоньки.

Тогда Василий повелел вновь выкопать труп и публично сжечь. Пепел же зарядили в пушку и выстрелили на Запад, откуда Лжедмитрий пришел.

«После царя-самозванца, — писал В. О. Ключевский, — на престол вступил князь В. И. Шуйский, царь-заговорщик. Это был пожилой 54-летний боярин, небольшого роста, невзрачный, подслеповатый, человек неглупый, но более хитрый, чем умный, донельзя изолгавшийся и заинтриговавшийся, прошедший огонь и воду, видевший и плаху и не попробовавший ее только по милости самозванца, против которого он исподтишка действовал, большой охотник до наушников и сильно побаивавшийся колдунов».

«Василий, — писал другой знаменитый историк Н. А. Карамзин, — льстивый царедворец Иоаннов, сперва явный неприятель, а после бессовестный угодник и все еще тайный зложелатель Борисов возведен на трон более сонмом клевретов, нежели отечеством единодушным, вследствие измен, злодейств, буйности и разврата мог быть только вторым Годуновым: лицемером, а не Героем добродетели…

Без сомнения уступая Борису в великих дарованиях государственных, Шуйский славился, однако ж, разумом мужа думного и сведениями книжными, столь удивительными для тогдашних суеверов, что его считали волхвом…»

В отличие от Карамзина, сам Василий Шуйский полагал, что имеет все права на царский престол. Действительно, Шуйские принадлежали к княжескому роду, родоначальником которого считался варяг Рюрик, но к нему же принадлежали и все остальные русские князья.

Новый царь являл разительный констраст с Лжедмитрием I, который, несмотря ни на что, был человек, призывавшим русский народ к новой жизни.

Он говорил голосом свободы, настежь открыл границы прежде замкнутого государства и для въезжавших в него иностранцев и для выезжавших из него русских, объявил полную веротерпимость, что должно было познакомить русских с новыми понятиями и указывало им возможность совершенно другой жизни.

Его толки о заведении училищ оставались пока словами, но почва для этого предприятия уже подготовлялась именно этой свободой. Объявлена была война старой житейской обрядности.

Царь собственным примером открыл эту борьбу, как поступил впоследствии и Петр, но названый Димитрий поступал без того принуждения, с которым соединялись преобразовательные стремления последнего.

Царь одевался в иноземное платье, царь танцевал, тогда как всякий знатный родовитый человек Московской Руси почел бы для себя такое развлечение крайним унижением.

Царь ел, пил, спал, ходил и ездил не так, как следовало царю по правилам прежней обрядности; царь беспрестанно порицал русское невежество, выхвалял перед русскими превосходство иноземного образования. Повторяем: что бы впоследствии ни вышло из Димитрия — все-таки он был человек нового, зачинающегося русского общества.

Погубивший его Василий Шуйский был совершенною противоположностью этому человеку. Трудно найти лицо, в котором бы до такой степени олицетворялись свойства старого русского быта, пропитанного азиатским застоем.

В нем удивительно сочетались полнейшее отсутствие предприимчивости, боязнь всякого нового шага, но в то же время терпение и стойкость — качества, которыми русские приводили в изумление иноземцев.

Он гнул шею пред силою, покорно служил власти, пока она была могуча для него, прятался от всякой возможности стать с ней в разрезе, но изменял ей, когда видел, что она слабела, и вместе с другими топтал то, перед чем прежде преклонялся.

Он бодро стоял перед бедою, когда не было исхода, но не умел заранее избегать и предотвращать беды. Он был неспособен давать почин, избирать пути, вести других за собою. Ряд поступков его, запечатленных коварством и хитростью, показывает вместе с тем тяжеловатость и тупость ума.

Василий был суеверен, но не боялся лгать именем Бога и употреблять святыню для своих целей. Мелочной, скупой до скряжничества, завистливый и подозрительный, постоянно лживый и постоянно делавший промахи, он менее, чем кто-нибудь, способен был приобресть любовь подвластных, находясь в сане государя.

Его стало только на составление заговора, до крайности грязного, но вместе с тем вовсе не искусного, заговора, который можно было разрушить при малейшей предосторожности с противной стороны.

Знатность рода помогла ему овладеть престолом, главным образом оттого, что другие надеялись править его именем. Но когда он стал царем, природная неспособность сделала его самым жалким лицом, когда-либо сидевшим на московском престоле, не исключая и Федора, слабоумие которого покрывал собой Борис.

Сама наружность Василия была очень непривлекательна: это был худенький, приземистый, сгорбленный старичок, с больными подслеповатыми глазами, с длинным горбатым носом, большим ртом, морщинистым лицом, редкою бородкою и волосами.

После коронации всем городам была разослана грамота, извещавшая, будто, по приговору всех людей Московского государства, и духовных и светских, избран на престол князь Василий Иванович Шуйский, по степени прародителей происходящий от Святого Александра Невского и суздальских князей.

О бывшем царе сообщалось, что «богоотступник, еретик, чернокнижник, сын Гришка Отрепьев, прельстивши московских людей, хотел, в соумышлении с папой, Польшей и Литвой, попрать православную веру, ввести латинскую и лютерскую и вместе с поляками намеревался перебить бояр и думных людей».

Одновременно разослана была грамота от имени царицы Марфы, извещавшая о том, что ее сын убит в Угличе, а она признала вора сыном поневоле, потому что он угрожал ей и всему ее роду смертным убийством. В заключение, вдовствующая царица объявляла, что она, вместе с другими, била Василию челом о принятии царского сана.

Первым делом Шуйского, после рассылки грамот, было перевезти тело царевича Димитрия в Москву. За ним в Углич поехал митрополит Филарет Никитич с двумя архимандритами.

Первого июня Василий венчался на царство, а через два дня в столицу были перевезены мощи Димитрия и поставлены в Архангельском соборе.

В грамоте, разосланной по поводу явления нового святого, было сказано, что царица Марфа всенародно каялась в том, что поневоле признавала вора Гришку сыном, а смерть царевича Димитрия прямо приписана была Борису Годунову.

Для большего убеждения народа на лобном месте показывали родных Гришки Отрепьева. Но всему этому не верили тогда в Московском государстве, и, в день открытия мощей, народ чуть было не взбунтовался и не убил каменьями Шуйского.

Даже те, которые сомневались в подлинности бывшего царя Димитрия, не верили, чтоб он был Гришка, а считали его поляком, которого подготовили иезуиты, научили по-русски и пустили играть роль Димитрия.

На патриаршеский престол, вместо низверженного Игнатия, был поставлен казанский митрополит Гермоген, отличавшийся в противоположность прежнему патриарху фанатической ненавистью ко всему иноверному.

Страшась мести со стороны Польши за перебитых в Москве поляков, Шуйский с боярами рассудили, что лучше всего задержать у себя самых знатных панов и послов Олесницкого и Гонсевского. В то же самое время было решено отправить своих послов в Польшу и выведать, что намерены делать поляки.

Новый царь очень опасался того, что Сигизмунд начнет мстить ему за произведенную в Москве над поляками резню и хотел иметь заложниов.

Марину Мнишек с отцом, братом, дядею и племянником Мнишка послали в Ярославль. Марина с отцом содержались в доме, принадлежавшем дьяку Афанасию Власьеву, которого новый царь сослал за верную службу Димитрию.

15 июня, в воскресенье, в Москве началось волнение. Шуйский подозревал, что за бунтом стоят знатные лица и созвал в Кремле думных людей.

Думные люди заверили царя в своей преданности, затем вышли на площадь и уговорили народ разойтись. Пятерых крикунов схватили, высекли кнутом и сослали.

Но то было только начало смуты. Через два месяца на юге разнесся слух, что Димитрий жив и убежал в Польшу. Вся северская земля, Белгород, Оскол, Елец провозгласили Димитрия.

Ратные люди, собранные под Ельцом прежним царем, не хотели повиноваться Шуйскому, избрали предводителем Истому Пашкова и присягнули стоять за законного царя Димитрия.

В Комарницкой волости Болотников возвестил, что он сам видел Димитрия и тот нарек его главным воеводой. Болотников был взят еще в детстве в плен татарами, продан туркам, освобожден венецианцами, жил несколько времени в Венеции и, возвращаясь в отечество через Польшу, виделся с Молчановым, который уверил его, что он Димитрий. Болотников, никогда не видевший царя Димитрия, действовал с полной уверенностью, что стоит за законного государя.

Он начал возбуждать боярских людей против владельцев. Его грамоты произвели мятеж, охвативший Московское государство подобно пожару.

Дворяне Ляпуновы подняли именем Димитрия всю рязанскую землю. Возмутился город Владимир со всей своей землей. Во многих поволжских городах и в отдаленной Астрахани провозгласили Димитрия.

Только Казань и Нижний Новгород еще держались за Шуйского. В пермской земле отказали Василию давать ратных людей, служили молебны о спасении Димитрия и пили чаши за его здоровье. Новгород и Псков оставались пока верными Шуйскому, но псковские пригороды стояли за Димитрия.

Если бы в это время на самом деле явился человек с именем Димитрия, то вся русская земля пошла бы за ним. Но он не являлся, и многие сомневались в справедливости слухов об его спасении, а потому и не решались открыто отпасть oт царствовавшего в Москве государя.

К Болотникову стеклась огромная толпа. Из северской земли он двинулся к Москве: города сдавались за городами. 2 декабря Болотников был уже в селе Коломенском.

К счастью для Шуйского, в войске Болотникова начались скандалы. Дворяне и дети боярские, недовольные тем, что холопы и крестьяне хотят быть равными им, не видя притом Димитрия, который бы мог разрешить между ними споры, стали убеждаться, что Болотников их обманывает, и начали отступать от него.

Братья Ляпуновы первые подали этому отступлению пример, прибыли в Москву и поклонились Шуйскому, хотя не терпели его. Болотников был отбит Скопиным-Шуйским и ушел в Калугу.

Избавившись от осады, Шуйский, по совету патриарха Гермогеном, пригласил в Москву бывшего патриарха Иова. 20 февраля 1607 года последний разрешил народ от клятвы, наложенной им за нарушение крестного целования Борису.

Еще прежде того Шуйский приказал перевезти тела Бориса, его жены и сына и похоронить в Троицко-Сергиевом монастыре. Этими поступками хотел Шуйский примириться с прошлым и тем придать своей власти более законности.

Однако летом силы Болотникова опять начали увеличиваться пришедшими казаками. Явился новый самозванец, родом муромец, незаконный сын «посадской женки», Илейка, ходивший прежде в бурлаках по Волге.

Он назвал себя царевичем Петром, небывалым сыном царя Федора; с волжскими казаками пристал он к Болотникову. После нескольких битв, Шуйский осадил Болотникова и названого Петра в Туле.

Какой-то муромец сделал гать через реку Упу и наводнил всю Тулу. После чего осажденые сдались. Шуйский, обещавши Болотникову пощаду, приказал ему выколоть глаза, а потом утопить.

Названого Петра повесили; простых пленников бросали сотнями в воду, но бояр, князей Телятевского и Шаховского, бывших с Болотниковым, оставили в живых.

Вернувшись в Москву, Шуйский думал, что теперь для него наступила пора успокоиться, и женился на княжне Марье Петровне Буйносовой-Ростовской, с которой обручился еще при жизни названого царя Димитрия.

Новые тревоги не давали ему отдохнуть: вместо повешенного названого Петра явилось несколько царевичей. В Астрахани явился царевич Август, называвший себя небывалым сыном царя Ивана Васильевича от жены Анны Колтовской.

Потом там же явился царевич Лаврентий, также небывалый сын убитого отцом царевича Ивана Ивановича. В украинских городах явилось восемь царевичей, называвших себя разными небывалыми сыновьями царя Федора.

Но главное испытание в лице воскресшего Лжедмитрия было еще впереди.

Он так и остался неизвестным

Как мы уже говорили выше, слухи о «чудесном спасении» и скором возвращении царя стали ходить немедленно после смерти Лжедмитрия I. Основанием тому стал факт, что тело самозванца было жестоко изувечено, а вскоре после выставления на позор, покрылось грязью и нечистотами.

Москвичи разделились на два лагеря: на тех, кто радовался падению самозванца и приверженев царя. Их было в Москве предостаточно, и среди них стали ходить рассказы о том, что ему царю удалось спастись от «лихих бояр».

Некий дворянин, взглянув на тело, крикнул, что это не Дмитрий, и, хлестнув коня, немедленно умчался прочь. Вспоминали, что маска не давала рассмотреть лицо, а волосы и ногти у трупа оказались чересчур длинными, хотя царь коротко постригся незадолго до свадьбы.

Уверяли, что вместо царя был убит его двойник Петр Борковский. Конрад Буссов считал, что частично эти слухи распространяли поляки во главе с бывшим царским секретарем Бучинский. Именно он утверждал, что на теле не нашлось приметного знака под левой грудью, который он видел, когда мылся с царем в бане.

Уже через неделю после гибели Лжедмитрия в Москве стали появляться «подметные грамоты», якобы писаные спасшимся царем. Множество листков было прибито к воротам боярских домов, в них «царь Дмитрий» объявлял, что он «ушел от убийства и сам Бог его от изменников спас».

Сразу после гибели самозванца один из убийц Федора Годунова Молчанов бежал из Москвы в сторону западной границы и начал распространять слухи будто вместо «Дмитрия» был убит другой человек, а сам царь спасся.

В появлении нового самозванца были заинтересованы многие общественные силы. Это были и русские бояре, недовольные властью Василия Шуйского, и, конечно же, сами поляки, чьи далеко идущие планы со смертью Джедмитрия оказались разрушенными.

«Полководец Петр Сапега, — писал Конрад Буссов, — сидя однажды со своими офицерами за столом, превозносил храбрость поляков, ставя их выше римлян. Среди многого другого сказал он также и следующее: „Мы, поляки, три года тому назад посадили на московский трон государя, который должен был называться Димитрием, сыном тирана, несмотря на то, что он им не был. Теперь мы второй раз привели сюда государя и завоевали почти половину страны, и он должен и будет называться Димитрием, даже если русские от этого сойдут с ума: Нашими силами и нашей вооруженной рукой мы сделаем это“».

Итак, норвый самозванец был нужен многим, и он появился… Настоящее имя и его происхождение не установлено, хотя существует множество версий.

О происхождении Лжедмитрия II источники расходятся во мнениях. Согласно одним данным, это поповский сын Матвей Веревкин родом из Северской стороны, по другим — сын стародубского стрельца.

По разным слухам, он был то ли учителем из Белоруссии, то ли все-таки русским. Поговривали даже о том, что Лжедмитрий II был сыном еврея из города Шклова, «разумел, если верить одному чужеземному историку, и язык Еврейский, читал Талмуд, книги Раввинов».

Судя по тому, что он хорошо знал церковные книги, можно было бы предположить, что он был духовного звания по происхождению или по службе.

Но такое предположение плохо вяжется с его внешним обликом и манерами. Самозванец был человеком грубым, не имел никаких манер и постоянно сквернословил. О монашеском смирении и о скромности не могло идти и речи.

Некоторые даже утверждали, что он сын князя Курбского. Известно, что во время правления Лжедмитрия I он выдавал себя за его дядю Нагого, никогда не существовавшего.

Впервые Лжедмитрий появился в 1607 году в белорусском местечке Пропойске, где был схвачен как лазутчик. В тюрьме он назвал себя Андреем Андреевичем Нагим, родственником убитого царя Дмитрия, скрывающимся от Шуйского, и просил, чтобы его отослали в Стародуб.

Появившитсь в Стародубе вместе с подьячим Алексеем Рукиным, он объявил, что сам он Нагой, а за ним идет Димитрий с паном Меховецким.

Затем Рукин отправился в Путивль и там объявлял, что Димитрий в Стародубе. Путивльцы отправились в Стародуб и спросили Нагого:

— Где Димитрий?

Мнимый Нагой отвечал:

— Не знаю…

Тогда путивльцы вместе со стародубцами напали на Рукина за то, что он обманул их, и стали бить его кнутом, приговаривая:

— Говори, где Димитрий!

Рукин, не стерпя муки, указал на того, кто назвался Нагим, и сказал:

— Вот Димитрий Иванович, он стоит перед вами и смотрит, как вы меня мучите. Он вам не объявил о себе сразу, потому что не знал, рады ли вы будете его приходу.

Бывашему Нагому не оставалось ничего, как только назваться Димитрием или подвергнуться пытке. Он принял повелительный вид, грозно махнул палкою и закричал:

— Да как вы смете так вести себя в присутствии государя!

Стародубцы и путивльцы упали к его ногам и закричали:

— Виноваты, государь, не узнали тебя, помилуй нас! Рады служить тебе и живот свой положить за тебя!

12 июня 1607 года Стародуб присягнул на верность Лжедмитрию. Здесь начала собираться повстанческая армия, в которую стекались как польские мятежники, так и южнорусские дворяне, казаки и остатки разбитого войска Болотникова.

10 сентября повстанческая армия под предводительством пана Мехевецкого покинула Стародуб. Первой её остановкой стал Почеп, а целью похода была Тула, где царские войска осадили остатки армии Болотникова.

20 сентября повстанческая армия Лжедмитрия вошла в Брянск. Собрав до 3000 солдат, Лжедмитрий 8 октября разбил под Козельском царские войска воеводы Литвина-Мосальского.

Однако падение Тулы 10 октября путало карты самозванца, и он 17 октября отступил к Карачеву на соединение с запорожцами.

9 ноября армия Самозванца вновь подошла к Брянску, который был занят царскими войсками, и 15 ноября произошел бой между двумя армиями. Взять Брянск повстанцам не удалось.

Январь 1608 года Самозванец встретил в Орле. Военное руководство повстанческой армией перешло от пана Меховецкого к Роману Рожинскому.

Появление под его знаменами князей Адама Вишневецкого, Александра Лисовского и Романа Рожинского со своими людьми поддержало самозванца, ставшего, однако, марионеткой в их руках.

Большие рати запорожских и донских казаков привел Иван Заруцкий. Общее военное командование войсками повстанцев (к концу весны 1608 года их было 27 тыс.) осуществлял гетман Рожинский.

Повстанческая армия двинулась на Москву. В Зарайской битве отряд Лисовского наанес поражение царской армии.

В двухдневной битве под Болоховом Лисовский разбил войско Шуйского (возглавлявшееся братьями царя, Дмитрием и Иваном), и в начале июня подступил к Москве.

25 июня стычка отрядов Самозванца и царских ратей произошла на Ходынке, повстанцы выиграли бой, однако Москву взять не удалось.

Естественно, большинство понимало, что никакой он не царевич, — особенно те, кто знал его предшественника. Лжедмитрий II был просто удобной фигурой, за которой можно было бы добиваться различных целей. Поэтому его так же легко оставляли, как и присоединялись к нему.

Однако пока дела его шли успешно. Ратные люди изменяли Шуйскому и бежали с поля битвы. Новый самозванец, в начале июля 1608 года, заложил свой табор в Тушине, от чего и получил у противников своих название Тушинского вора, оставшееся за ним в истории. Города и земли русские одни за другими признавали его. Его войско росло не по дням, а по часам.

Переговоры Шуйского с Польшей должны были решить, чего нужно было Московскому государству ждать от польского правительства.

Переговоры шли до июля 1608 года и кончились тем, что обе стороны заключили перемирие на три года и одиннадцать месяцев, а в продолжение этого времени Польша обязалась не помогать никаким самозванцам и запретить всем полякам поддерживать Тушинского вора.

Со своей стороны, царь Василий отпускал всех задержанных поляков, с условием, чтобы они не сносились с теми из своих соотечественников, которые находились в тушинском таборе; Марина не именовала бы себя царицей, а Мнишек не называл бы своим зятем Тушинского вора.

25 июля Василий Шуйский заключил договор с послами короля Сигизмунда III, по которому Польша должна была отозвать всех поддерживающих самозванца поляков, а Марину Мнишек обязать не признавать нового самозванца своим мужем, а себя не именовать российской государыней.

Однако Рожинский и другие отказались оставить начатое ими дело, более того, войско Лжедмитрия продолжало пополняться поляками, а осенью к нему пришёл со своими людьми Ян Сапега.

Узнав, что Мнишеки во исполнение договора отпущены из Ярославля в Польшу, Лжедмитрий решил отбить их у сопровождающего царского войска.

Это было сделано, однако Марина долго не хотела вступать в стан Лжедмитрия, оставаясь у Сапеги, а Юрий Мнишек согласился признать его своим зятем, только получив запись, что Лжедмитрий, получив власть, даст Юрию 30 тыс. руб. и Северское княжество с 14 городами.

Мнишеки признали Лжедмитрия, и в сентябре 1608 года началась осада Троице-Сергиева монастыря. Москва не сдавалась, и в Тушино пришлось выстроить целый город с «царским» теремом.

В то же время самозванец уже начинал терять реальную власть, и в декабре 1608 года во главе лагеря встали 10 выборных от польских наёмников.

Тем не менее, к тому времени Лжедмитрия признали Великие Луки, Псков, Суздаль, Угнлич, Ростов, Ярославль, Владимир и многие другие города. В Ростове он зазхватил митрополита Филарета (Романова) и сделал его патриархом.

Марина всенародно признала вора своим мужем, большая часть русских городов и земель опять отпала от Шуйского и провозгласила Димитрия.

В таких печальных обстоятельствах Шуйский обратился за помощью к шведам. Положение царя Василия в Москве было самое жалкое. Никто не уважал его. Им играли, как ребенком, по выражению современников.

Шуйский то обращался к церкви и к молитвам, то призывал волшебниц и гадальщиц, то казнил изменников, но только незнатных, то объявлял москвичам: «Кто мне хочет служить, пусть служит, а кто не хочет служить — пусть идет: я никого не насилую!»

Москвичи уверяли своего царя в верности, а затем бежали в Тушино, побывавши в Тушине, возвращались в Москву, потом нсова беждали в Тушино.

Беглец, явившийся в Тушино, целовал крест Димитрию и получал от него жалованье, а вернувшись в Москву, целовал крест Василию и от него получал также жалованье.

Стремясь отрезать народ от вора, Шуйский дал свободу тем холопам, которые уйдут из Тушина.

Московские торговцы без зазрения совести возили в Тушино всякие товары, на глазах богатели, но не пускали свои деньги в оборот. По этой причине в Москве стало не хватать продовлльствия, и особенно это стало чувствоваться зимой, когда тушинцы отрезали путь из Рязани в Москву.

Терпение народа и бояр кончилось, и 17 февраля 1609 года толпа под начальством князя Романа Гагарина и Григория Сумбулова ворвалась в Кремль с криками:

— Надобно переменить царя! Василий сел самовольством, не всей землей выбран!

Некоторые высшие бояре были не поддерживали Шуйского. Среди них особенно выделялись Голицыны, так как князь Василий Васильевич Голицын сам помышлял о престоле.

Но они не решились стать заодно с мятежниками, потому что за Шуйского вступился патриарх Гермоген. Интересно то, что и патриарх сам никогда не ладил с царем, но из чувства законности встал за него, как за существующую верховную власть.

Толпа мятежников вышла из Кремля на Красную площадь. Ударили в набат. Явился патриарх.

— Князь Василий Шуйский не люб нам на царстве! — кричала толпа. — Он тайно убивает нашу братию!

— Кого казнил Шуйский? — спросил патриарх.

Мятежники не назвали ни одного имени, но продолжали кричать:

— Из-за Василия кровь льется, и земля не умирится, пока он будет на царстве. Его одна Москва выбрала, а мы хотим избрать иного царя!

— До сих пор, — ответил патриарх, — Москва всем городам указывала, а кровь льется по воле Божьей, а не по хотению вашего царя!

На этот раз убеждения патриарха спасли Василия. Однако цены продолжали расти, напряжение нарастало, и в апреле боярин Крюк-Колычев составил заговор против Василия, которого собирались убить.

Однако заговор был открыт, и зачинщика казнили. Положение царя становилось все хуже, и до него постоянно доходили слухи, что его убьют со дня на день.

Несколько раз отчаявшийся народ врывался к нему во дворец и кричал:

— Чего нам прикажешь еще дожидаться! Помирать голодной смертью?

Царь обнадеживал москвичей скорым прибытием Скопина со шведскими людьми и убеждал купцов не поднимать цены на хлеб. Но те повели себя точно так же, как совсем недавно при Годуное: они прятали хлеб и продавали его по высокой цене.

28 февраля 1609 года в надежде переломить ситуацию в свою пользу, Василий Шуйский подписал со Швецией Выборгский договор, согласно которому в обмен на территории современной Ленинградской области он получал помощь 15-ти тысячного экспедиционного корпуса Делагарди.

15 мая 1609 года русско-шведское войско под Торопцом разбило повстанческий отряд, возглавляемый шляхтичем Кернозицким. Однако вступление в конфликт регулярных шведских войск вызвало возмущение Польши, которая летом 1609 года объявила войну Василию Шуйскому.

Однако неожиданный союзник не помог самозванцу, и польские офицеры повстанцев начали присягать польскому королю.

В это время дела Тушинского вора шли плохо. Города, прежде признававшие его, выведенные из терпения бесчинством поляков и русских воров, один за другим признавали царя Василия.

Крестьяне собирались шайками и били тушинцев. Сапега ничего не мог сделать с Троицким монастырем. Он беспрестанно палил по его стенам из 90 орудий. Но все было напрасно, и монастырь продолжал стоять неприступной крепостью, несмотря на то, что осажденные умирали от цинги.

Ратные люди, оборонявшие монастырь, делали частые вылазки и наносили неприятелю много вреда. Попытки тушинцев овладеть Москвою так же не имели успеха. 25 июня москвичи отбили их нападение на Ходынку и взяли в плен двести человек.

Прокопий Ляпунов очистил от воров рязанские города. Стоявший под Коломной отряд тушинцев ушел оттуда. Но более всего поправились дела Василия после успехов Скопина.

Зимой тушинский лагерь пришел в совершенное расстройство. 12 января 1610 года Сапега отступил от Троицы, в феврале самозванец бежал в Калугу и стал готовиться к новому походу.

В это время сын касимовского правителя Ураз-Мухаммеда сообщил Лжедмитрию, что отец собираеться убить его.

Касимовский хан еще в 1600 году был пожалован Борисом Годуновым Касимовским ханством. В 1607 году по приказу Василия Шуйского он воевал против восставших Северской земли. Однако затем вместе с своим товарищем князем Петром Урусовым перешел на сторону на сторону самозванца.

1 апреля 1610 года после поражений и взятия Касимова войсками царя Василия Шуйского, Ураз-Мухаммед и Петр Урусовов посетили лагерь польского короля Сигизмунда III под Смоленском, где были их крайне благосклонно приняты.

Поскольку семья хана остовалась в лагере Лжедмитрия II, он принял решение вернуться к тому с намерением организовать убийство.

Вот тогда-то его сын и поведал самозванцу о намерении отца. Лжедмитрий решил опередить касимовского царя. Во время охоты за Окой он напал на ничего не подозревавшего хана и убил его. Тело бросил в воду.

Чтобы скрыть убийство, Лжедмитрий поскакал к своей свите, крича, что хан намеревался убить его, но он чудом спасся.

Служилые татары не стали выступать за своего убитого командира, который уже начинал терять у них свой авторитет. Только начальник стражи Лжедмитрия, крещёный татарин Пётр Урусов заявил самозванцу, что это было убийство.

За столоь нелицеприятное обвинение Урусова посадили в тюрьму. Однако через шесть недель, благодаря заступничеству царевны Марии Мнишек, он вышел из нее и был востановлен в должности.

Как очень скоро выяснилось, Урусов ничего не забыл, и 11 декабря 1610 года во время прогулки он «прискакав к саням на коне, рассек царя саблей, а младший брат его отсек царю руку».

Место захоронения Лжедмитрия неизвестно. Существует версия, что его останки находятся в одной из калужских церквей. Ну а то, почему касимовский хан вдруг решли убить самозванца, отсается тайной и по сей день.

Падение

Почти вся Русь покорилась Василию, однако с запада на него наступала новая беда: Сигизмунд стоял под Смоленском, а русские, бывшие в Тушине, явились к польскому государю просить на Московское царство Владислава.

Судьба, казалось, не давала Василию ни минуты отдыха. Одна беда проходила, другая наступала. В конце апреля скоропостижно скончался Скопин, и это приблизило падение Василия.

Народная молва считала царя участником его смерти. Уже поляки и запорожцы забирали южные города: Стародуб, Почеп, Чернигов взяты были приступом и ограблены. Новгород-Северский и Рославль целовали крест Владиславу.

Вместо Скопина царь назначил главным предводителем войска своего брата Димитрия, но русские не терпели его, а жену его Екатерину считали убийцей Скопина.

Шведский полководец Делагарди презирал Димитрия Шуйского за неспособность. Московские пленники сообщили под Смоленском полякам, что народ не любит Василия, что войско не захочет за него биться и вся Русь охотно признает Владислава царем.

По этим известиям, Сигизмунд отправил к Москве войско под начальством коронного гетмана Жолкевского. Войско Шуйского, тысяч в тридцать, двинулось к Можайску; с ним шел и Делагарди со своей ратью, состоящей из людей разных наций.

В московском войске было много новобранцев, в первый раз шедших на бой. Охоты защищать царя Василия не было ни у кого. Враги встретились 23 июня между Москвой и Можайском, при деревне Клушино.

От первого напора поляков побежала московская конница, смяла пехоту: иноземцы, бывшие под начальством Делагарди, взбунтовались и стали передаваться неприятелю. Тогда начальники московского войска, Димитрий Шуйский, Голицын, Мезецкий, убежали в лес, а за ними и все бросились врассыпную. Жолкевскому досталась карета Димитрия Шуйского, его сабля, булава, знамя, много денег и мехов, которые Димитрий намеревался раздать войску Делагарди, но не успел.

Делагарди, оставленный своими подчиненными, изъявил желание переговорить с гетманом Жолкевским, и когда гетман приехал к нему, то Делагарди выговорил у него согласие уйти беспрепятственно из пределов Московского государства.

«Наша неудача, — сказал Делагарди, — происходит от неспособности русских и вероломства моих наемных воинов. Не то было бы с теми же русскими, если бы ими начальствовал доблестный Скопин. Но его извели, и счастье изменило московским людям».

Жолкевский принудил сидевших в Цареве-Займище Елецкого и Валуева присягнуть Владиславу, присоединиться к нему с их пятитысячным отрядом и пошел прямо на Москву. Можайск сдался ему без сопротивления. Волок-Ламский, Ржев, Погорелое Городище, Иосифов монастырь покорились добровольно.

По совету Валуева, Жолкевский послал агентов своих в Москву с грамотами, в которых обещал русской земле тишину и благоденствие под правлением Владислава, если русские изберут королевича царем.

Эти грамоты разбрасывались по улицам, ходили по рукам, всенародно читались на сходках. Царь Василий не мог ничего сделать.

С другой стороны подходил Тушинский вор из Калуги и 11 июля стал в Коломенском селе. Тогда Прокопий Ляпунов написал своему брату Захару и боярину Василию Васильевичу Голицыну, что следует удалить и Шуйского и вора.

17 июля Захар Ляпунов собрал дворян и детей боярских за Арбатскими воротами и сказал:

— Наше государство доходит до конечного разорения. Там поляки и Литва, тут калужский вор, а царя Василия не любят. Он не по правде сел на престол и несчастен на царстве. Будем бить ему челом, чтобы он оставил престол, а калужским людям пошлем сказать, пусть они своего вора выдадут; и мы сообща выберем всей землей иного царя и встанем единомысленно на всякого врага!

Послали в Коломенское. Русские, бывшие при воре, сказали: «Сведите Шуйского, а мы своего Димитрия свяжем и приведем в Москву».

После такого ответа толпа отправилась к царю Василию. Выступил вперед плечистый Захар Ляпунов и сказал царю:

— Долго ли за тебя кровь христианская будет литься? Ничего доброго от тебя не делается. Земля разделилась, разорена, опустошена. Ты воцарился не по выбору всей земли, братья твои окормили отравой государя нашего Михаила Васильевича, оборонителя и заступника нашего. Сжалься над нами, положи посох свой! Сойди с царства. Мы посоветуем сами о себе иными мерами!

Василий вышел из себя, обнажил большой нож, который носил при себе, и бросился на Ляпунова.

— Как ты смеешь мне это говорить, — кричал он, — когда бояре мне того не говорят?

Ляпунов погрозил ему крепкой рукой и сказал:

— Василий Иванович! Не бросайся на меня, а то я тебя вот так тут и изотру!

Бывшие с Ляпуновым дворяне сказали:

— Пойдем, объявим народу!

Они вышли на Красную площадь и зазвонили в колокол. Народ сбежался. Захар Ляпунов с лобного места приглашал патриарха, духовенство, бояр, служилых людей и всякого чина православных христиан за Серпуховские ворота на всенародную сходку. Народ повалил за Серпуховские ворота. Приехали патриарх, бояре.

— Вот три года — четвертый сидит Василий Шуйский на царстве, — говорили народу, — неправдой сел, не по выбору всей земли, и нет на нем благословения Божьего; нет счастья земле! Как только его братья пойдут на войну, так и понесут поражение: сами прячутся, а ратные разбегаются! Собирайтесь в совет, как нам Шуйского отставить, а иного выбрать всей землей!

Патриарх хотел было защищать Шуйского, которого не любил, но потом уехал. Бояре отправились к царю. Свояк царя Василия, Иван Мих. Воротынский сказал ему:

— Вся земля бьет тебе челом: оставь свое государство ради междуусобной брани, затем, что тебя не любят и служить тебе не хотят!

Царю Василию ничего не осталось, как повиноваться. Он положил свой царский посох и переехал из царских палат в свой княжий дом.

Верховное правление на время перешло к боярскому совету под председательством князя Федора Мстиславского.

На другой день, 18 июля, толпа москвичей вышла к Данилову монастырю и послала в Коломенское сказать:

— Мы свое клятвенное слово совершили — Шуйского свели, теперь ведите к нам своего вора!

Но из Коломенского села им дали такой ответ:

— Дурно, что вы не помните крестного целования своему государю, а мы за своего помереть рады!

Тогда многим в Москве стало жаль Шуйского, а Шуйский, узнавши это, послал денег стрельцам, которых было тысяч до восьми в Москве, чтобы с их помощью возвратить себе престол. Патриарх начал осуждать низложение царя.

19 июля Захар Ляпунов подобрал себе товарищей, подговорил чудовских иеромонахов. Они пришли в дом к Василию Шуйскому, разлучили его с женой, увезли ее в Вознесенский монастырь и объявили, что Василию следует постричься в монахи.

— Люди московские, что я вам сделал, — сказал Шуйский. — Какую обиду учинил? Разве мне это за то, что я воздал месть тем, которые содеяли возмущение на нашу православную веру и хотели разорить дом Божий?

Ему повторили, что надобно постричься. Шуйский наотрез сказал, что не хочет. Тогда иеромонахам велено было совершать обряд пострижения, и когда, по обряду, спросили его: желает ли он?

Василий громко закричал: «Не хочу!», но князь Тюфякин, один из соумышленников Ляпунова, произносил за него обещание, а Ляпунов крепко держал Василия за руки, чтоб он не отмахивался. Его одели в иноческое платье и увезли в Чудов монастырь.

В то же время в Вознесенском монастыре постригли жену Василия. Марья Петровна также не дала обета и твердо говорила, что никто не может разлучить ее с мужем, с которым соединил Бог. Патриарх Гермоген вопиял против такого беззакония и говорил, что иноком стал теперь тот, кто за Василия отрекался от мира.

Через три дня после пострижения царя Василия прибыл гетман Жолкевский к Москве с польским войском. Бояре волей-неволей должны были соглашаться на избрание Владислава и показывать вид, будто поступают добровольно.

Патриарх Гермоген сначала сильно противился, всегда верный своему неизменному отвращению ко всякой иноземщине; но потом, видя, что невозможно устоять против печальных обстоятельств, соглашался, но по крайней мере с тем, чтобы новый царь принял православие и крестился.

Переговоры с Жолкевским шли три недели. Жолкевский был один из немногих в то время благороднейших и честнейших людей в Польше, чуждый иезуитских козней, уважающий права не только своего народа, но и чужих народов, ненавистник насилия, столько же храбрый, сколько умевший держать в порядке войско, великодушный, обходительный и справедливый.

Он не мог согласиться на требование Гермогена, но заключил такой договор, который показывал, что гетман вовсе не думал о порабощении Руси Польше, напротив, уважал и даже ограждал права русского народа.

Московское государство избрало царем своим Владислава с условием ограничения его власти боярами и думными людьми, а по законодательству думою всей земли.

Владислав не имел права изменять народных обычаев, отнимать имущества, казнить и ссылать без боярского приговора, обязан был держать на должностях только русских.

Он не мог раздавать по польским обычаям полякам и литовцам староств, но мог жаловать их деньгами и поместьями наравне с иноземцами.

Ему запрещалось строить костелы и насилием и хитростью совращать русских в латинство. Он дал обязательство уважать греческую веру, не отнимать церковных имений и не пускать жидов в Московское государство.

Бояре поставили в договор условие, чтобы крестьяне не переходили с земли одного владельца на земли другого. 17 августа трое главнейших бояр князей Мстиславский, Голицын и Мезецкий с думными дьяками Телепневым и Луговским заключили этот договор от имени всех чинов Московского государства.

На самом деле это было не так, поскольку никакого участия всей земли не было и выборные люди не съезжались.

Простой московский народ недоволен был избранием Владислава. В Москве усиливалась партия, хотевшая снова возвести на престол Шуйского.

Бояре, приписывая эти волнения козням Василия и его братьев, до такой степени раздражились против Шуйских, что поднимали вопрос: не перебить ли всех Шуйских? Но за сверженного царя заступился Жолкевский.

Он объявил, что Сигизмунд приказал ему беречь Василия и не допускать над ним насилий. Бояре отдали Жолкевскому в распоряжение сверженного царя и его родственников.

Гетман отправил братьев Василия Шуйского, Ивана Пуговку и Димитрия с женой, в Польшу, самого сверженного царя — в Иосифов монастырь, а супругу его на время в Суздальско-Покровский монастырь. Жолкевский не хотел признавать их пострижения, так как оно было насильное, и дозволил им ходить в мирском платье.

19 сентября гетман вступил с войском в Москву: он так умел держать в повиновении свое войско и обращаться с русскими, что даже сам суровый патриарх Гермоген начал смотреть на него более дружелюбными глазами.

Русские города один за другим присягали Владиславу, кроме некоторых, все еще державшихся вора. Достойно замечания, что Прокопий Ляпунов, в руках которого была вся рязанская земля, не только без противоречия одобрил избрание Владислава, но послал к Жолкевскому сына своего Владимира, хлопотал о доставке съестных припасов полякам в Москву и был самым ревностным их приверженцем. Бояре, по настоянию Жолкевского, снарядили послов к Сигизмунду.

Жолкевский недолго остался в Москве. Сигизмунд был вовсе не доволен договором, постановленным Жолкевским. Сигизмунд не хотел давать Московскому государству сына, а думал сам завладеть этим государством и присоединить его к Польше.

Управлявшие им иезуиты не видели для своих планов никакой пользы из того, что Владислав сделается московским царем, когда при этом не дозволено будет ни строить костелов, ни совращать православных в латинство и унию.

Полякам вообще не нравилось запрещение давать им староства и должности в московской земле, тогда как они надеялись поживиться при новом порядке вещей.

Сигизмунд отозвал Жолкевского из Москвы. В конце октября гетман сдал начальство над войском, оставшимся в Москве, Александру Гонсевскому, а сам выехал под Смоленск, взявши с собою сверженного царя Василия и жену его.

Сигизмунд принял Жолкевского с гневом, с презрением бросил представленный гетманом договор и сказал: «Я не допущу сына моего быть царем московским».

С тех пор пленный царь находился под Смоленском до взятия этого города. Русские послы, находившиеся под Смоленском, заметили, что гетман Жолкевский поступил вопреки договору, по которому не следовало ни одного человека выводить в Польшу и Литву, и находили, что Жолкевский нанес оскорбление православной вере тем, что дозволил Василию и жене его ходить в мирском платье.

«Я сделал это, — сказал Жолкевский, — по просьбе бояр, чтобы отстранить смятение в народе. Притом же Василий в Иосифовом монастыре чуть с голода не умирал… Я привез его в мирском платье, потому что он сам не хочет быть монахом; его постригли насильно, а насильное пострижение противно и вашим, и нашим церковным уставам. Сам патриарх это утверждает».

Смоленск защищался упорно, благодаря мужеству воеводы Шеина. И воевода, и все смольняне охотно присягали Владиславу, но не хотели, по требованию Сигизмунда, сдавать польскому королю русского города, который король хотел присоединить к Польше.

Осмобенно им не нравилось то, что Сигизмунд показывал явное пренебрежение ко всем правам русских и к особам послов, которых он приказал в оковах отправить в Польшу.

3 июня 1611 года часть смоленских стен была взорвана, и поляки ворвались в город.

Владыка смоленский Сергий, с толпой народа, был взят в полуразрушенном соборе, многие защитники бросались в огонь, предпочитая смерть поруганию от победителей.

Шеин с женой, малолетним сыном, князем Горчаковым и несколькими дворянами заперся в башне и храбро защищался до тех пор, пока военачальник Потоцкий не убедил его сдаться, обещая от короля милость.

«Я всем сердцем был предан королевичу, — сказал Шеин полякам, — но если бы король не дал сына своего на царство, то земля не может быть без государя и я бы поддался тому, кто был бы избран царем на Москве».

Сигизмунд не оценил прямоты этого человека. Его подвергли пытке, желая дознаться, где спрятаны в Смоленске сокровища, но не добились ничего. Шеина отправили в Литву в оковах.

После взятия Смоленска Сигизмунд уехал в Варшаву и приказал везти за собой Шуйского и его братьев.

Успехи Польши над Русью произвели радость во всем католическом мире. В Риме шли празднества. Иезуиты были уверены, что они достигли цели и овладели московской землей.

В Варшаве боялись, как бы успехи короля не послужили к стеснению шляхетских вольностей, но дали на время волю патриотическому восторгу и восхищались победой над давними врагами.

29 октября 1611 года королю устроили торжественный въезд. Жолкевский вез за собой пленного низверженного царя. Поляки сравнивали его с римским Павлом Эмилием.

Сослуживцы Жолкевского щеголяли блеском своих одежд и вооружения. Сам коронный гетман ехал в открытой, богато убранной коляске, которую везли шесть турецких белых лошадей.

За его коляской везли Шуйского в открытой королевской карете. Бывший царь сидел со своими двумя братьями. На нем был длинный, белый, вышитый золотом кафтан, а на голове высокая шапка из черной лисицы.

Поляки с любопытством всматривались в его изможденное сухощавое лицо и ловили мрачный взгляд его глаз.

За ним везли пленного Шеина со смольнянами и послов Голицына и Филарета. Поезд двигался по Краковскому предместью в замок, где в сенаторской «избе» собрались сенат, двор и знатнейшие паны Речи Посполитой. На троне сидел король Сигизмунд с королевойи.

Ввели пленных, и Василия с братьями подвели к трону. Жолкевский выступил вперед и громко произнес речь, в которой упомянул разных римских героев. Указывая на Василия, он сказал:

— Вот он, великий царь московский, наследник московских царей, которые столько времени своим могуществом были страшны и грозны польской короне и ее королям, турецкому императору и всем соседним государствам. Вот брат его, Димитрий, предводитель 60-тысячного войска, мужественного, храброго и сильного. Недавно еще они повелевали царствами, княжествами, областями, мнoжecтвом подданных, городами, замками, неисчисленными сокровищами и доходами, но, по воле и по благословению Господа Бога над вашим величеством, мужеством и доблестью польского войска, ныне стоят они жалкими пленниками, всего лишенные, обнищалые, поверженные к стопам вашего величества и, падая на землю, молят о пощаде и милосердии.

При этих словах низложенный царь поклонился и, держа в одной руке шапку, прикоснулся пальцами другой руки до земли, а потом поднес их к губам.

Димитрий поклонился в землю один раз, а Иван, по обычаю московских холопов, отвесил три земных поклона. Иван Пуговка горько плакал.

Василий сохранял тупое спокойствие. Гетман продолжал:

— Ваше величество, я вас умоляю за них, примите их не как пленных, окажите им свое милосердие, помните, что счастье не постоянно, и никто из монархов не может назвать себя счастливым, пока не окончит своего земного поприща.

По окончании речи пленники были допущены до руки королевской. Затем говорил Юрий Мнишек. Он напомнил о вероломном убийстве Димитрия, коронованного и всеми признанного, говорил об оскорблении своей дочери, царицы Марины, об избиении гостей, приехавших на свадьбу, и требовал правосудия.

Мнишек замолчал. Молчали и паны. Все с состраданием и участием смотрели на пленного царя. Король отпустил Василия милостиво.

Василия с братьями отправили в Гостынский замок, где назначили ему пребывание под стражей.

Неволя и тоска свела Василия в могилу на следующий же год. Над могилой его поставили памятник с латинской надписью, восхваляющей великодушие Сигизмунда.

Брат его Димитрий и жена последнего Екатерина умерли после него в неволе, в плену. Супруга царя Василия значится умершей, по русским летописям, в Новодевичьем монастыре в 1625 году под именем Елены.

Иван Пуговка, вскоре по заключении в Гостыни, изъявил желание служить Польше и присягнул Владиславу.

Прошло двадцать три года с тех пор, как Василия привезли в Варшаву. Тогда Московское государство заключило с Польшей уже не перемирие на известный срок, как бывало столько раз до этого времени, а так называемый вечный мир.

Царь Михаил Федорович попросил у польского короля Владислава прислать в Москву гроб пленного царя и его родных. Сначала паны Речи Посполитой воспротивились было этому, потому что считали для Польши славой то обстоятельство, что тело пленного московского царя лежит в их земле, но согласились, когда московские послы одарили их соболями.

Отрывши могилу, нашли каменную палатку, в которой гроб Василия стоял одиноко, а гроб Димитрия был поставлен на гроб его жены.

Король Владислав приказал покрыть новые гробы, в которые поставлены были старые, атласом, бархатом и камкой. Гробы привезли в Москву.

Московские дети боярские и дворяне несли гроб бывшего царя Василия на плечах от Дорогомилова до Кремля, при многочисленном стечении народа.

Сам царь встретил его у собора Успенского, со всеми боярами и ближними людьми, одетыми в смирное траурное платье. Тело несчастного Василия погребено 11 июня 1635 года в Архангельском соборе в ряду других потомков Святого Владимира, правивших Москвой.

Тайна коломенской кельи

В феврале 1613 года съехавшиеся в Москву для избрания царя выборные люди заявили единодушно, чтобы не выбирать законопреступного сына Марины. На престол был избран Михаил Федорович Романов.

Заруцкий и Марина рассылали грамоты, требуя присяги малолетнему сыну Марины, Ивану Димитриевичу. Великорусские казаки в большинстве своем признали нового царя. Однако часть малорусских казаков ненавидели Московию и были готовы продолжать войну с ним. И именно они теперь и составили силу Заруцкого.

Новый царь назначил против Заруцкого главным воеводою князя Ивана Никитича Одоевского и приказал сходиться к нему из разных городов воеводам с их силами.

Заруцкий с Мариною перешли из Михайлова в Лебедянь. Одоевский двинулся против него с войском. Заруцкий с Мариной бежал в Воронеж, Одоевский гнался за ними.

Под Воронежем в конце 1613 года произошла кровопролитная битва, продолжавшаяся два дня. Казаки были разбиты, и Заруцкий с Мариною убежали за Дон. Одоевский не стал преследовать их.

Вскоре Заруцкий с Мариной появились в Астрахани. Здесь Заруцкий вел себя крайне неразумно. Он грабил и убивал без меры, а все грамоты писал от имени «государя царя и великого князя Дмитрия Ивановича всея Руссии, и от государыни царицы и великой княгини Марины Юрьевны всея Руссии, и от государя царевича и великого князя Ивана Дмитриевича всея Руссии».

Бунт не заставил себя ждать. Атаман, опасаясь московского войска, решил бежать. Сначала было решено спасаться в глубине страны, потом передумали и решили бежать морем.

14 мая Заруцкий с Мариною думали проскользнуть по Волге мимо Астрахани и убежать в море. Однако Хохлов вместе с астраханцами и стрельцами ударил на них.

Бвшие с Заруцким воровские казаки разбежались по камышам, многие попались в плен, попала в плен и полька Варвара Казановская, подруга Мариныю. Однако Заруцкого и Марину не успели схватить. Они воспользовались извилистым руслом Волги, и стрельцы не могли скоро сообразить, куда они скрылись.

29 мая один стрелец, бывший на рыбном учуге, увидел Заруцкого с Мариною. По этому известию Хохлов отправил на указанное место погоню, но узнал, что беглецы, выплывши в море, повернули в Яик.

7 июня на Яик был послан отряд под начальством стрелецких голов: Гордея Пальчикова и Севастьяна Онучина. 24 июня они наткнулись на воровской лагерь на Медвежьем острове, посреди лесистых берегов Яика.

С Заруцким и Мариною было около 600 волжских казаков. Ими командовал атаман Треня Ус, который отнял у Марины сына и держал его при себе.

Казаки не ожидали гостей, не вступили в битву со стрельцами, на другой же день связали Заруцкого и Марину и выдали с сыном да с каким-то чернецом Николаем, а сами объявили, что целуют крест царю Михаилу Федоровичу. Треня Ус убежал и несколько времени после того разбойничал.

Пленников привезли в Астрахань, а 13 июля Одоевский отправил их поодиночке вверх по Волге. Марину с сыном вез стрелецкий голова Михайло Соловцов с 500 человек самарских стрельцов. Марину везли связанною.

В наказе, данном Соловцову, приказано было убить ее вместе с сыном, если нападут на них воровские люди, с целью отбить преступницу.

В таком виде прибыла Марина в Москву, куда восемь лет тому назад въезжала с таким великолепием в первый раз в жизни, надеясь там царствовать и принимать поклонение.

Четырехлетнего сына Марины повесили всенародно за Серпуховскими воротами, Заруцкого посадили на кол, а саму Марину сослали в Коломну, где она умерла в самом конце этого 1614 года.

Существует предание, что она была заточена в Коломенской башне. Коломенская (Круглая наугольная) башня была западной сторожевой вышкой города, которая охраняла Астраханский тракт. Коломенская башня — самая высокая из всех сохранившихся башен кремля. Её высота составляет 31 метр, диаметр — 13 метров.

Внутри восьмиэтажной башни проходят винтовые лестницы, вверху с наружной стороны проходит декоративный пояс из белого камня, издалека верх башни напоминает корону.

В народе башню презрительно называли «Маринкиной». Однако по сообщению русских властей, сделанному ими полякам при размене пленных, Марина умерла в Москве, в тюрьме, от болезни и «с тоски по своей воле».

Тем не менее, в народной памяти она до сих пор живет под именем «Маринки безбожницы, еретицы». Народ воображает ее свирепою разбойницею и колдуньей, которая умела обращаться в сороку.

Интересно и таинственное исчезновение из башни. Говорилось, что Марина умерла в заточении от тоски по воле, что её кто-то выкрал и продал в гарем.

Но коломенцы верили в то, что Марина Мнишек была ведьмой и ночью, прочитав заклинание и превратившись в ворону или сороку, вылетела из башни через верхнее окно-бойницу. Согласно поверью, душа Марины Мнишек в облике вороны до сих пор летает над коломенским кремлём и оглашает окрестности.

Существует ещё одна легенда, что в Коломенской башне спрятаны несметные сокровища Марины, но они заколдованы и невидимы. Поэтому ворона и не может покинуть город и охраняет их.

Владислав IV (1610–1613)

Старший сын польского Короля Сигизмунда III, с 6 февраля 1633 года. Король польский и Великий князь литовский. 27 августа 1610 года как «московский царь» принял присягу московского боярского правительства.

Тайна вступления на престол

Как мы уже знаем, после неудачи Василия Шуйского в борьбе с интервентами, недовольство народа, дворян и части бояр привели к его свержению 17 июля 1610 года.

К этому времени в России сложилась весьма сложная военная и политическая обстановка. Россия оказалась одновременно в состоянии войны с Речью Посполитой, была охвачена восстаниями Лжедмитрия II и Ивана Болотникова, а также подверглась нападению ногайцев и крымчаков.

Все эти события привела к возникновению Семибоярщины. В феврале 1610 года часть тушинских оппозиционеров под Смоленском начала переговоры с польским королём Сигизмундом о приглашении на русское царство королевича Владислава с ограничением его прав в пользу Боярской думы и Земского собора.

В мае 1610 года после пира в Москве после пира умер влиятельный русский полководец Скопин-Шуйский, что привело к усилению антишуйских настроений.

В июне 1610 года часть войск русского царя потерпела поражение от поляков у села Клушино, а воевода другой части войска, Валуев, соглашается на поддержку кандидатуры королевича Владислава.

Таким образом, дорога на Москву полякам была открыта. С другой стороны, из Калуги, к Москве быстро двинулся Лжедмитрий II.

Небольшая группа во главе с патриархом Гермогеном поддерживала царя Василия Шуйского. Сам патриарх пытался защитить Шуйского даже в день свержения последнего.

Партия Голицыных рассчитывала свергнуть Шуйского и провозгласить царём Василия Голицына. При этом Голицыны поддерживались воеводой Ляпуновым.

Тушинский боярин Дмитрий Трубецкой тайно вёл переговоры в Москве в интересах Лжедмитрия. Клан Романовых, изначально ориентировавшийся на Голицыных, расчитывал посадить на трон Михаила Романова.

В результате всех этих передряг в Москве в июле 1610 года была образована Семибоярщина («седьмочисленные бояре») — правительство, которое формально просуществовавшее до избрания на трон царя Михаила Романова.

Оно состояло из членов Боярской думы — князей Ф. И. Мстиславского, И. М. Воротынского, А. В. Трубецкого, Б. М. Лыкова, а также И. Н. Романова, Ф. И. Шереметева.

В начале работы правительства в ней принимал участие и князь В. В. Голицын. Главой Семибоярщины был избран князь, боярин, воевода, влиятельный член Боярской думы с 1586 Федор Иванович Мстиславский.

В истории его политической деятельности он трижды отказывался от выдвижения на русский трон и согласился быть лишь главой объединенного боярского правительства в 1610.

Надо заметить, что идея избранного боярского правительства возникала в русской истории 16–17 веках неоднократно и находила свое претворение при Иване Грозном (Избранная рада) и Феодоре Ивановиче. Однако в полной мере эта идея получила свое развитие только в период Смуты.

Как мы уже знаем, 17 июля 1610 бояре и дворяне во главе с воеводой Захарием Ляпуновым, ворвались в царский дворец и потребовали от Шуйского отречься от престола.

В тот же день его насильно постригли в монахи. Одной из причин свержения Шуйского был распространившийся слух о возможности объединиться с русскими сторонниками Лжедмитрия II, низложить его вместе с ними, а затем совместно избрать нового царя. Но сначала надо было прекратить междоусобную войну, избрав для этого коалиционный орган управления из 7 бояр.

24 июля польские войска во главе с С. Жолкевским подошли к Москве. Боясь искать опоры и помощи внутри страны, где полыхала крестьянская война под руководством И. И. Болотникова, московские бояре обратились к полякам с предложением найти устраивающий обе стороны компромисс.

Однако «военные условия» требовали незамедлительных решений. Чтобы избежать борьбы боярских кланов за власть было решено не избирать царём представителей русских родов.

Власть нового правительства распространялась только на Москву. На западе от Москвы стояло войско Речи Посполитой во главе с гетманом Жолкевским, а на юго-востоке расположился вернувшийся из-под Калуги Лжедмитрий II с литовским отрядом Сапеги.

Особый страх у бояр вызывал Лжедмитрий, который имел в Москве множество сторонников и пользовался большей популярностью.

В результате, было решено договориться с Жолкевским и пригласить на престол королевича Владислава на условиях его перехода в православие, как о том уже было договорено между Сигизмундом и тушинской делегацией.

Коронный гетман Жолкевский был в 7 верстах от Москвы со стороны Хорошевских лугов 24 июля, и теперь уже приходилось выбирать уже между Лжедмитрием II и королевичем Владиславом.

«Если у самозванца могли быть приверженцы в низших слоях московского народонаселения, — писал С. Соловьев, — то бояре и все лучшие люди никак не могли согласиться принять вора, который приведет в Думу своих тушинских и калужских бояр, окольничих и дворян думных, который имение богатых людей отдаст на разграбление своим козакам и шпыням городским, своим давним союзникам.

Поэтому для бояр и лучших людей, для людей охранительных, имевших что охранять, единственным спасением от вора и его козаков был Владислав, то есть гетман Жолкевский с своим войском.

Главою стороны Лжедимитриевой был Захар Ляпунов, прельщенный громадными обещаниями вора; главою стороны Владиславовой был первый боярин — князь Мстиславский, который объявил, что сам он не хочет быть царем, но не хочет также видеть царем и кого-нибудь из своих братьев бояр, а что должно избрать государя из царского рода».

Боярская дума не могла выбирать царя без участия Земского собора, однако положение требовало быстрого принятия решения. Поэтому сразу после свержения царя за Серпуховскими воротами Москвы были созваны те представители земства, которые были в наличии.

Дальнейшие события описываются по-разному. «Захар Ляпунов с Салтыковым и Хомутовым взошли на высокое Лобное место, — писал Костомаров, — и стали приглашать бояр, патриарха, духовных, дворян, детей боярских и весь православный народ на всенародное собрание за Серпуховскими воротами. Народ отовсюду повалил за Серпуховские ворота. Съехались туда бояре. Прибыл и патриарх».

Однако в «Московском летописце» мы читаем: «Вся Москва и внидоша во град (то есть в Кремль) и бояр взяша и патриарха Ермогена насильством и ведоша за Москву-реку к Серпуховским воротам».

Если это было именно так, то речь шла о нарушении права. В период отсутствия главы государства необходима политическая воля и исполнение закона. А вот силовое давление на одного или нескольких представителя власти может быть расценено как незаконный акт, а следовательно и решение Земского собора в этом случае может быть признано однозначно легитимным.

Не менее важен в таком случае был вопрос и о том, а было ли собрание людей, созваных через набат, действительно, собором?

Такк, исследователь этого вопроса В. Н. Латкин, использовавший материалы Столяровского хронографа, где перечислены все присутствовавшие чины на Соборе 1610 года, считает, что Земский собор был представлен минимальным составом.

«И Бояря, князь Федор Иванович Мстиславской, и все Бояря, и Окольничие, и Думные люди, и Стольники, и Стряпчие, и Дворяне, и гости, и торговые лучшие люди съезжались за город…»

С. Ф. Платонов объясняет наличие в Москве земских чинов из провинции тем, что они находились в столице по службе.

В начавшихся переговорах представители Семибоярщины дали обещание, несмотря на протесты русского патриарха Гермогена, не избирать царём представителя русских родов.

17 августа 1610 поляки дали согласие правительству Семибоярщины подписать договор. Согласно ему, правителем Семибоярщины русским царём признавался сын польского короля Сигизмунда III — королевич Владислав, который призывался на русский престол.

Ограждая свои привилегии, аристократическое правительство добилось включения статей, ограничивавших права Владислава (необходимость принятия им православия ещё в Смоленске, обязательство жениться только на русской, ограничение количества приближённых лиц из Польши, сохранение всех прошлых порядков с неизменным крепостным правом и т. п.).

С. Жолкевский, понимая, что подписание договора может быть негативно воспринято польским королем, направил к тому посольство в составе кн. В. В. Голицына и митрополита Филарета Никитича Романова (отца Михаила Романова).

Приняв посольство, Сигизмунд III потребовал, чтобы не его сына, а его самого Семиборящина признала царем России. По его требованию С. Жолкевский привез в Польшу низложенного царя Василия Шуйского, в то время как правительство Семиборящины в ночь на 21 сентября 1610 тайно впустило в Москву польские войска, стоявшие в непосредственной близости от Поклонной горы под селом Дорогомиловым.

В российской историографии этот факт рассматривается как акт национальной измены.

Наместник Владислава, которому было всего 15 лет, Александр Гонсевский, получивший чин боярина, стал самовластно распоряжаться в стране.

С октября 1610 реальная власть в столице и за ее пределами сосредоточилась в руках военных руководителей польского гарнизона А. Гонсевского и С. Жолкевского.

Не считаясь с русским правительством из семи бояр, он щедро раздавал земли сторонникам Польши, конфискуя их и у тех, кто оставался верен стране.

Это изменило отношение самих членов правительства Семибоярщины к призванным ими полякам. Воспользовавшись растущим недовольством, патриарх Гермоген начал рассылку грамот по городам России, призывая оказывать сопротивление новой власти. За это он был взят под стражу и впоследствии казнен.

Семибоярщина номинально функционировала вплоть до освобождения Москвы Народным ополчением под руководством К. Минина и Д. Пожарского.

После предательской сдачи полякам Москвы «Семибоярщина» признала Владислава царем, принесла ему присягу и чеканила от имени «Владислава Жигимонтовича» монету.

Необходимо было благословение Церкви. Бояре отправили к Патриарху выборных с просьбой благословить заключённый ими договор с Жолкевским по поводу приглашения на престол королевича Владислава.

Святитель находился в Успенском соборе, когда пришли к нему выборные.

— Если в намерении вашем, — ответил он им, — нет лукавства, и вы не помышляете нарушить православную веру и привести в разорение Московское государство, то пребудет на вас благословение всего собора четырёх Патриархов и нашего смирения. Но если это не так, то пусть ляжет на вас клятва от всех четырёх православных Патриархов и от нашего смирения, и вы будете лишены милости Бога и Пресвятыя Богородицы и примете месть от Бога наравне с еретиками и богоотступниками!

Тайная война патриарха Гермогена

Но вскоре выяснилось, что король Сигизмунд сам хочет царствовать на Руси, а якобы готовый стать «православным» королевич, по словам Сигизмунда, молод, а потому управлять огромной страной еще не готов.

Таким образом, вряд ли можно было считать присягу Владиславу законной, ибо Православия он не принимал, в Москву не прибыл и венчан на царство не был.

Но скорбен был Патриарх Гермоген. Святитель хорошо понимал, что не приведёт к добру избрание Царём польского королевича.

Старец «плакался пред всем народом и просил молить Бога, чтобы Он воздвиг Царя русского».

Вскоре обнаружилось, что не напрасно скорбел Святейший Гермоген.

Бояре отправили многочисленное посольство под Смоленск, к польскому королю Сигизмунду. Главным послам митрополиту Филарету, князю Василию Голицыну и князю Даниилу Мезецкому было приказано просить короля отпустить королевича на царство в Москву.

При этом было поставлено условием его переход в православную веру, разрыв сношений с папой римским и женитьба на девушке из русского боярского рода.

Святитель написал два письма: одно — королю, а другое — королевичу. Он умолял короля отпустить сына в православие, а королевича — принять православие.

Заптем обратился к послам.

— Вы, — сказал он, — как мученики, хотящие мучиться, даже до смерти не щадите жизни своей: за таковые подвиги вы получите венцы царствия небесного.

— Лучше умереть за православную христианскую веру, нежели учинить что-либо постыдное! — ответил ему Филарет, и патриарх благословил послов.

Король крайне неприветливо встретил послов. Во время приёма князья Голицын, Мезецкий и митрополит Филарет высказали всё, что им было поручено. И вот тут-то Сигизмунд заявимл, что сам хочет царствовать на Руси, а королевич выставлялся лишь для отвода глаз.

— Да и куда ему, — добавил он, — такому молодому править государством. Вот когда станет постарше, тогда и займет престол Московских Царей…

Послы оповестили Москву о великом обмане короля. Жолкевский начал вести переговоры с боярами о том, чтобы впустить польские войска в Москву, для охраны столицы от шаек тушинского вора.

Патриарх воспротивился этому. Однако первосвященника не послушали, а его сторонников стали сажать в тюрьму и всячески преследовать.

Поляки заняли Москву. Гетман Жолкевский распоряжался в столице всеми делами. Зная влияние патриарха на народ, он старался привлечь Святителя на свою сторону, но безуспешно. Гермоген не имел никакого желания сотрудничать с врагами Русской земли.

Жолкевский быстро понял, что, добиваясь Московского престола, король затеял опасную игру. Гетман видел, как русские ненавидят притеснителей.

«Быть бунту!» — решил он и поспешил к королю, передав власть над Москвою и польским гарнизоном пану Гонсевскому.

Гонсевский стал усиленно агитировать за своего короля. Ему усердно помогали предавшиеся за деньги полякам боярин Михайло Салтыков и мелкий кожевник Федька Андронов.

Патриарх Гермоген один остался верен православной вере и правде. Народ обратил последние свои надежды на твёрдого духом и прямодушного святителя.

Патриарх заявил, что надо собирать всенародное ополчение, которое освободит Москву и всё государство от поляков, а затем избрать Царя.

Народ согласился с Патриархом, и Святитель начал писать грамоты, призывая русские города ополчиться для избавления святой Руси от бед.

Так святитель открыто восстал против поляков и своими воззваниями, проникнутыми пламенной любовью к Родине, ободрял и укреплял русских людей.

Мстиславский, Салтыков, Андронов и другие, видя, что в городах собираются ополчения, 5 декабря явились к Патриарху Гермогену и стали просить его: «Благослови, Владыко святый, народ на присягу королю Сигизмунду, да подпиши вот эти грамоты: дескать, русские люди во всём полагаются на его королевскую волю и готовы подчиниться ему беспрекословно. А другая грамота к смоленским нашим послам, чтоб они ни в чём не прекословили королю. Чего он хочет, тому и быть».

— Я согласен, — ответил Патриарх, — писать королю, но не о том и не так. Если король даст сына своего на Московское государство и Владислав крестится в православную веру и всех польских людей выведет вон из Москвы, то я к такому письму руку свою приложу и прочим властям повелю то же сделать. А чтобы писать так, как вы пишете, что нам всем положиться на королевскую волю и повелеть послам московским сделать то же самое, то это, ведомое дело, значит, нам целовать крест самому королю, а не королевичу; таких грамот ни я, ни прочие власти писать не будем и вам не повелеваем. Если же вы меня не послушаете, то я возложу на вас клятву и прокляну всех, кто пристанет к вашему совету. К восставшим же на защиту Отечества гражданам писать буду: если королевич примет единую веру с нами и воцарится, то повелеваю и благословляю твёрдо пребывать в послушании к нему; если же и воцарится, да единой веры с нами не примет и людей польских из города не выведет, то я всех тех людей, которые уже крест ему целовали, благословляю идти на Москву и страдать за веру до смерти!

В ответ Михайло Салтыков закричал:

— Я убью тебя!

Он выхватил нож и замахнулся на святителя. Патриарх крестом и спокойно произнёс:

— Не страшусь ножа твоего, но вооружаюсь силою Креста Христова против твоего дерзновения. Будь же ты проклят от нашего смирения в этом веке и в будущем!

Салтыков упал в ноги святителю и просил у него прощения. Гермоген простил его, а Мстиславскому сказал:

— Твое начало, князь! Ты над всеми — больший честью, тебе прилично подвизаться и пострадать за православную веру, а если и ты прельстишься, как другие, то вскоре Бог прекратит твою жизнь, корень твой весь уничтожится, и никого не останется на земле из рода твоего…

Тем временем к Москве стягивалось до ста тысяч защитников Отечества под начальством рязанского воеводы Прокопия Ляпунова.

Калужане шли под начальством князя Дмитрия Трубецкого. К ним присоединился атаман Заруцкий с казаками. Масса ополченцев, шедших «умереть за святые Божии церкви и за веру христианскую», испугала оккупантов.

Гонсевский явился к Гермогену и грубо сказал:

— Ты — первый зачинщик измены и всего возмущения. По твоему письму ратные люди идут к Москве! Отпиши им теперь, чтобы они отошли, а то мы велим уморить тебя злою смертью!

— Что вы мне угрожаете? — бесстрашно ответил Патриарх. — Единого Бога я боюсь. Вы мне обещаете злую смерть, а я надеюсь получить чрез неё венец. Уйдите вы все, польские люди, из Московского государства, и тогда я благословлю всех отойти прочь. А если вы останетесь, — моё благословение: всем стоять и помереть за православную веру!

Пришедший после Гонсевского Салтыков стал требовать того же, что и поляк. Гермоген отвечал:

— Если ты и с тобою все изменники и поляки выйдете из Москвы, то напишу, чтоб ополчения возвратились, и тогда всё умирится… Благословляю всех достойных вождей христианских утолить печаль Церкви и Отечества!

В то же время к Патриарху приезжали послы из городов. Святитель укреплял их в любви к Отечеству и уговаривал стоять твёрдо за Родину и истинную веру.

Русская земля никого не хотела слушать, кроме своего первосвятителя. Русь собирала свою силу и становилась страшной незваным гостям.

Патриарх разослал по всем городам грамоты, открыто призывал народ вооружаться против поляков, разрешал от присяги Владиславу, убеждал собраться всем и двинуться к Москве.

Ещё до этих грамот поляки приставили стражу к Патриарху. Теперь же они держали первосвятителя Русской Церкви под строгим надзором.

Лишь изредка Патриарху удавалось поговорить, более или менее свободно, с русскими людьми, которые со всех сторон приходили к Москве, чтобы получить благословение от великого печальника родной страны.

Русские люди разносили по всей земле слова Патриарха. Народ воспламенялся духом и принимал твёрдую решимость пожертвовать всем за Родину.

Во многих местах жители целовали крест, чтобы стоять за Москву и идти против поляков. Города начали пересылать друг другу грамоты с призывом восстать за спасение родной земли.

Ополчения, двинувшиеся из различных концов Русской земли под предводительством Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого, подошли к Москве.

В апреле 1611 года, здесь собралось около 100 000 ополченцев. Опасаясь народного возмущения, Гонсевский освободил Гермогена на один день — в Вербное воскресенье — совершить обряд шествия на осляти.

Гонсевский с русскими изменниками ещё раз решил повлиять на старца-Патриарха. «Если ты не напишешь к Ляпунову и товарищам его, чтобы они отошли прочь, сам умрёшь злою смертию», — угрожали они.

— Вы мне обещаете злую смерть, — спокойно отвечал Патриарх, — а я надеюсь через неё получить венец и давно желаю пострадать за правду. Не буду писать к полкам, стоящим под Москвою, — прибавил святитель, — уж я говорил вам, и ничего другого от меня не услышите!

Тогда поляки бросили Патриарха в подземелье Чудова монастыря, держали старца впроголодь и объявили его лишённым патриаршего сана.

На страстной неделе поляки зажгли Москву, а сами заперлись в Кремле. Ляпунов загородил все пути в Москву, и подвоз припасов прекратился.

Однако совершенно не во время между ополченскими воеводами происходили раздоры. Вражда привела к тому, что отважный и честный Ляпунов был убит. Ополчение расстроилось.

В это же время король польский взял Смоленск с помощью изменника, который указал путь полякам в слабо защищённые смоленские ворота, а шведы заняли Новгород. Москве угрожали новые беды. Помощи неоткуда было ожидать.

Атаман Заруцкий попытался посадить на русский престол сына Марины Мнишек и тушинского вора. Тогда в последний раз патриарх Гермоген из своего заточения возвысил властный голос.

5 августа 1611 года к патриарху тайно пробрался некий свияженин Родион Мосеев. Святитель составил свою последнюю грамоту и отослал её в Нижний Новгород, где русские люди особенно скорбели о постигших Родину страданиях.

В грамоте старец посылал всем восставшим за Родину благословение и наставление твердо стоять за веру. «А Маринкина сына не принимайте на царство: я не благословляю. Везде говорите моим именем!» — поучал святой старец.

Последняя грамота многострадального Патриарха совершила великое дело. Когда она была получена в Нижнем Новгороде, то здешний староста Козьма Захарьевич Минин-Сухорукий воззвал к народу: заложить всё, жён и детей, ничего не щадить для спасения Отечества.

И снова выросло могучее ополчение. Составлялось оно всю зиму на севере, а также в Поволжье и на Оке, а весною 1612 года пошло к Москве под начальством доблестного воеводы князя Пожарского и великого гражданина Минина, и 23 октября того же года Москва была освобождена от поляков.

Ещё во время сбора Второго ополчения Гонсевский пришёл в тюрьму к страдальцу-Патриарху и потребовал, чтобы святитель повелел не собираться русским людям воедино и не ходить на освобождение Москвы.

— Нет! — сказал радостно Гермоген. — Я благословляю их. Да будет над ними милость Божия, а изменникам — проклятие!

После этого поляки начали морить великого старца голодом. Святитель мученически скончался 17 февраля 1612 года, исполнив до конца святой долг преданности православной вере и Родине.

Через сорок лет после кончины тело Святейшего Патриарха было перенесено из Чудова монастыря в кремлёвский Успенский собор.

Загадки Второго ополчения

История второго ополчения в эпоху русской Смуты начала XVII века представляется явлением исключительным.

Ополчение собралось на восьмой год Смуты в разоренной и обессиленной бесконечной гражданской распрей войне. Собралось в тот самый момент, когда, казалось, было уже невозможно найти никакой объединяющей идеи.

Именно тогда, когда среди национальной элиты не осталось ни одного авторитетного лица, когда не только отдельные личности, но целые слои общества показали свою неспособность овладеть ситуацией, началось движение снизу.

Не бояре, дворяне или казаки, а простые посадские люди взялись за спасение Отечества, и в центре событий оказался нижегородский купец Кузьма Минин.

Именно он, вслед за патриархом Гермогеном, высказыл простую и понятную каждому русскому человеку идею о спасении веры и православных святынь.

И именно вокруг этой идеи начали объединяться все патриотические силы. В разоренной стране Минин нашел деньги, оружие, провиант и подвел под военную борьбу прочный экономический фундамент.

Когда ополчение уже начало создаваться и возникла нужда в военном вожде, взор земских людей обращатился на князя Пожарского — представителя захудалого рода, никогда не игравшего в русской истории какой-либо роли.

Князь был честный служака, однако во всем остальном это была совершенно ординарная личность. Пожарский не был трибуном, не блистал никакими другими способностями да полководецем, говоря откровенно, он был более чем посредственным.

Тем не менее, именно он, подобно Минину, стал служить земскому ополчению так же верно, как прежде служил Годунову, Дмитрию и Шуйскому.

Несмотря на полученную им диктаторскую власть, в его поступках нет никакой личной интриги, никакого выпячивания своего «я», никакого стремления тем илииным способом закрепить свое исключительное положение.

Эта скромность, быть может, есть самая поразительная черта в вождях второго ополчения. Минин и Пожарский собрали ратных людей, освободили от поляков столицу, созвали Земский собор, положивший конец Смуте, дали взрасти новой государственности и, сделав свое дело, отступили в сторону, отдав власть другим.

Конечно, они получили награды, но не слишком большие. Им даровали чины и звания, но не очень высокие. Они скромно стушевались в толпе знатных бояр и князей, явившихся вокруг нового царя.

Точно так же овело себя и выдвинувшее их сословие: сыграв свою роль, оно тихо сошло со сцены. Ничем особым современники не воздали Минину и Пожарскому, да, наверно, и немогли воздать. Но тем большей была их посмертная слава у последующих поколений, для которых сами имена ихстали символом скромного, неброского, самоотверженного патриотизма, такого патриотизма, который в России всегда умели ценить и отличать.

Дмитрий Пожарский родился в ноябре 1578 года в семье князя Михаила Федоровича Пожарского. Предками Пожарских были удельные князья Стародубские, но им мало чего перепало от их прежнего величия. Пожарские числились в ряду захудалых фамилий и даже не попали в Разрядные книги.

Отец Дмитрия умер, когда ему было всего девять лет, и мать переехала в Москву, где у Пожарских был свой дом на Сретенке.

С 1593 года князь Дмитрий начал службу при государевом дворе царя Федора Ивановича и стал «стряпчим с платьем», в обязанности которого входило под присмотром посгельничего подавать туалетные принадлежности при облачении царя, или принимать одежду с прочими вещами, когда царь раздевался.

В те же годы он женился. В начале царствования Бориса Годунова князя Пожарского перевели в стольники Он получил поместье под Москвой, а затем был отправлен из столицы в армию на литовский рубеж.

После смерти Годунова Пожарский присягнул царевичу Дмитрию. В продолжение всего его короткого царствования он оставался в тени.

Только при ВасилииШуйском Пожарского назначили воеводой, и он получил под начало конный отряд. Верность его в боях с тушинцами была замечена, и царь пожаловал ему в Суздальском уезде село Нижний Ландех с двадцатью деревнями.

«Князь Дмитрий Михайлович, — говорилось в жалованной грамоте, — будучи в Москве в осаде, против врагов стоял крепко и мужественно, и к царю Василию и к Московскому государству многую службу идородство показал, голод и во всемоскудение и всякую осадную нуждутерпел многое время, а на воровскуюпрелесть и смуту ни на какую не покусился, стоял в твердости разума своего крепко и непоколебимо безо всякие шатости».

В 1610 году царь назначил Пожарского воеводой в Зарайск. Прибыв в эту крепость, он узнал о низложении Шуйского заговорщиками во главес Захарием Ляпуновым и против своей воли вместе со всем городом целовал крест Владиславу.

Вскоре прошел слух, что московские бояре во всем предались полякам и делают все по их указке, что король Сигизмунд сам хочет сам царствовать над Русью, что он двинулся на русские пределы со своей ратью и осадил Смоленск.

По всем русским городам пошло волнение. Повсюду говорили, что пора вставать за Отечество и православную веру. Общие настроения выразил рязанский дворянин Прокопий Ляпунов.

«Встанем крепко, — писал он в своих воззваниях, — примем оружие Божие и щит веры, подвигнем всю землю к царствующемуграду Москве и со всеми православными христианами московского государства учиним совет: кому быть на московском государстве государем.

Если сдержит слово король и даст сына своего на московское государство, крестивши его по греческому закону, выведет литовских людей из земли и сам отСмоленска отступит, то мы ему государю, Владиславу Жигимонтовичу, целуем крест и будем ему холопами, а не захочет, то нам всем за веру православную и за все страны российской земли стоять и биться. У нас одна дума: или веру православную нашу очистить или всем до одного помереть».

Вскоре времени между Пожарским и Ляпуновым установилась тесные отношения. В 1611 году Пожарский даже ездил выручать Ляпунова, осажденного в Пронске московским войском и запорожскими казаками.

Затем он нанес поражение московскому воеводе Сунбулову, который попытался захватить Зарайск. Оставив крепость на помощников, Пожарский отправился в захваченную поляками Москву, где начал подготовку народного восстания.

Оно началось стихийно 19 марта 1611 года. Зная, что к столице направились большие силы патриотов, москвичи не стали дожидаться освободителей и сами взялись за дело.

Схватка завязалась в торговых рядах Китай-города и быстро распространилась по всей Москве. Чтобы остановить мятеж, поляки были принуждены поджечь несколько улиц.

Раздуваемое сильным ветром, пламя охватило весь город. В Кремле, где заперся польский гарнизон, ночью было светло как днем.

В таких условиях, среди огня и дыма, Пожарскому пришлось сражаться споляками, имея под началом всего лишь кучку верных ему людей. Рядом со своим домом на Сретенке он приказал построить острожец, надеясь продержаться в Москве до прихода Ляпунова.

В первый день восстания, соединившись с пушкарями из расположенного поблизости Пушечного двора, Пожарский после ожесточенного боя заставил отступить наемников-ландскнехтов в Китай-город.

На второй день поляки подавили восстание. К полудню держалась только Сретенка. Не сумев взять острожец штурмом, поляки подпалили окрестные дома.

В завязавшемся бою Пожарский был тяжело ранен в голову и ногу и потерял сознание. Его вынесли из Москвы и переправили в Троице-Сергиеву обитель.

За три дня боев большая часть Москвы сгорела. Торчали только стены Белого города с башнями, множество почерневших от дыма церквей, печиуничтоженных домов и каменные подклети.

Поляки укрепились в Кремле и Китай-городе. Уже после подавления восстания к Москве стали подходить запоздавшие рати первого ополчения. Они осадили Кремль и Китай-город и начали ожесточенные схватки с поляками.

Но с первого же дня между вождями ополчения возникли раздоры. Казаки, недовольные строгостями Ляпунова, убили его. Предводителями ополчения стали князь Дмитрий Трубецкой и казачий атаман Иван Заруцкий, которые провозгласили наследником престола «воренка» — сына Марины Мнишек и Лжедмитрия II.

Кузьма Минин был старше князя Пожарского на десять или пятнадцатьлет. Кузьма рос в многодетной семье балахнинского соледобытчика Мины Анкудинова.

Отец имел за Волгой три деревни с 14 десятинами пахотной земли и 7 десятинами строевого леса. Кроме того, хороший доход давал ему соляной промысел.

Никаких достоверных сведений о детстве и юности Минина до нас не дошло. В зрелыегоды он владел лавкой на нижегородском торгу и слыл богатым и почитаемым горожанином.

В 1611 год, в самый разгар Смутного времени, нижегородцы избрали его земским старостой. Незадолго до выборов Минину явился во сне чудотворец Сергий Радонежский и повелел собирать казну для войска, чтобы идти на очищение Московского государства.

Став старостой, Минин начал вести с горожанами разговоры о необходимости объединяться, копить средства и силы для освобождения Отечества.

От природы у него был дар красноречия, и он нашел среди сограждан немало сторонников. Собрав нижегородцев в Спасо-Преображенском соборе, Минин убеждал их не оставаться в стороне от тягот России.

Тронутые его словами горожане тут же всенародно приговорили начать сбор средств на ополчение. Первым внес свою долю Минин. Его примеру последовали другие.

Минину поручили ведать сбором добровольных пожертвований со всего уезда, с монастырей и монастырских вотчин. Когда оказалось, что многие не спешат расстаться со своим имуществом, нижегородцы дали своему старосте полномочия облагать жителей любыми податями вплоть до изъятия имущества.

Минин велел брать по пятой части от всего имущества. Большую помощь оказали ему богатые купцы и предприниматели. Только одни Строгановы прислали на нужды ополчения огромную по тем временам сумму в 5000 рублейе.

На собранные деньги нижегородцы стали нанимать служилых людей, обещая им «корм и казну на подмогу давати». Перебрав множество кандидатур, горожане остановили свой выбор на герое московского восстания князе Пожарском.

Поначалу князь ответил отказом. Тогда нижегородцы послали к Пожарскому архимандрита Печерского монастыря Феодосия. Пожарский. Просле недолгих уговоров князь дал согласие.

С тех пор у ополчения стало два вождя, и в народном восприятии имена Минина и Пожарского слились в одно целое. Благодаря их решительным действиям и полному согласию между собой Нижний Нивогород стал центром патриотических сил всей России.

На егопризывы откликнулось не только Поволжье и старые города Московской Руси, но Предуралье, Сибирь и отдаленные украинские земли. Город обратился в ратный стан. Со всех сторон потянулись сюда служилые дворяне. Всем им после осмотра назначалось жалование.

Пожарский и Минин добивались, чтобы ополчение превртилось в хорошо вооруженное и сильное войско. Особое внимание уделяли коннице.

Однако не забывали они и о пехоте. Всех новоприбывших снабжали пищалями и обучали прицельной стрельбе, В кузницах днем и ночью ковали булат, кольчужные кольца, пластины для доспехов, зерцала, наконечники копий и рогатин, в ямах отливали орудия.

Между Нижним и другими русскими городами, не признавшими польского королевича, завязалась оживленная переписка. Нижегородцы призвали всех объедениться для избавления государства от завоевателей и избранием царя только при всеобщем согласии.

В феврале 1612 года был образован «Совет всея земли». На исходе зимы ополчение перебралось из Нижнего в Ярославль. Сюда совсех концов государства устремились защитники Отечества. Даже многие казаки, находившиеся в подмосковном лагере Заруцкого и Трубецкого, покидали свои станы и уезжали в Ярославль.

Подмосковный лагерь слабел, а войско Пожарского усиливалось. К нему беспрерывно стекались служилые дворяне, приказные чины, депутации из городов, гонцы от походных воевод.

К Минину шли волостные старосты, целовальники, казначеи, посошный и мастеровой люд. Ему было нелегко, поскольку сбор средств для продолжения войны оказался делом трудным и неблагодарным.

Войску требовалось оружие и припасы, кони и продовольствие. Все это должно было поступать непрерывно и в возрастающих количествах.

Наладить такое снабжение мог только очень предприимчивый, расторопный и волевой человек, обладающий организаторским талантом и красноречием.

Там, где не помогали уговоры, Минин шел на жесткие меры. Когда богатые ярославские купцы Никитников, Лыткин и Светешников отказались вносить установленную сумму денег, Минин приказал взять их под стражу, а все имущество забрать в пользу ополчения.

Благодаря усилиям Минина служилые люди в народном ополчении не испытывали нив чем недостатка и получали высокое по тем временам денежное жалование — в среднем около 25 рублей на человека.

Для разрешения текущих дел при ополчении возникли Разрядный, Поместный, Монастырский и другие приказы. Минин сумел наладить работу Денежного двора, где из серебра чеканили монету, употребляемую на жалование ратным людям.

Летом 1612 года пришла пора решительных действий. Засевший в Кремле польский гарнизон нуждался в съестных припасах. На помощь ему из Польши шел большой обоз и подкрепление под командованием гетмана Ходкевича.

В войске гетмана насчитывалось двенадцать тысяч отборных воинов. Если бы им удалось соединиться с осаждеными, победить поляков было бы очень трудно.

Пожарский решил выступить навстречу Ходкевичу и дать ему бой на московских улицах. Передовые отряды второго ополчения стали подходить к Москве в конце июля.

Первыми явились четыреста конников под командованием Дмитриева и Левашова. Затем появился большой отряд князя Лопаты-Пожарского.

Казаки Заруцкого пытались помешать ему, но потерпели поражение и обратились в бегство.

Из первого ополчения под стенами столицы остались только две тысячи казаков под началом князя Трубецкого. Пожарский имел под своим началом около десяти тысяч служилых ратных людей. При этом общий успех во многом зависел от взаимодействия с казаками Трубецкого.

Однако согласия между двумя вождями не было. Ни один из них не хотел подчиняться другому, и при личной встрече было решено не мешать ярославскую рать с ратью подмосковной, держаться отдельными станами, а биться вместе по договоренности.

Сам Пожарский расположился у Арбатских ворот, где приказал срочно возвести укрепления и выкопать ров. Линия фронта ополчения протянулась по черте Белого города от северных Петровских до Никитских ворот, где стояли авангардные отряды Дмитриева и Лопаты-Пожарского.

От Никитских ворот через Арбатские до Чертольских, откуда ожидался лобовой удар гетманского войска, сосредоточились главные силы земской рати.

Столь рискованная диспозиция могла дорого обойтись Пожарскому. Впереди на него надвигался гетман, подошедший к Поклонной горе, а сзади с кремлевских стен в спины ополчения были направлены пушки осажденного гарнизона. Если бы ополчение не выдержало удара Ходкевича, оно было бы оттеснено под пушки Китай-города и уничтожено.

Княз. И его воинам оставалось только победить или погибнуть. На рассвете 22 августа поляки стали переправляться через Москву-реку к Новодевичьему монастырю.

Как только гетманское войско двинулось на ополченцев, со стен Кремля грянули пушки, давая знакХодкевичу, что гарнизон готов к вылазке.

Бой начался с того, что русская дворянская конница при поддержке казаков устремилась навстречу врагу. Русские воины дрались с невиданным упорством, и Ходкевич бросил в бой пехоту.

Русская конница отступила к своим укреплениям, откуда стрельцы повели огонь по наступающему врагу. В это время польский гарнизон предпринял вылазку из Кремля и обрушился с тыла на стрельцов, которые прикрывали ополчение у Алексеевской башни и Чертольских ворот.

Стрельцы не дрогнули, и завязалась ожесточенная схватка. Потеряв множество бойцов, осажденые вернулись под защиту укреплений. Ходкевич тоже не добился успеха. Все его атаки на русские полки были отбиты.

Удрученный неудачей, он отступил к Поклонной горе. На следующий день 23 августа сражения не было. Ополченцы хоронили убитых, а поляки перегруппировывали свои силы.

24 августа Ходкевич решил пробиваться к Кремлю через Замоскворечье. Атака поляков была такой мощной, что русские ратники были оттеснены к Крымскому броду и в беспорядке переправлялись на другой берег.

Поляки могли без труда пробиться к Кремлю, и Ходкевич велел двинуть на Большую Ордынку четыреста подвод.

Положение стало критическим. Не имея собственных сил для того, чтобы остановить продвижение врага, Пожарский отправил к казакам Трубецкоготроицкого келаря Авраамия Палицына с призывом к совместным действиям.

Горячей речью Палицын возбудил в казаках патриотические чувства. Они поспешили к Ордынке и вместес ратниками Пожарского напали на обоз. Поляки с трудом отбили его и отступили.

Это сражение окончательно лишило сил обе армии. Бои стали затихать. Приближался вечер. Казалось, что военные действия на этот день завершились.

Однако как раз в этот момент Минин с небольшим отрядом, в котором едва насчитывалось четыре сотни человек, скрытно переправился через Москву-реку напротив Крымского двора и ударил во фланг полякам.

Эта атака оказалась неожиданной. Гетманские роты, расположившиеся здесь, не успели изготовиться к отпору. Внезапное появление русских нагнало на них страху. Началась паника.

На помощь Минину поспешили другие полки. Натиск русских нарастал с каждой минутой. Поляки в беспорядке отступили за Серпуховские ворота. Весь обоз с провиантом оказался в руках казаков.

Победа была полной. Ходкевич собрал свое войско у Донского монастыря и на другой день отступил от Москвы.

Для запертого в Кремле польского гарнизона это было смерти подобно. После победы силы двух ополчений объединились. Отныне все грамоты писались от имени трех руководителей: князя Трубецкого, князя Пожарского и «выборного человека» Кузьмы Минина.

22 октября ополченцы взяли Китай-город, а еще через три дня истощенный голодом гарнизон Кремля сдался.

Следующим важным делом была организация центральной власти. Земский совет, в котором соединились участники Первого и Второго ополчений, повел речь о созыве Земского собора и избрании на нем царя.

В результате было принято решение «на договор о Божьем и о земском большом деле» созвать в Москву выборных со всей России и «изо всяких чинов людей» по десять человек от городов.

На Собор приглашались представители белого и черного духовенства, дворяне и дети боярские, служилый люд: пушкари, стрельцы, казаки, посадские и уездные жители, крестьяне.

Этот исторический собор собрался в начале 1613 года и после долгих обсуждений 21 февраля 1613 года избрал на царствие шестнадцатилетнего Михаила Романова.

С приездом его в Москву история Земского ополчения закончилась. Царь не забыл подвиги Минина и Пожарского: Пожарский получил чин боярина, а Минин стал думным дворянином.

Царь пожаловал ему во владение большую вотчину — село Богородское в Нижегородском уезде с окрестными деревнями.

Вплоть до самой смерти Минин пользовался большим доверием Михаила. В 1615 году, отъезжая на богомолье, царь оставил за себя в Москве пятерых наместников и Минина в их числе.

В 1615 году по поручению Михаила Минин ездил для следствия в Казань. Возвращаясь в 1616 году назад, он заболел и умер по дороге.

Тело его было погребено в родном Нижнем Новгороде. Князь Пожарский намного пережил своего соратника, находясь на службе почти до самого конца Михайлова царствования Он участвовал еще во многих сражениях, но уже никогда не имел того значения, что в дни Второго ополчения.

В 1615 году Пожарский нанес под Орлом поражение знаменитому польскому авантюристу Лисовскому. В 1616 году он ведал в Москве «казенными деньгами», в 1617 году оборонял от литовских налетчиков Калугу, а в 1618 г ходил к Можайску на выручку русской армии, осажденной королевичем Владиславом.

Позже он был среди воевод, оборонявших Москву от армии гетмана Ходкевича, попытавшегося во второй раз овладеть русской столицей. Как и прежде, он «на боях и на приступах бился, не щадя головы своей».

В последующие годы Пожарский занимал важные должности в Ямском, Разбойном и Поместном приказах, а затем был воеводою в Новгороде.

В конце жизни он руководил строительством новых укреплений вокруг Москвы и возглавлял Судный приказ.

В 1636 году после смерти первой жены, он женился ео второй раз на урожденной княжне Голицыной. Умер Пожарский в апреле 1642 года.

Часть III

Тайны дома Романовых

Михаил Федорович (1613–1645)

Михаил Федорович — первый русский царь из династии Романовых. До 1619 года страной правили великая старица Марфа и ее родня из бояр Салтыковых. Позже власть в стране перешла в руки отца царя — патриарха Филарета, носившего титул Великого государя.

Странные выборы

После освобождения Москвы временное правительство князей Пожарского и Трубецкого разослало по городам грамоты с приглашением прислать в Москву выборных, человек по десяти от города, для «государева обиранья».

Мало, писал Н. И. Костомаров, в истории найдется примеров, когда бы новый государь вступил на престол при таких крайне печальных обстоятельствах, при каких избран был шестнадцатилетний Михаил Федорович. С двумя государствами: Польшей и Швецией, не окончена была война.

Оба эти государства владели окраинами Московской державы и выставляли двух претендентов на московский престол — двух соперников новоизбранному царю.

Третьего соперника ему провозглашала казацкая вольница в Астрахани в особе малолетнего сына Марины, и Заруцкий во имя его затевал двинуть турок и татар на окончательное разорение Московского государства.

Ожидали было еще соперника царю и в габсбургском доме. В 1612 году цезарский посланник Юсуф, проезжая через Московское государство из Персии, виделся в Ярославле с Пожарским, и, услышавши от него жалобы на бедственное состояние Московского государства, заметил, что хорошо было бы, если бы московские люди пожелали избрать на престол цезарского брата Максимилиана.

На это Пожарский, как говорят, отвечал, что если бы цезарь дал на Московское государство своего брата, то московские люди приняли бы его с великою радостью. Об этом узнали в Германии; император прислал Пожарскому похвальное слово, но Максимилиан, отговариваясь старостью, отказавлся от русского престола.

Императорский посланник прибыл в Москву с грамотою к боярам в то время, как уже избран был Михаил, и предлагал боярам в цари другого императорского брата.

Это встревожило новое правительство, и царь отправил послов в Австрию. «Мы, — заявили послы, — никогда этого не слышали, да и в мысли у бояр и воевод и всяких чинов людей Московского государства не было, чтобы выбирать государя не греческой веры.

Если Пожарский так говорил, то он поступал без совета всей земли, а быть может, ваш посланник Юсуф или переводчик сами это выдумали, чтобы выманить жалованье у своего государя».

Но все это будет позже, а к январю 1613 года в Москву съехались представители от 50 городов и вместе с московскими людьми составили избирательный собор.

Прежде всего, обсудили вопрос об иноземных кандидатах в цари. Отвергли Владислава, избрание которого принесло столько горя Руси. Отвергли и шведского королевича Филиппа, который был избран новгородцами на «Новгородское государство» под давлением шведских войск, занимавших тогда Новгород.

После недолгих дебатов решили не избирать «царя от иноверных», а избрать своего «из великих московских родов». Когда же стали определять, кого можно было возвести на царский престол, то голоса разделились.

Каждый называл приятного себе кандидата, и долго ни на ком не могли сойтись. Выяснилось, однако, что не только на соборе, но и в городе Москве, среди земских людей и среди казаков, которых тогда было в Москве много, особый успех имеет молодой Михаил Федорович Романов, сын митрополита Филарета.

Его имя называли уже в 1610 году, когда шла речь об избрании Владислава, и теперь в пользу Михаила Федоровича на заседания собора поступали письменные и устные заявления горожан и казаков.

7 февраля 1613 года собор впервые решил остановить свой выбор на Михаиле. Но из осторожности решили отложить дело на две недели и узнать в ближайших городах, принимают ли там кандидатуру царя Михаила, а заодно вызвать в Москву тех из бояр, кого на соборе не было.

К 21 февраля из городов пришли хорошие вести, и бояре съехались из своих вотчин. 21 февраля Михаил Федорович был провозглашен царем, и ему принесли присягу члены собора и вся Москва.

21 февраля 1613 года в Москве после изгнания интервентов состоялся Великий Земский и Поместный собор, избиравший нового царя. Среди претендентов были польский королевич Владислав, шведский принц Карл-Филипп и другие.

Михаил Федорович Романов родился 12 июля 1596 года в Москве в семье боярина Фёдора Никитича Романова, митрополита (позднее патриарха Филарета) и Ксении Ивановны Шестовой (позднее — инокини Марфы).

Михаил приходился двоюродным племянником последнему русскому царю из московской ветви династии Рюриковичей, Фёдору Иоанновичу.

Первые годы Михаил жил в Москве, а в 1601 вместе с родителями был подвергнут опале со стороны Бориса Годунова. На Романовых поступил донос о том, что они хранят у себя волшебные коренья и хотят умертвить колдовством царскую семью.

Многие Романовы были арестованы, а сыновья Никиты Романовича, Фёдор, Александр, Михаил, Иван и Василий, были пострижены в монахи и сосланы в Сибирь.

В 1605 году Лжедмитрий I, желая доказать родство с домом Романовых, вернул из ссылки оставшихся в живых членов фамилии Романовых.

Были возвращены Фёдор Никитич (в монашестве Филарет) с женой Ксенией Ивыановной (в монашестве Марфа) и детьми, и Иван Никитич.

Сначала Михаил проживал в своей вотчине в Клину, а после свержения Шуйского и прихода к власти Семибоярщины оказался в Москве.

После изгнания поляков в 1612 году Марфа Ивановна с сыном Михаилом поселились в костромской вотчине Романовых, селе Домине.

Кандидатура Михаила возникла из-за его родства по женской линии с династией Рюриковичей, она устраивала служилое дворянство, которое старалось воспрепятствовать аристократии (боярству) в стремлении установить в России монархию по польскому образцу.

Романовы были одним из знатнейших родов, юный возраст Михаила также устраивал московское боярство: «Миша-де молод, разумом еще не дошел и нам будет поваден» — говорили в Думе, надеясь, что хотя бы поначалу, все вопросы будут решаться «по совету» с Думой.

Нравственный облик Михаила как сына митрополита отвечал интересам церкви и народным представлениям о царе-пастыре, заступнике перед Богом. Он должен был стать символом возвращения к порядку, покою и старине.

По поводу царских выборов чаще всего повторяют слова, которые написал знатный боярин Шереметьев в письме к своему приятелю Голицыну в Польшу: «Миша-де Романов молод; разумом еще не дошел и нам будет поваден».

На основании данной фразы, ученые намекали, что боярские «олигархи» хотели новоизбранного царя к рукам прибрать, да не вышло: у Михаила Романова своя «крыша» имелась.

Что верно, то верно, но ситуация была не такой уж однозначной и претендентов на «царское креслице» хватало. В то время Россия пыталась выкарабкаться из последствий Смутного времени, случившегося вследствие падения династии Рюриковичей.

Династия сия вела счет от варягов, захвативших власть в Киеве. После окончательного падения Киева во время нашествия монголо-татар, происходило постепенное возвышение Москвы. Но только в 15 веке московский князь Иван ІІІ стал подписывать свои документы словом «царь».

Таким образом, первого царя на Руси не выбирали и не назначали, он просто стал им «явочным порядком», никого не спросясь.

Иван ІІІ придумал и трюк с «венчанием на царство», для чего использовал так называемую «шапку Мономаха», изготовленную неизвестным нам, татарским ремесленником.

Впрочем, ремесленник, возможно, был и русским, но шапку скроил по татарскому образцу, и к Византии она никакого отношения не имеет, зато царским выборщикам надо поставить 100 баллов за такую придумку.

Кроме того, в борьбу за русский престол вступили иноземцы. Часть боярства решила повторить «фокус» с «призванием варягов», только на сей раз в роли варягов выступал польский королевич Владислав. В общем, претендентов на должность царя оказалось предостаточно.

Для избрания царя созвали весьма представительный орган: почти 300 депутатов от разных слоев населения. Созванный Земский Собор сразу отмел кандидатуры, утратившие свой политический рейтинг в годы Смутного времени.

Как иностранный гражданин, из игры выбыл польский претендент Владислав. В те времена наибольшей популярностью пользовались патриоты, имевшие отношение к армии. Всем параметрам соответствовали две кандидатуры: князь Дмитрий Трубецкой и князь Дмитрий Пожарский.

Оба князя командовали антипольскими силами, освобождавшим Москву; только под началом Трубецкого находились казаки, а Пожарский руководил земским ополчением. Как в такую важную кампанию затесался 16-летний Миша Романов?

Все дело было в том, что Романов принадлежал еще к одной категории, популярной среди выборщиков во все времена. Семейство Романовых числилось в «жертвах политических репрессий».

Романовы пострадали при Борисе Годунове. Отец Михаила, боярин Федор Никитович Романов, был разлучен с женой и детьми и сослан в отдаленный монастырь, где его постригли в монахи под именем Филарета.

То же самое произошло и с женой Федора Романова, поэтому Мишенька долгое время жил без семьи, ютясь по родственникам. А русский народ, как известно, любит страдальцев.

В годы Смуты Федор Романов (Филарет) оказался связан с движением Лжедмитрия первого, а через него с казаками, составлявшими наиболее активную часть электората.

Очень даже возможно, что Филарет и сам был не прочь баллотироваться в цари, да вот беда: его пленили поляки и отправили на территорию Речи Посполитой, т. е. в другой избирательный округ.

Однако своим авторитетом и оставшимися связями, он продолжал поддерживать сына Мишеньку. Поэтому борьба вокруг «царского креслица» ожидалась нешуточная.

Предвыборная кампания показала весь набор соответствующих технологий. Князь Трубецкой устраивал пиры для казаков с бесплатной выпивкой и едой.

На пирах он выступал и сам, «моля, чтоб быти ему на России царем и от них бы, казаков, похвален же был». Грубый ход, лобовой, с нашим народом такой не пройдет. Казаки на дурняк, конечно, пили-ели, но над Трубецким посмеивались.

Народный герой Дмитрий Пожарский поступал хитрее. На свою предвыборную кампанию он потратил 20 тысяч золотых рублей, но и на деньги в то время русский народ оказался не падким. А может, просто давали не тому, кому нужно.

Самыми же разумными оказались родственники Романова. Они принялись щедро раздавать народу… предвыборные обещания. Одним — кисельные берега, другим — молочные реки.

Опять же, претендент молодой, еще не связанный прямо с боярскими «олигархами», и родители его «за народ» пострадали. Ничто так не заводит выборщиков, как обещание светлого будущего. Посланные по городам и весям «сборщики подписей» за кандидатов, заодно провели «экзит-пулл» и принесли сведения об уверенной победе на местах кандидатуры именно Романова.

По версии известного советского историка, профессора А. Л. Станиславского, важную роль в воцарении Михаила сыграло великорусское казачество, вольные великорусские люди, вольности которых царь и его потомки отбирали всеми возможными способами.

Тем не менее, боярское большинство в Земском Соборе решило «прокатить» его, сделав ставку на Трубецкого. И тогда сторонники Романова прибегли к последнему средству — силовому давлению.

Во время процедуры голосования в Кремль ворвались «народные массы», состоявшиеся почему-то исключительно из казаков, требующих избрания царем Михаила Романова.

Возникла даже потасовка с боярами. Жаль, что тогда не существовало телевидения, иначе нынешние драки в российской Думе или в украинской Раде могли бы показаться сущими пустяками.

Побоище вскоре прекратилось, но под угрозой агрессивной толпы казаков Земский Собор единогласно избрал царем Мишу Романова.

Выборы были выиграны, а дальше все было, как всегда: значительная часть предвыборных обещаний Романова осталась невыполненной, а против вольностей вытащившего его в люди казачества он повел широкомасштабное наступление.

Однако В. О. Ключевский дает несколько иную картину выборов Михаила Романова. «Стали выбирать своих, пишет он, — тут начались козни, смуты и волнения… всякий хотел своего, подкупали и засылали; образовались стороны, но ни одна из них не брала верх».

Однажды, говорит хронограф, какой-то дворянин из Галича принес на собор письменное мнение, в котором говорилось, что ближе всех по родству с прежними царями был Михаил Федорович Романов, его и надобно избрать в цари.

Раздались голоса недовольных:

— Кто принес такую грамоту, кто, откуда?

В то время выходит донской атаман и также подает письменное мнение:

— Что это ты подал, атаман? — спросил его князь Дмитрий Михайлович Пожарский.

— О природном царе Михаиле Федоровиче, — отвечал атаман.

Одинакое мнение, поданное дворянином и донским атаманом, решило дело: Михаил Федорович был провозглашен царем.

21 февраля, в неделю православия, т. е. в первое воскресенье Великого поста, был последний собор: каждый чин подал письменное мнение, и все эти мнения найдены сходными, все чины указывали на одного человека — Михаила Федоровича Романова.

Тогда рязанский архиепископ Феодорит, троицкий келарь Авраамий Палицын, новоспасский архимандрит Иосиф и боярин Василий Петрович Морозов взошли на Лобное место и спросили у народа, наполнявшего Красную площадь, кого они хотят в цари?

— Михаила Федоровича Романова! — был ответ.

15 марта в Ипатьевский монастырь прибыло из Москвы торжественное посольство от Земского собора и объявило Михаилу Федоровичу волю народа о призвании его на русский престол.

Юный Романов отказывался от этого тяжкого бремени и даже плакал. Тогда архиепископ Феодорит взял в руки Феодоровскую икону Божией матери, написанную, по преданию, самим евангелистом Лукой, и сказал Михаилу и его матери:

— Если не склоняетесь на милость ради нас, то послушайтесь ради чудотворного образа Царицы всех!

После чего Марфа Иоанновна подвела сына к Феодоровской иконе и, пав на колени, сказала со слезами:

— Да будет воля Твоя, Владычице! Се Тебе, Пречистая Богородица, предаю чадо свое: наставь его на путь истины, на благо себе и Отечеству!

Через несколько дней Михаил выехал в Москву. По дороге он останавливался во всех крупных городах. Прибыв в Москву, он отправился через Красную площадь в Кремль.

У Спасских ворот его встречали крестным ходом с главными государственными и церковными реликвиями. Затем он молился у гробниц русских царей в Архангельском соборе и у святынь первопрестольного Успенского собора.

11 июня 1613 года в Успенском соборе Московского Кремля состоялось венчание Михаила на царство, ознаменовавшее основание новой правящей династии Романовых.

Иван Сусанин, или тайна исуповского болота

Когда 21 февраля 1613 года Великий Земский собор в московском Успенском соборе избрал на царство шестнадцатилетнего Михаила Федоровича Романова, самого Михаила в Москве не было.

28 октября 1612 года Михаил Федорович и его мать Марфа Ивановна бежали из захваченного поляками Московского Кремля в Кострому, а оттуда — в свою вотчину, село Домнино, в 65–70 верстах от Костромы.

По преданию, Марфа оставила сына в Домнино, под присмотром Ивана Сусанина и его зятя Богдана Собинина, а сама поселилась неподалеку от Макарьево-Унженского монастыря, куда Михаил приезжал по воскресным дням.

8 марта 1613 года поляки, узнав об избрании Михаила Федоровича на царство, направили в Домнино отряд с целью захватить Михаила Романова.

Верные люди донесли Ивану Сусанину о приближении врага. Он спрятал Михаила в ямнике сгоревшего овина, присыпав тлеющими головешками.

Вскоре польско-литовский отряд вошел в деревню Деревеньки близ Домнина, где и проживал Иван Осипович.

Здесь интервенты, как свидетельствовал в 1731 году правнук Сусанина И. Л. Собинин, устроили дознание местным крестьянам, подвергнув их пыткам. Кто-то не выдержал, сказал, что Михаил Романов в Домнине.

Поляки силой вынудили старосту Ивана Сусанина идти с ними проводником до этого села. Иван Осипович повел отряд в сторону от Домнина, к болотам.

Но перед этим он успел отдать указание верным людям, чтобы они помогли Михаилу Федоровичу выбраться из ямника и бежали с ним в Кострому, в Ипатьевский монастырь.

Узнав об этом, поляки совершили попытку помешать новому царю прибыть в Москву. Небольшой польский отряд отправился в Ипатьевский монастырь убить Михаила Федоровича. И вот тут-то появился тот самый Иван Сусанин, чей подвиг получил отражение во всех видах искусства, кроме балета.

Однако достовернее он от этого не стал. Существует несколько версий подвига Сусанина, спасшего от поляков Михаила Романова.

По одной из версий, Михаил жил в Домнине под присмотром старосты Ивана Сусанина и его зятя Богдана Собинина. Узнав от верных людей о приближении поляков, Сусанин спрятал Михаила в ямнике сгоревшего овина, а сам вызвался идти проводником. Он завел поляков в болото, где был убит ими после пыток. За это время Михаила успели перевезти в Ипатьевский монастырь.

По другой версии, поляки прихватили Сусанина на дороге и заставили вести их в Домнино. Сусанин завел их в болото, а верного человека послал предупредить Михаила, который смог укрыться в Ипатьевском монастыре.

Концовка этой драмы тоже трактуется по-разному. Поляки, зарубив Сусанина, долго выбирались из болота, что позволило Михаилу укрыться в неприступном для врага монастыре.

Другой вариант — поляки на болоте пытали Сусанина, требуя вывести их из трясины. Он отказался и был убит. Враги почти все погибли в болоте, а тех, кто смог выбраться, убили крестьяне.

Дальнейшие события официально задокументированы. Через неделю после набега поляков из Москвы в Ипатьевский монастырь приехало официальное посольство, чтобы объявить Михаилу об избрании на царство. Романова ждала Москва, а Сусанина крестьяне похоронили у села Исупово.

После этого шесть лет о подвиге Сусанина власти не вспоминали. В 1619 году зять погибшего старосты написал челобитную царю с подробным изложением подвига Сусанина и своих заслуг.

«По совету и прошению матери» царь даровал Богдану Собинину и его потомкам земли в деревне Деревеньки Домнинской вотчины, статус белопашцев и освобождение от налогов и повинностей.

В обельной грамоте, выданной Собинину, официальная интерпретация событий 1613 года была описана так: «Как мы Великий Государь Царь и Великий Князь Михайло Федорович всея Руси в прошлом во 121 году были на Костроме, и в те поры приходили в Костромской уезд Польские и Литовские люди, а тестя его Богдашкова Ивана Сусанина в те поры Литовские люди изымали и его пытали великими немерными пытками. А пытали у него, где в те поры мы Великий Государь Царь и Великий Князь Михайло Федорович всея Руси были, и он Иван ведал про нас Великого Государя, где мы в те поры были, терпя от тех Польских и Литовских людей немерные пытки, про нас Великого Государя тем Польским и Литовским людям, где мы в те поры были, не сказал, и Польские и Литовские люди замучили его до смерти».

В последующем грамоты с практически аналогичным текстом еще несколько раз выдавались потомкам Сусанина по их челобитным для подтверждения привилегий.

Впервые официальная версия с подробностями тех событий появляется в указе и грамоте, данной правнуку Сусанина в 1731 году, но упоминания болота и гибели поляков в ней нет: «Польских и Литовских людей оный прадед его от села Домнина отвел и про него великого государя не сказал и за то они в селе Исуповке прадеда его пытали разными немерными пытками и, посадя на столб, изрубили в мелкие части».

Любопытно, что кроме этих грамот, в которых явно повторялись версии, изложенные в челобитных, официальная власть о попытке поляков найти в 1613 году Михаила Романова не вспоминала.

Причем, в начале царствования Романова полякам русскими дипломатами неоднократно предъявлялись списки, перечисляющие «все неправды поляков», но покушение на монарха — более серьезное обвинение и придумать трудно — не упоминалось ни разу.

Интересно и другое, в ту зиму места нахождения на территории Руси всех польских отрядов и их перемещения были хорошо известны московским воеводам. Однако ни появление польского отряда в районе Костромы, ни его попытка захватить царя отмечены не были.

Странно и то, что по преданию польский отряд появился в вотчине Романовых на неделю раньше официального московского посольства. Кстати, если бы попытка захвата царя была на самом деле, бояре, прибывшие с посольством к Романову, просто обязаны были назначить проведение досконального дознания. Но в Ипатьевском монастыре о таком важном событии даже не вспомнили.

Первые сомнения в официальной версии были высказаны еще в начале XIX века, когда на основе сведений, изложенных в указах 1731 и 1767 годов, появилось много произведений, воспевающих подвиг Сусанина. Но после того как по решению императора в Костроме установили величественный памятник Ивану Сусанину, сомневаться стало опасно.

В наше время многие историки склоняются к версии, что Сусанин погиб не от поляков, якобы посланных на поиски царя, а был убит одной из шаек «воровских казаков», промышлявших обыкновенным грабежом.

В те времена по дорогам России подобных шаек слонялось немало, а грабежи и убийства были обыденным явлением. Можно предположить, что в 1619 году Собинин сам додумался или мудрые люди подсказали представить в челобитной гибель Сусанина как мученическую смерть за царя.

Дело было практически беспроигрышное, так как мать Михаила Романова старосту из своей вотчины знала, и гибель Сусанина ради спасения её сына без должной награды оставить не могла. Но видимо в то время московские власти эту версию всерьез не воспринимали, так как достоверных свидетельств происшедшего не имели.

Иван Сусанин для России уже давно стал патриотическим символом. Легенда о его смерти за царя живет самостоятельной жизнью. В Костроме ему поставили новый величественный памятник, так как первый был разрушен в послереволюционные годы.

В поселке Сусанино есть музей легендарного старосты. Кстати, изображение этого музея все видели неоднократно, ведь разместился он в церкви, изображенной на картине Саврасова «Грачи прилетели».

На месте предполагаемой гибели Сусанина установлен громадный камень. Созданы туристические маршруты по местам его гибели. А временами в тех краях проводятся и театрализованные представления, воспроизводящие события 1613 года.

В феврале нынешнего года по радио прозвучало сенсационное известие: в заболоченной местности близ села Домнина Костромской области местные археологи при раскопках обнаружили около сорока не погребенных человеческих останков.

Среди фрагментов скелетов были найдены католические четырехконечные кресты, и один восьмиконечный православный, сильно изрубленный.

Возраст останков и сохранившихся рядом с ними предметов при исследовании был определен приблизительно в 400 лет.

Археологи сразу же выдвинули версию, что православный крест принадлежал зверски убитому поляками Ивану Сусанину, а католические — тем самым полякам и литовцам, которых он завел в болото.

В феврале нынешнего года по радио прозвучало сенсационное известие: в заболоченной местности близ села Домнина Костромской области местные археологи при раскопках обнаружили около сорока не погребенных человеческих останков.

Среди фрагментов скелетов были найдены католические четырехконечные кресты, и один восьмиконечный православный, сильно изрубленный.

Возраст останков и сохранившихся рядом с ними предметов при исследовании был определен приблизительно в 400 лет.

Археологи сразу же выдвинули версию, что православный крест принадлежал зверски убитому поляками Ивану Сусанину, а католические — тем самым полякам и литовцам, которых он завел в болото.

На прошлой неделе стало известно: останки человека, найденные два года назад под Костромой, принадлежат Ивану Сусанину! В Российском центре судебно-медицинской экспертизы наконец завершились генетические исследования. Теперь костромские археологи могут однозначно сказать, что нашли останки именно Ивана Сусанина. К сенсационному открытию костромичи шли три года. Экспедицию по поиску останков народного героя организовала костромская администрация. Археологи перекопали землю вокруг трех деревень под Костромой, вскрыв почти четыреста захоронений. И только возле деревни Исупово специалисты обнаружили останки человека-легенды. Там, где долгое время было болото, появилась поляна, на которой откопали множество скелетов. Нашли и нательные кресты. Почти все они были католическими. И, как предположили археологи, принадлежали польским солдатам — тем, которых Иван Сусанин завел в болото. Лишь один крест был православным и состоял из осколков.

— Похоже, что этот крест был разрублен и принадлежал он, скорее всего, именно Ивану Сусанину! — рассказывает археолог областного Комитета по охране и использованию историко-архитектурного наследия Сергей Алексеев. — Мы тогда начали изучать найденные останки, среди которых был и череп с глубокой рубленой раной.

Для идентификации ученые вскрыли еще и могилы родственников Сусанина, которые принадлежали роду Сабининых. Их ДНК позволила провести генетическое сравнение. На днях были получены официальные результаты экспертизы.

— Найденные останки однозначно принадлежат родственнику Сабининых, — считает профессор Виктор Звягин.

Экспертиза помогла восстановить и внешний вид народного героя. Иван Сусанин был чуть выше 160 сантиметров. Как предполагают ученые, погиб он от удара по голове.

«Проведенное медико-криминалистическое исследование каких-либо признаков, исключающих принадлежность костных останков из реликвария 13А некрополя „Исупово“ Ивану Осиповичу Сусанину, не обнаружило. Костные останки из реликвария 13А принадлежали мужчине восточно-балтийского антропологического типа в возрасте 45–50 лет с длиной тела 164 плюс-минус 2 сантиметра. Повреждения черепа мужчины из реликвария 13А, не имеющие признаков заживления, указывают на насильственную смерть и вполне соответствуют обстоятельствам мученической кончины Ивана Сусанина. Признаки внешности мужчины из реликвария 13А некрополя „Исупово“ присутствуют в облике достоверно-известных потомков Ивана Сусанина в VIII–XV поколениях».

Тайна первой любви

Как известно из популярной песни, короли могут все, кроме одного: жениться по любви. По всей видимости, подобное замечание относится и к царям, и Михаил Федорович смог убедиться, что это именно так, на собственном печальном опыте.

По велению государя Михаила Романова на осеннюю соколиную охоту 1616 года собирались в московском Кремле загодя. Братья Салтыковы, Михаил и Бориска, готовили соколов, лошадей, своры.

Сначала собирались отправиться на север, в Бутырки, но утром государь решил ехать в Коломну, поскольку увидел во сне, что в коломенских землях охота будет лучше.

Неожиданно в устланную коврами горницу отворилась округлая потайная дверь и неслышно вошла монахиня Евникия Салтыкова, мать царских дружков.

Она перекрестилась с порога на образа и сказала, что ее прислала из Вознесенского монастыря сама матушка-государыня — инокиня Марфа Иоанновна.

— Тебе, — продолжала она, обращаясь к Михаилу, — она наказала нынче быть дома, поскольку сегодня ею назначен семейный совет!

Перекрестив царя, монашка исчезла так же беззвучно, как и явилась. Михаил Федорович недовольно поморщился и велел отменить охоту.

Конечно, ему не нравилось, что он, первый царь из рода Романовых, был вынужден во всем подчиняться матери.

Да, так оно и было. Царь Михаил Фёдорович был молод и неопытен, и до 1619 года страной правили великая старица Марфа и её родня.

Н. И. Костомаров так писал об этом периоде: «Близ молодого царя не было людей, отличавшихся умом и энергией: все только одна рядовая посредственность.

Прежняя печальная история русского общества приносила горькие плоды. Мучительства Ивана Грозного, коварное правление Бориса, наконец, смуты и полное расстройство всех государственных связей выработали поколение жалкое, мелкое, поколение тупых и узких людей, которые мало способны были стать выше повседневных интересов.

При новом шестнадцатилетнем царе не явилось ни Сильвестра, ни Адашева прежних времен. Сам Михаил был от природы доброго, но, кажется, меланхолического нрава, не одарен блестящими способностями, но не лишен ума; зато не получил никакого воспитания и, как говорят, вступивши на престол, едва умел читать».

Так оно все и было, и пока его отец томился в польском плену страной правила мать Марфа Иоанновна. А он, царь Михайло, как ни старался выглядеть самостоятельным все оставался для нее послушным, незлобивым мальчиком.

С воцарением сына мать жила в Вознесенском монастыре, в своей келье, в окружении верных монахинь. Умна и строга была инокиня Марфа Иоанновна. Однако влиянию поддавалась. Той же наперсницы Евникии. Старица была любимицей в свите Марфы и, пользуясь этим, вывела двух своих сынов в окольничьи к молодому государю.

Вечером на малом придворном совете Марфа Иоанновна поведала о невеселой весточке от Филарета из Польши, а затем заговорила о том, что пора женить двадцатилетнего царя.

От неожиданности Михаил вздрогнул. Жениться ему не хотелось. Но взглянув на бледно-округлое, напряженное лицо матери в черной схиме, он понял, что лучше ему согласиться.

Как положено, на смотр царских невест потянулись в столицу возки, тарантасы, обозы. Девицы, бедные и богатыe, дочки боярские и дворянские, с приданым и без — все хотели попытать счастья.

Приехала из Коломны и семья худородных бояр Хлоповых с дочкой Машей. Без особой надежды приехала. Скорей погостить к московской бабке.

В день смотрин царь Михаил Федорович был печален и строг. И вдруг в зале среди многих записных красавиц увидел девичье лицо. Нежное, голубоглазое.

И сердцем понял: «Она!» Угадал по взгляду, простому и светлому, а главное — сочувственному. Похоже, что юная дева и на самом деле понимала, как ему тяжело на этом рынке невест. Звали ее Мария Ивановна Хлопова из Коломны.

«Снова Коломна! — вспомнил царь свой сон. — Это провиденье!» — решил царь и повелел в конце смотра именовать царской невестой Марию Хлопову и до свадьбы определить ее во дворец, в женский терем, и оказывать почести, как царице.

Ее имя царь приказал во всех православных храмах «за здравие», а дворовым — крест целовать ей на верность, как царице. Ее отца и дядю, с челядью и семьями, Михаил велел в Москву перевести и почитать как царских родственников.

Вскоре Михаил сблизился с Хпоповыми, включил их сначала в свою свиту, а потом и в царский совет и стал советоваться по разным поводам.

Братьям Салтыковым такое сближение с будущими родственниками не понравилось, и они отправились на совет к матери.

— И чего ты добилась этим сватовоством? — спросили они ее. — Того, что о нас стали забывать?

Старица согласно кинвула головой. Что там говорить, была в этом и ее вина.

— Ладно, дети, — сказала она, — не горюйте раньше времени! А я постараюсь все повернуть на старое!

Как и всегда, старица решила действовать через государыню Марфу Иоанновну, которая была не довольна выбором сына. Невеста ей сразу не понравилась. К тому же, она оказалсь не очень одая была внимательна к ней, «старухе», в монастырь за советом не внимательной к ней, к ручке не спешила, а за глаза называла ее «старухой».

Как это не казалось удивительным, но и нарядами Мария не увлекалась. Сколько ей Марфа дорогой парчовый одежды послала, а что толку?

Та только кивала в знак благодарности и убирала наряды в сундук, а на всех приемах появлялась в своем платье. Марфа решила по-своему: все это от гордыни и желания свою волю над материнской поставить.

Прошло несколько недель, и еще вчера совершенно здоровая девушка начала болеть. Она перестала встават, а после каждой еды ее тошнило.

Встревоженный Михаил Федорович попросил Салтыковых вызвать к невесте лучшего доктора.

Те так и сделали. Заморский врач Валентин быстро поставил диагноз, пообещал через неделю полное выздоровление и сообщил царю, что «чадородию от сей хвори помехи не будет».

Михаил Федорович успокоился. Однако Салтыковы лечить Марию не спешили. Прописанное врачом лекарство ей дали всего лишь дважды, и девушка снова начала болеть.

Царь приказал собрать врачебный совет. Однако Салтыковы вызвали в терем своего доктора, и тот нашел у царской невесты «печеночную желтуху». Но при этом заявил в присутствии Хпоповых, что болезнь излечима.

Разгневаннеы Салтыковы выгнали его со двора, а царю и его матери доложили, что Хлопова неизлечимо больна «едкой болезнью», и ее ждет в скором времени страшная смерть.

Марфа Иоанновна созвала скорый боярский совет и объявила о нехолрошей болезни и скорой смерти невенчанной девы. Бояре тутр же постановили все приготовления к свадьбе отменить.

Буквально на следующий день опальную невесту отправили в город Тобольск в споровждении какой-то бабки и коломенских теток.

В Тобольске Мария Ивановна быстро поправилась. Она жила с родными на небольшом подворье, под строгим надзором местных властей.

В начале 1619 года Мприю вместе с семьей в виде особой милости государя Михаила Романова перевезли в Верхотурье, где для нее было выстроено хорошее подворье. А вот выезжать ей куда бы то ни было запретили.

В Верхотурье Мария прожила до зимы 1620 года, а оттуда тайно, под именем Анастасии, была перевезена в Нижний Новгород. Это было все, чего мог добиться для своей любимой Маши царь.

В июне 1619 года вернулся из польского плена патриарх Филарет. Его встретили радостно, и всем казалось, что наступает новое время.

Мудрый Филарет сразу же взял все дела в свои руки, и жизнь царского двора пошла совершенно спокойно. Вскоре Филарет объявил сыну, что «для укрепления власти и страны», ему пора жениться.

Принимая во внимание печальное состояние государства, патриарх решил сосватать Михаилу литовскую королевну, но тот отказался. Тогда отец предложил посвататься к Доротее-Августе, племяннице датского короля Христиана.

Летопись сообщает об отказе короля, мотивированном тем, что его брат, принц Иоанн, приезжал сватать царевну Ксению и, по слухам, был отравлен.

В начале 1623 года Филарет отправил посольство к шведскому королю сватать его родственницу, княжну Екатерину. Но она не захотела исполнить непременного русского условия — креститься в православную веру.

После неудач при иностранных дворах Михаил Фёдорович вновь вспомнил о Марии. Он заявил родителям: «Сочетался я по закону Божию, обручена мне царица, кроме нея не хочу взять иную».

Инокиня Марфа вновь обвинила девушку в болезни. По приказу патриарха Филарета было проведено дознание: допрошены родители Марии, врачи, лечившие её. Врачи Бильс и Балсырь были отправлены в Нижний Новгород, чтобы вновь осмотреть невесту.

Они освидетельствовали Марию-Анастасию, допросили родных, духовника и пришли к единому мнению: «Марья Хлопова во всём здорова».

Сама невеста говорила: «Как была я у отца и у матери, и у бабки, так болезни никакие не бывали, да и на государеве дворе будучи, была здорова шесть недель, а после того появилась болезнь, рвало и ломало нутрь и опухоль была, а чаю, то учинилось от супостата, и была та болезнь дважды по две недели. Давали мне пить воду святую с мощей, и оттого исцелена, и полегчало вскоре, и ныне здорова».

После дознания заговор Салтыковых был раскрыт. Михаила и Бориса отправили в свои вотчины, старицу Евникию сослали в Суздальский монастырь.

К своей великой радости, царь вновь собирался жениться на выбранной девушке. Счастью молодого государя не было границ, и он уже собирался посылать в Новгород за Машей. Но тем же вечером к нему пришла мать.

— Если Хлопова станет на Москве царицей, — заявила она, — ты на следующий день пойдешь провожать мой гроб на погост. Если же я не умру, то навсегда уеду из Москвы, а тебя прокляну и на земле, и на небесах…

Надо ли говорить, какие душевные муки претерпел Михали после столь страшного заявления. Материнская любовь перевесила, и в ноябре 1623 года царь подписал грамоту, по которой «великий государь не соизволял брать в жены дочь Ивана Хлопова».

Самому Ивану было предписано возвращаться в Коломну, а дочери го Марии «следовало и впредь оставаться в Нижнем Новгороде и там принять имение, вымороченное некогда в казну владение покойного Кузьмы Минина, спасителя Руси».

Но и после это грамоты Михаил Федорович не обрел спокойствия. Филарет, узнав всю поднаготную этого темного дела, чуть не отрекся от малодушного сына.

Но все было поздно. Неправое дело свершилось, и Марфа победила. Но как мы увидим, это была пиррова победа, и молодого царя ждали новые несчастья.

Кто убил первую жену Михаила

Марфа не успокоилась и с подачи все той же Евникни заставила сына жениться на Марии Долгорукой, дочери богатого и знатного князя Владимира Тимофеевича.

И здесь надо нельзя не сказать вот о чем. На этот раз Филарет был рядом, он прекрасно знал роль своей жены во всей это возне с Марией Хлоповой, и, тем не менее, он снова остался в стороне от выбора невесты.

Ясным днем 19 сентября 1624 года 28-летний Царь Михаил I Феодорович принял Таинство браковенчания с юной княгиней Марией Владимировной Долгоруковой.

Венчание происходило в день явления древней чудотворной Пименовской иконы Божией Матери, пребывающей в Московском Благовещенском соборе, и названной в честь Митрополита Киевского и всея Руси Пимена.

От иконы истекало миро и помазавшие себя миром, получали исцеления от многих болезней.

Казалось бы, все указывало на долгий и счастливый союз Михаила Феодоровича и Марии Владимировны, носящей имя Пресвятой Богородицы и как бы духовно продолжавшей связь Рюриковичей и Романовых.

Однако лишь только затихла спешная свадьба и молодые сочетались семейными узами, как на другой же день царица оказалась больной. Да так, что слегла без сознания. Шестого января 1625 года, на Крещение, она умерла.

И опять поползли слухи, что «испортили деву», что это опять злодеяние. Закричал, заплакал, забился юродивый на площади возле Кремля, мол, это Романовым наказание за Хлопову, за предательство. А иные считал и даже, что это проклятье отца патриарха Филарета…

Ходили слухи, что о здоровье Царицы Марии «позаботились» те, кто хотел воспрепятствовать усилению Рюриковичей около престола.

Русская летопись утверждает, что Государыня была отравлена, что часто случалось у русских вельмож в борьбе за влияние на царя в кругу его приближенных.

Царица Мария Владимировна погребена была в Вознесенском соборе Вознесенского девичьего монастыря Московского Кремля. В 1929 году прах царицы был перенесен в подвальную палату Архангельского собора Московского Кремля.

Так завершилась жизнь юной Государыни — первой из Царствующего Дома Романовых представшей пред творцом всего сущего на 201-й день своей супружеской жизни.

Пораженный кончиной дочери, князь Владимир Тимофеевич Долгорукий удалился от Царского Двора и скончался в 1633 году в полном уединении.

И опять потянулось для Михаила Федоровича безвременье. В 1626 году ему пошёл тридцатый год, а он все еще был бездетным вдовцом.

Для новых смотрин привезли 60 красавиц из знатных семей. Но приглянулась ему одна из прислужниц — дочь можайского дворянина Евдокия Стрешнева, дальняя родственница боярышни, приехавшей на смотрины.

Скромная свадьба состоялась 5 февраля того же года Москве. Главным распорядителем на свадьбе был дядя царя И. Романов, дружками — Д. Черкасский и Д. Пожарский.

На другой день во дворец прибыли с подарками бояре, думные дворяне, гости и торговые люди. Но, вопреки обычаю, царь не принял подарков.

Лучшим свадебным подарком стала риза Господня, присланная из Персии от шаха. У христиан она считалась величайшей святыней.

Казалось бы, такое сокровище следовало беречь «пуще ока», но царь и патриарх распорядились носить ее «по болящим» для исцеления. Во избежание потери, часть хитона положили в золотой ларец, который поставили в Благовещенском соборе.

Царь ввел Евдокию в кремлёвские палаты всего за три дня до объявления венчания, боясь, как бы враги не испортили девушку.

До этого времени отец и братья сами стерегли её дома. Евдокия отказалась менять имя на Анастасию, объяснив, что ни Анастасии Романовне, ни Марии Хлоповой «имя это счастья не прибавило». Она далека была от борьбы политических «партий» при дворе и интриг. Семейная же жизнь Михаила Фёдоровича оказалась счастливой.

Только через 13 лет после вступления на престол Михаил обзавелся семьей. Вполне возможно, что столь поздняя женитьба по большому счету была связана с тем, что лишь после стабилизации обстановки в стране царь начал думать о наследнике.

Именно этим объясняется требование Михаила ко всем людям подписаться под крестоцеловальной записью не только ему, но и его жене Евдокии Лукьяновне и их будущим детям.

Главное требование этой присяги — не искать других претендентов на русский трон ни в каких землях и биться со всеми недругами Михаила.

Через год у Михаила появился первенец — дочь Ирина, еще через год — Пелагея, которая вскоре умерла. В марте 1629 года у Михаила родился долгожданный наследник Алексей.

Затем один за другим появились на свет еще пять дочерей и два сына, правда, не все они дожили даже до отрочества. Особенно тяжело пережили родители смерть в один год сыновей Ивана и Василия.

Такими событиями в семейной жизни началось для Романовых их трехсотлетнее правление на русском престоле. Иначе, наверное, не могло и быть. Бог, как известно, есть Любовь. А любовь предавать нельзя…

Загадочный государь-патриарх

Царь Михаил Фёдорович был молод и неопытен, и до 1619 года страной правили великая старица Марфа и её родня. Об этом периоде историк Н. И. Костомаров говорит следующее: «Близ молодого царя не было людей, отличавшихся умом и энергией: все только одна рядовая посредственность. Прежняя печальная история русского общества приносила горькие плоды. Мучительства Ивана Грозного, коварное правление Бориса, наконец, смуты и полное расстройство всех государственных связей выработали поколение жалкое, мелкое, поколение тупых и узких людей, которые мало способны были стать выше повседневных интересов. При новом шестнадцатилетнем царе не явилось ни Сильвестра, ни Адашева прежних времен. Сам Михаил был от природы доброго, но, кажется, меланхолического нрава, не одарен блестящими способностями, но не лишен ума; зато не получил никакого воспитания и, как говорят, вступивши на престол, едва умел читать».

После освобождения в 1619 году из польского плена Патриарха Филарета, фактическая власть перешла в руки последнего, также носившего титул Великого государя. Государственные грамоты того времени писались от имени царя и патриарха.

В жизни этого человека было все: власть, интриги, компромиссы и заговоры. Но более всего он прославился тем, что был единственным за всю историю России патриархом, который одновременно был царем.

Более того, это был единственный патриарх, который плохо разбирался в религиозных вопросах. По той простой причине, что никогда не собирался посвящать себя церкви.

Тем не менее, именно он стал главным иерархом русской православаной церкви. И о том, как это случилось мы и расскажем в нашей статье.

Феодор Никитич Романов-Юрьев родился между 1551 и 1560 гг. в родовитой боярской семье Романовых, старший сын боярина Никиты Романовича.

В детстве он получил хорошее образование и научился даже латинскому языку по собранию латинских речений, написанных для него славянскими буквами одним англичанином.

Двоюродный дядя царя Феодора, любознательный и начитанный, веселый и приветливый, красивый и ловкий, соединявший любовь к книгам с любовью к развлечениям и нарядам, он играл в молодости видную роль, пользуясь одинаковой популярностью и у соотечественников, и у иностранцев.

Он женился на дочери бедного костромского дворянина Ксении Ивановне Шестовой и имел от нее 5 сыновей и одну дочь. Из всех детей его пережил только сын Михаил, избранный на царство.

В 1586 году Феодор Никитич упоминается как боярин и наместник нижегородский, в 1590 году участвует в качестве дворового воеводы в походе на Швецию, в 1593–94 годах состоит наместником псковским и ведет переговоры с послом имп. Рудольфа, Варкочем.

В 1596 году будущий патриарх состоял воеводой в правой руке. От 90-х годов дошло несколько местнических дел, касающихся Феодора Никитича и рисующих влиятельное положение его среди московского боярства.

Ясный ум и открытый сердечный нрав сделали его популярным в народе, его прочили в преемники бездетному царю Федору, в Москве ходили слухи, что покойный царь перед смертью прямо назначил его своим преемником.

Борис Годунов, сев на царство, оправдывался перед ним ссылкой на народное избрание и давал ему клятву держать его главным советником в государственном управлении.

Были ли у самого Феодора Никитича планы на воцарение? Надо полагать, были, и не случайно в коломенском дворце будент найден его портрет в царском одеянии, с подписью «царь Федор Микитич Романов».

Но в силу сложившихся обстоятельств ему не оставалось ничего другого, как только подписаться под избирательной грамотой Бориса.

В 1601 году, во время разгрома клана Романовых Борисом Годуновым, Феодор Никитич был пострижен в монашество под именем Филарета и сослан в Антониев Сийский монастырь. Согласно некоторым источникам, Федор Никитич пытался отравить Годунова.

Его жена была тоже пострижена под именем Марфы и сослана в Заонежские погосты. Его малолетний сын Михаил и дочь были отправлены на Белоозере с теткой Настасьей Никитичной.

Жизнь Филарета в монастыре была обставлена очень сурово: пристава пресекали всякие сношения его с окружающим населением и изнуряли его грубым соглядатайством и мелочными применениями, жалуясь в то же время в Москву на его крутой и запальчивый нрав.

С появлением в 1605 году известий о движениях Лжедмитрия в настроении Филарета была замечена резкая перемена. Он повеселел и стал высказывать надежду на скорый переворот в своей судьбе.

Он дождался его, и 30 июня 1606 года по распоряжению Лжедмитрия Филарет стал епископом Ростовского с возведением в сан митрополита.

Филарет редко наезжал в свою епархию, проживая с тех пор большей частью в Москве. По воцарении Василия Шуйского Филарет ездил в Углич открывать мощи Дмитрия Царевича.

В 1609 года Ростов подвергся нападению тушинцев. Филарет, запершийся с народом в соборе, был схвачен и после различных поруганий с бесчестием отправлен в Тушино. Однако Тушинский вор по мнимому своему родству с Филаретом назначил его патриархом всея Руси.

Таким образом, Филарет стал единственным в истории России патриархом, у которого были дети и которого провозглашали, а не избирали, дважды: в 1608 и 1619 годах.

В качестве нареченного патриарха Филарет рассылал грамоты по церковным делам в области, признававшие власть Тушинского вора, а после бегства вора в Калугу участвовал в переговорах тушинцев с польским королем о приглашении последнего или его сына на русский престол.

Когда Рожинский в марте 1610 года сжег Тушино, отряд польских тушинцев, отступивший к Иосифову Волоколамскому монастырю, захватил с собой и Филарета.

Вскоре этот отряд был разбит, Филарет получил свободу и отъехал в Москву. Филарет принял активное участие в заговоре против Шуйского. В чем не было ничего удивительного.

Филарет стоял практически за всеми заговорами при российском дворе, включая «неожиданную» смерть Годунова, которая носила явные признаки отравления, и последующий стремительный государственный переворот и уничтожение рода Годуновых.

По свержении Шуйского Филарет по указанию Жолкевского, желавшего удалить из Москвы наиболее влиятельных лиц, был назначен вместе с князем Голицыным в посольство к Сигизмунду для заключения договора о вступлении на русский престол королевича Владислава.

7 октября послы приехали под Смоленск. Переговоры, затянувшиеся до 12 апреля, не привели ни к чему, а после получения известия о приближении к Москве ополчения Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого послы были арестованы. Филарет пробыл в плену у поляков до 1619 года, проживая в доме Сапеги.

По-видимому, уже тотчас по воцарении Михаила Феодоровича был предрешен вопрос об избрании Филарета в патриархи. Еще до возвращения Филарета из плена он именовался в правительственных актах и на церковных антиминсах митрополитом не ростовским, а всея Руси.

После Деулинского перемирия 1 июня 1619 году Филарет был обменен на польского полковника Струся.

14 июня 1619 Филарет въехал в Москву, торжественно встреченный сыном. Тогда же сложилась на Москве народная песня, посвященная этому событию. Через несколько дней собор русского духовенства предложил Филарету сан патриарха, и 24 июня [1] 1619 совершилось наречение его в Патриарха Московского и всея Руси.

Поставление в патриарший сан Филарет принял в Успенском соборе от Иерусалимского патриарха Феофана III, бывшего тогда в Москве и от русских иерархов.

С саном патриарха Филарет совместил сан великого государя, чем поднял до высшей степени государственное значение патриархата. Установилось настоящее двоевластие: царь и патриарх оба писались государями; правительственные дела решались обоими государями.

Более того, чаще всего многие вопросы Филарет решал единолично. В качестве правителя Филарет показал себя крутым и властолюбивым. Он быстро обуздал своеволие людей, приблизившихся в его отсутствие к трону его сына, подверг опале Салтыковых, самовольно отдаливших от царя его невесту Хлопову, Грамотина и других.

В чем не было ничего удивительного. Федор Никитовчи никогда не собирался посвящать свою жизнь Богу, но жизнь сложилась так, что он не мог стать царем. Тем не менее, он получил все, о чем только мечтал: почтение и власть.

При этом Филарет не был русским патриотом в том смысле, в каком ими были Дмитрий Пожарский, Козьма Минин и патриарх Гермоген. А потому и вел себя как политик, а не высший иерарх церкви, для которого смерть на ее благо почиталась за счастье.

Надо полагать, он никогда бы не повел себя так (да и не вел), как повели себя Филипп Колычев и тот же Гермоген.

Официальная история дома Романовых весьма туманно говорит о том, как Федор Никитович возглавил вместе с В. Голицыным великое посольство в Польшу в 1610 году и был задержан в плену.

Умалчивает она и о том, что официальной целью посольства было приглашение на царство польского королевича Владислава.

Филарет умело сыграл на тщеславии Голицына и Сигизмунда. Последний в 1611 году пожелал занять русский трон, но испугался гнева Папы, поскольку Филарет выдвигал условием принятие православной веры.

Филарет скрывал свои претензии на трон, а подчеркивал, что основной русский претендент — князь Голицын — находится тут же, в заложниках.

Остается только добавить, что «основной претендент» был повязан с Романовыми кровью и в 1605 году участвовал в удушении вдовы Годунова и его сына Федора, уже провозглашенного царем.

Именно Филарет фактически руководил созывом и проведением Земского Собора 1613 года, на котором был избран на царство его сына Михаила.

После возвращения из Польши «основной претендент на трон» В. Голицын скоропостижно умер. Как поговоривали не без участия Филарета отошли в мир иной мать царевича Дмитрия Мария Нагая и блестящий воевода Скопин-Шуйский.

До своей смерти в 1633 году Филарет был первым реальным самодержцем России. Таким образом, Филарет как политик переиграл и русских, и иноземных претендентов на Российский трон и оказался обладателем наследства Ивана Грозного, борьба за которое велась с 1584 года.

Конец правления

После смерти своего родителя Михаил Федорович правил еще двенадцать лет. Все эти годы были мирными и вполне благополучными. Только два события заслуживают внимания. Первое из них — взятие Азова казаками.

Крепость Азов, принадлежавшая Турции, занимала важное стратегическое положение, поскольку закрывала от русских Черное море.

Решение о походе на Азов было принято войсковым кругом в январе 1637 года. Возможно, было отправлено письмо запорожцам с просьбой о помощи.

К весне в низовые донские городки стали собираться воины. Всего собралось около 4,5 тыс. человек. В Монастырском городке большой казачий круг определил день выступления и план осады Азова. Походным атаманом круг избрал Михаила Татаринова.

Осада крепости началась 21 апреля 1637 года. Предварительно донцы воздвигли вокруг Азова укрепления: вырыли рвы, соорудили почти вплотную к азовским каменным стенам насыпи, так что можно было бросать в осажденных камнями.

Потянулись длительные дни осады с перестрелками, попытками донцов разрушить стены пушечным огнем, отражением вылазок осажденных.

22 мая из Воронежа с караваном судов из 49 стругов прибыло «государево жалованье» (порох, по 50 пушечных ядер к 84 пищалям, сукна, 2 тыс. рублей).

Осада продолжалась. Огнем из пушек удалось повредить крепостные сооружения, но все же эти разрушения не были столь велики, чтобы можно было начать штурм. Сделали подкоп, рыли около месяца.

Рано утром 18 июня мощный взрыв образовал пролом в стене на 10 саженей (более 20 метров). Через этот проход донцы ворвались в крепость.

На улицах Азова разгорелась кровопролитная рукопашная схватка, длившаяся три дня. Особенно тяжело было штурмовать четыре башни, где засело по 30–50 человек в каждой. В одной из башен азовцы отбивались две недели.

При взятии Азова донцы дали свободу двум тысячам православных. К своим 94 пушкам казаки прибавили 200 больших, средних и малых пушек, захваченных в Азове.

Царское правительство заверяло султана в своей непричастности к казачьему походу. Реакция самого царя была неоднозначна. С одной стороны, султан поддерживал с Россией дружественные отношения, с другой — владеть Азовом было заманчиво.

Царь решил собрать Земский собор и поставить перед ним этот сложный вопрос. Собравшийся в 1641 году собор изъявил готовность поддержать любое решение царя.

Михаил был настроен вернуть Азов туркам, поскольку страна не была готова к новой войне. В то же время царь приказал послать казакам денег, провиант и оружие, а также укрепить южные границы, так как возможно было осложнение отношений с Крымом, вассалом Турции.

После сдачи Азова дружественные отношения с Турцией были восстановлены.

Вторым важным событием стала попытка Михаила выдать замуж свою дочь Ирину за Вольдемара, побочного сына датского короля. Первый этап переговоров между русскими послами и датским королем закончился удачно.

В 1644 году Вольдемар прибыл в Москву. Однако выдвинутые русской стороной условия оказались неприемлемыми для него. Вольдемар не желал менять веру, а Михаил не мог согласиться на брак своей дочери с иноверцем.

Современники полагают, что эта неудача отрицательно сказалась на здоровье царя. В апреле 1645 г. он заболел какой-то желудочной болезнью.

Лечение не дало результата. Доктора поставили диагноз: «желудок, печень и селезенка бессильны от многого сидения, холодных напитков и меланхолии».

На всенощной по случаю дня св. Михаила, в именины царя 12 июля 1645 года с ним случился припадок, и его отнесли во дворец. Поскольку болезнь усиливалась, Михаил приказал позвать жену и сына Алексея, а также патриарха.

Царь простился с женой, благословил сына на царство, поговорил с боярами и патриархом и скончался «яко неким сладким сном усне».

Пискаревский летописец по этому поводу писал: «Лета 7153 году месяца июля в 12 день с суботы на неделю в 4-м часу ночи преставился Михаил Федорович. На царстве сидел 32 год и всего лет 50… А как не стало, все поцеловали крест сыну Алексею Михалычу и ево матери государыне царице».

Россия за годы управления первого царя из дома Романовых возродилась из руин, обрела силу и мощь, покончив с последствиями Смуты.

Правительство Михаила смогло не только вывести страну из кризиса, но и укрепить ее, создав условия для дальнейшего более быстрого развития.

Какие личные качества Михаила Федоровича обеспечили этот успех? Вот что говорит по этому поводу автор Псковского сказания: «Был царь молод, но был добр, тих, кроток, смирен и благоуветлив, всех любил, всех миловал и щедрил, во: всем был подобен прежнему благоверному царю и дяде своему Федору Ивановичу».

К этому можно добавить и мнение С. М. Соловьева: «Наконец, должно заметить, что личность царя Михаила как нельзя более способствовала укреплению его власти: мягкость, доброта и чистота этого государя производила на народ самое выгодное для верховной власти впечатление».

Алексей Михайлович (1629–1676)

Второй царь из дома Романовых. До пятилетнего возраста оставался на попечении у царских «мам». Вошел в историю как «Тишайший».

«Тишайший» на троне

Новым царем стал сын и преемник царя Михаила Федоровича Романова Алексей. ОН родился 19 марта 1629 в Москве. Мать — Е. Л. Стрешнева — была дочерью незнатного дворянина. Воспитывался под надзором «дядьки» боярина Б. И. Морозова.

С пяти лет стал обучаться грамоте по букварю, в семь лет — письму, в девять — церковному пению. Чтение книг любил, первыми книгами были Часовник, Псалтырь и Деяния Святых Апостолов; в 11–12 лет имел собственную детскую библиотеку.

Среди ее книг были — лексикон (своего рода энциклопедический словарь), грамматика, Космография. С юности царевича увлекала также соколиная охота, в зрелом же возрасте он написал собственноручно едва ли не первое в русской истории руководство для охотников — Уложенье сокольничья пути.

Здоровый, румяный, добродушный, веселый (что неоднократно отмечалось современниками — соотечественниками и иностранцами), Алексей Михайлович на всю жизнь сохранил любовь к искусствам, умел разбираться в литературе, поощрял художников, архитекторов и прочих служителей Муз.

Духовная атмосфера раннего детства и отрочества, углубленное чтение церковных книг развили в царевиче Алексее православное благочестие.

До конца жизни Алексей Михайлович был искренне верующим человеком, строго соблюдал не только великие, но и обычные посты по понедельникам, средам и пятницам (в эти дни он ничего не ел, пил только воду).

Даже став царем, он ходил в церковь в Страстную неделю Великого поста в простой одежде, повязав волосы на голове кожаным ремешком, пешком — как простолюдин-ремесленник, а не как самодержец.

Принимая послов, он обряжался в пышные и роскошные одеяния, говоря о себе: «мне, грешному, здешняя честь — аки прах». Именно в годы его правления Россия стала считаться истинно православным царством, куда из иных земель свозились православные церковные реликвии, спасенные от «иноверцев»-мусульман.

В годы своего 30-летнего царствования Алексей Михайлович совершенствовал и ежедневно соблюдал дворцовый церемониал, придавая его деталям — одежде, украшениям, музыке, декоративному фону, поэтическим речам — державную торжественность и величие. Он желал превзойти (и в чем-то превзошел) европейские монаршие дворы.

Свое правление Алексей Михайлович начал в 14 лет, когда он был впервые торжественно «объявлен» народу. В 16 лет, потеряв вначале отца, а вскоре и мать, он вступил на престол, женившись на Марии Ильиничне Милославской.

До самой ее смерти царь был примерным семьянином, нажил с нею 13 детей (в том числе будущих царей Федора и Ивана, а также царевну-правительницу Софью).

С первых же лет своего царствования он стремился сделать Кремль, уже тогда видимый за много верст, «восхищающим взор красотой и величием, множеством куполов, сверкающих золотом».

В царском дворце он распорядился оклеить стены позолоченной кожей, вместо традиционных русских лавок — поставить стулья и кресла «на немецкий и польский образец», активно работали в Кремле и мастера фигурной резьбы по дереву (в стиле рококо).

Одновременно в селе Коломенском велось строительство загородной резиденции. Там стремительно росли стены «сказочного», по словам английских послов, Коломенского деревянного дворца.

По словам известного историка Н. И. Костомарова, Алексей Михайлович, «сам себя считая самодержавным и ни от кого не зависимым, был всегда под влиянием то тех, то других…»

В первые годы царствования впечатлительным и амбициозным юношей управлял его воспитатель боярин Б. И. Морозов, затем родственники царицы — Милославские, позже — патриарх Никон, а затем, к концу жизни — боярин А. Матвеев.

Народная память сохранила за Алексеем Михайловичем прозвище «тишайший». Отчасти оно рождено демонстративным христианским смирением в его поведении, добродушным, «тихим» нравом, умением слушать своих приближенных. Тем не менее, многие из них отмечали, что периоды царской «тихости» нередко сменялись вспышками гнева, убежденной твердости и решительности.

Загадки Соляного бунта

В течение 17 века произошло не одно городское восстание, причиной которых была неграмотная политика правительства. Это и восстания в Пскове и Новгороде, и «медный» бунт в Москве, причиной которому была колоссальная авантюра казны и еще много таких восстаний.

Действительно, в середине семнадцатого века обстановка в городах стала напряженной: власти смотрели на жителей городов как на неиссякаемый источник дохода.

Это проявлялось в следующем: государство из года в год стремилось увеличить налоги посада и вместе с этим уменьшить жалование служилых людей.

Московское восстание 1648 года было реакцией низших и средних слоев населения на политику правительства боярина Бориса Морозова — воспитателя, а затем и свояка царя Алексея Романова, фактического руководителя государства (вместе с И. Д. Милославским).

При Морозове во время проведения экономической и социальной политики получили развитие коррупция и самоуправство, значительно возросли налоги.

Различные слои общества требовали изменений в политике государства. С целью снять напряжение, возникшее в сложившейся ситуации, правительство Б. И. Морозова решило частично заменить прямые налоги косвенными.

Некоторые прямые налоги были снижены и даже отменены, зато в 1646 году дополнительной пошлиной были обложены активно использующиеся в быту товары. В том числе налогом была обложена и соль, что вызвало её подорожание с пяти копеек до двух гривен с пуда, резкое сокращение её потребления и недовольство населения.

Причина недовольства в том, что в тот период соль была основным консервантом. Поэтому в связи с подорожанием соли срок годности множества продуктов питания резко сократился, что вызвало всеобщее возмущение, особенно у крестьян и купцов.

В связи с вновь нараставшим напряжением в 1647 году соляной налог был отменен, но образовавшаяся недоимка продолжала взыскиваться посредством прямых налогов, в том числе и тех, которые были отменены.

Больше всех остальных недовольство выражали чернослободчики, которые подвергались наиболее сильному гнету.

Причиной взрыва народного возмущения был также разгул произвола чиновников.

«В Москве, — писал известный немецкий путешественник и ученыйАдам Олеарий, — принято, чтобы, по приказанию великого князя, ежемесячно все царские чиновники и ремесленники получали в срок свое жалованье; некоторым оно даже приносится на дом.

Он же заставлял людей ждать целыми месяцами, и когда они, после усиленных просьб, наконец, получали половину, а то и менее еще того, они должны были выдавать расписку в получении всего жалованья.

Кроме того, были устроены разные стеснения для торговли и были заведены многие монополии; кто больше всего приносил подарков Борису Ивановичу Морозову, тот, с милостивою грамотою, весёлый возвращался домой.

Ещё один из чиновников предложил готовить железные аршины с орлом в виде клейма. После этого каждый, кто желал пользоваться аршином, должен был покупать себе за 1 рейхсталер подобный аршин, стоивший на самом деле только 10 „копеек“, шиллинг или 5 грошей.

Старые же аршины, под угрозой большой пени, были воспрещены. Эта мера, проведенная во всех провинциях, доставила доход во много тысяч талеров».

Таким образом «соляной» бунт, начавшийся в Москве первого июня тысяча шестьсот сорок восьмого года, явился одним из мощнейших выступлений москвичей в защиту своих прав.

В нем участвовали стрельцы, холопы — то есть, все те, у кого были причины быть недовольными политикой правительства.

Бунт начался с мелочи. Возвращаясь с богомолья из Троицко-Сергиевской лавры, молодой царь Алексей Михайлович был облеплен челобитчиками, просившими царя сместить с должности начальника Земской управы Л. С. Плещеева, мотивируя это желание несправедливостью Леонтия Степановича: тем, что он брал взятки, творил несправедливый суд, но со стороны государя не произошло никаких ответных действий.

Тогда жалобщики решили обратиться к царице, но это тоже ничего не дало: стража разогнала людей. Некоторые были арестованы.

На следующий день царь устроил крестный ход но и тут появились жалобщики требовавшие освободить арестованных первого числа челобитчиков и всё-таки решить вопрос со случаями мздоимства.

Царь попросил разъяснений по этому делу своего «дядьку» и родственника — боярина Бориса Ивановича Морозова. Выслушав объяснения царь обещал челобитчикам решить этот вопрос. Скрывшись во дворце, царь послал четверых послов для переговоров: князя Волконского, дьяка Волошеинова, князя Темкина-Ростова, окольничего Пушкина.

Но эта мера не оказалась решением вопроса, так как послы держали себя крайне высокомерно, чем сильно разозлили просителей. Следующим неприятным фактом был выход из подчинения стрельцов. По причине высокомерия послов стрельцы избили бояр, посланных для переговоров.

На следующий день бунта к царским ослушникам присоединились подневольные люди. Они потребовали выдачи бояр-мздоимцев: Б. Морозова, Л. Плещеева, П. Траханионова, Н. Чистого.

Эти чиновники опираясь на власть особо приближенного к царю И. Д. Милославского, угнетали москвичей. Они «творили несправедливый суд», брали взятки.

Заняв главные места в управленческом аппарате, они имели полную свободу действий. Возводя напраслину на простых людей, они разоряли их.

На третий день «соляного» бунта «чернью» было разгромлено около семидесяти дворов особо ненавистных дворян. Одного из бояр (Назария Чистого) — инициатора введения огромного налога на соль «чернь» избила и изрубила на куски.

После этого случая царь был вынужден обратиться к духовенству и оппозиции к морозовской придворной клике. Была выслана новая депутация бояр, возглавил которую Никита Иванович Романов — родственник царя Алексея Михайловича.

Жители города выразили желание чтобы Никита Иванович стал править с Алексеем Михайловичем (надо сказать, что среди москвичей Никита Иванович Романов пользовался доверием).

В результате был договор о выдаче Плещеева и Траханионова, которого царь еще в самом начале бунта назначил воеводой в один из провинциальных городков.

Иначе дело обстояло с Плещеевым: его в тот же день казнили на Красной площади и выдали его голову толпе. После этого в Москве возник пожар, в результате которого выгорела половина Москвы. Говорили, что пожар устроили люди Морозова, дабы отвлечь народ от бунта.

Продолжались требования о выдаче Траханионова, и власти решили пожертвовать им лишь бы прекратить мятеж. Были посланы стрельцы в тот город, где воеводствовал сам Траханионов. Четвертого июня тысяча шестьсот сорок восьмого года боярина также казнили.

Теперь взгляд бунтовщиков приковал боярин Морозов. Но царь решил не жертвовать столь «ценным» человеком и Морозова сослали в Кирилло-Белозерский монастырь с тем, чтобы вернуть его, как только бунт утихнет, но боярин будет настолько напуган бунтом, что уже никогда не будет принимать активное участие в государственных делах.

В обстановке бунта верхушка посада, низшие слои дворянства послали царю челобитную, в которой требовали упорядочения судопроиводства, разработки новых законов.

В результате челобитной власти пошли на уступки: стрельцам выдали по восемь рублей каждому, должников освободили от выколачивания денег битьём, были заменены проворовавшиеся судьи.

Впоследствии бунт стал стихать, но бунтарям не все сошло с рук: были казнены зачинщики бунта среди холопов. Шестнадцатого июля был созван Земский собор, решивший принять ряд новых законов. В январе тысяча шестьсот сорок девятого года было утверждено Соборное Уложение.

В результате «соляного» бунта правда восторжествовала, народные обидчики были жестоко наказаны и принято Соборное Уложение, которое было призвано облегчить народную долю и избавить управленческий аппарат от коррупции.

Тайны Приказа тайных дел

Алексей Михайлович прослыл образованным, доброжелательным и богобоязненным чеповеком, который всячески заботился о нововведениях в государстве и вместе с тем был чрезвычайно осторожным.

Именно он первым в России преобразовал Личную канцелярию в Приказ тайных дел, который явился первой организацией российской внешней разведки.

В анатомическом отделении старейшего европейского университета в шведском городе Упсала еще недавно можно было видеть необычное учебное пособие — скелет человека удивительной судьбы.

Студенты многих поколений запросто звали скелет Грегором Котошкиным. Он прибыл в Швецию в январе 1666 года. Звали этого человека Григорием Карповичем Котошихиным. Был он русским подданным, из эмигрантов, и состоял затем на службе чиновником государственного архива королевства.

Служба его длилась недолго. В августе 1667 года Григорий хлебнул вина сверх меры и подрался с хозяином квартиры, приревновавшим его к своей жене. В драке ревнивец погиб. А постояльца суд приговорил к смертной казни, и уже через два месяца, в ноябре, Григория Котошихина повесили. Труп, за отсутствием родственников, передали в анатомическое отделение университета в Упсале.

Кем же был на самом деле этот самый Григорий Котошихин? Оказывается, весьма приметная личность своего времени. Родом из незнатных дворян, он пробился талантом и образованностью на довольно высокую должность подьячего Посольского приказа. И, что весьма важно, с прямого благоволения самого царя Алексея Михайловича.

По его приказам исполнял молодой подьячий различные деликатные и дипломатические поручения. Подьячему Котошихину прочили высокий пост при дворе. И все так, наверное, и произошло бы, не допусти однажды Григорий ошибку при написании царской грамоты. Вместо слов «великий государь» он написал просто «великий» и пропустил высочайшее имя.

Ошибка по тому времени была ужасной, непоправимой. Тотчас же последовало письменное указание «тишайшего» царя: «Подьячему Григорию Котошихину, который тое отписку писал, велели б есте за то учинить наказание — бить батоги».

По приказу царя с «ошибщика» сняли штаны и выпороли. Нетрудно понять, что творилось в душе у провинившегося в тот злополучный день от позора, боли и унижения. Но уж очень непрост был царский протеже. Он и виду не подал, что глубоко оскорблен и не успокоится, пока не расквитается…

Заботиться о своих служебных делах он стал еще пристальнее, давая понять, что жестокий урок ему пошел на пользу. Таких при дворе любилии быстро прощали. И вскоре Григория Котошихина в составе важного посольства направили в Эстонию для переговоров со шведами. Момент расплаты с обидчиками приближался.

21 июня 1661 года в эстонской деревушке недалеко от Дерпта было подписано перемирие со шведами. Подьячий Григорий Котошихин участвовал в его заключении.

В августе он везет личное письмо царя королю Карлу XI с просьбой об обмене грамотами по одобрению договора.

Русскому посланцу оказали высокие почести и одарили ценными подарками. Вскоре договор вступил в силу, и бывшие противники начали дальнейшие переговоры по деликатнейшей проблеме — взаимным денежным претензиям, так как война нанесла огромные убытки. Русского царя на переговорах представлял окольничий Василий Семенович Волынский, а шведского короля — комиссар Адольф Эберс.

В разговорах о деньгах государственных, как оказалось, не остались забытыми и личные интересы одного из участников, Григория Котошихина.

Деньги царского жалованья, которые получал талантливый подьячий за свою искусную службу в 1661 году, очень небольшие — всего 13 рублей.

В разговорах о деньгах и расчетах подьячий намекнул комиссару Эберсу, что не прочь сообщить и еще кое-что о возможностях царской казны, но за отдельную плату. При этом он сетовал на презренно низкое жалованье на царской службе.

Комиссар Эберс быстро сообразил, что к чему, и предложил Котошихину за его подробный рассказ о делах государевых целых сто червонцев. И тут же отправил срочное сообщение королю с ценной информацией, полученной от подьячего, подчеркнув, что имеет возможность получать такую информацию и впредь от тайного русского корреспондента, но не менее чем за сто червонцев. Король согласился со своим комиссаром.

Так Григорий Котошихин стал получать двойное жалованье. И это оказалось ему весьма кстати. Его отец — монастырский казначей, неожиданно стал должником, у которого за долги у него отобрали дом и все имущество.

При проверке обвинения в растрате не подтвердились, но нажитое добро не вернули. Не исключено, что подьячего таким способом хотели избавить от излишних контактов со шведами, на которые уже обратили внимание. Вместе с тем его повысили по службе, и уже в 1663 году он получал 30 рублей. А комиссар Эберс заплатил к тому времени лишь 40 червонцев из выданных ему ста, из королевской казны, «забыв» остальные в своем кармане.

В январе 1664 года комиссар Эберс в донесении королю из Москвы сообщал: «Мой тайный корреспондент, от которого я всегда получаю ценные сведения… будет некоторое время отсутствовать. Это было для меня очень прискорбно, потому что найти в скором времени равноценное лицо мне будет очень трудно».

А в следующем донесении своему монарху пояснял, что агент «обещался и впредь извещать меня обо всем, что будут писать русские послы и какое решение примет Его царское Величество…»

В конце 1664 года Котошихин принял решение бежать из Москвы, воспользовавшись своим участием в переговорах о мире с Польшей.

В последней записи 1665 года в ведомости на жалованье служащим Посольского приказа отмечено: «В прошлом году Гришка своровал, изменил, отъехал в Польшу. А был он в полках бояр и воевод князя Якова Куденетовича Черкасского с товарищи».

Совершил ли кражу подьячий, установить невозможно, но обвинения в измене, в предательстве, похоже, подтверждаются. Во всяком случае, сохранилось прошение Котошихина на имя шведского короля Карла XI о предоставлении ему убежища в Швеции.

Бросившись в бега, Котошихин постоянно ощущал на себе дыхание преследователей из Приказа тайных дел. 24 ноября 1665 года Карл XI подписал указ камер-коллегии «о некоем русском Грегори Котосикни».

В указе говорилось: «До сведения нашего дошло, что этот человек хорошо знает русское государство, служил в канцелярии великого князя и изъявил готовность делать нам разные полезные сообщения; мы решили всемилостивейше пожаловать этому русскому двести риксталеров серебром».

Потом его взяли на королевскую службу за сто пятьдесят риксталеров и вскоре увеличили жалованье до трехсот. Причина все та же: «он нужен нам ради своих сведений о Русском государстве».

Но еще более нужным по этой причине беглец оставался для царского двора. Потребовали от шведов выдачи Котошихина. При этом ссылались даже на 21-й параграф договора, по которому стороны обязались возвращать беглых и пленных. А один из руководителей поисковой группы, новгородский воевода князь В. Ромодановский, пригрозил доставить «вышереченного изменника и писца Гришку» под конвоем.

В ответ шведы как бы в насмешку заявили, что беглец совершенно голый и опухший и не может в таком виде предстать перед царем, и предложили прислать для его сопровождения одного стрельца из подготовленного конвоя. Насмешка и отказ одновременно.

Какими сведениями о Русском государстве владел беглый подьячий Посольского приказа? В 1837 году в одной из библиотек Стокгольма русский ученый Сергей Васильевич Соловьев нашел старинную рукопись «О некоторых русских обычаях» на шведском языке некоего Олафа Боргхузена.

Но как очень скоро выяснилось, автором этого весьма интересного документы был вовсе не швед. Ее написал Григорий Котошихин, а Боргхузен перевел на шведский язык. Это было сделано уже в том время, когда бывший подьячий Посольского приказа уже служил королю Швеции.

На самом деле его труд назывался «О России в царствование Алексея Михайловича. Из сочинений Григория Котошихина». В нем содержалось множество откровений, которые мог сделать только очень осведомленный в делах царского двора человек. А поскольку автору щедро платили и предоставили возможность жить на широкую ногу, он старался откровенничать вполне искренне.

Благодаря его труду мы сегодня знаем многие подробности русской истории. Но тогда первыми о них узнали в стане недругов России.

Особенно королевский двор интересовался русским Приказом тайных дел. И о нем Котошихин рассказал достаточно подробно.

«А в нем, — писал он, — сидит диак да подьячих с 10 человек, и ведают они и делают дела всякие царские, тайные и явные. И в тот Приказ бояре и думные люди не входят и дел не ведают, кроме самого царя… А устроен тот Приказ при нынешнем дворе для того, чтоб его царская мысль и дела исполнялися все по его хотению, а бояре и думные люди о том ни о чем не ведали…»

В главе, посвященной работе царских Приказов, Котошихин на первое место поставил статью о Приказе тайных дел. И не случайно. Приказ фактически контролировал всю деятельность государственных учреждений вплоть до мелочей по ведению царского хозяйства и присматривал за коронованным семейством.

Дьяк Приказа был обязан всегда находиться при царе для спешного, секретного поручения, охранять и всюду сопровождать, встречаться и провожать послов. И даже имел право подписывать указы, исходившие «из его, великого государя, царских палат за его, государскими, тремя красными печатями».

Закулисные игры Переяславской рады

Прибывшее в Москву в январе 1649 года первое посольство от Хмельницкого, поднявшего украинцев на освободительную войну против Речи Посполитой, состояло из патриарха иерусалимского Паисия и сопровождавшего его полковника Войска Запорожского Константина Мужиловского, имевшего с собой грамоту гетмана русскому царю и поручение получить в Кремле приватную аудиенцию.

Ранее Паисий был свидетелем торжества Хмельницкого в Киеве, где после звонких побед над поляками при Пилявцах, Львове и За-мостье того встречали как всенародного героя. Отдавая должное бесстрашию гетмана, патриарх упрекал его за союз с крымским ханом и убеждал обратиться за помощью к православной Москве.

Речи Паисия в царских палатах звучали волшебной музыкой. По словам патриарха, просветленный его пастырской заботой гетман, а с ним и весь народ, просто жаждали высочайшего покровительства Алексея Михайловича.

Казалось бы, призывы стать охранителем и опорой вселенского православия, а для начала и огромных соседских территорий, «освободить православных христиан от нечестивых рук католиков», должны были встретить у молодого царя горячий отклик.

Тем не менее, ответил 19-летний государь на эти пламенные речи с поразительной уклончивостью: он соглашался взять Войско Запорожское под свою руку только в том случае, если король польский пожелал бы освободить его от подданства Речи Посполитой.

Алексей Михайлович явно не желал портить сносные отношения с поляками даже ради такого благого дела, как освобождение единоверцев. Ведь это грозило разорительной и чреватой жестоким поражением войной, наподобие той, что до основания потрясла устои Московского государства сравнительно недавно, в 1632–1634 годах.

Заняв в украинских делах откровенно выжидательную позицию, Алексей Михайлович послал в гетманскую ставку в Чигирин личного представителя Григория Унковского, поручив ему продолжить переговоры с запорожцами.

Дипломатический торг шел тяжело: запросы Хмельницкого (сохранение всех привилегий казачества и полная автономия), явно противоречили устремлениям российского государя.

Но гетману была необходима поддержка пусть даже такого союзника. Посему вслед за Унковским Кремль направил в Украину и боярина Артамона Матвеева, причем доверенная ему миссия носила скорее разведывательный, чем дипломатический характер.

8 августа 1649 года Хмельницкий заключил Зборовский мирный договор с польским королем, по которому численность реестровых казаков увеличивалась с 6 до 40 тысяч, а казацкой старшине пообещали права и привилегии польской шляхты.

Но Хмельницкий прекрасно понимает, что шаткий мир может распасться в любую минуту и продолжает посылать гонцов в Москву. Поскольку король Ян Казимир знал, что гетман ищет покровительства русского царя (и этим во многом объяснялась его готовность идти на уступки), можно считать, московская карта была разыграна Хмельницким довольно удачно.

Но высокомерные польские сенаторы не утвердили условия Зборовского договора. После этого война за Украину возобновилась с новой силой, и гетман вынужден был теперь разыгрывать турецкую карту.

В 1650 году он направил послов к султану, выразив готовность запорожцев отныне служить Блистательной Порте.

Приехавший в Чигирин в качестве посла визирь Чауш Осман-ага на торжественном приеме 30 июля 1651 года вручил Хмельницкому подарки султана: осыпанную драгоценными камнями булаву, знамя с изображением Луны, саблю с рукоятью из слоновой кости, богато украшенный восточный кафтан.

Заведенные Артамоном Матвеевым секретные сотрудники в чигиринской ставке (среди них был генеральный писарь, в будущем гетман Иван Выговский) сообщали боярину пугающие новости: не сегодня — завтра запорожцы, а с ними и все земли украинские, по одному слову Хмельницкого встанут под зеленое знамя пророка Мухаммеда.

Так в затеянной Хмельницким сложной игре турецкая карта обрела статус козырной. А разыграть ее ему помог очень влиятельный союзник.

Имя этого человека — патриарх Никон. В те годы он приблизился к царю, как никто, и сразу стал ярым сторонником присоединения Украины.

Помощь Никона продвинула «черкасское дело». После бесед с ним Алексей Михайлович все сильнее раскаивался, что своей нерешительностью он подталкивает единоверную Украину в объятия врагов России.

Хмельницкий давно убедился, что не сможет бороться со всеми своими врагами только одними своими силами. Он завел дипломатические отношения со Швецией, Османской империей и Россией.

19 февраля 1651 году земский собор в Москве обсуждал вопрос о том, какой ответ дать Хмельницкому, который тогда уже просил царя принять его под свою власть; но собор, по-видимому, не пришёл к определённому решению.

До нас дошло только мнение духовенства, которое предоставляло окончательное решение воле царя. Царь послал в Польшу боярина Репнина-Оболенского, обещая забыть некоторые нарушения со стороны поляков мирного договора, если Польша помирится с Богданом Хмельницким на началах Зборовского договора.

Посольство это не имело успеха. Весной 1653 год польский отряд под начальством Чарнецкого стал опустошать Подолье. Хмельницкий в союзе с татарами двинулся против него и встретился с ним под местечком Жванцем, на берегу реки Днестра.

Положение поляков вследствие холодов и недостатка продовольствия было тяжёлое. Они принуждены были заключить довольно унизительный мир с крымским ханом, чтобы только разорвать союз его с Хмельницким.

После этого татары с королевского позволения стали опустошать Украину. При таких обстоятельствах Хмельницкий снова обратился в Москву и стал настойчиво просить царя о принятии его в подданство. 1 октября 1653 года был созван земский собор, на котором вопрос о принятии Богдана Хмельницкого с войском запорожским в русское подданство был решён в утвердительном смысле.

Чтобы обнадежить казаков и заручиться поддержкой всех русских сословий в преддверии возможной войны за Украину, в феврале 1651 года был созван Земский собор.

Основной его темой стало осуждение «королевских неправд» — фактов оскорбления царского величества в Польше, которые выразились прежде всего в искажении титула, который местные публицисты писали с пропусками.

Собор потребовал от польских властей применения к виновным самых жестоких мер.

Зазнавшиеся польские магнаты навязанный Москвой спор о государевой чести неосторожно назвали «малым делом», и эта дипломатическая оплеуха окончательно укрепила решимость царя воевать с Речью Посполитой.

Правда, сжигать мосты прозванный Тишайшим государь не торопился. Еще около двух лет заняли изначально бесплодные поиски компромисса, целью которых было склонить Краков в качестве компенсации за нанесенный моральный ущерб (а фактически за нейтралитет в делах Украины) вернуть утраченные по Поляновскому мирному договору Смоленск и другие города.

Созванный 1 октября 1653 года в Грановитой палате Кремля очередной Земский собор начался чтением письма о «неправдах» польских королей и «челобитной Запорожского войска о подданстве».

Затем представители всех сословий высказывали свои мнения, причем из уст бояр, знакомых с дипломатической перепиской Посольского приказа, неоднократно прозвучала мысль: промедление может заставить запорожцев отдаться под покровительство «бусурманских государей».

Упускать такой кусок никто не собирался. «Все чины Московского государства» обратились к царю Алексею Михайловичу с прошением принять Украину под свою высокую руку и с поляками «войну весть».

Через несколько дней в Малороссию выехало посольство боярина В. В. Бутурлина. Ему предстояло привести к присяге казаков и «всяких жилецких людей», а также вручить гетману знаки его власти, окрашенные в «московский колорит»: горлатную боярскую шапку, воеводскую ферязь, специально изготовленную булаву с державной российской символикой и знамя со Спасом.

6 января 1654 года Хмельницкий от имени старшины, казаков и всех жителей Малороссии на посольском подворье Переяславля изъявил Бутурлину согласие принять российское подданство.

Спустя два дня к боярину пришел генеральный писарь Выговский и объявил, что ночью гетман провел «тайную, раду» с генеральной и войсковой старшиной, на которой «все они под государеву высокую руку поклонилися».

Это было важное решение, учитывая, в чьих руках находилась реальная власть, но все-таки недостаточное: запорожский обычай требовал испросить волю всего войска на общей, «явной раде».

Она собралась спустя несколько часов перед домом Хмельницкого в Переяславле и состояла из посланцев полков и городов Украины где и было объявлено о решении гетмана и старшины.

Переяславский полковник Тетеря, соблюдая запорожский порядок и поворачиваясь на все четыре стороны, опрашивал каждую:

— Вси ли так соизволяете?

— Вси! — доносилось в ответ, и гетман сказал:

— Буди так!

Для того чтобы понять, был ли Переяславский договор в истории чем-то заурядным и уж тем более губительным для будущей украинской государственности, давайте вспомним, что представляла собой Украина того времени. Как известно, в XVI–XVII вв. украинские земли находились в составе Польши.

Полновластными хозяевами на них была польская шляхта, которая нещадно эксплуатировала украинцев и иначе как холопами их не называла. Экономическое рабство сопровождалось рабством духовным — православная вера находилась чуть ли не в подполье.

К счастью, в отличие от современных «патриотов», которые нередко склонны идеализировать польское владычество (видимо, считая состояние Украины того периода временем пребывания ее в Европе), патриоты XVII века видели, что подобная «европеизация» ведет Украину и ее народ к полному порабощению, утрате своей веры и культуры.

Именно этот непосильный национальный, духовный и социальный гнет и явился основной причиной того, что в 1648 году за Богданом Хмельницким пошел весь народ. Украинский летописец писал, что все население тогда поднялось и пошло в казачество, и трудно было найти в селе такого человека, который не пошел бы сам или не послал бы к казакам своего сына. Тогда слова «казак» и «православный» были, по сути, синонимами.

Кто стоял за Разиным

Он родился около 1630 года в станице Зимовейской на Дону, где 100 лет спустя появился на свет другой легендарный атаман — Емельян Пугачев.

В исторических документах Разин впервые упоминатеся в 1661 году, когда в казачьих походов на Крымское ханство и Османскую империю отличились тре братьев Разиных — Иван, Степан и Фрол.

В 1662 году Степан был избран верховным атаманом, а его стали видными людьми в казачьей иерархии.

В битве с турками в 1662 году при Молочных Водах на Крымском перешейке казаки одержали победу и вернулись на Дон с богатыми трофеями.

В 1665 году между Степаном Разиным и верховной властью произошел серьезный конфликт, и царский воевода князь Юрий Долгоруков повесил Ивана Разина за его самовольный уход на Дон во время войны с Речью Посполитой.

Потеря старшего брата в сочетании с усиливавшимися попытками лишить казачество завоеванных вольностей не могли не оказать огромного воздействия на свободолюбивого Степана.

Эта казнь стала поворотным событием всей дальнейшей жизни атамана. На казачьем кругу он заявил, что будет мстить лично Долгорукову и всей московской власти в целом и собирается добиться вольной и благополучной жизни для всех казаков, находившихся под его началом.

В 1667 году многотысячное казацкое войско под предводительством Разина отправилось в поход на Нижнюю Волгу и на Яик.

Заложив стан между реками Тишини и Иловни, Разин реорганизовал «войско», придав ему черты регулярного, разделенного на сотни и десятки во главе с сотниками и десятниками.

Всех, кто встречался его «ватаге» и не хотел идти с нею, он приказал «жечь огнем и заколачивать до смерти». Тем не менее, он остался в народной памяти щедрым, приветливым, оделявшим бедных и голодных. Его считали колдуном, верили в его силу и счастье, именовали «батюшкой».

В 1667–1669 Разин совершил персидский поход, разбив флот иранского шаха и обретя опыт «казацкой войны». Казаки сжигали села и деревни дагестанских татар, убивали жителей, разоряли имущество.

Взяв Баку, Дербент. Решет, Фарабат, Астрабат, Разин набрал пленных, среди них оказалась дочь Менеды-хана. Ее он сделал наложницей, затем расправился с ней, доказывая атаманскую удаль.

В конце лета 1669 года Разин вернулся на Дон и построил крепость на острове — городок Кагальник. На нем разинская «ватага» и он сам раздавала добытые военные трофеи, зазывая к себе богатством и удалью всех желающих вкусить казацкой вольности.

Попытка московского правительства наказать строптивцев, прекратив подвоз хлеба на Дон, лишь добавила Разину сторонников.

В мае 1670 года Разин объявил о своем намерении «итти з Дону на Волгу, а с Волги итти в Русь… чтоб… из Московского государства вывесть изменников бояр и думных людей и в городах воевод и приказных людей», дать свободу «чорным людем».

Уже летом этот поход превратился в мощную крестьянскую войну. Слух об идущем с Разиным царевиче Алексее и патриархе Никоне превращал похода в событие, получившее благословение церкви и власти.

Во всех занятых разинцами городах и крепостях вводилось казачье градоустройство. Вожаками здесь становились местные бунтари.

В конце августа Разин подошел к Самаре. Жители крепости подняли восстание, открыли ворота и встретили мятежников хлебом-солью и колокольным звоном.

Воевода Алфимов, несколько дворян и подьячих были схвачены и утоплены. На сторону восставших вместе со своими отрядами перешли также стрелецкие сотники Михаил Хомутов и Алексей Торшилов.

Крепостью стал управлять местный житель Игнат Говорухин, а военными силами — выборный атаман Иван Константинов, которые объявили всем вольную и освободили население от податей.

После успешного взятия Самары разинцы решили брать Симбирск, намереваясь следом за ним штурмовать также Казань и Нижний Новгород.

Он мог быть доволен. Летом 1670 года многие приволжские города из-за разгула разинской вольницы фактически выпали из-под власти Москвы, отказывались платить налоги в центральную казну и больше не присылали в столицу свои товары.

Царь Алексей Михайлович был этим крайне недоволен и своим указом повелел собрать войско, чтобы «вора Стеньку изловить, а воров холопов в Самаре, Саратове, Царицыне и Астрахани повесить».

Прибывший на защиту Симбирска полковой воевода Юрий Барятинский в своем донесении царю сообщал, что сумел опередить Разина, который «не поспел прийти с Самары».

Под Симбирском в октябре 167 Cтепан Разин был ранен, ушел на Дон. Там его вместе с братом Фролом 9 апреля 1671 «домовитые казаки» во главе в Корнилом Яковлевым выдали властям. Привезенный в Москву, Степан был допрошен, пытан и четвертован 6 июня 1671.

Как и всегда в таких случаях, в течение нескольких лет к народному восстанию Степана Разина было приковано внимание всей Европы.

Оно и понятно: от исхода восстания зависела судьба важнейших торговых путей по Волге, связывавших западные государства с Персией.

Более того, Степан Разин стал первым русским человеком, о котором была написана диссертация в Европе. Ее автору Иоганну Юсту Марцию присвоили ученую степень магистра истории.

Интересно только, как в этой самой диссертации объяснялись успехи Разина. Особенно его персидский поход, который никоим образом не укладывается в рамки обычного пиратского набега.

Обычные пираты того времени потихоньку грабили купцов, а при особом везении могли напасть на колониальный приморский городок с гарнизоном в полтора инвалида.

А тут… Не мелочясь, Разин с ходу идет Дербент — крупнейший рынок торговли невольниками. Крепость он не взял, а вот город пограбил вдоволь.

Затем последовал Баку, который обобрали на десять лет вперед. А затем последовало самое интересное: казаки-пираты пошли на Ферах-Абад — излюбленную резиденцию персидских шахов.

Не обошлогсь, понятно, и без обмана: казаки прибыли сюда как купцы и сбывали награбленое целых пять дней. А на шестой казаки достали оружие и устроили чудовищную резню.

По свидетельствам европейских очевидцев, «христиане, чтобы уцелеть в бойне, беспрерывно крестясь, повторяли „Христос, Христос“ и разбегались».

«Эти варвары, — писал очевидец тех событий француз Шарден, — врывались под сень дворцов, построенных самим Аббасом Великим, и извлекали на свет царственные драгоценности. Они уничтожили и расхитили здесь сокровища драгоценного фарфора, китайских ваз, чаши из сердолика, агата, хрустальную посуду и прочие редкости, наконец, они разрушили во дворце большой бассейн из яшмы, покрытый золотыми украшениями. Их вождю достался драгоценный золотой трон, украшенный 200 бриллиантами и принадлежавший когда-то шахиншаху…»

В дело вступил персидский военно-морской флот во главе с адмиралом Мамед-ханом, который обладал трёхкратным численным превосходством.

Адмирал приказал окружить казачьи струги и связать свои корабли цепями, чтоб никто не смог выскользнуть.

Однако Разин не дрогнул и применил передовую технику — обстрел врага наскоро сделанными зажигательными бомбами с ватой и нефтью.

После первых же залпов флагманский корабль персов пошёл ко дну, утягивая за собой на цепях остальные корабли. Всего из 70 персидских кораблей уцелело лишь три, и те бежали восвояси. Спасся и адмирал Мамед-хан, а вот го сын Шабын попал к Разину в плен.

Вряд ли будет преувеличением сказать, что такая победа сделала бы честь любому флотоводцу.

При этом возникает естественный вопрос: а почему же правительство не преследовало «вора» Разина в те дни, когда он громил и сжигал персидские корабли и города?

Ответ напрашивается сам собой: только потому, что ему это было выгодно. И как знать, не имел ли сам Степан Разин или кто-нибудь из его ближнего круга тайных указаний от этого самого правительства. А все неудовольствие возникло после того, как Разин не захотел делиться.

Ничего удивительного в этом нет. Пройдет совсем немного лет, и английское правительство будет выдавать патенты таким известным предводителям пиратов, как Морган и Дрейк, и использовать их в своих самых, что ни на есть, корыстных целях. Так чем же русское правительство было хуже…

После похождений Стеньки Разина по Волге о нем остались многочисленные легенды, и самые распространенные из них рассказывали о его многочисленных и богатых кладах.

Тайны кладов Разиных

К месту казни Степана Разина везли на повозке, на которой была сооружена виселица. Он был крепко прикован цепями. В середине виселицы была прибита доска, которая поддерживала его голову. Его были растянуты в стороны и прибиты к краям повозки.

Его брат был прикован к повозке Степана. Он казался испуганным, и Степан то и дело подбадривал его.

— Ты ведь знаешь, — говорил он, — что мы затеяли такое, что и при еще больших успехах мы не могли ожидать лучшего конца!

Трудно сказать, боялся ли сам Степан смерти, но вел он себя вызывающе. Он не выл и не скулил, когда палач сначал отрубил ему руки, а потом ноги. Вместе с отрубленной позже головой эти части тела насадили на пять кольев. Туловище вечером было выброшено псам.

После того как палач разделался с Разиным и подручные поволокли на плаху его брата, Фрола Тимофеевича, тот вдруг громко крикнул:

— Слово и дело государево!

Его на минуту оставили в покое, и он заявил, знает тайну писем и кладов Разина. Казнь Фрола была отсрочена.

По свидетельству Конрада Штуртцфлейша, при этих словах превращенный в кровавый обрубок Степан Разин ожил и с нескрываемым презреньем прошипел:

— Молчи, собака!

Это были последние слова Разина.

Фрола Разина пытали в Константино-Еленинской башне Кремля, и его показания докладывали царю, который проявил большой интерес к кладам Степана. Оно и понятно, по «отпискам» воевод, у бояр и богатого люда «разбойник награбил зело много добра всякого».

В пыточной Фрол показал, что после разгрома восстания при бежавшем в Кагальник атамане был «сундук с рухлядью» и драгоценностями.

Весть о том, что Степана Разина знает места кладов, быстро распространилась среди московского люда, а затем и по всей России.

Скоро возникли легенды о кладах Стеньки Разина и жуткие истории об его заговоренных сокровищах, зарытых в разных местах на берегах Волги.

Само собой понятно, что грабивший всех подряд Разин должен был иметь золото и куда-то его спрятать (да и какого разбойника не было кладов?)

Еще при жизни Разина возникла и другая легенда о нем, как о «заговоренном человеке». Царицынский воевода в 1670 году отписывал царю: «Того атамана и есаула Разина ни пищаль, ни сабля — ничего не берет».

«У Стеньки, — говорили в народе, — кроме людской и другая сила была — он себя с малых лет нечистому продал — не боялся ни пули ни железа; на огне не горел и в воде не тонул. Бывало, сядет в кошму, по Волге плывет и вдруг на воздух на ней поднимался, потому как был он чернокнижник.

Его в острог не раз садили, за решетки да на запоры. А он возьмет уголь, напишет на стене лодку, спросит воды испить, плеснет на стену этой водой — река станет! Сядет он в лодку, кликнет товарищей — глянь, уж на Волге Стенька!»

На Дону и в Приволжье и по сей день ходит много легенд и преданий о сокровищах, спрятанных знаменитым атаманом. Некоторые даже сейчас верят в то, что Стенька Разин в наказание за грехи он обречен на бессмертие и бродит в горах у Каспийского моря, охраняет свои сокровища. И отдаст он их только тому, кто поможет ему искупить злодеяния и обрести вечный покой.

Вот что говорится в одном из письменных свидетельств того времени: «Много он кладов закопал. Да клады все те заговорены. Немало было охотников взять их, но никто не может похвастаться удачей. То отбросит незадачливого кладоискателя ветром на несколько верст, то вдруг покажется клад, да уйдет глубже в землю, и сколько потом ни копай — не докопаешься. Заговорены те клады на головы: на место, где зарыто сокровище, нужно принести 12 отрубленных голов — мужских и женских поровну».

После казни Степана в 1671 году по царскому указу была снаряжена в район Жигулевских гор большая экспедиция. Указать место захоронения кладов взялся брат Степана Фрол.

Но пока он таскал царских слуг в течение пяти лет по горам, клады были перепрятаны доверенным лицом, любовницей казненного атамана Аленой и его сподвижником есаулом Лукой.

Фрол за невыполнение царского указа был обезглавлен в Москве на Болотной площади в 1676 году, есаул погиб, а предприимчивая Алена перебралась под Лодейное Поле в вотчину бывшего друга и советчика Разина, шведа по происхождению, барона Аугусте фон Роде.

В качестве подарка она привезла с собой все карты и схемы захороненных кладов. Однако барон решил, что делить сокровища пополам неразумно, и… выдал простодушную Алену властям, сделавшись единственным владельцем бумаг.

В народных преданиях говорится, что Стенька Разин хоронил свои клады потому, что некому было их взять на сбережение: рядом с ним не оказалось на тот момент достойного человека. А от недостойных разинские клады заговорены крепким проклятием.

Потому, наверное, когда дочь барона фон Роде со своим мужем пыталась произвести раскопки в том месте, где под землей якобы находились тридцать погребов с сокровищами, ее постигла неудача. Земля обвалилась и скрыла место поисков, а сами кладоискатели были взяты властями под стражу.

Правнуку фон Роде, военному инженеру Петру Мятлеву, повезло чуть больше. Сверяясь со старинными схемами и картами, он, произведя раскопки вблизи легендарного волжского утеса, обнаружил целую сеть подземных галерей.

Однако и в этом случае сокровища ускользнули от него: не успев закончить раскопки, Мятлев умер. От удачи его отделял буквально один шаг: 25 лет назад на этом месте были найдены тайники с оружием и утварью XV века.

На Руси долго верили в то, что «одного помещичьего добра схоронил Разин близ своего утеса на 10 млн. рублей».

В 1914 году в Царицыне, близ церкви Троицы, провалилась гора на целых четыре метра. На дне провала были найдены гробы и скелеты. Если верить картам, то этот провал появился над тайником Степана Разина, идущим от названной церкви до самой пристани на Волге, куда приплывали «расписные Стеньки Разина челны», груженные драгоценной добычей.

Один офицер в отставке в 1904 году рылся в старинных бумагах своей покойной бабушки. И нашел в них подлинную кладовую запись Степана Разина о спрятанных у утеса сокровищах.

Он произвел в указанном месте раскопки и открыл целую сеть подземных галерей с мощными дубовыми распорками. Предстояли дальнейшие поиски и раскопки, но… началась русско-японская война, с которой кладоискатель не вернулся.

В 1910 году есаул из области Войска Донского каким-то образом заполучил кладовую запись убитого в Маньчжурии офицера. Он явился в Петербург и рассказал о найденных им документах. После чего целых столичных газет наперебой писали о коаде Разина.

«Существует также курган Стеньки Разина, огромный, в 100 м высоты, в кургане имеются подземные ходы. Известна в Саратовской губернии Стенькина пещера в Стенькином овраге на реке Увековке. В 60-е годы ее осматривал историк В. Крестовский, она вымурована татарским кирпичом, найдены монеты и вещи татарского обихода…»

Некто Ящеров в 1893 году разыскивал клад Степана Разина в Лукояновском уезде Нижегородской губернии, в четырех из двенадцати его становищ по реке Алатырь.

В 1893 году он добыл кладовую запись, проверенную на месте, и в 1894 году начал хлопоты в Петербурге о разрешении ему кладоискательства.

Императорская археологическая экспедиция разрешила ему поиски на десять дней. Настала зима, и поиски были отложены до лета.

Тем временем через полицию и сельских старост сел Печи и Михайловки были собраны сведения об обширном подземелье на глубине 44 метров, с дубовыми дверями, запертыми железными засовами и замками.

Выход из него должен быть в овраг, находящийся за околицей села Печи. Подземелье, видимо, имело вентиляционную трубу. В эту трубу провалилась лошадь во время пашни задними ногами. Образовалось отверстие размером в обыкновенное колесо. В отверстие спустились два смельчака.

Первый, будучи вытащен, со страху лишился языка и умер в ту же ночь. Другой, местный псаломщик, на той же глубине пробыл несколько минут. Ему стало жутко в неизвестном и мрачном подземелье, и он еле смог дать знать, чтобы его вытащили. Он-то и сообщил о виденных им там дверях.

Очень интересной оказалась и находка 100-летней давности в Царицыне. Вблизи одной из местных церквей неожиданно провалилась земля, обнажив гробы, наполненные персидским золотом.

Позже был обнаружен подземный коридор, ведущий к пристани на Волге, куда причаливали груженные награбленной добычей корабли знаменитого атамана.

В районе Сталинграда во время Второй мировой войны также был обнаружен разинский клад. После очередного налета немецких бомбардировщиков осыпался берег Волги, оголив несколько старинных чугунных пушек.

Дульная часть одной из пушек, сильно проржавевшая, скололась, и из нее по откосу высыпались золотые браслеты, серьги, кольца, жемчуг. Серебряные и золотые предметы быстро разошлись по рукам солдат.

Попытались было извлечь из мерзлого грунта и другие стволы, но тщетно. А вскоре бомбежки участились, берег осыпался, и сокровища ушли под землю.

Однако самый большой клад Разина, по преданию, укрыт близ села Шатрашаны Буинского уезда Симбирской губернии. Около села за рекой тянется земляной вал, в валу вырыта пещера, частично обвалившаяся. Вот там, в глубинe, за железной дверью и хранятся золото в слитках л и сундуки с жемчугом.

Тут же стоит икона Божией матери, а перед ней — неугасимая лампада. Кто отыщет список этой иконы, тому и достанется клад. Этот зачарованный клад неоднократно пытались отрыть, да все тщетно.

Другой клад находится близ села Песковатовка в Царицынском уезде. Согласно легенде, в одном из курганов спрятан целый корабль, доверху наполненный золотом, заведенный туда во время половодья одним из сортаников Разина.

Ходит молва про клады Разина в Саратовской губернии, неподалеку от устья реки Большого Еруслана и в ущелье Дурман недалеко от Камышина, где атаман держал своих пленников). На Дону (или на Волге) есть Настина гора — курган, где Разин похоронил одну из своих возлюбленных, закопав вместе с ней могилу большие сокровища.

Таких легенд существуют сотни. Однако все клады Разина имеют общие черты: они заговорены и надежно скрыты.

Стенькино колдовство (по рассказам сподвижников он был сильным колдуном) пытались преодолевать с помощью молитв, однако все тщетно. В последний момент кто-нибудь обязательно портил дело неосторожным словом или действием, и клад уходил под землю.

Более того, существует поверье, что по ночам Разин стережет свои клады. Он является то скачущим на белом коне, то плывущим по Волге в ладье с шелковыми парусами. И если он коснется кончиком своего меча чьего-либо плеча, то быть такому человеку владельцем его сокровищ.

Никон

В исторических сочинениях принято начинать историю раскола со времени патриаршества Никона и в его «реформах» видеть побудительную причину этого массового явления.

Возникает естественный вопрос: а был бы раскол без патриарха Никона. Понятно, что расколы и ереси не возникают на пустом месте.

Но также понятно и то, для того, чтобы расколоть общество, мало одних условий: нужна еще и соответствующая подобному масштабу личность. И даже не столько в дарованиях этой личности, а в том, насколько ей дадут возможность действовать в соотвествтующем направлении.

На Руси такую возможность мог дать только царь, и, как это ни печально для русского общества, он такую возможность дал. Патриарху Никону…

Никон родился 24 мая 1605 года в крестьянской семье села Вельдеманова Нижегородской области. Мачеха ненавидела его, била, и Никита убежал из дома в Макарьевский Желтоводский монастырь.

Схоронив отца, он женился и стал сначала дьячком, а затем и священником монастыря. Вскоре он переехал в столицу, где прожил 10 лет. После смерти всех трех сыновей Никита увидел в этом знамение Божие и призыв «уйти из мира».

Он отправился на Соловки в строгий Анзерский скит под начало старца Елеазара. Здесь на 31-м году своей жизни он постригся с именем Никона.

В 1648 году Никон по делам монастыря прибыл в Москву и был представлен царю. Алексей не отпустил Никона из Москвы. Вскоре он сделал его архимандритом Ново-Спасского монастыря. В 1649 году царь поставил его на митрополию Великого Новгорода и предоставил ему особые полномочия.

Эти полномочия, по всей видимиости, выпросил сам Никон, который к этому времени был убежден в превосходстве церковной власти церковной над влстью государственной.

1649 год стал особым годом в истории русского общества. Именно тогда было составлено новое гражданское «Уложение». В нем уже ясно звучали мотивы секуляризации церковных имуществ и ограничения автономных привилегий судебного ведомства церкви.

И именно тогда Никон осознал главную цель своего церковного подвига — победу над государственным мировоззрением.

В то время Никон пользовался в народе большой популярностью. Он знаимался благовторительностью, во время народного бунта дал сбежавшему воеводе Хилкову укрыться в его палатах и грудью выступил против бунтовщиков, ворвавшихся к нему.

Когда для усмирения бунта подошли московские войска князя Хованского и смяли новгородцев, тогда бунтовщики вместе с женами повалились в ноги к тому же Никону. И он ходатайствовал о прощении их.

Никон не раз приглашался в Москву царем и не переставал его радовать своими достижениями в сфере церковного благоустройства.

Никон упразднил в Новгороде безобразие многоголосия и ввел единогласие. Уничтожил старое «храмовое» пение и завел пение гармоническое, трехголосное по киевскому образцу.

Царь любовался своим любимцем и с гордостью показывал его и иностранным гостям. И мало кто удивился тому, что после смерти патриарха Иосифа патриаршию кафежру получил Никон.

Он долго не соглашался принять патриаршество, мечатая и сейчас получить для возвышения церкви над государством исключительные полномочия.

Царь с духовенством и боярами со слезами умоляли Никона.

— Если вам угодно, — заявил он, — чтобы я был патриархом, произнесите обет в этой соборной церкви, что вы будете содержать евангельские догматы и соблюдать правила Свяытх Апостолов и законы благочестивых царей. Если обещаетесь слушать и меня, как вашего главного архипастыря и отца во всем, что буду возвещать вам о догматах Божиих и о правилах, если дадите мне устроить церковь, то я по вашему желанию и прошению не стану более отрекаться от великого архиерейства!

Такое обещание царь и собор патриарху дали, и чуть ли не на следующий день увидели совсем другого Никона — властного, гордого, обидчивого и лезущего во все дела, как церковные, так и государственные.

Старые друзья мечтали, что Никон будет выдвигать их. Но Никону было не до них. Вместе с царем он мечтал о превращении русского царства во вселенское, «нео-цареградское» и был занят своей программой о возвышении церкви над царством.

При этом он не понимал главного: русское государство при царе Алексее ускоренным темпом перерождалось из государства вотчинного в государство правовое и бюрократически-полицейское. И вотчинечество церкви, наряду с ликвидацией вотчинечества всех уделов должно было быть ликвидировано.

Нужда экономическая и техническая в этом переломе была острая. Но ясной идеологии не было ни у той, ни у другой из столкнувшихся сторон.

Для идейной борьбы с Уложением Никон напечатал в 1653 году свою знаменитую церковно-славянскую Кормчую с древних рукописей.

Ради фактической борьбы с ограничениями собственнических прав церковного хозяйства, Никон с особым вдохновением умножал патриаршие земельные владения и расширял границы собственной патриаршей области. При Никоне они достигли небывалых размеров. И сам царь, забывая Уложение, вновь жертвовал Никону имения.

Среди этой внутренней церковной «империи» Никон построил три монастыря. Эти три монастыря царь пожаловал Никону в его личное владение.

Новый патриарх принялся с вдохновением за выполнение той программы своего служения, которая была из долговременных личных бесед и внушений хорошо известна царю и разделялась последним, ибо исходила от царского духовника, протопопа Стефана Вонифатьева.

Это была одна из идей того передового кружка, в котором сформировалось мировоззрение и самого Никона. Эту программу можно назвать программой московского церковного великодержавия, требовавшей срочных и чрезвычайных реформ в русской церкви для ее исправления и прославления.

Греческий образец при этом брался и в контраст латинству, и ради приближения церкви русской к греческому восприятию на случай ее прихода в самый Царьград.

Никон хотел реализовать права, какие он вычитывал для себя в букве Кормчей. Например, Павел Алеппский сообщает, что до Никона ни один епископ не ставился без царского указа.

Никон стал это делать, равно единственно по своей власти — и судить и запрещать епископов. Никон и епархиальных архиереев поддерживал в тех же претензиях на независимость от царских интервенций.

Архиереи с его легкой руки стали называть себя «государями» и говорили: «мы суду царскому не подлежим, судит нас сам патриарх».

Никон был строг и тираничен в суде над духовенством. Особые дьяки Никона ходили по церквам Москвы и доносили ему о беспорядках. Патриаршие стрельцы забирали на улицах нетрезвых попов и сажали их в камеры.

Слуги Никона тоже стали заносчивыми. Это взволновало и подняло против Никона большинство Москвы. Все духовенство поднялось против патриарха.

Но особенно неблагоприятной для Никона оказалась вражда к нему боярства из-за его претензий на сферу чисто государственной деятельности.

Царь дал Никону титул «Великого Государя», который по праву царского отца носил в свое время патриарх Филарет. А Никон смело пользовался этим титулом, видя в нем и свою реальную власть.

В предисловии к Служебнику 1653 года царь и патриарх называются «двоицею, сугубицею, богоизбранною». Это Никоново теократическое убеждение. Никон был советником царя в деле присоединения Малой России. Он советовал воевать и с поляками и шведами.

Уезжая из Москвы в походы, царь оставлял Боярскую Думу под контролем Никона. Никон слал указы воеводам в такой форме: «Указал государь царь великий князь всея Руси Алексей Михайлович и мы, великий государь и патриарх…»

Воеводы Никону адресовали свои челобитные. Боярин наместник Москвы и другие чины не имели права никакого дела решать без доклада патриарху. Даже коллективные боярские приговоры утверждались Никоном. Явившиеся к Никону самые высокопоставленные бояре принимались им стоя и получали инструкции, как поступать в том или другом случае.

Никон установил чукть ли не палочную дисциплину, и если кто-нибудь из бояр опаздывал на коллективное заседание даже на минуту, Никон заставлял его ждать на холоде.

На Никона царь оставил и свое семейство, уезжая в поход. В Москве случилась моровая язва. Попечением Никона царская семья перевозилась в безопасные места. Никон вел переписку и с иностранными дворами: с Грузией, Молдавией, Валахией.

Конечно, подобное поведение не нравилось не только боряам, но и духовным лицам, которым был чужд такой стиль государственного властолюбия и помпы.

В боярской думе патриарх обличал бояр то в корысти, то в политически опасной игре с иностранцами. Пользуясь отсутствием царя во время войн 1654–1655 годов, Никон прямо превозносился над боярами, приучая их к покорности патриаршей власти в целях задуманного им своего рода переворота. Мысль о примате Церкви над государством туманила Никону голову.

Не понимал он по своему научному невежеству, что мысль эта чужда всему восточному православию, что к нам просочилась она тоже благодаря научному невежеству в XV веке. Отсюда неистовая ярость Никона к Уложению и страстная мечта о возвращении церкви старой имущественной власти.

Боярская оппозиция Никону зародилась еще в бытность его митрополитом Новгорода. Там он был владыкой над боярами и в государственных делах, мучая их постами и долгими церковными стояниями.

Князь Хованский просил довести до сведения царя «горькую жалобу», что Никон «ему и боярам житья не дает. Они совсем пропали от Никоновской строгости. Никогда такого бесчестия не бывало, что теперь государь нас выдал митрополитам. Лучше бы на Новой Земле за Сибирью пропасть, нежели за новгородским митрополитом быть».

Личные обиды боярства подогревали и обостряли уже осознанную ими вражду Никона к их детищу — Уложению 1649 года.

Само собой понятно, что светские власти не собирались прощать ни поведения Никона, ни его замыслов и задались целью подорвать его фаворитское положение и свергнуть это иго временщика.

Заговор против патриарха возглавили Стрешневы, родственники царя по матери, Милославские, родственники по первой жене, свояк царя Морозов, и даже сама царица Марья Ильинишна.

Причины раскола

Параллельно шли книжные и обрядовые исправления. Быстрота и прямолинейность в этом деле Никона была хорошим поводом для его бывших друзей из духовенства, теперь обиженных его заносчивостью, столкнуться и заспорить с ним.

Обиженные Никоном столичные протопопы слились в общий фронт с боярской оппозицией. Бояре всячески поддерживали борьбу с Никоном наиболее пылких церковных спорщиков, быстро ставших вождями раскола: прот. И. Неронова, Аввакума, диакона Федора.

К середине семнадцатого века стали очевидными расхождения с современной греческой церковной практикой и возникли вопросы по поводу обрядов Русской православной церкви.

Особенно горячие споры возникли еще в пятнадцатом веке об «аллилуйе» и «посолонном хождении» (от слова «посолонь» — по солнцу). А в шестнадцатом веке было с очевидностью замечено множество расхождений и недосмотров в церковных книгах, особенно в переводах богослужебных текстов: одни переводчики плохо знали греческий язык, другие — русский.

На Стоглавом Соборе 1551 года, проведенном с целью введения единообразия в церквах, решено было исправлять книги, сверяя их с «добрыми переводами», но отсутствие единого подхода привело к еще большим искажениям текста.

Одной из попыток введения единообразия в богослужебных книгах было также открытие в Москве типографии. Однако вместе с количеством издаваемых книг росло и число ошибок.

Среди церковных деятелей, озабоченных неразберихой в книгах, а также падением авторитета духовенства, особой активностью отличался протопоп Благовещенского Собора в Московском Кремле, духовник и наставник юного царя Алексея — Стефан Вонифатьев.

Вокруг него в конце сороковых годов семнадцатого века сложился «кружок ревнителей древнего благочестия». В его состав вошли видные церковные деятели: будущие враги Никон и Аввакум, настоятель Московского Казанского собора Иоанн, царский постельничий Федор Ртищев и другие.

Вызывали возмущение высших иерархов церкви и нравы духовенства. Из многочисленных жалоб, поступавших к патриарху, складывалась весьма мрачная картина.

Вместо того, чтобы заботиться о душах своих прихожан, священники проводили время в пьянстве и распутстве. Они не только не произносили проповедей, но и саму церковную службу стремились укоротить путем введения «многогласия» — одновременного чтения и пения различных молитв и текстов.

Как белое, так и черное духовенство отличалось бесконечным корыстолюбием. Руководящие посты в монастырях приобретались взяткой боярину или архиерею. Народ терял уважение к духовному званию, не желал ходить в церковь и соблюдать посты.

Также особенное огорчение у них вызывали разночтения в богослужебных книгах, накопившиеся из-за ошибок монахов-переписчиков, и различия в исполнении церковных обрядов.

Повсеместное распространение книгопечатания позволяло ввести единообразие в богослужебные книги. Однако было неясно, по каким же оригиналам исправлять тексты. Для одних это были древнерусские рукописные книги, для других — древнегреческие оригиналы.

Вся беда была в том, что чуть ли не во всех в русских книгах из-за ошибок монахов-переписчиков не имелось двух одинаковых текстов. После заключения унии между греческой и римской церквями греческик книги тоже были значительно измененены.

В связи с этим, автору, как человеку, закончившему языковый вуз и переводившему в свое время с четырех языков, хотелось бы заметить, что иного и не могло быть.

Для того, чтобы точно переводить подобную литературу, надо было не только знать греческий язык как родной, но и прекрасно разираться во всех богослвоских вопросах. Чего по тем временам не могло быть по определению, так как людей с блестящим знанием греческого языка, мышлением греческого священника и обширными и глубокими познаниями в области богословия на Руси просто не могло быть. По сути дела, это должен был быть даже не перевод, а изложение канонов, догматов и обрядов людьми с греческим сознанием.

Более того, во второй половине пятнадцатого века в русской церкви утвердилась мысль о том, что после Флорентийской унии 1439 года и падения Константинополя истинно чистое православие сохранилось только на Руси.

В начале шестнадцатого века оформилась идея о Москве как «Третьем Риме». Ее выдвинул игумен Псковского Елеазарова монастыря Филофей, который считал, что в истории христианства последовательно существовало три великих центра. Первый — Рим — пал из-за отступления от истинного христианства; второй — Константинополь — пал из-за Флорентийской унии. Третий же «Рим» — Москва, а четвертому не бывать.

Это утверждение было призвано служить возвеличиванию Московских государей, но одновременно — утверждению исключительного значения религии и церкви. Учение о «Третьем Риме» служило идейным обоснованием враждебности ко всему иноземному, религиозной нетерпимости, самоизоляции.

И теперь все, что шло от греков, казалось ложным. Понимая всю опасность неосторожного вторжения в область веры, царь в то же время почитал полезным для государства всеми средствами, в том числе и личным примером, укреплять религиозность своих подданных.

Правительство понимало, что отказ от традиций не пройдет безболезненно, но в то же время склонялось к мысли о необходимости пересмотра всех церковных обрядов и приведение их в соответствие с греческой богослужебной практикой.

Это было вызвано, прежде всего, стремлением упорядочить обрядовую практику русской церкви в условиях роста религиозного вольномыслия и падения авторитета духовенства. Вместе с тем сближение с греческой церковью должно было поднять престиж Российского государства на православном Востоке.

Во второй четверти семнадцатого века представители высшего греческого духовенства постоянно посещали Москву. Они настойчиво указывали русским на многочисленные и часто весьма существенные различия в русских и греческих богослужениях и церковных обрядах.

Разночтения в русских и греческих церковных книгах приводили порой к настоящим скандалам (например, сожжение в греческом монастыре на Афоне русских печатных книг как содержащих множество еретических мнений).

В 1652 году Никон, став патриархом, с присущей ему страстностью принялся проводить в жизнь реформу в обрядовой области, совершенно не затрагивая канонической.

В феврале 1653 года он приказал во всех московских церквах запретить верующим «творить поклоны» стоя на коленях, допускались только поясные поклоны.

Крестное знамение допускалось только троеперстное. Патриарх заменил те старинные обряды, которые не совпадали с греческими: было предписано петь «аллилуйя» не два, а три раза; во время крестного хода двигаться не по солнцу, а против него; иначе стало писаться имя Христа — «Иисус» вместо традиционного «Исус».

Отдельные слова богослужения были заменены на новые, все богослужебные книги переписывались по греческим образцам, неисправные подлежали исправлению.

Летом 1654 года Никон занялся исправлением икон. По его приказу были отобраны у населения иконы, отличавшиеся некоторым реализмом.

Он приказал выколоть глаза изображенным на таких иконах святым, или же соскоблить и заново переписать лики. Случилось так, что в это время в Москве вспыхнула сильная эпидемия чумы. В народе поползли слухи о божьей каре за содеянное кощунство. А солнечное затмение 2 августа дало еще большую пищу для толков.

Стараясь помешать Никону, «ревнители» подали челобитную царю, в которой доказывали незаконность нововведений. В ответ на челобитную, Никон дал ход обвинениям и жалобам прихожан на членов кружка. Силы были неравны. Вскоре многие «ревнители древнего благочестия» были арестованы, сосланы. А некоторые лишены сана. Заточенные, униженные они лишь укреплялись в своем «подвиге», впадали в религиозный экстаз, пророчествовали.

Убедившись, что одной своей властью он не сумеет поставить дело реформы на прочное основание, Никон весной 1654 года созвал в Москве общерусский церковный собор, на который прибыло более двадцати видных деятелей русской церкви.

Патриарх, в присутствии царя, обращаясь к Собору, перечислил многие неточности и отступления от греческих церковных порядков, имевшиеся в практике Русской церкви.

Однако предусмотрительный патриарх не вынес на обсуждение наиболее «скользкие» моменты, вопросы — в первую очередь о «троеперстии».

В результате длительного обсуждения решено было «достойно и праведно исправить книги против старых писанных на пергаменте и греческих».

Во избежание новых ошибок посоветоваться с константинопольским патриархом Паисием. Положительный ответ был доставлен в Москву в 1665 году в виде очень важной и знаменитой впоследствии грамоты.

Тогда же в Москву прибыли два восточных патриарха — Антиохейский Макарий и Сербский Гавриил. В связи с этим в 1656 году был созван новый Собор.

На нем рассматривались такие русские церковные обряды, как лития, литургия, проскомидия и другие. Также был утвержден русский перевод греческого церковного Служебника и «Троеперстия». В результате преследуемая Никоном цель была достигнута — он заручился поддержкой видных иерархов.

О том, как поссорились Алексей Михайлович и Никита Минич

Враги Никона поставили своей задачей оторвать сердце царя от патриарха, поссорить его с Никоном. Царь мужал и все больше желал быть самостоятельным.

Бояре пользовались этим и настраивали царя против Никона, как против захватчика неподобающей ему власти и чести в ущерб царю.

Да и сам Никон, на свою беду, всем своим шел им навстречу. Так, на соборе 1654 года он во всеуслшание заявил, что он не нуждается в царской помощи, а на царскую власть «плюет и сморкается».

Все дело было в том, что Никон считал себя и действительно был великим государем, он действительно царил и в церкви и государстве, и даже заслонял собою настоящего царя.

Он требовал от последнего безусловного подчинения себе во всех делах церковных, соблюдения всех правил св. апостол и св. отец, постановлений благочестивых византийских императоров, всего церковного чина и всех церковных постановлений.

Но в то время церковность была неразрывно связана со всею государственною, общественною и частною жизнию, проникая решительно все и всюду, так как все, начиная с царя, хотели тогда строить свою жизнь согласно с заповедями Божиими, правилами св. апостолов, св. отец и всеми церковными узаконениями.

Именно поэтому Никон, требуя себе права контроля и опеки над церковностию и ее строгого соблюдения всеми в жизни, в существе дела присвоивал себе контроль над всею тогдашнею государственною, общественною и частною жизнию.

Все и во всем обязаны были подчиняться властным требованиям и указаниям патриарха, человека гордого, самолюбивого и скорого на расправу с теми, которые не подчинялись ему безусловно.

Естественно, что постоянная, властно-настойчивая и очень стеснительная опека Никона, многим казалась тяжелым, а часто и невыносимым грузом, переносить, которое у многих не хватало сил и терпения.

Царь сначала беспрекословно подчинялся своему настойчивому и притязательному другу, который все более входил в роль опекуна и пестуна царя, всей государственной и общественной жизни.

С течением времени, обычно благодушный и уступчивый Алексей Михайлович начал тяготиться тяжелой патриаршей опекой и постепенно освобождаться от нее.

Он стал стремиться действовать самостоятельно, независимо от того, нравится или нет его поступок патриарху Никону. Никон быстро почувствовал изменившееся к нему отношения царя, но увидел в этом измену царя, его отступление от правого истинно-христианского пути.

Иначе и быть не могло, поскольку Никон признавал единственно правильными отношениями благочестивого православного царя к духовному главе народа признавал только подчиненное положение к нему государя.

После неудачного шведского похода, предпринятого по настоянию Никона, царь стал заметно холоднее к нему. Появились и личные мотивы. Царь чтил бывшего тогда в Москве патриарха Антиохийского Макария. И когда он узнал о том, что Никон в канун Богоявления не слушал совета Макария и освящал воду только однажды, царь пришел к Никону и грубо отугал его.

Когда же Никон стал упрекать царя в том, что он не имеет права бесчестить своего духовного отца, Алексей заявил:

— Не ты мне духовный отец, а Макарий Антиохийский!

Этот инцидент был только первым предвестником вспыхнувшей ссоры.

В начале 1657 года бояре вызвали из ссылки И. Неронова, принявшего постриг с именем Григория. Старец принялся внушать царю: «Доколе терпишь этого врага Христова? Государевы царевы власти уже не слыхать на Москве, а от Никона всем страх, и его посланники пуще царских всем страшны».

Царь начал избегать встреч с Никоном. Никон ответил тем же и все чаще, не предупреждая царя, стал уезжать в свой Воскресенский монастырь.

Никон стал приходить в нервное и ревнивое отчаяние от потери царской любви. Все великодержавные помыслы Никона о реформационных достижениях его патриаршества были построены целиком на любви и доверии царя. Без этого они были просто недостижимы.

Разрыв был неизбежен, и летом 1658 году случилось то, что и должно было случиться. На 6-го июля была намечена встреча грузинского царевича Теймураза, и представители царской и патриаршей сторон заспорили по подготовке церемонии.

Вскоре дело дошло до того, что царский окольничий Хитрово ударил палкой по лбу представителя Никона, князя Дмитрия Мещерского.

Никон возмутился, однако царь даже не стал разбирать инцидента. ближайший праздничный выход 10-го июля, в день Положения ризы Господней, царь отсутствовал на утрени, а после утрени через посланный им боярин Юрий Ромодановский заявил Никону:

— Царское величество на тебя гневен, потому и к заутрене не пришел, не велел его ждать и к литургии. Ты пренебрег царское величество и пишешься Великим Государем, а у нас один Великий Государь — царь. Царское величество почтил тебя, как отца и пастыря, но ты не уразумел. И ныне царское величество повелел сказать тебе, чтобы впредь ты не писался и не назывался Великим Государем, и почитать тебя впредь не будет!

Никон ответил, что стал называть себя великим государем по повелению царя.

— Великий государь, — ответил Ромадоновский, — почитал тебя как отца и пастыря, но ты этого не понял? Поэтому отныне по приказу царя ты больше не смеешь называться себя великим государем, а он сам почитать тебя впредь не будет!

Если бы Никон правильно понимал свои отношения к государю и свое действительное положение в государстве, то он скрыл бы свое личное неудовольствие и обиду, постарался бы по времени видеться с царем, объясниться с ним и уладить возникшие между ними недоразумения, как это хотел и предлагал ему сделать государь.

Но Никон был слишком невыдержан, горд и самолюбив, слишком избалован вниманием к нему царя, чтобы показать самодержцу свое архипастырское смирение и уступчивость.

Самолюбивый и так и не понявший, какими должны быть его отношения к царю, Никон не желал мириться с изменившимся положением дел.

Потому и держал себя по-прежнему гордо и притязательно, словно он и на самом деле был великим государем, действительным законным контролером всей государственной и общественной жизни и всей деятельности самого царя.

Но когда выведенный из терпения государь приказал сказать Никону, чтобы он впредь не называл себя великим государем и что таким царь более почитать его не будет, Никон не смог выдержать нанесенный ему удар.

Для этого у него не хватило ни нравственного мужества и благородства, ни характера и выдержки, ни должного христианского смирения, присущего архипастырю церкви.

Никон, по своему обычаю, стал бросаться из стороны в сторону и чем далее, тем все более и более терял равновесие и всякое благоразумие.

Он смотрел тогда на все совершавшееся только с точки зрения своего личного положения, личного самолюбия, оскорбленный личной гордости.

Он, который царил и в церкви и государстве, должен был теперь низойти на уровень обыкновенного заурядного подданного царя, должен был признать власть царя высшим для себя руководящим началом.

При таком положении дел патриаршество, казалось Никону, только унижало его, делало его жалким в глазах всех, привыкших доселе видеть его на недосягаемой высоте, рядом с царем и даже затенявшим, своею исключительною властию и мощию последнего.

Он и не подумал идти на компромиссы с царем, а решил действовать, как подсказывали ему его чрезмерное честолюбие и обиженная гордость.

Для чего и решил публично отказаться от патриаршесгва, очень надеясь на то, что царь снова всенародно и уничиженно будет молить его остаться на патриаршем пре столе подобно тому, как он, плача и кланяясь до земли, молил его принять патриаршую кафедру 10-го июля, в праздник Ризы Господней.

Никон приказал принести в Успенский собор, где он служил, простую монашескую ряску, клобук и священническую палку. В конце литургии он прочитал положенное поучение и, обратившись к народу, стал говорить о своем патриаршем недостоинстве.

В конце своей речи он заявил, что более он патриархом не будет, и чтобы «пасомые впредь патриархом его больше уже не называли».

После этого Никон снял с себя патриаршее облачение и хотел надеть монашескую рясу, но власти не допустили его до этого.

Тогда Никон надел на себя черную архиерейскую мантию, черный клобук, взял в руки клюку, и направился к выходу из собора. Но народ не пустил его, а послал к царю доложить о случившемся в собор крутицкого митрополита Питирима.

Государь, выслушав доклад Питирима, послал в собор к Никону уважаемого боярина, князя Алексея Никитича Трубецкого. Явившись в собор тот спросли Никону, почему он решил оставить патриаршество оставляет, не посововавшись с великим государем.

— Тебя никто не гонит, — закончил свою речь Трубецкой, — поэтому продолжай оставаться патриархом!

Никон заявил Трубецкому, что оставляет патриаршество по собственной воле, что ему ни от кого никакого гонения и никаких обид не было.

— Я, — говорил он, — и раньше не хотел быть патриархом более трех лет, о чем много раз говорил об этом великому государю, но всякий раз он отговаривал меня. Но теперь я своего решения не поменяю!

С этими словами Никона вышел из церкви. Но направился он не не в патриаршие хоромы, а на подворье своего Воскресенского монастыря.

На следующий день он переехал на жительство в Воскресенский монастырь, отстоящий от Москвы в пятидесяти с небольшим верстах.

Когда в монастырь явился посланный царем Трубецкой, Никон заявил, что чувсвтуект себя виноватым за то, что уехал из Москвы, не предупредив царя, но патриархом он больше не будет.

Впоследствии Никон будет говорить о причинах своей отставки совсем по-другому. Так, в своем письме царю в декабре 1661 года он объяснял причину своего ухода тем, что государь «не дал ему удовлетворения на его жалобу об избиения патриаршего стряпчего князя Мещерского окольничим Богданом Хитрово».

И после того, как он, Никон, вместо удовлетворения испытал только «тщеты, укоризны и уничижение не праведное», то он и оставил патриарший престол.

Здесь Никон причиною оставления им патриаршей кафедры выставляет то единственное чисто случайное обстоятельство, что царь не дал ему управы на Богдана Матвеевича Хитрово, публично ударившего патриаршего стряпчего князя Мещерского.

Но всем было понятно, что эта причина была слишком ничтожна сама по себе и ради нее, конечно, не стоило оставлять патриаршую кафедру.

Со временем этой поймет и сам Никон и, дабы не казаться мелочным и вздорным человеком, стал указывать другие более серьезные причины оставления им патриаршего престола.

Так, в письме к Паисию Лигариду, в июне 1662 года, Никон писал о том, что оставил патриаршую кафедру потому, что «царь стал гневаться на него, удаляться его, перестал ходить к церковным службам» туда, где служил он, Никон.

В конце концов, получалось так, что Никон оставил патриарший престол главным образом потому, что царь отнял у него и захватил в свои руки весь церковный суд и все церковное управление. Чего он, конечно, стерпеть уже не мог.

По словам Никона, царь на поставлении его в патриархи «перед всем народом, синклитом и освященным собором обещался неизменно хранить заповеди Божии, все церковные законы и правила».

Однако после того, как «великий государь царь, изменился от своего обещания, и на нас гнев положил неправильно, мы, помня свое обещаше о хранении заповедей Божиих, засвидетельствовав публично о напрасном цареве гневе, оставили патриарший престол и водворились в пустыне».

Таким образом, Никон единственным виновником своего теперь уже невольного оставления патриаршего престола, называл царя. И оставил он его потому, что царь, обещавшийся при поставлении Никона в патриархи, хранить все заповеди Божии, все церковные законы и правила, изменил в этом отношении своему торжественному и публичному обещанию, и стал неправедно гневаться на Никона. Именно поэтому вся вина оставления им патриаршей кафедры полностью ложилась на царя.

Затем Никон, кроме царского гнева на него, от которого ему «невозможно стало жить», указал и на новые причины своего удаления с патриаршей кафедры.

По его словам, «обид много стало от царя всей вселенской церкви, царь, вопреки божественным правилам, захватил церковный суд и подчинил всех духовных, начиная с патриарха, суду своих царских приказных людей».

— Я, — завил Никон, — потому и ушел с патриаршества, чтобы государю просторнее было без меня!

Однако в другои своем письме царю Никон представлял свой уход с патриаршей кафедры совершенно в ином свете. Теперь он уверял царя в том, что всегда считал себя, по своей худости и недостатку ума, непригодным для занятия патриаршей кафедры.

Согласился же он на патриаршество только по настоянию царя и освященного собора, но, даже став патриархом, постоянно думал об оставлении патриаршей кафедры и не раз просил царя о своем увольнении от патриаршества.

Однако тот отказывал ему в этих ходатайствах. Тогда он, желая оставить патриаршую кафедру и уйти в монастырь, стал нарочно поступать таким образом, чтобы своим поведением в конце раздражить царя, вывести его из терпения и тем заставить забыть Никона.

Современники уход Никона с патриаршей кафедры объясняли гораздо проще. Вятский епископ Александр, например, пишет государю: «многим мнится, благочестивый царю, яко сего ради кручинен был Никон, что на пир не зван. Не сего ли ради и дерзостно послал стряпчего своего безобразно в царскую твою палату, чрез волю твою государеву, где ему и быть не годится?». В другом месте тот же епископ замечает: «Никон ум погубя, оставил престол и ни ким гоним, гордости ради и гнева, остави власть, многа богатства взем, отъиде».

Раскол

После падения патриарха Московское государство было в великом смятении, Со всех сторон приходили челобитные на «многомятежного» Никона.

Старую веру поддерживали широкие массы народа, часть духовенства и многие влиятельные московские семьи. Церкви оставались пустыми.

Поэтому священники вынуждены были вернуться к службе по старым книгам. Но царь Алексей Михайлович был ярым сторонником реформы и не желал, чтобы все вернулось к старым обычаям.

В 1666 году царь созвал Собор для суда над противниками реформы. Своими решениями этот Собор практически полностью поддержал действия царя.

Патриарх был осужден и сослан в отдаленный монастырь, Вместе с тем все книжные исправления были одобрены. Собор вновь подтвердил прежние постановления: произносить «аллилуйю» трижды, творить крестное знамение тремя первыми перстами правой руки, печатать просфоры четырехконечным крестом, крестные ходы проводить против солнца.

Всех, кто не признал этих уложений, церковный собор назвал раскольниками и еретиками, предали анафеме и отлучили от церкви. Всех сторонников старой веры позднее предали светскому суду. А по действовавшему тогда гражданскому закону за преступление против веры полагалась смертная казнь.

Решения Собора 1666 года встретили серьезное сопротивление со стороны духовенства и мирян. Верующие не могли понять логику обвинений старого обряда и старых книг.

Выходило так, что на протяжении семи веков после Крещения Руси в русской церкви процветали «злые ереси», приверженцами которых оказывались и общепринятые святые. Следовательно, Москва не могла быть достойной славы «Третьего Рима».

Приверженцы «старой веры» в свою очередь объявили «еретиками» реформаторов. Даже написание имени «Иисус» с двумя «и», исправление орфографии и грамматики славянских текстов, их приближение к нормам русского языка того времени трактовались как «ересь».

Поначалу власти действовали больше уговорами. От противников реформ требовали отказаться не от старых книг и обрядов, а от обвинений в адрес своих оппонентов-реформаторов в отступлении от правой веры. Но сопротивление «староверов» становилось все более упорным. Тогда от увещеваний и ссылок власти стали переходить к заключениям и жестоким наказаниям.

Все события — заключение о «неисправности» книг, отлучение сторонников двуперстного знамения, появление большого числа новоисправленных книг и изъятие в связи с этим прежних изданий — вызвали недоумение в народе.

Люди часто не могли отличить, что допустимо, а что действительно нарушает церковные догматы. Объяснить же суть происходящего зачастую не способны были и сами священники, многие из которых не понимали стремительного хода реформ и часто оказывались в числе решительных противников изменений.

На Руси, где грамотность и тем более книжная ученость были достижением немногих, главным источником научения вере были богослужения. Определенные жесты сопровождали человека с первых дней жизни до последних, сливаясь в сознании с его ощущениями и переживаниями.

Замена одних символов, выражавших связь человека с высоким и священным никогда не бывает безболезненной. А в данном случае эта замена осуществлялась еще и весьма грубо.

Народное смятение усиливалось и из-за внезапно обрушившихся на страну страшных бедствий — голода, моровой язвы. Причину их стали усматривать в исправлении священных книг, а виновником считать патриарха Никоном.

Нельзя не отметить то мужество, с которым старообрядцы переносили все гонения и преследования. Чем беспощаднее и суровее становились начавшиеся казни, тем большее упорство они вызывали.

На смерть стали смотреть как на мученический подвиг. «Чем больше ты нас мучишь, тем больше мы тебя любим» — писал Протопоп царю.

Свои взгляды он обосновал следующим образом: «Церковь — православна, а догматы церкви от Никона-еретика во всем противны. А государь наш Алексей Михайлович православен. Но только простою своею душою принял от Никона книги. Думая, что они православны, не рассмотрел в них плевел еретических».

14 апреля 1682 года по указу царя Федора Алексеевича «за великие на царский дом хулы» Аввакум был сожжен вместе со своими соузниками — попом Лазарем, иноком Епифанием и дьяконом Феодором.

На месте его гибели современные последователи старой веры установили старообрядческий крест. В тот год совершился окончательный поворот властей к политике подавления раскольников силой.

Собор 1682 года, созванный патриархом Иоакимом, наметил целую систему репрессий против старообрядчества почти в духе западной инквизиции. А в 1685 году царевна Софья издала двенадцать указов, предписывающих конфисковывать имущество «староверов», их самих бить кнутом и ссылать, а перекрещивающих в старую веру казнить.

Многие тысячи людей стали уходить в глухие места, где устраивали новые поселения. Для этих людей были характерны фанатичная преданность старине, яростное неприятие всего нового, особенно иноземного, враждебное отношение к любому светскому знанию, отказ от любого общения с «никонианами».

Уверенные с воцарении Антихриста и близком конце света, старообрядческие проповедники учили, что спастись можно лишь «вторым огненном крещением» — самосожжением. Вот почему в 1675–1695 годах было зарегистрировано 37 коллективных самосожжений, во время которых погибло не менее двадцати тысяч человек.

Нередко во главе раскола становились служители церкви. Их давно раздражало властолюбие Никона, оскорбляло его презрительное, высокомерное отношение к рядовому духовенству. К тому же, многие духовные лица были просто малограмотны и совершенно не подготовлены к тому, чтобы осваивать новые тексты богослужебных книг, а потому относились к нововведениям как к тягостной повинности.

Среди раскольников было много посадских людей. Отношения посада с церковными властями осложнились из-за враждебности патриарха Никона к ликвидации «белых» слобод. Купцы были недовольны тем, что церковь и монастыри вторгались в торговлю и промысловые занятия.

Также среди раскольников были и представители господствующего сословия. Особенно известны имена боярыни Морозовой и княгини Урусовой.

Основную же массу раскольников составляли крестьяне. Скрывавшиеся от барских и монастырских поборов, произвола властей, искавшие там не только старины, но и воли.

Но как бы там ни было, в 1652–1667 годах заметно укрепился союз светской и церковной властей, и правительство добилось осуществления церковью религиозно-обрядовой реформы.

Заинтересованность царской власти в проведении названных мер обусловила уступки в пользу церковной власти и усиление ее политического значения, что проявилось в деятельности Никона и в постановке им вопроса о соотношении «священства» и «царства».

Падение Никона не сняло этого вопроса с повестки дня. Более важным следствием проведения указанной политики было возникновение в 1650–1660 годах движения сторонников «старой веры» и раскола в русской православной церкви, что отразило несовпадение интересов господствующего класса и народных масс в церковно-религиозной сфере.

Раскол и оформление старообрядческой церкви были главным показателем падения влияния официальной церкви на народные массы во второй половине семнадцатого века.

Царская власть активно поддержала церковь в борьбе с расколом и использовала при этом всю мощь государственного аппарата.

Раскол последней трети семнадцатого века — сложное социально-религиозное движение. Но враждебность раскольников официальной церкви и государству определялась отнюдь не расхождением религиозно-обрядового характера. Ее обусловили прогрессивные стороны данного движения, его социальный состав и характер.

Эти черты идеологии движения и преобладание в составе его участников крестьян и посадских людей, страдавших от феодально-крепостнического гнета, придали расколу характер социального, антикрепостнического движения, что выявили народные выступления последней трети семнадцатого века.

Так что борьба царских и церковных властей в то время была прежде всего борьбой против народного движения, враждебного господствовавшему классу феодалов и его идеологии.

События тех времен показали, что, отстаивая свои политические интересы, церковная власть начинала превращаться в серьезное препятствие на пути прогресса.

Она мешала сближению России с западными странами. Усвоению их опыта и проведению необходимых перемен. Под лозунгом защиты православия церковная власть добивалась изоляции России.

В силу исторических обстоятельств Алексей Михайлович не мог полностью подчинить себе церковь, и последнюю точку в этом затянувшемся и мешавшем развитию страны споре было суждено поставить его сыну — Петру Великому.

Петр I (1672–1725)

Великий реформатор и первый император России.

Загадка рождения

22 января 1671 года состоялось венчание Алексея Михайловича и Натальи Кирилловны. Через семь месяцев после этого, в ночь с 28 на 29 августа, московский звездочет и астролог, монах Симеон Полоцкий заметил недалеко от планеты Марс никогда не виданную им звезду.

Симеон был первым в России придворным стихотворцем и главным воспитателем детей Алексея Михайловича. Кроме того, был Симеон и одним из авторитетнейших богословов, чьи книги признавались иерархами православной церкви «жезлом из чистого серебра Божия Слова и от Священных Писаний сооруженных».

Симеон имел свободный доступ к царю и на следующее утро после того, как увидел он сие небесное знамение, явился к Алексею Михайловичу, чтобы не только сообщить ему об увиденном минувшей ночью, но и истолковать свой сон как некое предзнаменование.

Беря на себя изрядную смелость, звездочет объявил царю, что его молодая жена зачала в эту ночь сына-первенца, и, стало быть, мальчик родится 30 мая 1672 года, а по принятому тогда летоисчислению — в 7180 году от сотворения мира.

Симеон не ограничился этим, а высказал и некое пророчество о царевиче: «Он будет знаменит на весь мир и заслужит такую славу, какой не имел никто из русских царей. Он будет великим воином и победит многих врагов. Он будет встречать сопротивление своих подданных и в борьбе с ними укротит много беспорядков и смут.

Искореняя злодеев, он будет поощрять и любить трудолюбивых, сохранит веру и совершит много других славных дел, о чем непреложно свидетельствуют и что совершенно точно предзнаменуют и предсказывают небесные светила. Все это я видел, как в зеркале, и представляю все сие письменно».

С этой минуты осторожный и, несмотря на образованность, все же суеверный и подозрительный Алексей Михайлович приставил к дому ученого монаха караул и снял его только тогда, когда его жена забеременела.

28 мая у царицы начались предродовые схватки, и Алексей Михайлович позвал Симеона. Роды были трудными, и молодую царицу даже причастили, полагая, что она может умереть.

Однако Полоцкий уверил царя, что все окончится благополучно и что через двое суток у него родится сын, которого следует наречь Петром.

Все так и произошло. Некоторые современники добавляют, что это же, наблюдая за звездным небом, предрекали и европейские астрологи.

Вот что писал историк, академик М. П. Погодин о том, как происходили роды: «При начале родильных скорбей Симеон Полоцкий пришел во дворец и сказал, что царица будет мучиться трое суток. Он остался в покоях с царем Алексеем Михайловичем. Они плакали вместе и молились. Царица изнемогала так, что на третий день сочли нужным приобщить ее святых тайн; но Симеон Полоцкий ободрил всех, сказав, что она родит благополучно через пять часов. Когда наступил пятый час, он пал на колени и начал молиться о том, чтоб царица помучилась еще час. Царь с гневом рек: „Что вредно просишь?“ — „Если царевич родится в первом получасе, — отвечал Симеон, — то веку его будет 50 лет, а если во втором, то доживет до 70“.

И в ту же минуту принесли царю известие, что царица разрешилась от бремени, и Бог дал ему сына…»

Это случилось 30 мая 1672 года, в день поминовения преподобного Исаакия Далматского, в четверг, «в отдачу часов ночных», то есть перед рассветом.

Место, где родился величайший человек России, остается до сих пор неизвестным. В московском ли Кремле? Во дворце ли села Коломенского, названного русским Вифлеемом? Может быть, в Измайлове?

На этот счет нет ни одного точного указания. До сих спор вызывает споры и вопрос о том, кто на самом деле был отцом Петра. Физически и духовно Петр совсем не походил на своих старших братьев и сестер, слабых и хилых, как Иван и Федор, как и сама царевна Софья.

Да мог ли Алексей, подтачиваемый смертельной болезнью, передать сыну такое изобилие сил, богатырский рост и железную мускулатуру? Кто же тогда? Немец-хирург, заменивший своим сыном девочку, родившуюся у Натальи? Придворный — Тихон Никитич Стрешнев, человек скромного происхождения, недавно возвысившийся благодаря женитьбе Михаила Романова на красавице Евдокии?

Как-то, Петр, опьяненный винными парами, захотел доискаться истины.

— Этот по крайней мере, — воскликнул он, указывая на Ивана Мусина-Пушкина, — знает, что он сын моего отца. Чей сын я? Не твой ли, Тихон Стрешнев? Не бойся, говори, говори, а то удушу тебя!

— Батюшка, смилуйся, — побледнел тот. — Я не знаю, что отвечать… Я был не один…

Впрочем, существует и другая версия, согласно которой Пётр был сыном не царя Алексея Михайловича, а самого Лефорта. Ходила легенда, что Алексей Михайлович якобы заявил своей жене: «Коли не родишь сына, учиню тебе озлобление».

Об этом знали дворовые люди. И когда царица разрешилась дочерью, а у Лефорта в это время родился сын, то, страшась государева гнева, втайне от царя младенцев разменяли.

Со временем появится и еще одно сказание о том, как во время поездки в Швецию царь Пётр был пленён и там «закладен в столб», а на Русь вместо него был выпущен немчин, который и царствует ныне.

Да и как этому нельзя верить, вопрошали ее авторы, если возвратившись из-за границы в Москву накануне нового 1699 года, «царь не заехал в Кремль, не поклонился чудотворным мощам православных святых, не побывал у гробов родителей в Архангельском соборе, а сразу полетел в Немецкую слободу, где всю ночь пировал у Лефорта?»

Через плаху к власти

30 мая 1672 года Наталья Кирилловна родила сына. Через два года умер Алексей Михайлович, и в России снова наступило смутное время.

С первых же дней своей жизни Петр стал героем исторической драмы и главой оппозиции. Тело Алексея Михайловича еще не успело остыть, как при дворе началась ожесточенная борьба двух партий, Милославских и Нарышкиных, которых Алексей возвысил своей двукратной женитьбой.

Нарышкины приписывали свое происхождние знамени чешскому роду Narisci, владевшему Эгрой. Историк Мюллер предполагает, что родоначальником их был татарин Нарыш, живший при дворе Ивана Грозного.

Милославские происходили из старинного литовского рода Корсак, расположенного на территории Польши. Свергнутые и потерявшие свое влияние из-за Нарышкиных, они чувствовали себя вдвойне оскорбленными и униженными.

Отец Натальи, Кирилл Полиевктович, в несколько лет сделался самым богатым во всем государстве, имел чин думного дворянина и окольничего.

Колокольный звон на похоронах Алексея послужил сигналом для мести. Матвеев, побежденный в первой же схватке, открыл собою целый ряд жертв.

Заключенный в тюрьму, перенесший целый ряд пыток, он был сослан в Пустозерск на Ледовитом океане, где едва не умер с голоду. Наталью одно время намеревались заключить в монастырь, но затем сослали вместе с сыном в село Преображенское, где у Алексея был дом.

При таких обстоятельствах Петр покинул Кремль, который он со временем возненавидет. И дело было даже не только в интиргах. Петр в нем не видел никого, кроме лиц свиты, окружавшей его по дороге в церковь или в баню, куда он шел между двумя рядами карликов, несших занавесы из красной материи.

Ребенок задыхался в такой атмосфере. В Преображенском он вздохнул свободно, и он не желал возвращаться в кремлевскую темницу. А именно такой представлялась ему резиденция русских царей.

Но даже покинув Кремль, Петр не смог уйти от той политической свары, которая разыгрывалась после смерти царя. Старший сын и наследник Алексея, Федор, умер в 1682 году бездетным, и кто-то должен был наследовать ему.

Один из младших братьев Федора, Иван, сын Милославской, которому в то время исполнилось 15 лет, был почти слепой и наполовину идиот.

Бояре дружно высказывались за избрание Петра, сына Нарышкиной, который был моложе своего брата на десять лет. Им противно было, говорили они, превращать свои обязанности в занятия сиделок.

Но куда более здоровяка-мальчка их привлекал возраст Петра, в связи с которым намечалось продолжительное междуцарствие, и власть должна была сохраниться в руках бояр на более долгое время.

Они привлекли на свою сторону бояр, присутствовавших при последних минутах Алексея, и патриарха Иоакима, соборовавшего его.

В России, как в Польше, глава церкви пользовался временной властью во время междуцарствия. Особенно если учесть, что избрание Петра было незаконно. Однако дело было сделано, и у России появился новый десятилетний царь Петр.

Об Иване не было сказано ни слова, никто даже не попытался оправдать нарушение наследственных прав. Да и какие там могли быть еще права, если по большому счету все свелось к победе Нарышкиных над Милославскими.

Однако Нарышкины рано радовались. Уже на другой день после своего поражения побежденная сторона снова вышла на пролитическую сцену. Только теперь у нее появилось два лидера, которые внесли значительные коррективы в борьбу: царевна Софья и стрельцы.

Софья была родной сестрой Ивана, и ей шел двадцать шестой год. Красивой ее было сложно назвать даже при всем желании. Но как отмечали современники, «насколько ее тело было коротко, широко и грубо, настолько же тонок и развит был ее политический ум; не читав никогда Макиавелли и не учившись, она от природы владела всеми его правилами».

Петр был провозглашен царем 27 апреля, а уже 23 мая стрельцы под руководством Софьи совершили государственный переворот, возведя на престол слабоумного Ивана.

Конечно, Софья была не одна. Ей помогали князь Василий Голицын, человек интересный во многих отношениях, Симеон Полоцкий, человек очень образованный для своего времени, Сильвестр Медведев, ученый монах и поэт, и любимец стрельцов Хованский.

Медведев был душой этой партии, но первое место в ней, благодаря любви Софьи, занимал все же Голицын. Обладая горячей и страстной натурой, временщица безумно влюбилась в Голицына.

Влюбившись, она стала честолюбивой и присоединяла к своим честолюбивым мечтаниям человека, без которого успех ни имел бы прелести. Она влекла его к высокой цели, которую они должны были достигнуть вдвоем.

Хованский передал в ее руки страшное орудие, в котором она нуждалась для своих целей, — стрельцов. Свободные люди и потомственные солдаты, стрельцы составляли среди всеобщего рабства привилегированную военную касту, приобрели в силу этих привилегий важностьие и заслуги.

У них была своя администрация и свой начальник, который всегда назначался из знатных бояр. В мирное время они исполняли обязанности уличной полиции, Во время войны они составляли передовой отряд и ядро его войска.

В Москве было двадцать таких полков, от 800–1000 человек в каждом. В провинции также было несколько таких полков. Служба оставляла им много свободного времени, и они занимались ремеслами и торговлей и быстро богатели, так как были освобождены от пошлин и налогов.

Во время внутренних неурядиц XVII столетия они всегда были на стороне законной власти, но смутная эпоха дурно повлияла на них и внесла в их ряды дух непослушания, а праздная жизнь окончательно испортила их.

Естественные защитники порядка, они с некоторых пор стали действовать заодно с мятежниками всякого рода и поднимали восстания.

Еще до кончины Федора стрельцы полка Семена Грибоедова восстали против своего начальника, который не платил им жалованья и заставлял работать по воскресеньям на постройке загородной дачи.

Захватив власть, Нарышкины застали уже шестнадцать возмутившихся полков. Не зная, что делать, они вызвали Матвеева. А в это самое время перед собравшимися войсками их начальников били батогами по икрам, а их собранное хищениями имущество было отдано стрельцам.

Кончилась вся эта смута тем, что разбуженный в душах стрельцов зверь теперь ждал новой добычи. И когда Софья и ее советчики указали этому зверю на Нарышкиных, он набросился на них.

Восстание было подготовлено и сорганизовано быстро. Агенты Софьи пустили слух, что Нарышкины отравили Федора, что они мучат старшего брата Петра, лишенного престола царевича, что один из них хочет даже завладеть престолом. Подруга Софьи, Феодора Родиница, прошлась по кварталам стрельцов и раздавала им налево и направо деньги.

Все ждали приезда Матвеева: это было условным знаком. Подученные стрельцы радостно встретили своего старого начальника и усыпили его подозрения.

11 мая 1682 года депутация от двадцати полков поднесла ему хлеб-соль. Четыре дня спустя во всех кварталах забили тревогу, все двадцать полков взялись за оружие и осадили Кремль. Опьянев от водки и готовясь опьянеть еще больше от крови, они кричали и размахивали своими саблями.

Они считали, что Петр и Иван зарезаны, и хотели отомстить за их смерть. Их попытались успокоить, показав с красного крыльца невредимых царя и царевича, но все было напрасно, стерльцы уже вошли в раж и буквально равлись на подвиги.

Начальник их приказа, старик Долгорукий, вышел на крыльцо, чтобы призвать их к порядку. В ту же минуту несколько человек устремились на старика и сбросили его вниз на пики.

Затем началось изибение. Оно длилась три дня, и друзья и родственники Натальи, Матвеев и Нарышкины, разделили участь Долгорукого.

В те кровавые дни горя и несчастий, торжествовала одна Софья. Она крепко держала в руках движение и в нужный момент приказала Циклеру остановить резню.

Он блестяще выполнил поручение и в тот же день оказался среди самых близких царевне людей. Высокие посты были распределены между вчерашними друзьями и родней: Хаванскими, Милославскими и Василием Голицыным.

Петр был оставлен царем, но настоящей правительницей стала Софья. Каждый из стрельцов получил за пролитую кровь по 10 рублей на душу. Их ласкали, потому что в них еще нуждались. 23 мая они снова появились у стен Кремля, требуя провозглашения царем Ивана. И царская власть была разделена между братьями.

Но и этого партии Софье было мало. Она хотела, чтобы Иван, больной идиот, имел первенствующий титул. Как только он его получил, Софья устроила для мятежников пир, и сама угощала их. И они отблагодарили ее тем, что потребовали для нее титула правительницы.

Стремясь к власти ценой стольких преступлений, царевна хотела наслаждаться ею вместе с избранником своего сердца, и действительным правителем России стал Василий Голицын.

Прошло пять лет. Софья царствовала в Кремле, а ее возлюбленный заканчивал в Крыму неудачную кампанию. Софья не задумалась бы наградить своего героя так, как он того заслуживал, если бы одно препятствие.

Этим препятствием была жена Василия Голицына, с которой он не хотел расставаться. Софью же он любил только за то, что она возвысила его. Тем не менее, под ее влиянием Голицын уговорил жену уйти в монастырь.

Дорога к престолу с любимым человеком была открыта, но возникло новое препятствие в лице сына Натальи Нарышкиной Петра.

Очень скоро игры молодого царя начали принимать такие размеры, которые привлекали на них всеобщее внимание. На берегу Яузы, в Преображенском, была построена крепость, в которой стреляли из пушек. В следующем году был открыт английский бот, и, разрываясь между водой и огнем.

Петр ускользал от всякого надзора матери и не раз подвергал свою жизнь опасности. Чтобы положить этому конец, Наталья решила женить сына, и 27 января 1689 года Петр повел к алтарю дочь знатного боярина Евдокию Лопухину.

Однако через три месяца молодые расстались: Петр вернулся к Переяславскому озеру, а она стала соломенной вдовой. Катание по воде стало любимым делом молодого царя.

Петр уже тоггда начал строить планы, в которых играли роль сухопутные и морские силы. Эти силы росли вместе с юношей, а игрушка постепенно превращалась в оружие.

В сентябре 1688 года Петр потребовал для своей военной забавы все барабаны и трубы лучшего стрелецкого полка. В ноябре, к великому неудовольствию князя Василия Голицына, он отнял у другого полка две трети его наличного состава и взял из складов Конюшенного приказа упряжь для своей потешной артиллерии.

В Преображенском появилось настоящее рекрутское присутствие. Среди рекрутов 1688 года записаны два представителя самых знатных московских фамилий: Бутурлин и Голицын. А сам Петр, думавший только о своем удовольствии, стал орудием партии, преследовавшей совершенно иные цели.

Средства, которыми пользовались Милославские и Софья для захвата власти (уничтожение местничества и призыв к народному восстанию) сблизили их интересы с интересами низших классов.

Задетая в своих вековых привычках высшая аристократия и особенно наиболее ретроградная часть ее, — стремилась сгруппироваться сначала вокруг Матвеева и Натальи, потом вокруг Петра. «Долой Василия Голицына!» было их военным кличем.

Преображенское село стало местом сборища недовольных новым порядком, а Петр, в силу своего высокого положения, стал их естественным предводителем. Но пока он не смотрел столь далеко и продолжал играть на озере.

В 1689 году Петр был несовершеннолетним, и регентство Софьи могло продолжаться на законном основании еще несколько лет. Однако нтерпение и честолюбие союзников Петра ускорили события.

Экономические нововведения, начатые при Алексее, продолжались и при Софье, начиналось интеллектуальное развитие общества.

Политика регентства отличалась энергией и ловкостью. Оно смело боролось с раскольниками и бунтовщиками, которые, как и стрельцы, шли во дворец, чтобы говорить с патриархом. Никита, глава раскольников, был казнен.

Правительство Софьи энергично стояло за охрану порядка, и стрельцы, желавшие его нарушить, нашли в Софье, своей бывшей союзнице, неустрашимого врага.

Она призывала народ против взбунтовавшихся войск и, почувствовав себя в опасности в Кремле, спряталась в Троицко-Сергиевом монастыре вместе с Голицыным.

Призыв временного правительства был услышан, и армия стала на его сторону. Вождь стрельцов, Хованский, был убит, и восстание было подавлено.

Подавляя сторонников беспорядка и анархии, Софья и Голицын восстали против зачинщиков. Между разочарованием, которое они вызвали с одной стороны и озлоблением с другой, их политика ничего не достигала.

Недовольные бояре подняли головы. На Лубянской площади столицы собралась толпа. Там же было найдено подметное письмо, в котором народу предлагалось идти в Казанский собор, где за иконой Божьей Матери было спрятано другое письмо, которое скажет, что надо делать.

В бумаге нашли тетрадь с непристойными словами про Софью и воззвание к народу, требовавшее ее смерти. Это была провокация, автором которой был Шакловитый, новый советник, выбранный Софьей, представитель старой Москвы.

Казалось, все шло хорошо, но постепенно счастье стало изменять царевне. Обещав Польше, взамен Киева, содействие московских войск против турок, регент два раза ходил в Крым.

Однако Голицын не был полководцем и при каждой неудаче бросал армию. Перед отправкой во второй поход, он нашел у двери своего дворца гроб с многозначительной надписью: «Старайся быть счастливее».

Когда он опять появился в Москве в июне 1689 года, его встретили угрозами смерти и обвинили в том, что он был подкуплен.

Тем временем лагерь Преображенского увеличивался с каждым днем под наплывом новых рекрутов, и Софья видела, что ряды ее приверженцев пустеют.

Тем не менее, она храбро шла навстречу судьбе. Она воспользовалась заключением мира с Польшей и объявила себя самодержицей, наравне с братьями.

Этот титул фигурировал во всех официальных документах, и в публичных церемониях Софья занимала место рядом со своими братьями.

Она заказала в Голландии свой портрет с шапкой Мономаха на голове и горела желанием о замужестве с регентом и занятие трона вместе с ним.

Чтобы достигнуть этого, она разрабатывала очень сложный план, в котором сам папа был призван играть роль. Для этого надо было женить Ивана и, подобрав любовника его жене и получив от нее детей, устранить Петра.

Потом с помощью ложного обещания папе соединенить православную церковь с римской, папе намеревались предложить объявить незаконность детей Ивана. Если бы все это удалось, то Софье и Голицыну оставалось бы только взять освободившийся таким образом трон.

В то время как Шакловитый преследовал сторонников Петра и истреблял их, Софья завоевывала симпатии, назначив раздачу наград соратникам Голицына, которого она упорно называла «победителем».

По совету окружающих, Петр на этот раз отказал в своей санкции. Софья обошлась без него: это был открытый конфликт. Осыпанные почестями и наградами начальники отправились в Преображенское благодарить царя.

Однако он отказался их принять, бросив, таким образом, перчатку своим врагам. По сути дела это было уже не вызов, а разрыв.

Наступила историческая ночь с 7 на 8 августа 1689 года. Петр был внезапно разбужен перебежчиками из Кремля, которые предупредили его, что царевна собрала вооруженное войско, чтобы напасть и убить его в Преображенском.

Существование этого покушения ничем не доказано. Из дошедших до нас документов совершенно ясно, что Софья не думала в это время о нападении на лагерь брата.

Она знала, что он хорошо охраняется, держится на военном положении и готов ко всяким неожиданностям. Она боялась, или вернее делала вид, что боялась наступления Потешных полков.

В ту роковую ночь вооруженное войско было собрано в Кремле, «чтобы сопровождать царевну утром на богомолье».

Солдаты Мельнов и Ладогин перебежали в Преображенский лагерь и подняли тревогу. Перепуганный Петр вскочил на лошадь и спрятался в соседнем лесу. За ним последовал хорошо вооруженный отряд. Почувствовав себя в безопасности, царь поскакал к Троице.

Приехав туда в шесть часов утра, он залился слезами и то и дело спрашивал архимандрита Викентия, может ли он рассчитывать на его покровительство.

Ласковые и твердые слова священника успокоили молодого царя. Борис Голицын, двоюродный брат регента, Бутурлин и другие начальники Преображенского лагеря, присоединившиеся к беглецам в Троице, объявили, что заранее приняли меры к борьбе, которая теперь началась.

Создавалось такое впечатление, что все исполнялось по заранее обдуманному плану, включая бегство самого царя, которое могло быть тем самым сигналом, который должен показать открытие враждебных действий между обоими лагерями.

Петр спросил о причине ночных вооружений Кремля, и царевна дала ему двусмысленный ответ.

Обе стороны старались выиграть время. Пока в этой схватке не принимала участия армия и большая часть стрельцов и полков Гордона и Лефорта. И теперь успех во многом зависел от того, кто привлечет их на свою сторону.

16-го августа Петр выступил первый и в своей грамоте призвал отряды из этих войск. Однако эмиссары Софьи перехватили царских послов, правительница запретила начальникам и солдатам покидать их слободы под страхом смерти. Тем не менее, слободы пустели, а в Троице количество солдат и офицеров увеличивалось.

Василий Голицын бросил царевну на произвол судьбы и удалился в свое имение. Однако сама Софья не думала сдаваться, хорошо зная, что ее ждет в случае поражения. И не случайно восставшие раскольники кричали ей в Кремле: «Пора в монастырь!»

В конце концов, она отправила в Троицу мирных послов во главе с патриархом, и тот не замедлил перейти на сторону царя. Тогда Софья сама отправилась в Троицу. В селе Воздвиженском ее встретил Бутурлин и запретил идти дальше.

Софья подчинилась, но еще держалась, продолжая задабривать стрельцам, большую часть которых удерживало прошлое сообщничество и боязнь наказания.

Они поклялись умереть за нее, но уже 6 сентября появились перед Кремлем и потребовали выдачи Шакловитого, доверенного, правую руку и заместителя любовника царевны.

После упорного сопротивления Софья уступила. Шакловитый под пытками дал показания против Софьи. Сам Василий Голицын поспешил в Троицу, где покаялся во всех грехах.

Петр не пожелал видеть его, но благодаря заступничеству Бориса бывшего регента сослали в глухую деревню. Шакловитый и его сообщники были осуждены на смерть. Софья была отправлена в выбранный ею Новодевичий монастырь.

Старший брат, царь Иван, встретил Петра в Успенском соборе и фактически отдал ему всю власть. С 1689 года он не принимал участия в правлении, хотя до самой смерти 29 января 1696 года продолжал быть соцарём. Мало участвовал в правлении поначалу и сам Пётр, предоставив полномочия роду Нарышкиных.

Но Великого царя еще не пробил час. Серьезная борьба, в которую его временно вовлекли, еще не заставила его выйти из юношеского возраста. Но эта борьба все-таки имела большое влияние на его судьбу, на развитие его характера и наклонностей.

Молодой царь оставляет своих прежних товарищей, находит себе других, которые быстро занимают в его сердце место старых и которые призваны если не создать вместе с ним историю великого царствования, то по крайней мере указать ему дорогу и направить его шаги.

Что же касается стрельцов, то главные разборки с ними были еще впереди…

Тайна первой любви

С первого же часа своего пребывания в доме Монсов Петру очень понравился этот на самом деле очень уютный дом.

Нравилось ему и отношение к нему его хозяйки, вдовы рано скончавшегося виноторговца Монса Модесты. Эта была очень властная и расчетливая женщина, и, конечно же, она постаралась извлечь максимальную выгоду из увлечения царя своей дочерью.

Такой же, на первй взгляд приятной и ласковой, а на само деле хитрой и расчетливой оказалась и ее дочь Анна, очень красивая и уверенная в себе девушка. Она быстро поняла всю ту выгоду, которую ей сулила любовь русского царя, и, одаривая его ласками и вниманием, выпрашивала у него подарки и деньги.

Хорошо понимавшая обхождение, она делала эта настолько ненавязчиво, что у многих сосздавалось впечатление, что инициатором всех этих милостей был сам Петр. Хотя поначалу тот на и самом деле не жалел для своей возлюбленной ни внимания, ни денег.

Анна познакомил с царём около 1690 года Лефорт, который, по мнению некоторых исследователей, сам состоял с нею в любовной связи. Правда, до этой встречи сам царь уже состоял в связи с подругой Анной Еленой Фадемрех.

Государь был очень к ней привязан к своей пасии и по свидетельству некоторых современников серьезно намеревался на ней жениться. И, зная демократические взгляды царя, это него вполне можно было уже тогда ожидать подобного мезальянса.

Сложно сказать, насколько это правад, но и сама Анна была непрочь стать русской царицы, для чего и вела подрывную деятельность в отношении жены царя Евдокии.

И она своего добилась. В день своего возвращения из Великого Посольства 25 августа 1698 года Пётр I посетил её дом, а 3 сентября сослал свою супругу в Суздальский Покровский монастырь.

Серьезность своих намерений Петро подтвердил воистину царским подарком, подарив своей любимой Анхен новый дворец для будущего семейного гнездышка.

Любила ли Анна на самом деле Петра? Кто ее знает, может быть, и любила. Но если это было так, то любила она его весьма странною любовью.

По всей видимости, подрки царя ей казались малой толикой, и она вместе со своей маашей, которая явила себя во всем этом деле настоящей сводницей, занялась внешнеторговыми спекуляциями. Прикрывал их штат нанятых юристов. Клан Монсов стремительно обогащался, а влюбленный Петр ничего не замечал.

Однак, как это часто бывает, «кукуйская царица», как прозвали Анхен в народе, переоценила свои силы. Она была настолько уверена в своей власти над Петром, что завела себе любовника, в роли которого выступил саксонский посланник Кенигсек.

Впрочем, и здесь ее любовь была замешана на трезвом расчете, и она с великим знанием дела принялась обирать своего нового фаворита. И тот, не найдя ничего лучшего, расплачивался с любимой русскими крестьянскими душами.

Расплачивался он, надо заметить, весьма щедро, и в январе 1703 года подарил своей возлюбленной село Дудино в Козельском уезде, насчитывавшее 295 дворов.

Но… нет ничего тайоного, чтобы не стало явным, и, пусть и случайно, но Петр узнал о коварстве «верной до смерти» невесты. Царь рассвирепел и отнял у изменщицы всю недвижимость, а ее засадил под домашний арест, запретив даже выходить в церковь. Петр также категорически отказался ее видеть.

Однако коварная Анна не теряла зря вермени лдаже под арестом и каким-то таинственным способом сумела соблазнить прусского посла Кейзерлинга. Да так, что несчастный влюбленный сразу же предложил ей руку и сердце.

Дело было за малым: разрешение на брак самого царя. Поначалу Петрв всыплил и пообещал скорее уморить сво. Неверную невесту голодом, нежели отдать ее в жены пруссаку. Но затем по каким-то ведомым только ему причинам сменил гнев на милость.

Однако семейное счастье Анхен длилось недолго. В конце 1711 года Кейзерлинг скончался. Молодая и довольно веселая вдова и не подумала горевать и тут же вместе с матерью вступила в жестокую борьбу с братом мужа за наследства.

Пока шла бесконечная тяжба, вдовушка влюбилась в пленного шведского офицера Миллера. Судя по всему, на этот раз по-настоящему. Иначе вряд ли бы стала осыпать его подарками, полученными в свое время от Лефорта, Петра, Кенигсека, Кейзерлинга и других своих любовников.

Дело шло к свадьбе, но на этот раз умерла сама Анна. Мать потребовала от жениха вернуть подарки. Тот отказался, и началась второе судебное дело.

Так закончила свои дни женщина, которая могла бы сыграть в истории России куда более значительную роль, нежели ту, какая ей выпала из-за ее непостоянства и жажды наживы.

Утро стрелецкой казни

Кто не помнит знаменитую картину В. Сурикова «Утро стрелецкой казни», на которой изображен апофеоз отношений Петра со стрельцами.

Однако окончательному выяснению отношению с бунтовщиками предшествовало много событий. Главным в деятельности Петра I в первые годы его единовластия стало продолжение войны с Османской империей и Крымом.

Однако вместо походов на Крым, предпринимавшихся в годы правления царевны Софьи, Петр нанести удар по турецкой крепости Азов.

Первый Азовский поход, начавшийся весной 1695 года, окончился неудачно. Однако второй поход увенчался успехом, и 19 июля 1696 года крепость сдалась. Так был открыт первый выход России в южные моря.

В феврале 1697 года стрельцы Елизарьев и Силин сообщили и Петра о заговоре Циклера, который был сыном полковника из «кормовых иноземцев».

Циклер был записан на службу в еще в 1671 году и через восемь лет пожалован в стольники. В 1682 году он стал стрелецким подполковником и ближайшим помощником Шакловитого и царевны Софьи, доверяла ему как «самому ревностному приверженцу».

В 1689 году, понимая, что дело Софьи проиграно, он явился к Петру с сообщением об её заговоре, за что получил звание думного дворянина и воеводство в Верхотурье. В начале 1696 года его вызвали в Москву и отправили строить крепости на Азовском море.

С одной стороны, это назначение, почитавшееся тогда за почётную ссылку, а с другой, — увеличивающаяся строгость Петра I к противникам новшеств побудили Циклера составить заговор на жизнь Петра. Его участниками были также окольничий Соковнин и стольник Пушкин.

Они намеревались зажечь дом, в котором находился царь, и во время пожара убить его. Пётр явился на место собрания заговорщиков и арестовал их.

Под пытками, Циклер объяснил, что побудили его к преступному замыслу упрёки в старой дружбе с Милославским, и оговорил царевну Софью, вследствие чего последняя была пострижена в Новодевичьем монастыре, а вырытый труп Милославского, умершего ещё в 1685 году, был подставлен под плаху при казни заговорщиков.

Голова казненного 4 марта 1697 года Циклера (как и головы его сообщников) была воткнута на «железный рожок» и выставлена на несколько дней на Красной площади. Двое его сыновей были отосланы в Курск на службу, с тем, чтобы «их без указа царского в Москву не отпускать».

В марте 1697 года в Западную Европу отправилось Великое посольство, основной целью которого было найти союзников против турок.

Всего в посольство вошло около 250 человек, среди которых под именем урядника Преображенского полка Петра Михайлова находился сам царь Пётр I. Впервые русский царь предпринял путешествие за пределы своего государства.

Пётр посетил Ригу, Кенигсберг, Бранденбург, Голландию, Англию и Австрию. Посольство завербовало в Россию несколько сотен специалистов по корабельному делу, закупило военное и прочее оборудование. Кроме переговоров, Пётр много времени посвятил изучению корабельного, военного дела и других наук.

Однако главной цели Великое посольство главной цели не достигло, и коалицию против Османской империи создать не удалось из-за подготовки ряда европейских держав к Войне за испанское наследство.

Переговоры на этом закончились, и Петр, осмотрев все замечательное в Вене и Бадене, собирался в Венецию. В это время пришло письмо из Москвы. В нем Ромодановский сообщал, что стрельцы взбунтовались и идут к Москве. Вместо Венеции Петр отправился в Россию.

Мы помним, что в 1689 году очень немногие из стрельцов участвовали в замыслах Софьи и Шакловитого, большинство приняло сторону Петра. Такое поведение стрельцов должно было совершенно примирить их с новым правительством, однако все вышло наоборот.

Еще до 1689 года были образованы потешные полки, и уже тогда считалось, что потешные являются войском Петра, а стрельцы — войском Софьи.

Помирить потешных и их начальников со стрельцами было невозможно, поскольку первые были представителями нового, а стрельцы — отжившей старины.

В Кремле и в Москве все важнейшие посты были вверены полкам, находившимся под командой иностранных офицеров. Те стрелецкие полки, которые находились в то время в Москве, были отправлены в отдаленные места для охраны южных границ и к польско-литовской окраине. В Москве оставили лишь стрельчих и детей.

После поражения Софьи стрельцам предстояло превратиться в солдат, чего ни один из них не желал. При таком положении дел причин для недовольства хватало.

Крепко держась за старину, стрельцы сделали подкоп под Девичий монастырь, проломали пол в покоях царевны Софьи и хотели вывести ее подземным ходом. Однако после жестокой схватки со охранявшими монастырь солдатами все они были схвачены и казнены.

Как известно, Азовские походы были очень тяжелы для стрельцов. Целых два года они должны были покидать семейства и выгодные промыслы в Москве, и, тем не менее, царь был ими недоволен.

После событий 1689 года, стрелецкое войско за несколько лет сократилось с 35–40 тысяч человек до 17 тысяч. Стрелецкие полки были рассеяны по южным границам Государства Российского, ведя войну с турками.

Численность их постоянно убывала, вследствие военных действий, естественной убыли и жадности стрелецких полковников, регулярно присваивавших себе жалование умерших и убитых стрельцов, заставляя не возобновлять убыль личного состава, чтобы присваивать себе как можно больше казенных денег.

В дороге Петр получил новые детали о восстании. Стрельцы понимали, что дни их войска сочтены. Стрелецкие полки Чубарова, Колзакова, Черного и Гундертмарка, отправленные на границы с Польшей и Турцией после раскрытия заговора 1697 года, не выдержали разлуки с семьями, полуголодного существования.

Когда на смену им были посланы другие полки, они надеялись, что им будет дозволено возвратиться в Москву, однако им приказали идти в Великие Луки, к литовской границе.

Они повиновались, но в марте 1698 года 175 человек самовольно ушли из Великих Лук в Москву бить челом от лица всех товарищей, чтобы их отпустили по домам.

Во время пребывания в Москве стрельцы имели сношения с царевнами. Два стрельца, Проскуряков и Тума, успели через знакомую им трижды вдовую стрельчиху Офимку Кондратьеву, приживалку Софьи, доставить царевне письмо с челобитной о стрелецких нуждах.

В Москве стрельцы распустили слухи, что царь умер за границей, и иноверцы из Немецкой слободы хотят захватить в России власть и продать ее еретикам.

Правительство под руководством Шеина после получения писем от Петра с требованием ужесточить порядок в Москве, издало указ от 28 мая, которым объявлялось, что стрельцы должны оставаться в пограничных городах, а бегавших в Москву стрельцов велено сослать в малороссийские города на вечное житье.

Но когда около пятидесяти бежавших в Москву стрельцов были арестованы для отправления в ссылку, товарищи отбили их. Вернувшись в расположение стрелецких частей, один из ходивших в Москву, стрелец Маслов, взобравшись на телегу, начал читать письмо от царевны Софьи.

В своем письме она убеждала стрельцов прийти к Москве, стать табором под Новодевичьим монастырем и просить ее снова на державство, а если солдаты станут не пускать их в Москву, то биться с ними.

Решив воспользоваться отсутствием царя, стрелецкие войска, «сидевшие» под Великими Луками, 6 июня отправились маршем на Москву.

Но уже в Кракове Петр получил известие, что восстание было успешно подавлено и что в сорока верстах от Москвы 17 июня 1698 года задержали выборных стрельцов с челобитной и письмом к населению Москвы против Петра I и «немцев».

На следующий день правительственные войска наголову разбили повстанцев у Новоиерусалиского монастыря.

Сразу после боя ордин из его героев, воевода Алексей Шеин, пошел в соборную церковь и прослушал молебен, после чего приглашен был на трапезу к архимандриту.

После обеда он приступил к допросу стрелшьцов и розыску по их делу. Под пытками стрельцы показали, что намеревались разгромить Немецкую слободу и перерезать всех ее обитателей, убить главных царевых бояр и объявить Петра умершим на Западе, чтобы поставить на престол Софью.

После распроса и пытки казнили 24 человека, кто ходил в Москву. В следующие дни розыски и пытки продолжились и 57 стрельцам отрубили головы, а 67 бунтовщиков повесили по дороге.

Тысяча девятьсот шестьдесят шесть стрельцов были закованы в железо, колоды и брошены в монастыри. Малолетних стрельцов отослали в другие города.

Успокоенный Петр отправился в Раву для встречи с новым королем Польши — Августом II и прибыл в Москву вечером 25 августа 1698 года. После небольшого отдыха Петр прибыл в село Преображенское.

Петр велел вновь приступить к расследованию. В своем страстном желании навсегда покончить с стрельцами царь действовал с особой жестокостью. Слишком страшные воспоминания оставили стрельцы в его памяти детства, чтобы он мог быть к ним милосерднее.

Петр приказал создать десять следственных комиссий, которые возглавили преданные Петру. Первые сто тридцать человек были доставлены из Ростова.

В первый день допрашивались выявленные и оставшиеся в живых зачинщики и представители духовенства стрелецких полков. Для арестованных стрельцов в Преображенском были построены бараки и приготовлено четырнадцать пыточных камер со всем необходимым оборудованием.

Приказной дьяк начинал допрос в одной камере и составлял протокол, в другой же в это время уже начинали пытку нового стрельца.

Закончив запись, дьяк переходил в другую камеру, где подследственный был готов рассказать всю правду. В Преображенском ежедневно курилось до 30 костров с угольями для поджаривания стрельцов. Петр Алексеевич присутствовал при этих истязаниях.

Длились допросы по шесть — восемь часов в день с отдыхом только в воскресение. Вздернутых на дыбе стрельцов били кнутами, жгли головешками, прижигали ноги, пытали раскаленными щипцами.

30 сентября 1698 у всех ворот московского Белого города расставлены были виселицы. Первые казни начались в Преображенском. Главным распорядителем казни был боярин князь Михайло Никитич Львов.

Стрельцы, многие из которых уже не могли самостоятельно передвигаться, были усажены по одному в телеги с сопровождающим солдатом: семеновцем или преображенцем, и с зажженными свечами в руках, были вывезены к месту казни. Процессию сопровождали голосящие стрельцовы жены, матери и дети.

У места казни колонну встретил сам Петр Алексеевич, сидевший на коне. Одетый в польскую военную форму, он был немногословен. Отдавал лишь короткие распоряжения.

После того как приговор был зачитан, приговореные медленно побрели к виселицам, с величайшим трудом переставляя ноги, к которым были прикованы деревянные колоды. Но на их лицах не было печали. Они шли на смерть спокойно и достойно.

Каждый из стрельцов постарался самостоятельно забраться на виселицу, но многим пришлось помогать — самостоятельно сделать этого они уже не могли.

Из-за большого количества казненых Петр приказал нескольким офицерам помочь палачам в их работе. Всего в тот день казнили 230 человек.

11 октября те же телеги начали развозить смертников в разные места Москвы, где заранее были сооружены коллективные виселицы, помосты и просто колоды для казней. Виселицы стояли вдоль кремлевской стены в несколько рядов.

Близ Новодевичьего монастыря было огорожена площадка с колодоми-плахами для рубки голов. Естественно, что не были забыты и стрелецкие слободы.

На Красной площади на бревнах, продетых сквозь зубья стены Кремля, было повешено 144 человека. Много стрельцов казнили на Черном Болоте.

Казни продолжились и в последующие дни: 12 октября головы были отрублены 205 стрельцу, а 13 — 141.

Затем Петр решил вывозить обреченных на Лобное место в санях, окрашенных в черный цвет. Возниц одели в черные тулупы, сани увили черными лентами. Белые рубахи со свечами в руках.

Под присмотром Петра к каждому боярину подводили стрельца, которого тот должен был обезглавить. В этот день князь Ромодановский отсек четыре головы. Голицын по неумению рубить, увеличил муки доставшегося ему несчастного, ударив по спине и почти разрубив стрельца пополам.

Александр Меншиков подскочил к Голицыну, взял топор и быстро отруби бившемуся на земле несчастному стрельцу голову. В тот же день он прекратил муки стрельца, громко кричавшего на колесе, выстрелом из фузеи.

28 октября для бывшего полкового священника стрельцов Ефима Самсонова, поддержавшего восстание, напротив собора Святого Василия Блаженного была сооружена особая виселица в форме креста. Казнил его придворный шут, облаченный по такому случаю в рясу.

Последние казни 1698 года состоялись 31 октября. Следующий массовый розыск был проваеден с 1 по 27 1699 года. Всего же с сентября 1698 года по февраль 1699 года было казнено 1182 человек.

Более 600 стрельцов были отправлены в Сибирь, и почти 2000 человек были высланы на окраины московского государства.

Трупы казненных оставались на местах казней в течение пяти месяцев. Сотни голов, насаженных на колы служили пищей для птиц. Затем трупы были свалены на телеги и вывезены в разные провинциальные города «для назидания народу».

Что касается главарей стрельцов, то они были повешены на городских стенах напротив и на высоте окна с решеткой, за которым сидела в тюрьме царевна Софья. И это зрелище она всегда имела перед своими глазами в течение тех пяти или шести лет, на которые она пережила этих несчастных.

Во всем государстве Российском было запрещено под страхом смерти не только давать убежище беглым стрельцам и членам их семей в домах, но даже снабжать их пищей или водой.

Но Петр не остановился на этом. Розыски по стрелецкому делу продолжались и после массовых казней. 31 января 1700 года приказал провести розыск по делу о письме царевны Софьи с призывами к бунту.

27 сентября Петр устроил в Новодевичьем монастыре очную ставку Софьи и стрельцов Артюшки Маслова с Василием Игнатьевым. Показывал он царевне и само письмо.

Софья ответила, что «такова письма, она, царевна, не отдавала, и Васьки и Артюшки не знает». Другие допросы стрельцов показали, что, вероятно, письмо могло быть передано через посредников к царевне Марфе. Однако и она на допросе ни в чем не призналась.

Марфу сослали в Успенский монастырь в Александровой слободе, где ее постригли в монахини под именем Маргариты. После того, как открылась правда о роли Софьи, Петр поступил с ней на удивление гуманно.

Софью постригли в монахини под именем Сусанны и оставили на житье в том же Новодевичьем монастыре, под постоянной усиленной стражей из сотни солдат.

Три зачинщика, которые, подав челобитную Софье, приглашали ее к управлению государством, были повешены у самого окна Софьиной кельи. К рукам одного из них была привязана бумага, сложенная наподобие челобитной. Трупы висели у окон пять яцев.

Так закончилось кровавое утро стрелцкой казни.

Дело Монса

16 ноября 1724 года в Санкт-Петербурге на Троицкой площади яблоку негде было упасть. Оно и понятно, в этот день должны были казнить Вильяма Монса, брата той самой Анны, которая в течение нескольких лет пользовалсь особым расположением царя.

Когда-то этот веселый мальчик играл у него на коленях и получал от царя щедрые подарки. В девятнадцать лет Виллим поступил в армию и храбро сражался в битвах при Лесной, Полтаве, Фридрихштадте. Своими и на самом деле прекрасными способностями Виллим привлек к себе внимание ценившего умных и испольнитлеьных людей царя.

Петр сделал его своим адъютантом. Находясь при Петре, Виллим быстро обзавелся нужными связями и всячески укреплял свое и на самом деле прочное положение. Будучи достйным предсатвителем семейства Монсов, он вскоре отобрал у брата Кейзерлинга оспариваемое овдовевшей сестрой имущество.

Надо ли говорить, что часть его он попросту украл, чем вызвал справедливое недовольство своей алчной сестрицы. Призвав на помощь мамашу, та начала нападать на брата. Разгорелся семейный скандал, но слишком не равны были силы в этой битве, и Виллим вышел из нее победителем.

И надо отдать его алчности должное: после смерти сестры он не остановился на достигнутом и отобрал подарки Анны у Миллера. Правда, мамаше он и на этот раз ничего не дал, и напрасно та гроизал ему всеми небесными карами. Сынок и не подумал делиться.

С младхы ногтей Виллим мечтал о красивой жизни, но разбогатеть не службе у прижимистого и подозрительного царя возможности не было.

Ещё одна сестра Монса, Матрёна Ивановна, по мужу Балк, статс-дама царицы Екатерины Алексеевны, вошла в положение бедного родственника и помогла ему в 1716 году стать брату камер-юнкером царицыного двора. Скоро он уже управлял вотчинной канцелярией государыни.

Доверчивая и мало что понимавшяа в финансовой политике царица предоставила камер-лакею полную свободу действий. И эта свобода уже очень скоро выразилась в том, что Виллим перестал видеть разницу между ее и своим карманом.

Пользуясь столь великим покровительством, он за весьма значительные подношения принялся устраивать дела всех тех, кто так или инчае стремился воздействовать через царицу на Петра.

Надо ли говорить, что среди них были самые именитые фамилии страны. Да что там фамилии! Сам светлейший князь Меншиков при всем своем могуществе заискивал перед братцем той самой Анны, которую он так в свое время ненавидел.

Попав на золотую жилу, Виллим с великим знанием дела принялся ее разрабатывать. За содействие брал доходы с имений родни царя, породистых рысаков, горшочки с золотыми монетами и не брезговал даже несколькими килграммами кофе.

Красивый и богатый Виллим пользовался большим и неизменным успехом у женщин. Чаще всего он отвечал взаимность, но при этом все чаще засматривался на свою хозяйку повелительницу. А что? Ведь она тоже была женщиной…

Хорошо понимавший обхождение, он умел развлекать скучающую государыню. Пётр же весь в делах и заботах, всё время в разъездах, к тому же стал часто болеть.

По своей должности Виллим имел право являться к царице в любое время. И он являлся…

В мае 1724 года в Кремле состоялась торжественная коронация Екатерины. Многие видные сановники получили награды и повышения. Виллим Монс был произведен в камергеры и продолжал сочетать приятное с полезным. Под приятным подразумевалось занятие любовью с царицей, под полезным — устройство за большие деньги под ее покровительством чужих дел.

Однако и его сгубило то же самое, что и его ненасутную сестру: потеря чувства меры. Летом 1724 года в Тайную канцелярию поступил донос на Виллима Монса от некоего Михея Ершова.

Пётр сразу же распорядился доставить в Петропавловскую крепость Столетов и Балакирев. Начались допросы «с пристрастием».

8 ноября Пётр ужинал у Екатерины. Монс в тот день был в ударе и, по словам саксонского посла Лефорта, «долго имел честь разговаривать с императором, не подозревая и тени какой-нибудь немилости».

После застолья у царя, Монс вернулся к себе домой и собирался спать, когда к нему явился начальник Тайной канцелярии Андрей Ушаков и предъявил ордер на арест.

У Монса отобрали шпагу, опечатали все бумаги и отвезли его в дом Ушакова, которого даже в официальных бумагах именовали «инквизитором».

9 ноября на столе императора лежали бумаги Монса, а потом привели и его самого. Несчастный любовник не выдержал ужасного, полного жажды мести и, вместе с тем, презрительного взгляда царя и упал в обморок.

Монса унесли, а царь стал просматривать его бумаги. Там было много писем разных лиц с просьбами «помочь», но любовных записочек Екатерины не нашлось.

Говоря по правде, их и не могло быть по той прозаической причине, что Екатерина не умела писать. Что же касается ее любовных посланий, то она диктовала их сестре Монса, Матрёне Балк.

На первых же допросах арестованные стали сознаваться в атом, что брали взятки за содействие положительному исходу дел у царя.

Да, все знали ненависть царя к ворам и взяточникам, но в то же время мало кто сомневался в том, что истинной подоплекой дела была супружеская неверность Екатерины. Хотя ни в одном из протоколов ее имя даже не упоминалось.

Подобную забывчивость следовтелей объяснили тем, сам Петр, дабы не осрамиться в глазах современников и потомков, приказал вести делом без упоминания имени царицы.

Впрочем, зная Петра, можно не сомневаться в том, что куда больше его озадачил размах вскрытой коррупции, нежели измена жены.

Понятно, что суд, дабы другим не попвдно было, приговорил Монса к смертной казни. За два дня до экзекуции в Санкт-Петербурге было приказано под страхом сурового наказания заявить о себе тем, кто давал взятки Виллиму и его подельникам.

В приговоре, зачитанном перед казнью и наказаниями, были перечислены фамилии взяткодателей. Они же значились в «росписи взяткам», прибитым к столбам у эшафота. Среди них фигурировали такие известные на всю Россию фамилии, как Меншиков, Апраксин, князья Долгоруковы и Черкасские, княгиня Гагарина, граф Головкин, Артемий Волынский, Бестужев-Рюмин, Шувалов, Бирон, баронесса Шафирова и царевна Прасковья Ивановна.

Царь дал волю своему гневу, сенаторам князю Волконскому и Опухтину жгли языки, вице-губернаторов Санкт-Петербурга и Воронежа Корсакова и Колычева секли кнутом, сибирского губернатора князя Гагарина повесили, обер-фискала Нестерова колесовали.

Архангельский вице-губернатор Курбатов умер под следствием, а бравший взятки при расследовании его преступлений майор Волконский был расстрелян.

И Петр знал, что делал. В последние годы его царствования хищения приняли такой размах, что угрожали существованию страны. Россия погружалась в хаос и разорение.

«Вообще Россия гораздо менее разоряется от уплачиваемых народом податей, — писал хорошо знавший жизнь империи француз Кампредон, — чем от лихоимства тех лиц, на которых возложена обязанность собирать эти подати». А хорошо осведомленный немец Вебер прямо указывал, что из 100 собранных рублей налога лишь 30 поступают в казну, а «остальные чиновники делят между собой за труды свои».

Но самым печальным во всей этой эпопее для царя было то, что жулик-камергер поставил его в неловкое положение. Мало того, что ворам покровительствовала царица, так он еще сам стал игрушкой в руках жены.

К 10 часа утра, писал современник, к Троицкой площади приблизился мрачный кортеж. Солдаты вели Виллима Монса в сопровождении протестантского пастора.

«Бывший несчастный камергер Монс, — вспоминал позже камер-юнкер Берхгольц, — по прочтении ему приговора с изложением некоторых пунктов его вины, был обезглавлен топором на высоком эшафоте… Все присутствовавшие при этой казни не могут надивиться твердости, с которой камергер Монс шел на смерть. По прочтении ему приговора он поклоном поблагодарил читавшего, сам разделся и лег на плаху, попросив палача как можно скорее приступить к делу».

Вместе с Монсом в тот пасмурный и промозглый день были наказаны кнутом и батогами его сестра Модеста Балк, секретарь Столетов, прославившийся при императрице Анне Иоанновне шут Балакирев и некоторые другие лица.

Почему быстрый на расправу Петр, удавивший собственного сына, не тронул жену? Об этом можно только догадываться.

Сохранился рассказ современников о том, как Петр отвез Екатерину на место казни Монса и продемонстрировал ей голову, насаженную на шест.

Тело несчастного привязали к специальному колесу, которое выставили для всеобщего обозрения. Посмотрев на останки бывшего дамского угодника, императрица не столько печально, сколько лицемерно заметила:

— Как грустно, что у придворных может быть столько испорченности…

Как известно, Петр придавал большое значение публичным наказаниям, в которых видел воспитательное значение. Отрубленные головы на высоких металлических шестах и болтающиеся на виселицах скелеты «украшали» людные места в городах долгие годы.

Не избежал сей участи и Монс. Тело его несколько дней лежало на эшафоте, а голова была заспиртована. Как утверждает молва, банка с ней по приказу царя некоторое время стояла в спальне Екатерины, а потом много лет хранилась в Кунсткамере.

Таким печальным образом закончилась карьера одной из самых успешных семей в России.

Загадочные дети императора

Как это ни печально для апологетов диалектитки, но количество далеко не всегда переходит в качество. Если верить самому Ивану Грозному, то от более тысяч дев он имел почти столько же детей. Но ни одному из них не было суждено заявить о себе в полный голос по причине вырождения.

Петр Великий тоже любил женщин и имел их предостаточно. Однако его незаконорожденные дети были, не в пример Грозному, в высшей степени одаренные люди.

Но даже среди них особняком стоит великий российский ученый Михаил Васильевич Ломоносов, чьи загадки и тайны и сегодня продолжат волновать ученых.

Да и как не волновать! Сын простого поморского крестьянина стал академиком только потому, что изо всех сил тянулся к знаниям. И нигде-нибудь, а в крепостной и высшей степени консервативной России!

Петр I неоднократно бывал в Архангельске, где работал плотником на Баженовской верфи. А если учесть, что верфь находилась рядом с Куростровом, где родился будущий великий ученый, то ничего удивительного в версии отцовства императора не было.

Первая загадка касается отца будущего ученого. Василий Ломоносов рано осиротел и жил на подворье у своего дяди. В описи 1710 года он отмечен бедным 30-летним холостяком.

В том же году он женился на дочери просвирни Елене Ивановне Сивковой. В ноябре 1711 года у них родился сын Михаил. Удивляет то, что по описи 1722 года, через десять лет, Василий превратился в богатейшего человека Архангельского края: у него появились большая усадьба, рыбные промыслы, пруд для рыбы, самый крупный в Архангельске двухмачтовый корабль на 90 тонн. Такое судно стоило 500 рублей, деньги по тем временам огромные. И возникает естественный вопрос: у откуда они, эти самые огромные деньги?

Мать Михаила умерла, когда ему было 9 лет. Василий после этого еще дважды женился, но сыновей у него больше не было. По каким-то причинам он вел себя по отношению к сыну очень жестко и часто бил его.

Михаил тоже не люли отца и спустя много лет написал о себе довольно странную фразу: «Меня оставил мой отец и мать еще в младенчестве…»

Странную по той причине, что Михаил сам оставил отца и семью и в декабре 1730 года с обозом ушел в Москву. И уходил он, надо заметить, в неизвестность.

Вполне возможно, что он чувствовал в себе необыкновенные способности. Но этого, как известно, на Руси мало. Надо еще заставить других поверить в эти способности и развивать их.

Более того, в Москвау уходил не просто обычный крестьянин, а единственный наследник богатейшего промышленника Архангельска.

И, тем не менее, Михаил пошел разрыв с отцом. Почему? Только из-за злой мачехи? Так это несерьезно. Да и почему он решил, что в Москве, где его никто не знал и он никому не был нужен, будет лучше?

Так оно и было, и первое время Михаил влачил в Москве довольно жалкое существование на три копейки в день. И это в то время, когда его отец давал большие деньги на строительство храма, где замаливал какие-то неведомые грехи, и так и не прислал ему ни гроша.

Затем начинаются сущие чудеса. Несмотря на запрет Святейшего Синода от 7 июня 1723 года принимать крестьянских детей в Московскую Славяно-греко-латинскую академию, Михаила приняли в нее в январе 1731 года.

Да, он назвался дворянским сыном, но это было в высшей степени наивным. В руководстве академии сидели умыне люди, которые отвечали за порученное им дело. Они быстро узнали об обмане и, вместо того, чтобы с позором изгнать самозванца, зачислили его учеником со стипендией 10 рублей в год.

На этом чудеса не кончились, и простого «мужика» Михайлу отправили в Петербург. В марте 1736 года Кабинет министров России (вдумайтесь только!) утвердил его кандидатуру вместе с двумя дворянскими детьми на поездку в Англию, Голландию и Францию «для смотрения славнейших химических лабораторий».

В крепостной стране, где происхождение и знатность веками определяли стиль поведения, а крестьяне вообще не имели никаких прав, крестьянский сын выделялся необыкновенно заносчивым поведением.

В декабре 1739 года учитель Ломоносова в Германии горный советник Генкель рапортовал в Российскую академию о предерзостном поведении своего ученика: «Поручил я Ломоносову работу, какую обыкновенно и сам исполнял (растирать в ступке соли ртути), но он мне дважды наотрез ответил: „Не хочу!“ Далее он страшно шумел, колотил изо всей силы в стену, кричал из окна, ругался…»

Однако российские власти и не подумали отзывать буйного студента.

Дальше — больше! В апреле 1743 года Ломоносов устроил дикий скандал в Российской академии. При этом он, вспонимв свое крестьянское происхождение, поливал профессоров отборным матом. А в конце этой самой настоящей истерики обозвал их ворами.

За подобное поведение по тем временам полагались тюрьма и каторга, однако хулиганистый ученый был наказан лишь небольшим вычетом из жалованья.

Ломоносов боготворил Петра I, посвящал ему оды и картины. Именно ему принадлежат знаменитые слова: «Ежели человека, Богу подобного по нашему понятию, найти надобно, кроме Петра Великого — не обретаю!»

Однако Петр I вряд ли был его отцом. Царь был в Архангельске в 1693, 1694 и 1702 годах, однако 1711 год он встречал в Петербурге, 17 января он выехал в Москву, где и пробыл до своей свадьбы с Екатериной 16 марта. И чтобы стать отцом будущего ученого, ему было необходимо побывать на Курострове в начале того же года.

Отец М. Ломоносова погиб в 1741 году на безвестном острове после кораблекрушения. Тогда же Ломоносову приснился провидческий сон, после которого он сообщил точное место, где следует искать пропавшего без вести отца. Поморы поплыли на остров, нашли тело Василия Ломоносова и похоронили его…

Но если все это было на самом деле так, то это не только не проясняет загадку великого ученого, но еще больше запутывает ее. Понять внимание к незаконному сыну императора можно, но как объяснить ту заботу о простом крестьянине, какую проявило не только руководство академии, но и правительство?

Чтобы там не говорили о талантах русского народа, но те огромные таланты, какими обладал Ломоносов, не могли появиться на пустом месте. Да и его внешний вид никак не напоминал крестьянские лица.

Так что же произошло на самом деле, и кто ворожил поморкому крестьянину на правительственном уровне? По всей видимости, биологическим отцом Ломоносова мог быть кто-то из государственных чиновников, которых тогда хватало в Архангельске.

Надо полагать, что это был не какой-то там Акакий Акакиевич, а человек, обладавший хорошими связями на самом высшем уровне. Хотя, с другой стороны, чему его было бояться, если он даже и согрешил с крестьянской женой?

Так что вопрос остается открытым.

Графиня Мария Андреевна Румянцева была дочерью действительного тайного советника графа Андрея Матвеева от первого брака с Анной Степановной Аничковой, и по отцовской линии приходилась внучкой боярину Артамону Матвееву.

Она получила европейское образование и первые годы своей жизни провела в Вене и Гааге, где её отец служил послом. Воспитанием девочки занималась мачеха, Анастасия Ермиловна Аргамакова.

Маша прекрасно говорила по-французски и танцевала и была очень красива, чем и привлекла к себе внимание Петра. Он не шутку увлекся девушкой. «Она, — писал один из современников, — занимала первое место среди любовниц великого императора, он любил Марию Андреевну до конца жизни и даже ревновал ее, что случалось с ним нечасто».

Однажды царь даже пригрозил, что выдаст ее замуж за человека, который будет держать ее в строгости и не позволит ей иметь любовников, кроме него одного.

Позже он исполнил свою угрозу. Желая держать юную графиню «в ежовых рукавицах», царь выдал 19-летнюю Матвееву за своего любимого денщика Александра Ивановича Румянцева, получившего в качестве приданого чин бригадира.

Царь пожаловал жениха «немалыми деревнями», конфискованными у казненного А. В. Кикина. Молодожены поселились в доме на Красном канале.

Петр I подарил Румянцеву в 1724 большой участок на левом берегу Фонтанки, близ дороги в Царское Село. Там был выстроен загородный одноэтажный дом и разбит сад.

В этом деревянном доме 18 февраля 1756 была освящена церковь Божьей Матери «Знамение».

Мария родила трех дочерей. В 1725 году её муж отправился по делам службы в Константинополь. В это время Мария произвела на свет сына, крещенного в честь царя Петром Александровичем, которому было суждено стать знаменитым полководцем. И мало кто сомневался в том, что отцом мальчика был сам Петр.

Мальчик оказался последним из крестников вскоре скончавшегося императора. Крестной матерью стала императрица Екатерина.

Сын великого отца стал великим военначальником. Деятельность Румянцева как полководца в значительной мере определила развитие русского военного искусства во 2-й половине 18 века.

Во время Семилетней войны он выступил инициатором введения глубоких боевых порядков, им были впервые применены батальонные колонны для маневрирования на поле боя и атаки, созданы лёгкие батальоны (будущие егеря), действовавшие в рассыпном строю, что означало зарождение новой тактики.

В русско-турецкой войне 1768–74 годов Румянцев целеустремлённо проводил принцип решительного сражения как основного пути достижения победы.

Его полководческое искусство характеризовалось использованием подвижных каре, умелым сочетанием фронтальных и фланговых ударов, созданием и использованием тактических резервов, организацией взаимодействия родов войск.

Особое значение придавал массированным и стремительным ударам лёгкой кавалерии. Большое внимание Румянцев уделял материальному обеспечению и воспитанию солдат.

Свои идеи он изложил в «Инструкции», «Обряде службы» и «Мыслях», они были использованы при выработке уставов и реорганизации русской армии во 2-й половине 18 века.

Загадки Прутского похода, или кто выкупил царя из плена

Великая победа под Полтавой вывела Россию в ранг великих держав. Шведский король Карл XII с горсткой соратников бежал в Турцию и отсиживался там, по мнению историков, не желая возвращаться на родину, где его популярность упала ниже нулевой отметки.

Как и по сей день считают многие военные эксперты, после полтавской битвы Петру следовало идти в наступление в Финляндии или высадить на побережье Швеции морской десант. В этом случае ландтаг низложил бы короля и заключил бы мир на условиях признания всех завоеваний России на Балтике.

Однако окрыленный успехом царь решил, что для него теперь нет ничего невозможного, и попытался разобраться с врагам на юге.

В результате этой попытки Россия потеряла в Причерноморье все приобретения предшественников Петра и достижения двух его Азовских походов, а война со Швецией тянулась еще 10 лет.

В 1716 году царь отправил 6100 солдат и казаков под командой капитана Преображенского полка Бековича-Черкасского с заданием покорить Хивинское и Бухарское ханства, а заодно прорыть канал, которым из Каспия можно было бы попадать в Аму-Дарью. Что, конечно же, не могло быть сделано по определению, и не случайно все участники экспедиции были перебиты превосходящими их во вмного силами хивинцев.

Через год Петр отправился в Париж, где предложил свою дочь Елизавету в жены Людовику XV, как будто не понимал, что о браке короля Франции с дочерью бывшей прачки и солдатской потаскушки речь не могла идти ни при каких обстоятельствах.

Едва завершив войну со Швецией, Петр стал замышлять морскую экспедицию для основания колонии на Мадагаскаре, хотя российский флот располагал всего восемью кораблями, способными выйти из Балтики в океан.

Формальным поводом для войны стало пребывание Карла XII на турецкой территории, хотя то, что он находился вдали от своей страны и армии, было выгодно России.

Слушать советов короля турки не собирались, поскольку уважали только реальную силу и преследовали исключительно свои интересы, а требования Петра о его высылке не желали выполнять по соображениям престижа.

Военные историки указывают, что Карл XII, планируя поход против России, закончившийся разгромом под Полтавой, совершил просто-таки полный набор всех мыслимых стратегических ошибок: наступал недостаточными силами, не обеспечив коммуникаций; недооценил противника; не организовал разведку; возлагал фантастические надежды на союзников, которые и не думали всерьез помогать.

Удивительно, но спустя два года Петр повторил все эти ошибки, что называется, один к одному.

Он выступил с недостаточными силами в плохо подготовленный поход, толком не зная обстановки, будучи уверен в слабости турок и понадеявшись на помощь румын, сербов и черногорцев.

Как указывает румынский историк Арманд Гошу, сразу после Полтавы «делегации молдавских и валашских бояр стали обивать пороги Петербурга, прося царя, чтобы православная империя их поглотила».

Господари Валахии и Молдавии Константин Брынковяну и Дмитрий Кантемир обещали, как только Россия выступит, объявить о выходе из турецкого подданства, выставить в помощь Петру 30-тысячную армию и обеспечить русские войска продовольствием.

По их словам выходило, что местность в Молдавии идеальна для ведения боевых действий, с водой и пищей проблем не будет, а турки небоеспособны и панически боятся русских.

Наслушавшись этих обещаний, Петр писал Шереметьеву: «Господари пишут, что, как скоро наши войска вступят в их земли, то они тотчас же с ними соединятся и весь свой многочисленный народ побудят к восстанию против турок; на что глядя и сербы (от которых мы такое же прошение и обещание имеем), также болгары и другие христианские народы встанут против турок, и одни присоединятся к нашим войскам, другие поднимут восстание против турецких областей; в таких обстоятельствах визирь не посмеет перейти через Дунай, большая часть его войска разбежится, а может быть, и бунт поднимут».

Когда началась война, Брынковяну сделал вид, что происходящее его не касается. Кантемир явился в лагерь Петра, но привел лишь пять тысяч иррегулярной конницы, вооруженной луками и пиками.

Фактически, повторилась ситуация двухлетней давности, только в роли Мазепы оказался Кантемир, а в роли Карла XII — Петр.

Именно в 1711 году была заложена долгая традиция безоглядной, нередко в ущерб собственным интересам, поддержки Россией балканских православных «братушек», которые либо вовсе не просили спасать их от кого бы то ни было, либо не рвались в бой, рассчитывая загрести жар русскими руками. Кончилось она, как известно, первой мировой войной и гибелью созданной Петром империи.

Русская армия насчитывала 79 800 штыков и сабель и около 10 тысяч казаков при 160 пушках. В поход с Петром отправились фельдмаршал Шереметьев и семь генералов, в том числе отличившиеся под Полтавой Брюс и Репнин.

27 июня войска перешли Днестр. Дальше пришлось идти безводной степью, с изнуряющей жарой днем и холодными ночами. Армию начали косить болезни. Некоторые солдаты, дорвавшись до воды, опивались до смерти, другие стрелялись, не выдержав мучений.

14 июля армия достигла Прута. 17 июля был проведен смотр, на котором Петр недосчитался 19 тысяч человек. Еще 14 тысяч пришлось оставить для охраны коммуникаций.

«Солдаты, — писал в воспоминаняих об этом походе секретарь сопровождавшего Петра в походе датского посланника Юста Юля Расмус Эребо, — почернели от жажды и голода. Умирающие люди лежали во множестве по дороге, и никто не мог помочь ближнему или спасти его, так как ни у кого ничего не было».

Навстречу Петру выступила армия под командой великого визиря Балтаджи Мехмед-паши и крымского хана Девлет-Гирея II, насчитывавшая 190 тысяч человек при 440 орудиях.

После трехдневных боев превосходящие силы турок 21 июля прижали русскую армию к Пруту и окружили ее полукольцом земляных укреплений и артиллерийских батарей.

Петр, по воспоминаниям Эребо, «бегал взад и вперед по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова». Гибель или плен казались неминуемыми.

Царь направил в Петербург гонца с письмом Сенату не выполнять никаких указаний, которые он, возможно, вынужден будет отдавать, находясь в плену, а в турецкий лагерь — изворотливого дипломата Петра Шафирова.

Сохранилась записка Петра Шафирову: «Ставь с ними на все, кроме шклафства (рабства)».

Он готов был уступить шведам завоеванное ранее побережье Балтики, кроме любимого «парадиза», Петербурга, и даже Псков.

К счастью для России, турки и не подумали отстаивать шведские интересы. Зато пришлось вернуть им Азов, срыть крепости Таганрог и Каменный Затон, отказаться от содержания на Азовском и Черном морях военных кораблей, а уже построенные на воронежских верфях ценой невероятных усилий и множества жизней — либо сжечь, либо передать Турции за незначительную компенсацию.

Россия была вынуждена заявить о невмешательстве в дела Правобережной Украины. Кроме того, она лишилась права иметь в Стамбуле постоянное посольство, что по тогдашним понятиям считалось большим унижением.

Восстановить свои позиции в Причерноморье России удалось только при Екатерине.

Единственной уступкой со стороны турок стало обещание выслать-таки из страны Карла XII.

Переговоры заняли меньше двух дней. Уже 23 июля договор был скреплен печатями, и в шесть вечера того же дня русская армия двинулась в обратный путь с пушками и знаменами.

На следующий день в турецкий лагерь прискакал Карл XII, набросившийся на визиря с гневными упреками и обвинениями в продажности. Шведский король убеждал Мехмед-пашу дать ему 30 тысяч солдат и клялся, что к вечеру приведет Петра с веревкой на шее.

Визирь ответил, что янычары не хотят воевать, и добавил: «Ты уже их (русских) испытал, и мы их знаем. Коли хочешь, нападай на них со своими людьми, а мы заключенного мира не нарушим».

Потери турок и татар в ходе скоротечной кампании составили около восьми тысяч человек. Русских погибло 37 тысяч, из них только пять тысяч в бою.

Быстрому заключению и сравнительно легким для России условиям договора историки находят прозаическое объяснение: Петр попросту откупился от турок.

На взятки великому визирю, сановникам и даже секретарям Шафиров получил огромную по тем временам сумму в 150 тысяч рублей.

Уже в ноябре 1711 года великий визирь был отстранен от власти за коррупцию и впоследствии казнен. Припомнили ему, в том числе, и отношения с русскими.

Правда, сам Мехмед-паша утверждал, что никаких денег не брал и, по всей ивидимсоти, их прикарманил Шафиров.

В бескорыстие визиря верится с трудом, но доля правды в его словах могла быть. Шафиров славился феерическим казнокрадством и позже был приговорен к смерти.

Самый знаменитый среди шведских королей, Карл XII, характером, прижизненной и посмертной судьбой напоминал Ричарда Львиное Сердце.

Проиграв все, что можно и бессмысленно погибнув в возрасте 35 лет при осаде незначительной норвежской крепости, он остался героем в глазах современников и потомков, и его портреты долго висели в аристократических домах Европы.

После Прутского мира Карл XII еще два года тянул время, категорически отказываясь покидать Турцию.

Когда власти, наконец, прислали воинскую команду, чтобы выдворить короля из занимаемого им дома в Бендерах, он поднял телохранителей, велел раздать мушкеты лакеям, и вместе со своими людьми отстреливался из окна, пока турки не подожгли дом.

Тогда Карл, великий мастер эффектной позы и хорошей мины при плохой игре, заявил, что не может ждать ни дня, поскольку неотложные дела призывают его в Швецию, и, загоняя лошадей, поскакал на родину, в которой не был 14 лет.

Существует легенда, что жена Петра Екатерина Алексеевна, сопровождавшая супруга в Прутском походе, отдала на подкуп турок свои драгоценности.

По заслуживающим доверия воспоминаниям участников событий, как русских, так и иностранцев, подобной жертвы она не приносила, но держалась достойно, хотя и находилась на седьмом месяце беременности.

При Петре сомневаться в истории с драгоценностями высочайше не рекомендовалось.

«В память бытности ее величества в баталии с турками у Прута, где в такое опасное время не яко жена, но яко мужская персона видима всеми была» Петр учредил женский орден святой Екатерины, считавшийся по ценности вторым после ордена Андрея Первозванного. На аверсе орденского знака находился девиз «За любовь и Отечество», а на обратной стороне: «Трудами сравнивается с супругом». Вплоть до 1917 года им награждали великих княжон и княгинь, а также жен высших сановников империи, именовавшихся «кавалерственными дамами».

Учреждение ордена и стало единственным положительным результатом Прутского похода.

Тайны Сухаревской башни и общества Нептуна

В Москве, наверное, нет ни одного другого здания, которое было бы окружено таким количеством легенд, как знаменитая Сухарева башню.

Московские кладоискатели считали, что именно в её подвалах и стенах спрятаны таинственные клады чародея и чернокнижника Брюса.

Именно в этой башне чаще всего видели приведения, а для поимки одного из них даже пригласили из Петрограда знаменитого сыщика Ивана Путилина.

История Сухаревой башни загадочна и туманна и, по всей ивдимости, и по сей день хранит немало тайн.

Первая башня, на месте которой позже появилась Сухарева башня, считается 1591 год, когда на месте современного Садового кольца была возведена линия укреплений — Деревянный город.

В том месте, где через него проходила древняя дорога на Суздаль, Ярославль, Владимир, были возведены Сретенские ворота, над которыми возвышалась башня с тремя боевыми площадками.

Сретенские ворота видели много. Здесь в июле 1605 года Лжедмитрий встречал жену Ивана Грозного инокиню Марфу, якобы бывшую его матерью.

Весной 1613 года у этих ворот москвичи встречали Михаила Романова, избранного царем на Земском соборе. Отсюда российские цари отправлялись на богомолье в Троице-Сергиев монастырь.

В конце XVII века у Сретенских ворот несли службу стрельцы полковника Лаврентия Сухарева. Со временем Сухарева слобода дала название окрестностям, а затем и возведенной здесь знаменитой башне.

Стрелецкий полк Сухарева участвовал во всех важнейших событиях конца XVII века в Москве.

Во второй половине XVII века деревянные надвратные башни московских укреплений стали заменять на каменные. К возведению башни над Сретенскими воротами приступили в начале 1690-х годов.

По окончании строительства на новой башне укрепили две каменные доски. На первой выбито: «Повелением благочестивейших, тишайших, самодержавнейших великих государей, царей и великих князей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича, всея Великия, и Малыя, и Белыя России самодержцев, по стрелецкому приказу, при сиденьи в том приказе Ивана Борисовича Троекурова».

Сретенские ворота строили из кирпича на мощном каменном фундаменте. Возвели два этажа с большими помещениями, над которыми возвышалась трехъярусная башня-каланча, увенчанная двуглавым орлом.

Все сооружение украшали детали, вытесанные из белого камня. Через три года надстроили еще один этаж, внешнюю широкую лестницу и ярус на башне, доведя её высоту до 60 метров.

Сретенские ворота получились не только красивыми и высокими, но и видимыми из далека, так как стояли на возвышении. С этого времени башня Сретенских ворот стала изображаться на многих картинах и гравюрах с видами Москвы.

Кто был архитектором башни, неизвестно. Многие исследователи связывают создание её проекта с именем Франца Лефорта и даже Петра I.

В начале петровского царствования Сретенская башня утратила свое военное значение и для неё нашли другое применение. В 1701 году в ней разместили одно из первых российских учебных заведений.

По царскому указу «Сретенскую по Земляному городу башню, на которой боевые часы, взять со всяким палатным строением и с принадлежащей к ней землею под школы математических и навигацких наук, которые велено ведать в Оружейной палате боярину Федору Алексеевичу Головину с товарищи».

В башне провели значительную перепланировку, оборудовали классы для занятий, жилые помещения, большой Рапирный зал, астрономическую обсерваторию, физико-химическую лабораторию.

В создании школы, обеспечением её всем необходимым и составлении программ преподавания деятельное участие принял Яков Брюс, который с этого времени навсегда связал свое имя с Сухаревой башней.

В башне Брюс оборудовал себе рабочий кабинет, но во время приездов в Москву чаще проводил время не в нем, а в обсерватории или физико-химической лаборатории.

Вскоре по Москве распространились слухи, что Брюс не только наблюдает в трубу за звездами, но и занимается колдовством и чародейством.

Особенно укрепилась репутация Брюса, как чернокнижника и предсказателя, способного влиять на будущие события, когда под его руководством был издан календарь с предсказаниями, ставший необычайно популярным.

Легенды и слухи, в которых фигурировали Брюс и знаменитая башня, не были беспочвенными, в башне над Сретенскими воротами (Сухаревой её назовут только после переезда Навигацкой школы в Петербург) в то время и на самом деле происходило много необычного.

Навигацкая школа, созданная в Москве в Сретенской башне, стала одним из любимых детищ Петра I. Это связано не только с тем, что здесь обучали будущую элиту армии и флота, здесь к тому же находился первый в России научный центр, созданный ближайшим сподвижником царя Яковом Брюсом.

В башне проводились регулярные астрономические наблюдения, ставились различные физические и химические опыты, чертились карты, переводились иностранные и писались свои учебники и пособия, преподавали талантливые ученые и практики. Здесь собирались единомышленники Петра, помогавшие ему реформировать страну.

Петр I часто посещал башню, официально называвшуюся в тот период Навигацкою школой (Сухаревой башней её стали называть после перевода школы в Петербург).

Иногда монарх наблюдал за учебными занятиями или экзаменами, но чаще проводил время в обсерватории, лаборатории или в Рапирном зале, где периодически проходили собрания тайного «Нептунова общества».

Документов, связанных с деятельностью общества, не сохранилось, но известно, что его председателем был Франц Лефорт, функции первого надзирателя взял на себя Петр, а просто членами были ближайшие соратники царя Ф. Прокопович, А. Меншиков, Ф. Апраксин, Я. Брюс, А. Фарварсон, князья Черкасский, Голицын и некоторые другие.

Организацию общества связывают с именем Ф. Я. Лефорта, а это может сказать о связи общества со Всешутейшим собором. Филиалом «всешутейшего собора» в Санкт-Петербурге, как утверждал академик А. М. Панченко, было подобное общество под названием «Великобританский славный монастырь».

Примечательно, что в обоих обществах состоял членом математик и навигатор Андрей Фархварсон, профессор Навигацкой школы в Москве, нанятый в Англии и связаный с Абердином в Шотландии. Именно в Шотландии, где находятся корни родов Лефортов и Брюсов, существовал преемник Ордена Тамплиеров Орден Св. Андрея.

Нептуново общество в Москве, могло явиться прообразом Ордена Св. Андрея. Недаром и флаг русского военного флота сделан Андреевским, в виде косого креста, на котором был распят апостол Андрей (такой же крест присутствует и во флаге Британского королевства).

Не случайно, что нагрудный знак русского Ордена св. Андрея впервые появился на портрете Федора Алексеевича Головина, написанного во время Великого посольства в Европу, где Головин был вторым после Лефорта полномочным послом. Вот, собственно, и очерчен круг лиц, кто вынашивал идею создания Навигацкой школы: Петр I, Лефорт, Ф. А. Толстой, Г. Фарварсон, Я. Брюс.

Г. В. Вернадский назвал «Нептун» масонским обществом. «Вполне правдоподобно, — писал он, — что вместе с образцами западного вооружения и одежды для армии и флота при Петре были заимствованы и формы товарищеского объединения офицеров. Ранние ростки русского масонства особенно возможны во флоте, так как флот был создан всецело по западному образцу и под западным влиянием».

История и предания скрыли от нас происхождение и цель этого тайного общества, но среди москвичей еще долгое время спустя ходили слухи, что в Сухаревой Башне хранилась в тайне черная книга, которая была замурована в стену, заколочена алтынными гвоздями и которую охраняли двенадцать нечистых духов.

Народная молва не могла обойти посещения башни Петром I и крупными сановниками, тем более что они порой засиживались там до глубокой ночи.

Если же визиты подобных гостей связать с тайными занятиями, которые приписывались Брюсу, вывод получается однозначный — занимаются ведовством и магией, а возможно и с нечистым знаются. Репутация-то у царя в народе была еще та. Поневоле в темноте башню старались обходить стороной.

Окончательно народ убедился, что Брюс занимается в башне далеко не праведными делами, когда было обнародовано предупреждение о предстоящем солнечном затмении, а вскоре опубликован календарь с предсказаниями на многие годы.

Ясно же, кто знает о предстоящем затмении, тот его и устроил. Ну а для того, чтобы так точно давать предсказания, надо если не душу дьяволу продать, то уж точно с ним знаться.

Да и как иначе объяснить то, что он показывал своим гостям, приезжавшим к нему по весне в подмосковную усадьбу, расположенную в районе нынешней станции Монино.

В мае месяце льда на реках и прудах в Подмосковье уж не было, он таял еще в апреле. Брюс в сумерках в сопровождении гостей выходил в приусадебный парк, взмахивал белым платочком, и на глазах изумленных гостей его пруд, словно по волшебству, покрывался льдом.

Крестьяне из села Чернышино Калужской губернии, принадлежавшего когда-то Брюсу, рассказывали, что хозяин был царским «арихметчиком», знал, сколько звезд на небе и сколько раз колесо повернется, пока до Киева повозка доедет.

Взглянув на рассыпанный перед ним горох, он мог сразу назвать точное количество горошин: «Да мало ль еще, что знал этот Брюс: он знал все травы этакие тайные и камни чудные, составы разные из них делал, воду даже живую произвел…»

Решив испробовать чудо оживления и омоложения на себе самом, Брюс будто бы повелел верному слуге разрубить себя на части мечом и потом поливать «живой водой».

Но для этого нужен был долгий срок, а тут царь некстати хватился своего «арихметчика». Пришлось слуге во всем сознаться и показать тело господина.

«Глядят — тело Брюсово уж совсем срослось и ран не видно; он раскинул руки, как сонный, уже дышит, и румянец играет в лице». Однако возмутился православный царь, сказал с гневом: «Это нечистое дело!» И повелел похоронить чародея в земле на веки вечные.

Слухи множились и наполнялись новыми подробностями. Если верить им, то Брюс и искусственных людей мог создавать, в служанках была у него такая девушка, а когда в неё влюбился приятель чернокнижника, тот просто взял и растворил её в воздухе.

Для себя же Брюс создал эликсир бессмертия, чтобы вечно оставаться молодым, но от других и даже от царя скрывает его тщательно.

Подробно смаковались рассказы о том, что Брюс построил железную птицу и летает на ней в гости к царю в Петербург или по делам в другие города.

К тому же, он и сам может превращаться в птицу или животное, вызывать или прекращать наводнения, грозы, бури и т. д. И ведь не просто на слово верили, была масса людей, которые все это «видели» своими глазами.

Правда, был в истории случай, когда в конце 1880-х годов и на самом деле на крыше Сухаревой башни несколько ночей подряд появлялось приведение в старинном камзоле и треуголке.

По Москве тут же пошли новые слухи — то ли это сам Брюс вернулся, то ли в гости к нему Петр захаживает, уж очень фигура в лунном свете большой казалось.

Из Петербурга даже вызвали начальника сыскной полиции Ивана Путилина, вскоре тайну раскрывшего. Оказалось, что бывший офицер, тронувшийся умом после того, как от него сбежала жена, ищет в башне клад Брюса, в котором находится приворотный эликсир.

А так как клад заговоренный, то получить его можно, только представ в образе Петра Великого. Вот кладоискатель и переодевается в мундир петровских времен, взятый напрокат в костюмерной мастерской.

Клады в Сухаревой башне стали искать вскоре после смерти Брюса, хотя он последние десять лет жизни в башне не появлялся. Но не мог же чернокнижник чего-то в ней не припрятать.

Любопытно, что слухи, связанные с Брюсом и его кладами в Сухаревой башне, продолжали ходить по Москве и в первой половине ХХ века. Были среди них и совсем экзотические, в которых даже Сталин поминался.

Известно, что в Сухаревой башне Брюс оборудовал для себя рабочий кабинет. В нем он часто работал и хранил многие книги из своей большой библиотеки, собиранием которой занимался всю жизнь.

Именно с книгами из этой библиотеки связано немало легенд. По преданию, у Брюса было несколько древних манускриптов, в том числе «волшебная книга», когда-то принадлежавшая самому царю Соломону, позволявшая чернокнижнику предсказывать все, что произойдет в мире, включая судьбы отдельных людей.

Книга Соломона была заговоренной, кроме Брюса её никто не мог взять в руки, она просто исчезала. Хранилась она в тайной комнате башни, вход в которую знал только Брюс.

С этой книгой хотел познакомиться Петр I, но даже в присутствии самого Брюса она не далась царю в руки. После смерти Брюса легендарную книгу якобы пытались разыскать многие, а Екатерина II даже заставила разобрать стены в части комнат башни. Но книгу тогда так и не нашли.

Следующую масштабную попытку найти книгу предпринял Сталин, приказавший разобрать Сухареву башню по кирпичику. За разборкой башни наблюдал лично Лазарь Каганович, а все выезжающие с объекта машины и всех выходящих людей обыскивали сотрудники НКВД.

Книга и тогда не далась никому в руки, но часть библиотеки и архива Брюса якобы нашли, их потом использовали сталинские архитекторы при строительстве Москвы.

Снос Сухаревой башни тоже не был связан с поисками кладов легендарного чернокнижника. Решение о сносе лично принял Сталин.

Исполнителем стал Каганович, которому Сталин писал в сентябре 1933 года: «Мы изучили вопрос о Сухаревой башне и пришли к выводу, что ее надо обязательно снести. Предлагаем снести Сухареву башню и расширить движение. Архитекторы, возражающие против сноса, — слепы и бесперспективны».

Жемчужину московской архитектуры на самом деле пытались спасти. Причем предлагались вполне реальные проекты расширения Садового кольца не в ущерб знаменитой башне.

Переубедить вождя не удалось, и башню снесли. Кое-что из внешнего декора и оборудования башни удалось сохранить, но серьезных археологических исследований под башней, где находились глубокие двухэтажные подвалы, и рядом с ней, не проводили, на это просто не было времени. Фундамент и то, что оставалось от подвальных помещений, засыпали щебнем и закатали асфальтом.

Возможно, ещё многие годы подвалам легендарной башни, замурованным под толстым слоем асфальта, предстоит хранить свои тайны.

Самая загадочная медаль России

После победы в Полтавском сражении (27 июня 1709 года), предопределившем исход всей Северной войны между войсками Царства Русского под командованием Петра I и шведской армией Карла XII, Петр для награждения своих солдат-победителей отдал приказ отчеканить золотые и серебряные медали «За Полтавскую баталию» и одну особую медаль для Иуды.

«Иудина Медаль», созданная русским мастером Матвеем Алексеевым на втором Московском Кадашевском монетном дворе в 1709 году, пожалуй, самая загадочная награда в истории наградной системы России.

Медаль предназначалась украинскому гетману Ивану Степановичу Мазепе. После предательства Петр надеялся взять Мазепу живым и заранее дал указание сделать медаль «весом в десять фунтов» с изображением повесившегося на осине Иуды.

Однако государь не успел вручить награду предателю, так как Мазепа скончался. Чтобы не отправлять медаль на переплавку, Петр наградил ею алчного на серебро своего шута князя Шаховского, повелев носить эту «награду на большой серебряной цепи, надевавшейся кругом шеи».

И невольно возникает вопрос: а чем же так прославился этот самый Мазепа, что ему даже за измену хотели вручить медаль?

Настоящая фамилия Мазепы была Колединский, и он происходил из литовских поляков. Предки гетмана получили землю в XVI веке в районе Белой Церкви от польского короля.

Мазепа — это прозвище, данное предку гетмана на Белоцерковщине Мыколе Колединському, который получил в 1572 году от короля Жигмонта II Авґуста хутор Каменец, получивший позднее название Мазепинцы. И настоящее имя предателя была Ян, а не Иван. Родился он, судя по всему, 20 марта 1639 года на хуторе Каменец.

Учился Мазепа в Киево-Могилянском коллегиуме, затем — в Иезуитском коллегиуме в Варшаве. Позже, по протекции отца, был принят при дворе польского короля Яна Казимира, где состоял в числе «покоевых» дворян.

Близость к королю позволила Мазепе получить блестящее образование: он учился в Голландии, Италии, Германии и Франции, свободно владел русским, польским, татарским, латынью. Знал он также итальянский, немецкий и французский языки. Много читал, имел прекрасную библиотеку на многих языках. Его любимой книгой был «Государь» Макиавелли.

В 1663 году Мазепа обнажил шпагу в королевском дворце против оскорбившего его дворянина. Это должно было караться смертью, но король пощадил Мазепу и только отослал его. Мазепа был послан к гетману Правобережной Украины П. Тетере, там и остался.

В 1665 году, после смерти отца, занял должность подчашего Черниговского. В 1669 году отказался от этой должности. Вскоре выдвинулся среди казаков и казацкой старшины.

Будучи ротмистром гетманской надворной гвардии, он присоединился к гетману Дорошенко, женился на богатой шляхтянке, был послан в Турцию, по дороге схвачен запорожцами и отправлен в Москву, откуда его отправили к левобережному гетману Самойловичу.

Самойлович поручил Мазепе воспитание своих детей, присвоил ему звание войскового товарища, а через несколько лет пожаловал чином генерального есаула, важнейшим чином после гетманского.

По поручению гетмана, Мазепа несколько раз ездил в Москву. В правление царевны Софьи власть находилась в руках ее любимца В. В. Голицына. Мазепа снискал к себе его расположение, а после падения Самойловича Голицын оказал решающее вляние на избрание Мазепы малороссийским гетманом 25 июля 1687 года на раде под Коломаком (ныне Коломакский район Харьковской области).

«Голицын и Матвеев оба принадлежали к передовым московским людям своего времени и сочувствовали польско-малорусским приемам образованности, которыми отличался и блистал Мазепа.

Когда, после неудачного крымского похода, нужно было свалить вину на кого-нибудь, Голицын свалил ее на гетмана Самойловича: его лишили гетманства, сослали в Сибирь с толпою родных и сторонников, сыну его Григорию отрубили голову, а Мазепу избрали в гетманы, главным образом оттого, что так хотелось любившему его Голицыну». Здесь же были подписаны Коломакские статьи гетмана Мазепы.

В 1689 году, во время пребывания своего в Москве, Мазепа понравился Петру и вернулся в Малороссию, вполне успокоенный за свое гетманство.

В начале девяностых годов семнадцатого столетия он многое сделал для усмирения восстания Петрика на Украине. Канцелярист Петро Иваненко (Петрик) был женат на племяннице генерального писаря Василия Кочубея.

В 1691–1692 годах он поднял сечевых казаков против Мазепы и московской власти. Истинный «самостийщик», он выступал против любого иноземного владычества.

Петрик не смог склонить большинство запорожцев на свою сторону и явился на Украину из Крыма с татарами и с небольшими отрядами казаков.

На подступах к пограничным городам Украины татары бежали в Крым, испугавшись гетманского войска Мазепы. Ушёл с ними и Петрик. После этого он предпринял ещё несколько попыток, пока в 1696 году не был убит отрядами Мазепы.

Мазепа принимал деятельное участие в обоих походах Петра к Азову и приобрёл большое доверие Петра. В феврале 1700 года Пётр лично наградил орденом Андрея Первозванного (вторым по счёту) гетмана Ивана Мазепу «за многие его в воинских трудах знатные и усердно-радетельные верные службы». Девиз ордена гласил: «За веру и верность!» (В 1708 году Мазепа был лишён этого ордена.)

В начале Северной войны Мазепа помогал Петру I. В 1704 году, воспользовавшись восстанием против Речи Посполитой и вторжением в Польшу шведских войск, он занял Правобережную Украину и неоднократно предлагал Петру I соединить обе Украины в одну Малороссию, от чего Пётр отказывался, ссылаясь на заключённый с Польшей договор о разделе Украины на Право- и Левобережную.

В 1705 году Мазепа совершил поход на Волынь, на помощь союзнику Петра — Августу. В 1706 состоялось свидание Петра с Мазепой в Киеве, где Мазепа деятельно принялся за постройку заложенной Петром Печёрской крепости.

21 год был Мазепа гетманом. 19 лет был он рядом с Петром, помогал ему в его начинаниях. Удивительна столь долгая верность гетмана русскому царю, если вспомнить ближайших предшественников.

Б. Хмельницкий заключил договор со шведами через два года после присяги царю, виртуозно лавировал между Россией и Турцией и не хранил верность никому.

И. Выговский через год после присяги подписал Гадячское соглашение с Польшей, а всего через месяц — со Швецией.

Ю. Хмельницкий обрек русские войска на гибель под Чудновым через год после своей присяги.

И. Брюховецкий, преданный «холоп» царя и «боярин», продержался всего пять лет, а затем перешел на польскую сторону.

На службе царя Мазепа не забывал и о себе. За 20 лет он стал одним из богатейших людей не только Малороссии, но и России, владельцем 19 654 дворов на Украине и 4117 дворов (всего порядка 100 000 душ) на юге России.

Нам известна фраза Мазепы, произнесённая им 17 сентября 1707 года: «Без крайней, последней нужды я не переменю моей верности к царскому величеству».

Тогда же он объяснил, что это может быть за «крайняя нужда»: «пока не увижу, что царское величество не в силах будет защищать не только Украины, но и всего своего государства от шведской потенции».

Был он в тяжёлой обиде на Петра после военного совета в Жолкве в марте 1707 года, на котором обсуждалось существенное ограничение автономии Малороссии и самостоятельности гетмана. Но всё равно был готов ждать до «крайней, последней нужды» — пока не станет очевидно, что Пётр проигрывает войну.

1706 год был годом политических неудач России. 2 февраля 1706 года шведы нанесли сокрушительное поражение саксонской армии, 13 октября 1706 года союзник Петра, саксонский курфюрст и польский король Август II отказался от польского престола в пользу сторонника шведов Cтанислава Лещинского и разорвал союз с Россией.

Несмотря на победу в сражении при Калише 18 октября 1706 года, Россия осталась в войне со Швецией в одиночестве.

Судя по всему, именно тогда Мазепа замыслил измену Петру, свой возможный переход на сторону Карла XII и образование из Малороссии самостоятельного владения под верховенством Польского короля.

16 сентября 1707 года Мазепа получил от польского короля, сторонника шведов Станислава Лещинского письмо, где «Станислав просил, чтобы Мазепа „намеренное дело начинал“, когда шведские войска подойдут к украинским границам». Было очевидно, «что речь шла о заранее продуманном плане».

17 сентября 1707 Мазепа рассказал о своих планах своему генеральному писарю Орлику. Он объяснил свои переговоры с Лещинским исключительно военной угрозой, а затем сказал:

— Буду верен царскому величеству до тех пор, пока не увижу, с какой силой Станислав к границам украинским прейдет и какие будут успехи шведских войск в Московском государстве….

Таким образом, уже за год до перехода на сторону Карла Мазепа подготовил почву для того, чтобы в случае «крайней и последней нужды» перейти на сторону противника, если тот будет побеждать. В противном случае он собирался хранить верность русскому царю: «Без крайней и последней нужды не переменю я верности моей к царскому величеству».

Существуют сведения, что о своей измене Мазепа говорил с вдовой князя Дольского в конце 1705 года. Позже Мазепа вступил в тайные переговоры сначала с самой Дольской, затем с королём Станиславом Лещинским.

Чтобы привлечь Мазепу на свою сторону, в 1706 году «княгиня Дольская передала Мазепе слова Б. П. Шереметева и генерала Рена, что Меншиков намеревается стать гетманом или князем Черниговским и „роет яму“ Мазепе».

Незадолго перед тем Мазепа обвинил фастовского полковника Палея в измене Петру и в стремлении изменить порядок украинской жизни в пользу казацкой бедноты. Палей был отправлен в Москву, а оттуда сослан в Томск.

Начиная с 1688 года, Петру получил несколько доносов, в которых говориоль о готовящейся измене Мазепы. Однако царь не только не поверил им, но и жестоко наказал доносчиков.

В конце августа 1707 года на Мазепу донес генеральный судья В. Л. Кочубея. Однако Петр, который хорошо знал о личной вражде Кочубея к Мазепе (в 1704 году у Мазепы был роман с дочерью Кочубея Матрёной), не поверил и на этот раз.

В январе 1708 года Кочубей послал Петра Янценка со словесным известием об измене Мазепы. Яковлев явился благовещенскому духовнику царя, который представил его царевичу Алексею Петровичу.

Царь и новый донос посчитал ложным и поручил следствие друзьям гетмана Гавриилу Головкину и Петру Шафирову. В результате этого расследования Кочубей и доносивший на Мазепу полтавский полковник И. И. Искра были обезглавлены.

Тем не менее, пользовавшийся неограниченным доверием царя Мазепа ещё энергичнее повёл переговоры со Станиславом Лещинским и Карлом XII, закончившиеся заключением с ними тайных договоров.

Мазепа предоставлял шведам для зимних квартир укреплённые пункты в Северщине, обязывался доставлять провиант, склонить на сторону Карла запорожских и донских казаков, даже калмыцкого хана Аюку.

Осенью 1708 царь Пётр пригласил Мазепу присоединиться с казаками к русским войскам под Стародубом. Однако Мазепа медлил, ссылался на болезни и смуты в Малороссии, вызванные движением Карла XII на Юг и его предложениями.

В то же время он совещался со старшинами, примкнувшими к нему, и вёл переговоры с Карлом через Быстрицкого и дипломатические речи с Меншиковым через Войнаровского.

С подозрением взиравший на гетмана Меншиков решил навестить больного Мазепу. Опасаясь разоблачения, Мазепа с гетманской казной и полутора тысячами казаков бежал в конце октября с левого берега Десны к Карлу, стоявшему лагерем в Горках.

Из шведского лагеря гетман написал письмо Скоропадскому, стародубскому полковнику, разъясняя причины своего перехода и приглашая старшину и казаков последовать его примеру.

К шведам, кроме трехтысячного отряда Мазепы, позднее присоединилась часть запорожского войска под началом кошевого атамана Константина Гордиенко в количестве до 7 тысяч человек.

По приказу царя Петра І Запорожская Сечь была уничтожена. Могилы ранее похороненых запорожцев были осквернены российскими войсками.

Самое интересное заключается в том, что незадолго до этого сам Мазепа предлагал царю уничтожить Сечь «несколькими десятками бомб». Но случилось так, что Сечь была уничтожена российскими войсками именно тогда, когда часть запорожцев под предводительством Гордеенко поддержала Мазепу.

Карлу XII Мазепа обещал зимовку в городе Батурине, служившем резиденцией гетмана. Там были значительные запасы провианта и артиллерии, имелся хорошо подготовленный и преданный Мазепе гарнизон, которым руководил полковник Дмитрий Чечель.

Планам Мазепы и Карла помешали войска под водительством Меншикова, взявшие крепость и все припасы в нём за несколько часов. Батурин был разорён, а гарнизон сердюков уничтожен.

«Во время перехода под Гадяч, спровоцированного русскими, шведам пришлось выйти из теплых хат на лютый мороз. Более ста шведских солдат отморозили себе руки и ноги, несколько десятков погибло. Раздраженный Карл в начале января бросил свои войска на Веприк, не желавший пускать шведов. После ожесточенной обороны, когда порох кончился, город сдался. Шведская армия потеряла около двух тысяч человек и множество офицеров. Пленных отдали Мазепе, который приказал посадить их в яму». Солдаты российской армии, как военнопленные, принадлежали Карлу, который обращался с ними лучше.

После этого Карл взял Зеньков, Опошню и Лебедин. Местечки сопротивления не оказывали. В основном они стояли пустые. Карл распорядился их грабить, дома жечь, жителей убивать.

В конце января был предпринят поход на Слободскую Украину, в результате которого еще десятки сел и местечек были уничтожены.

Такие действия шведов спровоцировали начало партизанской войны, которую вели, прежде всего, крестьяне и которая делала положение Карла еще более тяжелым.

Судя по всему, Карл XII доверял Мазепе и 8 апреля 1709 года заключил с ним формальный договор, в котором даровал Мазепе пожизненное звание «законный князь Украины».

Мазепа обещал передать Карлу XII «на время войны и опасностей» города Стародуб, Малин, Батурин, Полтаву, Гадяч. Так накануне своего разгрома, Карл и Мазепа делили Россию.

«Все, — говорил гетман, — что завоюется из бывшей территории Московщины, будет принадлежать на основании военного права тому, кто этим завладеет».

Тем не менее, после своего перехода к шведам Мазепа быстро осознал свою роковую ошибку. Покинутый своими полковниками, предвидя разгром шведов, он безуспешно пытался предложить Петру І предать в его руки шведского короля и его генералов.

Так, в конце ноября 1708 года миргородский полковник, будущий гетман Д. Апостол, один из самых близких Мазепе людей, прибыл с этим предложением к Петру.

Следом с письмами Мазепы приехали Шишкевич, цирюльник Войнаровского, и полковник Галаган. Было даже заключено соглашение с гарантиями безопасности Мазепе, но тем всё и кончилось. Мазепа не был нужен окружению Петра. Царь более не доверял Мазепе.

6 ноября 1708 года царь Пётр на раде в Глухове повелел избрать нового гетмана. Согласно желанию Петра, был избран Иван Ильич Скоропадский.

12 ноября 1708 года в Троицком соборе Глухова в присутствии Петра I митрополит Киевский Иоасаф совершил литургию и молебен, после чего «предал вечному проклятию Мазепу и его приверженцев».

В тот же день в Глухове была совершена символическая казнь бывшего гетмана, которая описывается следующим образом: «вынесли на площадь набитую чучелу Мазепы. С высокой трибуны был зачитан приговор о его преступлении и казни, после чего Меншикови разорвал жалованные предателю грамоты на гетманский уряд, чин действительного тайного советника и орден святого апостола Андрея Первозванного и снята с чучелы лента».

«Потом, — писал соверменник, — бросили палачу сие изображение изменника; все попирали оное ногами, и палач тащил чучелу на веревке по улицам и площадям городским до места казни, где и повесил».

12 ноября того же года в Успенском соборе Москвы Местоблюститель Московского Патриаршего престола митрополит Рязанский и Муромский Стефан совершил благодарственный молебен в связи с избранием в гетманы Скоропадского, после чего обратился к сослужащим архиереям.

— Мы, — сказал он, — собранные во имя Господа Иисуса Христа, и имеющие подобно святым апостолам, от самого Бога власть вязати и решити, аще кого свяжем на земли, связан будет и на небеси, возгласим: изменник Мазепа, за крестопреступление и за измену к великому государю, буди анафема!

Именно тогда, по поручению Петра І, и был изготовлен Орден Иуды.

Справедливости ради надо заметить, что переход Мазепы на сторону шведов не имел последствий для России. «Политический шаг Мазепы, — писал историк, — был раздут, как поступок небывалый и чрезвычайный. Но в действительности в этом поступке Мазепы и его единомышленников не было ничего чрезвычайного, ничего нового».

Войска шведов под Полтавой 27 июня 1709 года были разбиты вдвое превосходящими их силами Петра, влияние Швеции в Европе было ослаблено, а влияние России возросло.

После Полтавской битвы Карл и Мазепа бежали на юг к Днепру, переправились у Переволочны, где чуть не были захвачены русскими войсками, и прибыли в Бендеры.

Османская империя отказалась выдать Мазепу российским властям. Хотя царский посланник в Константинополе Пётр Толстой был готов потратить на эти цели 300 000 ефимков, которые предлагал великому турецкому визирю за содействие в выдаче бывшего гетмана.

Умер Мазепа 22 сентября 1709 в Бендерах. По распоряжению племянника, Войнаровского, тело его было перевезено в Галац и там похоронено.

11 марта 1710 года царь манифестом строго запретил оскорблять малорусов, попрекать их изменою Мазепы, угрожая в противном случае жестоким наказанием и даже смертною казнью.

К сожалению, история учит только тому, что ничему не учит. Как бы в подтверждение этого 17 марта 2008 года на Всеукраинской казачьей Раде Украины, которая состоялась в Киеве, Президент Украины заявил, что он издал Указ об установке памятников гетману Мазепе в Киеве и Полтаве и сделает все возможное для снятия анафемы на гетмана Мазепу.

22 февраля 2008 года, будучи в Москве, Президент Украины В. А. Ющенко поинтересовался у Патриарха Алексия ІІ, действительно ли в 1918 году была снята анафема с гетмана Мазепы.

Из заявления Патриарха Алексия ІІ следует, что «в 1918 году патриарху Тихону действительно поступало обращение с просьбой рассмотреть вопрос о снятии анафемы с Мазепы, о чем Святейший Патриарх сообщил на совещании епископов в рамках проходившего тогда в Москве Поместного Собора Православной Российской Церкви. Однако снятия анафемы не было, что не исключает того, что этот вопрос компетентными канонистами и историками может быть рассмотрен в будущем».

«В нравственных правилах Ивана Степановича, — писал Костомаров, — смолоду укоренилась черта, что он, замечая упадок той силы, на которую прежде опирался, не затруднялся никакими ощущениями и побуждениями, чтобы не содействовать вреду падающей прежде благодетельной для него силы.

Измена своим благодетелям не раз уже выказывалась в его жизни. Так он изменил Польше, перешедши к заклятому ее врагу Дорошенку; так он покинул Дорошенка, как только увидал, что власть его колеблется; так, и еще беззастенчивее, поступил он с Самойловичем, пригревшим его и поднявшим его на высоту старшинского звания. Так же поступал он теперь со своим величайшим благодетелем, перед которым еще недавно льстил и унижался».

Величайший благодетель — это Петр I.

Мы вряд ли ошибемся, если скажем, что история всей жизни Мазепы — есть история постоянного предательства. Жажда власти делала свое дело. В 1687 году Россия предпринимает решительный поход против Крыма.

«Главным военачальником был определен князь Василий Голицын, любимец царевны Софьи Алексеевны, принявшей в это время кормило правления в свои руки. 120,000 великороссиян и 60 000 козаков подъ началом гетмана Самойловича».

Военный поход провалился, поскольку татары выжгли всю степь, лишив тем самым лошадей и скот кормов. В результате Голицын и Самойлович потеряли всех лошадей и скот и очень много людей.

По доносу генерального есаула Ивана Степановича Мазепы, в провале военной кампании обвинили Самойловича, которого с младшим сыном Яковом отправили в Сибирь. Это был тот самый Самойлович, чьих детей воспитывал Мазепа и «был его любимецем».

Двум другим сыновьям полковникам Стародубскому и Нежинскому отрубили головы.

Главной причиной несчастья Самойловича был генеральный есаул Иван Мазепа, который всеми способами стремился стать гетманом и для этого использовал все доступные и недоступные способы: подкуп казацкой старшины и российского министра. Таким образом, в результате переворота Мазепа устранил главного покровителя и добродетеля.

25 июля 1687 года на реке Коломане собралась Рада, на которой «вольными голосами малороссийских козаков и генеральской старшины» гетманом был избран Мазепа.

Его избранию способствовал Василий Голицын. Иван Степанович немедленно отблагодарил князя, дав ему 10 тысяч рублей, изъятых у Самойловича.

Очищая путь к измене, Мазепа удалял и истреблял тех, кто мог помешать ему. Именно по этой причине он в 1706 году вопреки всем воинским правилам отправил Миклашевского в Несвиж, а Мировича и полковника Переяславського — в Ляховичи, приказывая сражаться им с целыми корпусами шведов и поляков. Первый был убит, а второй взят в плен и отослан в Стокгольм, где и умер.

Дело царевича Алексея

27 июня 1718 года Санкт-Петербург праздновал девятую годовщину победы в Полтавской битве. Петр был весел и оживлен, что, конечно же, не могло не вызывать удивления у тех, кто знал, что прошлым вечером оборвалась жизнь царевича Алексея Петровича.

В тот же день русским послам в европейских столицах были направлены инструкции. В них сообщалось, что царевич умер от апоплексического удара, который поразил его во время чтения смертного приговора. При этом подчеркивалось, что этот удар не помешал Алексею причаститься и перед кончиной помириться с отцом.

Сложно сказать, верили ли в эту версию европейские правители, но в России было достаточно тех, кто знал, что все эти инструкции были шиты белыми нитками.

Всем было известно, что Алескей вырос во враждебной Петру и всем его начинаниям атмосфере реакционного духовенства и отсталой московской знати. Многие знали, что, в конце концов, отец спохватился, но было уже поздно. Не было тайной и то, что сын с нетерпением ждал смерти отца и намеревался уничтожить все сделанное им.

Не осталось в тайне и то, что суд сенаторов и высших сановников вынес виновному в измене смертный приговор, ставший торжеством принципиальности Петра I.

Но были и те, кто понимал, все это лишь надводная часть айсберга, а истинные причины гораздо сложнее и глубже.

Скажем сразу, Алексей не был счастливым ребенком. Ему было лишь два года, когда у Петра начался роман с дочерью торговца Анной Монс, и всего четыре, когда тот окончательно оставил Евдокию.

Воспитанием Алексея занялась тетка царевна Наталья Алексеевна, которую он не любил. В качестве учителей к царевичу были приставлены Никифор Вяземский и немецкие воспитатели, а общий надзор должен был осуществлять Александр Меншиков.

Наследник получил неплохое образование, хорошо знал немецкий и французский языки, латынь, любил читать. В 1704 году четырнадцатилетний юноша был вызван отцом в армию и наблюдал за осадой и штурмом Нарвы.

Однако наследник не проявил ни малейшего интереса к военным действиям. Он казался настолько ранвнодушным, что Петр был вынужден сказать ему:

— Я взял тебя в поход показать тебе, что я не боюсь ни труда, ни опасностей. Я сегодня или завтра могу умереть; но знай, что мало радости получишь, если не будешь следовать моему примеру. Ели советы мои разнесет ветер, и ты не захочешь делать того, что я желаю, то я не признаю тебя своим сыном: я буду молить Бога, чтобы он наказал тебя в этой и в будущей жизни!

Алексей ничего не ответил. Он вообще не был склонен откровенничать с отцом, который внимательно следил за тем, чтобы Алексей не имел контактов с матерью. Царевич постоянно опасался слежки и доносов, и этот неотступный страх преследовал его повсюду.

Особенно их отношения ухудшились после того, как Алексей в 1708 году посетил в монастыре мать. Соглядаи царя докалдывали ему буквально о каждом шаге сына.

Через два года царевич отправился на учебу в Германию, одновременно Петр начал искать ему подходящую «партию» среди иностранных принцесс.

Сам Алексей просил своего духовника Якова Игнатьева прислать к нему православного священника. Он хорошо знал, что царь поощрял доносительство и, считая интересы государства выше любых священных таинств, использовал в этих целях даже тайну исповеди.

А царевичу было что скрывать, ибо все его помыслы были далеки от идей и устремлений отца. Не радовала его и возможная женитьба на иноверке.

Эти тягостные мысли отвлекали царевича от учебы, и когда после возвращения царевича в Россию отец пожелал проверить его успехи в черчении, тот настолько испугалася, что прострелил себе правую руку.

Да, он боялся отца, но кто был в этом виноват, если не сам Петр и та тяжелая атмосфера, которая окружала его. Царь был страшен в гневе и часто наказывал, не вникая в обстоятельства дела.

Потом будут много говорить о безволии Алексея. Но откуда ей было взяться, этой самой воли рядом с отцом, который не терпел проявления независимости. С первых эе шагов своей деятельности он видел в окружавших его людях лишь послушные инструменты в своих руках и никогда не считался с их чувстваами.

«Характерным для многих петровских сподвижников, — писал известный историк Е. В. Анисимов, — было ощущение беспомощности, отчаяния, когда они не имели точных распоряжений царя или, сгибаясь под страшным грузом ответственности, не получали его одобрений».

Царь видел себя не реформатором, а создателем новой России, и, конечно же, не мог не думать о том, кто встанет у руля государства после него.

Мог стать его преемником Алексей? Думается, вряд ли. Ни по воспитанию, ни по дарованиям, а вернее их отсутствию, он никоим образом не мог занять место человека, который бросил вызов самой истории. А, значит, был обречен. И требовать от пигмея подвигов, которые по плечу лишь титанам, было бессмысленно.

Наверное, это понимал и сам Петр. Но что ему, не имевшему другого сына, оставалось? Оставить государство бездарной Екатерине, или так и не научившемуся читать Меншикову? Это было в высшей степени несереьзно, да и положение обязывало. Из истории Петр хорошо знал, как в народе относились к самозванцам.

Таким образол, Алексей даже при всем своем желании, которого не было и в помине, не мог быть продолжателем дела отца и самим существом этого дела.

В таких условиях царевич мог стать только жертвой, и не случайно фольклорные тексты о его казни появились за несколько лет до его убийства.

Согласно воле отца, Алексей 14 октября 1711 года в саксонском городе Торгау сочетался браком на родственнице австрийского императора Карла VI Софье Шарлотте.

Ничего путного из этого союза не вышло. Подарив мужу дочь Наталью и сын (будущего императора Петра II), принцесса умерла.

Через несколько дней жена царя Екатерина тоже родила мальчика (он умер в четырехлетнем возрасте), и Алексей перестал быть единственным наследником.

Более того, царевич никоим образом не вписывался в петербургскую жизнь, все больше замыкался в себе и не желал ничего делать. Чем вызывал все большее раздражение царя.

При таком положении вещей Алексей видел свое будущее в самых темных красках. «Быть мне пострижену, — как-то сказал он, — а ежели я своей волею не постригусь, то неволею постригут же. И не то, чтобы ныне от отца, и после его мне на себя того ж ждать… Мое житье худое!»

Изначально не испытывая большого желания жить той жизнью, которой жил отец, царевич к этому времени был уже просто не в состоянии преодолеть пропасть, углублявшуюся между ними.

Он тяготился сложившимся положением и, как любой не очень сильный характером человек, уносился мыслями в другую реальность, где Петра не существовало. Ждать смерти отца, даже желать ее — страшный грех!

Но когда глубоко верующий Алексей признался в нем на исповеди, то его духовник Яков Игнатьев неожиданно для него вдруг сказал:

— Бог тебя простит, и мы все желаем ему смерти!

Оказалось, что его личная, глубоко интимная проблема имела и иное измерение: грозный и нелюбимый отец был еще и непопулярным государем. Сам же Алексей автоматически превращался в объект надежд и упований недовольных. Казавшаяся никчемной жизнь вдруг обрела какой-то смысл.

Вопреки распространенным представлениям Петр и его политика вызывали недовольство не только реакционных «приверженцев старины». Тяжело приходилось не только народу, изнемогавшему от поборов и не понимавшему ни целей бесконечных войн, ни смысла многочисленных нововведений и переименований.

Духовенство с негодованием относилось к попранию традиционных ценностей и распространению на церковь жесткого государственного гнета.

Представители элиты бесконечно устали от постоянных перемен и все новых обязанностей, возлагаемых на них царем, оттого, что нет и уголка, где можно было бы укрыться от беспокойного властителя и перевести дух.

Однако всеобщий протест проявлялся лишь в глухом ропоте, потаенных разговорах, темных намеках и неопределенных слухах. Ни на какие конкретные действия при жизни Петра недовольные были просто не способны. В эту атмосферу и погрузился царевич.

Да, порой протест против того, что делал Петр, приобретал форму «борьбы за традиции». Но он не сводился к отрицанию европейских ценностей хотя бы потому, что Европа не была чем-то единообразным и внешним по отношению к России. Интерес к европейской культуре в различных ее формах был свойствен отнюдь не только Петру, и проявился он не в конце XVII века, а раньше.

Анализируя круг чтения и интеллектуальные интересы царевича Алексея, американский историк Пол Бушкович пришел к выводу, что борьба между Петром и его сыном происходила не на почве хрестоматийного конфликта между русской стариной и Европой. По его словам, «оба они являлись европейцами, но разными европейцами».

Петру была ближе северная, протестантская культурная традиция с ее рационализмом, ориентацией на практические знания и навыки и предпринимательским духом.

Царевич же тяготел к более мягкой, спокойной и «игровой» культуре южно-европейского барокко. В каком-то смысле Алексей мог считаться человеком даже более европейски образованным, чем его отец. Во всяком случае, никакой культурной или религиозной пропасти между ними не существовало.

Это не означает, что Алексей не имел с отцом принципиальных расхождений в понимании того, как следует развиваться России. Политическая программа царевича, насколько можно судить по сохранившимся данным, сводилась к окончанию войны, сокращению армии и особенно флота и облегчению податей, и оставлению Санкт-Петербурга как столицы.

Таким образом, наибольшее неприятие вызывало у него все то, что касалось образа Петра как завоевателя, покорителя и созидателя «нового мира», куда вход царевичу оказался заказан.

Новая столица закономерно воспринималась как средоточие этого мира, и все с ним связанное (флот, Северная война, налоги, шедшие в основном именно на строительство Петербурга и войну) вызывало его неприятие. Тем самым царевич действительно готовился сыграть роль «созидателя наоборот», обратную символической роли отца.

Во что именно могло вылиться очередное «переименование всего», если бы он оказался на троне, сказать сложно, но, как показал опыт последующих царствований, едва ли речь могла всерьез идти о реальном, а не символическом отказе от достигнутого и возврате к мифической «московской старине».

Примечательно, что большинство крупных деятелей, которые выражали сочувствие Алексею, не были и не могли быть сторонниками какой-либо традиционалистской «реакции».

Если цвет петровской элиты и был чем-то недоволен, то это, прежде всего, засильем «выскочек» типа Меншикова и женитьбой царя на безродной «чухонке» Екатерине.

Вполне возможно, что природа оппозиционности сановников была глубже и лежала не столько в личной, сколько в политической плоскости. Но даже при этом ни о каком широкомасштабном заговоре против Петра не могло быть и речи. А боявшийся своей тени Алексей совершенно не годился на роль главы заговорщиков, да и сочувствующие ему особого желания рисковать головой не проявляли.

Самому Петру масштаб недовольства стал ясен позже. В октябре же 1715 года между ним и царевичем состоялся обмен принципиальными письмами.

Оба находились в Петербурге, и переписка показывала не только глубину взаимного отчуждения, но и то официальное значение, которое придавал ей Петр.

В первом письме царь упрекал сына в том, что тот не интересуется «правлением дел государственных», «паче же всего» воинским делом, «чем мы от тьмы к свету вышли, и которых не знали в свете, ныне почитают».

В свойственной ему экспрессивной манере выражая тревогу о судьбе «насаженного и возращенного», Петр сетовал: «Еще ж и сие воспомяну, какова злого нрава и упрямого ты исполнен! Ибо, сколь много за сие тебя бранивал, и не точию бранил, но и бивал, к тому ж столько лет почитай не говорю с тобою; но ничто сие успело, ничто пользует, но все даром, все на сторону, и ничего делать не хочешь, только б дома жить и им веселиться…»

Завершалось письмо угрозой лишить царевича наследства в случае, если он не «обратится».

Получив письмо, царевич бросился к близким людям. Все они, опасаясь худшего, посоветовали ему отречься. Спустя три дня Алексей отослал царю ответ, представляющий собой формальный отказ от короны в пользу только что родившегося брата Петра.

Неудовлетворенный таким ответом царь отвечал, что никакие клятвенные отречения не могут его успокоить: «Того ради так остаться, как желаешь быть, ни рыбою, ни мясом, невозможно; но или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах».

В монастырь не хотелось, тем более что Алексей не на шутку привязался к Афросинье — крепостной своего воспитателя Никифора Вяземского.

Неизменный советчик царевича Александр Кикин советовал соглашаться на постриг.

— Ведь клобук, — сказал он, — не прибит к голове гвоздем, можно его и снять!

В очередном письме к отцу Алексей заявил, что готов стать монахом. Ситуация явно зашла в тупик, поскольку и Петр не мог не понимать, что даже в монастыре сын представляет собой потенциальную угрозу.

Желая потянуть время, он еще раз предложил ему подумать обо всем. Однако спустя полгода уже из заграничного похода царь вновь требует немедленного решения: либо в монастырь, либо — в знак доброй воли измениться — приехать к нему в армию.

К тому времени у Алексея под влиянием Кикина уже созрел замысел — бежать за границу. Письмо царя давало удобный повод выехать в Европу. Объявив, что принял решение отправиться к отцу, царевич 26 сентября 1716 года покинул Петербург.

Поздно вечером 10 ноября он был уже в Вене, явился в дом австрийского вице-канцлера графа Шенборна и, бегая по комнате, озираясь и жестикулируя, заявил ошарашенному графу:

— Я прихожу сюда просить цесаря, моего свояка, о протекции, чтоб он спас мне жизнь: меня хотят погубить, хотят у меня и у моих бедных детей отнять корону! А я ни в чем не виноват, ни в чем не прогневил отца, не делал ему зла; если я слабый человек, то Меншиков меня так воспитал, пьянством расстроили мое здоровье; теперь отец говорит, что я не гожусь ни к войне, ни к управлению, но у меня довольно ума для управления!

Чего хотел добиться царевич, явившись в Вену? Его действия явно были продиктованы отчаянием. Алексей бежал не для реализации каких-то замыслов, а оттого, что его угнетало и пугало.

Однако попытка укрыться от реального мира была обречена. Был ли царевич игрушкой в руках враждебных отцу сил? Проведенное позже следствие, несмотря на жестокие пытки обвиняемых, не обнаружило никаких далеко идущих замыслов даже у самых близких к нему людей, непосредственно причастных к побегу: Кикина и Афанасьева.

Правда, оказавшись за границей, царевич действительно с вниманием и надеждой следил за просачивавшимися из России слухами о растущем недовольстве царем и об ожидаемых в стране волнениях. Но этот факт лишь оттенял его собственную пассивность.

Австрийское правительство и император оказались в очень сложном положении. Петр достаточно быстро смог установить, где именно находится беглец, и направил в Вену эмиссаров — капитана А. И. Румянцева и многоопытного дипломата Петра Андреевича Толстого.

Карлу VI было сообщено, что сам факт нахождения Алексея на территории его государства воспринимается царем как крайне недружественный по отношению к России жест.

Для Австрии, воевавшей тогда с Османской империей и готовившейся к войне с Испанией, угрозы Петра не были пустым звуком. Алексею опять не повезло: в иных обстоятельствах его родственник-император мог бы попытаться разыграть столь неожиданно пришедшую в руки карту.

К тому же австрийцы быстро убедились, что полагаться на Алексея нельзя. В результате Вена предпочла проявить уступчивость.

Толстой получил возможность встречаться с Алексеем (к тому времени тот был переправлен в Неаполь) и использовать все свои таланты для того, чтобы склонить царевича к возвращению.

В ход пошли все средства. Роль пряника играли обещания царя простить сына, позволить ему жениться на Афросинье и отпустить на жительство в деревню.

В качестве же кнута использовалась угроза разлучить его с любовницей, а также заявления одного из австрийцев (подкупленного Толстым), что император предпочтет выдать беглеца, чем защищать его силой оружия.

Характерно, что, пожалуй, больше всего на Алексея подействовала перспектива приезда в Неаполь отца и встречи с ним лицом к лицу. «И так сие привело его в страх, что в том моменте мне сказал, еже всеконечно ехать к отцу отважится», — сообщал Толстой.

Немалую роль, видимо, сыграла и позиция ожидавшей ребенка Афросиньи, которую Толстой сумел убедить или запугать. В итоге согласие на возвращение было вырвано неожиданно быстро.

Удача пришла к Толстому вовремя, поскольку в какой-то момент Алексей, усомнившийся в готовности австрийцев защищать его, попытался вступить в контакт со шведами. Для главного врага Петра, короля Карла XII, находившегося в катастрофическом положении, это было настоящим подарком.

Решено было обещать Алексею армию для вторжения в Россию, однако для начала переговоров шведам просто не хватило времени. Стоит, впрочем, заметить, что этот поступок царевича, действительно содержавший все признаки государственной измены, не всплыл на последующем следствии и остался неизвестен Петру.

Встреча отца и сына произошла 3 февраля 1718 года в Кремлевском дворце в присутствии духовенства и светских вельмож.

Алексей плакал и каялся, Петр же вновь обещал ему прощение при условии безоговорочного отказа от наследства, полного признания и выдачи сообщников.

Следствие началось фактически уже на следующий день после церемониального примирения царевича с отцом и торжественного отречения его от престола.

Позже специально для расследования предполагаемого заговора была создана Тайная канцелярия, во главе которой оказался все тот же П. А. Толстой, чья карьера после успешного возвращения Алексея в Россию явно пошла в гору.

Первым жестоким пыткам были подвергнуты те, чья близость к царевичу была хорошо известна: Кикин, Афанасьев, духовник Яков Игнатьев (все они были казнены).

Арестованный поначалу князь Василий Долгорукий отделался ссылкой. Параллельно допрашивались мать царевича Евдокия (в монашестве — Елена) Лопухина и ее близкие, и хотя никакой их причастности к бегству установлено не было, многие из них поплатились жизнью за надежды на скорую смерть Петра и воцарение Алексея.

Первая волна разбирательств и репрессий завершилась в Москве, и в марте Алексей и Петр перебрались в Петербург. Однако следствие на этом не завершилось. Толстой чувствовал настойчивое желание царя увидеть в сыне главу заговора и стремился этот заговор найти.

Переломными оказались показания Афросиньи о мыслях и словах царевича за границей: о его надеждах на бунт или скорую смерть отца, о письмах, которые он направлял в Россию архиереям, желая напомнить им о себе и своих правах на престол.

Имелся ли во всем этом «состав преступления»? Конечно, в вину Алексею ставились в основном замыслы, а не дела, но, по тогдашним правовым представлениям, принципиальной разницы между тем и другим просто не было.

Несколько раз царевича пытали. Сломленный задолго до физических истязаний, он стремился выгородить себя. Изначально Петр был склонен возлагать вину на мать Алексея, его ближайших советчиков и «бородачей» (духовенство), но за полгода следствия выявилась картина столь масштабного и глубокого недовольства его политикой в среде элиты, что о наказании всех «фигурантов» дела не могло быть и речи.

Тогда царь прибег к стандартному ходу, сделав подозреваемых судьями и возложив на них тем самым символическую ответственность за судьбу главного обвиняемого.

24 июня Верховный суд, состоявший из высших сановников государства, единогласно приговорил Алексея к смерти.

Мы, вероятно, никогда не узнаем, как именно умер царевич. Его отец был менее всего заинтересован в разглашении подробностей неслыханной казни собственного сына (а в том, что это была именно казнь, сомнений почти нет).

Как бы то ни было, именно после смерти Алексея преобразования Петра становятся особенно радикальными, нацеленными на тотальный разрыв с прошлым.

Дело Глебова

На допросах Алексей назвал имена более чем пятидесяти своих подлинных и мнимых сообщников, и розыск начался в Петербурге, Москве и Суздале, там, где находились названные царевичем люди.

В Суздаль был направлен капитан-поручик Преображенского полка Григорий Скорняков-Писарев с отрядом солдат. 10 февраля 1718 года в полдень он прибыл в Покровский монастырь, оставив солдат неподалеку от обители.

Скорняков сумел незамеченным пройти в келью к Евдокии и застал ее врасплох, отчего она смертельно испугалась. Евдокия была не в монашеском одеянии, а в телогрее и повойнике, что потом ставилось ей в вину, ибо было сугубым нарушением монашеского устава.

Оттолкнув бледную и потерявшую дар речи Евдокию, Скорняков бросился к сундукам и в одном из них нашел два письма, свидетельствующие о переписке Евдокии с сыном.

Затем в Благовещенской церкви найдена была записка, по которой Лопухину поминали «Благочестивейшей великой государыней нашей, царицей и Великой княгиней Евдокией Федоровной» и желали ей и царевичу Алексею «благоденственное пребывание и мирное житие, здравие же и спасение и во все благое поспешение ныне и впредь будущие многие и несчетные лета, во благополучном пребывании многая лета здравствовать».

14 февраля Скорняков арестовал Евдокию, нескольких ее подруг и монахов-мужчин и повез их в Преображенский приказ в Москву.

16 февраля началось следствие. Евдокию обвинили в том, что она сняла монашеское платье и жила в монастыре не по уставу. Затем привезенная вместе с другими монахинями старица-казначея Маремьяна рассказала о том, что к Евдокии много раз приезжал Степан Глебов и бывал у нее в келье не только днем, но и оставался на всю ночь до утра.

Показания Маремьяны подтвердила и ближайшая подруга Евдокии монахиня Каптелина. «К ней, царице-старице Елене, — показала она, — езживал по вечерам Степан Глебов и с нею целовалися и обнималися. Я тогда выхаживала вон; письма любовные от Глебова она принимала, и к нему два или три письма писать мне велела».

Глебова арестовали, и проводивший арест и обыск капитан Лев Измайлов нашел у него девять писем «царицы Евдокии».

В них Евдокия просила Глебова уйти с военной службы и добиться места воеводы в Суздале, советовала, как добиться успеха в том или ином деле, но общий тон писем таков, что позволяет утверждать об огромной любви и полном единомыслии Евдокии и Степана.

«Где твой разум, тут и мой; где твое слово, тут и мое; где твое слово, тут и моя голова: вся всегда в воле твоей!»

А теперь, сохраняя и слог, и орфографию подлинников, приведу несколько отрывков из писем Евдокии Глебову, равных которым я не встречал в эпистолярном любовном наследии России. Может быть, я и не прав, ибо за тысячу лет томлений и вздохов сколько было сказано разных фраз и сколько и каких было написано слов, и все же письма Евдокии Глебову, безусловно, — выдающийся образец этого великого жанра.

Впрочем, судите сами.

«Чему-то петь быть, горесть моя, ныне? Кабы я была в радости, так бы меня и дате сыскали; а то ныне горесть моя! Забыл скоро меня! Не умилостивили тебя здесь ничем. Мало, знать, лице твое, и руки твоя, и все члены твои, и суставы рук и ног твоих, мало слезами моими мы не умели угодное сотворить…»

«Не забудь мою любовь к тебе, а я уже только с печали дух во мне есть. Рада бы была я смерти, да негде ее взять. Пожалуйте, помолитеся, чтобы Бог мой век утратил. Ей! Рада тому!»

«Свет мой, батюшка мой, душа моя, радость моя! Знать уж злопроклятый час приходит, что мне с тобою расставаться! Лучше бы мне душа моя с телом разсталась! Ох, свет мой! Как мне на свете быть без тебя, как живой быть? Уже мое проклятое сердце да много послышало нечто тошно, давно мне все плакало. Аж мне с тобою, знать, будет роставаться. Ей, ей, сокрушаюся! И так, Бог весть, каков ты мне мил. Уж мне нет тебя милее, ей-Богу! Ох, любезный друг мой! За что ты мне таков мил? Уже мне ни жизнь моя на свете! За что ты на меня, душа моя, был гневен? Что ты ко мне не писал? Носи, сердце мое, мой перстень, меня любя; а я такой же себе сделала; то-то у тебя я его брала… Для чего, батька мой, не ходишь ко мне? Что тебе сделалось? Кто тебе на меня что намутил? Что ты не ходишь? Не дал мне на свою персону насмотреться! То ли твоя любовь ко мне? Что ты ко мне не ходишь? Уже, свет мой, не к кому тебе будет и придти, или тебе даром, друг мой, я. Знать, что тебе даром, а я же тебя до смерти не покину; никогда ты из разума не выйдешь. Ты, мой друг, меня не забудешь ли, а я тебя ни на час не забуду. Как мне будет с тобою разстаться? Ох, коли ты едешь, коли меня, батюшка мой, ты покинешь! Ох, друг мой! Ох, свет мой, любонка моя! Пожалуй, сударь мой, изволь ты ко мне приехать завтра к обедне переговорить кое-какое дело нужное. Ох, свет мой! любезный мой друг, лапушка моя; скажи, пожалуй, отпиши, не дай мне с печали умереть… Послала к тебе галздук (галстук, т. е. шейный платок. — В. Б.), носи, душа моя! Ничего ты моего не носишь, что тебе ни дам я. Знать, я тебе не мила! То-то ты моего не носишь. То ли твоя любовь ко мне? Ох, свет мой; ох, душа моя; ох, сердце мое надселося по тебе! Как мне будет твою любовь забыть, будет так, не знаю я; как жить мне, без тебя быть, душа моя! Ей, тошно, свет мой!»

«Послала я, Степашенька, два мыла, что был бы бел ты…»

«Ах, друг мой! Что ты меня покинул? За что ты на меня прогневался? Что чем я тебе досадила? Кто мя, бедную, обиде? Кто мое сокровище украде? Кто свет от очию моею отьиме? Кому ты меня покидаешь? Кому ты меня вручаешь? Как надо мною не умилился? Что, друг мой, назад не поворотишься? Кто меня, бедную, с тобою разлучил?… Ох, свет мой, как мне быть без тебя? Как на свете жить? Как ты меня сокрушил!.. Ради Господа Бога, не покинь ты меня, сюды добивайся. Эй! Сокрушаюся по тебе!»

«Радость моя! Есть мне про сына отрада малая. Что ты меня покидаешь? Кому меня вручаешь? Ох, друг мой! Ох, свет мой! Чем я тебя прогневала, чем я тебе досадила? Ох, лучше бы умерла, лучше бы ты меня своими руками схоронил! Что я тебе злобствовала, как ты меня покинул? Ей, сокрушу сама себя. Не покинь же ты меня, ради Христа, ради Бога! Прости, прости, душа моя, прости, друг мой! Целую я тебя во все члены твои. Добейся, ты, сердце мое, опять сюды, не дай мне умереть… Пришли, сердце мое, Стешенька, друг мой, пришли мне свой камзол, кой ты любишь; для чего ты меня покинул? Пришли мне свой кусочек, закуся… Не забудь ты меня, не люби иную. Чем я тебя так прогневала, что меня оставил такую сирую, бедную, несчастную?»

Эти письма были приобщены к делу в качестве тяжкой улики против Евдокии и Глебова. Мне кажется, не имеет ни малейшего смысла их комментировать, ибо они лучше кого бы то ни было, — будь то средневековые судьи или современные ученые-историки, — говорят сами за себя устами и сердцем несчастной царицы-инокини.

20 февраля в селе Преображенском, в застенке, была учинена очная ставка Глебову и Евдокии. Сохранились протоколы допросов и описание следственной «процедуры».

Глебова спрашивали, с каким намерением Евдокия скинула монашеское платье? Видел ли он письма к Евдокии от царевича Алексея и не передавал ли письма от сына к матери и от матери к сыну?

Говорил ли о побеге царевича с Евдокией? А также спрашивали и о мелочах: через кого помогал Евдокии? Чем помогал? Зачем письма свои писал «азбукой цифирной» — то есть шифром?

Однако, несмотря на двадцать пять ударов кнутом, Глебов «с розыску ни в чем не винилося кроме блудного дела…»

Тогда Глебова раздели донага и поставили босыми ногами на острые деревянные шипы. Толстая доска с шипами была пододвинута к столбу, и Глебова, завернув руки за спину, приковали к нему.

Но даже сейчас Глебов стоял на своем. Разъяренные его молчание палачи положили ему на плечи тяжелое бревно, и под его тяжестью шипы пронзили насквозь ступни Глебова.

Но и теперь Глебов ни в чем, кроме блуда, не сознавался. Палачи стали бить его кнутом, обдирая до костей. Считалось, что после этого любой человек скажет все, что от него ждут. Кожа летела клочьями, кровь брызгала во все стороны, но Глебов продолжал стоять на своем.

Тогда к обнажившемуся окровавленному телу стали подносить угли, а потом и раскаленные клещи. Глебов, теряя сознание, сползал со столба, но вину оставлял за собой.

Сегодня это может показаться невероятным, но майора Преображенского полка, богатыря и великана Глебова, пытали трое суток, лишь на некоторое время давая прийти в себя. И все это видела Евдокия.

В первый день допроса после трехкратной пытки в протоколе против первого вопроса появилась запись: «Запирается». И такая запись стоит против всех заданных Глебову вопросов. А было их шестнадцать. И каждый из этих вопросов касался участия Глебова, Евдокии и ее родственников в заговоре, против Петра с целью возвести на престол царевича Алексея.

Следователи очень хотели представить Евдокию государственной преступницей, злоумышлявшей против государя и государства. Но Глебов отрицал все и не дал палачам ни малейшей возможности обвинить Евдокию в чем-либо, кроме очевидного греха — блудодеяния.

После трехсуточного розыска Глебова отнесли в подвал и положили на шипы, которыми были усеяны пол и стены камеры. А потом снова повели на правеж, но так ничего и не добились.

И тогда в дело вмешались врачи. Они вступились за Глебова, предупреждая, что он почти при смерти и может скончаться в течение ближайших суток, так и не дотянув до казни.

Вняв их предупреждению, 14 марта Глебову был вынесен приговор, в котором не говорилось, как он будет казнен, но указывалось: «Учинить жестокую смертную казнь».

О казни Глебова и его сообщников — Досифея, Федора Пустынника и других, знавших о его любовной связи с Евдокией, — сохранилось свидетельство австрийского посланника Плейера императору Карлу VI.

Плейер писал, что Глебова привезли на Красную площадь в три часа дня 15 марта. Стоял тридцатиградусный мороз, и, чтобы наблюдать длительную и мучительную казнь до конца, Петр приехал в теплой карете и остановился напротив места казни. Рядом стояла телега, на которой сидела Евдокия, а возле нее находились два солдата. Солдаты должны были держать ее за голову и не давать ей закрывать глаза.

Глебова раздели донага и посадили на кол. Это было одно из самых страшных испытаний, так как кол мог быть любых размеров. Мог быть гладко обструганным, а мог быть и шершавым, с занозами, мог иметь очень острый и не очень острый конец. Мог быть смазанным жиром и, наконец, мог быть либо достаточно тонким, или же толстым.

И если кол был острым, гладким и тонким, да к тому же смазанным жиром, то палач, должным образом повернув жертву, мог сделать так, что кол за несколько мгновений пронзал казнимого и входил ему в сердце. А могло быть и все наоборот — казнь могла затянуться на продолжительное время. И все же то, что здесь было сказано, относилось к колу «турецкому». А был еще и кол «персидский». Последний отличался тем, что рядом с колом с двух сторон аккуратными столбиками были сложены тонкие дощечки, достигавшие почти до конца кола.

Приговоренного сначала подводили к столбу, заводили руки назад и сковывали их наручниками. Потом приподнимали и сажали на кол, но кол входил неглубоко, и тогда через несколько минут палачи убирали две верхних дощечки, после чего кол входил глубже. Так, убирая дощечки одну за другой, палачи опускали жертву все ниже и ниже. Опытные искусники-виртуозы следили при этом, чтобы острие проходило в теле, минуя жизненно важные центры, и не давали несчастному умереть как можно дольше.

По отношению к Глебову преображенские каты сделали все, что только было можно. Его посадили на неструганый персидский кол, а чтобы он не замерз, надели на него шубу, шапку и сапоги. Причем одежду дал им Петр, наблюдавший за казнью Глебова до самого конца. А умер Глебов в шестом часу утра 16 марта, оставаясь живым пятнадцать часов.

Но и после смерти Глебова Петр не уехал. Он велел колесовать и четвертовать всех сообщников его и Евдокии, после чего их, еще трепещущие, тела подняли на специально сооруженный перед тем помост вышиной в три метра и посадили в кружок, поместив в середине скрюченный черный труп Глебова.

Однако и Петру и этого показалось мало. После смерти Глебова он велел предать своего несчастного соперника анафеме и поминать его рядом с расколоучителями, еретиками и бунтовщиками наивысшей пробы — протопопом Аввакумом, Тимошкой Анкудиновым и Стенькой Разиным.

А Евдокию Федоровну собор священнослужителей приговорил к наказанию кнутом. Ее били публично в присутствии всех участников собора и затем отослали в северный Успенский монастырь на Ладоге, а потом в Шлиссельбургскую тюрьму. И все же, пережив и Глебова, и Петра, и смертельно ненавидевших ее Екатерину и Меншикова, которых многие считали главными виновниками ее несчастья, опальная царица умерла на воле, в почете и достатке шестидесяти двух лет от роду

Тайны двух Марий

Две Марии — Кантемир и Гамильтон — давно вошли в нашу историю, и их имена неразрывны с именем Петра Первого. Сложно сказать, любили ли они императора, но то, что эта связь не принесла им ничего, кроме несчастий, очевидно.

Мария Кантемир стала последней любовью Петра Великого. Ее история напоминает древнегреческую трагедию, в которой есть любовь, злодейство и смерть.

Царь мечтал возвести ее на вершину власти, а ее сына сделать своим наследником трона. Но… не получилось: дворцовые интриги привели к гибели сына блистающей в своем веке Марии, а потом и самого Петра.

Княжна Мария Дмитриевна Кантемир была дочерью молдавского господаря, князя Дмитрия Константиновича, и Кассандры Кантакузен.

С дестких лет она жила в Стамбуле. Ее учителем был греческий монах Анастасий Кандоиди, секретный информатор русского посла в столице Османской империи Стамбуле П. А. Толстого.

Марию учили древнегреческому, латинскому, итальянскому языкам, основам математики, астрономии, риторики и философии. Она увлекалась античной и западноевропейской литературой и историей, рисованием, музыкой.

В конце 1710 года семья вернулась в Яссы. Дмитрий Кантемир был союзником Петра по неудачной турецкой кампании и лишился своих владений по прутскому договору.

С 1711 года семья жила в Харькове, а в 1713 году Кантемиры переехали в Москву и обосновались в подмосковной резиденции «Чёрная грязь».

Мария начала обучаться славянской грамоте у литератора Ивана Ильинского. В доме отца Мария познакомилась с царем Петром I.

В 1720 году, ожидая обещанного вознаграждения за поддержку в войне, Кантемиры переехали в Петербург, и овдовевший Дмитрий женился на юной красавице Настасье Трубецкой.

Зимой 1721 года начался ее роман царя, который поощрял её отец и его старый товарищ Петр Толстой, известный своей склонностью к интригам.

Мария с самого начала повела себя свободно. Она не боялась в лицо царю говорить о том, что созданная им ассамблея — театр для деревянных кукол, резко критиковала дух застоялого императорского двора.

Петру нравилась ее одухотворенность, и он прислушивался к ее советам. Пользуясь его благосклонностью, Мария ввела многие обычаи, народную обрядовость в культурную жизнь петербургского царского двора.

Мария принимала в родительском доме Петра I, А. Д. Меншикова, Ф. М. Апраксина, французского посла Ж. Кампредона.

Поддерживала дружеские связи с графом Толстым, прусским, австрийским и другими дипломатами, была фрейлиной императорского двора.

Она участвовала в ассамблеях и маскарадах, но избегала утомительных увеселений. Своей нелюбовью к развелчениям Мария навлекла на себя недовольство царя, и по его приказу Павел Ягужинский и доктор Блументрост провели специальное обследование княжны на предмет выявления болезни.

Намеревалась ли она развести Петра с Екатеирной и занять ее место? Надо думать, что намеревалась. Да и какая бы женщина на ее месте не мечтала о царских порфирах? Особенно если учесть тот факт, что сына у царя и его жены не было, а она очень надеялась подарить его Петру.

Ее отношения с царем были настолько близкими, что в начале 1722 года Мария отказала сватавшемуся к ней князю Ивану Григорьевичу Долгорукову.

В 1722 году Петр отбывал в персидскую кампанию: из Москвы в Нижний Новгород, Казань и Астрахань. Вместе с женой Петр захватил и любовницу вместе с отцом.

Правда, потом Мария была вынуждена остаться в Астрахани с мачехой и младшим братом Антиохом, так как была беременна. Ситуция складывалась щекотливая. В случае рождения сына у княгини, Екатерина очень опасалась того, что Петр разведется с ней и жентиься на любовнице.

«Если верить Шереру, — писал К. Валишевский, — друзья Екатерины ухитрились оградить её от этой опасности: по возвращении из кампании Петр застал любовницу в постели, в опасном положении после выкидыша».

По другой версии, Мария родила сына, но вскоре он умер. В это время император Священной Римской империи пожаловал её отца в 1723 года званием князя Римской империи, что делало её статус выше.

История эта запутанная, и не случайно Майков писал: «Пока происходила эта экспедиция, в Астрахани, на государевом рыбном дворе, где было отведено помещение для Кантемирова семейства, совершилось издалека подготовленное темное дело.

Княжна Мария преждевременно разрешилась недоношенным младенцем. Есть известие, что эти роды были искусственно ускорены мерами, которыя принял Поликала, врач семьи Кантемиров.

Руководил же действиями Поликалы приятель князя Димитрия П. А. Толстой. Ему не впервой было играть двойственную роль: сближая княжну с Петром, он в то же время хотел быть угодным Екатерине.

Несчастная княжна оказалась его жертвой, хрупкою игрушкой в его жестких руках. Теперь супруга Петра могла быть покойна; опасность, которой она боялась, была устранена».

Кантемиры уехали в орловское имение Дмитровку, где в 1723 году умер её отец. По его завещанию она получила драгоценности матери стоимостью в 10 тысяч рублей.

Весной 1724 года Екатерина была коронована императрицей, а Толстой был возведен в графское достоинство. Когда осенью 1724 года Екатерина увлеклась Виллемом Монсом, связь разочарованного женой Петра с Марией возобновилась, но ни к чему не привела, поскольку в январе 1725 года он скончался.

Император мечтал о наследнике престола, и если бы не загадочная смерть новорожденного младенца — сына Марии и Петра — история России могла бы пойти совсем иным путем.

Последние годы жизни несостоявшаяся царица провела в нищете и забвении. Но никогда она не падала духом и до самой смерти сохранила благодарную память к одному из самых ыеликих героев России.

Предки Марии Даниловны Гамильтон, или, как ее называли на русский манер Марии Гамонтовой, происходили из знатного старинного шотландского дворянского рода.

В силу разных причин многие шотландские дворяне эмигрировали в разные страны Европы. Были среди них и такие, кто решился отправиться в далекую и холодную. В их числе находились и Гамильтоны.

Иван Грозный жаловал иностранцев и с радостью принял лишившихся родины Гамильтонов.

Со временем Гамильтоны обрусели, породнились со многими русскими дворянскими фамилиями, и их потомки занимали различные должности на государственной и военной службе.

Мария Даниловна Гамильтон появилась при дворе Петра в 1709 году в возрасте 16 лет. Красивую и хорошо воспитанную девушку заметила Екатерина Алексеевна и сделала ее своей фрейлиной.

И, наверное, зря. Петр любил красивых женщин и не пропускал ни одной смазливой особы женского пола. Если верить современникам, то у него имелся «постельный реестр», в который он заносил как имена тех, кто рано или поздно должен был оказаться в его постели, так и тех, кто в ней уже побывал.

Сказать точно, сколько женщин прошло через цареву кровать, невозможно. Но хорошо известно, что судьбы очень многих женщин оказались изломанными.

Другое дело, что многие из них намеревались использовать свое положение и сколотить немалый капитал.

Само собой понятно, что Петр сразу же заметил красивую Марию Даниловну и «распознал в юной красавице дарования, на которые невозможно было не воззреть с вожделением».

Так Мария Гамильтон попала в «постельный реестр», и в один далеко на самый для нее прекрасный вечер ей передали приказание царя стелить ему постель.

Надо полагать, что отличавшаяся известным авантюризмом шотландка вряд ли огорчилась угтованной ей участью и очень надеялась поправить свое положение связью с царем.

Более того, по свидетельству многих современников, она старалась как можно чаще попадаться на глаза Петру и привлечь его внимание.

Да и почему ей, красивой, молодой и умной не сделать того, что удалось совершенно бездарной и старевшей Екатерине? Особенно если учесть тот факт, что брак царя не был освящен церковью.

Вряд ли Петра посещали такие же мысли, но фавориткой он Марию сделал. Как отмечали многие наблюдатели, Петр словно сорвался с цепи, он никак не мог насытиться своей прекрасной любовницей ей и то и дело уединялся с Марией.

Дела шли прекрасно, и Мария уже праздновала победу, когда царь совершенно неожиданно для нее охладел к ней. Пресытившись ею, царь уже искал новых кандидаток для своего постельного «реестра».

При вдоре нашлось немало желающих утешить прелестную фрейлину. Блестящие офицеры гвардии, бравые гренадеры и бомбардиры, щеголи-придворные, — все они искали внимания бывшей любовницы царя.

Естественно, пережившая тяжелое потрясение и искавшая забвения Мария не устояла перед могучей силой плотских наслаждений. Несколько раз она была беременна, но всякий раз ей удавалось удачно решить этот вопрос.

Судя по ее поведению, Мария не знала усталости в любовных играх и хорошела день ото дня. Однако царь, встречая ее, смотрел буквально сквозь нее.

Казалась, что он просто забыл о Марии, но жизнь напомнила ему о ней. В отчаянной попытке вернуть любовь царя Мария сошлась с царским денщиком Иваном Орловым.

Они вели распутную жизнь, кутежи и бесконечные развлечения следовали один за другим, но Мария так и не сумела привлечь внимания охладевшего к ней царя.

Кто знает, чем бы закончилась вся эта история, если в 1717 году из кабинета государя не пропали важные бумаги, и дежурившего в тот день царского денщика Ивана Орлова не допросили с пристрастием.

Испуганный денщик покаялся в грехах, одним из которых было тайное сожительство с бывшей царской фавориткой. Само собой понтяно, что всю вину он взвлил на Марию.

Царь припомнил, что незадолго до происшествия с бумагами в окрестностях дворца нашли трупик младенца, завернутый в дворцовую салфетку.

Он приказал арестовать и допросить Марию, и та призналась не только в связи с Орловым, но в том, что в 1715 году дважды вытравливала плод незаконной любви.

Затем последовало признание в том, что она много раз крала у Екатерины Алексеевны деньги и драгоценности. И делала она это для того, чтобы заплатить долги любовника.

Петр приказал позвать Екатерину. Та повела себя весьма осторожно. Конечно, был велик соблазн отомстить развратной девке, которая чуть не разлучила ее с мужем. Тем не менее, она простила ее.

Петр был удивлен и озадачен. И только потом он понял всю тонкость столь удивительного поведения жены. Прощая его любовницу, Катенька намекала на его вину перед ней самой и неизбежность Божьего суда!

Следствие продлилось более года. Марию несколько раз пытали в присутствии царя. Она просила пощады, но никого не оговорила, пощадив и предавшего ее Орлова.

Екатерина несколько раз просила помиловать несчастную фрейлину, однако Петр думал иначе. По свидетельствам некоторых очевидцев, его не столько волнвоали невинно убиенные младенцы, сколько измена Марии.

Это была странная ренвость хотя бы потому, что Петр сам оставил ее и никогда не говорил с Марией о ее поведении в будущем.

Эта печальная эпопея кончилась тем, что Орлова разжаловали и заточили в крепость, а бывшую фрейлину Марию Даниловну Гамильтон приговорили к смертной казни за детоубийство.

14 марта 1719 года в Санкт-Петербурге, при стечении народа, русская леди Гамильтон взошла на эшафот, где ее ждал палач с топором.

Царь удостоил своим посещением казнь бывшей любовницы. Более того, он трогательно простился с осужденной, поцеловал ее и просил молиться за всех грешных, остающихся на земле.

Поднимаясь на эшафот, Мария пошатнулась, и царь заботливо поддержал ее. Палач грубо схватил красавицу за волосы, заставил ее опуститься на колени, положить голову на плаху и взмахнул топором.

Раздался глухой удар, толпа сдавленно ахнула, и отрубленная голова русской леди Гамильтон скатилась в грязь.

Царь ухватил за перепачканные кровью волосы, поднял голову и крепко поцеловал в мертвые губы. Потом показал голову всем собравшимся, застывшим от ужаса, и прочел толковую лекцию по анатомии, в которой был большим любителем и знатоком.

Затем, словно опомнившись, Петр бросил голову в грязь, перекрестился и ушел. По приказу царя голову его несчастной любовницы хранили в кунцкамере Академии наук. А вот где закопали ее тело, и по сей день неизвестно.

Такова страшно закончила свой земной путь русская леди Гамильтон, на свою беду слишком близко приблизившаяся к трону русских самодержцев.

Тайну Марии Гамильтон никто так и не разгадал. Почему она поступила столь благородно, выгородив предавшего ее человека? Отчего Петр, продержав бывшую фаворитку полгода в темнице Петропавловской крепости, так и не отменил свой жестокий приговор?

Говорили, что ребенок, задушенный Марией, был от Петра, и тот, зная эту тайну, не мог простить любовнице убийство его сына.

Могло быть и так, однако правды мы не узнаем уже никогда.

Тайна смерти и Завещания

В последние годы царствования Пётр сильно болел уремией. Летом 1724 года его болезнь усилилась, в сентябре он почувствовал себя легче, но через некоторое время приступы усилились.

В октябре Пётр отправился осматривать Ладожский канал, вопреки советам своего лейб-медика Блюментроста. С Олонца Пётр проехал в Старую Руссу и в ноябре водой поехал в Петербург.

У Лахты ему пришлось, стоя по пояс в воде, спасать севший на мель бот с солдатами. Болезнь усилилась, но Пётр, не обращая на них внимания, продолжал заниматься государственными делами.

Петр был еще жив, а Сенат, Синод и генералитет, то есть все те учреждения, которые не имели права распоряжаться судьбой престола, собрались в ночь с 27 на 28 января 1725. Именно на этом совете было принято решение о наследовании трона женой Петра, которая и стала 28 января 1725 года первой российской императрицей.

В начале шестого часа утра 28 января 1725 года Пётр Великий скончался. Не успели похоронить первого российского императора, как в столице сразу же появились слухи об отравлении Петра Великого Меншиковым и Екатериной.

Люди, хорошо знавшие Екатерину, считали ее достаточно ловкой женщиной, вполне способной проделать подобную работу. Более того, некоторые симптомы болезни Петра (паралич и жжение в животе) могут свидетельствовать об отравлении мышьяком, так как не укладываются в картину заболевания мочевыводящих путей, которое официально считают причиной смерти царя.

Но, с другой стороны, мышьяк в то время применялся и для лечения, а гроб с телом Петра стоял непогребенным целых 40 дней. Что свидетельствует о том, что люди, хоронившие царя, не боялись, что симптомы отравления проявятся за это время.

Но все это лирика, и гораздо важнее вопрос о том, кому и зачем понадобилось травить царя, если он на самом деле был отравлен.

На первом месте стоит сама Екатерина. Зачем ей надо было травить Петра? Причина у нее была одна: разгульная жизнь царя, отсутствие у нее наследника мужского пола и возможность в любой момент отправиться вслед за первой женой Петра Евдокией в монастырь.

Она прекрасно знала, какую ждал ее муж появления мальчика у Марии Кантемир и что он возобновил с нею отношения после казни ее любовника Монса.

По свидетельству Я. Лефорта, они больше не говорили друг с другом, не обедали, не спали вместе. Тем не менее, в начале января 1725 их дочь Елизавета уговорила отца поговорить с матерью.

Царица долго стояла на коленях перед царем, испрашивая прощения всех своих проступков, разговор длился больше трех часов, после чего они поужинали и разошлись. Несмотря на все надежды Екатерины, никакого сближения так и не наметилось, и царь по-прежнему не замечал жены.

Согласно распространенной легенде, царь не успел назначить наследника и на грифельной доске якобы написал только два слова «Отдайте все…».

На самом деле Петр до самого конца не решил этой проблемы. Он полагал, что болезнь его еще не смертельна, что он выкарабкается.

Планы же государя относительно наследства были таковы. Как только он узнал об измене жены, завещание в ее пользу было уничтожено, и поздней осенью 1724 года Петр дал согласие на брак голштинского герцога Карла-Фридриха и старшей дочери Анны Петровны.

В брачный контракт было включено одно важное условие — как только у супругов родится мальчик, они отдадут его деду. Именно этот мальчик и должен был унаследовать трон.

Именно это решение, которое лишало Екатерину трона, и могло подвинуть ее на устранение мужа. При этом, надо полагать, она была далеко не одинока, и желающих видеть на троне эту совершенно бездарную женщину было предостаточно.

После дела Монсов к Екатерине мог примкнуть и замешанный по уши в казнокрадстве и коррупции Меншиков, который давно уже вызывал недовольство царя и чудом остался жив. И вполне вероятно, что Меншиков сговорился с Екатериной, и они вместе искали способ избавиться от мешавщего им царя.

Травить его сами они вряд ли собирались и неизбежно должныбыли выдти на лечивших императора врачей. А тем и травить нкиого было не надо, достаточно и безопаснее было не долечить. И, коненчо, они могли надавить на докоторов и окружить больного императора своими сиделками. И если все это было так на самом деле, то заговорщикам оставалось только дождаться очередного приступа.

Согласно другой легенде, причиной смерти Петра стало организованное зарубежными разведками отравление императора.

Ее сторонники считают, что из-за страха Западной Европы перед стремительно набирающей силу Россией ее правители организовали заговор, ставящий целью убить русского императора.

Внешняя политика императора не могла нравиться европейским политикам, и только один Ништадтский мир, являвшийся позором Швеции и Англии, мог быть смертельным приговором Петру Алексеевичу.

Правда, никаких доказательств заговора европейских политиков против Петра нет. Единственной уликой можно считать письмо посла Франции в Шведском королевстве Кампредона.

За четыре года до смерти императора он писал, что если царь Петр проживет еще 10 лет, Европе придётся склониться перед могуществом России.

В своем письме посол пространно рассуждал о том, что может произойти в России и что следует предпринять европейским державам для обуздания ее нарастующей мощи.

Сторонники этой версии считают, что императора мог отравить его придворный медик.

Существует и третья версия, согласно которой Петр мог быть устранен внутренней оппозицией, которая все годы его правления существовала в России.

Как мы помним, одно время знаенем и надежой оппозиции был сын Петра Алексей. И после его смерти в России осталось много людей, которые так и не смогли примириться с царскими реформами.

Что же касается смертельной болезни, тот и тут много неясного. Специалисты считают, что при лечении царя были использованы далеко не все известные в то время методы лечения уремии.

Так, при многодневной задержке мочи лишь один раз производилась катетеризация. Однако даже в то время хирургам была известна операция — цистостомия, которая могла, если и не спасти царя, то продлить ему жизнь. Тем не менее, пользовавшие царя врачи не стали делать эту операцию.

Более того, Петра лечили лучшие врачи того времени, и вряд ли можно допустить, что они залечили его по незнанию. Приступы болезни были постоянными, и всякий раз Петр выздоравливал и возвращался к работе.

Смертельным же для него стал приступ, случившийся с ним вскоре после «дела Монса». Да и в январе 1725 года, судя по всему, Петр не собирался умирать. Современники говорят, что царь на всякий случай исповедовался, причастился и надеялся поправиться через неделю.

«Покуда болезнь мешает монарху заниматься делами, — писал посол Франции Кампредон. — Третьего дня он на всякий случай исповедовался и причастился, ибо и сам не думал оправиться от страшно мучивших его болей, от которых он очень ослабел. Ночь со среды на четверг он проспал часов пять, и этот день провёл довольно спокойно, так как боли значительно поутихли. Толстой, Головкин и Апраксин были допущены к нему, но прибывших после них Ягужинского и Остермана не допустили, чтобы не утомлять монарха. Вчера, в пятницу, лихорадки совсем не было, а урина была гораздо чище, и царю продолжали давать те же лекарства, которые он принимал всё время против задержания мочи. Его лечат теперь одними бальзамическими травами и надеются, что дней через семь или восемь он будет в состоянии встать с постели и заняться наиболее важными делами».

Другое дело, что во время приступов болезни Петр становился совершенно беспомощным, и в этом состоянии легко мог стать жертвой любых заговорщиков. Ведь было достаточно того, чтобы не дать царю лекарство. И не случайно существуют свидетельства того, что в ту роковую ночь крики царя были слышны во всем дворце.

Неизвестно только, какие это были крики: от страданий или призывы на помощь. Ведь больной находился в полной изоляции, и к нему никого не пускали под предлогом его болезни. И как тут не вспомнить знаменитое бериевское: «Вы что, не видите, что товарищ Сталин спит?»

Поэтому вряд ли можно верить кабинет-секретарю Макарову, который на вопрос «Нет ли какого завещания или распоряжения государя насчет наследника?» ответил: «Ничего нет!».

Хотя бы по той простой причине, что этот человек был одним из самых заинтересованных лиц в смерти Петра и приходе Екатерины к власти. И, конечно, мог скрыть распоряжение царя.

Вполне могло быть и так, что из рук слабого царя вырвали перо именно в тот момент, когда он написал «отдайте всё…» и таким образом не дали дописать неугодное им имя наследника. Если таковой, конечно, у самого Петра был.

Несколько странным выглядит и то, что Петр не сумел дописать всего одно слово. Как известно из врачебной практики, именно в такие минуты человек концентрирует всю свою волю. А Петр дотянул до последнего мгновения, после которого он не мог ни написать всего-навсего одного слова, ни произнести его вслух.

Еще более старнным это выглядит в свете того, что последним указом, продиктованным Петром I, был указ о продаже клея и рыбы. И даже далекому от большой политики человеку понятно, что заниматься таким незначительным делом, как клей, Петр мог только после того, как он решит вопрос с наследником, либо после того, как начал поправляться.

Что же произошло на самом деле? Кто сгубил Петра Великого: болезнь или недовольные его политикой (как внутренней, так и внешней) политики?

По всей видимости, этот вопрос так и останется без ответа. Бесспорно только одно: умиравший царь так и не смог (или ему не дали) поставить последнюю точку в своем завещании.

Екатерина I (1725–1727)

Простая крестьянка, ставшая не только женой императора, но и первой полноправной правительницей России.

Как занять чужой престол

Император умирал тяжело. Бесконченые стоны, крики и бред могли вымомать кого угодно. Однако Екатерина выстояла. Часами она смотрела на родное и, увы, уже далекое лицо дорогого ей человека.

В том, что Петр Великий не долгий гость на этой земле, не сомневался уже никто. И как не любила Екатерина мужа, он был для нее уже прошлым, а ее мысли все чаще обращались к пока еще беспросветному для нее будущему.

А подумать ей было о чем. Император не назначил наследника, и теперь можно было ожидать какого угодно поворота. Особенно если на престол будет возведен внук Петра и сын царевича Алексея маленький царевич Петр.

Как ни крути, все права были у него. Петр не сумел воспользоваться правом назначения себе преемник, то престол должен был наследовать старший в царствующей фамилии представитель мужского рода. Им и был деввятилетний царевич Петр, право которого на трон юридечски было беспорно.

Но с другой стороны, императорская корона увечала голову Екатерины Алексеевны. Хотле того сам царь или нет уже после дела Монса, но вполне могли сбыться его слова, сказанные им накануне коронации супрги.

— Я, — сказал он, — венчаю Екатерину императорскою короною для того, чтобы сообщить ей права на управление государством после себя. Я надеюсь, что она сохранит все мои учержедния и сделает монархию счастливой…

Этим Петр как бы определял свой выбор преемницы на основании только что принятого закона о престолонаследии, хотя нигде об этом официально не заявлял, так не помышлял о лизкой кончине.

Так оно и могло быть на самом деле. В течение многих лет Екатерина была его надежным другом. Она разделяла все его радости и тревоги. Она была в курсе всех его дел и начинаний.

Но быть женой и главой государства — разные вещи, и Петр прекрасно понимал это. Но в то же самое время он отдавал себе отчет в том, что рядом с женой столи его сподвижникеи, оптыные госудапрственнеы деятели, полководцы и дипломаты. Все те, кого было принято называть «птенцами гнезда Петрова».

Именно поэтому Петр, по всей видимости, считал возможным доверить управление страной Екатерине. За неимением лучшего. Поскольку император по сути дела повис над пропастью: у него не было достойного продолжателя того самого дела, которому он отдал всю свою жизнь.

Кто будет преемником императора: женщина или ребенок — вот вопрос, который волновал Петербург накануне смерти Петра. Народное большинство было за единственного мужского представителя династии — великого князя Петра Алексеевича; за него была знать, считавшая его единственно законным наследником, рожденным от достойного царской крови брака.

За него были все те, на приверженность которых надеялся и несчастный отец его, все те, которые с воцарением сына Алексеева надеялись отстранить ненавистную толпу выскочек, и во главе их Меншикова.

Носились слухи, что эти родовитые вельможи замышляли, возведши на престол малолетнего Петра, заключить Екатерину и дочерей ее в монастырь.

Екатерина должна была действовать по инстинкту самосохранения и нашла себе помощников, находившихся в одинаковом с нею положении.

Екатерина могла стать только опекуншей. Однако «птенцов гнезда Петрова» такое положение дел не устраивало, поскольку практически все они могли подвергнуться опале.

Кое-кто из них подписывал царевичу смертный приговор, кто-то охотился за ним, а кто-то принимал участие в его убийстве. И, конечно, все эти люди очень боялись того, что рано или поздно император будет мстить им за гонения и смерть своего несчастного отца.

Меншиков, который прекрасно понимал все свои выгоды в случае возведении на престол Екатерины, с которой у него всегда были хорошие отношения.

«Полудержавный властелин», как назвал его А. С. Пушкин, был отъявленным взяточником и казнокрадом. Несмотря на награды, буквально сыпавшиеся на него, он не забывал постоянно увеличивать свое состояние всеми мыслимыми, в том числе и недозволенными, средствами. С 1714 светлейший князь Меншиков постоянно находился под следствием за многочисленные злоупотребления и хищения.

Петр I не раз и сам штрафовал его, но каждый раз смягчался, взвешивая его преступления и заслуги. Однако всякий раз заслуги перевешивали. Кроме того, император ценил его природную даровитость и дорожил его преданностью, равно как непримиримостью ко всем приверженцам старины. В этом положении находился Меншиков, которого ничего не стоило погубить противной стороне вследствие обвинений, лежавших на нем, вследствие явной опалы от Петра.

Меншиков и Екатерина были выходцами из низов, поэтому имели много недругов и завистников, не пользовались симпатией у большинства дворян, не имели разветвленных родовых связей, и их могли спасти только решительные и смелые действия.

Новому правительству можно было погубить Меншикова во имя старого, дать вид, что произносит приговор, который произнес бы и Петр, если б не был остановлен рукой смерти.

В таком же положении находился Толстой, на которого смотрели как на главного виновника несчастий царевича Алексея и который не мог ожидать ничего доброго при воцарении сына его.

Генерал-прокурор Ягужинский, обязанный своим высоким местом Петру, не любимый родовитою знатью, как выскочка и человек честолюбивый, стремившийся играть самостоятельную, первостепенную роль, не мог ждать для себя ничего хорошего при воцарении внука Петрова, т. е. при торжестве старой знати.

Тесть Ягужинского канцлер граф Головкин также не мог надеяться удержаться на своем важном месте и защитить своих; старик по природе своей не был способен действовать в решительную минуту, мог только помогать советами своему зятю.

Макаров имел право также ждать для себя беды при торжестве старой знати, тем более что на нем лежали важные обвинения.

Члены Синода при воцарении сына Алексеева имели полное право бояться противодействия хотя некоторым мерам прежнего царствования, и прежде всего коллегиальному управлению церкви, а новый патриарх, конечно, уже не будет избран из синодальных членов.

Но больше всего нового императора должны были бояться двое главных членов Синода — Феодосий Новгородский и Феофан Псковский.

Первый нажил множество врагов неприятным характером и ревностию. Более того, в последнее время против него появились тяжелые обвинения.

Феофан, даровитый и поэтому еще более опасный защитник тех мер, был ненавистен старой знати как архиерей пришлец и выскочка. Помимо всего прочего, он был автором духовного регламента «Правды воли монаршей», направленной на уничтожение прав сына Алексеева.

Как бы то ни было, это был в большинстве своем высокопоставленные, очень сильные во всех отношениях люди, чьи умы и энергия только усиливались сознанием нависшей над ними страшной опасности.

Это были люди, выдвинутые Петром на первый план за их способности, и были они окружены людьми также способными, которых будущность была тесно связана с их будущностью.

Среди их противников были люди второстепенные по своему положению и по своим личным средствам, люди, не отличавшиеся особенною энергиею. Для них было важно воцарить великого князя Петра, взять в его малолетство правление в свои руки и очистить двор от худородных выскочекю. Разница между ними усугубюлялась еще и тем, что никому из них в случае неудачи не грозила такая опасность, какая грозила Меншикову и Толстому.

Когда Екатерина увидела, что надежды на выздоровление мужа больше нет, то приказала Меншикову и Толстому действать так, как они найдут нужным для их общего спасения.

Прежде всего, разумеется, нужно было склонить на свою сторону войско, находившееся в Петербурге, и временщик использовал для этого всю свою власть и влияние в армии. Еще накануне смерти императора он принял упреждающие меры: государственная казна была отправлена в Петропавловскую крепость, под охрану ее надежного коменданта, гвардия была готова по первому сигналу светлейшего выйти из казарм и окружить дворец.

Меншиков встречался со многими сановниками и, не жалея ни обещаний, ни угроз убеждал их поддержать Екатерину. Естественными союзниками Екатерины и Меншикова были те, кто благодаря своей судьбе оказались в сходном с ними положении.

К этой партии принадлежал и Алексей Васильевич Макаров, который приобрел в государственном аппарате огромную власть и ставший «серым кардиналом» высшей системы управления.

Без одобрения руководителя кабинета Его императорского величества на стол Петра не ложилась ни одна сколько-нибудь важная бумага или челобитная.

Власть Макаров мог сохранить только в том случае, когда престол остался бы за Екатериной. Знавший досконально всю систему управления, он был необходим.

Ну и, коненчо, особые заботы Меншиков проявил в отношении гвардии, которая была предана до обожания умирающему императору. Его задача облгчалась тем, что эту привязанность гвардейцы переносили и на Екатерину, которую постоянно видели с царем и которая сумела предстать перед гвардией настоящею полковницей.

Офицеры сами явились к императрице. Екатерина заявила им о том, что имеет право на престол потому, что была коронована императором и что, если к власти придет ребенок, то страну ожидают серьезные испытания. Затем она напомнила гвардейцам о том, как покровительствовала им и выразила надежду, что «они не покинут ее в несчастье».

— Когда же небу будет угодно соединить меня с ныне отходящим в вечность супругом, — закончила Екатерина свою речь, — корона перейдет великому князю!

В ответ гвардейцы заверили ее в своей преданности и готовности пролить кровь свою для поддержания ее на престоле.

За этим последовали денежные выдачи. По странному стечению обстоятельств, войска, не получавшие 16 месяцев жалованья, быстро получили его.

В тот же день были войскам, находившимся на работах, приказали вернуться на зимние квартиры для отдыха и молитвы за императора.

Стража в столице была удвоена на всех постах, а по всем улицам патрулировали оряды пехоты для предупреждения волнений.

Точно неизвестно, что еще делали Меншиков и Толстой в те решающие для них часы. Но если верить секретарю Меншикова Алексею Волкову, то он за это короткое время нажил себе несколько серьезных болезней, помогая в это время советом и делом своему патрону.

В ночь на 28 апреля, когда стало окончательно ясно, что император не долгий гость на этой земле, в одной из комнат дворца состоялось совещание, на котором столя только один вопрос — о престолонаследнике.

Главами приверженцев великого князя Петра являлись князья Голицын, Долгорукий, Репнин и Петр Матвеевич Апраксин, президент Юстиц-коллегии.

Его страший брат, генерал-адмирал, стоял за Екатерину, что было очень важно для императрицы. Важно было и то, что на ее сторону стал генерал Иван Бутурлин, который был подполковником гвардии. Он был выходцем из старинного рода, но перешел в партию царицы из-за своей вражды к Репнину, президенту Военной коллегии.

Князь Дмитрий Михайлович Голицын с товарищами понимали невыгоду своего положения, недостаточность своих средств и потому готовы были на сделку.

Они предлагали возвести на престол великого князя Петра, а за малолетством его поручить правление императрице Екатерине вместе с Сенатом, полагая редставляя, что только так можно было избежать междоусобной войны.

Но Меншиков, Толстой и Апраксин поняли всю опасность этого предложения для себя.

— Именное это, — заявил Толстой, — и вызовет междоусобную войну, которой вы хотите избежать, потому что в России нет закона, который бы определял время совершеннолетия государей. Как только великий князь будет объявлен императором, то часть шляхетства и большая часть подлого народа встанут на его сторону, не обращая никакого внимания на регентство. В то время как именно сейчас Российская империя нуждается в государе мужественном, твердом в делах государственных, который бы умел поддержать значение и славу, приобретенные продолжительными трудами императора, и который бы в то же время отличался милосердием для соделания народа счастливым и преданным правительству. Все эти качества соединены в императрице, именно она приобрела искусство царствовать от своего супруга, который поверял ей самые важные тайны. Именно она доказала свое героическое мужество, свое великодушие и свою любовь к народу, которому доставила бесконечные блага, никогда не сделав никому зла. И что самое главное, ее права подтверждаются торжественною коронациею, присягою, данною ей всеми подданными по этому случаю и манифестом императора, возвещавшим о коронации…

Слова Толстого вызывали особое сочувствие в том части зала, где сидели гвардейские офицеры. Коненчо, многие догадывались, что они собрались здесь не случайно, однако никто из приверженцев великого князя Петра так и не решился спросить, зачем они явились во дворец.

Едва Толстой закончил свою речь, как раздался звук барабанов, и присутствовавшим сообщили, что к дворцу пришли оба гвардейских полка.

— Кто осмелился привести их сюда без моего приказа? — гнвно воскликнул Репнин.

— Я велел придти им сюда по воле императрицы, которой всякий подданный должен повиноваться, не исключая и тебя! — с некоторой торжественностью ответил ему Бутурлин.

Ожесточенные споры продолжались до четырех часов утра, когда Репнин, больше всего на свете боявшийся усиления ненавистных ему Голицыных, объявил, что согласен с Толстым.

— Да, — устало сказал он, — все правильно, и нам следует возвести на престол императрицу Екатерину без всякого ограничения, пусть властвует, как властвовал супруг ее.

Не проронивший до этого ни слова канцлер Головкин заявил, что он того же мнения. После чего все присутствовавшие в зале поведали о своем согласии.

Генерал-адмирал Апраксин, как старший сенатор, позвал кабинет-секретаря Макарова и спросил, нет ли какого завещания или распоряжений государя насчет преемника.

— Ничего нет! — отвечал Макаров.

Тогда Апраксин объявил, что в силу коронации императрицы и присяги, данной ей всеми чинами империи, Сенат провозглашает ее императрицею и самодержицею со всеми правами, какими пользовался супруг ее. Тут же был составили соответствующий акт, который был подписан всеми сенаторами и другими сановниками.

Затем вельможи отправились в комнату умирающего. Через несколько минту Петр умер, и они снова вернулись в зал. Еще через четверть часа в нем появилась Екатерина с герцогом голштинским.

Заливаясь слезами, она обратилась к сенаторам с трогательною речью, поручала себя им как сирота и вдова, поручала им и все свое семейство, особенно герцога голштинского, в надежде, что они будут оказывать ему такую же любовь, какою удостаивал его покойный император, и выполнят волю последнего относительно брака герцога на цесаревне.

Во время обсуждения будущего правителя в зале дворца появились гвардейские офицеры. Когда же перед окнами появились гвардейские полки, то Меншиков вынул свою шпагу из ножен, потер ее обшлагом мундира и пригласил высказаться всех несогласных с восшествием на престол матушки-императрицы, добавив, что «очень интересно будет все это послушать».

В слендующее мгновение генерал-адмирал Апраксин бросился перед нею на колени и объявил решение Сената. В следующее мгновение зал оглашается приветственными криками присутствующих, которым вторила находившаяся на улице гвардия.

К восьми утра был составлен довольно туманный по содержанию манифест о восшествии на престол Екатерины. В нем было сказано, что Екатерина была удостоена короной и помазанием за ее «к Российскому государству мужественные труды».

Очень скоро вместе с известием о кончине императора в Петербурге было объявлено о восшествии на престол императрицы, и впервые Россия увидела на престоле женщину.

Но даже теперь вельможи не пожелали прямо объявить народу об избрании Екатерины. Именно поэтому в манифесте от Синода, Сената и генералитета говорилось следующее: «О наследствии престола российского не токмо единым его императорского величества, блаженной и вечнодостойной памяти, манифестом февраля 5 дня прошлого, 1722 года в народе объявлено, но и присягою подтвердили все чины государства Российского, да быть наследником тому, кто по воле императорской будет избран. А понеже в 1724 году удостоил короною и помазанием любезнейшую свою супругу, великую государыню нашу императрицу Екатерину Алексеевну, за ее к Российскому государству мужественные труды, как о том довольно объявлено в народе печатным указом прошлого, 1723 года ноября 15 числа; того для св. Синод и высокоправительствующий Сенат и генералитет согласно приказали: во всенародное известие объявить печатными листами, дабы все как духовного, так воинского и гражданского всякого чина и достоинства люда о том ведали и ей, всепресветлейшей, державнейшей великой государыне императрице Екатерине Алексеевне, самодержице всероссийской, верно служили».

Таким образом, коронование Екатерины было выставлено как назначение ее наследницею престола по закону от 5 февраля.

В Петербурге присягнули спокойно. Один из иностранных министров, находившихся в это время здесь, писал своему двору: «Скорбь о смерти царя всеобщая, о нем мертвом так же жалеют, как боялись и уважали его живого; мудрости его правления и постоянным заботам его о просвещении народа обязаны полною безопасностию, которою пользуются здесь до сих пор; не заметно ни малейшего беспокойного движения».

В Москву, где опасались волнений, был направлен генерал Дмитриев-Мамонов с поручением сделать все возможное для сохранения порядка.

Но и в бывшей столице все прошло спокойно, и председатель сенатской конторы в Москве граф Матвеев писал Макарову: «По получении печального манифеста… в соборной великой церкви такой учинился от народу всего, крик, вопль слезной, и воистину такого ужасу народного от рождения моего я николи не видал и не слыхал. Но все при господней помощи до сего времени здесь так тихо, как и прежде сего было, и для будущей осторожности впредь все способные и безопасные меры у меня с генерал-майором Дмитриевым-Мамоновым упережены и приняты».

Тем не менее, императрица просила Мамонова провести праздник Пасхи в Москве. Раскольников было решено приводить в Москве к присяге в тех же церквах, где присягают и православные.

Так Екатерина стала императрицей и лишний раз доказала, что Россия и на самом деле является страной неограниченных возможностей, где бывший пирожник мог посадить на трон бывшую «трофейную девушку».

Тайная биография Екатерины I

«Допетровская Русь прошла к новой России через публичный дом», — сказал Герцен. Конечно, это преувеличение, но если мы посмотрим на необычайную во всех огтношениях наследницу Петра, то убедимся, что в чем-то Герцен прав. Поскольку никогда в русской истории на царском ложе не возлежало более нечистоплотное существо.

И не случайно существовала лубочная картине, на которой изображено застолье царя. Она представляет Петра, сидящего за столом, уставленным яствами и бутылками, и Меншикова, приводящего ему «на закуску» пышную красавицу.

Подпись под картиной гласила: «Верный подданный уступает любимому им царю самое, что у него ни на есть, драгоценное».

Эта картина, если она существует, заключает в себе все, что есть достоверного в прошлом Екатерины до ее возвышения на степень супруги и государыни.

18 июня 1717 года Петр пишет жене из Спа, где он лечился, и поручает отвезти письмо любовнице, которую отсылает от себя по совету докторов, запретивших ему до поры до времени «всякую домашнюю забаву».

«Что же изволите писать, — отвечает ему супруга, — что вы метресишку свою отпустили сюда для своего воздержания, что при водах, невозможно с нею веселится и тому верю; однако ж больше мню, что вы оную изволили отпустить за ее болезнью, в которой она ныне пребывает, и для лечения изволила поехать в Гагу, и не желала бы я (о чем Боже сохрани!) чтоб и галан той метресишки таков здоров приехал, какова она приехала».

О происхождении супруги Петра I говорили всякое. Ее считали и дочерью литовских крестьян, и дочерью какого-то лифляндского дворянина и его служанки из крепостных, и уроженкой Швеции.

Будущая императрица родилась 5 апреля 1684 года и была окрещена в лютеранскую веру. Оставшись без рано умершей матери, Марта, как было первое имя Екатерины, оказалась в доме пастора Глюка в Мариенбурге.

Тот воспитывал ее вместе с дочерьми, тем не менее, держал ее на положении служанки. Марфа исполняла обязанности девушки, приученной к самым грубым домашним работам и не отказывавшей в услугах более интимного свойства, в которых никогда не отказывали особы ее положения.

Став уже царицей России, Екатерина не раз говорила окружающим, что в молодости была прачкой.

Юность Марты пришлась на печальную эпоху в истории Лифляндии. В 1700 году началась Северная война. Летом 1702 года Марта вышла замуж за шведского солдата — трубача. Однако молодоженам не удалось насладиться семейным счастьем. Через несколько дней молодой солдат отправился в полк, а Марта осталась в Мариенбурге.

Положение шведов ухудшалось с каждым днем, и, в конце концов, комендант города майор Тиль сдал крепость фельдмаршалу Шереметеву.

Все шло мирно: русские полки стали втягиваться в город, а жители выходить из него. И вот тут случилось непредвиденное. Капитан Вульф и юнкер взорвали пороховой склад.

Раздался оглушительный грохот, содрогнулась земля, и обломки крепостных сооружений стали падать на головы русских солдат. Шереметев порвал договор. Это означало, что город отдается на разграбление войскам, а жители и гарнизон становятся пленными.

Безумный поступок капитана Вульфа круто изменил судьбу Марты. Если бы он не взорвал пороховой погреб, она никогда не стала бы женой Петра Великого и Российской императрицей.

Среди прочих трофеев Б. П. Шереметеву досталась и красивая 18-летняя пленница Марта Скавронская. У престарелого Бориса Петровича Марта прожила около полугода, числясь в прачках.

В конце 1702 или в первой половине 1703 года ее заметил Александр Данилович Меншиков. Любимец Петра попросту отнял девушку у фельдмаршала. Вскоре у Меншикова Марту увидел царь, и эта встреча решила ее судьбу окончательно.

До этого дня семейная жизнь Петра складывалась плохо. Почти 10 лет прожил он со своей первой женой Евдокией Лопухиной. Она родила трех сыновей, из которых выжил, на свое несчастье, только царевич Алексей. Но уже с 1692 года в семье пошли нелады. Евдокия была не пара Петру.

Ему была нужна одетая по новой моде веселая и верткая партнерша в танцах, верная спутница в тяжких походах, помощница в непрестанных делах. По своему воспитанию и темпераменту Евдокия такой не была.

Развязка наступила в 1698 году. Возвращаясь из-за границы, Петр распорядился отправить жену в монастырь. С тех пор царь стал открыто жить в Немецкой слободе под Москвой, в доме виноторговца Монса — отца своей любовницы Анны.

Но и здесь царю не повезло. Анна только внешне отвечала мечтам Петра о любимой женщине и не любила царя. В 1702 году утонул саксонский посланник Кенигсен и в его бумагах нашли любовные письма ветреной подружки царя. Петр был вне себя от горечи и досады.

Марта была совсем другой женщиной — именно той, которая так была нужна царю. Первый раз Екатерина упоминается в письме Меншикова, который находился с Петром в Каунасе весной 1705 года.

Меншиков писал своей невесте Дарье Арсеньевой, требуя прислать «Катерину, а с нею других двух девок». Как можно понять из письма, в то время Екатерина числилась в «девках», которых Петр и Александр Данилович выписывали, чтобы «обшить и обстирать» их во время бесконечных сражений.

Надо полагать, что они оказывали царю и его приятелю и другие услуги. И не случайно уже много позже в одном из писем Петру царица, намекая на новых любовниц царя, шутила, что, может быть, еще и она — «старая прачка» — ему сгодится.

Но уже очень скоро Екатерина выделилась из длинного ряда метресс и прачек. Петр признавал детей, которых она ему рожала. Петр все сильнее привязывался к Марте и всегда находил время послать ей в село Преображенское, где несколько первых лет жила Екатерина, какой-нибудь подарок и письмо с рассказом о своем житье.

Затем Петр пристроил Марту к своей сестре. Именно здесь будущая царица проходила она свои университеты: ее обучали новым для нее обычаям России, языку, на котором она вскоре произнесла «символ веры» — ритуальные слова при крещении. Нарекли ее Екатериной Алексеевной.

Ее крестным отцом стал царевич Алексей Петрович, отсюда — ее отчество. В конце декабря 1706 года Екатерина родила царю дочь, но девочка через полтора года умерла. В 1708 году появилась на свет их дочь Анна, а в следующем году — Елизавета.

Преображенский период жизни был испытательным сроком для Екатерины, и она выдержала его. Своей силой, мягкой манерой, трудолюбием и неприхотливостью она настолько понравилась окружающим, что одна из старших сестер Петра, царевна Марфа, посоветовала брату «кончить скитания и жениться на Екатерине».

Привязанность Петра к ней крепла с каждым днем, и вскоре он уже не мог обходиться без нее. С нею можно было обсудить дела и как следует повеселиться. Она всегда находила нужное слово, и царский гнев проходил сам собой, а сам царь, пусть и не мгновение, забывал о заботах и невзгодах.

Ее веселость и нежность к фактическому супругу не были притворством, жеманством, в ней все было естественным, исходило от ее жизнерадостной и простой натуры.

Весной 1711 года Турция начала войну против России. Это было серьезное испытание воевать на два фронта, против турок и против шведов. Петр решил увести войну на юг, как можно дальше от Украины и Польши — театра военных действий против шведов.

Нехорошие предчувствия мучили царя перед этим походом. Перед отъездом, а Петр брал с собой Екатерину, он объявил о помолвке с ней.

С дороги царь писал Меншикову, чтобы тот позаботился о его любимых дочках — Аннушке и Лизоньке, если девочки останутся сиротами. Если же бог милует, то по возвращении они отпразднуют свадьбу.

Предчувствия не обманули царя. В начале июня 1711 года турки сумели отрезать русскую армию от тылов и окружить на реке Прут. Несколько раз царь пытался вступить с турками в переговоры, но все усилия были тщетны.

Наиболее драматичной была ночь 10-го на 11-ое июля, когда Петр прервал военный совет и приказал готовиться к прорыву. Это было смертельно опасно. И в этот момент Екатерина проявила мужество, находчивость и волю.

Пока Петр отдыхал, она собрала генералов и провела с ними совет, показавший самоубийственность прорыва. Затем она разбудила Петра и уговорила написать его еще одно, последнее, письмо командующему турецкой армии.

К этому письму тайком от царя она приложила все свои драгоценности — подарки Петра. Возможно, это и решило дело, и утром турки дали согласие на переговоры. Кошмар Прута кончился.

24 ноября 1714 года, награждая жену только что учрежденным им орденом Святой Екатерины, Петр сказал, что этот орден «учинен в память бытности Ея величества в баталии с турками у Прута, где в такое опасное время не как жена, но как мужская персона видима была всем».

Эти события еще больше сблизили обоих. Еще до похода, 6 марта 1711 года, Петр тайно обвенчался с Катериной, и возлюбленная превратилась в его законную супругу.

Веселая, обаятельная, находчивая, она полностью овладела сердцем и душой государя. Она довольно быстро и тонко разобралась в особенностях его характера, его привычках и склонностях, умела угодить и распотешить.

Более того, она сумела создать в доме уют, тихую и желанную пристань для отдохновения от трудов и печалей. Всем этим и подкупила Петра, и именно потому он предпочел ее другим женщинам.

Женщина необразованная, неграмотная, Екатерина, с ее житейским умом, тактом, сердечностью и простотой привлекала окружающих.

Петра не беспокоило «подлое» происхождение его избранницы. Он предпочел ее другим, не желая иметь женой знатную особу из русских или иноземных родов.

Судя по описаниям современников, Екатерина Алексеевна отличалась приятной полнотой, имела белый цвет лица с примесью природного яркого румянца; черные, маленькие глаза, черные же и густые волосы, красивые шею и руки; кроткое и приятное выражение лица.

Царица отличалась высоким ростом и крепким здоровьем. Поэтому она сотни верст ездила за своим неугомонным мужем без особого труда.

19 февраля 1712 года царь публично обвенчался с Екатериной. Посему случаю был устроен обед в Зимнем дворце, танцы, длившиеся почти неделю, пускали ракеты.

Но жизнь Екатерины не была безоблачной. Шли годы, умирали одни дети, рождались другие, и мать снова думала об их будущем. А оно было туманным — официальным наследником престола считался царевич Алексей.

Он родился в 1690 году и восьми лет был разлучен с матерью, сосланной в монастырь. Мальчик жил сначала у сестры царя — Натальи, а потом один, и всегда — особняком от второй семьи царя. Петр был суров и холоден к сыну, как к последнему подданному.

Царевич не был расслабленным и трусливым. Он унаследовал от отца его волю, упрямство и отвечал Петру глухим неприятием и молчанием. Это были единокровные враги.

Царевич твердо знал: за ним — единственным и законным наследником — будущее и нужно лишь сжав зубы, терпеть, ждать своего часа.

В октябре 1715 года узел трагедии затянулся еще туже — у жены Алексея, Шарлоты Софии, 12 октября родился сын, названный в честь деда Петром, а через 16 дней Екатерина родила долгожданного мальчика, которого также нарекли Петром.

С царевичем Петром были связаны и все династические надежды родителей. После рождения Петра Петровича Алексей писал отцу, что готов отказаться от престола в пользу братца, но царь, налитый черной ненавистью, потребовал от него «отменить свой нрав» или уйти в монастырь. Алексей согласен на все, но оба понимают невозможность первого и малую цену второго.

Загнанный в тупик, царевич бежал в Вену, под защиту императора Священной Римской империи. Прибыв туда, он пожаловался на отца, который задумал лишить его прав на престол, и на мачеху.

Началась эпопея по возвращению царевича на родину. Царь ложными обещаниями выманил царевича в Россию, в 1718 году, где его ждали, суд и смертный приговор.

По словам одного из гвардейских офицеров, в ту страшную ночь 26 июня 1718 года, когда Петр позвал несколько верных людей и, обливаясь слезами, приказал умертвить наследника, рядом с ним была Екатерина.

Она старалась облегчить тяжкий удел царя, приносившего на алтарь Отечества страшную жертву — своего сына, врага внутреннего. Но она рядом еще и потому, что эта кровь была нужна и ей — матери «Санкт-Петербургского хозяина».

Царевич Алексей был задушен в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Петр и Екатерина вздохнули свободно: проблема престолонаследия решилась. Но в апреле 1719 года их сын умер, не прожив и трех с половиной лет.

Судя по всему, уже тогда Петр стал подумывать о коронации своей супруги. А с конца 1723 года в Москве начали готовиться к приезду из Петербурга императорского двора. В бывшей столице воздвигали триумфальные ворота, в Кремле заново обивали стены, в палатах, развешивали украшения, делали новые ливреи прислуге.

Специальные люди занимались изготовлением короны и одеянием супруги Петра.

Хлопоты и приготовления, которыми заправлял П. А. Толстой, отличившийся в деле царевича Алексея, продолжались до весны 1724года.

7 мая состоялось коронование бывшей пленницы и прачки. В торжественном церемониале участвовали знатнейшие и влиятельнейшие сановники, светские и духовные, армейские части и толпы простого народа.

В Успенском соборе Кремля Петр I возложил корону на голову своей любимой «Катеринушки». Звонили колокола, гремела полковая музыка. Манифест Сената и Синода извещал, что короной и помазанием Екатерина удостоена за «Заслуги перед Российским государством».

На парадном обеде слово в честь императрицы произнес Феофан Прокопович. Он воспел ее «неизменную любовь и верность к мужу и государю своему, неусыпное презрение к порфирородным дщерям (Анне и Елизавете), великому внуку (Петру, сыну покойного Алексея) и всей высокой фамилии».

В последние годы, во время переписки Петра и Екатерины, проходила шутливая игра псевдонеравной пары — старика, постоянно жалующегося на болезни и старость и его молодой жены.

Тем временем Петр действительно сдавал. Долгие годы беспорядочной, хмельной жизни, походов, сражений и постоянного душевного беспокойства — сделали свое дело. Но чувства его к Екатерине не только не меркнут, но и разгораются последним и оттого самым сильным огнем. И тем страшнее для него стал удар, нанесенный ему Екатериной и Монсом.

Топор палача просвистел возле самой головы Екатерины, и, как знать, не ускорил ли этот удар кончину Петра.

Когда Петр умер и его беспощадная дубинка перестала грозить подданным, не один Меншиков вздохнул с облегчением. Воздух свободы кружил головы, и первой жертвой обманчивого чувства безнаказанности пал вице-президент Синода архиепископ Новгородский Феодосий.

Он быстро выдвинулся в число влиятельных церковных иерархов, став не только строителем и первым архимандритом Александро-Невской лавры, но и наряду с Феофаном Прокоповичем — ревностным сторонником петровских — церковных реформ.

И хотя он проигрывал Феофану в интеллекте, таланте писателя и проповедника, большую часть петровского царствования Феодосий занимал первое место в негласной церковной иерархии. Он совершал коронацию Екатерины в 1724 году, и он же отпускал царю — грешнику все его многочисленные грехи, в том числе, вероятно, и страшный грех сыноубийства.

Смерть Петра Феодосий встретил как освобождение от ига, и тут же все его пороки — грубость, заносчивость, непомерное честолюбие — всплыли на поверхность.

Дело в том, что еще при Петре был издан особый приказ, запрещавший горожанам ездить по мосту возле царского дворца, когда государь почивал после обеда, дабы стуком лошадиных копыт и экипажа не потревожить монарха в его конторке. Когда часовой потребовал от проезжавшего через мост Феодосия выйти из кареты и дальше идти пешком, тот устроил громкий скандал.

Капитан Преображенского полка Бредикин, дежуривший в тот злосчастный для Феодосия полдень докладывал во дворце, что Феодосий вышел из кареты, махал тростью и говорил:

— Я лучше светлейшего князя!

Потом он явился во дворец. В ответ на вежливое замечание дворцового служителя, что к императрице пройти «не время», нельзя, зарвавшийся иерарх «на самую Екатерину великую высокую особу вознегодовал и вельми досадное слово изблевал, что он в дом Екатерины великой никогда впредь не пойдет, разве неволею привлечен будет».

Такое поведение ранее послушного и угодливого иерарха было воспринято при дворе как «оскорбление чести Екатерины императрицы великой».

Тотчас нарядили следствие. Его вели вчерашние друзья и собутыльники Феодосия — П. А. Толстой и Андрей Ушаков. Они не дали никаких поблажек своему старинному приятелю. А о членах Священного Синода и говорить не приходится.

Никакие раскаяния и оправдания струсившему Феодосию не помогли: он был приговорен к смерти. Впрочем, Екатерина проявила милосердие: заменила смертельную казнь заточением в монастырской тюрьме.

Конец Феодосия был ужасен. Его замуровали в подземную тюрьму в архангелогородском Карельском монастыре. Оставив лишь узкое окошко, через которое ему давали хлеб и воду. Зимой 1725 года его перевели в отапливаемую келью, которую также «запечатали».

В феврале 1726 года часовые встревожились, так как Феодосий не брал пищу и не откликался на зов. В присутствии губернатора вход вскрыли — Феодосий был мертв.

Екатерина, придя к власти, не помнила о своих родственниках до тех пор, пока рижский губернатор, фельдмаршал князь А. И. Репин не сообщил, что к нему обратилась некая Христина, жаловавшаяся на притеснения своего помещика и просившая устроить свидание с сестрой.

Екатерина поначалу была явно смущена. Сестру и ее семейство она приказала содержать «в скромном месте и дать им нарочитое пропитание и одежду», от помещика их взять «под видом жестокого караула» как самозванцев и «приставить к ним поверенную особу», которая могла бы их удержать от пустых рассказов, надо полагать — о босоногом детстве Екатерины.

Однако через полгода родственные силы пересилили, и всех Скавронских доставили в Царское село. Родственников было много.

Кроме старшего брата Самуила прибыл средний брат Карл с тремя сыновьями и тремя дочерьми, сестра Христина с мужем и двумя дочерьми, — и того не меньше двух десятков.

Оторванные от вил и подойников, родственники императрицы еще долго отмывались, учились приседать и кланяться и носить дворянскую одежду.

В начале 1727 года все они стали графами, получили большие поместья. И в русских генеалогических книгах появился новый графский род Скавронских.

Как прачка управляла государством

В 1725 году случилось то, о чем вождь большевкиов будет мечтать двести лет спустя: огромным государством стала управлять, нет, пока еще не кухарка, а прачка. Что в глазах Ленина вряд ли имело большую разницу. Главное, что из пролетариев.

С первых шагов царствования Екатерина I и ее советники стремились показать всем, что страна уверенно пойдет по пути, предначертанному Великим реформатором.

Лозунгом начала Екатерининского царствования должны были стать, слова указа от 19 мая 1725 года: «Мы желаем все дела, зачатые руками императора, с помощью Божией совершить».

Императрица первыми своими шагами хотела сказать своим подданным, что намерена править «милостиво» и так жестоко, как ее покойный супруг.

Екатерина продолжила амнистии, которые объявил в последние часы своей жизни Петр, повелев освободить по христианскому обычаю арестантов-должников, жуликов и воров. Екатерина освободила многих политических заключенных и ссыльных — жертв самодержавного гнева Петра.

Екатерина не отменила ни одного из незавершенных Петром начинаний. В феврале 1725 года из Петербурга отправился в свою знаменитую первую Камчатскую экспедицию капитан-командор В. Беринг, рассчитывавший найти пролив между Азией и Америкой. 21 мая был учрежден задуманный Петром орден Святого Александра Невского.

Не произошло перемен и во внешней политике. Иностранные послы были приняты вице-канцлером А. И. Остерманом, который заверил их в неизменности курса России.

Словом, все шло, как раньше: с размахом, энергично, с твердой уверенностью в непоколебимости начал, заложенных Петром. Но все это лежало только на поверхности жизни, тогда как в глубине уже начались и все усиливались подземные толчки.

Все дело было в том, что огромной империей управлял Меншиков. Нынешняя императрица и его бывшая любовница без него не могла править государством и подписывала все указы, которые он от нее требовал. Так светлейший князь получил практически неограниченную власть.

Серьезным соперником Меншикова стал другой сторонник Екатерины — Карл Фридрих, герцог Голштейн-Готторпский и его тайный советник Бассевич.

Еще 24 ноября 1724 года Петр I и Карл Фридрих подписали брачный контракт о супружестве герцога и цесаревны Анны Петровны. 21 мая 1725 года они сыграли роскошную свадьбу.

Карл Фридрих пытался играть самостоятельную роль в политике двора. Его влияние на Екатерину было очевидно, все видели результаты его усилий — внешняя политика.

Начав с общих демаршей на дипломатическом уровне по поводу шлезвигских обид герцога, русское правительство весной 1725 года всерьез стало бряцать оружием. Воинственная теща, вставшая на защиту любимого зятя, готовилась к войне с Данией.

Все это беспокоило Меншикова. Он не мог терпеть сильного соперника у трона. Внешне Меншиков поддерживал дружеские отношения с герцогом, но всеми способами старался выжить молодую семью из России.

Вопреки его желанию Екатерина в феврале 1726 года включила зятя в новообразованный Верховный тайный совет и сделала его, как и Меншикова, подполковником гвардии.

В своей борьбе с герцогом Меншиков не оставалось ничего другого, как пойти на сговор с родовитой оппозицией.

Но все это были по большому счету мелочи жизни. Как уже очень скоро выяснилось, Меншиков не мог полноценно осуществлять функции своего великого предшественника. Именно поэтому прежняя система власти, основанная на активном и всестороннем участии самодержца в управлении государством, стала давать сбои.

К концу 1725 года в управлении империей назревал кризис. В среде правящей элиты не было единства: Ягужинский с Сенатом и Меншиков со своими людьми представляли два полюса, две борющиеся силы.

Сенат, даже если бы и получил полную свободу действий, вряд ли бы справился с руководством страной, поскольку это было бюрократическое учреждение.

Но в целом Екатерина I и ее сотрудники продолжили политику Петра I во внутренних и внешних делах. Россия закрепила за собой приобретения, сделанные на Кавказе, — Персия и Турция подтвердили свое согласие с этим.

Была открыта академия наук, план которой был обнародован Петром еще в 1724 году. Отправлена экспедиция Витуса Беринга, для решения вопроса, соединяется ли Азия с северной Америкой перешейком или разделяется проливом.

Запрещено подстригать в монахи без Синодского указа. Был установлен орден Александра Невского. Повелено было из коллегий и канцелярий доставлять в типографию сведения обо всех «знатных делах, подлежавших к ведению народному». Шафирову, возвращенному из ссылки, поручено было написать историю Петра Великого.

Но в то же самое время правление Екатерины было только по одному имени ее правлением. Недееспособность императрицы, занятой развлечениями, придавало ситуации драматический характер, поскольку страна стояла перед лицом серьезных внутренних и внешнеполитических задач, которые некому было решать. Всем заправлял Меншиков и с ним те вельможи, которые старались ему угождать.

Ничего старнного и уж тем более удивительного в таком положении вещей не было. Никогда еще на российском престоле не было такого убожества, как после смерти Петра.

По словам Кампредона, новоиспеченная правительница не умела ни читать, ни писать, но после трех месяцев упражнения научилась прилично подписывать государственные бумаги.

Если же мы просмотрим приходно-расходную книгу комнатных денег императрицы Екатерины за время период с 1722 до 1725 года, то узнаем многое.

В этой записи можно прочитать о поощрении, оказываемом науке: один преображенец, пожелавший ехать учиться в Амстердам, получил двадцать червонных, и столько же выдано составителю французской грамматики.

На этом с наукой было покончено, а большинство императорских щедрот относятся к писарям, садовникам, подносящим какой-нибудь особенный салат или взращивающим редкие, ранние овощи, паяцам.

Один из них, ходящий на голове, получил тридцать червонных, между тем как царевна Наталья Алексеевна в свои именины получила всего двадцать.

В марте 1724 году княжне Голицыной оказана почти такая же щедрость, как паяцу: двадцать три червонных, чтоб плакала о сестре.

Переднияя Екатерины I представляла собой сборище постоянно просивших какой-то помощи солдат, сирот, дворян и ремесленников. Да что там помощь! Часто какой-нибудь ремесленник просил царицу быть у него кумой.

Она никогда не отказывала и давала по несколько червонных каждому из своих крестников. Она назначала приданое сиротам, выдавала пенсии ветеранам шведской войны, раздавала подаяния священникам, монахам, певчим, приходившим с рождественскими песнями.

А как развелкалась царственная особа! «25 сентября 1725 года, — писал своерменник, — изволила ее Императорское Величество пожаловать княгине Анастасии Петровне Голицыной десять червонных за то, что она выпила при столе ее величества два кубка пива английского.

Октября 12-го величество императрица изводила пожаловать светлейшей Анастасии Петровне двадцать червонных, за которые выпила два бокала вина виноградного красного.

Неделю спустя, 19 октября: в вечернее кушанье указала, вероятно, ее величество государыня императрица пожаловать светлейшей княгине Голицыной 15 червонных, за кои червонные выпила она большой кубок виноградного вина.

В то же число положено в другой кубок 5 червонных, который она не выпила, и оные червонные отданы мундшенку Григорию Будакову; итого обошлось 20 червонных».

Секретарь саксонского посольства, Френсдорф, описывает утренние визиты Меншикова своей бывшей служанке, которую он застает еще в постели.

«Разговор, — пишет К. Валишевский, — неизменно начинается вопросом: „Чего бы там выпить?“ После того осушают несколько стаканчиков водки, и круговая идет до вечера; вино чередуется с простой и иностранными наливками».

«Несколько дней тому назад (дело было в 1726 году), — вторит ему А. Кампредон в своих „Мемуарах“, — после ужина разговор, обыкновенно не серьезный, перешел на маленькую княжну Наталью, умершую через несколько дней после царя.

Царица заплакала. Ее горе вызвало тяжелое молчание всего общества. Тотчас после ужина, прежде чем еще удалились не приглашенные, предоставив полную свободу небольшому числу гостей, остающихся на ночную вечеринку, продолжающуюся обыкновенно в последние шесть месяцев до девяти часов утра, граф Сапега, порядочный ветреник, всегда гонявшийся за весельем, взял стакан и крикнул громко: „Кто скажет `масса`“. Царица ответила „Топ!“ и, отерев слезы, осушила стакан вина».

Понятно, что там, где льется рекой вино, всегда пиршество плоти. И Екатерина буквально погрязла в любовниках. О чем весьма точно высказался тот же Кампредон.

«Меншиков только для совета, — проводил он градацию. — Ягужинский на все руки, и всякому приходит черед… Барон Левенвольд, кажется, пользуется наибольшим влиянием… Девьер принадлежит к явным фаворитам… У графа Сапеги тоже свое место. Это красивый малый, хорошо сложенный, в полной силе молодости. Ему часто посылают букеты и драгоценные вещи… Есть еще фавориты второго класса, но их знает только фрейлейн Иоганна, старая горничная царицы, ведающая ее развлечениями».

Примечательно то, ч то ни у одного современника вы не найдете даже намека на то, как императрица занималась делами. Зато все записки пестрят такими сведениями.

«14 октября 1725 г. — Царица Екатерина I продолжает с некоторым излишеством предаваться удовольствиям, до такой степени, что это отзывается на ее здоровье.

22 декабря. — Царице было довольно плохо после кутежа в день св. Андрея… Кровопускание принесло ей облегчение; но так как она чрезвычайно полна и ведет жизнь очень неправильную, то думают, что какой-нибудь непредвиденный случай сократит ее дни».

Датский посол Вестфаль высчитал количество венгерского вина и данцигской водки, потребленных за два года царствования, и получил сумму около миллиона рублей — недурная цифра для государства, общие доходы которого составляли всего около десяти миллионов.

Мы вряд ли ошибемся, если скажем, что стиль жизни при новом царствовании производил впечатление вечного празднества, превращаемого, благодаря склонностям императрицы и традициям предыдущего царствования, в оргию.

Одним из основных, как тогда гвоорили амантов императрицы, был Рейнгольд Левенвольд. Он происходил из Люнебурга, служил в шведской армии, а после Полтавы перешел на сторону победителя.

Способный к интриге, он воспользовался герцогиней Курляндской, чтобы приблизиться ко двору, и служил ей, составив целую приверженную ей партию.

Анна Иоанновна постоянно нуждалась в деньгах, и ее друзья удовлетворяли ее требованиям, обирая ее сестер, и больше сех на этом поприще выделялся Левенвольд.

Получив за эти услуги право являться к герцогине в любое время, ловкий придворный сумел воспользоваться им для своей выгоды. Типичный представитель немцев, державшихся «тише воды, ниже травы», а при последующих царствованиях заявивших такие громкие притязания, Левенвольд старался всеми силами устроить свою карьеру.

Красивого, но ничтожного при его прекрасных манерах, тратившего на игру и другие прихоти большие суммы денег, получаемые от женщин, искусного устроителя праздников и интимных пирушек, его принял с распростертыми объятиями кружок, среди которого Екатерина вознаграждала себя за лишения минувших дней.

Он сделался ее возлюбленным наравне с Петром Сапегой. Именно с ним, принадлежавшим к одной из знаменитейших польских семей, в России появился новый вид авантюристов-перебежчикова.

Петр был сыном граф Яна Казимира Сапегаи — польского военного деятеля, который дослужился на российской службе до чина генерал-фельдмаршала.

После Полтавской битвы граф перешел на сторону Августа II, от которого получил амнистию, но затем вновь пытался поднять восстание против Августа II.

В 1708–1709 Ян стал великим гетманом Литовским. В 1720 обратился к А. Д. Меншикову с предложением заключить брак между своим сыном Петром и старшей дочерью Меншикова Марией Александровной.

Сватовство было встречено Меншиковым благосклонно, так как Сапега обещал, в свою очередь, поддерживать притязание Меншикова на герцогскую корону Курляндии, находившейся тогда в ленной зависимости от Польши.

В 1721 Петр Сапега прибыл в Санкт-Петербург, вскоре занял место при дворе и приобрел благосклонность императрицы Екатерины I. Ко дню обручения Сапега прибыл в Санкт-Петербург, был возведен 10 марта 1726 императрицей Екатериной I в звание фельдмаршала, награжден орденом Св. Андрея Первозванного.

Впоследствии его отношения с Меншиковом ухудшились, так как Сапега не смог оказать никакого влияния на курляндское дворянство. Незадолго до смерти Екатерины I Меншиков расторг помолвку (планируя выдать Марию за будущего императора Петра II) и получил согласие на брак Петра Сапеги с племянницей Екатерины I, графиней Софьей Карловной Скавронской, который состоялся 19 ноября 1727 года.

После падения Меншикова Сапега перешел на сторону фаворита Петра II И. Долгорукова. В ноябре 1727 был назначен гененерал-губернатором Санкт-Петербургской губернии. Вскоре он оставил службу и уехал в свои польские имения.

Вот из таких людей состояло окружение императрицы, которое сутки напролет предавалось естественным наклонностям своей повелительницы, выразившееся в неумеренном пьянстве и столь же неумеренном разварте.

14 июля 1725 года один из членов дипломатического корпуса Лефорт писал: «Нет возможности определить поведение этого двора. День превращается в ночь, он не в состоянии позаботиться обо всем. Все стоит; ничего не делается… Никто не хочет взять на себя никакого дела… Дворец становится недоступным; всюду интриги, искательство, распад…»

Через год тон его совершенно не изменился, как не изменился и образ жизни двора царствующей прачки.

«Боюсь прослыть за враля, если опишу придворную жизнь… Кто поверит, что ужасные попойки превращают здесь день в ночь… О делах позабыли; все стоит и погибает…»

Апофеозом всего сказанного является запись того же Лефорта, сделанная 15 марта 1727 года: «Казна пуста; денег не поступает, никому не платят… Одним словом, не нахожу красок, чтобы описать этот хаос».

Вот так страной правили прачки. Выводы? Вряд ли они нужны, но мы все же приведем слова К. Валишевского.

«Без сомнения, — писал он, — Екатерина была неспособна заботиться об обширном хозяйстве, выпавшем на ее долю и не походившем на те, в которых ей приходилось блистать в ту пору, когда она стирала белье Меншикова, или позднее, когда готовила своему новому хозяину его любимые блюда.

Она была в состоянии присутствовать на учении какого-нибудь полка и находить удовольствие в подобном зрелище. Она снова жила лагерной жизнью, привычной ей в течение стольких лет. А кроме того, там можно было видеть красивых молодцов и сделать выбор между ними.

Но, между двумя чарками водки, заботы императрицы, также как и способности ее, не шли дальше этого. Очевидно, она вовсе и не помышляла о том, чтобы управлять. А правительство, между тем, существовало.

Оно, правда, не знало, в какую сторону броситься среди хаоса, описываемого саксонским агентом, но все же не погибало в нем, без чего это царствование и последующие, немногим отличавшиеся от него, наверное, были бы гибелью России.

Царству женщин противостояло в России, как и в других странах, естественная противоположная партия, одновременно гибельная и спасительная: фаворитизм, историческое значение которого и физиономию я постараюсь обрисовать. Это явление не вполне разрешает загадку, сбивавшую с толку всех современных наблюдателей: поддержание и развитие огромной державы при условиях, по всей видимости, способных привести ее к погибели».

Рождественнский подарок для императрицы

Как известно, для ученых мужей от истории не существует фактов без документов, и их кредо выглядит так: «Нет документов, значит, не было!»

Наверное, так оно и должно быть. Но, с другой стороны, верно и то, что наряду с официальной историей существует и другая история: на уровне рассказов и слухов.

Да, они вызывают у большинства классических ученых презрительную усмешку, но в то же самое время далеко не всегда не соответствуют истине. И кто знает, было ли на самом деле то, о чем бы собираемся рассказать ниже.

Как известно, Екатерина III умерла 6 мая 1727 года в девять часов вечера, прожив на свете 43 года и один месяц и процарствовав два года, три месяца и одну неделю.

Говорят, что за несколько часов до смерти Екатерине приснилось, что она сидит за столом в окружении придворных. Неожиданно для всех вдруг появилась тень Петра.

Он поманил «друга сердешненького» за собой, и она полетела за ним.

Как и всегда в подобных случаях возникает вопрос: не помог ли кто-нибудь из окружавших императрицу доброхотов ускорить ее встречу с ее, несмотря ни на каких монсов, любимым «Петрушей».

Если верить все той же «неофициальной истории», то такой доброхот, а вернее, доброхотка была. И началась эта история морозной и темной рождественской ночью 1726 года, когда поручик Арсеньев подходил к дворцу светлейшего князя Меншикова, женатого не его сестре Дарье.

Подойдя ко вдорцу, поручик увидел на одном из балконков одетую во все светлое женскую фигурку, в которой Арсеньев узнал свою другую сестру — горбатую Варвару.

Сестра производила какие-то странные манипуляции руками, напоминавшие движения дирижера оркестра. Постепенно поначалу еле заметное, а затем все более отчетливое багровое мерцание залило балкончик.

Затем свет сконцентрировался в шар, замерший на ладонях у женщины, и Арсеньев увидел в нем огромный глаз. Через несколько секунд балкон опустел.

Поручик не удивился, поскольку хорошо знал о том, что все старшие в их роду женщины умели колдовать.

Час спустя празднично одетая Варвара вышла к брату, и его несколько удивила бледность ее лица и лихорадочный блеск глаз.

— И что? — спросил Артемьев.

— Ей осталось всего шестнадцать месяцев! — тихо ответила сестра.

— А как насчет племянницы Марьи? — поинтересовался поручик нетерпеливо. — Быть ей императрицею?

— Не знаю, — покачала головой Варвара. — Око мутнеет, и я ничего не вижу… Позже еще посмотрю, а сейчас больше нельзя. Ладно, пошли раговляться…

В это время в императорском, где как всегда бурно справляли Рождество, дворце застолье было в самом разгаре. Неожиданно для всех Екатерина резко оборвала веселье и удалилась в свои покои.

Как и всегда в таких случаях, ее сопровождал светлейший князь Меншиков. Когда они остались одни, он с некоторой трревогой в голосе спросил:

— Что с тобой, Катя? На тебе лица нет? Заболела?

— Да вроде нет, — покачала головой царица и, указав на высокую грудь, с несказанной грустью добавила: — Не знаю, Саша, что-то давит здесь, чую какую-то беду…

Меншиков внимательно посмотрел на Екатерину, но ничего не сказал. Да и что говорить, когда они уже давно понимали друг друга без слов.

Распрощавшись с царицей, князь спустился вниз, где его ждала супруга.

— Что с ней? — спросила она.

— Ничего, — пожал плечами Меншиков, которому передалась безотчетная тревога императрицы, и он почувствовал себя так, словно вышел обнаженным на улицу.

Он поправил на плечах княгини лисий мех и с каким-то несвойственным ему и поразившим жену отчаянием в голосе произнес:

— Ладно, пошли…

Так наступило Рождество, которому суждено было стать предпоследним для Екатерины Алексеевны. С этого дня ее будет целых шестнадцать месяцев мучить чахотка.

Перед уходом она успеет обручить старшую дочь Меншикова Марию с наследником Российского престола Петром, а самому светлейшему оставит в наследство мучившую ее болезнь.

И как знать, не вспомнил ли поручик Арсеньев в день смерти императрицы ту рождественскую ночь 1726 года и ту бутылку вина, которую его горбатая сестра послала императрице в ту ночь? Особенно если учесть то, что Екатерина пила присланное ей горбуньей вино.

А что должна была думать сестра самого Меншикова, которую так поразила фраза, произнесенная Варварою Михайловной:

— Прощай, Марта…

Затем горбунья произнесла еще несколько слов на неизвестном языке, о чем и записала в своем дневнике пораженная всем услышанным сестра князя.

И как знать, не она ли первой заговорила о колдовской силе Варвары Михайловны, когда болезнь Екатерины перестала быть секретом.

А вот что писал письмо поручик Арсеньев ссыльному князю: «Каюсь, каюсь, любезный мой братец, в надежде, что примете Вы мое покаяние сейчас, когда, как стало известно мне, потеряли навеки жену свою, а мою единокровную сестрицу Дарью Михайловну…

Быть бы Вам и по сей день в чести, славе достойной и богатстве, кабы не треклятый язык мой да не подлая ведьма, цыганка красоты неописуемой, подосланная, должно быть, врагами Вашими, что ныне у власти.

Должно быть, зельем меня опоила ведьма-Сашка, телом своим дивным опутала, ежели рассказал я ей сдуру все, что Варварой Михайловной, прости меня.

Господи, задумано и содеяно было с помощью колдовских сил. Только Сашка-то, цыганка, посильнее Варвары Михайловны оказалась, поскольку на семь поколений старше в их треклятом роду ведовство…

Всего-то за три дни до беды Вашей вошел я в дом свой, Вами же мне и презентованный. Чую — запах из залы: вроде как травками тянет да смолками душистыми, дурманными. Бросился я, значит, туда: стоит подлая ведьма супротив зеркала, совершенно голая, в чем мать родила, свечи по сторонам ее горят, да не светлые, а смоляные, чернее мрака. А в зеркале-то вовсе не она отражается, а старуха какая-то поганая. Тоже голая, только страшная, сморщенная вся, патлы седые распущены, и глаза дьявольским огнем горят!

Ну, увидела меня Сашка-цыганка, повернулась и давай хохотать! „Все, — говорит, — поручик, кончилась власть светлейшего Алексашки! И Варваре твоей не завидую, прапрабабка моя всю власть ее себе теперь возьмет и употреблять будет… И попомни слова мои: двести лет могилу Меншикова разрывать да искать будут, однако же не найдут — унесут его воды ледяные, серые… И на том свете не видать ему покоя!“

Ну, тут я, братец мой любезный, как стоял, так и хлопнулся, лишившись чувств, словно красная девица. А когда оклемался, светало уже за окнами и ни цыганки моей, ни свечек ее в помине не было, только смолами колдовскими в зале все еще пахло. А денщик мой чуть ли не сутки спал, не просыпался.

Ну а спустя три дни Вас вместе со всем семейством и вправду без всякого на то предупреждения в Ранненбург по этапу».

Письмо это было написано в 1728 году и было доставлено в Березов, где год спустя умерли Меншиков и его дочь Мария, так и не ставшая императрицей.

Александр Данилович был похоронен рядом с церковью, срубленной собственноручно, опущен в вечную мерзлоту.

Могилу его забыли на сто лет. Но когда в Березове появился губернатор Батыш-Каменский, он, историк по образованию, решил эту могилу найти. И нашел с помощью столетнего старожила в 1825 году. Обнаруженный там покойник признан был князем Меншиковым.

Тем не менее, до 1842 года предположительная могила князя вскрывалось еще трижды. В конце концов, император Николай I направил губернатору письмо, в котором определил его действия как «неуместные».

В результате всех этих «раскопок» искатели пришли к выводу, что Меншиков захоронен у другой церкви. Более поздние раскопки ничего не дали.

В итоге историки пришли к выводу, что сбылось пророчество ведьмы-цыганки, могила светлейшего князя Меншикова размыта коварной и бурной рекой Сосьвой, а его останки покоятся и доныне в ледяных и темных ее водах.

Пауки в банке

Сразу же после смерти Петра в стане единомышленников императрицы начались скандалы. 31 марта 1725 года в жарком споре о внешней политике генерал-прокурор Ягужинский наговорил множество оскорбительных вещей Меншикову и генерал-адмиралу Апраксину. Меншиков вспылил и стал угрожать Ягужинскому арестом, после чего тот отправился в Петропавловский собор.

Он вошел в церковь во время всенощной, остановился рядом с правым клиросом и, обращаясь к гробу Петра, громко произнес:

— Мог бы я царю, пожаловаться, да не услышит он, что сегодня Меншиков показал мне обиду, хотел меня арестовать и снять с меня шпагу!

Скандал был страшный. Императрица была очень недовольна Ягужинским, и кто знает, чем кончилась бы эта эпопея, если бы герцог голштинский не выпросил у нее прощение генерал-прокурору с условием, что он извинится перед Меншиковым и генерал-адмиралом, что тот и исполнил.

Так временщик с первого же дня правления Екатерины показал всем, что с ним лучше не связываться. Возведение на престол Екатерины было спасением для светлейшего князя. Отнятие у него места президента Военной коллегии показало ему, что государь не собирался больше ограничиваться одними угрозами и денежными взысканиями по отношению к доставшему его своим воровством приятелю.

Теперь гроза миновала, поскольку на престоле восседала бывшая любовница временщика Екатерина, которая всегда защищала его перед царем.

Теперь императрица сделала его еще сильнее, нежели при покойном императоре, вернув ему почти сразу же место президента Военной коллегии.

И все же Екатерина оказалась дальновиднее своего бывшего, а может быть и нынешнего (кто знает?) любовника. Да, она потакала ему во многом, но далеко не во всем.

Вся беда Меншикова была в том, что он не знал чувства меры, и ему хотелось еще больше власти и больших почестей. Ему хотелось сразу же стать генералиссимусом, прекратить следствие по делу о его злоупотреблениях и получить Батурин, которого ему не дал Петр Великий.

Однако Екатерина, не желая дразнить и без того не спящую собаку, с этими милостями не спешила. Она прекрасно понимала, что враждебная ей сторона родовитых вельмож потерпела поражение, но она существовала и была сильна.

Ею было опасно пренебрегать, и еще опаснее было затронуть ее интересы. Ну а поскольку главным виновником неудовольствия этой партии был безродный выскочка Меншиков, то всякий шаг в его сторону вызывал раздражение у противной партии.

Более того, наглое поведение временщика толкало в эту партию и других людей, ранее от нее далеких и приверженных к Екатерине.

Императрица прекрасно понимала и то, что связанная с престолонаследием опасность устранена на время, но не уничтожена и по большому счету она обязана своим восшествием не своим «заслугам перед отечеством» и даже не малолетством великого князя, а так вовремя оказавшейся у дворца гвардии.

Не было для нее секретом и то, что в глазах огромного большинства народа именно внук Петра оставался законным наследником. А раз так, то партия родовитых вельмож будет иметь поддержку в этом большинстве.

Да, в Петербурге гвардия была на стороне Екатерины, но, помимо гвардии, оставалась армия. И больше всего на свете императрица боялась украинской армии, во главе которой стоял самый популярный на то время генерал — князь Михаил Михайлович Голицын.

Если же учесть, что он полностью подчинялся лютой ненавистью ненавидевшему бывшую прачку и пирожника старшему брату, князю Дмитрию Михайловичу, то выводы напрашивались сами собой.

Выступления украинской армии ждали с первых дней царствования Екатерины, при малейшем неудовольствии императрицей сразу же начинали ходить слухи о заговоре против нее в пользу великого князя Петра и о выступлении украинской армии. И именно поэтому Екатерина должна была не только потакать желаниям Меншикова, но сдерживать его алчность.

Она прекрасно понимала, что Меншиков был той силой, без которой ей пришлось бы плохо при ее шатком положении. Как хорошо знала и то, что эту силу ей необходимо всячески сдерживать, дабы не вызвать всеобщего неудовольствия.

Вторым после Меншикова по своей близости к императрице стоял граф Петр Андреевич Толстой, тонкий и твердый дипломат, умевший любому делу придать нужный для него оборот. И, говоря откровенно, императрица ценила его советы куда больше, нежели своего бывшего любовника.

По единству интересов и преступному с точки зрения убийства царевича Алексея общему прошлому Толстой не мог ссориться с Меншиковым, и пока этот дуэт представлял собой грозную силу. Придавало ему вес и то, что за эту далеко не самую сладкую парочку крепко держался старый адмирал Апраксин.

Что же касается Ягужинского, который являлся третьим лицом в государстве после Меншикова и Толстого, то он в своих жарких спорах с Меншиковым по практически любому вопросу не щадил светлейшего князя.

21 мая 1725 года в Троицком соборе совершен был брак герцога с цесаревною Анною Петровною, и по случаю этого торжества люди, известные своим нерасположением ко второму браку Петра Великого и к детям от этого брака, получили награды.

Князь Михаил Михайлович Голицын был произведен в фельдмаршалы, его брат Дмитрий Михайлович, князь Василий Лукич Долгорукий и граф Петр Апраксин стали действительными тайными советниками.

Однако всем было понятно, что теперь именно супруг дочери императрицы будет играть одну из заглавных ролей при российском дворе. Чего тот, надо заметить, никогда и не скрывал. Более того, он сразу же постарался выставить себя с самой выгодной стороны, пытаясь по возможности примирить вельмож и играть заметную роль в Сенате. Понятно, что вельможам это не нравилось, так как они сами хотели управлять государством. Не нравилось им и то усиление, которое теперь получил министр герцога Бассевич, насколько смелый, настолько же беспринципный и наглый человек.

Да, в ночь на 28 января много было говорено в пользу мужества и способностей Екатерины. На самом деле бывшая прачка не имела ни малейших способностей к управлению государством.

Екатерина имела определенное знание лиц и отношений между ними, но этим все и ограничивалось. В творческом и созидательном отношении место Петра Великого осталось пустым.

Последние числа 1725 года ознаменовались новым скандалом в связи с требованием Миниха 15 000 солдат для окончания работ по строительству Ладожского канала. Его поддержали Толстой и генерал-адмирал Апраксин.

Однако Меншиков выступил против, заявив, что войска гибнут на работах и что солдаты существуют не для того, чтобы копать землю. Закончил этот довольно жаркий спор Меншиков тем, что объявил от имени императрицы, что в этом году ни один солдат не будет работать на канале.

Сенаторы были оскорблены тем, что равный им по положению Меншиков откровенно смеялся над ними и прикрывался императрицей. Дело дошло до того, что сенаторы заговорили о том, что при таком поведении временщика они не станут ездить в Сенат.

Как и всегда в таких случаях появились слухи о том, что снова готовится заговор с целью возвести на престол великого князя Петра с ограничением его власти, что австрийский двор благоприятствует этому и что украинская армия вот-вот двинется на столицу.

Понятно, что императрица задумалась над выходом из положения. Надо полагать, с помощью Толстого, который и предложил для обуздания временщика создать новое учреждение, в которое войдут самые доверенные и знатные лица.

Императрица согласилась, и Толстой отправился на переговоры с Меншиковым, Голицыным и Апраксиным. В результате этих переговоров был учрежден Верховный тайный совет, в котором главные сановники должны быть членами с равным значением под председательством самой императрицы и ни одно постановление не могло пройти без общего согласия.

Указ об учреждении Верховного тайного совета вышел в феврале 1726 года. В него вошли генерал-фельдмаршал и тайный действительный советник князь Меншиков, генерал-адмирал и тайный действительный советник граф Апраксин, государственный канцлер граф Головкин, граф Толстому, князь Голицын и вице-канцлер барон Остерман.

Конечно, Меншиков был недоволен, но спорить не стал. Несмотря на весь его гонор, инстинкт самосохранения у него был развит с детства.

Впрочем, обиженых хватало и без него, и если называть вещи своими именами, то созданием Совета были недовольны практически все те сенаторы, которые не попали в Верховный тайный совет. Ведь все они прекрасно понимали, что по сути дела лишились власти и Сенату недолго называться правящим.

Крайне недовольна была и знать, так как среди шести членов нового учреждения она имела только одного представителя — князя Дмитрия Михайловича Голицына.

В самое настоящее отчаяние впал и не попавший в Совет один из самых видных «птенцов гнезда Петрова» генерал-прокурор Ягужинский.

Обижен был Матвеев, которого отправили ревизовать Московскую губернию. На его место председателем Московской сенатской конторы назначили старого графа Ивана Мусина-Пушкина, который также обиделся на весь мир.

И им было на что обижаться. Всем этим по-своему выдающимся сподвижникам Петра Екатерина предпочла заседавшего в Совете немца Остермана.

Но надо отдать императрице должное: без Остермана и на самом деле обойтись было трудно. Он отличался необыкновенной усидчивостью и изучению всех подробностей дела, что выгодно отличало его от практически всех русских людей, за исключением только Толстого. Помимо всего прочего, он владел немецким, французским, итальянским и русским языками.

Ну и, конечно, никому из членов нового Совета не нравилось то, что «согласно соизволению ее величества» в Совете будет заседать ее зять. Поскольку теперь именно он, как член царского дома, начинал играть в Совете первую скрипку, в известной степени оттеснив самого Меншикова.

Но все это в большей степени технические вопросы, самый главный вопрос о престолонаследии так пока и не был решен. А именно от него во многом зависела судьба страны.

Давая оценку политической ситуации в России, саксонский посланник Лефорт в докладах своему правительству неоднократно подчеркивал, что «сердца всех за сына царевича».

Да, Екатерину было легко возвести на престол во время малолетства великого князя Петра, но что будет, когда он вырастит? Как-никак, а именно он являлся единственным представителем династии по мужской линии.

Этот вопрос висел над императрицей Дамокловым мечом. Конечно, она не бездействовала и милостями пыталась привязать к себе и к своим детям старых вельмож.

Те подарки принимали, но при любом неудовольствии Меншиковым они начинали склонять имя великого князя Петра.

Положение осложнялось еще и тем, что в своем стремлении посадить на трон царевича вельможи находили поддержку в огромном большинстве народа, для которого было немыслимо отстранение Петра II в пользу тетки, как немыслимо было прежде отстранение Петра I в пользу сестры.

Поминовение в церквах обеих цесаревен прежде великого князя Петра Алексеевича как намек на отстранение последнего, первенство герцога голштинского пред великим князем при погребении Петра Великого, хвастовство Бассевича, что он возвел Екатерину на трон и держит ее в своих руках, возбуждали сильное неудовольствие, которое начало высказываться подметными письмами.

Конечно, императрица была встревожена ими, ибо все они были направлены против постановления, по которому царствующий государь имел право назначать себе преемника.

Подозревали, что эти подметные письма были написаны людьми весьма высокопоставленными. Министры искали выход из создавшегося положения, и каждый из них предлагал императрице свой.

Так, Остерман предлагал для примирения интересов женить великого князя Петра Алексеевича на цесаревне Елисавете Петровне. По его мнению, после Екатерины на престол должен взойти великий князь Петр, а принцесса Елисавета получить в наследственное владение провинции, завоеванные у Швеции. Он был уверен, что брак Петра с Елисаветою примирит партии и возвратит спокойствие народу.

Согласно этому проекту, было невозможно отстранить великого князя Петра в пользу цесаревен, и, тем не менее, он был мертворожденным. Да и как можно был после прачки-императрицы искушать русский народ браком племянника на родной тетке.

Екатерине оставалось одно: отстаивать свое право назначить себе преемника. Как бы там не было, а ей надо было заботиться об интересах своих дочерей, и именно поэтому она настаивала на возвращении Шлезвига зятю.

Что же касается второй дочери, цесаревны Елисаветы, то после того ее брак с французским королем не состоялся, ее женихом стал двоюродный брат герцога голштинского.

Что же касается людей, которые способствовали возведению на престол Екатерины, то все они прекрасно понимали, что еще раз отстранить от престола великого князя Петра в пользу одной из его теток будет невозможно. Им оставалось только одно: надеяться на то, что Екатерина проживет еще долго.

Да, Остерман продолжал пугать восстанием народа за единственного законного наследника, но ему вполне резонно отвечали, что войско на стороне Екатерины и будет на стороне дочерей ее.

Понятно, что во главе войска должен был стоять искусный предводитель, каким являлся фельдмаршал Меншиков. И именно по этой причине он был необходим для партии приверженцев Екатерины и ее дочерей, поскольку никого другого нельзя было противопоставить предводителю Украинской армии князю Михаилу Михайловичу Голицыну. И не трудно понять ужас и раздражение сторонников Екатерины, когда они узнали о том, что светлейший изменяет всем им.

А он действительно изменял. Меншиков прекрасно понимал, что именно на него, самое видное лицо в противной царевичу Петру партии, была направлена ненависть приверженцев великого князя, к которым принадлежало народное большинство.

Конечно, он задумался. Да и как не задуматься, если в подметных письмах говорилось: «Известие детям российским о приближающейся погибели Российскому государству, как при Годунове над царевичем Дмитрием, учинено: понеже князь Меншиков истинного наследника, внука Петра Великого, престола уже лишил, а поставляют на царство Российское князя голштинского. О горе, Россия! Смотри на поступки их, что мы давно проданы».

Как это было не печально для власть имущих, но мысль о том, что преемником Екатерины должен быть Петр, не ослабевала в народе. Осенью 1726 года дело дошло до того, что в народе передавались слухи о том, что императрица поедет в Москву короновать внука, а архимандрит Нижегородского монастыря Исаия поминал «благочестивого великого государя нашего Петра Алексеевича» вместо «благоверного великого князя».

Его многократно пытались исправить, но всякий раз он с твердостью отвечал: «Хоть голову мне отрубите, но я буду так поминать, потому что он наш государь и наследник!»

Понимая всю сложность своего положения, Меншиков попытался заполучить Курляндского герцогства и таким образом обеспечить будущее своего семейства.

Как известно, он потерпел неудачу и должен был искать новый выход. И он нашел его. С помощью иностранцев, которые первыми и подсказали ему решение его неразрешимой задачи.

В то время Россия занимала видное место в европейской политике и оказывала заметное влияние на судьбы соседних держав. И конечно, их не мог не волновать вопрос о престолонаследии.

Особенно этот вопрос был важен для Дании. Вступление на русский престол герцогини голштинской грозило ей великой опасностью, в то время как царствование великого князя Петра сводило эту опасность к нулю.

Датский министр в Петербурге Вестфален целыми днями думал над тем, как возвести на престол великого князя Петра. В конце концов, он решил отнять у партии, враждебной Петру, Меншикова и заставить его действовать в пользу Петра.

Он не мог действовать сам и обратился к министру другого двора, интересы которого относительно престолонаследия в России совпадали с датскими интересами. Им был посланник цесаря, граф Рабутин. Тот встретился с временщиком и предложил ему подумать над тем, как выдать его дочь за великого князя.

Надо полагать, что Меншиков сразу же ухватился за это блестящее во всех отношениях предложение. Оставалось получить согласие императрицы на брак великого князя с княжною Меншиковой.

То, что он предает всех своих единомышленников, которые снова повисали над пропастью, мало волновало Меншикова. Становясь тестем будущего императора, он отделял себя от всех своих прежних сподвижников, которым по-прежнему грозила плаха в случае прихода к власти Петра II.

Чтобы еще больше упрочить свои позиции, он помирился и сошелся с князем Дмитрием Михайловичем Голицыным, бывшим киевским губернатором, умным и энергическим человеком, на которого особенно надеялись все недоброжелатели Меншикова. Пока еще за Меншикова был и вице-канцлер Остерман.

Сложно сказать, почему, но императрица согласилась на этот брак. По всей видимости, у нее просто не было другого выхода. Она понимала невозможность отстранить от престола великого князя в пользу одной из дочерей своих и полагала, что упрочивает их положение, соединяя с будущим императором человека, на признательность которого имела право рассчитывать.

Как бы то ни было, дело было решено в марте 1727 года и привело в ужас цесаревен и их приверженцев. Обе цесаревны бросились к ногам матери, заклиная ее подумать о гибельных следствиях сделанного ею шага.

«Птенцам гнезда Петрова», среди которых были такие влиятельные люди, как граф Толстой, Бутурлин, граф Девьер, Скорняков-Писарев, Нарышкин, князь Долгорукий и генерал Ушаков, подобные метаморфозы не нравились.

Положение осложнялось еще и тем, что всем им симпатизировал герцог голштинский, который спал и видел себя во главе Военной коллегии и главнокомандующим.

Конечно, они решили помешать браку великого князя с дочерью Меншикова и намеревались под предлогом воспитания, отправить великого князя за границу и уговорить императрицу назначить наследницей престола цесаревну Елизавету.

Толстой говорил императрице об опасности, какой императрица подвергает своих детей и своих самых верных слуг и пригрозил, что последние, не будучи в состоянии с этих пор быть ей полезными, принуждены будут ее покинуть.

Однако Екатерина заявила, что не может изменить слову и брак великого князя на Меншиковой не переменит ее намерения относительно престолонаследия.

Тем не менее, слова Толстого произвели впечатление на Екатерину, его речь записали, и Бассевич носил ее в кармане и всем читал.

Но радовались они недолго. Меншиков еще раз встретился с императрицей, и дело было решено окончательно.

Меншиков торжествовал. На его стороне был представитель старого вельможества князь Дмитрий Голицын. Понятно, что он сошелся с Меншиковым до поры до времени, однако Меншикову льстило внимание лидера старой знати.

С ним был и первый делец империи Остерман, который понимал всю невозможность обойти великого князя и пристал к партии, на стороне которой был теперь верный успех.

Меншиков, Голицын, Остерман и австрийский посланник Рабутин составляли теперь тайный совет, в котором рассуждали о будущем России, которое обеспечивая ее спокойствие.

Меншиков успокоился, в то время как Толстой с товарищами продолжал играть в опасную игру. Другое дело, что в этих самых товарищах не было согласия.

Заклятый враг Меншикова, Ягужинский был в Польше, его тесть, граф Головкин, был труслив, адмирал граф Апраксин никак не мог выбрать между двоими своими друзьями — Меншиковым и Толстым. Таким образом, Толстой не мог надеяться ни на кого из этих людей.

Ему оставалось только одно: найти смелых единомышленников среди людей второго ряда. Таковыми были старый генерал Иван Бутурлин и вернувшийся из Курляндии граф Девьер. Хотя Девьер и был женат на родной сестре Меншикова Анне Даниловне, он ненавидел шурина так, как только может ненавидеть один человек другого.

Девьер недвно стал генерал-лейтенантом и страстно мечтал о месте в Верховном тайном совете. Этим людям было совершенно все равно, кто будет преемником Екатерины, и куда больше они боялись усиления Меншикова.

«Меншиков, — говорил Бутурлин, — что хочет, то и делает, и меня, мужика старого, обидел, команду отдал мимо меня младшему, к тому ж и адъютанта отнял, и откуда он такую власть взял? Разве за то он меня обижает, что я ему много добра делал, о чем он сам хорошо знает, а теперь забыто! Так-то он знает, кто ему добро делает! Не думал бы он того, что князь Дм. Мих. Голицын, и брат его, и князь Борис Ив. Куракин, и их фамилии допустили его, чтоб он властвовал; напрасно он думает, что они ему друзья; как только великий князь вступит на престол, то они скажут Меншикову: „Полно, миленький, и так ты нами долго властвовал, поди прочь!“ Если б великий князь сделался наследником по воле ее величества, то князь Борис Иванович (Куракин, как близкий родственник) тотчас прикатил бы сюда. Меншиков не знает, с кем знаться: хотя князь Дмитрий Михайлович манит или льстит, не думал бы, что он ему верен только для своего интереса».

— Что же вы молчите? — спрашивал Девьер Толстого. — Ведь Меншиков овладел всем Верховным советом!

— Если великий князь будет на престоле, — отвечал тот, — то бабку его возьмут из монастыря, а она будет мне мстить за мои к ней грубости и будет дела покойного императора опровергать!

Все соглашались, что брак великого князя на дочери Меншикова опасен. Не понятно было пока только что делать. В конце концов, было решено уговорить императрицу как можно быстрее назначить преемника. Оставалось только выбрать дочь.

Девьеру и Бутурлину больше нравилась старшая дочь Екатеирны, однако Толстой стоял за Елисавету, так как муж Анны, герцог голштинский, смотрел на Россию только как на средство добыть шведский престол.

Что делать с Петром? Отправить учиться за границу. А пока он будет проходить свои университеты, Елисавета утвердится на престоле. Главным залогом успеха являлось войско, и герцог голштинский намеревался просить у государыни чин генералиссимуса и руководство Военной коллегией.

Промедление было смерти подобно, так как здоровье Екатерины ухудшалось с каждым днем. Весь вопрос был в том, кто осмелится обратиться с такой деликатной просьбой к императрице?

Толстой решился и уговаривал Девьера, однако тот трусил и подталкивал на этот отчаянный поступок Бутурлина. Однакот тот под всякими отговорками медлил.

Если верить герцогу голштинскому, то он пробовал делать императрице намеки, но та сделала вид, что не поняла. Как и всегда бывает в таких случаях, решительная минута наступила тогда, когда никто из них ее не ожидал.

10 апреля у императрицы открылась горячка. Герцог голштинский пригласил Толстого на совещание в дом Андрея Ушакова.

Толстой не застал того дома и отправился во дворец. По дороге его перехватил герцог голштинский и отвез к себе. Там он рассказал ему, что императрица очень больна и надежд на ее выздоровление мало.

Вскоре к ним присоеденился Андрей Ушаков. «Если императрица скончается, не распорядившись насчет престолонаследия, — сказал герцог, — то мы все пропадем. Надо срочно просить ее величество объявить наследницею свою дочь!»

«Если императрица при смерти, — ответил Толстой, — то уже поздно!»

Так оно и было на самом деле: одни, чувствуя свою слабость, говорили, что поздно, другие в сознании своей силы спешили достигнуть цели своих стремлений.

В виду тяжелой болезни императрицы во дворец были созваны члены Верховного тайного совета. Сенат, Синод, майоры гвардии и президенты коллегий. Вопрсо был один: о престолонаследии.

Было три предложения: за цесаревну Елисавету, за цесаревну Анну и за великого князя Петра.

Как и следовало ожидать, победило последнее предложение. При этом было решено, что новый император остается несовершеннолетним до 16 лет, а Верховный тайный совет во время его малолетства сохраняет свое настоящее значение и состав. Что же касается Анны и Елисаветы, то они должны были занять в нем первые места.

Было так же решено, что отныне никакое решение совета не имеет силы, если не будет подписано всеми его членами, а великий князь и все его подданные должны были дать страшную клятву не мстить никому из подписавших смертный приговор его отцу вельмож.

При совершеннолетии государя цесаревны получают по 1 800 000 рублей и между ними поровну разделяются все бриллианты их матери.

Загадки «банного» дела

Меншиков слишком хорошо знал своих бывших сподвижников, чтобы верить им, и внимательно следил за каждым их шагом.

В то время когда Толстой и Ушаков, по сути дела, прекратили всяческую борьбу, Девьер своим неосторожным поведением во дворце дал Меншикову возможность захватить в свои руки враждебных ему людей.

Антон Мануилович Девьер родился в Голландии, в городе Амстердам, 22 февраля 1682 года. В августе 1697 года в Голландию прибыло российское «Великое посольство», в составе которого находился некий «урядник Пётр Михайлов» — под этим псевдонимом скрывался царь Пётр I.

Высокому гостю показали учебный бой голландских военных кораблей. Пётр настолько увлёкся забавой, что подплыл к одному из фрегатов, взобрался на борт, и стал командовать боем.

Во время боя русский царь обратил внимание на юнгу, который очень ловко лазил по вантам и крепил паруса. После окончания сражения царь подозвал его к себе.

Этим юнгой был Антонио де Виейра. Он сразу сообщил царю, что был «иудейского рода», однако Пётр национальными и религиозными предрассудками не страдал, и предложил 15-летнему юнге поступить к нему на службу. Антонио согласился и, навсегда покинув Голландию, отправился в длительную поездку с «Великим посольством» по Европе.

В конце августа 1698 года «Великое посольство» вернулось в Россию. Так царский паж, которому исполнилось 16 лет, впервые попал в страну, ставшую его родиной.

В российских документах Антонио был записан как Антон Мануилович, а фамилию «де Виейра» записали как Девьер.

Сначала Антон Девьер служил царским пажом, потом стал царским денщиком и сопровождал государя в военных походах. В 1708 году Девьер стал генерал-адъютантом.

Через два года произошло первое серьезное столкновение Антона Девьера с светлейшим князем Александром Даниловичем Меншиковым. Конфликт произошёл на любовной почве.

В 1710 году Девьер вознамерился жениться на младшей сестре светлейшего князя, Анне Даниловне Меншиковой. Невеста в прошлом была любовницей Петра, но даже у благороднейших дворян Европы не считалось позорным жениться на бывшей пассии государя.

Анне, которая Петру уже успела надоесть, Девьер нравился, и она был согласна выйти за него замуж. Дело оставалось за малым — получить согласие старшего брата.

Но когда генерал-адъютант Девьер явился в дом Александра Меншикова и попросил руки его сестры, светлейший князь был возмущен его «гнусным предложением» до глубины души. Оскорбления закончились дракой.

На шум в комнату вбежали слуги Меншикова и связали Девьера. Светлейший князь приказал выпороть жениха и выбросить его на улицу.

Почему Меншиков так возмутился намерением Девьера жениться на его младшей сестре, до сих пор историками не выяснено.

Однако есть сведения, что на момент сватовства жених уже «обрюхатил» невесту, и это обстоятельство вызвало гнев её старшего брата. Хотя на царя, «испортившего» Анну Даниловну, светлейший князь почему-то не гневался.

Девьер пожаловался на Меншикова царю. На это Пётр ответил: «Тебе он отказал, но мне отказать не посмеет», и вместе с Девиером отправился в дом светлейшего князя, где и попросил у Меншикова руки Анны Даниловны для своего генерал-адъютанта.

Как и предсказывал Пётр, отказать царю у Меншикова смелости не хватило, и в июле 1710 года Антон Девьер женился на Анне Даниловне Меншиковой.

Он продолжал служить царским генерал-адъютантом, и считался одним из наиболее близких царю людей. Он имел право входить к Петру без предварительного доклада в любое время суток, и ему было поручено руководить воспитанием царских дочерей.

В 1718 году Пётр учредил в России полицию, и первым руководителем российской полиции 27 мая 1718 года стал Девьер, а его официальная должность называлась «генерал-полицмейстер Санкт-Петербурга».

Он довольно быстро обеспечил в городе порядок, уменьшил число преступлений и впервые в истории России начал борьбу с загрязнением окружающей среды. По его приказу полицейские ловили тех, кто сваливал мусор в Неву, и били кнутом.

Кроме того, генерал-полицмейстер занялся борьбой с правонарушениями на потребительском рынке — за продажу некачественного товара и за необоснованное повышение цен торговцев били кнутом и отправляли на каторгу. В 1721 году Девьер распорядился установить в Санкт-Петербурге первые фонари и скамейки для отдыха.

Губернатором Санкт-Петербурга в то время был первый российский казнокрад Александр Данилович Меншиков. Он сразу же начал конфликтовать с Девьером не только на почве личных неприязненных отношений, но и по служебным делам.

Все недовольные Девьером (а таких хватало) бежали жаловаться к Меншикову, однако хорошо знавший нечистого на руку Алексашку царь в этих спорах чаще всего занимал сторону Девьера.

Когда Пётр находил у своего любимца недостатки в работе, он его жестоко наказывал. Однажды они проезжали по мостику через канал возле Новой Голландии. Неожиданно для его попутчика острый глаз царя заметил, что от мостика было отодрано несколько досок. Возмущенный царь избил генерала дубинкой за недостаточную борьбу с хищениями государственного имущества, после чего государь и побитый глава полиции поехали дальше.

Не исключено, что доски от мостика отодрали по приказу Меншикова, который знал, куда поедут царь с Девьером, и хотел таким способом «подставить» своего недруга.

Однако, кроме избиения дубинкой, никаких других последствий происшествие на мосту для Девьера не имело, и он остался на должности петербургского полицмейстера.

В целом Пётр был в восторге от деятельности полиции, хотя бурная деятельность главного полицмейстера страны нравилась далеко не всем, и, прежде всего, Александру Даниловичу, который всегда считался первым казнокрадом.

Однако при жизни Петра он не мог рассчитывать на успех в борьбе со своим врагом. Зато после смерти царя он получил в руки все козыри, и использовал первую же представившуюся ему возможность, чтобы свалить первого полицейского империи. Для чего и затеял знаменитый «банный» скандал, благо, что все основания у него для этого были.

16 апреля Девьер явился во дворец, где по случаю болезни императрицы все пребывали (или делали вид) в великой печали. Однако тот был весел и уговаривал рыдавшую племянницу императрицы Софью не плакать.

Затем он посадил рядом с собой великого князя и, улыбаясь, что-то шептал ему на ухо. Как рассказывал потом царевич, Девьер сказал ему: «Поедем со мной в коляске на свободу, а матери твоей не быть уже живой!» Затем он напомнил Петру о его намерении жениться и обрадовал его тем, что он и его друзья будут «волочиться» за его невестой.

Когда же к нему подошла Анна Петровна, то он даже не встал в ее присутствии и со смехом сказал: «Да хватит тебе печалиться? Лучше выпей рюмку вина!»

По всей видимости, в тот же день Меншиков явился к императрице, которой стало лучше. Справившись о здоровье, он поведал Екатерине о поведении Девьера во дворце и о том, что неоднократно видел, как тот мылся с девушками в бане.

Императрица страшно возмутилась и приказала арестовать Девиера. В тот же день Антон Девиер был арестован в императорском дворце гвардейским караулом. Он хорошо знал, откуда дул ветер, и во время ареста попытался заколоть шпагой Меншикова.

Нетрудно догадаться, что дело было не в том, что Девьер мылся в бане с девушками. В своей бурной жизни никогда не являвшаяся образцом добродетели Екатерина видела и не такое.

Вся беда была в том, что те девушки, с которыми так тесно общался главный полицейский страны, были фрейлинами императрицы, и его расспросы о том, «что делается у ее императорского величества», были восприняты императрицей как вторжение в ее частную жизнь и заговор. Ну и, конечно, ей не нравилось веселое поведение любимчика ее мужа.

После 16 апреля канцлер граф Головкин получил от Меншикова указание собрать «собрать всех к тому определенных членов и объявить указ ее величества и всем, не вступая в дело, присягать, чтоб поступать правдиво и никому не манить, и о том деле ни с кем нигде не разговаривать и не объявлять; кроме ее величества, и завтра поутру его допросить и, что он скажет, о том донесть ее императорскому величеству, а розыску над ним не чинить».

В отношении Девьера было начато следствие. С пристрастием была допрошена и та самая «девушка», с которой Девьер ходил в баню. В материалах уголовного дела она проходила как «придворная девица Катерина».

Вероятнее всего, эта самая Катерина была родственницей какой-то приближённой к императрице особы, и эту особу не хотели компрометировать упоминаем фамилии в уголовном деле. К неудовольствию членов следственной комиссии, девица показала, что Девьер никогда не расспрашивал ее о личной жизни императрицы.

То же самое подтвердил и сам Девьер. Что же касается его веселого поведения 16 апреля во дворце, то он назвал его неудачной шуткой.

Однако комиссия шутить была не намерена, и после 25 полученных на пытке ударов кнутом, Девьер поведал о своих беседах с Толстым, Бутурлиным, Ушаковым, Скорняковым-Писаревым, Нарышкиным и Долгоруким. То есть, всеми теми, кто в той или иной форме выступал против брака великого князя Петра на дочери Меншикова и стояли за возведение на престол одной из дочерей Екатерины.

Самым интересным же было то, что инициатором всех этих крамольных разговоров был вовсе не Девьер. Скорняков-Писарев, Толстой и Бутурлин сами начинали такие с ним подобные беседвы, а он только соглашался с ними.

Дальше разговоров дело не шло, и вельможи даже не могли решить, кто из них пойдёт к императрице с предложением о кандидатуре престолонаследника, и всё так и осталось на уровне разговоров.

Но это уже никого не интересовало. Как бы там ни было на самом деле «заговор мятежников» был раскрыт, и 6 мая 1727 года за несколько часов до смерти Екатерина подписала подготовленный светлейшим указ о лишении «заговорщиков» чинов, званий, имущества, наказание их кнутом и ссылке в дальние края.

«Девьера и Толстова, — говорилось в указе от 6 мая, — лишив чина, чести и деревень данных, сослать: Девьера — в Сибирь, Толстова с сыном Иваном — в Соловки; Бутурлина, лиша чинов, сослать в дальние деревни; Скорнякова-Писарева, лиша чина, чести, деревень и бив кнутом, послать в ссылку; князя Ивана Долгорукого отлучить от двора и, унизя чином, написать в полевые полки; Александра Нарышкина лишить чина и жить ему в деревне безвыездно; Ушакова определить к команде, куда следует». Потом прибавлено: «Девьеру при ссылке учинить наказанье, бить кнутом».

Анна Даниловна на посиделки мужа в бане с придворной девицей Катериной не обиделась и попыталась заступиться за него перед братом. Однако светлейший князь отказался с сестрой разговаривать и приказал выслать сестру с детьми из Санкт-Петербурга в деревню.

Антона Девьера отправили отбывать ссылку в глухое зимовье в 800 верстах от Якутска. По политическим соображениям Меншиков не мог обвинить Елизавету в подделке императорского указа, отменяющего смертную казнь. Впрочем, ссылка врага в район вечной мерзлоты его тоже устраивала, и он очень надеялся на то, что суровый климат сделает то, что не удалось ему.

Но как бы там не было, от своих врагов Меншиков избавился. Хотя нельзя не сказать и вот еще о чем. Покончив с бывшими соратниками, временщик остался совершенно одни, так нельзя было всерьез воспринимать то хорошее отношение к нему знати, какое демонстрировали некоторые ее видные представители. Все это был только игрой, и все эти люди только и жали того момента, когда временщик оступится.

Не совсем понятно и то, почему Меншиков считал гарантией своей жизни родство с императором. И вряд ли бы Петр II, повзрослев, спокойно смотрел на убийцу своего отца. Впрочем, ничего другого временщику не оставалось, и, подобно утопающему, он хватался за соломинку.

Петр II (1715–1730)

Российский император, сменивший на престоле Екатерину I. Внук Петра I, сын царевича Алексея Петровича и немецкой принцессы Шарлотты Брауншвейг-Вольфенбюттельской.

Юноша на престоле

Екатерина I правила всего два года. Балы, празднества, фейерверки следовали при ее дворе непрерывной чередой. Здоровье еще не старой государыни оказалось подорвано болезнями и неумеренной жизнью.

Согласно легенде, накануне смерти ей приснился сон, будто она улетает в облака, куда ее зовет Петр, а внизу неспокойная, враждебная толпа окружает ее юных дочерей Анну и Елизавету, но помочь им она уже не может.

6 мая, в девятом часу утра, Екатерина скончалась. На другой день во дворце собрались все члены царской фамилии, члены Верховного тайного совета, Синода, Сената, генералитет.

На совещании было зачитано завещание покойной императрицы, подписанное собственною ее величества рукою, как, во всяком случае, было сказано в журнале Верховного тайного совета.

Однако это было не так. На самом деле завещание было написано министром зятя императрицы Бассевичем, после чего Меншиков дал его подписать цесаревне Елисавете.

Завещание состояло из 15 пунктов и начиналось с объявления великого князя Петра Алексеевича наследником престола. Само собой понятно, что править новый император не мог, и именно поэтому завещание предусматривало опеку над несовершеннолетним императором, определяло власть Верховного Совета и порядок наследия престола.

В случае кончины Петра Алексеевича престол переходил к дочерям Екатерины Анне и Елизавете и их потомкам, если они не откажутся от российского престола или православной веры, а затем к сестре Петра — Наталье Алексеевне.

11-я статья даже не столько изумила, сколько неприятно поразила всех тех, кто читал завещание. В ней повелевалось всем вельможам содействовать обручению Петра Алексеевича с одной из дочерей князя Меншикова, а затем, по достижении совершеннолетия, содействовать их браку.

Эта статья явно свидетельствовала о том, что Меншиков принял деятельное участие в составлении завещания. Однако восхождение на престол сына казненного сына Петра Великого для русского общества было бесспорным, и никаких волнений из-за содержания 11-й статьи не возникло.

Позже императрица Анна Иоанновна приказала канцлеру Гавриле Головкину сжечь эту духовную. Он исполнил её приказание, предварительно изготовив копию документа.

Когда завещание, в котором именем Екатерины отменялся закон Петра Великого о праве царствующего государя назначать себе преемника и устанавливался порядок престолонаследия, было прочитано, все присутствовавшие начали поздравлять нового императора и присягать ему. Собранная перед Зимним дворцом гвардия также присягнула и крикнула: «Виват!»

После этого все отправились к обедне и молебну, а по возвращении из церкви собрались в залу, где проходило заседание Верховного тайного совета.

Здесь Петр II сидел в креслах императорских под балдахином. Справа от него на стульях сидели цесаревна Анна Петровна, ее супруг, великая княжна Наталья Алексеевна и великий адмирал граф Апраксин.

По левую руку находились цесаревна Елисавета Петровна, Меншиков, канцлер граф Головкин и князь Дмитрий Голицын. Остерман, получивший должность обер-гофмейстера, стоял подле императорских кресел справа.

Как только завещание было обнародовано, сразу же появились слухи о том, что оно подложное. Однако на этом дело и кончилось, поскольку для огромного большинства права нового государя были бесспорны.

«Как скоро она (Екатерина I) скончалась, — рассказывал граф Цинцендорфский, — князь Меншиков поставил караул у всех входов дворца, а на другой день, поутру пригласил во дворец царевича, внука последнего царя, герцога и герцогиню Голштейн-Готторпских, принцессу Елисавету, дочь покойной царицы, и всех вельмож и первейших министров русских.

Меншиков объявил им, что царица скончалась в прошедшую ночь, вруча ему свое духовное завещание, которое он тут же и прочел.

В самом начале завещания она объявила единственным своим наследником вышесказанного царевича, внука своего супруга. Все, бывшие в собрании, выслушав это, тотчас закричали „Ура!“.

Тетка его, герцогиня Голштинская, первая пала к его ногам, а за нею и все прочие, и тут же присягнули в верности. Остальное содержание духовной относилось к образу правления и назначало регентство, которое долженствовало продлиться до того времени, когда новому царю исполнится 16 лет, а тогда было ему только 12.

В члены совета регентства назначались: герцог и герцогиня Голштинские, принцесса Елисавета, сестра герцогини, князь Меншиков, государственный канцлер граф Головкин, адмирал граф Апраксин, царский обер-гофмейстер барон Остерман, и князь Дмитрий Голицын.

В конце духовной, Екатерина предписывала поддерживать союз и согласие с императором и следовать той же системе, которой она следовала. Но статья, относящаяся до малолетства царя, осталась без исполнения, потому что тут же объявили его совершеннолетним…»

Великий князь Пётр Алексеевич родился 12 октября 1715 года в Петербурге. Он был сыном скончавшегося в 1718 году наследника престола Алексея и его жены Софии-Шарлотты, которая умерла через десять дней после родов.

Будущий наследник престола, как и его старшая на год сестра Наталия, не был плодом любви и семейного счастья. Брак Алексея и Шарлотты был следствием дипломатических переговоров Петра I, польского короля Августа II и австрийского императора Карла VI.

После казни сына Пётр обратил внимание на своего единственного внука. Он приказал прогнать нерадивых мамок и подобрать ему хороших учителей. Меншиков приставил к великому князю дьяка Семёна Марвина и карпатского русина из Венгрии Зейкана.

Когда Пётр I проверил знания внука, он пришёл в ярость, так как тот почти не умел говорить по-русски, немного знал немецкий язык и латынь. Единственное, в чем царевич превзошел своих учителей, так это в умении материться по-татарски.

Разгневанный император прогнал нерадивых учителей, предварительно сильно избив их. Однако более достойных наставников Пётр Алексеевич так и не получил.

Петр был живым, сообразительным и не лишенным способностей, но одновременно упрямым и своенравным мальчиком, напоминавшим характером своего великого деда. Несмотря на некоторое сходство, царевич, в отличие от Петра I, не желал учиться.

Как мы уже видели, новый император был признан всеми, Однако ему было всего одиннадцать лет, и до его совершеннолетия должен управлять Россией Верховный тайный совет вместе с цесаревнами.

«Дела решаются большинством голосов, и никто один повелевать не имеет и не может», — было сказано в завещании. Но всем было хорошо известно, что в последнее время Меншиков повелевал в Верховном совете.

Даже при всем своем желании Меншиков уже не мог получить большей власти, и теперь ему оставалось только эту власть удержать. Для этого ему было необходимо подчинить молодого императора своему влиянию, сосредоточить в своих руках военное управление, составить свою собственную сильную партию и удалить всех враждебно к нему настроенных и подозрительных людей.

Меншиков повёл борьбу против всех тех, кого посчитал опасным в смысле престолонаследия. Дочь Петра I Анна Петровна была вынуждена с мужем покинуть Россию.

Анне Иоановне, дочери старшего брата Петра I и соправителя до 1696 года, запретили приехать из Митавы, чтобы поздравить племянника с восхождением на престол.

Барон Шафиров, президент Коммерц-коллегии, давний враг Меншикова, был удалён в Архангельск, якобы «для устройства китоловной компании».

Едва ли Меншиков имел отношение к инициативе императора вызвать из суздальского заточения бабушку, Евдокию Лопухину, которую он никогда прежде не видел.

Тем не менее, спустя несколько месяцев после воцарения своего внука она была с почётом перевезена в Москву и жила сначала в Вознесенском монастыре в Кремле, затем в Новодевичьем монастыре — в Лопухинских палатах.

Верховный тайный Совет издал Указ о восстановлении чести и достоинства царицы с изъятием всех порочащих её документов и, несмотря на яростное сопротивление Меншикова, отменил своё решение 1722 года о назначении императором наследника по собственному умыслу без учёта прав на престол.

Ей было дано большое содержание и особый двор. Но никакой роли при дворе Петра II Лопухина не играла. После смерти Петра II в 1730 году возник вопрос, кто станет его наследником, Евдокия упоминалась в числе кандидатур.

Существуют свидетельства, что Евдокия Фёдоровна отказалась от престола, предложенного ей членами Верховного тайного совета.

Умерла Евдокия Федоровна в 1731 году при правлении Анны Иоанновны, котороая относилась к ней с уважением и пришла на её похороны.

Последними ее словам на этой земле были: е слова её были: «Бог дал мне познать истинную цену величия и счастья земного».

Похоронена бывшая царица в соборной церкви Новодевичьего монастыря у южной стены собора Смоленской иконы Божьей Матери рядом с гробницами царевен Софьи и её сестры Екатерины Алексеевны.

Дабы постоянно влиять на Петра, Меншиков перевез императора в свой дом на Васильевский остров, который теперь было велено называть Преображенским.

25 мая состоялось торжественное обручение 11-летнего Петра II с 16-летней княжною Марией, дочерью Меншикова. Она получила титул «Её императорское высочество» и годовое содержание в 34 тысяч рублей. Хотя Пётр был любезен по отношению к ней и её отцу, тем не менее в своих письмах того времени он неизменно называл невесту «фарфоровой куклой».

Неделей раньше Меншиков столь им желанное звание генералиссимуса, и теперь в армии не было равного ему человека.

Как это ни удивительно, но Меншиков понял, что Петру надобно долго и много учиться, чтоб быть достойным вторым императором. И учителя он дал молодому человеку достойного.

Вице-канцлер барон Остермана не только сам много знал, но и как никто другой умел прилагать свои знания к делу. К тому же именно он в 1726 году убедительно доказал невозможность отстранить царевича от престола.

Как только улажено было дело о женитьбе великого князя на дочери Меншикова, временщик сделал барона обер-гофмейстером Петра и поручил ему его воспитание.

Остерман стал получать по 6000 рублей жалованья, тогда как канцлер Головкин и князь Дмитрий Голицын получали по 5000.

Меншиков не только очень высоко ценил деловые качества Остермана, который одинаково силен был в решении внутренних и внешних вопросов, но и совершенно не опасался его.

Оно и понятно! Связей у барона не было, знать на него, как, впрочем, и на самого временщика смотрела свысока, великий канцлер Головкин его не любил, как средних способностей начальник не любит своего даровитого помощника.

Помимо всего прочего, именно Меншикову Остерман был обязан многим и не мог обходиться без него, как без сильной опоры. Тонко чувствуя ситуацию, барон все царствование Екатерины держался Меншикова.

Да и за кого ему было еще держаться, если второй после Меншикова по влиянию в государстве Толстой был его заклятым врагом за его расположение к великому князю Петру и Австрии.

Благоволил Меншиков и к другому даровитому иностранцу, оставшемуся после Петра, — Миниху, которого он наградил за труды по строительству Ладожского канала пятью тысячами рублей.

Остерман воспитывал Петра один, и ему было очень важно подчинить своему влиянию и сестру императора великую княжну Наталью.

Она была на год старше брата, но была намного способнее его. Петр не только любил сестру, но и во всем слушался ее. Остерман быстро добился желаемого, поскольку подчинить своей воле девочку было куда легче, нежели самого Петра, который на всех уроках думал только об одном: как быстрее сбежать из класса туде, где было веселее.

В бумагах Остермана сохранилось следующее писание Петра II на латинском языке: «Каждый раз, как я с собою рассуждаю, сколь много надлежащее воспитание императора содействует безопасности и благоденствию народа, не могу не принести неизменной признательности светлейшей княжне, моей любезнейшей сестре, которая меня поучает полезными увещаниями, помогает благоразумными советами, из которых каждый день извлекаю величайшую пользу, а мои верные подданные ощущают живейшую радость. Как могу я когда-либо забыть столько заслуг ко мне? Воистину, чем счастливее некогда будет мое государство, тем более, признавая плоды ее советов, поступлю так, что она найдет во мне благодарного брата и императора».

Остерман составил план учения, в который входили древняя и новая история, география, математические операции, арифметика, геометрия и «прочие математические части и искусств из механики и оптики».

Из забав молодому императору предлагались музыкальные концерты, стрельба, игра под названием вальянтеншпиль и бильярд.

Сохранилась записка, подписанная самим Петром, где говорится: «В понедельник пополудни, от 2 до 3-го часа, учиться, а потом солдат учить; пополудни вторник и четверг — с собаки на поле; пополудни в среду — солдат обучать; пополудни в пятницу — с птицами ездить; пополудни в субботу — музыкою и танцованием; пополудни в воскресенье — в летний дом и в тамошние огороды».

Согласно составленному Остерманом плану, Петр должен был каждую середу и пятницу присутствовать в Верховном тайном совете.

21 июня 1727 года император впервые посетил Совет. «После того как бог изволил меня в малолетстве всея России императором учинить, — заявил он, — все мои силы будут направленные на то, чтобы исполнить должность доброго императора. Я обязуюсь управлять моим народом с богобоязненно и праведно, бедных защищать, помогать обиженным, убогих и неправедно отягощенных от себя не отогнать, но веселым лицом жалобы их выслушать и никого от себя печального не отпускать».

На этом работа Петра в Совете была закончена, и за все время правления Меншикова он там больше не появился. Впрочем, и сам Меншиков там почти не бывал.

Пётр II не был способен править самостоятельно, в результате чего практически неограниченная власть находилась сначала в руках Меншикова, а затем — Остермана и Долгоруких.

Как и при его предшественнице, государство управлялось по инерции. Царедворцы старались следовать заветам Петра Великого, однако консервация созданной им политической системы выявила все заложенные в ней недостатки.

Время регентства Меншикова мало чем отличалось от царствования Екатерины I, так как фактический правитель страны остался тот же, только набравший еще большую силу.

Падение Меншикова

Кто знает, как бы развивалась вся эта эпопея с юным императором, если бы Меншиков не заболел лихорадкой. Светлейший князь все время находился без сознания, и врачи стали опасаться летального исхода.

Понятно, что Меншикову в те критические для него дни было не до молодого императора, и он во всем положился на Остермана. Он полностью доверился этому человеку и даже не подозревал, что именно он способен нанести ему страшный удар.

Остерман быстро хорошо разбирался в характере своего воспитанника и прекрасно понимал, что самым страшным наказанием для того были занятия любыми науками и дисциплина. Не было для него секретом и то, как тяготился молодой царь той золотой клеткой, в которой содержал его временщик. Да и кому могла понравиться постоянная слежка и контроль за каждым его словом и шагом?

Да и что ему оставалось делать? Продолжать давить на своего воспитанника так, как давил на него все это время Меншиков? Можно было, конечно, и давить. Но что было делать Остерману, если бы Меншиков умер (а все дело шло именно к этому) и Петр освободился бы от власти временщика? Как бы он выглядел в глазах обретавшего не только свободу, но и практически неограниченную власть Петра?

Кто-кто, а Остерман лучше других знал, что молодой император был мальчиком не только ленивым, любившим более играть и ездить на охоту, чем учиться и заниматься делом, но и чрезвычайно своенравный. Потому окончательно отпустил и без того не сильно натянутые им вожжи.

Петр, который начал проявлять все большую наклонность к независимости, не возражал. Уйдя от строгой опеки, в какой его держал будущий тесть, он сначала бросился в сторону Остермана, менее грубого и более снисходительного.

Пользуясь тем, что Петр летом отдыхал в Петергофе и не видался с Меншиковым, Остерман сблизил Петра с Иваном Долгоруким, зная, что молодой государь симпатизировал ему.

Вскоре Остерман добился того, что Пeтp ложился спать в Петергофе с князем Иваном Долгоруким, а дни проводил с ним и со своей теткой, великой княжной Елизаветой, молодой и веселой 17-тилетней девицей.

Вместо того чтобы исполнять волю Меншикова и заставлять молодого государя учиться, Остерман потакал ею склонности ко всяким развлечениям и особенно к охоте, на которую молодой государь часто ездил в окрестностях Петергофа.

Долгорукий и тетка государя Елизавета постоянно вооружали Петра против Меншикова, представляя ему, что Меншиков зазнается и не оказывает своему государю должной почтительности.

Около государя в числе сверстников был сын Меншикова, Петр, в досаде против его отца, мстил сыну и бил до того, что тот кричал и молил о пощаде.

Положение Остермана было труднее всех: он был обязан смотреть, чтоб молодой император хорошо учился, не потакать его стремлению к удовольствиям, и в этом отношении он должен был действовать заодно с Меншиковым.

Но нельзя было слишком налегать на мальчика, особенно в летнюю пору, когда двор переехал в один из «веселых домов» в Петергоф.

Очень удобно было понравиться государю, складывая всю вину стеснительных мер на Меншикова, и при этом находиться в подчинении у Меншикова, отдавать ему во всем отчет очень стеснительно.

Тяжелый, повелительный, несимпатичный человек, мало что понимавший в воспитании и неизвестно по какому праву распоряжавшийся им. Когда его не будет, никто не будет мешать искусному воспитателю взять совершенно воспитанника в свои руки.

Итак, барон Андрей Иванович очень добрый человек, он же самый умный и ученый человек — это постоянно говорит сестрица Наталья Алексеевна, а сестрица Наталья Алексеевна необыкновенная умница, которую надобно во всем слушаться, — это последнее говорит Андрей Иванович, самый умный и ученый человек.

С бароном Андреем Ивановичем весело: он такой добрый; весело с сестрицей: сироты изначала привыкли жить душа в душу; весело с князьями Долгорукими: добрые люди только и хлопочут о том, как бы угодить, как бы повеселить.

Но всего веселее с тетушкой цесаревной Елизаветой Петровной, которой было всего 17 лет. Это была миловидная стройная девушка с красивыми голубыми глазами. Но что больше всего привлекало мальчика в ней, так это ее постоянная веселость и беззаботность. Создавалось такое впечатление, что она с утра до вечера находиться на каком-то нескончаемом празднике. И именно это отличало ее от серьезной сестры Анны.

Цесаревна Елизавета была душою молодого общества, которому хотелось повеселиться и очень любила пародировать своих близких, что у нее, надо заметить прекрасно получалось.

Даже три тяжелых полученных ею удара — смерть матери, смерть жениха и отъезд сестры — недолго печалили молодую царевну. И далеко не случайно она была постоянною спутницей Петра II в его веселых прогулках.

Каковы были на самом деле их отношения. Историки довольно осторожны в выводах, но практически никто не сомневался в сильной привязанности молодого императора к своей тетке. Чему способствовали частые свидания между ними и весьма бесцеремонное обращение, которым отличались и тетка и ее племянник.

Вряд ли Петр не знал и о том, что его умнейший и добрейший воспитатель выступал в свое время с предложением женить его на Елизавете. И если мы вспомним его неприязненное отношение скучной и противной Меншиковой, то определенные выводы напрашиваются сами собой. Особенно если вспомнить историю со сватовством.

Как известно, прусский двор делал все возможное, дабы устроить брак Елизаветы с одним из своих принцев, очень рассчитывая при этом на приданое в виде Курляндии.

Однако Елизавета отклонила это предложение по той причине, что не желала уезжать из России. Но это была официальная версия. На самом деле вполне возможно, что она смотрела далеко вперед и собиралась на самом деле стать императрицей. И далеко не случайно Петр постоянно ссорился из-за нее с сестрою Натальей, которую всерьез начинала беспокоить слишком близкая дружба брата с теткою.

Но напрасно она пыталась образумить Петра, тот не хотел ничего слышать. Свобода сыграла с ним свою шутку: он стал упрям, повелителен, не терпел никаких возражений и все свое свободное время проводил на охоте и в веселых прогулках со своею неразлучною спутницею цесаревной Елизаветой.

Но уже очень скоро у царя появились новые симпатии, и особый интерес он проявлял к сестре Наталье, обладавшей неотразимым обяянием.

Она не была красива, с сильными следами оспы на лице и слегка курносая. Будучи всего на год старше брата, она имела чрезвычайно развитый ум и благородное сердце.

Именно она уговаирвала юного императора работать, избегать дурного общества, и поначалу он ее слушался. К несчастью, вместе с сестрой появилась на Васильевском острове и сепмнадцатилетняя тетка Петра, очаровательная и жизнерадостная Елизавета, не знавшая ни работы, ни добродетели.

Рыжеволосая, с искрящимися глазами, стройная и полногрудая она олицетворяла собой веселье, чувственность и страсть. Ео всему прочему она была неустрашимой наездницей и неутомимой охотницей.

Влияние ее началось невинным образом, развивая в племяннике любовь к физическим упражнениям. Чуть ли не каждый день она приглашала его на прогулки верхом, или на охоту. Остерман не препятствовал, имея свой собственный план в отношении юной пары. И уже очень скоро воспитанник начал оправдывать надежды наставника.

Петр обнаружил весьма раннюю половую зрелость, и во время охот в обществе Елизаветы для него главный интерес представляла уже не пернатая, или четвероногая дичь.

Однако сама Елизавета, несмотря на изветную распущенность, была еще слишком неопытна, а ее племянник чересчур робок, чтобы переступить последнюю черту.

Возвращаясь с охоты, Петр II сразу же начинал скучать по тетке и сочинял в ее честь плохие стихи. Но как только наступала ночь, он вместе с Иваном Долгоруким отправлялся в поисках более доступных удовольствий, жажда которых зародилась у него под впечатлением его романа. Надо ли говорить, что эти ночные похождения быстро превратились в привычку.

Понятно, что скромная невеста императора Мария Меншикова совершенно потерялась в этой новой жизни ее суженого. Более того, никогда не нравившая, несмотря на всю свою красоту, Петру, она на фоне блистательной Елизаветы вызывала у него отвращению.

Он сравнивал ее с мраморной статуей. Его отвращение к невесте дошло до того, что однажды он на коленях умолял сестру Наталью избавиться от невесты. Однако та, отказывалась бороться с немилостью.

Знал ли обо всем этом Меншиков. Да, знал. Но что он, прикованный к кровати, мог сделать. Лихорадка измучила его, врачи говорили о близкой кончине, и единственное, на что он оказался способен, так это на то, чтобы написать наставительное письмо императору.

В нем он напоминал Петру о его высоких обязанностях относительно России, «этой недостроенной машины», просил его слушать Остермана и министров, быть правосудным. Отправил он послание и в Верховный совет, в котором просил после его смерти не оставить его семью.

Надо полагать, что Меншиков начинал терять чувство реальности. По той простой причине, что очень многие из высшего окружения ждали его смерти, которая избавила бы их от диктатора.

Старинные и знатные роды снова займут свое место, князь Дмитрий Михайлович Голицын будет иметь первый голос в гражданских делах, а его брат фельдмаршал князь Михаил Михайлович — в военных. Вряд ли желал выздоровления своего тюремщика и молодой император.

Однако Меншиков выздоровел. Появление временщика подействовало на всю веселую компанию, как холодный душ, а его появление в апартаментах государя служило сигналом к всеобщему бегству.

Петр бежал через черный выход, а Наталья выпрыгнула в окно. Его прозвали «Голиафом», «Левиафаном». Наталья, обладавшая способностями к подражанию и карикатуре, возбуждала взрывы хохота, передразнивая его манеры.

Вместе с временщиком вернулись его деспотические требования, показавшиеся теперь невыносимыми. «Прежний деспотизм, — писал Лефорт 5 августа 1727 года, — игрушки в сравнении с тем, что царит в настоящее время».

Начались неизбежные в таких случаях столкновения, пиосокольку глотнувший свежего воздуха Петр был больше не намерен терпеть тиранию.

Первая серьезная стычка с временщиков произошла после того, как петербургские каменщики поднесли государю в подарок 9000 червонцев. Тот отправил эти деньги в подарок своей сестре, великой княжне Наталье, но Меншиков, встретивши идущего с деньгами служителя, взял у него деньги и сказал:

— Государь слишком молод и не знает, как употреблять деньги!

Узнав на другой день, что она денег не получала, Петр спросил о них придворного, который объявил, что деньги у него взял Меншиков.

Государь приказал позвать князя Меншикова и гневно закричал:

— Как вы смели нарушить мой приказ?

Светлейший князь, который никак не ожидал подобного вопроса от покорного до сих пор мальчика, отвечал, что государство нуждается в деньгах, казна истощена и что он в тот же день хотел представить проект, как лучше употребить эти деньги.

— Я тебе покажу, воскликнул разъяренный Петр, — кто из нас двух император!

Меншиков не обратил внимания на эти слова, звучавшие предостережением. Более того, он воспротивился юноши склонности к Елизавете, о которой уже стали говорить как о страсти.

Вскоре император потребовал 500 червонцев.

— Для кого? — строго спросил Меншиков.

— Мне нужно! — вскричал Петр.

Ээти деньги оказались у цесаревны, и Меншиков приказал их отобрать у нее. Затем он рассчитал слугу, приобретавшего благосклонность юного императора своей услужливостью, а на все просьбы государя за Ягужинского отвечал отказом.

Но то, что составляло силу его власти: долголетняя привычка, обаяние положения, как будто неразрывно связанного с существованием империи, кажущаяся невозможность пошатнуть его, не поколебав основы государства, — все это исчезло за время роковой болезни, после которой временщик явился, как выходцем с того света.

Государство не рушилось без него. По какому же праву он желал занимать в нем такое место? Долгорукие увидели в благосклонности, оказываемой одному из них, восход новой зари и вернулись к своим прежним чувствам.

Видя грозу, собиравшуюся над его головой, Меншиков решил еще больше опереться на Голицыных. Наскоро задуманная свадьба между его сыном и дочерью фельдмаршала Михаила Михайловича, казалось, укрепила его надежды в этом отношении.

Но средство, оказалось недостаточным. Гроза разразилась в сентябре. Окончив постройку часовни в своем поместье в Ораниенбауме, Меншиков задумал ознаменовать ее освящение великолепным празднеством, на котором необходимо должен был присутствовать его воспитанник, и тем положить конец уже распространявшимся толкам об их взаимном охлаждении.

Петр обещал быть. Однако, желая избежать щекотливого положения для своей дочери, временщик отказался пригласить Елизавету, и, в последнюю минуту, император, находившийся по близости в Петергофском дворце, дал знать, что не будет.

Праздник отличался своим великолепием. Но сразу же после него члены Совета поспешили в Петергоф, чтобы пожаловаться на гостеприимного хозяина, который в церкви занял место, предназначенное для императора.

На следующий день Волков посоветовал временщику посетить императора и, после некоторого колебания, Меншиков решился выехать под гром пушечных выстрелов, сопровождавший все его передвижения.

Но так как в этот день приходились именины Елизаветы, то из упрямства и последнего проблеска заносчивости он устроился так, чтобы приехать уже довольно поздно вечером, и потому не получил свидания у государя.

У Меншикова было отдельное помещение в Петергофе, где он провел ночь. Утром он пожелал представиться императору, но ему сообщили, что тот уже уехал на охоту.

Это походило на разрыв. Меншиков отправился к Наталье, при виде него обратившейся в бегство. Елизавета согласилась его принять, но неловкий царедворец до конца, он не нашел ничего лучшего, как жаловаться ей на неблагодарность императора и заявить о своем намерении «все бросить и отправиться в армию на Украйне».

Затем он обрушился на Остермана, надеясь расправиться с ним своей обычной грубостью.

— Вы, гремел он, — совращаете императора с православия и можете очутиться на колесе за такое преступление.

Вице-канцлер не испушался и ответил своим шепелявым голосом:

— Колесо существует для других злодеев.

— Да как вы смеете! — уже взревел Меншиков. — Каких?

— Для фальшивых монетчиков, — как ни в чем не бывало отвечал Остерман.

Меншиков осекся на полуслове. Да, его давно обвиняли в этом преступном занятии, и он к этому привык, особенно если учесть, что все это делалось заглаза.

Теперь же его неприятно поразило то, что такой сверхосторожный человек, как Остерман, решился намекнуть на подобные сплетни. Это ознчалао только одно: дни временщика сочтены.

Да, в распоряжении Меншикова все еще находились все силы государства, и решительный шаг мог бы спасти его. Но этого шага он не сделал. Вместо решительных действий он вернулся в Петербург и стал ожидать дальнейших событий, которые не заставили себя долго ждать.

В тот самый день Петр, появившись в Петербурге в честь Елизаветы и вернувшись в свои апартаменты, позвал майора гвардии Салтыкова и приказал ему перевезти с Васильевского Острова свои экипажи и свои личные вещи. Почувствовав вкус свободы, император решил жить отдельно от временщика, и все его вещи были перенесены из дома Меншикова в летний дворец.

7 сентября Петр приехал в Петербург и остановился в летнем дворце. Освободившись от ига Меншикова, он уже подумывал над тем, как ему лишить временщика поста генералиссимуса и члена Верховного тайного совета и удалить его от двора. Со своим богатством и связями он в любом положении оставался опасным.

Его вражда к временщику дошла до того, что император не мог выносить присутствие Меншикова. Его лозунгом стала уже много раз сказанная им фраза: «Или я император — или он».

Впрочем, в своей ненависти он был не одинок. Его сестра Наталья Алексеевна поклялась в том, что ноги ее не будет в его доме. Цесаревна Елизавета ненавидела Меншикову после удаления сестры цесаревны Анны. Остерман, Долгорукие, двор и члены Верховного тайного совета уверяли Петра, что не окажут сопротивления.

Светлейший князь оказался в тяжелом положении и мучительно искал союзников. «Изволите, ваше сиятельство, — писал он князю Михаилу Михайловичу Голицыну, — поспешать сюда». Далее Меншиков просил князя встретиться ним прежде всех остальных. Он очень надеялся на то, что, как ему казалось, прикормленный им Голицын, не желая усиления Долгоруких и Остермана, поможет ему.

В тот самый день, когда Меншиков написал письмо Голицыну, Петр в Петербурге объявил гвардии, чтобы она слушалась только его приказаний.

Вечером того же дня невеста императора и ее сестра явились в летний дворец поздравить Петра с приездом, но тот принял их так, что они поспешили уехать.

8 сентября к Меншикову явился майор гвардии генерал-лейтенант Салтыков и объявил его под домашним арестом. Затем с жилища был снят почетный караул, который давался ему сообразно чину генералиссимуса.

Меншиков упал в обморок, ему пустили кров и кое-как привели в чувство. Жена вместе с сыном и сестрою поспешила во дворец, где на коленях встретила императора, возвращавшегося от обедни.

Однако тот не обратил никакого внимания на просьбы жены своего врага. В последней надежде та бросилась к великой княжне Наталье, но даже не стала с ней разговаривать. То же самое повторилось и в покоях цесаревны Елизаветы.

Затем наступила очередь Остермана. Три четверти часа княгиня стояла на коленях пред Остерманом понапрасну. Барон спешил в Верховный тайный совет, куда должен был приехать император, и ему было не до просительницы.

Через два часа Петр подписал указ, в котором под страхом наказания запретил исполнять распоряжения князя Меншикова. Меншиков прислал чрез Салтыкова письмо императору, в котором просил прощения и отставки.

9 сентября в Верховном тайном совете Петру по записке барона Остермана, которая была сочинена по общему совету всех членов, доложили о князе Меншикове и близких к нему людей.

Меншикова лишили всех чинов и орденов и ссылали в его дальнее имение Ориенбург. Государь подписал указ и отправился в церковь. По возвращении из церкви в свой дворец, он встретил княгиню Меншикову с сыном и с сестрой ее Арсеньевой.

Княгиня пала на колени и умоляла пощадить ее мужа. Однако Петр не пожелал ее слушать. Княгиня поспешила к Елизавете и великой княжне Наталье, но и там ее ожидал холодный прием.

Тогда княгиня бросилась к Остерману и целые три четверги часа валялась в ногах у коварного барона, так что ее с трудом могли поднять.

На следующий день царь приказал публиковать указ не слушать Меншикова, и в то же время послал приказ гвардейским полкам повиноваться только ему.

Затем государь приказал воротить высланного из Петербурга злейшего врага Меншикова Ягужинского. И тогда же его окружение, наконец-то, услышала от него то, что давно уже хотело услышать.

— Меншиков, — сказал Петр, — хотел обращаться со мной, как обращался с моим отцом, но это ему не удастся! Он не будет давать мне пощечин, как давал их моему родителю!

Еще через час царь распорядился не пускать во дворец не никого из семейства Меншикова.

Понимая, что все пропало, Меншиков, тем не менее, написал царю письмо, в котором просил позволения уехать на Украину. В ответ ему сообщено, что он лишается дворянства и орденов, а у царской невесты отбираются экипажи и придворная прислуга. Более того, 1 сентября Меншикову было приказано отправляться со всем своим семейством под конвоем в свое дальнее поместье Ориенбург.

12 сентября отправился Меншиков в обозе, состоявшем из четырех карет и сорока двух повозок, с женой, свояченицей, сыном, двумя дочерьми и братом княгини.

Его провожал отряд в 120 человек гвардии под начальством капитана. Громадная толпа народа собралась посмотреть на павшего князя, который всего еще несколько дней назад был самодержавным властителем всей России.

Едва Меншиков отъехал несколько верст от Петербурга, как его догнал курьер с царским приказанием забрать у него все иностранные ордена. Русские отобраны были у него в Петербурге.

Меншиков отдал их все вместе с драгоценной шкатулкой, в которой они хранились. В Твери Меншиков догнал новый курьер и передал приказ императора высадить его и всю семью из экипажей и везти в простых телегах.

— Я готов ко всему, — сказал Меншиков, — и чем больше вы у меня отнимете, тем менее оставляете мне беспокойств. Сожалею только о тех, которые будут пользоваться моим падением!

И его, и всех его семейных повезли из Твери в Ориенбург в простых телегах. Он старался сохранять спокойствие и просил близких ему людей покориться воле Божьей. Но потрясения не прошли даром, и он снова заболел.

Так закатилась звезда одного из самых видных людей в истории России.

Какие были главные причины его падения? Как правило, говорят о придворных интригах, указывают на Остермана, Долгоруких, Алексея Григорьевича и его сына Ивана как на главных виновников низвержения Меншикова.

Но при этом почему-то забывают о самом источнике власти Меншикова и его отношениях к императору. А ведь то положение, какое занимал Меншиков после смерти Екатерины, он не имел никакого права. В своем завещании Екатерина I не назначала его верховным правителем и всю власть передала Верховному тайному совету.

Тем не менее, Меншиков заставлял Совет принимать свои мнения только потому, что никто не только ему не противоречил, но даже не спрашивал у него, по какому праву он распоряжается.

Почему все молчали и считали его сильным? Прежде всего, по той простой причине, что между высокопоставленными чиновниками не было единства, и тот, кто хотел высказаться против Меншикова, не имел никакой уверенности, что другие его поддержат и не выдадут его.

Сыграло свою роль и то, что Меншиков был будущим тестем императора, который жил в его доме и находился под его контролем.

Имело значение и то, что до тех пор, пока между Петром и Меншиковым существовали нормальные отношения и все думали, что воля Меншикова и воля Петра одно и то же, до тех пор все невольно подчинялись Меншикову.

Совершенно понятно и то, что молодой император также подчинился человеку, который казался ему сильным и содействовал его возведению на престол.

Но уже очень скоро эйфория прошла, и у Петра неизбежно должна была появиться мысль о том, по какому праву этот человек распоряжался им и по сути дела держал его в самом настоящем в плену? Не очень он понимал и то, почему он обязан был обручиться с дочерью Меншикова, которая ему совсем не нравилась.

Мальчик ненавидел учебу, любил погулять и поохотиться. Но всякий раз ему надлежало спрашивать у светлейшего князя разрешение. Меншиков почти всегда отвечал отказом, и Петр стал задаваться вопросом, почему ему, императору огромной страны, отказывают.

Барон Андрей Иванович — другое дело: он воспитатель, умнейший, ученейший человек, получше Меншикова знает, что надобно делать, но и он не отказывает.

При таких отношениях столкновения между Петром и Меншиковым были необходимы и должны были обнаружиться очень скоро.

Легко было предвидеть, что рано или поздно дело кончится разрывом; не вооружая пока против себя Меншикова, надобно упрочить свое положение при Петре старанием ему понравиться; а ему никак нельзя понравиться внушением, что надобно слушаться Меншикова, да и как это внушать?

Легко внушать мальчику, что надобно слушаться отца, сестры, наставника, кого-нибудь уполномоченного законом; но светлейшего князя кто уполномочивал распоряжаться?

По замечанию Е. В. Анисимова, вовсе не юный император придумывал указы о переезде двора с Васильевского острова, о неподчинении распоряжениям Меншикова, о его домашнем аресте и о ссылке.

Более того, во всех подписанных Петром II в начале сентября 1727 года императорских указов отчётливо видна опытная рука воспитателя Петра, Андрея Ивановича Остермана.

Однако ставшая для него роковой болезнь сделала свое дело: Петр пожил на свободе и не собирался возвращаться в свою золотую клетку. Как не хотели этого Остерман, великая княжна Наталья, цесаревна Елисавета, Долгорукие, двор и члены Верховного тайного совета.

По сути дела все готово к свержению Меншикова, но, как и всегда бывает в таких случаях, никто не решится выступить первым. Кроме самого двенадцатилетнего императора, который вступил на тропу войны с все еще могущественным временщиком. И Меншиков, продолжая считать себя полновластного господина в государстве, принял вызов.

Но… нашла коса на камень, и очень скоро у Меншикова опять возникли несогласия с государем. Меншиков давал служителю Петра деньги на мелкие расходы государя и требовал от служителя отчета.

Узнав, что служитель давал эти деньги в руки государя, Меншиков прогнал служителя, а государь поднял из-за этого шум и, наперекор Меншикову, принял к себе обратно в службу прогнанного служителя.

Через несколько дней государь послал взять у Меншикова 5000 червонцев.

— Зачем? — спросил тот.

— Надобно! — не вдаваясь в подробности, ответил Петр и, получив деньги, опять подарил их сестре;.

Разъяренный Меншиков приказал отобрать деньги у великой княжны. С этой минуты обиженный и разозленный Петр не мог равнодушно ни видеть, ни слышать Меншикова.

В день именин великой княжны, государь стал обращаться с Меншиковым презрительно, не отвечал на его вопросы, поворачивался к нему спиной и сказал своим любимцам:

— Подождите, вот я его образумлю!

Когда же Меншиков заметил царю, что он не ласков со своей невестой, тот холодно ответил:

— Я в душе люблю ее, но ласки излишни, так как я не имею намерения жениться ранее 25 лет!

Вскоре после именин великий канцлер граф Головкин попросил государя заступиться за зятя Ягужинского, которого Меншиков ссылал в Украинскую армию.

Петр попросил Меншикова оставить Ягужинского в Петербурге, однако тот не согласился. Понимая, что Долгорукие ему больше не опора, Меншиков попытался опереться на Голицыных и женить своего сына на дочери фельдмаршала Голицына.

Князь Алексей Григорьевич Долгорукий делал все возможное, чтобы объединить Головкина, Голицына и Апраксина против Меншикова. И, как знать, может быть, именно с его подачи Остерман в своих письмах временщику продолжал уверять того в лояльности императора к нему.

26 августа в Петергофе в день именин великой княжны Натальи Меншиков, наконец-то, понял, что Остерман обманывал его. Как только он заговаривал с Петром, тот поворачивался к нему спиною, а на поклоны светлейшего князя он не обращал внимания.

— Смотрите, — сказал он одному из приближенных, — разве я не начинаю вразумлять его?

На невесту свою он также не обращал никакого внимания, а узнав, что Меншиков обижается на него, Петр сказал:

— Довольно и того, что я люблю ее сердцем, а ласки при этом излишни. Что касается до свадьбы, то Меншиков прекрасно знает, что я не намерен жениться ранее 25 лет.

Временщик умер, да здравствует временщик!

По словам сторонних наблюдателей, трудно было изобразить всеобщую радость, произведенную падением Меншикова. Но многие из тех, кто очень надеялся на перемены в лучшую сторону, радовались рано.

Да, Меншикова не было, но оставалось его наследство. Вся сложность заключалась в том, что этим наследством была воля малолетнего царя, которою надо было овладеть. И было предостаточно людей, которые намеревались завладеть этой волей и встать во главе управления страной.

Ошиблись и те, кто думал, что теперь власть перейдет в Верховный тайный совет, который будет находиться под влиянием самого видного из своих членов, князя Дмитрия Михайловича Голицына, опиравшегося на брата своего, фельдмаршала князя Михаила.

Никто из вельмож не имел большего права на благодарность Петра, как Голицыны, которые всегда были приверженцами его отца и считавшие его одного законным преемником деда.

Но вся беда была в том, что Голицын был человеком честным и жестким, но неспособным отказаться от своей независимости и добиться фавора при дворе угодничеством.

Более того, освободившись из-под тяжелой опеки одного тирана, Петр не собирался приближать к себе человека, который напоминал ему прежнего опекуна.

Отсюда и шло нерасположение Петра к Голицыным. Вполне возможно и то, что Петр не пожелал простить им сближения с Меншиковым и их намерения выдать дочь фельдмаршала князя Михаила за молодого Меншикова.

Сыграло сою роль и то заступничество за Меншикова со стороны фельдмаршал, которое якобы имело место. Так что Голицын не мог бороться за фавор, как не мог стать и главою могущественной аристократической партии.

Новая Россия не наследовала от старой аристократии, она наследовала только несколько знатных фамилий или родов, которые жили без сознания общих интересов и обыкновенно во вражде друг с другом.

Таким образом, сильною могла стать та или другая фамилия только через фавор. За этот самый фавор могли бороться только люди близкие.

После падения Меншикова виднее всех при дворе и ближе всех к императору стал Остерман. Но положение Остермана было затруднительно. Он все еще оставался воспитателем молодого императора и должен был заботиться о том, чтобы Петр хорошо воспитывался и хорошо учился. То есть то, чего не хотел сам Петр, желавший жить в свое удовольствие.

При Меншикове положение Остерман мог разыгрывать из себя доброго дядьку, но что было делать теперь, когда Петр и слышать не желал о занятиях и ночи напролет кутил с молодым камергером князем Иваном Алексеевичем Долгоруким.

Все попытки хоть как-то повлиять на царя остались тщетными, а усиливать их и тем самым раздражать Петра Остерман боялся. Его враги, а таковых у него хватало, только и ждали первой вспышки неудовольствия Петра на воспитателя.

Но в то же самое время те же самые люди могли обвинить его за плохое воспитание и обучение императора и таким образом отдалить его от Петра.

После долгих размышлений Остерман попросил Петра уволить его от должности воспитателя, ибо иначе ему придется дать строгий отчет.

Петр, который еще не успел ожесточиться сердцем, и был сильно привязан к Остерману, со слезами на глазах упросил его остаться. Поставленный в сложное положение Остерман пошел на сделку с совестью и остался при Петре.

Он решил по-прежнему пользоваться своим влиянием на него для достижения своих целей по делам управления. Что же касается учения и воспитания, то с этим бесполезным занятием было покончено навсегда.

Он добился своего. Петр увидел в нем не скучного воспитателя, а умного и много знающего министра, которого он так и не отдал его врагам. Чтобы избавиться от Остермана, надо было решиться на борьбу не только с Петром, который исполнял только то. что было ему приятно, но и с великою княжною Натальею, продолжавшею иметь сильное влияние на брата.

Первым зашевелился великий канцлер Головкин, которому не нравилось то, что Остерман заслонил его в иностранных делах. Но борьба с Остерманом была не под силу Головкину.

Сложнее было с Долгорукими, которые также намеревались свергнуть Остермана. Для этого им было надо как можно чаще находиться с императором, во всем угождать ему и сделать себя необходимыми.

Им многое удалось. Князь Алексей был гофмейстером при великой княжне Наталье, теперь, чтоб иметь право быть еще чаще при Петре, он выпросил себе место помощника Остермана. Его сын, князь Иван, стал камергером и занял место Левенвольда, который получил место гофмаршала при великой княжне. У Долгорукого были очень хорошенькие дочери, и он строил на них свои далеко идущие планы.

Долгорукие уже сошлись в схватке с Остерманом, но получили отпор и убедились, что уменьшить влияние Остермана на Петра трудно.

В свою очередь, когда Остерман начал выговаривать Петру, что постоянное общество молодого Долгорукого вредит ему, император не отвечал ни слова.

Остерман хорошо знал, что значит это красноречивое молчание монаха, и от огорчения заболел. Однако гроза на этот раз прошла мимо, и Петр два раза в день ездил навещать его с сестрою и теткою Елизаветою.

В одно из посещений Петр заметил, что он любит своего воспитателя, считает необходимым для дел правительственных: пусть, но не советует ему «вмешивается в его удовольствия, где необходимы ему Долгорукие, которых он не выдаст Остерману точно так, как не выдаст Остермана Долгоруким».

После падения Меншикова взоры всех были обращены на Москву, куда светлейший князь перевел бабку императора инокиню Елену, которая называла себя царицею.

Петр и его сестра чувствовали неловкость в присутствии своей бабушки и были очень довольны тем, что жила в Москве. Евдокия постоянно звала внука в Москву, и тот всякий раз придумывал разные поводы, дабы избежать нежелательного для него и стеснительного во многих отношениях свидания с бабкой.

Что же касается друзей-врагов Остермана и Долгоруких, то они, каждый по-своему, пытались использовать влияние бабушки на внука в своих целях.

В конце 1727 года двор начал собираться в Москву для коронации. Более того, поговаривали, что двор останется в Москве навсегда, и многие видели в этом возврат к старому.

В начале января 1728 года двор выехал в Москву. По дороге император заболел и провел две недели в Твери. Затем Петр остановился на несколько дней Москвою, чтоб приготовиться к торжественному въезду. Бабушка с нетерпением ждала его.

4 февраля Петр торжественно въехал в старую столицу. С бабушкой он повел себя холодно и избегал встреч с ней. 9 февраля Петр объявил в Верховном тайном совете, что из любви и почтения к государыне бабушке желает, чтоб члены Сената определили ей содержание соответственно ее высокому достоинству.

После недолгих рассуждений старой царице определили 60 000 рублей в год и волость до 2000 дворов.

Однако было бы ошибкой предполагать, что время Меншикова, сменилось временем Остермана: на первый план вышел новый фаворит царя — князь Иван Алексеевич Долгорукий.

Еще накануне торжественного въезда князья Василий Лукич и Алексей Григорьевич назначены были членами Верховного тайного совета, молодой князь Иван Алексеевич сделан был обер-камергером.

Единственной силой, которая хоть как-то боролась с новыми временщиками были князья Голицыны. В их роду было много достойных людей, но пока ситуация складывалась не в их пользу.

Что же касается первого дельца империи, Остермана, то он, как и всегда проводил очень осторожную и взвешенную политику и не лез, что называется, на рожон.

Не забыли новые фавориты и о Меншикове. Прекрасно понимая, всю шаткость своего положения при малолетнем государе, они очень опасались бывшего временщика, у которого при дворе оставалось достаточно друзей.

Начали они с энергичной свояченицы Варвары Арсеньевой, которую отправили в монастырь, а затем принялись и за ссыльного князя.

В Петербурге стали ходить о нем разные обвинения, отчасти справедливые, отчасти измышленные злобой. Рассказывали, что он сносился с прусским двором и просил дать себе 10 миллионов взаймы, обещая отдать вдвое, когда достигнет престола.

Уверяли, что, пользуясь своим могуществом, он, с честолюбивыми целями захвата верховной власти, хотел удалить гвардейских офицеров и заменить их своими любимцами.

Толковали, что от имени покойной императрицы он составил фальшивое завещание, подписанное великой княжной Елизаветой, которая, по неграмотности матери, всегда за нее подписывалась.

Ставили ему в вину, что он ограбил своего малолетнего государя и, заведуя монетным делом, приказал выпускать плохого достоинства деньги, обращая в свою пользу не включенную в них долю чистого металла.

Припоминали и прежние его грехи, как, пользуясь доверием Петра Великого, он обкрадывал казну и через то нажил несметное богатство.

Говорили, что вещи, которые он взял с собой, стоили, по мнению одних, пять миллионов, по мнению других — двадцать.

Обвиняли Меншикова в недавних тайных сношениях со Швецией в ущерб интересам России. Говорили, что еще при жизни Екатерины он заверял шведских сенаторов в том, что у него военная сила и он не допустит ни до чего вредного для Швеции. Более того, он сообщал шведскому посланнику обо всем, что творилось при дворе, за что получил от пять тысяч английских червонцев.

Павший временщик обвинялся еще в том, что, выдавая голштинскому герцогу причитавшиеся ему 390 000 рублей, взял с него за это взятку в 60 000 рублей.

Для выяснения дел Верховный тайный совет послал к Меншикову письмо, в котором ему задавалось 120 вопросов.

В марте 1728 года в Москве, у Спасских ворот, найдено подметное письмо, составленное в оправдание Меншикова. Это письмо окончательно ему повредило, потому что сочтено было делом самого Меншикова, прибегавшего таким образом к средствам непозволительным для своего спасения.

Решено было конфисковать его достояние, тем более, что тогда из разных коллегий и канцелярий поступали требования о возвращении денег и материалов, незаконно захваченных Меншиковым.

Верховный тайный совет решил отправить Меншикова с семейством в Березов, давая всем членам его семейства и их прислуге по шести рублей кормовых денег в день, а свояченицу Меншикова, Варвару Арсеньеву, приказано было постричь в женском Сорском монастыре в Белозерском уезде.

Таким образом, Меншиков был лишен практически всего, что нажил как праведным, а еще больше неправедным путем. Отправляя в сибирскую ссылку павшего временщика, у него отняли все приличное платье, одели в сермягу и простой тулуп, а на голову водрузили баранью шапку.

Такое же переодевание постигло и членов его семьи, и в таком виде повезли их всех в далекий путь. Княгиня Меншикова, женщина слабого здоровья и с молодости изнеженная, с самых первых дней постигшего их несчастья беспрестанно плакала.

Она не вынесла последнего унижения, ослепла и, не доехав до Казани, умерла. Меншиков сам похоронил ее, но ему не дозволили плакать над ее могилой и торопили в дальнейший путь.

В Тобольске губернатор дал ему 500 рублей, — то было царское жалованье на скудное содержание изгнанника. На эти деньги Меншиков приказал накупить зерна, вяленого мяса, разных орудий, как, например, пил, лопат, рыболовных сетей, также всяких необходимых вещей для своих детей, а лишнее, что затем оказалось из этой суммы, велел раздать бедным.

Из Тобольска изгнанников повезли в открытых телегах, подвергая всяким неудобствам сибирского климата. С ним было восемь слуг, согласившихся разделять изгнание своего господина.

Они служили ему при постройке дома, впрочем, сам господин помогал им, благо, что еще Петр Великий приучил его владеть топором и молотком.

Кроме дома, Меншиков построил еще деревянную церковь. Из вельможи, избалованного долгим счастьем и изобилием, Меншиков преобразился в крепкого духом чернорабочего русского человека и переносил с примерной твердостью лишения ссылки и свое унижение.

Через шесть месяцев заточения его старшая дочь и бывшая невеста императора, скончалась от оспы. Меншиков сохранял присутствие духа, сам читал над покойницей псалтырь и пел над ней погребальный канон.

Ее похоронили в церкви, построенной отцом. После чего несчастный отец указал детям на место рядом с могилой дочери, на котором и сам желал быть погребенным близ своей дочери.

Вскоре двух других детей Меншикова тоже заболели оспой. Заботы родителя спасли их, но сам он заболел. Но умер он 22 ноября 1729 года не от оспы, а от апоплексического удара, поскольку в Березове не было никого, кто умел пускать кровь.

Александр Данилович был похоронен рядом с церковью. О его могиле забыли почти на сто лет. Но когда в Березове появился новый губернатор Батыш-Каменский, он решил эту могилу найти. И нашел с помощью столетнего старожила в 1825 году. Обнаруженный в ней покойник был признан князем Меншиковым.

Тем не менее, до 1842 года предположительная могила князя вскрывалось еще трижды. В конце концов, император Николай I направил губернатору письмо, в котором определил его действия как «неуместные».

В результате всех этих «раскопок» искатели пришли к выводу, что Меншиков захоронен у другой церкви. Более поздние раскопки ничего не дали.

В итоге историки пришли к выводу, что сбылось пророчество ведьмы-цыганки, могила светлейшего князя Меншикова размыта коварной и бурной рекой Сосьвой, а его останки покоятся и доныне в ледяных и темных ее водах.

И как тут лишний раз не вспомнить оказавшиеся пророческими слова цыганки: «И попомни слова мои: двести лет могилу Меншикова разрывать да искать будут, однако же не найдут — унесут его воды ледяные, серые… И на том свете не видать ему покоя!»

Будни императора

Почувствовав себя на свободе, Петр продолжал веселиться. В апреле 1728 года двор праздновал рождении в Киле сына у герцогини Голштинской.

На великолепном балу во дворце всем бросилось в глаза отсутствие Натальи. Она объяснила свой поступок нездоровьем, но на самом деле царевна провела вечер у герцогини Курляндской.

Стали поговаривать о том, что Наталья ревнует Петра к Елизавете, закружившись в свою очередь в водовороте безумных кутежей.

После продолжительного ожидания Петр открыл бал с теткой, потом, рассерженный и раздосадованный, удалился для попойки со своими обычными сотоварищами.

Елизавета продолжала танцевать, и император заметил, что Ивана Долгорукого около него не было. Он направился в танцевальный зал и, увидев танцующих Елизавету и князя, топнул в припадке бешенства ногой.

Говорили также, что Остерман поддерживал эту ревность, чтобы удалить Долгоруких и привести в исполнение взлелеянный им план.

После пасхи Петр отправился с Елизаветой на охоту. Верховный Совет и генералитет сопровождали государя во время этого путешествия, рассчитанного на несколько месяцев.

Пятьсот экипажей тянулись из поместья в поместье, располагаясь на ночлег в лесах и степях. Охотились на волков, лисиц и зайцев с английскими собаками и на пернатую дичь с соколами и ястребами.

Устраивались облавы на медведей, но в них император участия не принимал.

Охоты сопровождались бесконечными пиршествами в старом московском духе. Так Долгорукие намеревались отбить у юного повелителя вкус к Петербургу и цивилизованной жизни.

Петр день ото дня все сильнее увлекался таким бродячим существованием. Нравилось оно и Елизавете, а вот более утонченному Ивану Долгорукому оно быстро наскучило.

На радость родителей, которые делали все возможное, чтобы удалить его от царя и самим распоряжаться им.

Петр без всякого сожаления видел, как Иван частенько возвращался в Москву, куда его манили другие любовные похождения. Связь с князя с княгиней Трубецкой окончательно успокоила императора.

Теперь ему никто не мешал, и он подолгу оставался наедине с Елизаветой со всеми вытекающими отсюда последствями. Их страсть была настолько велика, что Петр не поехал даже на похороны умершей в конце мая Анны Петровны.

Да что там Анна Петровна! От разгульной жизни императора не могли оторвать ни татарский набег на Малороссию, ни угроза коалиции между Турцией и Швецией, ни плачевное состояние русского флота.

Более того, с наступлением осени его страсть к охоте только усилилась. Старались и Долгорукие, которые, если называть вещи своими именами, устроили в поместье Алексея Григорьевича в Горенках самый настоящий вертеп с доступными и готовыми на все девками.

Покинутая царем на время Елизавета тоже не сидела сложа руки (а вернее, ноги) и сменила Ивана Долгорукого на Бутурлина. Она не на шутку увлеклась им и с некоторых пор сама старалась избавиться от общества своего племянника.

Она вернулась в Москву и под предлогом хождения на богомолья странствовала по всем окрестным монастырям, делая по тридцать-сорок верст пешком в сопровождении единственной горничной и своего возлюбленного.

При свиданиях с Петром, в промежутках между такими путешествиями, она умирала от усталости и, не переставая, жаловалась на свои денежные затруднения, в которых был виноват и Бутурлин. Да и как не жаловаться, если вино лилось рекой в буквальном смысле этого слова.

Что же касается дочерей Алексея Долгорукого, то они оставались выше всяких подозрений, и старшая, Екатерина, волнуя своей близостью императора, уже примеряла кольцо, отнятое у Марии Меншиковой.

В ноябре 1728 года болезнь Натальи приняла опасный оборот. Она умирала от чахотки, и Петр с трудом расстался с наслаждениями в Горенках, чтобы присутствовать при ее последних минутах.

С ней угасла последняя опора Остермана и иностранных дипломатов, потерявших надежду вернуть царя в Петербург и уговорить его заняться делами. Вице-канцлер поговаривал даже о своей отставке.

Они напрасно старались воспользоваться несчастьем, подделав переписку, которую умирающая согласилась вручить брату. То была переписка императрицы и принца Евгения, где оба выражали желание, чтобы Петр вернулся в столицу на берегах Невы.

Но все было напрасно, юный император оставался непробиваемым и провел часть зимы и начало весны в Горенках, а в марте 1729 года отправился в новое охотничье странствование с Алексеем Долгоруким, его женой, сыновьями и дочерьми.

Елизавета осталась в Москве, где стала открыто говорить о предстоящей свадьбе царя и Екатерины Алексеевны Долгорукой. И, судя по всему, она была близка к истине.

Да и как мог устоять по сути дела еще мальчик против восемнадцатилетней красавицы, с нежным цветом лица и густыми черными волосами.

Смелая, высокомерная и надменная, она отлично справлялась со своей ролью будущей жены императора. На полях, в лесу, на пиру, во время игр и танцев Екатерина всегда оказывалась рядом с царем. Она не пропускала ни одного удобного случая наградить его поцелуем и часто попадалась ему в уединенных местах.

В мае Остерман устроил под Москвой маневры и очень надеялся на то, что Петр увлечется игрой в солдаты. Однако, выслушав вице-канцдера, тот объявил о своем намерении отправится в Ростов на охоту. Вернуться он обещла только в июне, к своим именинам.

Остерман махнул рукой и вслед за членами Верховного Совета отправился в свое поместье, бросив правительство на произвол.

Царь вернулся в Москву 21 июня. К этому времени он полностью попал под влияние Долгоруких, и теперь именно они были главными кукловодами. Лишенные какой бы то ни было морали, они преследовали только свои собственные интересы. На все остальное им было наплевать. И именно Ивану Долгорукову принадлежит главная заслуга в том, что Петр все свое свободное время проводил за картами, в обществе девиц легкого поведения и в десятилетнем возрасте пристрастился к алкоголю.

Они сделали все возможное, чтобы охладить взаимную привязанность между теткой и племянником. Молодой камергер Бутурлин приобрел особенное расположение Елисаветы.

Сначала Петр сам полюбил его и пожаловал ему орден св. Александра Невского и чин генерал-майора, но потом ему представили в дурном свете отношения Бутурлина к принцессе, и Петр возненавидел его.

Он стал обращаться с Елисаветою холодно. Когда, в сентябре 1728 года, Елизавета праздновала свои именины, царь не прибыл к обеду, не дождался бала и уехал прочь.

Тогда все заметили, что царь сердит, но Елизавета не обращала на это внимания, весь вечер танцевала и была отменно весела. Весною 1729 года Петр покончил с Бутурлиным, отослав его на Украину с полками.

В следующем месяце того года прусский посол Вратиславский предложил Елисавете брак с Карлом, маркграфом бранденбургским. Петр отказал ему, даже не поставив Елизавету в известность.

Долгорукие упорно гнули свою линию, мало кто удивился, когда Петр с их подачи заявил, что с наступлением осени снова поедет на охоту на неопределенное время.

Охота прохоидла весело, однако беспокойный и взбалмошный царь уже начинал проявлять признаки усталости и разочарования. И когда его в очередной раз поздравили с удачной охотой, он с нескрываемой злостью ответил:

— Я сделал больше, чем взял трех медведей: я веду за собой четырех двуногих животных!

Надо полагать, что такой аллегорией он намекал на Алексея Долгорукого и его дочерей, которые, выражясь современным языком, тоже начинали «доставать» его.

Когда при игре в фанты снова ему выпало счастье поцеловать Екатерину, Петр с насупленным лицом вышел из палаты. И, как знать, возможно, именно тогда он впервые понял, что убрав Меншикова, он только сменил опекунов.

Но может быть и то, что у него, наконец-то, открылись глаза на чересчур свободную в своем поведении Екатерину, котороая совсем еще недавно с благосклонной улыбкой слушала объяснения в любви графа Миллесимо, атташе при посольстве императора австрийского. И если верить слухам (а кто им не верил?), она встречалась с графом наедине и вела с ним переписку, а в конце концов, была с ним помолвлена.

Верил им и Петр, устроивший по этой причине с графом скандал, который с большим трудом уладил Остерман.

Конечно, Долгорукие не могли не заметить некоторого охлаждения царя к невесте. Но в то же самое время они зашли слишком далеко, чтобы отступать.

Они не отступили и устроили Петру такое свидание наедине, после которого тому не оставалось ничего, как исполнить обязательство, данное им в минуту любовного опьянения.

Сам того не ведая, царь попал в ловушку и 19 ноября 1729 года официально объявил о своей свадьбе. В этот момент он увидел полные слёз глаза Елизаветы, которую уже полгода не только не приглашали на охоты и балы, но и не платили соответствующее ее положению денежное содержание.

Когда Елизавета, собрав все силы, подошла поцеловать руку Долгоруковой, Петр неожиданно для всех оттолкнул Екатерину. В зале послышался ропот, и многие подумали, что свадьбы не будет.

Однако Пётр, как ни в чем не бывало, приказал огласить указ, по которому все Долгоруковы получали высшие должности при императоре, а свадьба назначалась на 30 ноября.

Хорошо зная, чем может кончиться для страны возвышение Долгоруких, вице-канцлер Остерман тайно встретился с Петром и попытался отговорить его от бракосочетания. Его тихая речь сопровождалась рыданиями стоявшей рядос с ним Елизаветы.

Император внимательно слушал, а на прощанье произнес одновременно загадочную и многообещающую фразу:

— Я скоро найду средство порвать мои цепи…

Загадка последней воли императора

6 января 1730 года император принимал парад московских полков вместе с Минихом и Остерманом.

Несмотря на сильный мороз, он по каким-то таинственным причинам не сел в карету невесты и, молча, шел за нею. По свидетельству очевидцев, все это время Петр был угрюм и задумчив, что было совершенно для него не свойственно.

Вполне возможно, что уже тогда усиленно искал то самое средство, которым намеревался разорвать свои цепи. А то, что предстоящая свадьба и родство с алчными и хищными Долгорукими не сулили ему ничего хорошего, он уже прекрасно понимал.

Дома у Петра начался жар. Врачи обнаружили у него чёрную оспу и стали ждать кризиса, рассчитывая, что молодой организм справится с болезнью.

Иван Долгоруков отважился пойти на крайнюю меру — подделать почерк императора на завещании. В своё время он развлекал Петра копированием его почерка.

Для обоюдной забавы они отсылали во дворец «распоряжения императора» с приказом прислать денег, и деньги привозили. Сфабрикованная «последняя воля императора Петра II» предусматривала передачу власти его невесте.

Трудность заключалась в том, что подпись должен был заверить духовник царя, а также доверенное лицо, которым являлся Остерман. Андрей Иванович в течение всей болезни не отходил от постели больного, не давая Долгоруким ни единого шанса остаться наедине с императором.

В час ночи 19 января Пётр II пришёл в себя и попросил:

— Заложите лошадей. Я поеду к сестре Наталии…

Это были его последние слова. Императора не стало за несколько часов до свадьбы.

Стоявший у дверей Иван Долгоруков выхватил шпагу и закричал:

— Да здравствует императрица Екатерина Вторая Алексеевна!

После чего был немедленно арестован людьми Остермана. Прощаясь с покойным женихом, Екатерина Долгорукая вскочила с безумным взором и, подняв руку, на которой сверкал его именной перстень, объявила:

— Пётр Алексеевич только что нарёк меня императрицей!

После столь серьезного заявления она была посажена под домашний арест, а затем отправлена в пожизненную ссылку. Вскоре она разделила судьбу первой невесты юного императора Марии Меншиковой, упокоившись в сибирской земле.

Анна Иоанновна (1730–1740)

Вторая дочь царя брата и соправителя Петра I, Иоанна и Прасковьи Федоровны Салтыковой. Время её правления получило название «бироновщины» по имени её фаворита Эрнста Бирона.

Как вор у вора дубинку украл

Не успел Петр II закрыть глаза, как члены Верховного совета начали совещание. Вопрос был один: кто встанет во главе России. Вместе с Петром II кончилось мужское потомство Михаила Феодоровича Романова.

По «завещанию» Екатерины I, наследниками отрока-императора могли явиться двухлетний сын голштинской герцогини Анны Петровны Петр-Ульрих и вторая дочь Петра Великого, цесаревна Елизавета Петровна.

Однако Верховный Тайный Совет, ставший во главе управления Российскою Империею, был против всех этих кандидатур. Неожиданно для всех Д. М. Голицын предложил возвести на российский престол дочь барата Петра, Иоанна, а ныне герцогиню Курляндской Анне Иоанновне.

По дальновидным соображениям Голицына, скромную вдову следовало назначить императрицей при условии, если она подпишет особые условия — кондиции, которые ограничивали бы ее самодержавие.

Таким образом, Верховный тайный совет оставлся бы во главе государства и Долгорукие могли бы и далее по своей воле бесчинствовать в России.

Избрание прошло единодушно. Кондиции, предложенные Верховным Тайным Советом Анне Иоанновне, состояли из 8-ми пунктов и определяли ее власть в таком виде: «Императрица должна была, прежде всего, заботиться о сохранении и распространении в русском государстве православной христианской веры; затем обещала не вступать в супружество, не назначать по своему усмотрению наследника престола и сохранить Верховный Тайный Совет в составе 8 членов.

Без согласия Верховного Тайного Совета Императрица не имела права: объявлять войну и заключать мир, облагать своих подданных новыми налогами, повышать в чины служащих как в военной, так и в гражданской службе, выше полковника и 6-го класса, раздавать придворные должности и производить государственные расходы».

Кроме того, дворяне только по суду могли быть подвергаемы за важные преступления смертной казни и лишению чести и имущества.

Это было осуществление мечты Голицына, окончательная и конституционная организация олигархического правления. Добавив к «Кондициям» письмо о том, что все это одобрено Сенатом, Синодом и генералитетом, чего на самом деле не было, Василий Лукич Долгорукий выехал в Митаву к Анне Ивановне.

Мы уже говорили о том, что сразу после смерти Екатерины I, один из ее любовников, граф Рейнгольд-Густав Левенвольде уехал в Ливонию.

Однако его брат, граф Карл-Густав Левенвольде, остался в Петербурге и сделал после смерти Екатерины неплохую карьеру. Он стал камергером при Петре II и имел доступ ко многим государственным тайнам. Был он осведомлен и о замысле «верховников» ограничить самодержавную власть Анны Ивановны.

Как только Карл-Густав узнал об этом намерении, он тотчас же написал об этом брату, жившему под Ригой, и отправил послание с быстро-конным нарочным, который целые на сутки обогнал ехавшего в карете Долгорукого.

Рейнгольд-Густав, прочитал письмо и порспешил в Митаву к Анне Ивановне, чтобы вовремя предупредить ее о коварных планах верховников. Он посоветовал Анне подписать «кондиции», не показав вида, что она знает о чем-либо, а потом, в Петербурге, уничтожить эту бумагу.

Анна Ивановна не забыла услуги братьев Левенвольде и, став императрицей, произвела Рейнгольда-Густава в обер-гофмаршалы, а Карла-Густава — в генерал-поручики и генерал-адъютанты.

Ягужинский, со своей стороны, отправил в Митаву гвардейского офицера Сумарокова. Об этом узнал князь Василий Лукич и приказал его арестовать еще до встречи с Анной.

По другим сведениям Сумароков успел сообщить Анне Ивановне все, что следовало, но та сама выдала его послам, чтоб убедить их в искренности, с какою принимает предлагаемые пункты.

28 января 1730 года Анна Ивановна подписала «Кондиции» и на следующий день выехала из Митавы в Москву. 10 февраля будущая импиератрица прибыла в село в Всесвятское под Москвой.

Встретившие Анну Ивановну «верховники» с удовлетворением отметили, что Бирон не приехал с нею вместе, о чем специально просил ее Василий Лукич Долгорукий.

Зато жена Бирона и его дети были рядом с нею, что было дурным предзнаменованием — вслед за женой в Москве мог появиться и муж.

Но не это было главным. Самым занимательной во всей этой почти дедеткивной истории было то, что Анна знала не толь ко о том, что ее власть хотят ограничить, но и то, что план верховников по ограничению самодержавия имеет много противников.

И это на самом деле было так, поскольку и без того ущемленное верховниками дворянство и духовенство очень боялось того, что с принятием кондиций получит сразу несколько государей со всеми вытекающими для них печальными последствями.

Конечно, единства в оппозиции тоже не было. Одни высказывались за абсолютизм, другие за его ограничение с помощью генералитета и дворянства.

Мелкое дворянство возмущалось усилением власти верховников, и то, что они предлагали, грозило ему тиранией сразу нескольких людей. Казанский губернатор Волынский удачно выражал общее настроение, когда писал Татищеву. «Это будет царство десяти».

Были среди дворянства и такие, кто стоял за первую жену Петра Евдокию, герцогиню Мекленбургскую и Елизавету. Если верить Манштейну, то в ночь с 18-го на 19-ое января доктор царевны, Лесток, разбудил ее и потребовал от нее заявить свои права. Но она отказалась. Впоследствии утверждали, что она в это время была беременна.

В числе этих сторонников самодержавия были и такие весьма влиятельные в России люди, как П. И. Ягужинский и высшее духовенство во главе с Феофаном Прокоповичем.

Первым действием Анны во Всесвятском было нарушение данных ею обязательств. Часть Преображенского и конногвардейского полков были посланы ей навстречу. Она хорошо приняла их, сама налила им чарки водки и объявила себя полковником полка и капитаном отряда.

Верховный Совет был принят вежливо, но довольно холодно. Головкин поднес государыне орден святого Андрея Первозванного.

— Ах, правда, — с нескрываемой иронией воскликнула Анна Иоанновна, — я и забыла надеть его!

Она позволила надеть его на себя человеку из своей свиты, явно показывая этим, что она получает орден не от Совета.

Это был хороший знак для дворянства. В то время в столице действало несколько тайных кружков из дворян, гвардейцев и священников, которые стояли в оппозиции к верховникам и не собирались отдавать самодержавие на поругание.

Более того, у них уже был и общий и умный руководитель, который намеревался соединить разновидные, но однородные побуждения и направить их к одной цели по старой дороге.

Это был тот самый Остерман, который целые дни лежал в кровати, облепленный пластырями и обвязанный примочками. Он внушал всем, посещавшим его, мысль о том, что для государства и для каждого отдельного лица лучше всего будет возвратиться к прежнему самодержавию.

По его научению работу с гвардией вели Антиох Кантемир, сын изгнанного турками молдавского господаря и граф Федор Андреевич Матвеев, внук знаменитого Артамона Матвеева, боярина, погибшего во время первого стрелецкого бунта.

Им помогали гвардейские офицеры, среди которых видное место занимали родственники царицы Салтыковы, князья Черкасские, Степан Апраксин, князья Волконские, Иван Михайлович Головин, потомок знатного рода, в молодости заслуживший внимание и милость Петра I, князь Борятинский, полковник Еропкин, приятель Василия Никитича Татищева, и сам известный историк. Известное влияние на оппозицию оказывал и новгородский митрополит Феофан Прокопович.

В гвардии с каждым часом возрастало неудовольствие против верховников, в особенности против Долгоруких, которых считали главными зачинщиками преднамеренного переворота.

«Долгорукие, — говорили гвардейцы, — взяли верх при покойном государе, и теперь им не хочется потерять своей силы; вот они и выдумывают, чтоб новая царица была государынею только по имени, а власть бы вся у них была в руках».

Фельдмаршал князь Василий Владимирович предложил было Преображенскому полку присягнуть одновременно государыне и Верховному тайному совету.

На это преображенцы закричали, что они ему изломают ноги, если он еще раз осмелится заикнуться с этим.

В последнюю минуту Совет решился исключить все спорные пункты присяги, оставив только маленькое изменение обычной формулы: присягать должны были «Ее Величеству Императрице Анне Иоанновне и отечеству».

Через два дня верховники сделали еще шаг по пути уступок. Проект, предоставлявший им всю власть, собрал только 25 имен. Они чувствовали свою немощь.

Они начали переговоры с гвардейскими офицерами, предлагая то заместить открывшиеся вакансии в Совете лицами из мелкого дворянства, то дать ему право выбирать депутатов в случае обсуждения вопросов, имеющих общее значение. Но на сцену уже всходили два лица, роль которых должна была быть решающей в драме.

Разговоры об удалении верховников становились все громче, и Анна внимала им с видимой благосклонностью. Тем не менее, Василий Лукич, приехавший с нею из Митавы, как ему казалось, продолжал держать ее в руках.

В переписке с Волынским бригадир Козлов высказывал по этому поводу наивный восторг. Он рассказывал, что «государыня не могла взять табакерку без позволения Совета и при малейшей вольности с ее стороны ее можно было вернуть в Курляндию».

Вход в помещение государыни был строго запрещен предполагаемым противникам. Однако сторонники самодержавия общались с изолированной от общества Анною Ивановною через близких государыне дам, среди которых были сестра императрицы Екатерина Ивановна, герцогиня мекленбургская, княгиня Черкасская, княгиня Трубецкая (урожденная Салтыкова), Ягужинская, Екатерина Ивановна Головкина и Наталья Федоровна Лопухина, любовница Левенвольде.

Феофан Прокопович доставил ей статью, спрятанную в часах артистической работы. Маленький Бирон, которого каждый день приносили к царице, служил почтовым ящиком. Письма клали за пазуху ребенка.

В это время императрица думала только о том, как ей получить абсолютную власть и покончить с Верховниками. Время коронования показалось ей самым подходящим для назревшего переворота. Однако письмо Остермана заставило ее переменить намерение.

22 февраля в доме князя И. Ф. Барятинского несколько гвардейских офицеров и видных дворян написали государыне петицию с просьбой восстановить самодержавие.

Татищев отправился на другое собрание, у князя Черкасского, и просил его присоедениться к ним. Черкасский, поссорившийся с Долгорукими из-за обиды, нанесенной его родственнику Трубецкому, согласился и привлек к заговору многих своих друзей.

Не дожидаясь утра, они отправились в казармы и собрали 260 подписей.

На следующий день Остерман узнал, что его собираются арестовать, вместе с Черкасским, Барятинским, Головиным и несколькими другими приверженцами абсолютизма. Он поспешил предупредить Анну, которая также поняла, что пришла пора действовать.

Наступило 25 февраля 1730 года. После всех событий и петиций Анна Иоанновна предполагала, что в этот день произойдет во дворце стычка между сторонниками самодержавия, с петицией которых она решила согласиться, и верховниками, старавшимися своими предполагаемыми арестами помешать этому.

Она приняла свои меры. Стража во дворце была удвоена, а ее начальник Альбрехт обещал свою поддержку императрице.

Князь Черкасский просил своих единомышленников собраться 25 февраля в 10 часов во дворце поодиночке, дабы избежать ареста.

В назначенный час сто пятьдесят дворян (по другим сведениям восемьсот) собрались во дворце и попросили аудиенции у заседающего Верховного Совета.

Этого не было в программе, но разногласия и страх перед верховниками подействовали. Теперь они не решились выступать против верховников, ограничились жалобами на то, что не было обращено внимания на требования дворянства, и выразили желание быть услышанными императрицей.

Конечно, Совет мог бы отклонить это требование, но по каким-то ведомым только ему причинам не посмел.

Анна была разочарована. Черкасский присоединился к товарищам, но на том прошении, которое он подал государыне, было всего 87 подписей, и в нем ни слова не говорилось о восстановлении самодержавия.

Рядом с туманной критикой «пунктов», с упоминанием конституционных реформ, недостаточно оцененных верховниками, в нем высказывалась только просьба разрешить учредить собрание, где каждая семья имела бы двух представителей, собрание, долженствующее обсудить основы, создаваемого нового способа управления.

Анна едва сждерживалась, полагая, что ее обманули. Она не ожидала, что с ней будут говорить о конституции и новом управлении.

Уже празднуя победу, Василий Лукич надменно спросил Черкасского:

— Кто вас в законодатели произвел?

Эта фраза заставила князя повернуться лицом к опасности. Понимая, что терять ему нечего, он громко ответил:

— Вы сами, когда заверили императрицу в том, что «пункты» были делом всех нас, а мы, между тем, в нем не участвовали!

Роковая фраза была произнесена, и Василий Лукич почувствовал, как под ним качнулась почва. Он попробовал выиграть время.

По обычаю императрица должна была вместе с Советом обсудить поданное ей прошение, и верховник объявил заседание закрытым.

Анна не знала, что делать, и в этот момент герцогиня Мекленбургская прошептала ей на ухо:

— Нечего тут думать, государыня. Извольте подписать, а там видно будет!

Анна колебалась, и герцогиня настойчиво повторила:

— Подписывайте, я отвечаю за последствия!

Анна начертила внизу листа освещенные слова: «Быть по сему» и тут же выразила свое пожелание, чтобы дворянство, которому она разрешила обсудить будущую форму правления, в тот же день представило ей результат своего совещания.

Дворяне были смущены. То, чего они не смогли сделать за несколько недель, им предлагалось завершить за несколько часов. Более того, им не дали возможности поговорить с друзьями, так как двери дворца императрица приказала закрыть.

Правда, закрыты они были только для выхода, а вот входить во дворец мог каждый желающий. По странному стечению обстоятельств, в основном в него входили гвардейцы, и число их быстро увеличилось.

Именно они и принялись вдруг выкрикивать:

— Мы — верные подданные вашего величества! Мы верой и правдой служили прежним государям и сложим свои головы на службе вашего величества! Мы не потерпим, чтобы вас притесняли!

Анна показала вид, что хочет заставить их замолчать, и даже угрожала, но они кричали еще громче:

— Мы ваши верные слуги и не потерпим, чтоб крамольники предписывали вам! Прикажите, государыня, принесем к ногам вашим их головы!

Императрица взглянула на советников. Бледные и испуганные, они молча слушали выкрики все более расходившихся гвардейцев.

— Я вижу, — наконец сказала Анна, — что здесь я не в безопасности! — и, повернувшись к Альбрехту, приказала: — Повинуйтесь только Семену Андреевичу Салтыкову!

Так она, по сути дела, одним словом покончила с Совет, вырвав из его главную суть власти — войско. В то же время, чисто женским приемом, она, пригласив верховников к своему столу, увела их, как узников, оставив дворянство с глазу на глаз с гвардейцами.

Совещание во главе с Черкасским потеряло всякий смысл. Из залы, где их заперли, он и его друзья слышали нескончаемые возгласы:

— Смерть крамольникам! Да здравствует самодержавная царица! На куски разрежем того, кто не даст ей этого титула!

Первым заговорил Юсупов. Он сказал, что благосклонность Ее Величества к выраженным общим жалобам, требует выражения благодарности. Его поддержал убежденный абсолютист, Чернышев.

— Самое приличное выражение благодарности, — сказал он, — было бы просить государыню принять неограниченную власть!

Никто не возражал. Кантемир заранее составил проект адреса в таком духе. Некоторые, более совестливые дворяне предложили прибавить пожелания: замену Верховного Совета Сенатом, как при Петре I, право дворянства выбирать на должности сенаторов, президентов, коллегий и губернаторов.

Это ничего не значило, так как абсолютизм исключает всякие условия такого рода между государем и подданными, они это отлично знали, но это было средством несколько замаскировать капитуляцию, которой они стыдились.

Когда они кончили в три часа пополудни, их попросили представить решение Верховному Совету, который внешним образом еще существовал.

Анна Иоанновна решила доиграть комедию до конца. С помощью Салтыкова дворец превратился в тюрьму. Верховники молча выслушали решение, которое для них было приговором, с ужасающими намеками.

Была минута нерешительности и муки; но канцлер Головин положил этому конец, громко заявив свое одобрение. Как гром раздались крики:

— Да здравствует самодержавная царица!

Тогда встали Дмитрий Голицын и Василий Долгорукий и сказали просто:

— Да будет воля Провидения!

Все торжественно отправились к Государыне.

— Так ты меня, князь Василий Лукич, обманул? — искусно изобразив удивление, спросила князя.

Голицын и все остальные члены Совета молчали. В четыре часа секретарь Совета принес «пункты» и бумагу, на которой Анна подписала свое согласие на них. Затем она порвала оба документа и объявила себя самодержавною Императрицею.

20 февраля в Успенском соборе Кремля Анна приняла присягу высших сановников империи и князей церкви, а 25 февраля при большом стечении московских дворян и гвардейских офицеров на клочки изорвала «кондиции», но все же пригласила «верховников» вместе со своими сторонниками к пиршественному столу, накрытому в Грановитой палате.

Во главе стола был поставлен малый императорский трон, и, пока собравшиеся устраивались на своих местах, императрица вдруг встала и сошла к князю Василию Лукичу Долгорукому.

Вплотную приблизившись к нему, Анна Ивановна взяла князя двумя пальцами за большой нос и повела вокруг опорного столба, поддерживавшего своды Грановитой палаты. Обведя Долгорукого вокруг столба, Анна Ивановна остановила его против портрета Ивана Грозного и спросила:

— Князь Василий Лукич, ты знаешь, чей это портрет?

— Знаю, государыня. Царя Ивана Васильевича…

— Ну, так знай, что я хотя и баба, но такая же буду, как и он. Вы, семеро дураков, собирались водить меня за нос, да прежде-то я тебя провела.

Через десять дней специальным Манифестом Анна Ивановна упразднила Верховный Тайный совет, а с течением времени все его члены оказались либо в ссылке, либо на плахе.

Сделавший более прочих для укрепления самодержавной власти офицер-преображенец Семен Андреевич Салтыков — двоюродный брат императрицы по матери, Прасковье Федоровне Салтыковой, на следующий же день после переворота стал генерал-лейтенантом, а вскоре и генерал-аншефом.

Кроме того, он получил придворный чин гофмейстера и имение с десятью тысячами душ. Теперь и Бирон мог приехать к своей возлюбленной, что он вскоре и сделал.

Анна Ивановна снова перенесла столицу в Петербург и со всем двором переехала на берега Невы, оставив Салтыкова генерал-губернатором и главнокомандующим Москвы, а 9 февраля 1732 года пожаловала ему и титул графа.

Приняв челобитную о восстановлении ее самодержавия, Анна Иоанновна поспешила исполнить желания, заявленные не только в этой челобитной, но и во многих шляхетских проектах. Так еще до коронации 4-го марта 1730 года был уничтожен Верховный Тайный Совет и восстановлен Правительствующий Сенат.

1 марта 1730 года народ вторично принёс присягу императрице Анне Иоанновне на условиях полного самодержавия. Так эта мужеподобная, недалекая женщина стала императрицей великой державы на целых десять лет.

Тайна характера

Анна Ионновна родилась 28 января 1693 года. Она была дочерью страшего брата Петра I, хилого и глупого. Как и ее сестру, герцогиню Мекленбургскую, Анну считали дочерью Василия Юшкова, дворянина, здорового малого, которого не без задней мысли назначили спальником к жене царя, Прасковье Салтыковой.

В этом смысле интересен рассказ голштинского посланника Бергхольца о его приезде ночью, с экстренным поручением, в имение царицы, Измайлово.

Прежде всего, ему пришлось пройти по спальне царевен. Младшая царевна Прасковья, слабая и золотушная, протянула ему руку.

Дальше была спальня, где придворные дамы и служанки спали вперемежку; они приводили пришельца остротами и сальными шутками, которые были слышны в соседней комнате и заставляли краснеть царевен.

Бергхольц увидел не одну голую грудь, но не был соблазнен. Грязь всех этих женщин отталкивала его. Другой раз, придя с поздравлениями в Новый год, он был принят Прасковьей в одной рубашке. Петр называл этот дом «богадельней сумасшедших и лицемеров».

Нелюбимая матерью, предоставленная гувернанткам и учителям, — немцу Остерману, брату вице-канцлера, и французу Рамбур, Анна мало воспользовалась их уроками.

В семнадцатилетнем возрасте Петр I, имевший определенные намерения в отношении Прибалтики, выдал девушку замуж за герцога Курляндского Фридриха-Вильгельма.

Через несколько месяцев после свадьбы супруг Анны внезапно умер. Муж ее отличался прямо-таки отчаянным пьянством. Особенно он отличился на свадебном пиру, очень быстро превратившемся в самую обыкновенную оргию.

Во время пира, две карлицы вышли из пирогов и плясали на столе менуэт. Тоже находившийся в сильном подпитии Петр I стал пускать фейерверк и чуть не сжег себя.

Брачные попойки продолжались с 31 октября до середины ноября, после чего жених занялся женитьбой карлика Ефима Волков и захотел, чтобы брачная ночь произошла в его комнате.

После смерти мужа будущей императрице пришлось в одиночестве удалиться в столицу Курляндии Митаву и провести там долгих тринадцать лет.

В Митаве Анне жилось плохо. Из ее гофмейстера Бестужева Петр сделал тюремщика, который очень скоро стал ее любовником.

Но, даже приблизив его к себе, она не могла спокойно наблюдать за тем, как этот проходимец грабил герцогство и превращал дворец в публичный дом.

Анна принадлежала своему времени и народу, потому любила видеть около себя много людей: это всегда было ее роскошью. С другой стороны Митавский двор следовал вычурным привычкам маленьких немецких дворов.

Сведения современников о наружности Анны крайне противоречивы. В одном только впечатление несчастной невесты Ивана Долгорукова сходится с портретом, набросанным герцогом Лирия: Анна была такого высокого роста, что, по словам Натальи Долгорукой, при въезде в Москву, она была головой выше всех присутствовавших мужчин.

«Царевна Анна, — говорил Лирия, — очень высока ростом и смугла, у нее красивые глаза, прелестные руки и величественная фигура. Она очень полна, но не отяжелена. Нельзя сказать, что она красива, но, вообще, приятна».

Почти также выражается Бергхольц: «Принцесса любезна и оживленна, хорошо сложена, вид и способ держаться внушают уважение».

Это не похоже на «страшный вид» и «отталкивающее лицо», как говорит Шереметьева. Однако существующие портреты оправдывают скорее мнение последней.

Шут царицы, очень важный свидетель, если и называл ее дочерью и Анфисой, именем одной из православных святых, за ее религиозные наклонности, то часто также, при ее виде, восклицал: «Берегись, берегись, вот царь Иван Васильевич!»

Так как красота государыни не играла никакой исторической роли, то вопрос этот не имеет значения. Достоверно одно, что она ни физически, ни нравственно не была похожа на официально признанного отца.

Зато она многое унаследовала от матери: суеверие, патриархальные привычки, смягченные несколько новшествами Петра.

Ее дед, Алексей Михайлович, оставил ей в наследство упрямство, вкус к представительству, к роскошным одеждам, к роскоши церковных церемоний, к разговорам с монахами; также страсть к охоте и стрельбе в цель.

Страсть к шутовству приближала ее к Петру I. Ирония и дух ужасного устроителя маскарадов оживали в ее речах и в ее увеселениях с той же грубостью и цинизмом.

Увеселения Алексея Михайловича все же имели более тихий и приличный характер. Он любил купать своих стольников в коломенском пруде, но интересовался беседой с людьми, видевшими свет.

Анна была типом истинной барышни-помещицы: ленивая, невоспитанная, ограниченная и в то же время очень хитрая и жаданая.

B Митаве она, полуголая и нечесаная, целыми днями валялась на медвежьей шкуре, спала или мечтала. Она не употребляла воды для умывания, а смазывала себя растопленным маслом.

Став государыней, она стала румяниться. В 1738 году она упрекала одну старуху, приглашенную к ней ради болтовни, в том, что у нее желтый цвет лица.

— Я уже не так слежу за собой, не крашусь и не сурьмлю бровей, — смиренно ответила та.

— Напрасно, — покачала голвоой Анна, — можно не румяниться, но надо красить брови!

Вппрочем, Анна не только красилась, но и весьма заботилась о своей фигуре.

В Москве, она вставала между семью и восемью часами и проводила часа два в рассматривании нарядов и драгоценностей. В девять часов начинался прием министров и секретарей.

Она подписывала бумаги, большей частью не читая их, и отправлялась в манеж Бирона, где у нее было помещение. Она осматривала лошадей, давала аудиенции, стреляла в цель.

В двенадцать возвращалась во дворец, обедала с Биронами, не снимая утреннего костюма — длинного, восточного покроя платья, голубого или зеленого цвета, и, в виде головного убора красного платка, повязанного, как это делают мелкие мещанки в России.

После обеда она ложилась отдыхать рядом с фаворитом, — госпожа Бирон с детьми при этом скромно удалялась. Проснувшись, она открывала дверь в смежную комнату, где ее фрейлины занимались рукоделием.

Затем они начинали петь в полный голос и до тех пор, пока не получат приказания замолчать. Иногда они доходили до полного изнеможения, но рисковали получить пощечины и быть отправленными в прачечную, если б императрица заметила их усталость.

Когда Анне песни надоедали, наступала очередь сказочниц, сплетниц, гадальщиц, шутов и шутих. В этом отношении поучительна ее переписка с московским губернатором Салтыковым.

«Напишите-ка мне, — просила императрица, — женился ли камергер Юсупов. Здесь говорят, что они разводятся и что он видит много женщин… Когда получишь это письмо, извести меня по секрету, когда была свадьба Белосельского, где и как. Как встретила их княжна Мария Федоровна Куракина? Была ли она весела? Все мне расскажи… Узнай, секретным образом, про жену князя Алексея Петровича Апраксина. Прилично ли она себя ведет? Здесь говорят, что она очень пьет и что с ней всегда Алексей Долгорукий».

И ни слова о каком-нибудь деле. Анне Иоанновне очень нравилось сватать людей, часто против их воли, а потом узнавать, как они живут.

Остальные поручения, даваемые ею Салтыкову, столь же мало относятся к государственным делам. Она поручает ему прислать ей дочь князя Вяземского, «мне ее рекомендовали, как бойкую на язык». Это главная забота.

Она ищет говоруний даже в Персии, Салтыкову же дает указания о нужных ей субъектах. «У вдовы Загряжской, Авдотьи Ивановны, живет одна книжка Вяземская, девка, и ты ее сыщи и отправь сюда, только, чтоб она не испугалась; ты объяви ей, что я беру ее из милости, да дорогой вели ее беречь. Я беру ее для своей забавы — как сказывают, что она много говорит».

Салтыкову было нелегко. То он должен был отыскивать скворца, слава которого дошла до слуха ее величества, то достать песню, певшуюся в московских кабаках и которой хотела насладиться ее величество.

Являлось приказание государыни то заняться торжественной службой заупокойной обедни по царевне Прасковье, то заказать раку на мощи святого Сергия, то разобрать ссору между священниками и монахами, то закупить целые вороха материи у московских купцов.

При этом Анна Иоанновна долго торговалась. Хорошая хозяйка, она следила за стиркой белья, боясь заразы — опасение очень распространенное тогда в России. Она обладала родственными чувствами, и Салтыков должен был доставать ей различные портреты родных.

Патриархальная в отношениях со своими, она входила в денежные затруднения своего родственника Апраксина, из которого сделала шута. Она заботилась и о своем духовнике, ставшим архимандритом в Троицкой Лавре.

Была ли она доброй? Это как посмотреть. Она приказала повесить соего повара перед окнами только за то, что он положил в блины несвежее масло.

Все десять лет своего царствования Анна держала в тюрьме киевского митрополита Ванатовича за… забытый молебен. Когда шталмейстер Куракин вытер платком стакан с вином, которое ему дала, Анна гневно вскричала:

— Негодяй! Ты брезгаешь мной! Позовите Ушакова!

Бирон приложил немало усилий, дабы спасти дипломата и избавить его от встречи со страшным блюстителем порядка.

Но в то же самое время императрица не была лишена ни здравого смысла, ни юмора. Когда казанский архиепископ оповестил ее о своем приезде в этот город 25 марта в день Благовещения, она ответила:

— Мы очень рады узнать, что Благовещение в Казани, как и в Петербурге, бывает в названное вами число.

Если верить Екатерине II, то Анна была лучшей правительницей, чем Елизавета. Однако, если почитать ее перепску с Острманом, то такое заявление врпдя ли можно воспринимать всерьез, поскольку в ее посланиях вице-канцлеру видно ее полное непонимание дел.

И куда точнее выглядит характеристика, данная императрице Щербатовым. «Ограниченный ум, — писал он, — никакого образования, но ясность взгляда и верность суждения; постоянное искание правды; никакой любви к похвале, никакого высшего честолюбия, поэтому никакого стремления создавать великое, сочинять новые законы; но определенный методический склад ума, любовь к порядку, забота о том, чтобы не сделать что-нибудь слишком поспешно, не посоветовавшись со знающими людьми; желание принять самые разумные меры, достаточная для женщины деловитость, любовь к представительству, но без преувеличения».

При этом нельзя забывать и о том, что Анна вступила на престол после многих перенесенных неприятностей, с ее от природы грубым темпераментом, в такое время, когда для сохранения этого престола ей необходимо было прибегнуть к крутым мерам, оправдываемым нравами той эпохи.

При постоянной неуверенности и беспокойств она нуждалась в развлечениях, грубых, как все окружающее, соответствующих ее воспитанию и семейным традициям.

Сначала страстно любила она верховую езду, потом увлеклась стрельбой в цель. Во всех углах дворца у нее под рукой были заряженные ружья.

Она из окон стреляла в птиц, наполняла комнаты треском и дымом, требуя, чтоб и ее придворные дамы делали то же. В ее конюшне было 379 лошадей.

Одно время она увлеклась также голландскими волчками, для чего из Амстердама выписывались целые ящики бечевок.

Ее главная статс-дама и большая фаворитка, Анна Феодоровна Юшкова, была судомойка, ходившая босиком, среди низшей прислуги дворца.

Анна приблизила ее к себе, выдала ее замуж за родственника своего предполагаемого отца, но даже не пыталась привить ей хорошие манеры.

Веселая, «затейница», любившая неприличные разговоры, Юшкова развлекала царицу длинными зимними вечерами и стригла ногти ее величеству, Бирону и его семье.

Она и другая бывшая судомойка, Маргарита Феодоровна Манахина, вместе с веселой и предприимчивой княгиней Аграфеной Александровной Щербатовой составляли интимный кружок государыни.

С мужской стороны главную роль играли шуты и скоморохи, и у Анны была привычка и даже система вводить в их число лиц из высшей аристократии.

Но главным человеком в кругу императрицы, который распоряжался ею, как хотел, был, конечно, уже небеизвестный нам Бирон.

Правление из объятий Бирона

Как мы помним, дела герцогства герцогиню Курляндскую волновали мало. Всеми вопросами занимался посланный вместе с ней П. М. Бестужев, который долгое время оставался любовником.

На свое несчастье, в феврале 1718 года он заболел, и 12 числа герцогине Анне принес бумаги для подписи мелкий чиновник. Трудно сказать, чем он смог очаровать Анну за короткое свидание, но она велела ему приходить каждый день.

Через некоторое время она сделала его своим секретарем, потом камергером. Звали этого человека Эрнест-Иоанн Бюрен, который со временем превартился в Бирона.

Некоторые биографы сомневаются в характере отношений, установившихся в то время между молодой женщиной и этим пришельцем.

Они выдумали какое-то Wahlverwandschaft платонического свойства душ, основываясь на горячей привязанности Анны к жене фаворита и его детям.

Но другие соображения объясняют эту последнюю любовь тем, что детей этих г-жа Бюрен только выдавала за своих. Она привязывала себе подушки на живот, когда была беременна ее госпожа.

В истинном положении вещей нельзя бы было сомневаться, если б был верен рассказ об истопнике, произведенном в дворяне за то, что каждое утро, он, входя в спальню государыни, не только ей, но и фавориту, целовал ноги.

Его звали Алексей Милютин, и его правнук, знаменитый военный министр, имеет в своем гербу многоговорящие три печные вьюшки.

Было ли тут сродство душ или что другое, она любила Бюрена и не скрывала этого. Он родился в 1690 году в семье вышедшего в отставку польского офицера. Его семья, вышедшая из Вестфалии, поселилась в Курляндии.

Так как по местным законам могли владеть землею только дворяне, то Бюрены, из-за владения этим именьем, считали себя дворянами. Они хвастались также подлинным гербом, приобретенным в Вестфалии, где они породнились с некоторыми аристократическими семьями, с Ламсдорфами, Берами, Турновыми.

Когда Анна Иоанновна захотела официального признания дворянства канцлера, ей в этом было отказано, и Бюрен сделался герцогом Курляндским, не быв дворянином.

Бирон провел буйную молодость. В свою бытность студентом в Кенигсберге он два раза сидел в тюрьме за участие в краже и за незаплаченные штрафы.

В 1714 г. он приехал в Петербург и старался устроиться при дворе принцессы Софии Шарлотты, жены царевича Алексея, но для этого его нашли слишком низкого происхождения.

Он удостоился большего внимания только десять лет спустя, когда провожал Анну в Москву на коронацию Екатерины I. Он приобрел некоторые связи, и его познания по конской части были оценены императрицей.

Ввиду его грубого и резкого характера о нем говорили впоследствии, что он беседует с лошадьми, как с людьми, а с людьми, как с лошадьми.

В 1723 году Анна женила его на Бенигне фон Тротта-Трейден, выбор который может быть объяснен не только уступчивостью последней, так как кроме довольно представительного родства в ней не было ничего привлекательного.

Женщина была необычайно безобразна, столь же глупа, болезненна, изъедена оспой и с большими претензиями.

По приезде в Россию сухость его сердца, приобретенная вследствие дурных отношений со знатью Курляндии, при столкновении с политическими нравами страны обратилась в жестокость, в ненависть к людям и ко всему аристократическому.

Борьба Анны с олигархической партией еще более развила эту сторону его характера. Страдавший в свое время больше от бедности, чем от уколов самолюбия, Бирен был еще более скуп, чем жесток.

Бюрен заведовал верховным управлением раньше, чем получил на это официальное право. Во все время царствования Анны он официально этого права не имел.

Именуясь герцогом Курляндским с 1737 года, в России он был только фаворитом. Но этот последний титул издавна влек за собой более или менее сильную власть, а при темпераментах Анны и Бирена, власть последнего достигла такой силы, что только могущество Потемкина могло сравниться с ней.

Письмо из Петербурга, писанное 30 декабря 1738 года, дает об этом понятие: «Царица часто страдает подагрой и скорбутом; хотя бы она имела гениальные способности к делам и любовь к труду, ей все же невозможно бы было царствовать самой. Потому она, собственно, занимается только своими удовольствиями. В управлении она предоставляет свое имя своему милому герцогу Курляндскому. Граф Остерман кажется только по виду помощником герцога. Правда, герцог советуется с ним, но не доверяет ему и следует его советам, когда их одобряет Липман. Можно сказать, что этот жид правит Россией».

Соучастник Липмана был избран герцогом Курляндским под давлением нескольких русских полков, посланных в Митаву после смерти Фердинанда под предводительством полковника Бисмарка, подлинного предка «железного канцлера».

Заседая под тенью штыков и перед жерлами пушек, Курляндский сейм показал при избрании Бюрена свою полную покорность.

Польша не протестовала, и грамота об избрании 2 июня 1737 года была утверждена Августом III 13 июля. Только Тевтонский Орден заявил возражения, так как желал получить герцогство в свое владение.

Еговеликий мастер, курфюрст Кёльнский, подал жалобу в Регенсбургский Сейм. Бирен не обратил на это никакого внимания. Он остался в Петербурге, и управляемая издали страна привыкла к своему положению, плод созревал на дереве, оторванном от родной почвы — Польши.

Фаворит получил титул высочества от императора Карла VI, а также имел ордена Александра Невского и Андрея Первозванного. Он превратился также в Бирона, что любезно допустил глава французских Биронов, Арман-Карл де Гонтан, герцог Бирон. «Он не мог найти лучшего имени в Европе».

Если верить Маньяну, его венские и берлинские коллеги были еще любезнее, целуя руки фаворита и выпивая за его здоровье, стоя на коленях.

Никто не знал меланхолического и разочарованного Бюрена, писавшего в 1736 году: «Бог свидетель, что жизнь тяготит меня насколько возможно. Годы, немощи, государственные заботы, горести и труды все увеличиваются, и я вижу, что освободить меня может только смерть. Вся тяжесть дел падает на меня, Остерман в постели, а все должно идти своим чередом».

Что фаворит не был великим государственным человеком, не был даже просто честным человеком, не подлежит сомнению. Мы видели его, занимающимся ростовщичеством, и это еще не худшее. Но он не был чудовищем и глупым зверем, каким его изображают даже его соотечественники.

Он не был блестящим регентом: смешно и глупо, как он дал поймать себя врасплох и развенчать. Но и Меншиков, без сомнения, умный и сильный, не избежал той же участи.

Положение этих людей зависело от законов неустановившегося равновесия. Как бы высоко они ни поднимались, их положение могло измениться от легкого толчка.

Дело Волынского

Известный государственный деятель Артемий Павлович Волынский родился в 1689 году и происходил из древнего рода боярского рода.

Его отец, Петр Артемьевич, был при царе Федоре Алексеевиче стряпчим, затем стольником и, накоенец, судьей московского судного приказа и воеводой в Казани.

Волынский много читал, был «мастер писать», имел довольно значительную библиотеку. В 1704 году он был зачислен солдатом в драгунский полк. В 1711 году был уже ротмистром и снискал расположение царя.

Состоя при Шафирове во время Прутского похода, он вместе с ним попал в 1712 году в Константинополе в плен. В 1715 году Петр отправил Волынского в Персию, «в характере посланника».

Его миссия имела две цели: всестороннее изучение Персии и приобретение торговых привилегий для русских купцов. Оба поручения Волынский выполнил успешно и был произведен в генерал-адъютанты.

В 1719 году он был назначен губернатором во вновь учрежденную Астраханскую губернию. Здесь он успел ввести некоторый порядок в администрации, поправить отношения с калмыками, поднять экономическую жизнь края и сделать не мало приготовлений к предстоявшему персидскому походу.

В 1722 году Волынский женился на двоюродной сестре Петра I, Александре Львовне Нарышкиной. Предпринятый в этом году поход в Персию окончился неудачно.

Враги Волынского объясняли это поражение Петру zrj,s ложными сведениями, доставленными Волынским, попутно обвинив его во взяточничестве.

Разъяренный Петр жестоко избил Волынского своей дубинкой и перестал доверять ему. В 1723 году царь лишил его всех полномочий, отстранил от участия в войне с Персией и оставил ему только административную деятельность и.

Екатерина I назначила Волынского губернатором в Казань и главным начальником над калмыками. В последние дни царствования Екатерины I Волынский, по проискам, главным образом, Ягужинского, был отстранен и от этих должностей.

При Петре II, благодаря близости с Долгорукими и Черкасскими ему снова удалось получить пост губернатора в Казани, где он и пробыл до конца 1730 года.

Страсть его к наживе и необузданный нрав в Казани достигли своего апогея, и вызвали учреждение над ним со стороны правительства «инквизиции».

Отставленный от должности, он получил в ноябре 1730 года новое назначение в Персию, но вместо Тегерана оказался воинским инспектором под начальством Миниха.

Политические взгляды Волынского высказаны были в первый раз в «Записке», составленной в 1730 году сторонниками самодержавия, но поправленной его рукой.

Он не сочувствовал замыслам верховниковс и был ревностным защитником интересов шляхетства. Заискивая перед всесильными тогда иноземцами — Минихом, Левенвольдом и Бироном, Волынский сблизился с их тайными противниками, Еропкиным, Хрущовым и Татищевым.

Вместе с ними он вел нескончаемые беседы о политическом положении русского государства и строил планы исправления внутренних государственных дел.

В 1733 году Волынский состоял начальником отряда армии, осаждавшей Данциг. В 1736 году он был назначен обер-егермейстером, а в 1737 году послан вторым министром на конгресс в Немирове для переговоров о заключении мира с Турцией.

В 1738 году Волынский стал кабинет-министром, который являлся чином Кабинета Его императорского Величества, высшего государственного учреждения в 1731–1741 годах, созданного как совет при императрице «для лучшего и порядочного отправления всех государственных дел». По указу Анны, подписи трех кабинет-министров с 1735 года равнялись подписи императрицы.

В его лице Бирон рассчитывал иметь опору против Остермана. Волынский быстро привел в порядок дела кабинета, расширил его состав более частым созывом «генеральных собраний», на которые приглашались сенаторы, президенты коллегий и другие сановники; подчинил контролю кабинета коллегии военную, адмиралтейскую и иностранную.

В 1739 году он был единственным докладчиком у императрицы по делам кабинета. Вскоре, однако, главному его противнику Остерману удалось вызвать против Волынского неудовольствие императрицы.

Хотя ему удалось, устройством шуточной свадьбы князя Голицына с калмычкой Бужениновой, на время вернуть себе расположение императрицы. Но ненадолго. И во многом нерасположением императрицы он был обязан Василию Кирилловичу Тредиаковскому, который еще в 1732 году получил должность штатногопереводчика при Российской Академии наук.

Примерно в то же время Тредиаковский стал официальным придворным поэтом, обязанным запечатлевать своими стихами все события при дворе императрицы.

Однако неуживчивый характер Тредиаковского привел к тому, что он был объектом постоянных насмешек и травли со стороны вельмож и современных ему поэтов и писателей.

Со временем дело дошло до того, что уже при императрице Екатерине II было установлено шуточное наказание за легкую вину — выпить стакан холодной воды и прочесть страницу из «Тилемахиды» Тредиаковского. За более серьезное прогрешение провинившемуся надлежало «выучить из оной шесть строк».

Однажды не в меру разошедшийся поэт поспорил с Волынским, после чего был жестоко, почти дополусмерти избит кабинет-министром и подчиненными ему солдатами.

Доведенное ее сведения императирцы дело об избиении Тредьяковского и слухи о бунтовских речах Волынского решили его участь.

Остерман и Бирон представили императрице свои донесения и требовали суда над Волынским, и императрица не согласилась на это.

Бирон, оскорбленный поношением его действий и избиением Тредьяковского, имевшим место в его «покоях», прибегнул к последнему средству.

— Либо мне быть, либо ему! — заявил он Анне Иоанновне.

В первых числах апреля 1740 года Волынскому было запрещено являться ко двору. 12 апреля, вследствие доложенного еще в 1737 году императрице дела о 500 рублях казенных денег, взятых из конюшенной канцелярии дворецким Волынского, Василием Кубанцем, «на партикулярные нужды» его господина, последовал домашний арест. Еще через три дня семь назначенныцх Анной лиц начали следствие.

Первоначально Волынский вел себя храбро, желая показать уверенность, что все дело окончится благополучно, но потом упал духом и повинился во взяточничестве и утайке казанных денег.

Особое внимание комиссия обратила на доносы Василия Кубанца. Кубанец указывал на речи Волынского о «напрасном гневе» императрицы и о вреде иноземного правительства, на его намерение все переменить и лишить жизни Бирона и Остермана.

Допрошенные, также по доносу Кубанца, «конфиденты» Волынского во многом подтвердили эти показания. Важным материалом для обвинения послужили затем бумаги и книги Волынского, рассмотренные Ушаковым и Неплюевым.

Главное внимание следствия было уделено его «генеральному проекту» об улучшении в государственном управлении. Правление в Российской империи должно быть, по мнению Волынского, монархическое, с широким участием шляхетства как первенствующего сословия в государстве. Много предлагалось мер для улучшения правосудия, финансов, торговли и т. д.

При дальнейшем допросе Волынского уже в тайной канцелярии его называли клятвопреступником, приписывая ему намерение произвести переворот в государстве.

Дело дошло до смешного и Хрущов, Еропкин и Соймонов под пытками указали на желание Волынского самому занять российский престол после кончины Анны Иоанновны.

Но Волынский и под ударами кнута в застенке отвергал это обвинение и всячески старался выгородить Елизавету Петровну, во имя которой, будто бы, он хотел произвести переворот.

Не сознался Волынский в изменнических намерениях и после второй пытки. Тогда, по приказу императрицы, дальнейшее разыскание было прекращено.

19 июня суд вынес следующие приговоры Волынскому и его «конфидентами»: 1) Волынского, яко начинателя всего того злого дела, живого посадить на кол, вырезав у него предварительно язык; 2) его конфидентов — четвертовать, и затем отсечь им головы; 3) имения конфисковать и 4) двух дочерей Волынских и сына сослать в вечную ссылку.

Так бездарно закончил свою жизнь один из самых способных людей эпохи Анны Иоанновны.

Тайна Летнего дворца

Летний деревянный дворец Анны Иоанновны входит в группу несохранившихся построек Летнего сада. Трудно назвать другое строение, просуществовавшее на территории императорского сада всего 15 лет и оставившее такой яркий след в его истории.

На протяжении 8 лет дворец оставался летней императорской резиденцией, здесь бился политический пульс всей Российской империи.

Летний дворец Анны Иоанновны был возведён в 1732 году на набережной Невы на месте «Залы для славных торжествований», по этому случаю разобранной, архитектором Франческо Растрелли.

Строительство дворца шло с поразительной быстротой, и через 6 недель оно уже было закончено. Неудивительно, что спешка в строительстве скоро дала о себе знать: по свидетельству того же Берка, через три года после переезда Анны Иоанновны во дворец балки под полом уже сгнили.

Возможно, это явилось следствием недостаточно добросовестной подсыпки грунта на низменном сыром месте, где был возведён дворец.

Это был 1-этажный дворец, значительно вытянутый в длину, который резко отличался от дворца Петра I, стоявшего на берегу Фонтанки.

Растрелли выделил центральную часть здания, а от боковых крыльев устроил спуски к воде. По краю кровли проходила нарядная балюстрада, однообразный ритм которой нарушался фигурными резными украшениями и декоративной скульптурой.

Часто расположенные окна, украшенные наличниками, и колонны значительно обогатили фасады дворца, придав ему характер барочного сооружения.

До нас дошло несколько планов дворца Анны Иоанновны, и большинство из них — из знаменитой стокгольмской коллекции камер-юнкера Берхгольца. Примечательна надпись на одном из них, сделанная владельцем: «Фасад большого деревянного летнего здания в том виде, как он построен по воле императрицы Анны на реке Неве посередине императорского сада, и где не только она умерла, но и герцог Бирон имел несчастье быть арестованным».

Анна Иоанновна переехала в свою летнюю резиденцию сразу после свадьбы брата своего фаворита Густава Бирона с княжною Меншиковой, отпразднованной в Зимнем дворце в первый день лета 1732 года.

Этому событию предшествовал строжайший указ «о запрещении прохода через Летний сад и постановке там специального караула». Анна Иоанновна жила в Летнем дворце с начала мая до конца сентября. Императорский двор с особой пышностью переезжал в Летний дворец.

Анна Иоанновна плыла по Неве под громы пушечных выстрелов на золотой 16-вёсельной яхте с великолепной каютой в виде комнаты, украшенной зелёным бархатом.

Незадолго до ее смерти Петербург был наполнен смутными слухами о привидении-двойнике, которое посетило императрицу накануне её кончины в Летнем дворце.

Этот рассказ передавался шёпотом из уст в уста, и, кажется, в столице не было извозчика или булочника, который не слышал бы о странной ночной встрече двух императриц.

Подробности этого предания мы находим в мемуарах графини А. Д. Блудовой, которая слышала его от своего деда.

«Товарищ моего деда, — пишет графиня, — был дежурный со взводом солдат в карауле вечером, за несколько дней до смерти Анны Иоанновны.

Караул стоял в комнате подле тронной залы в Летнем дворце; часовой был у открытых дверей. Императрица уже удалилась во внутренние покои.

Всё стихло. Было уже за полночь, и офицер удалился, чтобы вздремнуть. Вдруг часовой зовёт на караул, солдаты вскочили на ноги, офицер вынул шпагу, чтобы отдать честь.

Он видит, что императрица Анна Иоанновна ходит по тронной зале взад и вперёд, склоняя задумчиво голову, закинув назад руки, не обращая внимания ни на кого.

Часовой стоит как вкопанный, рука на прикладе, весь взвод стоит в ожидании; но что-то необычайное в лице Императрицы, и эта странность ночной прогулки по тронной зале начинает их всех смущать.

Офицер, видя, что она решительно не собирается идти дальше залы и не смея слишком приближаться к дверям, дерзает наконец пройти другим ходом в дежурную женскую и спросить, не знают ли они намерения императрицы. Тут он встречает Бирона и рапортует ему, что случилось.

— Не может быть, — говорит герцог. — Я сейчас от Императрицы; она ушла в спальню ложиться.

— Взгляните сами: она в тронном зале.

Биронидет и тоже видит её.

— Это какая-нибудь интрига, обман, какой-нибудь заговор, чтобы подействовать на солдат! — вскричал он, кинулся к Императрице и уговорил её выйти, чтобы в глазах караула изобличить самозванку, какую-то женщину, пользующуюся некоторым сходством с ней, чтобы морочить людей, вероятно, с дурным намерением.

Императрица решилась выйти, какая была, в пудермантеле. Бирон пошёл с нею. Он увидел женщину, поразительно похожую нанеё, которая нимало не смутилась.

— Дерзкая! — вскричал Бирон и вызвал весь караул.

Молодой офицер, товарищ моего деда, своими глазами увидел две Анны Иоанновны, из которых настоящую, живую, можно было отличить от другой только по наряду и потому, что она взошла с Бироном у другой двери.

Императрица, постояв минуту в удивлении, выступила вперед к этойженщине и спросила:

— Кто ты? Зачем пришла?

Не отвечая ни слова, та стала пятиться, не сводя глаз с Императрицы, отступая к трону и, наконец, стала подниматься по ступенькам под балдахин.

— Это дерзкая обманщица! Вот — Императрица! Она приказывает вам: стреляйте в эту женщину, — крикнул Бирон наряду.

Солдаты прицелились. Женщина, стоявшая на ступеньках у самого трона, обратила глаза ещё раз на Императрицу и исчезла. Анна Иоанновна повернулась к Бирону и сказала: — Это моя смерть!

Поклонилась остолбеневшим солдатам и ушла к себе. Это один из самых достоверных рассказов о приведениях».

Как это и всегда бывает в таких случаях, перед смертью императрицы в Летнем дворце был разыгран целый спектакль. Как известно, Анна с 5 октября 1740 уже не вставала.

Вопрос о престолонаследии после ее смерти был решен еще в 1731 году высочайшим манифестом, назначавшим наследником престола будущего сына племянницы императрицы, имевшей всего тринадцать лет и еще не выданной замуж.

Все подданные должны были присягать этому, еще не существовавшему наследнику. Мать его перешла в православие только через два года после этого, и стала называться уже не Елизаветой — Екатериной — Христиной, а Анной Леопольдовной.

В то же время шталмейстер Карл Левенвольд, которому было поручено отыскать жениха для нее, объезжал германские дворы и предложил маркграфа Карла прусского или принца Антона-Ульриха Бевернского из Брауншвейгского дома, зятя наследного принца Прусского.

Левенвольд отдавал предпочтение второму, и его мнение взяло верх, несмотря на возражения Остермана, стоявшего за прусского принца.

В Антоне-Ульрихе не было ни ума, ни внешности. Он не понравился увидавшей его Анне, и она не спешила со свадьбой.

Тем не менее, она оставила его при дворе, назначила его командиром кирасирского полка, с которым он отличился во время турецкой кампании под Очаковым. Однако о замужестве с ним племянницы императрица не заговаривала, а после смерти Левенвольда об этом проекте стали потихоньку забывать.

Бирон относился к Антону враждебно. Дело приняло еще худший оборот, когда австрийский двор, желая положить конец ходившим слухам и приобрести Антону-Ульриху поддержку фаворита, выступил с проектом женитьбы молодого Бирона на одной из Вольфенбюттельских принцесс. Бирон отказался.

Впоследствии, в своей автобиографии он отрицал, чтобы домогался для сына руки Анны Леопольдовны, и когда в 1739 году Анна Иоанновна почувствовала первые приступы болезни почек, он не препятствовал так долго откладываемому счастью принца Брауншвейгского.

Отношения между фаворитом и молодой четой были холодные. Но поскольку этот союз (за неимением лучшего) не вызывал возражений у самой императрицы, Бирон не препятствовал ему.

Таким образом, Анна Леопольдовна вышла замуж за человека, не пользовавшегося ее симпатией и не имевшего определенного положения.

Один Остерман стоял за то, чтобы Антону дан был титул великого герцога, но его не послушались. Да и сама Анна Леопольдовна совершенно не нравилась императрице, не находившей в ней ни красоты, ни ума. Это была толстая немка, довольно ограниченная, чувственная и апатичная, но не злая.

Если называть вещи своими именами, то Анна Иоанновна остановила свой выбор на ней, чтобы устранить Елизавету, которую совсем не могла терпеть. По всей видимости, именно этого было вполне достаточно для того, чтобы она не изменила своего первоначального решения.

В 1740 году у Анны Леопольдовны родился сын, окрещенный Иваном Антоновичем, которому и было суждено стать русским царем.

Императрица очень радовалась его рождению. Конечнго, патриоты (если они, конечно, были) могли бы задать совершенно закономерный вопрос: почему этот чистокровный немец, брауншвейгец по отцу, мекленбуржец по матери, родственный Романовым по бабке, был призван управлять ими, и по какому праву Анна Иоанновна, сама царствовавшая по милости Голицына и четырех Долгоруких, могла назначить себе преемника?

Но, увы, среди русских людей таковых не нашлось, и Ивану Антоновичу суждено было стать императором.

Что же касается знати, то ее занимал только один вопрос: кто будет управлять вместо девятилетнего младенца. А вот Анну Иоанновну это не волновало. Она боялась смерти и избегала всего, что могло напомнить ей о мрачной развязке, и можно себе представить всеобщий страх, когда болезнь императрицы приняла внезапно серьезный оборот.

Бирон совещался с обер-гофмаршалом Левенвольдом несколько часов. Так ничего не решив, они решили собрать Кабинет. Однако Остерман, по своему обыкновению, сказался больным.

— Если быть наследником Ивану Антоновичу, — сказал Левенвольд, — так матери его, Анне Леопольдовне, надо быть правительницей, а при ней быть Совету, в котором может присутствовать и герцог.

Понятно, что такое предложение не могло понравиться Бирону. Не понравилсоь оно и государыне, которая и слышать не хотела о назначении Анны Леопольдовны не только преемницей своей, но даже регентшей. Об Антоне-Ульрихе не могло быть и речи. Императрица считала его человеком глупым.

Бирон хранил гробовое молчание, поскольку сам намеревался стать регентом. В конце концов, уставшие от его молчания Черкасский и Бестужев отправились во дворец к Остерману. По дороге Черкасский высказал предположение о том, что Бирон сам хочет стать регентом.

— Так зачем же дело стало? — пожал плечами Бестужев. — Пусть становится, если хочет!

Остерман в весьма осторожных выражениях дал понять, что вопрос о регентстве надо предоставить решению государыни.

— Подданным, а особенно немцам, вмешивааться в это не следует, — заявил он.

Дальше началась самая настоящая путаница, все говорили, но никто ничего не предлагал. По всей видимости, дело происходило так. От Остермана Черкасский и Бестужев поехали к Бирону, у которого были Левенвольд и Миних. Вот тогда-то Бестужев и произнес роковые слова.

— Кроме вашей светлости, — обращаясь к фавориту, сказал он, — некому быть регентом! Что, конечно же, вызовет недовольство, посольку мы, таким образом, обходим мать и отца наследника престола.

— Разумеется! — пожал плечами фаворит, ожидая продолжения разговора.

Все молчали. Видя затруднение Бирона, Черкасский стал что-то нашептывать Левенвольду.

— Что вы там шепчетесь, говорите громко! — вспылил Бирон, и осмелевший Черкасский заговорил о необходимости его избрания в регенты.

Миниху оставалось только одобрить, и дело о регентстве было решено тремя немцами и двумя русскими иностранного происхождения.

Именно они распоряжались будущностью страны, словно своей собственностью, и говорили при этом на немецком языке — единственном понятном будущему регенту.

Тут же было решено составить новый манифест о назначении наследника и получить согласие императрицы на регенство Бирона.

Анна Иоанновна подписала манифест, знаком отпустила всех и удержала при себе одного Бирона. Неожиданно для всех взявшийся за ручку двери Миних остановился и произнес:

— Милостивая императрица, мы согласны на то, чтобы герцог был регентом и просим о том Ваше Величество!

Ловкий дипломат, он придумал эту демонстрацию, чтобы выйти из двусмысленного положения и в то же время показать свою лояльность фавориту, не обязывая себя ни к чему.

Когда фельдмаршал вышел, Анна Иоанновна спросила:

— Что он сказал?

— Я не слышал, — ответил Бирон.

В тот же день один из его самых доверенных лиц, барон Менгден, отправился к Бестужеву и заявил ему:

— Если герцог регентом не будет, то мы все пропадем! Герцогу самому о себе просить нельзя, значит, надо просить ее величество как-то по-другому!

Бестужев целую ночь просидел над сочинением указа о регентстве Бирона. Понимая, что все уже, по сути дела, решено, Остерман отправился во дворец и поддерживал проект.

Однако Анна Иоанновна не спешила давать согласие. Она положила бумагу под подушку, отослала вице-канцлера и прочих, не проронив ни слова о своих намерениях. Но когда все ушли, она спросила Бирона.

— Тебе это нужно?

Он молчал. Прошло несколько дней, а императрица все не возвращалась к этому вопросу. Но когда ей стало хуже, по просьбе фаворита, Бестужев составил декларацию от имени Сената и Генералитета, в которой просил государыню «обеспечить мир стране, поручив регентство Бирону».

Миних подписался первый, между тем как главный заинтересованный делал вид, что ничего не знает.

— Что им всем надо? — спрашивал он.

Но и эта бумага скрылась под подушкой императрицы. Анна Иоанновна не хотела сознавать приближения смерти. Племяннице, спросившей ее, не желает ли она пособороваться, она сердито ответила:

— Не пугай меня!

Менгден попытался уговорить самого Антона-Ульриха и его жену, чтобы они поддержали «желание всей нации». Однако те отказались, заявив, что никогда не вмешивались в государственные дела.

Самые невероятные известия и предположения ходили по городу. Мардефельд доносил своему правительству, что на пост регента имеется целых двенадцать человек, что фаворита в их числе нет. По его словам, Бирон намеревался удалиться в Курляндию, и Россия, к великой выгоде своих соседей, не будет иметь возможности вмешиваться в европейские дела. Ему уже мерещилась новая Польша на берегах Невы, и наследник Фридриха-Вильгельма разделял его радость.

16 октября 1740 года врачи объявили, что положение императрицы безнадежно. Только тогда она послала за Остерманом и долго совещалась с ним. Затем Анна позвала Бирона и показала ему подписанную ею бумагу о его назначении регнетом.

Говорят, будто она не скрыла от него своего мнения, что подписала его погибель, и со значением сказала ему:

— Смотри, ты сам этого хотел!

Отдав наследие Петра Великого после своей смерти в руки иностранцев, как отдавала его уже в течение своего царствования, Анна Иоанновна доказала в последние минуты, что и в ее жилах текла русская кровь.

17 октября 1740 года она призвала духовенство и просила читать отходную. Высокая фигура Миниха привлекла между присутствующими внимание уже затуманивавшегося взора.

Словно желая примирить с будущим регентом его самого опасного врага, она обратилась к нему в последний раз со словами:

— Прощай, фельдмаршал! Простите все! — повторила она еще и испустила дух.

Так закончилось десятилетие очередного женского правления.

Иван VI Антонович (1740–1741)

Российский император из династии Вельфов, номинальный правитель России с октября 1740 по ноябрь 1741 года.

Как, ничего не делая, стать правительницей России

Назначению Бирона в регенты способствовали такие важнейшие придворные чины и сановники государства, как А. П. Бестужев-Рюмин, фельдмаршал Миних, канцлер Черкасский, адмирал Головкин, тайный советник Трубецкой, обер-штальмейстер Куракин, генерал-поручик Салтыков, гофмаршал Шепелев и генерал Ушаков.

Однако Бирон сознавал всю шаткость своего положения и поэтому начал свое управление рядом милостей. С его подачи был издан манифест о строгом соблюдении законов и суде правом, сбавлен подушный оклад 1740 года на 17 копеек, освобождены от наказания преступники, кроме виновных по двум первым пунктам: воров, разбойников, смертных убийц и похитителей многой казны государевой.

В то же время сделано было распоряжение для ограничения роскоши в придворном быту: запрещено носить платья дороже 4-х рублей аршин.

Были дарованы милости и таким отдельным лицам, как князь А. Черкасский, которому был возвращен камергерский чин и дозволено жить в столице.

Все эти милости показывали, что и сам Бирон далеко не был уверен в прочности своего положения, а эта неуверенность, разумеется, еще более возбуждала против него общественное мнение.

В гвардии послышались недовольные голоса П. Ханыкова, М. Аргамакова, князя И. Путятина, Алфимова и многих других офицеров. Появились доносы на секретаря конторы принцессы Анны, М. Семенова, и на адъютанта принца Антона-Ульриха, П. Граматина.

Движение это было тем опаснее для Бирона, что недовольные не только отрицали права герцога на регентство, но прямо задавали вопрос, почему же регентами не назначены были родители молодого принца?

Еще за 11 дней до смерти императрицы подполковник Пустошкин, узнав о назначении принца Иоанна наследником, проводил мысль, что от российского шляхетства надобно подать государыне челобитную о том, чтобы принцу Антону быть регентом.

Хотя попытка Пустошкина не удалась, принц Антон, тем не менее, стремился переменить постановление о регентстве и по этому поводу обращался за советом к Остерману и Кейзерлингу, а также находил поддержку и сочувствие в вышеназванных представителях гвардии.

Испуганный Бирон велел арестовать главных его приверженцев, а в торжественном собрании кабинета министров, сенаторов и генералитета 23 октября заставил Антона-Ульриха наравне с другими подписать распоряжение покойной императрицы о регентстве, а через несколько дней принудил принца отказаться от военных чинов.

Самой гвардии грозил также разгром. Бирон уже поговаривал о том, что рядовых солдат дворянского происхождения можно определить офицерами в армейские полки, а места их занять людьми простого происхождения. Таким образом, и эта попытка сделать принца Брауншвейгского регентом окончилась неудачей.

Кроме принца Антона, не менее законные притязания на регентство могла иметь и мать Ивана Анна Леопольдовна. Слишком слабая и нерешительная для того, чтобы самой осуществить эти притязания, принцесса нашла себе защитника в лице графа Миниха.

Честолюбивый и решительный фельдмаршал рассчитывал, что в случае удачи он займет первенствующее положение в государстве, и поэтому немедленно взялся за дело.

Седьмого ноября Анна Леопольдовна пожаловалась фельдмаршалу на свое безвыходное положение, а в ночь с 8 на 9-е, с согласия принцессы, он вместе с Манштейном и 80 солдатами своего полка арестовал регента, ближайших его родственников и приверженцев.

После смерти императрицы в стенах Летнего дворца произошло ещё одно важное событие: в силу завещания императрицы Бирон был признан регентом малолетнего императора Иоанна Антоновича.

А затем Летний сад стал свидетелем настоящего государственного переворота, который осуществил Бурхард Миних, знаменитый строитель Ладожского канала и впоследствии губернатор Петербурга.

Заручившись поддержкой правительницы Анны Леопольдовны, Миних под покровом ночи с небольшим отрядом караульных направился к Летнему дворцу, где еще находилось тело покойной императрицы.

Шагов за двести от дворца отряд был окликнут часовыми. Фельдмаршал послал вперёд своего офицера, подполковника Германа Манштейна, который, зайдя в караульню при Летнем дворце, объявил монаршую волю об аресте Бирона.

Пропущенный часовыми офицер благополучно прошёл через сад внутрь дворца. Он застал Бирона спящим на кровати вместе со своей супругой. Подойдя к кровати, подполковник отдернул занавесы и сказал, что имеет дело до регента. Бирон соскочил с кровати и принялся громко звать на помощь, но Манштейн бросился на него и держал до тех пор, пока в покои не ворвались другие офицеры. Герцог отчаянно сопротивлялся и колотил кулаками направо и налево. Раздраженные офицеры пустили в ход ружейные приклады, повалили Бирона на пол, связали ему руки шарфом и, прикрыв голого герцога шинелью, снесли до гауптвахты. Отсюда на карете Миниха пленника увезли в Зимний дворец.

«В то время, когда солдаты боролись с Бироном, — сообщает Манштейн, — герцогиня соскочила с кровати в одной рубашке и выбежала за ним на улицу, где один из солдат взял её на руки, спрашивая Манштейна, что с нею делать; он приказал отнести ее обратно в ея комнату, но солдат, не желая утруждать себя, сбросил её в снег и ушёл».

За одну ночь власть в стране переменилась. «Вчера был пароль Иоанн, сегодня Анна», — записал английский посланник Э. Финч.

Переходя к «послебироновской» эпохе Летнего дворца, следует признать, что это пока тёмная страница в истории примечательного здания Растрелли.

Самого герцога особая комиссия приговорила к смертной казни, а Бестужева — к четвертованию. Однако эти наказания были смягчены: Бирон был сослан в Пелым, а Бестужев в отцовскую пошехонскую деревню на житье без выезда.

Таким образом, 9-го ноября Анна Леопольдовна провозгласила себя правительницей. Странно было видеть бразды правления в руках доброй, но ленивой и беспечной внучки царя Иоанна Алексеевича.

Плохое воспитание, какое она получила в детстве, не вселило в нее потребности к духовной деятельности, а при полном отсутствии энергии жизнь принцессы превращалась в мирное прозябание.

Время она проводила большею частью лежа на софе или в карточной игре. Накинув спальное платье и повязав непричесанную голову белым платком, Анна Леопольдовна по нескольку дней сидела во внутренних покоях, часто надолго оставляя без всякого решения важнейшие дела.

Она допускала к себе лишь немногих друзей и родственников любимицы своей фрейлины Менгден или некоторых иностранных министров, которых она приглашала к себе для карточной игры.

Единственной живою струей в этой затхлой атмосфере была прежняя привязанность правительницы к графу Линару. Он снова послан был в Петербург в 1841 году королем польским и курфюрстом саксонским для того, чтобы вместе с австрийским послом Боттой склонить правительницу к союзу с Австрией.

Для того, чтобы удержать Линара при дворе, Анна Леопольдовна дала ему обер-камергерский чин и задумала женить его на своей любимице — Менгден.

Ввиду этой женитьбы Линар поехал в Дрезден просить об отставке, получил ее и уже возвращался в Петербург, когда в Кенигсберге узнал о низвержении правительницы.

Анна Леопольдовна была совершенно неспособна к управлению. Расчеты Миниха оправдались, и 11 ноября вышел указ, по которому генералиссимусом назначался принц Антон. В уточнении говорилось о том, что то «по нем первым в империи велено быть» графу Миниху.

Графу Остерману был пожалован чин генерал-адмирала, князю Черкасскому — должность великого канцлера, а графу Головкин стал вице-канцлера и кабинет-министром.

Таким образом, Миних стал заведовать почти всеми делами внутреннего управления и внешней политики. Но это продолжалось недолго.

Указом 11 ноября многие остались недовольны. Недоволен был принц Антон, которому чин генералиссимуса, по словам самого указа, будто бы уступил Миних, хотя и имел на него право.

Недоволен был Остерман, ибо приходилось подчиняться сопернику, мало знакомому с тонкостями дипломатии. Недоволен был, наконец, и граф Головкин тем, что ему нельзя было самостоятельно управлять внутренними делами.

Враги воспользовались болезнью фельдмаршала для того, чтобы склонить правительницу к ограничению власти Миниха. В январе 1741 года Миниху велено было сноситься с генералиссимусом обо всех делах, а 28 числа того же месяца поручено заведовать сухопутной армией, артиллерией, фортификацией, кадетским корпусом и Ладожским каналом.

Управление внешней политикой снова передано Остерману, внутренними делами — Черкасскому и Головкину.

Раздосадованный Миних подал прошение об отставке: к великому его горю, это прошение было принято. Старый фельдмаршал уволен был «от военных и статских дел» указом 3 марта 1741 года.

Немало способствовал такому исходу дела хитрый Остерман, который на время и получил первенствующее значение. Но и ловкому дипломату, благополучно пережившему столько дворцовых переворотов, трудно было лавировать среди враждовавших придворных партий.

Семейная жизнь принца и принцессы не отличалась особенным миролюбием. Быть может, отношение Анны Леопольдовны к графу Динару с одной стороны, а с другой та досада, с какою принц Антон смотрел на неотразимое влияние, оказываемое фрейлиной Ю. Менгден на правительницу, служили причинами разногласия между супругами.

Разногласие это длилось иногда по целой неделе. Им злоупотребляли министры для собственных целей. Остерман пользовался доверием принца. Этого было достаточно для того, чтобы Головкин, враг Остермана, оказался на стороне правительницы, которая иногда поручала ему весьма важные дела без ведома супруга и графа Остермана.

При малоспособности лиц, стоявших во главе управления, и борьбе министров нечего было ожидать особенно богатой результатами внешней и внутренней политики.

Заговор

Как уже было сказано выше, правительство Анны Леопольдовны было абсолютно неспособным к деятельности. Борьба за власть между Минихом и Остерманом, наличие фаворитов и фаворитки, а также нежелание со стороны правительницы заниматься делами отрицательно сказывались на общественном мнении, кроме того, у власти оставались те же люди, которые были и при Анне Иоанновне, а общество этого уже не желало.

«Анна Леопольдовна была женщиной кроткой и бесхарактерной, непопулярной ни в обществе, ни в гвардии». В то же время английский посланник Финч сообщает, что Елизавету очень любили и она пользовалась большой популярностью в обществе.

Цесаревна имела очень теплые отношения с гвардейцами, для которых ее дом был всегда открыт и у которых она часто крестила детей, раздавая щедрые подарки.

Но в то же самое время она не давала Анне Леопольдовне никакого повода для беспокойства: вела рассеянный образ жизни, по отношению к регентше проявляла полную лояльность, была крестной матерью у дочери правительницы.

Но это было показное смирение, так как, по словам французского посла Шетарди, цесаревна активно обсуждала с ним и шведским посланником Нолькеном возможность вступления на престол с их помощью.

Ложь и притворство не были чужды Елизавете, причем притворялась она умело. Но главным было все же то, что она ясно осознавала свои цели и не стеснялась в выборе средств для ее достижения.

Русская аристократия была недовольна режимом Анны Иоанновны и Анны Леопольдовны, но, напуганная расправой над А. П. Волынским, Долгорукими, гибелью Д. М. Голицына и других противников «немцев-правителей», предпочитала воздерживаться от активных действий.

В результате возглавить переворот Елизавете пришлось самой. Подобный шаг, безусловно, требовал мужества, что для ветреной и легкомысленной цесаревны было вовсе не характерно.

«Постоянная боязнь подвергнуть опасности себя и свою партию, — писал Шетарди, — не позволяла ей действовать решительно».

Елизавета была чрезвычайно осторожна, она опасалась, что задуманное предприятие не удастся, но она старалась быть дальновидной. «Елизавета честолюбива, — говорили о ней, — но ее честолюбие уживается с умением выжидать время».

Общество настолько устало от управления иностранцев, что на незаконное рождение Елизаветы перестало обращать внимание. Все должны были увидеть в ней панацею от иностранного самоуправства.

Поведение цесаревны выгодно отличалось от правительницы. Отношение общества к Анне Леопольдовне объяснялось еще и тем, что ее отец был человеком необузданного нрава, а сама она была замкнута, неприветлива, могла по несколько дней не появляться на людях, в отличие от Елизаветы, любезной со всеми.

И все же Елизавета не спешила. Вполне возможно, что она надеялась, младенец-император умрет и все решится само собой, потому что в случае его смерти и возможной борьбы за власть между Анной Леопольдовной и Елизаветой на стороне последней было гораздо больше шансов.

Однако иностранные посланники подталкивали Елизавету к действиям, пресекая ее излишнюю неуверенность. Иностранные послы связались с лейб-медиком цесаревны Лестоком, имевшим на нее большое влияние, подталкивавшим ее к перевороту.

Французский и шведский посланники Шетарди и Нолькен, к которым присоединился Лесток, разрабатывали план, согласно которому Елизавета должна была вернуть Швеции земли, перешедшие к России по Ништадскому миру.

С этой целью Швеция начала войну с правительством Анны Леопольдовны, приглашала в свою армию герцога Голштинского, родного внука Петра I, против которого русские солдаты воевать бы не стали.

Этот проект был представлен Елизавете, и цесаревна, для которой, казалось бы, это был единственный шанс, отказалась, гордо заявив: «Лучше я никогда не буду царствовать, чем куплю корону такой ценой». Как видно, интересы России не были для цесаревны пустым звуком.

Причина подобного ответа может корениться либо в искреннем патриотизме, либо в политическом реализме здравомыслящего человека, либо в любви к театральным жестам, на которые цесаревна была большой мастерицей, так как с детства воспитывалась в любви к театру.

Безусловно, Елизавета любили своего отца, конечно, она уважала все, сделанное им, но, скорее всего, не только это было причиной ее отказа Нолькену.

Многие русские царедворцы желали видеть Елизавету на престоле именно как лицо, олицетворявшее смену политического курса в духе патриотизма, а принять условия Швеции было вовсе не в интересах России. Согласись цесаревна на шведские условия, ее бы просто не поняли, и она могла бы потерять своих сторонников.

Возможно, Елизавета, отдавая себе в этом отчет, стала действовать как истинный политик, чувствовавший настроения, господствовавшие в обществе, и стала действовать в этом русле. Вместе с тем Елизавета не разорвала отношений с Шетарди и Нолькеном.

О здравом политическом реализме свидетельствует и ход переговоров: цесаревна проявляла прямо-таки чудеса изворотливости, тянула время, соглашалась на различные устные обязательства денежного характера, при этом совершенно игнорируя земельный вопрос (уступки Швеции).

Одним словом, Елизавета показала себя тонким политиком, свидетельством чего является то, что она заставила своих союзников действовать без подтвержденных обязательств.

Более того, Елизавета не стремилась к перевороту любыми путями, но обстоятельства принудили ее действовать вопреки желаниям.

Английский посланник Финч писал: «Если подтвердятся подозрения по поводу великой княгини, то ей грозит монастырь или брак с Людовиком Брауншвейгским».

Но даже если это были только слухи, они не могли не произвести впечатления на эмоциональную и сомневающуюся Елизавету, поэтому с того момента, как она начинает ощущать даже тень опасности со стороны, цесаревна решается предпринять активные шаги к завоеванию власти.

По свидетельству очевидца, «Елизавета Петровна прислушивалась к недовольству в общественном мнении, убеждаясь, что можно начинать действовать в свою пользу».

Анна Леопольдовна ограничивала Елизавету в средствах, денег у нее не было (она раздавала их гвардии), чем подчеркивала свое доброе расположение и получала подобное отношение в ответ.

Иногда правительница допускала удары по самолюбию Елизаветы, отказывая цесаревне в самых незначительных просьбах. Это было неосторожно со стороны Анны Леопольдовны: ущемленное самолюбие может подтолкнуть к действию даже самые нерешительные натуры.

По поводу честолюбия Елизаветы существует много противоречивых мнений. Если верить Манштейну, то Елизавета намеревалась стать русской императрицей задолго до 1741 года и «положила за непременное составить для себя партию». При этом подчеркивает автор, «ее действия были благоразумны и хитры».

Однако тот же Миних отказывает цесаревне в честолюбивых стремлениях. По его мнению, если Елизавета и хотела стать императрицей, то при этом желала, чтобы все вопросы решались сами собой, без ее личного вмешательства, и только исключительные условия могли заставить ее действовать.

Цесаревна была вынуждена возглавить своих сторонников, так как среди участников переворота не было людей действительно выдающихся, бывших в состоянии встать во главе предприятия, поэтому Елизавете и невозможно было создать иллюзию своей непричастности к перевороту.

Когда стало ясно, что брать власть в свои руки необходимо, цесаревна составила два плана действий: 1) с помощью Швеции, объявлявшей войну, целью которой было восстановление попранных прав дочери Петра, но этот план не удался, так как военные действия для Швеции были неудачными;2) переворот должен был произойти 6 января 1742 г. в день Крещения и Водосвятия, когда на берегу Невы собралась бы вся гвардия и Елизавета обратилась бы к ней[17], воздействуя на религиозные и патриотические чувства, как бы подчеркивая, что ее права на престол имели истоки не в личной корысти, честолюбии, а в происхождении, угодном Богу, т. е. поступки Елизаветы определял Божественный промысел.

Но и этому проекту не суждено было сбыться. Однако, несмотря на нереализованность этих планов, Елизавета оказалась на троне.

Дело в том, что о готовящемся заговоре знали при дворе, так как этого никто особенно не скрывал. Английский посланник Финч предупреждал об оживлении контактов между Шетарди и Елизаветой, он неоднократно говорил об этом с Остерманом, но министру было не до того, чтобы заняться заговорщиками: сначала он боролся за власть с фельдмаршалом Минихом, затем пытался противостоять фавориту Анны Леопольдовны Линару.

Сама правительница была настроена апатично: «Бесполезно бороться с Елизаветой, когда есть еще Чортушка» (герцог Голштинский), который имел законные права на престол.

Правительница предоставила развиваться событиям без собственного вмешательства, хотя кое-какие шаги она попыталась предпринять: решила выслать из города верные Елизавете гвардейские части, а себя хотела провозгласить императрицей.

Анна Леопольдовна решила поговорить с цесаревной откровенно, заявив ей о существующих подозрениях по поводу переговоров с иностранцами.

Елизавета испугалась, и страх толкнул ее на неблаговидный поступок (она предала Лестока, заявив, что ничего не знает о его контактах с врагами Отечества, т. е. она фактически отдавала его в руки Тайной канцелярии).

Правительница попыталась урезонить цесаревну, но эффект получился обратный: испуг и отчаяние стали двигателями ее поступков.

В это же время верные цесаревне гвардейцы заявили, что получили приказ о выводе их частей в район Выборга, где велись военные действия.

В столице появились слухи о возможной коронации правительницы. Последним толчком к действию для цесаревны стали картинки, набросанные рукой Лестока: Елизавета на троне и Елизавета в монашеском одеянии, а внизу надпись: «Выбирайте!»

На колебавшуюся Елизавету это произвело неизгладимое впечатление, если учесть, что она находилась в состоянии, близком к отчаянию.

Возможно, в этот момент в ее голове промелькнули ужастные картины монастырской жизни, что для нее, любительницы веселья и удовольствий, было совершенно невыносимо.

Цесаревна решилась окончательно, но прежде долго молилась и дала обет: отменить в России смертную казнь в случае благоприятного исхода предприятия.

Она заставила поклясться своих приверженцев в том, что не будет пролито ни капли крови. И действительно, переворот носил мирный характер. Бюшинг пишет, что великая княгиня с семьей были арестованы, но в остальном с ними обходились без ненужной жестокости.

В ночь с 24 на 25 ноября Елизавета вместе с Лестоком направилась в казарму преображенцев, где напомнила о своем происхождении. Затем она ворвалась с мятежниками в Зимний дворец и арестовала мать и отца императора.

Гвардейцам был дан строгий приказ не поднимать шума в императорской опочивальне и взять ребенка-императора только тогда, когда он проснется.

Так около часа они и простояли у колыбели, пока мальчик не открыл глаза и не закричал от страха при виде свирепых гренадерских физиономий.

Императора Ивана вытащили из колыбели и отнесли к Елизавете.

— Ах, дитя! Ты ни в чем не виноват! — воскликнула узурпаторша и крепко прижала к себе ребенка, словно боясь, что его у нее отнимут.

Вслед за тем арестованы были Миних, Остерман, вице-канцлер граф Головкин. Утром 25 ноября был издан манифест о восшествии на престол императрицы Елисаветы. Таким образом, намерение Анны Леопольдовны провозгласить себя императрицей осталось неосуществленным.

После переворота 25 ноября императрица Елисавета первоначально думала отправить ее вместе с семейством за границу. 28 ноября 1841 году Брауншвейгская фамилия отправлена была 12 декабря по пути в Ригу.

Однако попытка камер-лакея А. Турчанинова убить императрицу и герцога Гольштинского, предпринятая в пользу Ивана Антоновича, а также интриги маркиза Ботты, подполковника Лопухина и других, интриги, имевшие в виду ту же цель, наконец, советы Лестока и Шетарди арестовать Брауншвейгскую фамилию заставили Елисавету Петровну изменить свое решение.

Уже по прибытии в Ригу принц Антон с женой и детьми (Иоанном и Екатериной) содержались под арестом. 13 декабря 1742 года Брауншвейгская фамилия переведена была из Риги в Дюнамюнде, откуда в январе 1744 года препровождена была в Раненбург.

27 июля того же года вышел указ о перемещении принца Антона с семейством в Архангельск, а оттуда в Соловецкий монастырь. Дело это поручено было барону Н. А. Корфу.

Барон Корф остановился в Шенкурске за невозможностью в это время года продолжать путь и поместил Брауншвейгскую фамилию в Холмогорском архиерейском доме. Барон настаивал на том, чтобы не перевозить заключенных далее в Соловки. Его предложение было принято.

Указом 29 мар. 1745 года Корфу разрешено возвратиться ко двору и сдать арестантов капитану Измайловского полка Гурьеву.

По сей день существует мнение, что переворот 24–25 ноября был неожиданным не только для Европы, но и для большинства русских царедворцев, как нам представляется, вся «неожиданность» заключалась во внезапности. Мало кто ожидал, что Елизавета решиться на переворот в ноябре.

«Железная маска» русской истории

Как уже говорилось выше, сначала Елизавета намеревалась выдворить Брауншвегскую семьюиз России (так было официально указано в манифесте, обосновывающем её права на престол), но передумала, испугавшись, что за границей она будет опасна, и приказала посадить в тюрьму бывшую регентшу и её мужа.

31 декабря 1741 года был объявлен указ императрицы о сдаче населением всех монет с именем Иоанна Антоновича для последующей переплавки.

Позже был опубликован указ об уничтожении портретов с изображением Иоанна Антоновича, а также о замене деловых бумаг, паспортов и прочих документов с именем императора на новые.

В 1742году, втайне от всех, вся семья была переведена в предместье Риги — Дюнамюнде, затем, в 1744году в Ораниенбург, а после подальше от границы, на север страны — в Холмогоры, где маленький Иван был полностью изолирован от родителей.

Ивана Антоновича поместили в бывшем доме местного архиерея. Надо сказать, что имя Григорий не самое удачное в русской истории — невольно вспоминаешь Григория Отрепьева и Григория Распутина.

Здесь, в Холмогорах, ребенка посадили в одиночную камеру, и отныне он видел только слуг и охранников. Живого и веселого мальчика непрерывно держали в наглухо закрытой комнате без окон — все его детство, всю его юность.

У него не было игрушек, он никогда не видел цветов, птиц, животных, деревьев. Он не знал, что такое дневной свет. Раз в неделю под покровом ночной темноты его выводили в баню во дворе архиерейского дома, и он, вероятно, думал, что на дворе всегда стоит ночь. А за стенами камеры Ивана, в другой части дома, поселили его родителей, братьев и сестер, которые родились уже после него и которых он тоже никогда не увидел.

Елизавета никогда не отдавала приказа убить Ивана, но делала все, чтобы он умер. Императрица запретила учить его грамоте, запретила ему прогулки.

Когда он, восьми лет, заболел оспой и корью, охрана запросила Петербург: можно ли пригласить к тяжко больному доктора? Последовал указ: доктора к узнику не допускать!

Но Иван на свою беду поправился. Страх Елизаветы перед возможным новым переворотом привёл к новому путешествию Ивана. В 1756 году его перевезли в Шлиссельбургускую крепость.

Пленника поселили в отдельной, строго охраняемой казарме. Охране были даны строжайшие предписания не допускать посторонних к узнику Григорию. Окна помещения, чтобы не пропускали дневной свет, густо замазали краской, в камере постоянно горели свечи, за узником непрерывно наблюдал дежурный офицер.

Когда приходили слуги убирать в помещении, Григория заводили за ширму. Это была полная изоляция от мира.

В крепости Иван (официально именовавшийся «известный арестант») находился в полной изоляции, ему не разрешалось никого видеть, даже крепостных служителей. За всё время заключения он так и не увидел ни одного человеческого лица.

Однако документы свидетельствуют, что узник знал о своём царском происхождении, был обучен грамоте и мечтал о жизни в монастыре.

Сам факт существования Ивана Антоновича был государственной тайной. В борьбе со своим юным предшественником на троне императрица Елизавета Петровна прибегла к удивительному, но, впрочем, знакомому нам способу борьбы с памятью о нем.

Его имя было запрещено упоминать в официальных бумагах и в частных разговорах. Того, кто произнес имя Иванушки (так его называли в народе), ждали арест, пытки в Тайной канцелярии, ссылка в Сибирь.

Высочайшим указом было предписано уничтожить все портреты Ивана VI, изъять из обращения все монеты с его изображением. Каждый раз начиналось следствие, если среди тысяч монет, привезенных в казначейство в бочках, обнаруживался рублевик с изображением опального императора.

Было велено из книг, посвященных императору-младенцу, вырвать титульные страницы, собрать все до последнего опубликованные при нем указы, протоколы и докладные записки с упоминанием имени Ивана VI Антоновича.

Эти бумаги были тщательно запечатаны и спрятаны в Тайной канцелярии. Так в русской истории образовалась огромная «дыра» с 19 октября 1740 года, когда он вступил на трон, и до 25 ноября 1741 года.

По всем бумагам получалось, что после окончания царствования императрицы Анны Иоанновны сразу же наступило славное царствование Елизаветы Петровны. Ну уж если никак было нельзя обойтись без упоминания о времени правления Ивана VI, то прибегали к эвфемизму: «В правление известной особы».

Лишь в 1888 году были опубликованы два огромных тома бумаг царствования Ивана Антоновича, и тайное стало явным…

Династический грех не давал покоя ни Елизавете Петровне, ни восшедшему на трон в декабре 1761 года Петру III, ни Екатерине II, захватившей власть в июне 1762 года. Все они хотели увидеть таинственного узника.

Так случилось, что в своей жизни Иван Антонович видел только трех женщин: свою мать — правительницу Анну Леопольдовну и двух императриц. При этом Елизавета при встрече с ним в 1757 году (Ивана привезли в закрытой кибитке в Петербург) была одета в мужское платье.

В марте 1762 года император Петр III отправился в Шлиссельбург, под видом инспектора вошел в камеру узника и даже разговаривал с ним.

Из этого разговора стало ясно, что заключенный помнит, что он вовсе не Григорий, а принц или император. Это неприятно поразило Петра III, считавшего узника сумасшедшим.

С 1759 года у Ивана стали наблюдать признаки неадекватного поведения. Об этом с полной уверенностью утверждала и видевшая Ивана VI в 1762 году императрица Екатеирна II, но тюремщики полагали, что это лишь жалкая симуляция.

Двадцать лет заключения в одиночке искалечили его, жизненный опыт юноши был деформированным и дефектным. Ребенок — не котенок, который и в пустой комнате вырастет котом.

Иван четырехлетним малышом оказался в изоляции. Никто не занимался его воспитанием. Он не знал ласки, доброты, жил как зверь в клетке.

Офицеры охраны, люди невежественные и грубые, со зла и от скуки дразнили Иванушку, как собаку, били его и сажали «за непослушание» на цепь.

Как справедливо писал М. А. Корф, автор книги об Иване Антоновиче, «до самого конца жизнь его представляла одну нескончаемую цепь мучений и страданий всякого рода».

Пока Иван был в заточении, предпринималось много попыток освободить свергнутого императора и вновь возвести на престол. Последняя попытка обернулась для молодого заключённого гибелью.

В 1764 году, когда уже царствовала Екатерина II, подпоручик В. Я. Мирович, нёсший караульную службу в Шлиссельбургской крепости, склонил на свою сторону часть гарнизона, чтобы освободить Ивана.

Событие произошло в белую ночь с 5 на 6 июля 1764 года. С отрядом солдат, которых он подбил на бунт, Мирович пытался захватить особую тюрьму, в которой содержали секретнейшего узника.

Ворвавшись в казарму, где жил заключенный, Мирович увидел его недвижимым, лежащим в луже крови. Вокруг были следы ожесточенной борьбы.

Всче дело было в том, что стражникам Ивана капитану Власьеву и поручику Чекину была выдана секретная инструкция умертвить арестанта, если его будут пытаться освободить (даже предъявив указ императрицы об этом), поэтому в ответ на требование Мировича о капитуляции они закололи Ивана и только потом сдались.

Во время боя, развернувшегося между отрядом мятежников и охраной секретного узника, погибло несколько солдат, офицеры охраны Власьев и Чекин убили заключенного.

Мирович, узнав о смерти узника, сдался на милость властей и был тотчас арестован. Все подбитые им на бунт солдаты также были схвачены. Началось расследование страшного преступления.

Расследование по делу Мировича было недолгим и необыкновенно гуманным, что для дел подобного рода выглядело более чем странным.

Екатерина запретила пытать Мировича, не позволила допросить многих его знакомых и даже брата арестанта, отделавшись шуткой: «Брат мой, а ум свой».

Обычно же на следствии в политической полиции родственники становились первыми подозреваемыми в пособничестве преступнику.

Во время суда над Мировичем среди судей неожиданно вспыхнул спор: как могли офицеры охраны поднять руку на царственного узника, пролить царскую кровь?

А все дело было в том, что от судей была утаена инструкция от 3 августа 1762 года, данная Власьеву и Чекину и предписывавшая умертвить узника при попытке его освобождения.

Однако судьи, не зная об инструкции, были убеждены, что охранники поступили столь жестоко по собственной инициативе, а не выполняя приказ. Спрашивается, зачем властям нужно было утаивать эту инструкцию от суда?

Мирович держался невозмутимо и даже весело. Складывалось впечатление, что он получил какие-то заверения относительно своей безопасности.

Он был спокоен, когда его вывели на эшафот. Собравшиеся на казнь несметные толпы народа были убеждены, что преступника помилуют, — ведь уже больше двадцати лет людей в России не казнили. Палач поднял топор, толпа замерла…

Обычно в этот момент секретарь оглашал указ о помиловании. Однако этого не произошло, и топор обрушился на шею Мировича. Народ же, как писал Г. Р. Державин, бывший очевидцем казни, «ждавший почему-то милосердия государыни, когда увидел голову в руках палача, единогласно ахнул и так содрогся, что от сильного движения мост поколебался и перила обвалились».

Люди попадали в Кронверкский крепостной ров. Так были обрублены все концы этого темного дела, поскольку существует неподтверждённая версия, согласно которой его спровоцировала Екатерина, чтобы избавиться от бывшего императора.

Смерть Ивана не огорчила Екатерину и ее окружение. Никита Панин писал императрице, которая в это время была в Лифляндии: «Дело было произведено отчаянною ухваткою, которое несказанно похвальною резолюциею капитана Власьева и поручика Чекина пресечено».

Екатерина отвечала: «Я с великим удивлением читала ваши рапорты и все дивы, происшедшия в Шлиссельбурге: руководство Божие чудное и неиспытанное есть!»

Получается, что государыня была довольна и даже обрадовалась. Даже веря в то, что она не была причастна к драме на острове, нельзя не солгаситься с тем, что смерть Ивана не могла быть невыгодной для нее.

«Известный арестант» был похоронен, как принято считать, в Шлиссельбургской крепости. Место захоронения Ивана VI точно неизвестно.

В сентябре 2010 года ряд археологов заявили об идентификации найденных в хломорской церкви Успения Богородицы останков как императорских.

Однако Институт археологи РАН выразил сомнение в подлинности останков Иоанна VI. Более того, отмечалось, что поисковые мероприятия под руководством бизнесмена Анатолия Каранина, который не является археологом, велись неофициально, без научной методики и разрешения на археологические раскопки («Открытого листа»).

Инициированный в результате раскопок петербургским депутатом и археологом Алексеем Ковалёвым запрос в прокуратуру остался безрезультатным, так как уголовных деяний прокуратура в данном случае не нашла.

«Архангельской епархией Русской Православной Церкви приняты меры по предотвращению уничтожения ранее неизвестного захоронения в связи с предстоящим сносом водонапорной башни», — говорилось в ответе прокуратуры на запрос.

Елизавета Петровна (1741–1761)

Младшая дочь Петра I и Екатерины I. Обладала практичным умом, умело руководила своим двором, маневрируя между различными политическими группировками.

Тайные нити переворота

Елизавета Петровна родилась в знаменательный день 19 декабря 1709 года, когда Петр вернулся после победы под Полтавой.

Образования она не получила. Ее мать позаботилась только о том, чтобы она выучилась говорить по-французски и танцевать менуэт.

Сама царевна не думала восполнить пробелы своего воспитания. Она никогда не читала, проводя время в охоте, верховой и лодочной езде и в заботах о своей внешности.

Объявленная в 1722 году совершеннолетней, Елизавета стала центром разных дипломатических проектов. Петр Великий думал выдать ее за Людовика XV.

Когда этот план не удался, царевну стали сватать за второстепенных немецких князей, пока не остановились на принце Голштинском Карле-Августе, который очень понравился Елизавете.

Смерть жениха расстроила и этот брак, а за последовавшей вскоре после того кончиной Екатерины I заботы о замужестве Елизаветы прекратились.

Предоставленная в царствование Петра II сама себе, живая, приветливая, умевшая каждому сказать ласковое слово, к тому же видная и стройная, с красивым лицом, царевна всецело отдалась вихрю веселья и увлечений.

Она подружилась с юным императором, способствовав этим падению Меншикова, и одновременно окружила себя «случайными» людьми, вроде А. Б. Бутурлина и А. Я. Шубина. Она развратила Петра II и обманывала его с красавцем Бутурлиным.

Ее называли «Венерой», а ее серьезную и добродетельную сестру Наталью Алексеевну «Минервой». После расхода с племянником «Венера» принялась развратничать направо и налево, «делая с бесстыдством вещи, которые заставляли краснеть даже наименее скромных».

В своем доме в Александровской слободе Елизавета собрала самое дурное общество. Она жила почти бедно, постоянно окруженная доносчитакми всех мастей.

В Петербурге она открыла свой дом гвардейским солдатам. Она делала им подарки, крестила у них детей, и кружила им головы вызывающей улыбкой и глазками.

— Ты кровь Петра Великого! — восхищенно говорили они.

Она это знала. А вот хотела ли занять престол отца, это еще большой вопрос. Думается, вряд ли. Елизавета слишком любила удовольствия, чтобы думать о рутине.

Но иногда на нее находило, и она давала понять, кто она. Так, во время посещения несчастного Лопатинского, извлеченного из тюрьмы Анной Леопольдовной, после того как его уже считали умершим, она, явно рисуясь, спросила:

— Узнаешь меня?

И полуживой старик радостно воскликнул:

— Ты искра Петра Великого!

Она оставила ему триста рублей, и рассказы об этом пошли по церквам и монастырям.

Да, она была искрой, но до того самого момента, когда из этой искры должно было разгореться пламя было еще очень далеко. Сыграло свою роль и то, что в ее окружении не было человека, способного вывести Елизавету из ее ленивой неподвижности.

Как мы уже говорили о том, что жажда власти была не в характере Елизаветы, и она не принимала участия ни в одном из государственных переворотов и даже не заикалась о своих правах на престол. А то, что именно она оказалась в 1741 году в эпицентре политических событий, было скорее следствием обстоятельств, нежели склонностью ее натуры.

С восшествием на престол властной и подозрительной Анны Иоанновны Елизавета лишилась блестящего положения при дворе и была принуждена почти безвыездно жить в своей вотчине, Александровской слободе, замкнувшись в тесном кружке преданных ей лиц, среди которых с 1733 года первое место занимал Алексей Разумовский.

Елизавета проводила время в бесконечных балах и церковных службах, в заботах о парижских модах и русской кухне, постоянно нуждаясь в деньгах, несмотря на большие средства.

Полное равнодушие к политике и неспособность к интригам, при существовании к тому же за границей внука Петра Великого, принца Голштинского, спасли Елизавету от пострижения в монастырь и от брака с герцогом Саксен-Кобург-Мейнингенским.

Однако ссоры с правительницей вспыхивали неоднократно. Не лучше стало положение царевны и с переездом ее в Петербург при Иоанне VI, хотя Бирон благоволил к ней и увеличил выдававшееся ей из казны содержание.

Но теперь за изменение участи Елизаветы взялось само общество. 10-летнее господство немцев при Анне Иоанновне и Анне Леопольдовне породило всеобщее недовольство, активным выразителем которого явилась гвардия, служившая крепкой цитаделью русского дворянства.

Теперь вся старна мечтала о возвращении к временам Петра Великого, а царевна Елизавета стала казаться способной вывести Россию на прежнюю дорогу.

Когда созданный в 1730 году режим начал разлагаться и правители-немцы стали пожирать друг друга, в среде гвардии появились признаки открытого волнения.

Этим настроением попытались было воспользоваться французский посол Шетарди и шведский — барон Нолькен.

Путем возведения на престол Елизаветы первый думал отвлечь Россию от союза с Австрией, а второй — вернуть Швеции завоеванные Петром Великим земли.

Посредником между иностранными резидентами и Елизаветой был ее лейб-медик Лесток. Нерешительность Шетарди и чрезмерные притязания Нолькена заставили, однако, Елизавету прервать с ними переговоры, ставшие невозможными и потому, что шведы объявили правительству Анны Леопольдовны войну, под предлогом защиты прав на престол сына Анны Петровны, герцога Голштинского, будущего императора Петра III.

Как мы уже говорили, после смерти Анны в Петербурге началось сильнейшее брожение умов. Заявила о своем существовании так называемая национальная партия.

Засилие немцев, которое русские люди сносили в течение десяти лет, стало невыносимым. Бирона ненавидели все, Миниха и Остермана не любили. Антона Брауншвейгского презирали. Анну Леопольдовну не уважали.

Понятно, что в таких обстоятельствах как-то само собой приходило на ум имя Елизаветы, тем более что в гвардии ее знали очень хорошо. Спрашивали, с какой стати русские люди должны принимать немецкого императора и его родню, когда жива и здравствует родная Дочь Петра Великого.

Разговоры о возможном перевороте начались в феврале 1741 года. Елизавета сносилась через своего врача и поверенного Лестока с французским посланником маркизом Ля Шетарди.

Он готов был поддержать ее, но дальше разговоров дело не шло. Более того, никто даже не собирался ничего готовить. Не было ни плана, ни его исполнителей.

Тем не менее, слухи о том, что Елизавета что-то затевает, дошли до Анны Леопольдовны, но она каждый раз отмахивалась от них. Объяснялось это тем, что Елизавета поддерживала с регентшей хорошие отношения и паталогической ленью Анны Леопольдовны.

Как часто бывает в таких случаях, заговор, который никак не складывался в течение нескольких месяцев, был очень быстро приведен в исполнение.

23 ноября был прием у герцогини Брауншвейгской. Анна Леопольдовна была не в духе. После приема она позвала Елизавету в отдельную комнату, где обрушила целый град упреков на Шетарди.

Когда Елизавета стала возражать, Анна Леопольдовна не выдеражала.

— Слышала я, — сказала она, — будто ваше высочество имеете корреспонденцию с армией неприятельской (со Швецией как раз шла война) и будто ваш доктор ездит к французскому посланнику и с ним факции в той же силе делает. Мне советуют немедленно арестовать лекаря Лестока. Но я всем этим слухам о вас не верю и надеюсь, что если Лесток окажется виноватым, то вы не рассердитесь, когда его задержат!

— Я, — изобразила благородное негодование Елизавета, — с неприятелем отечества моего никаких альянсов и корреспонденций не имею, а когда мой доктор ездит до посланника французского, то я его спрошу, и как он мне донесет, то я вам объявлю!

Елизавета заплакала, и Анна Леопольдовна, будучи по характеру женщиной добродушной и мягкой, заключила ее в объятия и заплакала сама.

На этот раз Елизавете удалось отвести от себя подозрения, но разговор взволновал ее, так как все упреки регентши были справедливы.

Еще до начала войны со Швецией она вела переговоры со шведским посланником Нольккеном. Тот прямо предлагал ей деньги и помощь в перевороте в обмен на письменные обещания возвратить Швеции захваченные при Петре земли.

Елизавета тогда благоразумно отказалась подписывать какие-либо бумаги, но Лесток был в курсе всех ее дел. Было очень сомнительно, что, попав в Тайную канцелярию, он не расскажет обо всем. Таким образом, царевна впервые почувствовала серьезную угрозу.

Но в гораздо большей степени почувствовал ее Лесток. Утром 24 ноября он явился к Елизавете и застал ее за туалетом. Доктор завел разговор о перевороте. Елизавета продолжала колебаться.

Тогда Лесток показал ей две картинки, наскоро нарисованные на игральных картах; на одной была представлена Елизавета в монастыре, где ей обрезывают волосы, на другой — вступающая на престол при восторгах народа.

— Тре5тьего, — сказал Лесток, — не дано, и вам предстоит выбрать либо то, либо другое…

Елизавета выбрала последнее.

В тот же день в час пополудни правительство отдало приказ по всем гвардейским полкам готовиться к выступлению в Финляндию против шведов, поскольку Левенгаупт шел со своими войсками на Выборг.

Герцог Брауншвейгский, знавший о настроениях, которые царили в гвардии, предлагал жене расставить во дворце и около дворца усиленные наряды, по городу разослать патрули на случай осуществления опасных замыслов Елизаветы.

— Опасности нет, — беспечно отвечала Анна Леопольдовна. — Елизавета ни в чем невинна, на нее напрасно наговаривают, лишь бы со мной поссорить. Я вчера с ней говорила, и она поклялась мне, что ничего не замышляет, и когда уверяла меня в этом, то даже плакала. Я вижу ясно, что она невиновна против нас ни в чем.

В это время к Елизавете явилось несколько гвардейских солдат, которые объявили, что должны выступить в поход не могут ей более служить.

— Если вы не желаете окзаться в руках своих неприятелей, — сказал руководивший солдатами еврей Грюнштейн, — нельзя больше терять ни минуты!

Только тогда Елизавета решщилась. Они договорились, что вечером участники заговора обойдут казармы и, если настроение окажется благоприятным, приступят к действиям.

Грюнштейн считал необходимым раздать солдатам деньги. Елизавета порылась в шкатулках, но у нее нашлось всего триста рублей.

Лесток поскакал к Шетарди, у того денег тоже не оказалось, и он обещал достать 1000 рублей. Время поджимало, и на другой день Елизавете пришлось заложить свои драгоценности.

Около полуночи Грюнштейн и его товарищи вновь появились у Елизаветы с весьма благоприятной вестью: не желавшие воевать зимой гвардейцы согласны на переворот.

Тем временем Лесток разослал своих людей к дому Остермана и Миниха, а сам съездил к Зимнему дворцу. Окна были темными. Лесток вернулся и объявил, что все спокойно.

Наступил решительный час. Елизавета велела всем выйти из комнаты и стала молиться перед образом Спасителя. Именно тогда она и дала сама себе обещание не подписывать никому смертных приговоров.

Помолившись, она взяла крест, вышла к гренадерам и привела их к присяге.

— Когда Бог явит милость свою нам и всей России, — торжественно произнесла она, — то не забуду верности вашей, а теперь ступайте, соберите роту во всей готовности и тихости, а я сама тотчас за вами приеду!

В час ночи 25 ноября Елизавета надела кирасу, села в сани вместе с Лестоком. Воронцов и Шуваловы стаяли на запятки. Они направились к казармам преображенцев. Алексей Разумовский и Салтыков следовали за ней в других санях.

Сани остановились перед съезжей избой полка. Караульный забил тревогу, и Лесток кинжалом прорезал его барабан. Гренадеры, знавшие о заговоре, разбежались по казармам, чтобы предупредить своих товарищей.

Здесь были одни солдаты. Офицеры жили в городе, и лишь один из них дежурил по очереди в казармах. В несколько минут сбежалось более 300 человек.

Большинство из них не знало еще, в чем дело. Елизавета вышла из саней и спросила:

— Узнаете вы меня? Знаете ли вы, чья я дочь? Меня хотят заточить в монастырь. Готовы ли вы меня защитить?

— Готовы, матушка, — закричали гвардейцы, — всех их перебьем!

Но Елизавета не хотела кровопролития.

— Не говорите про убийства, — возразила она, — а то я уйду!

Затем она подняла крест и сказала:

— Клянусь в том, что умру за вас! Целуйте и мне крест на этом, но не проливайте напрасно крови!

Солдаты бросились прикладываться к кресту. После присяги Елизавета села в сани, солдаты двинулись за ней.

Лесток приказал арестовать Миниха, Головкина, Менгдена, Левенвольде и Остермана. В конце Невского проспекта неподалеку от Зимнего дворца гренадеры посоветовали Елизавете во избежание шума выйти из саней и идти пешком.

Во дворце Елизавета пошла в караульню, где полусонные солдаты поначалу не могли понять, что происходит.

— Не бойтесь, друзья мои! — сказала им царевна. — Хотите служить мне, как отцу моему и вашему служили? Вы знаете, сколько страданий я и наш народ претерпела от немцев. Освободимся от наших мучителей!

— Матушка, — отвечали солдаты, — давно мы этого дожидались, и что велишь, все сделаем!

Елизавета отправилась во дворец, где не встретила никакого сопротивления от караульных, кроме одного унтер-офицера, которого тут же арестовали.

Войдя в комнату правительницы, которая спала вместе с фрейлиной Менгден, Елизавета сказала ей:

— Сестрица, пора вставать!

Увидев гвардейцев, Анна Леопольдовна догадалась, в чем дело, и стала умолять царевну не делать зла ее детям. Елизавета пообещала быть милостивой и отправила Брауншвейгскую чету в свой дворец.

Сама она отправилась следом, увозя на коленях маленького Ивана Антоновича. Ребенок смеялся и подпрыгивал у нее на руках. Елизавета поцеловала его и сказала:

— Бедное дитя! Ты вовсе невинно, твои родители виноваты!

К семи часам утра переворот завершился. Арестованных отправили в крепость, а во дворец Елизаветы стали собираться петербургские вельможи.

Все были растеряны, многие опасались за свою судьбу, но императрица приняла всех милостиво. Опала постигла лишь немногих, да и из них никого не казнили, а лишь сослали в Сибирь. С самого начала своего правления Елизавета хотела показать пример гуманности и великодушия.

Затем пошли награды. Рота Преображенского полка, совершившая переворот, была наименована лейб-компанией. Елизавета объявила себя капитаном этой роты. Все рядовые были пожалованы в дворяне и наделены имениями. Грюнштейну было пожаловано три тысячи душ.

Другие участники переворота также получили чины и подарки. Лестока пожаловали в графы. Чтобы обезопасить себя со стороны Гольштинской линии, императрица немедленно по принятии власти отправила в Киль за своим племянником, которого собиралась сделать наследником.

В ноябре кабинет министров был упразднен, а правительствующие функции возвращены сенату. В вице-канцлеры на место Остермана был возведен Алексей Бестужев.

23 февраля императрица выехала со всем двором в Москву, где должна была состояться коронация. 28 февраля Москва торжественно встречала Елизавету.

Праздник Пасхи государыня встретила в Покровском селе, после чего 25 апреля состоялась коронация, 29-го императрица переехала в Яузский дворец, после чего здесь стали устраиваться бесконечные празднества и торжества, балы и маскарады, на которых Елизавета собирала до 900 человек.

До конца 1742 года они проходили в Москве, а потом возобновились в Петербурге.

Так началось веселое царствование Елизаветы.

Ночной император, или тайны интимной жизни

Среди мужчин, которым Елизавета в раннем возрасте отвела большое место и в своей жизни, Александр Борисович Бутурлин, по-видимому, был одним из первых.

Так, еще в 1727 году в письме к цесаревне Шувалова передавала поклон Александру Борисовичу. Два года спустя в минуту досады, не чуждой, пожалуй, и ревности, Петр II отправил его в Украйну.

Преемником его явился обер-гофмейстер императорского двора Семен Кириллович Нарышкин, но и ему не было суждено спокойное пользование своим наследием. Он слыл за жениха, даже за мужа цесаревны, и в 1739 году в европейских дипломатических канцеляриях всерьез обсуждали возможность этого брака.

Семен Кириллович и Елизавета были двоюродными братом и сестрой. Долгое время поговаривали о ее браке с другим Нарышкиным, Александром Львовичем.

Семен Кириллович родился в 1710 году и был ровесником цесаревны. Он отличался красотой, чрезвычайным изяществом и княжеским великолепием.

Но и тут вмешался Петр II, и преемнику Бутурлина приказано было путешествовать. Он долго пробыл в Париже, под фамилией Тенкина, и вернулся в Россию лишь в то время, когда среди приближенных Елизаветы сам Шубин оказался излишним.

Ему пришлось утешиться должностью обер-егермейстера и тем изумлением, в которое повергала его роскошь чисто парижского пошиба населения Петербурга и Москвы.

Шубин, простой гвардейский солдат, сблизился с Елизаветой вскоре после отъезда этого неудавшегося супруга. Выказав при вступлении на престол Анны Иоанновны неосторожную приверженность к правам своей цесаревны, он позволил втянуть себя в заговор.

После пребывания в знаменитой тюрьме той эпохи, где нельзя было ни стоять, ни лежать, он был сослан на Камчатку, а Елизавета стала подумывать о постриге и писать жалобные стихи.

О том, как цесаревна забыла свое горе, и как возникла новая, менее преходящая на этот раз связь, рассказал маркиз Шетарди.

«Некая Нарышкина, — писал он, — вышедшая с тех пор замуж, женщина, обладающая большими аппетитами и приятельница цесаревны Елизаветы, была поражена лицом Разумовского, случайно попавшегося ей на глаза.

Оно действительно прекрасно. Он брюнет с черной, очень густой бородой, а черты его, хотя и несколько крупные, отличаются приятностью, свойственной тонкому лицу. Сложение его так же характерно.

Он высокого роста, широкоплеч, с нервными и сильными оконечностями, и если его облик и хранит еще остатки неуклюжести, свидетельствующей о его происхождении и воспитании, то эта неуклюжесть, может быть, и исчезнет при заботливости, с какою цесаревна его шлифует, заставляя его, невзирая на его тридцать два года, брать уроки танцев, всегда в ее присутствии, у француза, ставящего здесь балеты.

Нарышкина, обыкновенно, не оставляла промежутка времени между возникновением желания и его удовлетворением. Она так искусно повела дело, что Разумовский от нее не ускользнул. Изнеможение, в котором она находилась, возвращаясь к себе, встревожило цесаревну Елизавету и возбудило ее любопытство. Нарышкина не скрыла от нее ничего.

Тотчас же было принято решение привязать к себе этого жестокосердого человека, недоступного чувству сострадания».

Так, в 1731 году Разумовский стал певчим императорской капеллы.

Он родился на Украине, в селе Лемеши, где на его могучий бас обратил внимание Федор Степанович Вишневский, который возвращался из Венгрии, где закупал вина для погреба Анны Иоанновны.

Назывался отец Григорием Яковлевичем и носил прозвище Рзума, вследствие того, что в пьяном виде говорил о самом себе: «Ей! що то за голова, що то за рзум!»

Григорий Яковлевич был горьким пьяницей и часто колотил сына. Однажды он чуть было не убил его, запустив ему топором в голову.

Сын его пас общественное стадо и учился у местного дьячка грамоте и пению.

Хорошие церковные певчие тогда, как и теперь, ценились в России. Вишневский взял с собой молодого пастуха, за что со временем получил чин генерал-майора и место при дворе Елизаветы.

Цесаревна, выпросив себе певчего, недолго наслаждалась его красивым голосом, так как Алексий Григорьевич вскоре его потерял.

Тогда она сделала из него бандуриста, и он сумел, очевидно, отличиться в этой новой должности, потому что вскоре она поручила ему управление одним из своих имений, а затем и всем своим двором.

Алексей Григорьевич не принимал никакого участия в перевороте 1741 года. Политикой он не интересовался. Он управлял двором цесаревны, а во время ее коронования нес шлейф императорской мантии и исполнял должность обер-шенка.

После коронации он быстро повысился в чинах, и Елизавета пожаловала ему из имений Миниха поместье Рождественно-Поречье и другие земли.

Она пожелала, чтобы родные фаворита разделили с ним его почести и великолепие, и пригласила в Москву его мать, Наталью Демьяновну.

Елизавета встретила ее самым нежным образом: «Благословенно чрево твое», воскликнула она в порыве чувства. Но, будучи назначена статс-дамой и получив помещение во дворце, Розумиха вернулась к своей крестьянской одежде и вскоре заскучала по Лемешам.

Факт брачного союза Елизаветы с Разумовским, заключенного тайно в конце 1742 году в церкви подмосковного села Перова, почти с достоверностью установлен историей. Существуют разногласия лишь относительно причины, побудившей ее пойти на такой шаг.

Предполагалось соглашение между Бестужевым и духовником ее величества. Назначенный вице-канцлером ставленник Лестока, находившийся на пути к всемогуществу, опирался на Разумовского, чтобы уравновесить влияние своего покровителя. Опала фаворита могла нанести ущерб его шансам в предстоявшей ему борьбе.

Вскоре после коронования и приезда в Москву Морица Саксонского, снова встал вопрос о претендентах на руку государыни.

Выйдя замуж за иностранца, Елизавета выскользнула бы из рук своих прежних друзей и слуг, и русская партия, представителем которой Бестужев считал себя в силу своей враждебности ко всему иностранному, потерпела бы неудачу.

Со своей стороны духовник Елизаветы Дубянский был предан той же идее, под влиянием Стефана Яворского и его приверженцев, считавших, что при Анне Иоанновне церковь находилась в опасности вследствие влечения к западу и преобразовательных попыток Феофана Прокоповича.

Своим происхождением, простотой ума и искренней верой Разумовский примыкал к этой группе, где малороссы были в большинстве. Поэтому гипотеза об интриге, воспользовавшейся в данном смысле религиозными сомнениями Елизаветы, весьма правдоподобна.

С виду чрезвычайно добродушный, Разумовский был в то же время тонким царедворцем. Но положительные доказательства брака отсутствуют. Достоверен лишь тот факт, что с известного времени, совпадающего, пожалуй, с посещением в обществе императрицы храма в Перове, скромной церкви, которую Елизавета любила украшать, жертвуя в нее ризы и воздуха, вышитые ею самою жемчугом и драгоценными камнями, Разумовский занял положение, не похожее на то, что он занимал до той поры.

Поселившись во дворце, в апартаментах смежных с покоями государыни, он был уже не «ночным императором», а открыто признанным участником всех удовольствий, всех поездок ее величества, со всеми внешними признаками почета, принадлежащими принцу-супругу.

В 1747 году французский полсанник д’Аллион сообщал в Версаль, что этот брак считался достоверным и полагал, то при совершении обряда присутствовали Шувалова и Лесток.

Но даже став мужем правительницы (если это было так на самом деле), Разумовский не забыл своего скромного происхождения и не старался, чтобы о нем забыли и другие. Возведенный в 1744 году в графы Священной Империи патентом Карла VII, производившим его в потомки княжеского рода, он первый обратил в шутку эту фантастическую генеалогию.

Он не стыдился своих родных, несмотря на всю их простоту. Одну из своих сестер, Авдотью, он назначил фрейлиной, а из брата Кирилла, отправленного заграницу, где ему дали самое тщательное образование, он сделал человека, стоящего на дороге ко всем почестям.

Когда в 1744 году Елизавета пробыла две недели в Козельце, близ Лемеш, он позаботился, чтобы его родня не надоедала ей. Он собирал их в доме, выстроенном им в родном селе, и там предавался с ними семейным излияниям.

Не забыл он и своего первого учителя, дьячка в Лемешах, хотя ему с трудом удалось удовлетворить его честолюбие. Во время посещения дома бывшего гофмаршала Левенвольда Елизавета с изумлением увидела, как фаворит бросился на шею дворецкому и сталего целовать.

— Да вы в своем уме? — спросила она.

— Это мой старый друг! — растроганным голосом отвечал Разумовский.

Произведенный в фельдмаршалы в 1757 году он сказал императрице:

— Лиза, ты можешь сделать из меня что хочешь, но ты никогда не заставишь других считаться со мной серьезно, хотя бы как с простым поручиком!

Он был нрава насмешливого, хотя и без тени злобы, и обладал собственными очень широкими философскими воззрениями, полными снисходительной и иронической беспечности.

Не любя игру и относясь равнодушно к выигрышу, среди богатства, которым он был засыпан, он держал банк, чтобы доставить удовольствие своим гостям, и позволял грабить себя без стеснения, причем гости мошенничали, играя в карты, либо просто набивали карманы золотом, валявшимся на столах.

Алексей Григорьевич был бы образцовым фаворитом, если бы не его чрезмерное пристрастие к вину. Он предавался этой страсти обыкновенно на охоте, и тогда, забывая свою доброту, шел по следам отца и давал волю своему гневу.

Алексей Григорьевич не вмешивался в политику. Однако одно пребывание его около Елизаветы от 1742 до 1757 года имело огромное значение, поскольку именно он поддерживал Бестужева.

Иногда он поддерживал и интересы церкви, и в силу своего положения, оказывался замешанным в борьбу политических партий. Потому его имя постоянно примешивается к процессам и кровавым событиям данного царствования.

Вследствие его положения, как предполагаемого супруга Елизаветы, наследники императрицы и их приверженцы смотрели на него подозрительно.

Когда дом, где великий князь и великая княгиня жили в Гостилицах, провалился по вине архитектора, владелец Гостилиц был заподозрен в составлении заговора. В результате нехороших слухов у судей и палачей появилось много работы.

Если верить тому, что брак Елизаветы и Алексея Разумовского на самом деле имел место, то возникает естественный вопрос: имелось ли потомство от этого брака?

Достоверно известно только то, что граф Алексей Григорьевич Разумовский умер бездетным. Тем не менее, слухи о детях Елизаветы и Разумовского ходили по всей России. Говорили, что у Елизаветы от Разумовского родились сын и дочь, два сына и дочь, две дочери и сын.

По поводу сына Елизаветы и Разумовского, князе Тараканове, ходили слухи, что этот «князь» всю свою жизнь провел в одном из монастырей Переяславля-Залесского, сетуя на свою несчастную судьбу, и умер в начале XIX века.

По другой версии, фамилия его была Закревский, он сделал себе блестящую карьеру в Петербурге, став тайным советником и президентом медицинской коллегии.

Но, конечно, самой романтичной легендой стала судьба княжны Таракановой — дочери Елизаветы и Разумовского. В этой легенде переплелись истории, по крайней мере, двух женщин, выступавших под этим именем.

Одна из них, Августа Тараканова, более известна под именем инокини Досифеи, вторая — легендарная красавица Елизавета Тараканова, запечатленная на знаменитой картине Г. Флавицкого «Княжная Тараканова».

Но этим количество «княжон Таракановых» не исчерпывалось. Молва утверждала, например, что в нижегородском посаде Пучеж долгое время жила и в 1839 году умерла дочь императрицы Елизаветы Петровны и графа Разумовского, известная под именем Варвара Мироновна Назарьева.

Большую часть своей жизни она прожила инокиней при Пушавинской церкви Пучежа, пользуясь большим уважением жителей.

Таинственная монашка, известная как «княжна Тараканова», жила отшельницей и умерла в московском Никитском монастыре в начале XIX столетия.

Предания о «дочери Елизаветы и Разумовского» рассказывали в женских монастырях Арзамаса, Екатеринбурга, Костромы, Нижнего Новгорода и Уфы — сюда в разное время привозили на жительство загадочных женщин, «принадлежавших к высшему сословию». Как правило, эти женщины были «умалишенными», что не мешало народной молве окружать их всевозможными легендами.

Почему дочь Елизаветы и Разумовского получила фамилию Таракановой, достоверно неизвестно. Предполагали, что происхождение фамилии связано с местом рождения графа Разумовского — слободой Таракановкой (никогда в реальности не существовавшей).

Другие исследователи считают, что фамилия Тараканова произошла от искаженной фамилии Дараган: известно, что родная сестра графа А. Г. Разумовского Вера Григорьевна была замужем за казачьим полковником Е. Ф. Дараганом.

Их дети были привезены в Петербург и жили при дворе. Не исключено, что отсюда родилась эта фамилия: Дараган — Дараганова — Тараканова.

Одиссея графа Шувалова

Иван Иванович Шувалов родился в 1727 году. Воспитывала его мать — мелкопоместная дворянка Татьяна Ратиславская. Иван получил хорошее домашнее образование и к 14 годам знал четыре языка.

В 1741 году, благодаря стараниям его родственников — могущественных братьев Петра и Александра Шуваловых он стал камер-пажом.

Серьезный и начитанный Иван отличался от своих сверстников и всесвободное время проводил за чтением, танцами не увлекался.

К 18 годам Иван вырос в двухметрового красавца. Характер его при этом совершенно не изменился, и он по-прежнему предпочитал книги и размышления забавам елизаветинского двора.

Императрица Елизавета Петровна обратила внимание на задумчивого красавца на свадьбе его сестры с князем Голициным.

Хорошо понимая свою выгоду, братьям Шуваловы устроили Ивану встречу с государыней наедине, и уже очень скоро он стал камер-юнкером, а затем и действительным камергером.

Тогда многим казалось, что Иван ненадолго привлечет императрицу, и его заменит очередной любимец. Однако все случилось иначе. Шувалов оставался фаворитом Елизаветы до самой ее смерти.

Рядом с красивым юношей императрица чувствовала себя молодой. К тому же она сразу оценила поистине золотой характер Шувалова. Он не проявил ни наглости, ни жадности. При этом влияние его было огромно — в конце жизни Елизаветы Шувалов являлся единственным ее докладчиком, готовил тексты указов и объявлял сановникам решения самодержицы.

В 1757 году вице-канцлер Воронцов представил государыне проект указа о присвоении Шувалову титула графа, сенаторского чина, 10 тысяч крепостных душ.

Однако Иван Иванович отказался от титула. Это была его принципиальная позиция, в дальнейшем Шувалов не принял титул и от Екатерины II.

«Могу сказать, что рожден без самолюбия безмерного, без желания к богатству, честям и знатности», — утверждал Иван Иванович.

В 1757 году Иван Иванович все-таки получил чин генерал-поручика, а через три года — генерал-адъютанта, после чего стал членом Конференции.

Конечно, фаворит не бедствовал. Он постоянно жил во дворце на полном казенном довольствии, и имел собственные хоромы на Невском проспекте.

Однако во всем Шувалов знал меру. До конца жизни он оставался честным, бескорыстным, незапятнанным человеком. Рассказывали, что после смерти Елизаветы он передал ее преемнику Петру III один миллион рублей — прощальный подарок государыни.

Шувалов не стремился, как многие временщики, поддерживать свое могущество титулами и орденами. Это был человек совсем иного рода: тонкий ценитель искусства, искренне преданный культуре и просвещению.

Главная заслуга состояла в его активном покровительстве науке и искусству. Он помогал Александру Сумарокову, поддерживал Михаила Ломоносова, старался примирить его в частых ссорах с академиками пронемецкой ориентации. Вместе с Ломоносовым составил проект создания Московского университета.

Долго уговаривал Иван Иванович Елизавету Петровну подписать указ об основании в Москве университета. Наконец императрица поставила подпись на гербовую бумагу.

Роль Шувалова как первого куратора, способствовавшего становлению университета — огромна. Подбор профессуры и студентов, условия учебы и жизни, программы образования, гимназия, бюджет, правовой статус университета — вот только краткий перечень дел, которыми занимался Шувалов.

В основе библиотеки МГУ (и Академии художеств в Санкт-Петербурге) лежат книги Ивана Ивановича. Куратор добился для университета статуса автономного от местных властей учреждения, защищенного рядом привилегий.

«Ради успешного распространения знаний» была организована университетская типография, в которой кроме книг печатались им жеучрежденные «Московские ведомости».

В 1757 году благодаря стараниям фаворита в Санкт-Петербурге открылась Академия художеств. Он тщательно подбирал за границей преподавателей, скупал для занятий произведения искусства, книги, гравюры. Шувалов подарил Академии колоссальную коллекцию картин, ставшую позже основой собрания Эрмитажа.

Особенно он заботился о воспитанниках Академии. Шувалов интуитивно чувствовал талант. И чего только стоил в этом отношении Федот Шубин.

В дворцовом истопнике, вырезавшем из кости безделушки, меценат разглядел одного из выдающихся скульпторов России и дал ему образование.

В меценатстве Шувалова была ясная, четкая направленность: развить в России науки и искусства и доказать миру, что русские люди, как и другие, могут достичь успехов во всем — необходимо лишь создать им условия.

В доме Шувалова собирались не только талантливые люди, но и просто одаренные, склонные к наукам сограждане. Приезжали обычные чиновники, которые привозили своих сыновей учиться. Денег у них не было, и сыновья оставались на содержании Ивана Ивановича.

Он постоянно работал, решал чужие проблемы. Основал несколько школ в губернских городах, таким образом, став основоположником преемственной ступенчатой системы, характерной для российского образования.

Благодаря Шувалову при дворе начали показывать русские спектакли. Он поощрял деятельность Федора Волкова и сам работал с актерами по системе великого английского актера Гаррика. Так в Санкт-Петербурге в 1756 году появился первый государственный театр.

Иван Иванович являлся не только покровителем литературы и искусства. У него были четкие политические идеи, которые, к сожалению, еще недостаточно изучены.

Он оставил проект общественно-политических реформ. Шувалов предлагал составить новое Уложение; увеличить число сенаторов и улучшить их деятельность созданием отдельной сенатской конторы в Москве; упорядочить бюрократический аппарат и ввести соответственные зарплаты; в армии и высших эшелонах государственного аппарата отдавать приоритет русским; отменить телесные наказания дворян и ограничить срок их службы; определить юридический статус купечества и крестьянства.

Помимо этого Иван Иванович ратовал за распространение общей системы образования; улучшение речных путей сообщения; создание сиротских домов и опекунских советов.

Почти все эти меры в прямой или косвенной форме были реализованы при Екатерине II и Павле I, кроме одной — введения «фундаментальных законов», практически ограничивающих самодержавие.

Смелый фаворит не побоялся представить план «фундаментальных законов» Елизавете, несмотря на то, что характер стареющей императрицы становился невыносим. Шувалов терпел все, он полюбил стареющую властительницу. 25 декабря 1761 года императрица скончалась на его руках. Всесилие Шувалова закончилось.

После дворцового переворота 1762 года Иван Шувалов, не раздумывая, присягнул Екатерине II. Та относилась к нему благосклонно, но положение бывшего фаворита не было столь прочным как раньше.

В апреле 1763 года он уехал за границу. Поговаривали, что из-за дочери Лизы, которую в свое время ему родила Мария Нарышкина, хотел уберечь девочку от пересудов. 14 лет Шувалов жил в Европе: в Вене, Париже, Риме. Он поражал европейцев утонченным воспитанием и образованностью.

Когда Шувалов приехал во Францию, его сразу пригласили в так называемую Сиреневую Лигу — круг приближенных Марии Антуанетты (там вершилась французская политика). До сего случая в Сиреневую Лигу иностранцев не принимали.

Узнав об этом, Екатерина II была потрясена. Со временем она решила использовать авторитет Шувалова в европейских кругах. Российское правительство обратилось с просьбой о помощи к Ивану Ивановичу, когда Алексей Орлов готовил экспедицию в Эгейское море в 1769 году.

Связи Шувалова с местными дворами и иностранными министрами позволили обеспечить Орлову благополучное пребывание и нужное снабжение перед решающим походом.

Через год Екатерина поручила Шувалову более сложную задачу. Императрица надеялась, что благодаря своим связям в Римской курии Иван Иванович сможет повлиять на папу Климента XIV и добиться отстранения недоброжелательного по отношению к России нунция Дурини в Варшаве.

Возложенную на него миссию Шувалов выполнил блестяще: папа не только удалил из Польши Дурини, но на его место назначил новым нунцием кандидата, предложенного Иваном Ивановичем.

Благодарная императрица в 1773 году возвели Шувалова в чин действительного тайного советника. Через три года Иван Иванович вернулся в Санкт-Петербург.

Екатерина назначила ему ежегодную пенсию в 10 000 рублей и в следующем году сделала его обер-камергером.

Возвращение Шувалова на родину было восторженно встречено общественностью. Иван Иванович, как и прежде, открыл литературный салон (первый в России он организовал, когда еще был в фаворе).

У него часто бывали княгиня Екатерина Дашкова, Денис Фонвизин, Иван Дмитриев, Михаил Херасков, Гавриил Державин. Вместе с Дашковой он занимался изданием «Собеседника Любителей Российского Слова».

В первый же месяц после своего возвращения в Петербург Шувалов вместе со своим племянником Голицыным отправился в Петергоф, чтобы посмотреть на картины, сваленные в один из подвалов еще при Петре III и провалявшиеся там 14 лет (все время, которое Шувалов отсутствовал).

С великой грустью извлекал Иван Иванович из-под сгнивших седел и позеленелых подсвечников творения Рембрандта, Дюрера, Тинторетто! Он тут же повез драгоценные полотна реставратору Фанцельдту.

Такая же плачевная картина ожидала его в Академии художеств. Молодые художники Иванов, Дрождин, Акимов, Соколов, Гордеев вели жалкое существование полунищих, хотя работали не менее напряженно и даже приобретали известность за границей.

В жутком состоянии нашел Шувалов и скульптора Федота Шубина: его мастерская представляла собой полутемный склеп, в котором замерзала глина и от холода не сгибались пальцы. Не было денег, чтобы купить дров.

И Шувалов снова принялся за дело: давал необходимые суммы, хвалил и ни во что не вмешивался. В меру сил своих прикрывал от монаршего недовольства. Михаила Хераскова вернул из отставки куратором в Московский университет, добился у Екатерины прощения Якова Княжнина, следил за финансированием проектов Василия Баженова.

К опальному Николаю Новикову ездил не только сам, но и возил великого князя Павла Петровича (в свое время Шувалов много времени уделял маленькому отпрыску Екатерины, которого Елизавета забрала у матери, и поэтому пользовался у того большим расположением).

Иван Иванович подсказал Новикову удачный ход — совмещать издательскую деятельность с содержанием больницы и училища для сирот.

Первый взнос на благотворительное заведение сделал сам Шувалов (чтобы недовольство Екатерины переключить на себя). Цесаревич Павел соответственно его поддержал. Поэтому о пожертвовании Ивана Ивановича узнали другие, что стало исключением из правил.

Большинство благотворительных взносов, выплат стипендий Шуваловым делалось тайно, с максимальной деликатностью. Несмотря на его скромность, слава умнейшего, образованнейшего и благородного человека сопутствовала ему еще при жизни. Не покинула она Ивана Ивановича Шувалова и после его смерти в 1797 году.

Императрица, София Фредерика Августа и интриги

В 1744 году императрица пригласила в Петербург вместе с дочерью супругу прусского фельдмаршала Христиана Августа Ангальт-Цербстского Иоганну Елизавету из Готторпского владетельного дома, которая приходилась двоюродной тёткой будущему Петру III.

Пригласила она их для последующего сочетания браком с наследником престола великим князем Петром Фёдоровичем, будущим императором Петром III. При этом жених приходился будущей импеартрице Екатерине, а пока еще Софии Фредерике Августе, троюродным братом. Впервые она увидела своего будущего мужа в 1739 году в Эйтинском замке.

Появление Софии с матерью в Петербурге сопровождалось политической интригой, в которой сама княгиня Цербстская.

Она являлась страстной поклонницей короля Пруссии Фридриха II, и тот решил использовать её пребывание при русском императорском дворе для установления своего влияния на внешнюю политику России.

Для этого планировалось, посредством интриг и влияния на императрицу Елизавету Петровну, удалить от дел канцлера Бестужева, проводившего антипрусскую политику, и заменить его другим вельможей, симпатизировавшим Пруссии.

Напомним, что русский двор был тогда разделен на два больших лагеря, или партии. Во главе первойстоля вице-канцлер, граф Бестужев-Рюмин, которого больше боялись, чем любили.

«Это, — писала в своих воспоминаниях Екатерина II, — был чрезвычайный пройдоха, подозрительный, твердый и неустрашимый, по своим убеждениям довольно-таки властный, враг непримиримый, но друг своих друзей, которых оставлял лишь тогда, когда они повертывались к нему спиной, впрочем, неуживчивый и часто мелочный.

Он стоял во главе Коллегии иностранных дел; в борьбе с приближенными императрицы он, перед поездкой в Москву, потерпел урон, но начинал оправляться; он держался Венского двора, Саксонского и Англии.

Приезд Екатерины II и ее матери не доставлял ему удовольствия. Это было тайное дело враждебной ему партии; враги графа Бестужева были в большом числе, но он их всех заставлял дрожать. Он имел над ними преимущество своего положения и характера, которое давало ему значительный перевес над политиканами передней.

Враждебная Бестужеву партия держалась Франции, Швеции, пользовавшейся покровительством ее, и короля Прусского; маркиз де ла Шетарди был ее душою, а двор, прибывший из Голштинии, — матадорами; они привлекли графа Лестока, одного из главных деятелей переворота, который возвел покойную императрицу Елисавету на Русский престол.

Этот последний пользовался большим ее доверием; он был ее хирургом с кончины Екатерины I, при которой находился, и оказывал матери и дочери существенные услуги; у него не было недостатка ни в уме, ни в уловках, ни в пронырстве, но он был зол и сердцем черен и гадок.

Все эти иностранцы поддерживали друг друга и выдвигали вперед графа Михаила Воронцова, который тоже принимал участие в перевороте и сопровождал Елисавету в ту ночь, когда она вступила на престол.

Она заставила его жениться на племяннице императрицы Екатерины I, графине Анне Карловне Скавронской, которая была воспитана с императрицей Елисаветой и была к ней очень привязана.

К этой партии примкнул еще граф Александр Румянцев, отец фельдмаршала, подписавший в Або мир со шведами, о котором не очень-то совещались с Бестужевым. Они рассчитывали еще на генерал-прокурора князя Трубецкого, на всю семью Трубецких и, следовательно, на принца Гессен-Гомбургского[xxvii], женатого на принцессе этого дома.

Этот принц Гессен-Гомбургский, пользовавшийся тогда большим уважением, сам по себе был ничто, и значение его зависело от многочисленной родни его жены, коей отец и мать были еще живы; эта последняя имела очень большой вес.

Остальных приближенных императрицы составляли тогда семья Шуваловых, которые колебались на каждом шагу, обер-егермейстер Разумовский, который в то время был признанным фаворитом, и один епископ. Граф Бестужев умел извлекать из них пользу, но его главной опорой был барон Черкасов, секретарь Кабинета императрицы, служивший раньше в Кабинете Петра I. Это был человек грубый и упрямый, требовавший порядка и справедливости и соблюдения во всяком деле правил.

Остальные придворные становились то на ту, то на другую сторону, смотря по своим интересам и повседневным видам. Великий князь, казалось, был рад приезду моей матери и моему».

Однако Бестужеву удалось перехватить письма княгини Цербстской Фридриху II и предъявить их Елизавете Петровне. Узнав о «некрасивой роли прусского шпиона», которую играла при её дворе мать Софии, то немедленно изменила к ней свое отношение и подвергла опале.

Однако это не повлияло на ее отношение к самой Софии, не принимавшей участия в этой интриге. Она изменит его потом и далеко не в самую лучшую сторону.

21 августа 1745 года София, которая к тому времени уже перешла в православие и стала Екатериной Алекссевной, была обвенчана с Петром Фёдоровичем.

Первые годы совместной жизни Пётр совершенно не интересовался женой, и супружеских отношений между ними не существовало.

«Я, — напишет Екатерина в своих мемуарах, — очень хорошо видела, что великий князь меня совсем не любит; через две недели после свадьбы он мне сказал, что влюблён в девицу Карр, фрейлину императрицы.

Он сказал графу Дивьеру, своему камергеру, что не было и сравнения между этой девицей и мною. Дивьер утверждал обратное, и он на него рассердился; эта сцена происходила почти в моём присутствии, и я видела эту ссору.

Правду сказать, я говорила самой себе, что с этим человеком я непременно буду очень несчастной, если и поддамся чувству любви к нему, за которое так плохо платили, и что будет с чего умереть от ревности безо всякой для кого бы то ни было пользы.

Итак, я старалась из самолюбия заставить себя не ревновать к человеку, который меня не любит, но, чтобы не ревновать его, не было иного выбора, как не любить его. Если бы он хотел быть любимым, это было бы для меня нетрудно: я от природы была склонна и привычна исполнять свои обязанности, но для этого мне нужно было бы иметь мужа со здравым смыслом, а у моего этого не было».

Будучи «освобожденной» от обязанностей жены, Екатерина много занималась историей, философией и юриспруденцией. Она увлекалась Вольтером, Монтескье, Тацитом и Бейлем. В свободное от чтения время она предавалась охоте, верховой езде, танцам и маскарадами.

Отсутствие супружеских отношений с великим князем способствовало появлению у Екатерины любовников. До поры до времени смотревшая на все эти развлечения сквозь пальцы Елизавета все чаще стала выказывать свое недовольство отсутствием детей у супругов.

После двух неудачных беременностей, 20 сентября 1754 года Екатерина родила сына, которого у неё сразу забрали по воле императрицы. Более того, ее лишили возможности воспитывать, позволяя только изредка видеть.

Ряд источников утверждает, что истинным отцом Павла был любовник Екатерины С. Салтыков. Другие сходятся на том, что такие слухи лишены оснований, и что Петру была сделана операция, устранившая дефект, делавший невозможным зачатие. Вопрос об отцовстве вызывал интерес и у общества.

Есть версия и о том, что якобы сама Елизавета, насмотревшись на «супружескую» жизнь Екатерины, настоятельно «посоветовала» ей завести любовника.

Но как бы там не было на самом деле, после рождения Павла отношения с Петром и Елизаветой Петровной окончательно испортились.

Пётр звал свою супругу «запасной мадам» и открыто заводил любовниц, впрочем, не препятствуя делать это и Екатерине, у которой в этот период, благодаря стараниям английского посла сэра Чарлза Хенбюри Уильямса, возникла связь с Станиславом Понятовским — будущим королём Польши.

9 декабря 1758 года Екатерина родила дочь Анну, что вызвало недовольство Петра, произнёсшего при известии о новой беременности: «Бог знает, почему моя жена опять забеременела! Я совсем не уверен, от меня ли этот ребёнок и должен ли я его принимать на свой счёт».

Но самым нгеприглядным во всей этой истории было то, что именно в этот период Екатерина по сути дела стала шпионкой. Через близкого к ней английского посла Уильямса передавала конфиденциальную информацию о состоянии воюющей русской армии и о плане русского наступления, которая была им передана в Лондон, а также в Берлин прусскому королю Фридриху II.

За что довольно часто получала от посла очень хорошие деньги. После отъезда Уильямса она стала «работать» с его преемником Кейтом, который также щедро оплачивал ее услуги.

Частое обращение Екатерины за деньгами к англичанам историки объясняют её расточительностью, из-за которой её расходы намного превышали те суммы, которые были отпущены на её содержание из казны.

Но это ни в коем случае не являяется оправданием, поскольку предательство есть всегда предательство, в какие бы одежды оно не рядилось.

В одном из своих писем Уильямсу она обещала, в знак благодарности, «привести Россию к дружественному союзу с Англией, оказывать ей всюду содействие и предпочтение, необходимое для блага всей Европы и особенно России, перед их общим врагом, Францией, величие которой составляет позор для России. Я научусь практиковать эти чувства, на них обосную свою славу и докажу королю, вашему государю, прочность этих моих чувств».

Более того, начиная с 1756 года и особенно в период болезни Елизаветы Петровны, Екатерина вынашивала план устранения с престола будущего императора (своего супруга) путем заговора, о чём неоднократно писала Уильямсу.

«В этих целях Екатерина, — писал В. О. Ключевский, — выпросила взаймы на подарки и подкупы 10 тысяч фунтов стерлингов у английского короля, обязавшись честным словом действовать в общих англо-русских интересах, стала помышлять о привлечении гвардии к делу в случае смерти Елизаветы, вступила в тайное соглашение об этом с гетманом К. Разумовским, командиром одного из гвардейских полков».

В этот план дворцового переворота был посвящен и канцлер Бестужев, который обещал Екатерине содействие.

В начале 1758 году Елизавета Петровна заподозрила в измене главнокомандующего русской армией Апраксина, с которым Екатерина находилась в дружеских отношениях, а также самого канцлера Бестужева. Оба были арестованы, подверглись дознанию и наказанию.

Однако Бестужев успел до ареста уничтожить всю свою переписку с Екатериной, что спасло её от преследования и опалы. В это же время был отозван в Англию Уильямс. Таким образом, её прежние фавориты были удалены, но начал формироваться круг новых.

Что же касается Елизаветы Петровны, то она несколько раз заводила с Екатериной разговоры о ее нечестности, и всякий раз той удавалось успокоить императрицу.

Справедливости ради скажем, что в это время Елизавета Петровна плохо себя чувствовала и ей, надо полагать, было уже не до высокой политики.

Но в то же самое время особо теплыми ее отношения с Екатериной назвать было нельзя…

Cекрет «бестужевских капель»

Как известно, Екатерина II дала Алексею Петровичу Бестужеву не очень-то лестную характеристику.

«Это, — писала она в своих воспоминаниях, — был чрезвычайный пройдоха, подозрительный, твердый и неустрашимый, по своим убеждениям довольно-таки властный, враг непримиримый, но друг своих друзей, которых оставлял лишь тогда, когда они повертывались к нему спиной, впрочем, неуживчивый и часто мелочный».

А теперь давайте посмотрим, каким же он был на самом деле, этот «чрезвычайный пройдоха» и лучший друг гардемаринов.

Алексей Петрович Бестужев родился в 1693 году в семье сановника Петра Бестужева. Он принадлежал к самому младшему поколению «птенцов гнезда Петрова», тем самым, кого великий государь послал учиться за границу.

Учился он прекрасно, хорошо освоил языки и «обхождение европейское». Совсе молодым человеком он служил посланником в Дании, но из-за неимения покровителей дальше не пошел.

Только в середине 30 годов Бестужев сумел сблизиться с фаворитом Анны Иоанновны Бироном и понравиться ему неумеренной лестью, доносами и подарками.

Летом 1740 года он с помощью Бирона получил хорошее место в кабинете министров. Но после падения Бирона вместе с ним полетел с трона и Бестужев. И не куда-нибудь, а в Шлиссельбургскую крепость — место страшное и мрачное.

Однако не прошло и года, как к власти Елизавета Петровна, и Бестужев вышел на свободу. И не просто вышел, ног и сумел попасть в фавор к новой повелительнице. Справедливости ради отметитм, что попал вполне заслуженно, поскольку никто лучше его не разбирался во внешней политике.

В 1744 году Бестужев стал графом и канцлером России и на этом высшем государственном посту пробыл 14 лет, по сути дела самостоятельно определяя курс внешней политики России.

Как это не покажется удивительным, за эти годы он так и не сблизился ни с самой императрицей, ни с ее окружением, хотя всячески угождал фаворитам государыни.

По каким загадочным причинам Бестужев, с его постоянно неискренним выражением лица, противным заиканием и запавшим ртом с обломками зубов, вызывал у людей неприязнь. Когда же он начинал смеяться, то всем начинало казаться, что именно так должен был смеяться сам дьявол.

Елизавета не любила своего канцлера за его внешний вид. Но еще больше она не любила его за то, что он постоянно надоедал ей своими всегда срочнми делами и отвлекал от балов и спектаклей.

Всякий раз, когда он приходил к ней на доклад, царица берзиглиов принюхивалась к своему канцлеру, посольку он довольно часто бывал пьян. Но она и не думала удалять его от двора: пьяный или трезвый, Бестужев всегда говорил по делу и многое знал наперед.

Так оно и было на самом деле: по образованности, опытности и пониманию европейской политики канцлеру не было равных не только в России, но и во всей Европе.

Как царедворец, он никому не доверял, никого не любил, в совершенстве владел искусством интриги. На многих сановников он собирал досье, куда складывал записи их прегрешений, перехваченные письма.

Именно при нем в придворной борьбе стал в таких широких масштабах процветать шпионаж и перлюстрация корреспонденции, которыми Бестужев владел в совершенстве.

Более того, никто лучше его не понимал пристрастий и пороков Елизаветы Петровны и умело пользовался ими. Один из своерменников даже утверждал, что канцлер изучал императрицу, как изучают историю или математику.

Он всегда знал, когда можно подойти к императрице с докладом, чтобы заставить ее слушать, а когда лучше удалиться. Он знал, как привлечь внимание легкомысленной Елизаветы, какие детали ей интересны, как незаметно вложить ей в голову нужную идею, а потом развить ее так, чтобы государыня считала эту мысль своей собственной.

Зная, что царица ленива и не любит читать документы, он писал на конверте: «Ея величеству не токмо наисекретнейшего и важнейшего, но и весьма ужасного содержания».

Только сделав такую приписку, он мог быть уверен, что любопытная царица конверт прочтет нужную ему бумагу.

Более того, он, словно на хорошо ему известном музыкальном инструменте, играл на осознании Елизаветой того, что она дочь Петра Великого и именно ей предназначено продолжить славные дела отца. Использвал он и то, что.

Кроме того, Бестужев играл и на том своеобразном интересе, который испытывала государыня к внешней политике.

Дворы Европы составляли в те времена своеобразную единую королевскую семью, раздираемую разногласиями. Это был мир, где жили и боролись друг с другом мадам де Помпадур, Фридрих II, императрица Мария-Терезия. Здесь властвовала интрига, сплетня, и царица отдавалась этому занятию с удовольствием.

Мир дипломатии представлялся ей огромным дворцом, в котором хорошо знавший все его входы и выходы Бестужев был ее проводником.

Все современники говорили, что Бестужев брал от дипломатов взятки. Не только брал, добавили бы мы, но и вымогал, жалуясь на беспросветную нужду.

Конечно, он не изобрел ничего нового, поскольку в то время многие видные государственные деятели состояли на содержании иностранных дворов.

Однако у Бестужева была своя тактика в этом наблагородном деле: он никогда не брал взятки у врагов (французов и пруссаков) и охотно принимал их от друзей (австрийцев и англичан).

Да и как было не поживиться за счет союзников, которые не без основания считали, что близость с Россией держалась именно на тех «подарках», которые они давали Бестужеву.

Но, если перефразировать Еклезиаста, время брать взятки и время расплачиваться за них. Правда, попался Бестужев не на взятках.

В конце пятидестях годов Елизавета много болела. На престол должен был вступить ее наследник, великий князь Петр Федорович. Он был поклонником прусского короля Фридриха II и лютым врагом Бестужева, который вел антипрусскую политику.

Канцлер решил не допустить прихода к власти Петра III и затеял интригу в пользу жены Петра, Екатерины Алексеевны. Но заговор раскрыли.

Утром 25 февраля 1758 года к канцлеру графу Алексею Петровичу Бестужеву-Рюмину приехал курьер и передал устный указ императрицы Елизаветы Петровны срочно явиться во дворец. Канцлер отвечал, что он болен. Все знали, чем болеет первый сановник России. По утрам он отчаянно страдал от похмелья, которое, как это непокажется странным, нисколько не сказывалось на его удивительной работоспособности.

Вполне возможно, что от последствий обильных возлияний он спасался каплями, которые когда-то изобрел и хранил в секрете. Эти капли назывались «бестужевскими» и, судя по поведению их изобретателя, действительно спасали его от тяжелого похмелья.

Курьер приехал к нему во второй раз. Бестужев, тяжело стеная, сел в свою карету и отправился к Зимнему дворцу. Майор гвардии арестовал канцлера и повез обратно домой под конвоем. Каково же было удивление Бестужева, когда он увидел свой дом, занятый гвардейцами, часовых у дверей своего кабинета, жену и семейство в оковах, на бумагах своих печати!

Впрочем, граф философски воспринял царскую немилость — он ждал ее давно. Чуткий нюх старого царедворца подсказывал, что уже наступило время подумать и о суме, и о тюрьме.

Почувствовав опасность, Бестужев уничтожил все свои бумаги, в результате чего один из следователей написал приятелю: «Бестужев арестован, а мы теперь ищем причины, за что его арестовали».

У Елизаветы и ее окружения остались одни не подкрепленные фактами подозрения. Чего, впрочем, было вполне достаточно, чтобы отправиться на плаху. Бестужева приговорили к смертной казни, но затем заменили казнь ссылкой.

Весьма интересен и приговор бывшему канцлеру, доказательств вины которого не было.

«Усли я, — говорилось в манифесте Елизаветы, — великая государыня, самодержица, вольная в своих решениях, наказываю бывшего канцлера Бестужева, то это и есть несомненное свидетельство его вины перед государством».

В деревне Бестужев отпустил бороду, бросил пить и, почитывая Библию, разбирал свою коллекцию медалей. В 1761 г. умерла императрица Елизавета, вступил на престол Петр III.

Бестужев жил в постоянном страхе, так как слишком хорошо знал отношение к нему нового царя. Но трясся он напрасно: после прихода к власти Екатерины II Бестужев снова появился при дворе. Ему вернули все чины, ордена, назначили пенсион, а потом пожаловали чин фельдмаршала.

Очень скоро Бестужев понял, что его время ушло и делами заправляет новое поколение. В 1766 году он ушел в отставку и вскоре умер.

Пряник и кнут

Елизавета показала себя способной правительницей. Она могла быть жесткой, объективно оценивала своих советников и умело лавировала среди соперничавших группировок.

Власть держала в поле зрения судьбы не только подследственных, но также и сотрудников Тайной канцелярии: ротации ее чиновников осуществлялись особыми именными указами.

Так, указом от 20 февраля 1741 года Николая Хрущова перевели в Московскую контору и вместо него назначили секретарем Тихона Гуляева.

В 1743 году Елизавета Петровна, выслушав сообщение Ушакова о смерти секретаря Гуляева, приказала назначить на его место Ивана Набокова.

Елизавета Петровна знакомилась с делами Тайной канцелярии через Ушакова и довольно часто оказывала влияние на ход следствия. Нередко она приказывала еще раз допросить колодника: «привесть в застенок и о чем по делу надлежит, спрашивать его с пристрастием, и, что покажет, доложить ее императорскому величеству».

Эмоциональная императрица оставляла на врученных ей Ушаковым бумагах свои замечания. Одна из них показывала все ее возумщение по поводу того, что ее лейб-медик Арман Лесток, вопреки запрету, встречался с иностранным «министром».

«Не должен ли ты, как раб, — написала она рядом с его показаниями, — доложить государю, что не знал, что он плут, то от меня прощено б было».

Но куда больше она возмутилась, когда, что проходимец Лесток не только игнорировал ее указ, но и брал от «богомерзкого человека» подарки.

Многие доношения о важных делах попадали непосредственно в руки государыни, которая их отправляла затем в Тайную канцелярию.

Так, 13 ноября 1744 года она передала Ушакову некоего раскольника, предварительно допросив его, какие он «имеет объявить ее императорского величества царственные вещи» (оказалось, что ими он числил веру, надежду и любовь), и проведя с ним богословский диспут о необходимости креститься трехперстным сложением, ибо это — символ Троицы.

В 1745 году в Тайную канцелярию поступил донос, что несколько дворян в российской глуши в беседе «ругали Елизавету, хвалили Анну Леопольдовну и собирались разделить Россию себе на „княжения“».

Сразу же началось следствие. Но даже под пытками дворяне не смогли сказать ничего интересного. О чем следователи и доложили императрице.

Однако Елизавета думала иначе и пожелала сама побеседовать с арестованными поручиком Евстафием Зимнинским и дворянином Андрианом Беклемишевым.

О чем она с ними беседовала, так и осталоьс неизвестным, но через неделю императрица прислала в канцелярию сделанную ей запись беседы с Беклемишевым.

Из нее следовало, что в беседе с Татищевым и Зыковым кто-то из них начал сожалеть о свергнутой Анне, при которой было якобы лучше, нежели при Елизавета, которая не боится Бога и не пускает за границу.

Затем кто-то в порые откровения заявил, что куда было бы для всех лучше, если бы царем стал Иоанн, и «что в прошлых годах был некий съезд большого количества народу, где решено было разделить Россию на отдельные княжества, и всякий из них по княжению себе взял».

Более того, иногда императрица сама вела дела и передавала преступника в канцелярию лишь для исполнения приговора. Так, в 1748 году граф Шувалов получил от нее указ: «двора ее императорского величества лакея Ивана Щукина за произнесенные им непристойные слова, о которых самой ее императорскому величеству известно, сослать в Оренбург на службу».

Канцелярии осталось только исполнить приговор, оставшись в неведении относительно преступления Щукина.

Весной 1742 года Елизавета узнала о том, что у нее есть двойник, которым оказалась жена канцеляриста Ладожской канцелярии Киприяна Маркова Федора, якобы похожая «слово в слово как наша государыня».

Она тут же приказала доставить перепуганную таким вызовом женщину во дворец «для своей куриозиты». Через два дня семеновские солдаты привезли потерявшую от страха дар речи Федору в столицу.

Елизавета долго и с интересом рассматривала действительно похожую на нее женщину, которая чуть было не упала от неапряженеия в обморок. Однако все закончилось для нее благополучно: Елизавета осталась довольна осмотром и наградила Федору ста рублями.

Конец царствования

С конца пятидесятых годов Елизавета Петровна стала часто и подолгу болеть. Нередко случались у нее истерические припадки. Из-за невоздержанности в еде и всяческого отсутствия режима постоянно шла кровь носом, а потом открылись и незаживающие, кровоточащие раны на ногах. За зиму 1760–1761 года она участвовала только в одном празднике, а все остальное время проводила в своей спальне, где принимала и портных, и министров. Она и обеды устраивала в спальне, приглашая к столу лишь самых близких людей, так как шумные и многолюдные застолья утомляли больную императрицу.

Елизавета Петровна пыталась бодриться, пользовалась услугами парикмахеров и гримеров, но все было бесполезно. В конце жизни императрица напоминала картину, разрисованную умелым художником.

1761 год — последний год ее жизни — Елизавета Петровна пролежала в постели. В ноябре болезнь резко усилилась, а с середины декабря медики только разводили руками.

Да и что они могли сделать, если жесткие приступы кашля с кровью длились часами. Перед самой смертью, дабы подготовить душу к встрече с Всевышним, императрица амнистировала 13 000 контрабандистов и 25 000 несостоятельных должников.

Соборовавшись и причастившись, Елизавета Петровна передала безутешно плакавшему И. И. Шувалову ключ от шкатулки, где хранились золото и драгоценности стоимостью в триста тысяч рублей. После смерти Елизаветы он передал все ему подаренное в государственную казну.

Ненавидевший Романовых публицист, князь Петр Владимирович Долгоруков написал сто лет спустя, что 25 декабря 1761 года в четвертом часу дня «истомленная распутством и пьянством Елизавета скончалась на пятьдесят третьем году от рождения, и дом Гольштейн-Готторпский вступил на престол всероссийский».

Петр Федорович и Екатерина Алексеевна последние дни почти целиком проводили у постели умирающей.

Как только Елизавета Петровна скончалась, из ее спальни в приемную, где собрались высшие чины империи, вышел старший сенатор, князь и фельдмаршал Никита Юрьевич Трубецкой и объявил, что ныне «государствует его величество император Петр III».

Новый император тут же отправился в свои апартаменты, а у тела усопшей осталась Екатерина, которой Петр III поручил озаботиться устройством предстоящих похорон.

Петр III (1761–1762)

Личность и деятельность Петра III долгое время расценивались историками единодушно отрицательно, однако затем появился и более взвешенный подход, отмечающий ряд государственных заслуг императора.

Загадки инфантильного императора

Итак, Россия обрела нового императора, и читателю необходимо напомнить, кем же был этот правитель, который просидел на российском троне всего полгода.

Мать мальчика, названного при рождении Карлом Петером Ульрихом, умерла вскоре после его появления на свет, простудившись во время фейерверка в честь рождения сына.

В 11 лет он потерял и отца. Мальчик воспитывался в доме своего двоюродного дяди по отцовской линии, епископа Адольфа Эйтенского, впоследствии короля Швеции Адольфа Фредрика.

Его воспитатели О. Ф. Брюммер и Ф. В. Берхгольц не отличались высокими моральными качествами и часто наказывали ребёнка.

Наследного принца шведской короны безжалостно пороли, ставили коленями на горох, отчего у него распухали колени, и он с трудом мог ходить. Воспитатели мало заботились о его образовании, и к 13 годам он немного владел французским языком.

Пётр рос очень болезненным, боязливым, нервным, впечатлительным, любил музыку и живопись и одновременно обожал всё военное. В то же самое время он очень боялся пушечной пальбы, и эта боязнь сохранилась у него на всю жизнь.

Именно с воинскими утехами были связаны все его честолюбивые мечты.

По характеру Пётр не был злым и часто вёл себя простодушно, хотя современники отмечали его склонность ко лжи и нелепым фантазиям. По некоторым сведениям, уже в детстве он пристрастился к вину.

Ставшая в 1741 году императрицей, Елизавета Петровна хотела закрепить трон по линии своего отца и, будучи бездетной, в 1742 году во время торжеств по случаю коронации объявила наследником российского престола сына старшей сестры.

Карл Петер Ульрих был привезён в Россию; он перешёл в православие под именем Петра Федоровича. В его официальный титул были включены слова «Внук Петра Великого».

При первой встрече Елизавета была поражена невежеством своего племянника и огорчена его худобой и нездоровым цветом лица.

Его воспитателем стал академик Якоб Штелин, который считал своего ученика достаточно способным, но ленивым, одновременно отмечая в нём такие черты, как малодушие, жестокость по отношению к животным, склонность к хвастовству.

Обучение наследника в России длилось всего три года — после свадьбы Петра и Екатерины Штелин от своих обязанностей был отставлен, хотя и навсегда сохранил расположение и доверие Петра.

Ни за время обучения, ни впоследствии, Пётр Фёдорович так и не научился толком говорить и писать по-русски. Наставником Великого князя в православии был Симон Тодорский, ставший законоучителем также и для Екатерины.

В 1745 году его женили на принцессе Екатерине Алексеевне (урождённой Софии Фредерике Августе Ангальт-Цербстской), будущей императрице Екатерине II.

Свадьба наследника была сыграна с особым размахом, и перед десятидневными торжествами «меркли все сказки Востока». Петру и Екатерине были пожалованы во владение Ораниенбаум под Петербургом и Люберцы под Москвой.

Отношения Петра с женой не сложились с самого начала, поскольку слишком уж было великое интеллектуальное превосходство жены над инфантильным мужем.

«Он, — писала позже Екатерина в своих мемуарах, — накупил себе немецких книг, но каких книг? Часть их состояла из лютеранских молитвенников, а другая — из историй и процессов каких-то разбойников с большой дороги, которых вешали и колесовали».

Несмотря на женитьбу, ум Великого князя по-прежнему занимали детские игры, воинские экзерциции, и он соверешнно не интересовался женщинами.

Как утверждали злые языки, до начала пятидесятых годов между мужем и женой вообще не было супружеских отношений. Затем Петру была сделано обрезание фимоза, и в в 1754 году Екатерина родила ему сына Павла (будущий император Павел I).

Однако о несостоятельности этой версии свидетельствует письмо Великого князя к супруге, датированное декабрем 1746 года.

«Мадам, — писал будущий император, — прошу вас этой ночью отнюдь не утруждать себя, чтобы спать со мною, поелику поздно уже обманывать меня, постель стала слишком узка, после двухнедельной разлуки с вами, сего дня пополудни ваш несчастный муж, коего вы так и не удостоили сего имени Петр».

Что же касается наследника, то будущий российский император Павел I был сразу же после рождения отнят от родителей, и его воспитанием занялась сама императрица Елизавета Петровна.

Впрочем, Пётр Фёдорович никогда не интересовался сыном и был вполне удовлетворён разрешением императрицы видеться с Павлом один раз в неделю.

Пётр всё больше отдалялся от жены, а его фавориткой стала сестра Е. Р. Дашковой Елизавета Воронцова. Это была вторая дочь графа Романа Илларионовича Воронцова от брака с Марфой Ивановной Сурминой.

После смерти матери в 1745 году вместе с сестрой и братом она воспитывалась в доме дяди, вице-канцлера М. И. Воронцова. В 1750 году вместе с младшей сестрой была определена императрицей фрейлиной в придворный штат великой княгини Екатерины Алексеевны, которая нашла её «очень некрасивым, крайне нечистоплотным ребенком с оливковым цветом кожи».

Явное предпочтение, оказываемое спустя несколько лет фрейлине Воронцовой («Романовне») великим князем Петром Федоровичем, вызывало всеобщее изумление. Елизавета Петровна прозвала ее «госпожой Помпадур».

После вступления на престол Петр III пожаловал ее в камер-фрейлины, отвел ей в Зимнем дворце комнаты рядом со своими, а 9 июня 1762 торжественно возложил на нее Екатерининскую ленту (орден Св. Екатерины).

В воспоминаниях современников тех лет Елизавета Воронцова постоянно фигурирует как «официальная фаворитка» императора и участница его развлечений. Петр III «не скрывал ни перед кем непомерной любви к ней». Иностранные послы в Санкт-Петербурге сообщали о намерении императора заточить супругу в монастырь и жениться на Воронцовой.

Однако, бесхарактерная и безалаберная, не лишённая ума, по природному добродушию и беспечности Елизавета Воронцова мало пользовалась своим положением.

Пётр никогда не скрывал от жены своих увлечений другими женщинами; Екатерина чувствовала себя униженной таким положением дел.

Словно в отместку она в 1756 году завела роман со Станиславом Августом Понятовским, в то время польским посланником при российском дворе.

Для великого князя увлечение жены тоже не стало секретом. Имеются сведения, что Пётр с Екатериной не однажды устраивали ужины вместе с Понятовским и Елизаветой Воронцовой в покоях великой княгини.

После застолья, удаляясь с фавориткой на свою половину, Пётр шутил: «Ну, дети, теперь мы вам больше не нужны».

Как бы там не было на самом деле, по свидетельству современников, «обе пары между собой жили в весьма добрых отношениях».

В 1757 году у великокняжеской четы в 1757 году родился ещё один ребёнок Анна (умерла от оспы в 1759 году). Отцовство Петра историки ставят под большое сомнение, называя наиболее вероятным отцом С. А. Понятовского. Однако Пётр официально признал ребёнка своим.

Более того, как отмечала сама Екатерина, великий князь всегда питал к ней доверие, тем более странное, что она не стремилась к душевной близости с мужем.

В затруднительных ситуациях, финансовых или хозяйственных, он нередко обращался за помощью к супруге, иронически называя её «Госпожа Подмога».

В начале пятидесятых годов Петру было разрешено выписать небольшой отряд голштинских солдат (к 1758 году их число — около полутора тысяч), и всё свободное время он проводил, занимаясь с ними военными упражнениями и манёврами.

Эти голштинские солдаты некоторое время спустя составили гарнизон потешной крепости Петерштадт, построенной в резиденции Великого князя Ораниенбауме. Другим увлечением Петра была игра на скрипке.

За годы, проведённые в России, Пётр никогда не делал попыток лучше узнать страну, её народ и историю, он пренебрегал русскими обычаями, вёл себя неподобающим образом во время церковной службы, не соблюдал посты и другие обряды. Он не желал учить русский язык и говорил на нем «редко и весьма дурно».

О вызывающем поведении Петра Федоровича было хорошо известно не только при дворе, но и во всем русском обществе, у которого великий князь не пользовался авторитетом.

Он резко осуждал проведение Россией антипрусской и антиавстрийской политики и высказывал свое мнение открыто и в довольно дерзкой форме.

Однако императрица, несмотря на все более возраставшую неприязнь к племяннику, многое прощала ему, как сыну рано умерешей любимой сестры.

Возможно, это происходило еще и потому, что Петру слишком поздно стали внушать сознание его великого предназначения, чтобы ждать от этого внушения скорейших плодов.

Но вернее всего это отторжение русской жизни происходило от той дикости которая окружала молодого человека. И далеко не слуйно, узнав в 1751 году о том, что его дядя стал шведским королем, он с нескрываемой грустью сказал: «Затащили меня в эту проклятую Россию, где я должен считать себя государственным арестантом, тогда как если бы оставили меня на воле, то теперь я сидел бы на престоле цивлизованного народа».

Елизавета Петровна не допускала Петра к участию в решении политических вопросов и единственная должность, на которой он хоть как-то мог себя проявить, была должность директора Шляхетского корпуса.

Великий князь открыто критиковал деятельность правительства, а во время Семилетней войны публично высказывал симпатии прусскому королю Фридриху II.

Более того, великий князь тайно помогла своему кумиру Фридриху, передавая информацию о численности русских войск на театре военных действий.

Канцлер А. П. Бестужев-Рюмин объяснял маниакальную увлеченность наследника престола так: «Великого князя убедили, что Фридрих II его любит и отзывается с большим уважением. Именно поэтому он думает, что как скоро он взойдет на престол, то прусский король будет искать его дружбы и будет во всем ему помогать».

После смерти императрицы Елизаветы Петровны 25 декабря 1761 Петр был провозглашён императором. Он не короновался и правил всего 186 дней.

В оценках деятельности Петра III обычно сталкиваются два различных подхода. Традиционный подход базируется на абсолютизации его пороков и слепом доверии к образу, которые создают мемуаристы — устроители переворота (Екатерина II, Е. Р. Дашкова).

Его характеризуют как невежественного, слабоумного, акцентируют его нелюбовь к России. В последнее время сделаны попытки более объективно рассмотреть его личность и деятельность.

Сторонники этой точки зрения считают, что Пётр III энергично занимался государственными делами. «Уже с утра, — писал об императоре современник, — он был в своём рабочем кабинете, где заслушивал доклады, потом спешил в Сенат или коллегии. В Сенате за наиболее важные дела он брался сам энергично и напористо».

Его политика имела вполне последовательный характер и в подражание деду Петру I, Петр III предполагал провести серию реформ.

К числу важнейших дел Петра III относятся упразднение Тайной канцелярии, начало процесса секуляризации церковных земель, поощрение торгово-промышленной деятельности путём создания Государственного банка и выпуска ассигнаций, указ о свободе внешней торговли, в котором содержалось требование бережного отношения к лесам как одному из важнейших богатств России.

Среди других мер исследователи отмечают указ, разрешавший заводить фабрики по производству парусного полотна в Сибири, а также указ, квалифицировавший убийство помещиками крестьян как «тиранское мучение» и предусматривавший за это пожизненную ссылку.

Петр III прекратил преследование старообрядцев, и именно ему также приписывают намерение осуществить реформу Русской православной церкви по протестантскому образцу. И чтобы там не говорили о слабости этого императора, именно его законодательные акты, стали фундаментом для последующего царствования Екатерины II.

Но все-таки самым важным документом царствования Петра Фёдоровича стал «Манифест о вольности дворянства» от 18 февраля 1762 года, благодаря которому дворянство стало исключительным привилегированным сословием Российской империи.

Дворянство, будучи принуждённым Петром I к обязательной и поголовной повинности служить всю жизнь государству, при Анне Иоанновне получившее право выходить в отставку после 25-летней службы, теперь получало право не служить вообще.

Ппривилегии, поначалу положенные дворянству как служилому сословию, не только оставались, но и расширялись. Помимо освобождения от службы, дворяне получили право практически беспрепятственного выезда из страны.

Одним из следствий Манифеста стало то, что дворяне могли теперь свободно распоряжаться своими земельными владениями вне зависимости от отношения к службе.

Манифест обошёл молчанием права дворянства на свои имения, тогда как предыдущие законодательные акты Петра I, Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны, касающиеся дворянской службы, увязывали служилые обязанности и землевладельческие права.

В результате дворянство становилось настолько свободным, насколько может быть свободно привилегированное сословие в феодальной стране.

В то же самое время правление Петра III отмечено усилением крепостного права. Помещики получили возможность своевольно переселять принадлежавших им крестьян из одного уезда в другой; возникли серьёзные бюрократические ограничения по переходу крепостных крестьян в купеческое сословие.

За полгода правления Петра из государственных крестьян были роздано в крепостные около 13 тысяч человек (на самом деле их было больше: в ревизские списки в 1762 году включались только мужчины). За эти полгода несколько раз возникали крестьянские бунты, подавлявшиеся карательными отрядами.

Интересен в этом отношении Манифест Петра III от 19 июня по поводу бунтов в Тверском и Каннском уездах. «Намерены мы, — говорилось в нем, — помещиков при их имениях и владениях ненарушимо сохранять, а крестьян в должном им повиновении содержать».

Бунты были вызваны распространившимся слухом о даровании «вольности крестьянству», ответом на слухи и послужил законодательный акт, которому не случайно был придан статус манифеста.

Законодательная активность правительства Петра III была необычайной. За время 186-дневного царствования, если судить по официальному «Полному собранию законов Российской империи», было принято 192 документа.

Однако некоторые исследователи оговаривают, что полезные для страны меры принимались как бы «между прочим»; для самого императора они не были срочными или важными.

К тому же многие из этих указов и манифестов появились не вдруг: они готовились ещё при Елизавете «Комиссией по составлению нового Уложения», а принимались с подачи Романа Воронцова, Петра Шувалова, Дмитрия Волкова и других елизаветинских сановников, оставшихся у трона Петра Фёдоровича.

Тайна падения

Несмотря на бурную законодательную деятельность, самого Петра III гораздо больше интересовала война с Данией.

Из-за своего голштинского патриотизма император задумал в союзе с Пруссией выступить против Дании (недавней союзницы России) и вернуть отнятый ею у родного Гольштейна Шлезвиг. В своей запальчивости он дошел до того, что сам намеревался выступить в поход во главе гвардии.

Сразу же после восшествия на престол Пётр Фёдорович вернул ко двору большинство опальных вельмож предыдущего царствования, томившихся в ссылках (кроме ненавистного Бестужева-Рюмина).

Среди них был граф Бурхард Христофор Миних, ветеран дворцовых переворотов. В Россию были вызваны голштинские родственники императора: принцы Георг Людвиг Гольштейн-Готторпский и Пётр Август Фридрих Гольштейн-Бекский.

В перспективе войны с Данией обоих Петр произвел в генерал-фельдмаршалы, а последнего назначил столичным генерал-губернатором.

Эти люди, а также бывший воспитатель Якоб Штелин, назначенный личным библиотекарем, составляли ближний круг императора.

Для ведения переговоров о сепаратном мире с Пруссией в Петербург прибыл Генрих Леопольд фон Гольц. Мнением прусского посланника Пётр III так дорожил, что вскоре тот стал «заправлять всей внешней политикой России».

В результате Пётр III прекратил военные действия против Пруссии и заключил с Фридрихом II Петербургский мир на крайне невыгодных для России условиях, вернув завоёванную Восточную Пруссию (которая уже четыре года как являлась составной частью Российской империи) и отказавшись от всех приобретений в ходе фактически выигранной Семилетней войны.

Выход России из войны повторно спас Пруссию от полного поражения. Пётр III с лёгкостью пожертвовал интересами России ради своего немецкого герцогства и дружбы с кумиром Фридрихом.

Вполне возможно, что именно заключённый 24 апреля мир и стал началом конца императора. Именно он вызвал в обществе недоумение и негодование, он закономерно расценивался как предательство и национальное унижение.

Продолжительная и затратная война закончилась ничем, Россия не извлекала никаких выгод из своих побед.

«Общество, — писал современнки, — чувствовало в действиях правительства шалость и каприз, отсутствие единства мысли и определённого направления. Всем было очевидно расстройство правительственного механизма. Всё это вызывало дружный ропот, который из высших сфер переливался вниз и становился всенародным. Языки развязались, как бы не чувствуя страха полицейского; на улицах открыто и громко выражали недовольство, безо всякого опасения порицая государя».

Наконец, намерение вывести гвардию из Петербурга и направить её в непонятный и непопулярный датский поход послужило мощнейшим катализатором для заговора, возникшего в гвардии в пользу Екатерины Алексеевны.

Первые наметки заговора появились еще в 1756 году, ко времени начала Семилетней войны и ухудшения здоровья Елизаветы Петровны.

Всесильный канцлер Бестужев-Рюмин, прекрасно зная о пропрусских настроениях наследника и понимая, что при новом государе ему грозит Сибирь, вынашивал планы нейтрализовать Петра Фёдоровича при его восшествии на престол, объявив Екатерину равноправной соправительницей.

Однако Алексей Петрович в 1758 году попал в опалу, поспешив с осуществлением своего замысла (намерения канцлера остались нераскрытыми, он успел уничтожить опасные бумаги).

Императрица и сама не питала иллюзий в отношении своего преемника на престоле и позднее подумывала о замене племянника на внучатого племянника Павла.

За последующие три года Екатерина, также попавшая в 1758 году под подозрение и чуть было не угодившая в монастырь, не предпринимала никаких заметных политических действий, разве что упорно умножала и упрочивала личные связи в высшем свете.

В рядах гвардии заговор против Петра Фёдоровича сложился в последние месяцы жизни Елизаветы Петровны, благодаря деятельности троих братьев Орловых, офицеров Измайловского полка братьев Рославлевых и Ласунского, преображенцев Пассека и Бредихина и других.

Среди высших сановников Империи самыми предприимчивыми заговорщиками были Н. И. Панин, воспитатель малолетнего Павла Петровича, М. Н. Волконский и К. Г. Разумовский, малороссийский гетман, президент Академии наук, любимец своего Измайловского полка.

Елизавета Петровна скончалась, так и не решившись что-либо изменить в судьбе престола. Осуществить переворот сразу же после кончины императрицы Екатерина не считала возможным: она была на истечении пятого месяца беременности (от Григория Орлова; в апреле 1762 году родила сына Алексея).

К тому же Екатерина имела политические резоны не торопить события, она желала привлечь на свою сторону как можно больше сторонников для полного триумфа.

Хорошо зная характер супруга, она справедливо полагала, что Пётр достаточно скоро настроит против себя всё столичное общество. Для осуществления переворота Екатерина предпочла ожидать удобного момента. Таким образом, все сошлись на том, что удар следует нанести, когда его величество и армия будут готовы к отправке в Данию.

Положение Петра III в обществе было шатким, но таким же шатким было и положение Екатерины при дворе. Пётр III открыто говорил, что собирается развестись с супругой, чтобы жениться на своей фаворитке Елизавете Воронцовой.

Он грубо обращался с женой, а 30 апреля, во время торжественного обеда по случаю заключения мира с Пруссией случился прилюдный скандал.

В присутствии двора, дипломатов и иностранных принцев император обозвал жену дуррой. Поводом к оскорблению стало нежелание Екатерины пить стоя провозглашённый Петром III тост.

Неприязнь между супругами достигла апогея. Вечером того же дня он отдал приказ её арестовать, и только вмешательство фельдмаршала Георга Гольштейн-Готторпского, дяди императора, спасло Екатерину.

К маю 1762 года перемена настроений в столице стала настолько очевидной, что императору со всех сторон советовали предпринять меры по предотвращению катастрофы.

Во дворец потсоянно шли доносы о возможном заговоре, но Пётр Фёдорович не понимал серьёзности своего положения. В мае двор во главе с императором по обыкновению выехал за город, в Ораниенбаум. В столице было затишье, что весьма способствовало окончательным приготовлениям заговорщиков.

Датский поход планировался на июнь. Император решил повременить с выступлением войск, чтобы отпраздновать свои именины.

Утром 28 июня 1762 года, накануне Петрова дня, император Пётр III со свитой отправился из Ораниенбаума, своей загородной резиденции, в Петергоф, где должен был состояться торжественный обед в честь тезоименитства императора.

Накануне по Петербургу прошёл слух, что Екатерина содержится под арестом. В гвардии началась сильнейшая смута; один из участников заговора, капитан Пассек, был арестован; братья Орловы опасались, что возникла угроза раскрытия заговора.

В Петергофе Петра III должна была встречать его супруга, по долгу императрицы бывшая устроительницей торжеств, но к моменту прибытия двора она исчезла.

Через короткое время стало известно, что Екатерина рано утром бежала в Петербург в карете с Алексеем Орловым (он прибыл в Петергоф к Екатерине с известием, что события приняли критический оборот и медлить более нельзя). В столице «Императрице и Самодержице Всероссийской» в короткое время присягнули гвардия, Сенат и Синод, население. Гвардия выступила в сторону Петергофа.

Дальнейшие действия Петра показывают крайнюю степень растерянности. Отвергнув совет Миниха немедленно направиться в Кронштадт и повести борьбу, опираясь на флот и верную ему армию, размещённую в Восточной Пруссии, он собирался было защищаться в Петергофе в игрушечной крепости, выстроенной для манёвров, с помощью отряда голштинцев.

Однако, узнав о приближении гвардии во главе с Екатериной, Пётр бросил эту мысль и отплыл в Кронштадт со всем двором, дамами и т. д. Но Кронштадт к тому времени уже присягнул Екатерине.

После этого Пётр совершенно пал духом и, вновь отвергнув совет Миниха направиться к восточнопрусской армии, вернулся в Ораниенбаум, где и подписал отречение от престола.

«Где-то, — вспоминал очевидец, — достали вино, и началась всеобщая попойка. Разгулявшаяся гвардия явно собиралась учинить над своим бывшим императором расправу. Панин насилу собрал батальон надёжных солдат, чтобы окружить павильон. На Петра III было тяжело смотреть. Он сидел бессильный и безвольный, постоянно плакал. Улучив минуту, бросился к Панину и, ловя руку для поцелуя, зашептал: „Об одном прошу — оставьте Лизавету со мной, именем Господа Милосердного заклинаю!“»

Но… не оставили. После переворота Воронцова была арестована вместе с Петром III в Ораниенбауме. Несмотря на её просьбы на коленях перед последовать за Петром в Голштинию, была отправлена в подмосковную деревню отца, причём лишилась камер-фрейлинского портрета и ордена Святой Екатерины.

Но очень скоро Екатерина II взялась устроить дальнейшую судьбу Воронцовой, думала о покупке для неё дома в Москве и приказала графу Р. И. Воронцову выделить дочь, «чтобы она уже ни с кем дела не имела и жила в тишине, не подавая людям много причин о себе говорить».

Так пришла к власти Екатерина II, переворот вышел за «стены дворца» и даже за пределы гвардейских казарм, обретя невиданную доселе широкую поддержку различных слоёв столичного населения, а сама гвардия стала самостоятельной политической силой, причём силой не охранительной, а революционной, свергнувшей законного императора и поддержавшей узурпацию власти Екатериной.

Низложенный император тотчас после переворота в сопровождении караула гвардейцев во главе с А. Г. Орловым был отправлен в Ропшу в 30 верстах от Петербурга, где через неделю погиб.

Обстоятельства смерти Петра III до сих пор окончательно не выяснены. По официальной версии, причиной смерти был приступ геморроидальных колик, усилившийся от продолжительного употребления алкоголя.

При вскрытии (которое проводилось по приказу Екатерины) обнаружилось, что у Петра III была выраженная дисфункция сердца, воспаление кишечника, были признаки апоплексии. Однако общераспространённая версия называет убийцей Алексея Орлова.

Алексей Орлов лично докладывал императрице о смерти Петра. Екатерина, по свидетельству Н. И. Панина, бывшего при этом, залилась слезами и молвила: «Слава моя погибла! Никогда потомство не простит мне этого невольного преступления».

Пётр III похоронили без всяких почестей в Александро-Невской лавре, так как в Петропавловском соборе, императорской усыпальнице, хоронили только коронованных особ. Сенат в полном составе просил императрицу не присутствовать на похоронах. Однако Екатерина приехала в лавру инкогнито и отдала последний долг своему мужу.

В 1796 году, после кончины Екатерины, по приказу Павла I его останки были перенесены сначала в домовую церковь Замнего дворца, а затем в Петропавловский собор.

Петра III перезахоронили одновременно с погребением Екатерины II. Император Павел собственноручно произвёл обряд коронования праха своего отца.

В изголовных плитах погребённых стоит одна и та же дата погребения (18 декабря 1796), отчего складывается впечатление, что Пётр III и Екатерина II прожили вместе долгие годы и умерли в один день.

Жизнь после смерти

Так уж складывалась русская история, что убитому Зубовым (если это, конечно, было так) императору Петру III была суждена долга жизнь после смерти.

Надо заметить, что самозванцы в мировом сообществе хватало во все времена, и мы уже рассказывали о многочисленных лже-царях и лже-царевичах Смутного времени.

Но даже среди них Пётр III является абсолютным рекордсменом по количеству самозванцев, пытавшихся заступить на место безвременно умершего царя. И по по новейшим данным, только в одной России насчитывалось около сорока лже-Петров III.

В 1764 году в роли лже-Петра выступил Антон Асланбеков, разорившийся армянский купец. Задержанный с фальшивым паспортом в Курском уезде, он объявил себя императором и пытался поднять народ в свою защиту. Самозванец был наказан плетьми и отправлен на вечное поселение в Нерчинск.

Вскоре после этого имя покойного императора присвоил беглый рекрут Иван Евдокимов, пытавшийся поднять в свою пользу восстание среди крестьян Нижегородской губернии и украинец Николай Колченко на Черниговщине.

В 1765 году в Воронежской губернии объявился новый самозванец, во всеуслышание объявивший себя императором. Позже, арестованный и допрошенный, он «показал себя рядовым Лант-милицийского Орловского полка Гаврилой Кремневым».

Дезертировав после 14 лет службы, он сумел раздобыть себе лошадь под седлом и сманить на свою сторону двух крепостных помещика Кологривова.

Вначале Кремнев объявлял себя «капитаном на императорской службе» и обещал, что отныне винокурение запрещается, а сбор подушных денег и рекрутчина приостанавливаются на 12 лет, но через некоторое время, побуждаемый сообщниками, решается объявить своё «царское имя».

Какое-то время Кремневу везло, ближайшие селения встречали его хлебом-солью и колокольным звоном, вокруг самозванца постепенно собрался отряд в полтысячи человек.

Однако необученная и неорганизованная ватага разбежалась при первых же выстрелах. Кремнев оказался в плену, был приговорён к смертной казни, но помилован Екатериной и выслан на вечное поселение в Нерчинск, где его следы окончательно теряются.

В том же году, вскоре после ареста Кремнева, на Слободской Украине, в слободе Купянке Изюмского уезда появляется новый самозванец.

Им оказался Пётр Фёдорович Чернышев, беглый солдат Брянского полка. Этот самозванец, в отличие от своих предшественников, был умен и умел красиво говоить.

Схваченный, осуждённый и сосланный в Нерчинск, он и там не оставил своих притязаний, распространяя слухи о том, что «батюшка-император», инкогнито инспектировавший солдатские полки, был по ошибке схвачен и бит плетьми.

Поверившие ему крестьяне пытались организовать побег, приведя «государю» лошадь и снабдив его деньгами и провизией на дорогу. Однако самозванцу не повезло. Он заблудился в тайге, был пойман и жестоко наказан на глазах своих почитателей, отправлен в Мангазею на вечную работу, но по дороге туда скончался.

В Исетской провинции казак Каменьщиков, ранее судимый за многие преступления, был приговорён к вырезанию ноздрей и вечной ссылке на работы в Нерчинск за распространение слухов о том, что император жив, но заточён в Троицкой крепости.

На суде он показал своим сообщником казака Конона Белянина, якобы готовившегося выступить в роли императора. Белянин отделался наказанием плеьми.

В 1768 году содержавшийся в Шлиссельбургской крепости подпоручик армейского Ширванского полка Иосафат Батурин в разговорах с дежурными солдатами уверял, что «Пётр Федорович жив, но на чужбине», и даже с одним из сторожей пытался передать письмо для якобы скрывающегося монарха.

Об этом узнали власти, и арестант был приговорён к вечной ссылке на Камчатку, откуда позже сумел бежать, приняв участие в знаменитом предприятии Морица Бенёвского.

В 1769 году под Астраханью попался беглый солдат Мамыкин, во всеуслышание объявлявший, что император, которому, конечно же, удалось скрыться, «примет опять царство и будет льготить крестьян».

Неординарной личностью оказался Федот Богомолов, бывший крепостной, бежавший и примкнувший к волжским казакам под фамилией Казин.

Правда, сам он не выдавал себя за бывшего императора, но в марте-июне 1772 году на Волге, в районе Царицына, когда его сослуживцы по причине того, что Казин-Богомолов показался им слишком уж сообразительным и умным, предположили, что перед ними скрывающийся император.

Богомолов согласился со своим «императорским достоинством», после чего был арестован, приговорён к вырыванию ноздрей, клеймению и вечной ссылке. По дороге в Сибирь он скончался.

В 1773 году попытался выдать себя за императора бежавший с Нерчинской каторги разбойничий атаман Георгий Рябов. Его сторонники позже присоединились к пугачёвцам, объявляя, что их погибший атаман и предводитель крестьянской войны — одно и то же лицо.

Императором безуспешно пытался объявить себя капитан одного из расквартированных в Оренбурге батальонов Николай Кретов.

В том же году некий донской казак, чьё имя в истории не сохранилось, решил извлечь для себя денежную выгоду из повсеместной веры в «скрывающегося императора».

Это был единственный из всех претендентов, выступавший заранее с чисто мошеннической целью. Его сообщник, выдававший себя за статс-секретаря, объезжал Царицынскую губернию, принимая присяги и приготовляя народ к приёму «батюшки-царя», затем появлялся собственно самозванец.

Парочка успела достаточно поживиться на чужой счёт, прежде чем весть дошла до других казаков и те решили придать всему политический аспект.

Они решили захватить Дубровку и арестовать всех офицеров. Однако о заговоре стало известно властям, и один из высокопоставленных военных проявил достаточную решительность и покончил с заговором в зародыше.

В сопровождении небольшого конвоя он вошёл в избу, где находился самозванец, ударил того в лицо и приказал арестовать вместе с его сообщником («статс-секретарём»).

Присутствовавшие казаки повиновались, но когда арестованных доставили в Царицын для суда и расправы, немедленно пошли слухи, что под стражей находится император и начались глухие волнения.

Чтобы избежать нападения, арестантов вынуждены были держать за городом, под усиленным конвоем. Во время следствия арестант умер, то есть с точки зрения обывателей снова «бесследно исчез».

В 1774 году будущий предводитель крестьянской войны Емельян Пугачёв, самый известный из лже-Петров III умело обратил эту историю в свою пользу, уверяя, что «исчезнувшим из Царицына императором» был он сам, чем и привлёк на свою сторону многих недовольных властью.

В 1774 году попался ещё один кандидат в императоры, некий Метёлка. В том же году Фома Мосягин, также попытавшийся примерить на себя «роль» Петра III, был арестован и выслан в Нерчинск.

В 1776 году за то же поплатился крестьянин Сергеев, собравший вокруг себя шайку, собиравшуюся грабить и жечь помещичьи дома. Воронежский губернатор Потапов, не без труда сумевший одолеть крестьянскую вольницу, во время следствия определил, что заговор был чрезвычайно обширен — в той или иной степени замешанными в него оказались как минимум 96 человек.

В 1778 году солдат Царицынского 2-го батальона Яков Дмитриев, будучи пьяным, поведал в бане, что «в Крымских степях находится со своей армией бывший третий император Пётр Феодорович».

По его словам, император содержался под караулом, откуда и выкраден донскими казаками. Что же касается императорской армии, то ею командовал Железный Лоб, который уже разбил две дивизии.

Дмитриева допрашивали под батогами, и он заявил, что слышал этот рассказ «на улице от неизвестных людей». Императрица согласилась с генерал-прокурором А. А. Вяземским, что ничего кроме пьяной лихости и глупой болтовни за этим не стояло, и наказанный батогами солдат был принят на прежнюю службу.

В 1780 году донской казак Максим Ханин в низовьях Волги вновь пытался поднять народ, выдавая себя за «чудом спасшегося Пугачёва» — Петра III.

Число его сторонников быстро расло, к нему охотно присоединялись крестьяне и сельские священники, и власти встревожились уже не на шутку.

На реке Иловле претендент был схвачен и доставлен в Царицын. Специально приехавший вести следствие астраханский генерал-губернатор И. В. Якоби подверг арестанта допросу и пытке, во время которой Ханин сознался, что ещё в 1778 году встречался в Царицыне со своим приятелем по фамилии Оружейников и этот приятель убедил его, что Ханин «точь-в-точь» похож на Пугачёва — «Петра».

Самозванец был закован в кандалы и отправлен в Саратовскую тюрьму.

Собственный Пётр III был даже в секте скопцов, где в его роли выступил её основатель Кондратий Селиванов. Слухи о его тождестве со «скрывшимся императором» Селиванов благоразумно не подтверждал, но и не опровергал.

Сохранилась легенда, что он в 1797 году встречался с Павлом I и, когда император не без иронии осведомился: «Ты мой отец?», Селиванов якобы ответил «Греху я не отец; прими моё дело (оскопление), и я признаю тебя своим сыном».

Павел I распорядился поместить скопческого пророка в дом призрения для умалишённых при Обуховской больнице.

Более того, «пропавший император» как минимум четыре раза появлялся и за границей и пользовался там значительным успехом. В первый раз он обозначился в 1766 году в Черногории, что вела в то время борьбу за независимость против турок и Венецианской республики.

К Стефану (так звали чужака) была направлена высокопоставленная делегация с просьбами принять власть над страной, однако тот отказался наотрез, пока не будут прекращены внутренние распри и заключён мир между племенами.

Столь необычные требования окончательно убедили черногорцев в его «царственном происхождении» и, несмотря на сопротивление церковников и происки российского генерала Долгорукова, Стефан стал правителем страны.

Своё настоящее имя он так и не открыл, предоставив домогавшемуся правды Ю. В. Долгорукому на выбор целых три версии — «Раичевич из Далмации и два турка из Боснии и Янины».

Открыто признав себя Петром III, он приказал называть себя Стефаном и в историю вошёл как Стефан Малый. Стефан оказался толковым и знающим правителем.

Он быстро покончил с междоусобными распрями и установил добрососедские отношения с Россией. Под его руководством страна успешно оборонялась против венецианцев и турок.

После пяти лет правления Стефан Малый был зарезан во сне собственным врачом, греком по национальности, Станко Класомуньей, подкупленным скадарским пашой. Вещи самозванца были отправлены в Петербург, а его сподвижники даже пытались выхлопотать себе пенсию от Екатерины за «доблестное служение её супругу».

После гибели Стефана правителем Черногории и Петром III, в очередной раз «чудом спасшимся от рук убийц» попытался объявить себя некто Зенович, но его попытка успехом не увенчалась.

Ещё об одном самозванце писал в отчёте дожу Венецианской республики граф Мочениго, находившийся в то время на острове Занте в Адриатике. Этот самозванец действовал в турецкой Албании, в окрестностях города Арты.

Последний заграничный самозванец, появившись в 1773 году, исколесил всю Европу, переписывался с монархами, поддерживал связь с Вольтером и Руссо. В 1785 году в Амстердаме, наконец, мошенник был арестован и вскрыл себе вены.

Последний российский «Пётр III» был арестован в 1797 году, после чего призрак Петра III окончательно сошел с исторической сцены.

Екатерина II (1762–1796)

Императрица Всероссийская, урожденная София-Фредерика-Амалия, принцесса Ангальт-Цербстская. Екатерининская эпоха ознаменовалась максимальным закрепощением крестьян и расширением привилегий дворянства. В культурном отношении Россия окончательно вошла в число великих европейских держав.

Долгий путь к престолу

Будущая императрица родилась 21 апреля 1729 г. в городе Штеттине. Ее отец, князь Христиан-Август, был генералом и командовал полком. Мать, княгиня Иоганна-Елизавета, урожденная принцесса Шлезвиг-Голштинская, приходилась младшей сестрой принцу Карлу-Августу, нареченному жениху цесаревны Елизаветы.

По всей видимости, именно это обстоятельство сыграло определенную роль в выборе Елизаветой Петровной невесты для наследника российского.

Она росла живой, общительной девочкой, любившей верховодить в играх. Мать воспитывала дочь в строгости и подавляла в ней всякие проявления гордости и высокомерия.

«Я сохранила на всю жизнь, — писала впоследствии Екатерина, — обыкновение уступать только разуму и кротости; на всякий спор я отвечала спором».

Ей было всего 15 лет, когда она вместе с матерью прибыла из Германии в Петербург, чтобы предстать перед Елизаветой в качестве невесты ее наследника.

Мечта о счастье становилась явью: ее окружали почет и роскошь, а будущее сулило императорскую корону.

С самого приезда в Россию принцесса начала учить русский язык, а 28 июня крестилась по православному обычаю и была наречена Екатериной Алексеевной.

На следующий день, в тезоименитство Петра Федоровича, состоялось их обручение. 21 августа 1745 года Екатерина стала женой великого князя.

За прошедший год Петр практически не переменился. Правда, он стал больше уделять внимание женщинам, но отнюдь не Екатерине. Он по-прежнему играл в куклы и, к ужасу молодой жены, приносил их даже на брачное ложе.

Уже в самые первые месяцы пребывания в России княгиня Иоганна сумела испортить отношения с императрицей и с собственной дочерью и вскоре после ее свадьбы уехала из страны.

Екатерина осталась с капризной, непостоянной в своих привязанностях, подозрительной Елизаветой и глуповатым, ребячливым мужем. Однако, надо было не упустить данный судьбой шанс. И Екатерина старалась нравиться великому князю, императрице и народу.

Но уже очень скоро она испытала переменчивый нрав императрицы, неуравновешенность мужа и коварство окружающих.

Много огорчений и страданий причиняли Екатерине отношения с мужем. Екатерина называла в своих записках супруга «упрямым и вспыльчивым». Оба — и муж и жена — были властолюбивы, и столкновения между ними были неизбежны.

Императрица смотрела на Екатерину с подозрением. Специально приставленные люди следили за каждым ее шагом, она не имела права выйти на прогулку без разрешения императрицы, а письма родителям за нее писали в Коллегии иностранных дел.

Отдушиной для молодой Екатерины стало чтение, и именно тогда она познакомилась с сочинениями Вольтера, Дидро и д' Аламбера.

Страстная и горячая от природы Екатерина пристрастилась к охоте и верховой езде. Танцы и маскарады также занимали ее. Но все эти забавы не могли заполнить пустоты ее жизни.

Императрица была все более недовольна ею, так как ее брак с Петром оставался бездетным. В конце концов, случилось то, что рано или поздно должно было случиться: Екатерина завела любовника.

Им стал молодой польский граф Станислав Понятовский. Петр, живший в своих покоях с любовницей и избегавший встреч с женой, совершенно спокойно отнесся к тому, что 9 декабря 1757 года Екатерина родила дочь.

«Я понятия не имею, каким образом забеременела моя жена, — так, говорят, он отреагировал на это известие, — но я полагаю, что мне придется признать себя отцом этого ребенка».

Долг жены и матери был исполнен, и от Екатерины ожидали, что ее последующая жизнь в царской семье будет малозаметной.

Тем временем Елизавета старела, а Петр так очевидно проявлял свою неспособность править, что в Санкт-Петербурге стали появляться люди, которые, как докладывал в Лондон британский посланник сэр Чарлз Хэнбери-Уильямс, надеялись, что «в случае определенных непредвиденных обстоятельств» на престол взойдет Екатерина.

В 1756 году, когда Россия вступила в союз с Австрией и Францией в войне против прусского короля Фридриха II. Первоначальные победы русских войск вызвали в России настоящую эйфорию.

Не радовался им только инфантильный Петр, который считал короля Пруссии непревзойденным военным гением.

Самой Елизавете было уже не дов войны, она угасала буквально на глазах, и это порождало страхи, что в скором времени Петр унаследует престол и заключит с Пруссией постыдный мир.

В качестве альтернативы его правлению при дворе начали подумывать о Екатерине как регенте при ее малолетнем сыне Павле или императрице, имеющей право на самоличное правление.

«Будьте уверены, — доверялась Екатерина интригану Хэнбери-Уильямсу, который умело подогревал ее честолюбие тайнфыми займами, — я уже утвердилась в своих планах и или умру, или буду царствовать».

Не успела Екатерина оправиться от родов, как ей пришлось столкнуться с последствиями своих политических интриг и неблагоразумного поведения.

15 февраля 1758 года она получила тревожное послание от своего любовника. Елизавета приказала арестовать государственного канцлера, графа Бестужева, по обвинению в государственной измене. Арестованы были также ювелир-итальянец Бернарди и учитель русского языка Екатерины Василий Ададуров — ее посредники в переписке с канцлером и британским посланником.

Елизавета потребовала устроить отзыв Понятовского в Польшу. При дворе пошли толки, что следующая на очереди Екатерина.

Перепуганная молодая женщина бросилась на колени перед Елизаветой и просила отпустить ее в Германию.

— Как вы можете говорить, чтобы я отпустила вас к родным? — недовольно спросила императрица. — У вас же дети!

Совершенно неожиданно для всех Петр принялся обвинять жену в бессердечии и упрямстве, и Елизавета прервала аудиенцию.

21 апреля 1759 года императрица прилюдно провозгласила тост по случаю 30-летия Екатерины и через месяц удостоила ее второй аудиенции.

Потребовав от Екатерины клятвы говорить правду, Елизавета спросила ее о подробностях из жизни прямого наследника. Однако и по сей денно неизвестно, что ей «честно» ответила Екатерина.

Елизавета умерла на Рождество в 1761 году. Престол унаследовал ее племянник Петр III. Несмотря на то что благодаря очередному любовнику Екатерина была на седьмом месяце беременности, она часами стояла на коленях перед гробом покойной императрицы.

Петр же, появившись, отпускал шуточки и грубо потешался над священниками. Близкими друзьями он сообщил, что собирается развестись с Екатериной и жениться на своей любовнице.

Опасаясь, что новый ребенок сможет предоставить ее мужу долгожданный повод избавиться от нее, она скрыла от Петра свою беременность.

Зная, что ее туповатый супруг обожал пожары, она попросила слугу подожечь дом в тот самый момент, когда у нее начнутся роды. Тот так и сделал. И когда обрадованный царь выбежал из дворца полюбоваться пожаром, новорожденного увезли в дом кормилицы.

В марте 1762 года Петр объявил перемирие с Пруссией, вслед за которым был заключен мирный договор, по которому Россия потеряла все, что приобрела в войне, и получила в качестве союзника своего бывшего врага Фридриха II.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения Екатерины, стал торжественный обед, состоявшийся в июне по случаю заключенного с прусским королем мира.

Когда был провозглашен тост за немецких родственников Петра, Екатерина осталась сидеть, и новый царь при 400 приглашенных на этот обед обозвал ее дурой.

«Варварская, бессмысленная свирепость Петра III подтверждала его намерения избавиться от своей жены», — писал в отправленном на родину донесении французский дипломат.

Сторонники Екатерины при дворе теперь торопили ее с решительными действиями против ее сумасшедшего и опасного супруга.

Среди них были ее нынешний любовник и отец ее последнего ребенка, молодой бравый офицер Григорий Орлов, и его младший брат Алексей. Для совершения переворота они выбрали канун 29 июня — дня Петра и Павла.

На рассвете 28 июня Алексей Орлов разбудил находившуюся в Петергофе Екатерину. «Все готово для провозглашения тебя императрицей», — сказал он.

По пути в столицу к ним присоединился Григорий Орлов. К восьми часам утра они подъехали к казармам лейб-гвардии Измайловского полка.

Выйдя из кареты, Екатерина попросила защиты у заранее проинструктированных солдат.

— Да здравствует наша матушка Екатерина! — восторженно закричали те.

Затем Екатерина проследовала в Казанскую церковь для совершения обряда миропомазания и принятия присяги в качестве императрицы всея Руси Екатерины II.

Рядом с ней находился ее семилетний сын Павел. Ранним утром следующего дня, когда должны были праздноваться его именины, Петр III послушно написал под диктовку отречение от престола.

«Как ребенок, которому велели идти спать», — сказал с отвращением Фридрих II, когда услышал об этом.

Пожелание Петра взять с собой арапа, скрипку и любимую собачку удовлетворили, но ехать вместе с ним его любовнице не позволили. Петра увезли в мызу Ропшу, а присматривать за ним назначили Алексея Орлова.

Через неделю, 6 июля. Екатерина получила от Орлова довольно бессвязное письмо. «Как мне объяснить, как описать случившееся?» — писал тот.

Муж ее умер, скорее всего, был убит в пьяной драке. По свидетельству очевидцев, Екатерина была искренне поражена известием, рыдая и крича, что ее репутация уничтожена, что потомки никогда не простят ее за это непреднамеренное преступление.

Тем не менее, она быстро пришла в себя. Послание Орлова она спрятала и распорядилась провести вскрытие, которое, к всеобщему удовлетворению, показало, что Петр скончался от острого приступа колик.

Тридцать четыре года царствовала Екатерина в России и после своей смерти в 1796 году была провозглашена Екатериной Великой.

Для своего же сына и наследника Павла она была кем угодно, но только не великой. В его глазах она несла ответственность за смерть человека, который, как хотел в то верить Павел, был его отцом.

Кто вы, граф Орлов?

Григорий Григорьевич Орлов был одним из пяти братьев. Все они были гвардейцами. Это были самые настоящие русские богатыри, которые пользовались в своих полках заслуженным уважением сослуживцев.

О его подвигах слагали легенды. Он был темой разговоров везде, где собирались солдаты и офицеры — в столичных трактирах, в гвардейских казармах и даже в гостиных царского дворца.

Могучего телосложения и огромного роста, он был самым сильным среди измайловцев. В боях он проявлял удивительную отвагу, находясь, как правило, в самом центре битвы.

Таким же рисковым он был и в жизни, делая огромные ставки в игре, был заядлым охотником и выходил победителем из кровавых трактирных потасовок.

Григорий приехал в Петербурге весной 1759 года в почетном эскорте видного прусского пленника, графа Шверина. Графа часто принимали во дворце, где его впервые и повстречала будущая императрица.

Она много слышала об этом исполине, но то, что она увидела, превзошло все ее ожидания. Как завороженная, взирала она на этого античного богатыря. С той минуты Григорий Екатерина, не переставая, думала об этом явившемся во дворец Геракле.

Точной указания того дня, когда Екатерина и Григорий Орлов стали любовниками, в исторических хрониках нет. Но это и не важно. Важным было то, что они нашли друг дурга.

Екатерина нуждалась в мужчине, который самозабвенно любил бы ее и столь же самоотверженно отстаивал ее дело. В свою очередь, Орлов мечтал сделать карьеру и нуждался в высоком покровителе.

Но это вовсе не означало того, что Екатерина была нужна ему только как трампалин в его начинаниях, и вскоре он страстно полоюбил ее.

Если верить легендам, то летом 1761 года, когда война с Пруссией была в полном разгаре, Екатерина забеременела от Григория Орлова. Мальчик рордился 18 апреля, и его назвали Алексеем.

До восшествия на престол Екатерина обещала Григорию стать его женой после смерти Петра. Вполне возможно, она намекала ему на будущие события.

Григорий поселился рядом со спальней царицы в знаменитой «комнате фаворитов», где жили ее любимцы впредь до очередной «смены караула».

Орлов сразу же повел себя как будущий неофициальный император. Он лежал на диване в то время бесед императрицы с приближенными и министров, называл царицу «ты», обнимал и целовал ее при посторонних.

Порой в своих ласках так далеко, что все отворачивались, а у Екатерины появлялись на глазах слезы. Но она ни разу не остановила его, потому что любила его и боялась.

«Не знаю, ваша светлость, — докладывал в октябре 1762 года барон де Бретейль герцогу Шуазелю, — к чему поведет переписка царицы с господином Понятовским; но, кажется, уже нет сомнения в том, что она дала ему преемника в лице господина Орлова, возведенного в графское достоинство в день коронации… Это очень красивый мужчина. Он уже несколько лет влюблен в царицу, и я помню, как однажды она назвала мне его смешным и сообщила о его несообразном чувстве, впрочем, по слухам, он очень глуп. Так как он говорит только по-русски, то мне теперь еще трудно судить об этом…»

А Орлов продолжал наглеть и, в конце концов, распустился до того, что пусть и в шутку, но все же заявил императрице, что ему хватило бы меньше месяца, чтобы свергнуть ее с престола.

«Может быть, — ответил за всех граф Разумовский, — мой друг. Но зато и недели не прошло бы, как мы бы тебя вздернули!»

Конечно, это была всего-навсего похвальба, поскольку этот баловень судьбы не был честолюбив. А если и принимал участие в государственном перевороте, то только из-за своей неуемной любви к приключениям и к Екатерине.

А вот тщеславным он был, Именно поэтому и желал стать мужем русской императрицы.

Да и как иначе? Он возвел Екатерину на престол и устранил Петра с помощью братьев, и требовал, чтобы и она исполнила свое обещание, ради которого он и его четыре брата рисковали жизнью и обагрили руки в царской крови.

Не любивший и не разбиравшийся в политике Орлов не видел к браку с императрицей никаких препятствий. А их, надо заметить, хватало. Екатерина прекрасно знала о них, но не решалась откровенно высказаться.

Конгда он стал особенно настойчив, она заявила, что у нее нет согласия на такой брак Государственного совета. С этой минуты все братья Орловы повели агитацию в пользу брака. Они говорили о слабости наследника Павла Петровича и о необходимости обеспечить русский трон здоровым наследником на случай его смерти.

В начале 1763 года Екатерина отправилась в Москву для своей коронации. Праздник растянулся на несколько месяцев, каждый день устраивались пиры и всевозможные приемы.

Екатерина была на них частой гостьей. Нередко ее видели в сопровождении Григория Орлова, напоминавшем от обилия висевших на нем золотых вещей новогоднюю елку.

Теперь Григорий вел себя подобающе, всячески подчеркивая величие императрицы. Поддержка такого надежного человека и влиятельного в гвардейских кругах, как Орлов, многое значила для Екатерины. Она прекрасно понимала, что незаконно щзаняла трон и никогда не чувствовала себя в полной безопасности.

На заседании Государственного совета Екатерина заявила, что желает обвенчаться с Григорией Орловым. Никто не возразил из-за страха перед всесильным фаворитом, которому Екатерина успела уже подарить более миллиона рублей и десять тысяч душ крестьян.

Только воспитатель цесаревича Панин, который ревновал императрицу и ненавидел Орловых, смело заявил:

— Императрица может поступать, как ей угодно, но госпожа Орлова никогда не будет императрицей российской!

Панина поддержал Кирилл Разумовский.

Тем же вечером, Екатерина сказала возлюбленному:

— Друг мой, я люблю тебя, но, если я обвенчаюсь с тобою, нам грозит участь Петра III!

Орлов был достаточно сообразителен, чтобы не настаивать и отказался от мысли об официальном браке. Правда, теперь он потребовал морганатического венчания, сославшись на императрицу Елизаветы, которая венчалась с Алексеем Разумовским. На что Екатерина твердо ответила, что Елизавета никогда не была женою Разумовского.

По инициативе Бестужева была пущена в ход петиция, просящая Екатерину вторично выйти замуж, чтобы упрочить престолонаследие, так как слабое здоровье Павла заставляло с опаской взирать на будущее империи.

Несколько лиц духовного звания и сенаторов подписались под петицией. Но именно в этот момент Хитрово с сообщниками организовал заговор против Орловых и их честолюбивых замыслов.

В Москве и в Петербурге начались волнения. Говорили, что царица хочет венчаться с убийцем ее мужа. Срывали портреты Екатерины II с Триумфальной арки, воздвигнутой в честь ее коронования, прошедшего в Москве с большой пышностью. Неспокойно было даже в гвардейских полках, так что императрица и фаворит вынуждены были отказаться от своего смелого проекта.

Такой поворот событий не позволил фавориту осуществить свою иллюзорную мечту. Одновременно он лишился еще одной надежды: получить титул князя Римской империи. Хотя Бестужев договорился на эту тему с венским послом.

Однако, когда грамота была получена, Екатерина и слышать не хотела о провозглашении фаворита князем: он рисковал быть убитым, а она могла слететь с престола.

«Чем более я присматриваюсь к господину Орлову, — писал в ноябре 1764 года французский поверенный в делах Беранже, — тем более убеждаюсь, что ему недостает только титула императора… Он держит себя с императрицей так непринужденно, что поражает всех, говорят, что никто не помнит ничего подобного ни в одном государстве со времени учреждения монархии. Не признавая никакого этикета, он позволял себе в присутствии всех такие вольности с императрицей, каких в приличном обществе уважающая себя куртизанка не позволит своему любовнику.

Он обращается иногда со своей государыней, как со служанкой. Несколько времени тому назад между ними произошла бурная сцена, после чего Орлов уехал на три дня под предлогом охоты. Екатерина заболела и два дня предавалась отчаянию. На третий она написала очень нежное письмо своему возлюбленному, которое вложила в богатую шкатулку. Она писала ему, что надеется видеть его у себя в Царском Селе, куда отправляется. Там, действительно, произошло примирение. Мне говорили, будто там же у нее родился еще ребенок, но мертвый. Значительное уменьшение округлости стана и побледневший цвет лица — все признаки и все обстоятельства подтверждают это известие…»

Как это не печально для императрицы, но француз был прав: она вела себя, как любовница, исполнявшая любой каприз своего любовника.

С ее легкой руки он в короткое время стал директором инженерного корпуса, шефом кавалергардов, генерал-аншефом артиллерии и генерал-фельдцейхмейстером, президентом Канцелярии опекунства иностранных колонистов, начальником всех укреплений.

Если верить английскому послу Геннингу, Екатерина родила от Орлова двух девочек, которых девица Протасова, первая камер-фрейлина, воспитывала как своих племянниц.

Правда, был еще мальчик. «Этот ребенок у Шкурина, — сообщал все тот же Беранже, — прежнего доверенного слуги, а теперь камергера. Он воспитывает его, называя племянником, а отец и мать (Орлов и Екатерина) часто навещают ребенка, отправляясь в сумерки в простой карете, сопровождаемые только одним лакеем».

Екатерина продолжала осыпать Орлова дарами и пыталась подвигнуть его хоть на какое-то дело. Но все было напрасно. Работать он не хотел и всякий раз раздражался, когда императрица заводила речь о делах.

Более того, он очень изменился за последние два года. Орлов стал неопрятен в одежде и не столь внимателен к Екатерине. Частенько он днями пропадал на охоте, а когда появлялся во дворце, то не следил за собой. И открыто ухаживал за другими женщинами. Доброжелательный прежде, он стал мелочным и упрямым.

Он буквально преследовал одну знатную даму, которая из-за боязни перед Екатериной и любви к другому человеку решила не уступать его домогательствам.

В один прекрасный вечер Орлов и Екатерина с приближенными поехали в загородное имение. Там Григорий продолжил свои атаки.

Неожиданно в комнату, где состоялось свидание, вошла Екатерина. Дама смутилась, однако императрица споконйо сказала:

— Не надо смущаться. Я уверена в вашей порядочности и уважении ко мне. Не бойтесь, что доставите мне огорчение. Наоборот. Это я вам обязана за ваше поведение…

Это была отнюдь не выдержка. Более того, Екатерина только облегченно вздохнула, когда Орлов нашел для себя новую забаву. К тому времени она уже начинала уставать от постоянных ссор. Хотя и продолжала нуждаться в нем и осыпать его милостями.

В знак высшей признательности она подарила ему золотой медальон в форме сердца, осыпанного бриллиантами, с портретом императрицы.

Вместе с медальоном Орлов получил и право носить этот портрет в петлице. Право, которого никто еще не имел в России.

Однако все это были уже последние сполохи любви, поскольку страсть Екатерины стала ослабевать. Фаворит, не желая терять своего положения, отправился в Москву на борьбу с чумой.

Екатерина с подобающими почестями проводила Григория на очередной подвиг и… приблизила к себе красивого поляка Высоцкого.

Мятеж в Москве был усмирен, болезнь побеждена. Орлов с триумфом возвратился в Петербург, где занял привычное место фаворита. Более того, по дороге в Гатчину была построена Триумфальная арка в ознаменование его возвращения, а на медали портрет фаворита был помещен рядом с фигурой Курция. Под ними было написано: «И Россия имеет таких сынов!»

В это время императрица решила возвести на польский престол Августа Понятовского. Орлов вскипел от ревности. Он решил, что, сделав Понятовского польским королем, Екатерина выйдет за него замуж.

— Я вам не позволю сделать королем вашего бывшего любовника! — кричал он в Верховном совете, стуча кулаком по столу.

Императрица промолчала, но решила положить конец вседозволенности Орлова. Благо, что именно тогда она узнала об увлечении фаворита его кузиной, которая только вышла из детского возраста.

Через несколько месяцев Орлов уехал в Фокшаны для заключения мира. Григорий потребовал, чтобы она назначила его главнокомандующим и уполномочила взять Византию.

Он очень хотел командовать армией и на заседании конгресса, начав ссору с Румянцевым, пообещал повесить прославленного полководца. Он не обращал никакого внимания на инструкции, которые слал Панин, затем своевольно прервал переговоры и обосновался в Яссах, где в буквальном смысле погряз в пьнятсве и разврате.

При этом ему и в голову не приходило то, что его песня спета и в его комнате уже послелися новый фаворит, Васильчиков. Узнав об этом, он понял, что попал в ловушку, устроенную для него Паниным, который решил покончить с ним.

Он отправился в Петребруг, и каково же было его изумление, когда ему предложили пройти карантин в Гатчинском дворце. Более того, императрица потребовала, чтобы он оставил все свои должности.

Орлов слал письмо за письмом своим друзьям, умоляя примирить его с императрицей. Но все было напрасно: Екатерина никогда не меняла своих решений относительно фаворитов.

Закончилась вся эта эпопея тем, что Екатерина потребовала вернуть ее портрет, осыпанный бриллиантами. Григорий прислал только бриллианты. Портрет он обещал вернуть из рук в руки.

Екатерине надоели все эти уговоры, и она сняла Орлова со всех занимаемых им должностей.

«Я, — писала она, — многим обязана семье Орловых; я их осыпала богатствами и почестями; я всегда буду им покровительствовать, и они могут быть мне полезны; но мое решение неизменно: я терпела одиннадцать лет; теперь я хочу жить как мне вздумается и вполне независимо. Что касается князя — то он может делать вполне, что ему угодно: он волен путешествовать или оставаться в империи, пить, охотиться, заводить себе любовниц… Поведет он себя хорошо — честь ему и слава; поведет плохо — ему же стыд».

Так кончился один из самых бурных романов XVIII века. Остается только добавить, что после возвышения Потемкина Орлов уехал за границу, где поражал своим роскошным образом жизни и изумляя самых отчаянных игроков крупными ставками.

Вернувшись через год в Петербург, Орлов установил с императрицей приятельские, дружеские отношения, но о былой близости не было даже и речи.

В 1777 году Орлов влюбился, а затем и женился на восемнадцатилетней фрейлине императрицы Зиновьевой. Однако счастье было недолгим. В 1782 году Зиновьева умерла, а Орлов лишился рассудка, не выдержав потери любимой.

Если верить легенде, то в последние дни он постоянно видел Петра III и повторял:

— Это мне наказание свыше!

Через полгода после ухода жены граф Орлов скончался.

«Хотя я и была подготовлена к этому ужасному событию, — писала императрица Гримму, — но, не скрою от вас, оно глубоко опечалило меня… Напрасно мне твердят, и я сама повторяю себе все, что говорится в подобных случаях: ответом служит взрыв рыданий, и я ужасно страдаю».

Загадка графа Бобринского

Став императором Пётр III стал открыто жить с любовницей Елизаветой Воронцовой, поселив жену в другом конце Зимнего дворца.

Когда Екатерина забеременела от Орлова, это уже нельзя было объяснить зачатием от мужа, так как общение супругов прекратилось к тому времени совершенно.

Беременность свою Екатерина скрывала, а когда пришло время рожать, её преданный камердинер Василий Григорьевич Шкурин поджёг свой дом.

Любитель подобных зрелищ император Пётр Федорович с двором ушли из дворца посмотреть на пожар. В это время Екатерина благополучно родила. Так появился на свет Алексей Бобринский, которому его брат Павел I впоследствии присвоил графский титул.

Ходит немало легенд о посещении Екатериной II Тульской губернии. Однажды ее коляска застряла на деревенской дороге, отчего императрица вышла из нее, назвав это место «Черная грязь».

С тех пор село так и называется. Осматривая просторы земельных угодий, Екатерина II вдруг указала своим веером в сторону Бобринской и Богородицкой волости, повелев проложить улицы. Из официальных источников известно, что в 1763 году она на свое имя приобрела волости для Алексея Григорьевича Бобринского.

В русской истории это имя могло бы затеряться, не будь он сыном Екатерины II и ее ближайшего друга Григория Орлова. Она родила тайно младенца за два с половиной месяца до дворцового переворота. Так царствование мужа Екатерины, Петра III было закончено, и на престол вступила Екатерина Великая.

Сына Екатерина назвала Алексеем, отчество дала ему по отцу. Когда ребенка тайно передавали в семью камер-лакея Василия Шкурина, Екатерина запомнила, как Алексея спрятали в шубу из бобра.

Она увидела в этом особый знак. А спустя некоторое время фамилию Алексей получит по названию Бобринской волости, хотя первоначально самодержица хотела «определить» сына князем из угасшего рода Сицких (потомки Всеволода «Большое Гнездо»).

Черновик ее указа на этот счет так и не был обнародован. Разговоры вокруг сына императрицы всегда бродили в обществе, он вызывал у всех особый интерес.

Когда Алексею было четыре года, он вместе со своим опекуном Иваном Бецким, который знал о тайне Екатерины II, на год уехал в Швейцарию.

После этого Екатерина едет с Алексеем по Волге. Эта поездка имела серьезное значение для нее. Сын императрицы Павел заболел, и у Алексея появилась возможность стать заметной фигурой в России, быть может, наследником самой Екатерины. Однако все обошлось, Павел выздоровел.

С детства Алексей чувствовал неопределенность своей судьбы. Это сказалось на его характере. Алексей был образован, но упрям и неуверен в себе.

Он имел материальные блага, но не ощущал тепла близких ему людей. Когда его отправили учиться в военную школу в Лейпциг, Екатерина II переводила деньги на счет Воспитательного дома, которым руководил Бецкий.

Храня тайну государыни, Бецкий знал, что деньги предназначались для Алексея. После Лейпцига ему находят место в Сухопутном Шляхетском корпусе. Возглавляет корпус верный помощник Екатерины, все тот же Бецкий. Алексей Бобринский часто встречался с императрицей.

Она говорила ему, что в знак памяти его родителей готова помогать ему во всем. Он верил ей или его одолевали сомнения? Об этом никто не знал. В коротких дневниковых записях о своем отношении к Екатерине он почти ничего не писал. Хотя там встречались и такие слова: «Имел счастье поцеловать государыне руку».

Сразу после совершеннолетия Алексея она жалует ему герб, на котором изображены двуглавый орел, зверек бобер и графская корона, которую пока он не имеет. На гербе надпись: «Богу — слава, жизнь — тебе».

Выйдя в отставку в чине бригадира, Алексей Бобринский, по желанию государыни, поселяется в Ревеле (Эстония). Практически, его ссылают за «непозволительное» поведение в Европе. Земля всегда слухами полнится.

Во время путешествия Алексей Григорьевич с удовольствием принимал участие в карточных играх, много кутил. У него выросли долги.

Екатерина через доверенных лиц сумела их оплатить, но недовольство ее росло. Однако Алексей Бобринский с охотой интересовался многими науками: зоологией, ботаникой, химией. Его занимало и военное дело в Европе. Каждый вечер он читал стихи французских поэтов.

В Ревеле Бобринский знакомится с будущей женой, Анной, дочерью коменданта Ревельской крепости, барона Унгерна-Штернберга.

Он знал, что Екатерина хотела его видеть мужем немецкой принцессы Фредерики Баденской (ей 11 лет). А Бобринскому уже 30. Годы летят, а он еще все не живет самостоятельной жизнью. И хотя государыня против брака Алексея, он настаивает на нем. И она дает, наконец, согласие. Бобринский получает приглашение на прием к императрице.

Он чувствует холод в их отношениях, она, как обычно, держит его на расстоянии. В 1796 году в семье Бобринских родился сын, его назвали Алексеем. А через месяц не стало покровительницы и благодетельницы Алексея Бобринского, Екатерины II.

Ее сын Павел, ставший императором, признал Бобринского братом, познакомил его с членами Сената, присвоил титул графа, повысил до звания генерал-майора. Но близкими людьми они так и не смогли стать.

Графа Бобринского не прельщает Петербург, и он едет с женой и сыном в подаренные ему императрицей Богородицкую и Бобринскую волости.

Еще в 1773 году на месте старой крепости под руководством молодого архитектора Ивана Старова был возведен дворец, в основание которого заложила камень Екатерина II.

Он поражает своим величием и, в то же время, внутренней простотой и изысканностью. Алексей Григорьевич занимался сельскохозяйственными опытами, известно, что он собрал за годы жизни во дворце прекрасную библиотеку. У Алексея Григорьевича и его жены Анны Владимировны было четверо детей. Дочь Мария, три сына — Алексей, Павел и Василий.

Не стало Алексея Григорьевича в 1813 году, в возрасте 51 года. Его жена Анна Владимировна прожила еще 33 года. Могилы, где похоронены Бобринские, как и дворец, были в 20-х годах разрушены большевиками.

Спустя годы, Николай Николаевич Бобринский, близкий родственник по линии старшего сына Алексея Григорьевича, Алексея, став председателем комиссии Российского дворянства, сумел восстановить родовые захоронения своих предков.

Этот немногочисленный, но известный дворянский род дал России ученых и министров. В роду Алексея Бобринского были члены Государственного Совета, Думы, немало общественных деятелей.

Большую память о себе оставил сын Алексея Григорьевича, Алексей. Он занимался коммерческой деятельностью, в селах установил самоуправление среди крестьянства, являлся инициатором создания железных дорог в России. Его сын Владимир работал в Министерстве путей сообщения.

Правнук Алексея Григорьевича Бобринского, Владимир Алексеевич, был последним хозяином усадьбы в Бобриках. Он долгие годы возглавлял земство Богородицкой волости. Потомки Алексея Григорьевича Бобринского породнились с известными дворянскими семьями.

Среди них Раевские, Шереметевы, Хомяковы, Львовы, Долгорукие, Горчаковы, Трубецкие. В 1917 году многие близкие и дальние родственники Алексея Григорьевича Бобринского покинули Россию. В наши дни каждые пять лет они собираются в знаменитом дворце графа Бобринского.

А легенды… Они и по сей день живут в этих местах. До сих пор старожилы рассказывают, что всего за одну ночь между дворцом и прудом выросла большая сосна, хотя в парке посажены липы и лиственницы.

Говорят, что произошло это сразу после того, как весь музейно-парковый ансамбль был создан. Со слов же директора музея, Светланы Полищук удалось узнать, что растение в конце ХIХ века привез потомок Бобринских из Канады.

Еще одна легенда, которую часто пересказывают местные жители. По мнению людей, под зданием располагался подземный ход. По этому ходу можно было доехать в коляске из дворца до Казанской церкви (копия Троицкого собора), которая была всего в нескольких метрах от него.

Доказательств на это счет нет, потому что, к большому сожалению, дворец пострадал несколько раз. Это произошло из-за пожаров в конце ХIХ века, затем после революции, когда здание передали местному музею.

Одно время в нем был организован санаторий. Большие разрушения дворца произошли в период Второй мировой войны. И только спустя годы, благодаря местным энтузиастам-краеведам, были начаты восстановительные работы. А 20 лет назад Богородицкий дворец-музей открыл свои двери для посетителей.

Тайна Потемкина

Ко времени вступления Екатерины на российский престол фаворитизм был не в новинку, однако при ней фаворитизм превратился в России в государственное учреждение.

Фавориты императрицы признавались людьми, служившими отечеству, и были заметны не только деятельностью и силой влияния, но даже капризами и злоупотреблениями.

Первым фаворитом Екатерины стал Сергей Салтыков. Он появился, когда Екатерина терпела свое замужество уже 7 лет. Не исключено, что к супружеской измене ее толкали по инициативе Елизаветы Петровны.

В 1754 году Екатерина родила сына, будущего императора Павла. Даже не пытаясь скрыть свою связь с Салтыковым, впрямую о его отцовстве Екатерина нигде не говорит. Таким образом, отцом Павла «числился» Петр.

Историки насчитывают 15 фаворитов Екатерины с 1753 по 1796 год. Многие из них, особенно в конце царствования, были значительно моложе императрицы.

В течение 10 лет находился возле императрицы Григорий Орлов. У них родился сын, получивший впоследствии титул графа Бобринского.

Екатерина уже подумывала о браке со своим любимцем и возведении его на престол. Согласно легенде, ее остановила её фраза Н. И. Панина: «Императрица может делать, что хочет, но кто же станет повиноваться графине Орловой!»

Но крупнейшей фигурой из числа любимцев императрицы был сын смоленского дворянина Григорий Потемкин. В 1762 году он был среди заговорщиков.

После заговора становится подпоручиком гвардии. Участвует в русско-турецкой войне (1768–1774) и получает звание генерала. Затем — вице-президент Военной коллегии, граф, генерал-фельдмаршал, шеф регулярных войск.

Без особого преувеличения Григорий Александрович Потёмкин может быть назван самой спорной личностью в русской истории XVIII века.

Сын небогатого смоленского помещика очень счастливо для себя поймал судьбу. Григорий часто слонялся по Москве. Однажды дороги безделья привели его в церковь Святого Дионисия в Леонтьевском переулке, где он сделался певчим. Какой-то знатный вельможа обратил внимание на его голос Потёмкина и пожаловал певцу место в Конной гвардии.

В 1757 году он стал студентом первого московского университета. Здесь он познакомился с Василием Рубаном, Денисом Фонвизиным, Яковом Булгаковым и другими персонами, так или иначе попавших на страницы русской истории.

В Петербурге Потёмкина приютил дядя Фонвизина. Здесь, в столице, произошла встреча студентов с М. В. Ломоносовым и императрицей Елизаветой Петровной. И, судя по всему, именно тогда его заметила Екатерина.

К слову сказать, в то время она была в очередной раз беременна, а Понятовский незадолго до этого был со скандалом отозван в Варшаву.

Елизавета произвела Потёмкина в капралы. Последующие два года для Потёмкина не были ознаменованы ничем, кроме лени и чтения книг.

Летом 1759 года Григорий уехал к дальним сородичам в деревню Татево Бельского уезда. За полгода, проведённые в сельской глуши, он обрёл универсальность знаний. Он собирался стать военным и ехать на службу в Петербург.

28 апреля 1760 года в одной из рубрик «Московских ведомостей» было написано, что студент Потемкин Г. А. исключен из университета «за леность и нехождение в классы».

24 декабря 1761 года Елизавета Петровна отошла в лучший из миров, а 28 июня на престол взошла Екатерина. В этот день началось царство Екатерины и в какой-то степени, Потёмкина.

Конный полк Потемкина принимал участие в свержении Петра, хотя и не самое непосредственное. Он сопровождал его карету к месту ссылки, а затем был рядом с Орловыми, когда они расправлялись с императором.

Екатерина приметила рослого юношу и одарила его 400 крепостными и 10 000 рублей.

Тогда же в 1762 году он лишился глаза. Эта история весьма интересна. Так как до сих пор доподлинно неизвестно, что стало причиной его потери.

Существует легенда о том, что узрев в Потемкине опасного соперника, Григорий Орлов и его братья выбили ему глаз. Однако племянник Потёмкина, граф Самойлов А. Н, утверждал, что Григорий Александрович окривел от примочки какого-то знахаря.

От примочки болезнь усилилась, Потёмкин снял повязку и обнаружил нарост, который попытался снять булавкой. Рискованная манипуляция обернулась потерей глаза. После чего он на долгих 18 месяцев похоронил себя в тёмной спальне.

В 1763 году императрица вспомнила о нём, и его позвали ко двору. Г. Орлов, увидев в нём опасного соперника, уговорил императрицу отправить Потёмкина курьером в Швецию.

Однако первым внушающим доверие документом, освещающим карьеру Потёмкина до того, как он стал фаворитом, является составленная императрицей во второй половине 1763 года инструкция об его обязанностях помощника обер-прокурора Синода.

Однако главной для него оставалась служба придворная, и в 1768 году он стал камергером.

В 1769 году, в разгар войны с Турцией, Григорий Александрович обратился к императрице с прошением, в котором умолял отправить его на театр военных действий.

Воевал он храбро и заслужил благожелательный отзыв главнокомандующего П. А. Румянцева. 4 декабря 1773 года Екатерина круто изменила судьбу подававшего надежды полководца, обратившись к нему с многообещающим письмом.

Императрица выразила желание «ревностных, храбрых и умных людей сохранить» и советовала Потемкину «не вдаваться в опасности».

Послание заканчивалось интригующе. На риторический вопрос: «К чему оно (письмо) писано?» — следовал многозначительный ответ: «На сие вам имею ответствовать: к тому, чтобы вы имели подтверждение моего образа жизни об вас, ибо я всегда к вам доброжелательна была».

В январе 1774 года Григорий Александрович явился в Петербург и в марте получил желаемый им чин генерал-адъютанта. После чего приобрел громадное влияние на государственные дела.

В письмах к Гримму Екатерина не могла нарадоваться на нового фаворита, называя его «самым смешным, забавным и оригинальным человеком, забавным как дьявол».

Среди столичных иностранцев ходил такой анекдот: Григорий Потемкин поднимался по дворцовой лестнице и повстречал бредущего вниз Григория Орлова.

— Что нового при дворе? — спросил Потемкин.

— Ничего, — отвечал Орлов, — только вы подымаетесь, а я иду вниз…

Прошло чуть более месяца, и английский дипломат Гуннинг доносил в Лондон: «Весь образ действия Потемкина доказывает совершенную прочность его положения. Он приобрел, сравнительно со всеми своими предшественниками, гораздо большую степень власти и не пропускает никакого случая объявить это. Недавно он собственной властью и вопреки Сенату распорядился винными откупами невыгодным для казны образом».

В июне 1774 года Екатерина сделала Потемкина вице-президентом Военной коллегии, что вызвало крайнее раздражение ее президента Захара Чернышева.

В связи с этим Гуннинг заметил: «Принимая в соображение характер человека, которого императрица так возвышает, и в чьи руки она, как кажется, намеревается передать бразды правления, можно опасаться, что она сама для себя изготовит цепи, от которых ей впоследствии будет нелегко освободиться».

За два года пребывания при дворе фаворит постигал начала державной мудрости. За это время Григорий Александрович успел стать заметной фигурой в государственных делах.

Влиянию Потемкина приписывают решение императрицы ликвидировать Запорожскую Сечь, он активно участвовал в заседаниях Государственного совета и не стеснялся высказывать собственное мнение.

Надо полагать, Екатерина испытывала полную удовлетворенность Потемкиным и как фаворитом, и как «учеником». Награды и пожалования лились дождем.

Григорий Александрович был возведен в графское достоинство, получил осыпанную алмазами золотую шпагу, орден св. Андрея Первозванного и 100 тысяч рублей. У Фридриха II императрица исхлопотала для него орден Черного Орла, у Станислава Августа — ордена Белого Орла и св. Станислава, у Густава III — орден Серафима, у короля датского — орден Слона.

Фавориту очень хотелось получить ордена Золотого Руна, св. Духа и Голубой Подвязки. Однако в Вене, Версале и Лондоне Екатерине отказали.

Иосиф II благосклонно отнесся к другой просьбе императрицы, и в 1776 году «Гришенок бесценный» был возведен в княжеское достоинство Священной Римской империи и стал отныне именоваться «Светлейшим».

Потемкин был тайно обвенчан с императрицей. После опубликования писем императрицы к Потемкину догадки стали фактом, ибо подтверждены самой императрицей, называвшей Григория Александровича «муженьком дорогим», «дорогим супругом», «нежным мужем».

Оба супруга обладали сильными характерами, недюжинным честолюбием, обоюдным желанием подчинить своей воле корреспондента.

Императрица была темпераментной, но уравновешенной и рассудительной женщиной. Ее признание, что она «не хочет быть ни на час охотно без любви», не превращало ее в жертву страсти. Обладая огромной выдержкой, она, мягко говоря, лгала, когда писала, что глупела от любви.

На ее возлюбленном, напротив, лежала печать человека неуравновешенного, со взрывным характером, с непредсказуемыми поступками в минуты гнева, которому он часто поддавался.

Роман Екатерины и Потемкина протекал бурно, даже слишком бурно: нежности сменялись кратковременными размолвками и даже ссорами, последние столь же внезапно оборачивались горячими клятвами в любви и преданности.

В июне 1774 года в письмах 45-летней Екатерины впервые встречается слово «муж». «Муж» ревновал, и «жена» усиленно стремилась развеять подозрения ревнивца.

«Признаться надобно, — писала она в одном из писем, — что и в самом твоем опасеньи тебе причины никакой нет. Равного тебе нет».

Многие записочки императрицы отражают ее чувственную любовь, горячее желание встретиться с любимым: «Я тебя жду в спальне, душа моя, желаю жадно тебя видеть», «Я умираю от скуки, когда я вас снова увижу».

Справедливости ради надо заметить, что аналогичные заверения и клятвы можно обнаружить в письмах Екатерины и к новому фавориту, сменившему Потемкина, — П. В. Завадовскому: «Я тебя люблю всей душой», «право, я тебя не обманываю».

Как мы уже говорили, влюбленные часто ссорились, и чаще всего их инициатором был Потемкин, а миротворцем — императрица.

В конце концов, ее все эти разборки стали утомлять, и в все чаще сквозит раздражительность. И ничего удивительного в этом не было, поскольку зарвавшийся Потемкин начинал претендовать на более обширную власть. Надо ли удитвляться тому, что очень скоро на смену раздражительности пришли угрозы: «Платить же ласкою за грубость не буду…»

Откуда эта холодность? Видимо из понимания того, что напряженность, создаваемая Потемкиным в их отношениях, являлась его нормальным состоянием. Потому и писала ему: «Спокойствие есть для тебя чрезвычайное и несносное положение».

После разрыва Екатерина жаловалась Гримму: «О, как он меня мучил, как я его бранила, как на него сердилась». Надо полагать, что неизбежный разрыв устраивал обе стороны. Но больше… Екатерину.

И в этом ничего удивительного не было. Если верить ее медикам, Екатерина страдала нимфоманией — нарушением гормонального баланса, выражавшимся в превалировании гормонов, усиливавших желание близости с мужчиной. И продолжительная жизнь с одним мужчиной угнетала ее. Не случайно придворный врач Адам Вейкард как-то заметил: «Жениться на ней потребовало бы чрезвычайной смелости». Да и сама императрица говорила о своей «бездонной чувствительности».

Эта бездна могла усмпокоить кого угодно, и в конце концов Потемкину скоро стало невмоготу совершать каждодневные подвиги на ложе императрицы.

Он настолько устал от любви, что сбежал из столицы. Коненчо, он прекрасно понимал, что свято место пусто не бывает, и Екатерина быстро найдет себе нового фаворита со всеми вытекающими для него последствями. Тем не менее, он уехал на целых десять лет в Новороссию.

Скорее всего, он уже не рассчитывал на прежнее совмещение обязанностей фаворита и державного мужа. Но в то же самое время закрепленные церковным обрядом брачные узы с императрицей давали ему пусть и слабую, но все же надежду сохранить ее доверие и свое на нее влияние.

С другой стороны, длеятелшьному и энергичному Потемкину надоела в высшей степени однообразная жизнь двора с его бесконечными интриги и поисками плотских удовольствий.

Сыграло свою роль и то, что Потемкин отправился в Новороссию не отверженным фаворитом, а всесильным государственным деятелем, облеченным доверием императрицы.

Екатерина не ошиблась в Потемкине, когда считала его верным слугой, а тот, в свою очередь, обрел в ней покровительницу. Дружба и привязанность сохранились, но от былого чувственного увлечения не осталось и следа.

Наследники Потемкина

На ложе императрицы, оставленном светлейшим без боя, один за другим сменялись теперь уже в большинстве своем случайные счастливчики. Потемкина сменил Петр Завадовский, унаследовавший от предшественника пылкие письменные излияния государыни.

Екатерины к тому времени уже поднаторела в написании всевозможных клятвенных обещаний. «Сударушка Петруша» получил свою порцию. «Любовь наша равна, обещаю тебе охотно, пока жива, с тобою не разлучаться».

В посланиях менялись только имена, однако адресаты их принимали в «начале славных дел» за чистую монету. Именно отсюда и шли их мало чем обоснованные претензии, посокльку теперь Екатерина тешила больше тело и очень редко душу.

Угрюмый малороссиянин Завадовский наскучил императрице почти сразу. Он искренне влюбился в Екатерину и то и дело закатывал ей сцены ревности.

Хорошо знавший Завадовского А. А. Безбородко объяснял его скорую отставку тем, что «его меланхолический нрав и молчаливый характер не нравились пылкой государыне, и он тихо удалился в свое имение Ляличи, где жил некоторое время в уединении, затем женился».

Управитель дел Потемкина М. Гарновский тоже отметил дурной характер Завадовского. «Говорят, — записал он в дневнике в июле 1776 года, — что жена раскаивается, что вышла замуж за злого, ревнивого, подстерегающего и застенчивого меланхолика и мизантропа».

Подлинные причины падения Завадовского в другом: он был сторонником братьев Орловых и попытался было удалить Потемкина от двора.

Сам «Светлейший» поначалу наделал глупостей из ревности. Но ревнивец вскоре осознал свои ошибки, объявился в Петербурге, и все стало на свои места.

8 июня 1777 года Завадовский получил отставку и принужден был удалиться в свое украинское имение. Печалиться экс-фавориту было особенно не о чем. За год пребывания «в случае» он получил 6000 душ на Украине, 2000 — в бывших владениях Речи Посполитой, 1800 — в русских губерниях, кроме того, 150 тысяч рублей деньгами, 80 тысяч драгоценностями, 30 тысяч посудой, не считая пенсиона в 5000 рублей.

Заводовского сменил Семен Гаврилович Зорич, серб по национальности, ослепивший всех своей красотой. В фаворе он пробыл одиннадцать месяцев.

Этот гусар, адъютант Потемкина, стал флигель-адъютантом императрицы. Зорич отличался остроумием, неиссякаемой веселостью и добродушием. Он явно переоценил свои возможности.

Будучи рекомендован Екатерине Потемкиным, он осмелился перечить ему, поссорился со «Светлейшим» и даже вызвал его на дуэль. Потемкин вызова не принял, и настоял на отставке фаворита, щедро награжденного, как и его предшественник.

Зорич получил город Шклов, где завел свой двор и основал на свои средства кадетский корпус. Кроме Шклова ему было выдано 500 тысяч рублей, из коих 120 тысяч предназначались для уплаты долгов, на 120 тысяч рублей ему было куплено поместий в Лифляндии.

Пожалованные бриллианты оценивались в 200 тысяч рублей. Зорич ввел в обычай непомерно большие ставки в карточных играх, потому-то и коротал бесшабашный серб остаток своих дней в нищете.

Мемуарист С. А. Тучков нарисовал любопытный портрет Зорича, расходящийся с приведенными выше сведениями о нем. «Он был приятного вида при посредственном воспитании и способностях ума, однако же ловок, расторопен, любил богато одеваться. Пристроил его к императрице якобы не Потемкин, а Григорий Орлов, решивший таким образом отомстить своему недругу».

Тучков не подтверждал сведений о том, что Зорич спустил все свое состояние за карточным столом. Не отрицая того, что Зорич был заядлым картежником, мемуарист считал причиной его разорения нерасчетливую благотворительность.

В Шклове был учрежден кадетский корпус на 400 человек из небогатых дворян. Зорич выстроил для него огромное здание, выпускникам давал от себя мундир, офицерский экипаж, деньги на проезд к месту службы и 100 рублей на расходы.

Дорого стоили Семену Гавриловичу и прочие его филантропические затеи: бесплатная больница, театр, вспомоществования многочисленной родне и открытый стол.

Сменивший Зорича Иван Николаевич Корсаков тоже пользовался фавором недолго, причем по собственной оплошности. По свидетельству К. Масона, «Екатерина лично застала его на своей кровати, державшим в своих объятиях прелестную графиню Брюс, ее фрейлину и доверенное лицо.

Она удалилась в оцепенении и не пожелала видеть ни своего любовника, ни свою подругу».

Корсаков удалился в Москву, где продолжал распутствовать. Щербатов отметил, что он «приумножил бесстыдство любострастия в женах», вступив в связь с графиней Е. П. Строгановой, урожденной княгиней Трубецкой.

Косвенное подтверждение случившемуся находим в письме Екатерины к Гримму от марта 1785 года, в котором она сообщала о смерти графини Брюс: «Нельзя не пожалеть о ней всякому, кто знал ее близко, потому что она стоила того, чтобы ее любили, лет шесть или семь тому назад это огорчило бы меня еще более, но с тех пор мы несколько более прежнего поотдалились одна от другой».

Кажется, это единственный фаворит, чьи услуги императрица не оплатила пожалованиями.

Последним из калифов на час был Александр Петрович Ермолов. Любопытные сведения о его фаворе сообщает М. М. Щербатов. Оказывается, императрица готовила из него «ученика» и фаворита с младых ногтей.

Еще в 1767 году Екатерина, возвращаясь из путешествия по Волге в Москву, остановилась в доме прапорщика Петра Леонтьевича Ермолова, где ей приглянулся тринадцатилетний сын его Александр.

Обняв его и поцеловав, Екатерина сказала: «Поздравляю тебя, дружок, с чином капрала конной гвардии» — и взяла его в Петербург.

Долго Екатерина пестовала Ермолова — фаворитом он стал в 31 год, но чем-то не угодил ей и был отставлен.

«Он не понравился, однако, Потемкину прежде, чем перестал нравиться Екатерине», — записал Масон. Это была, надо полагать, ничем не примечательная личность, ибо о нем, как и о Васильчикове, отозвался кратко, но выразительно: «Не успел сделать ничего».

В промежутке между фавором Зорича и Ермолова «в случае» оказался Александр Дмитриевич Ланской, самый несчастный из фаворитов, скончавшийся «при исполнении служебных обязанностей».

Загадка Пугачева

В тюремном Бутырском замке есть Пугачёвская клетка, в которой содержался после поимки бунтовщик. Если верить легенде, то в эту башню приходила сама Екатерина.

Зачем? Да уж, наверное, не только для того, чтобы взглянуть на знаменитого атамана. А поговорить ей с Пугачевым, как мы увидим ниже, было о чем.

Более того, существует на первый взгляд совершенно невероятная версия о том, что настоящий Емельян был убит в Бутырке, а на эшафот на Болотной площади вывели кого-то другого, очень похожего на Пугачёва.

Давайте посмотрим, почему же правительство Екатерины так боялось какого-то малограмотного казака. И сразу же напрашивается вопрос: как же этот «простой» казак за короткое время создал мощную армию, которая не только на равных сражалась с закалённой во многих боях императорской армией, но и побеждала ее?

Более того, в армии «простого» Пугачёва работала в высшей степени компетентная военная коллегия, которую сам Суворов уважительно называл штабом. Судя по тому, как разрабатывались и проводились в жизнь операции повстанческой армии, в этом самом штабе работали очень знающие свое дело люди. Настолько знающие, что некоторые их операции можно было включать в учебники по военному искусству в качестве примеров.

Впрочем, особой тайны здесь давно уже нет, так как документально доказано присутствие в штабе бунтовщиков польских офицеров.

Как они там оказались и зачем? Наверное, только для того, чтобы с помощью Пугачева потерзать извечного противника Речи Посполитой России.

А вот познакомился с ними Пугачев, по всей видимости, во время его скитаний под Черниговым и Гомелем, где он встретился с эмигрировавшими в эти земли старообрядческими общинами, которые в тот момент обильно подпитывались разного рода европейскими недоброжелателями России.

Возможно, что именно через этих самых недоброжелателей он и стол известен сотрудникам, как мы теперь бы сказали, спецслужб некоторых европейских стран.

Более того, давно канувшая в Лету правительственная «Газет де Франс» признавала о главаре повстанцев императора Петра. И ничего удивительного в этой лжи нет. Франция была главным противником растущей Российской империи, и, чтобы ее ослабить, она шла на все. Она, как могла, подталкивала Османскую империю к новой войне с Россией, вредила российским интересам в той же Польше и всячески поддерживала Швецию, которая горела желанием получить реванш за поражение в Северной войне.

Людовик ХV прямо говорил своему послу в Санкт-Петербурге, что «ему выгодно всё, что может погрузить Россию в хаос и прежнюю тьму».

Если же учесть, что именно Пугачев являлся носителем того самого хаоса, то выводы напрашиваются сами собой. И переписка.

Сотрудников французских спецслужб в Вене и Константинополе подтверждает эту версию.

Ведь именно тогда появился некий офицера Наваррского полка, которого намеревались переправить из Турции в Россию с инструкциями для армии Пугачёва.

И не только с инструкциями, но и деньгами. Причем, не малыми. Если учесть, что только на одну операцию Франция выделила 50 тысяч франков.

Действительно, откуда у емельянова войска были огромные средства, из которых он оплачивал не только своих военных специалистов и советников, но и самую настоящую пропагандистскую кампанию?

Его «прелестные письма», которые сейчас бы назвали агитационными листовками, были напечатаны в хороших типографиях, что требовало больших расходов.

Когда Пушкин узнал о найденных в пугачёвской ставке в Бердской слободе семнадцати бочках медных монет, он сразу же усомнился в том, что бунтовщики сами чеканили монеты с портретом Петра III и латинским девизом: «Я воскрес и начинаю мстить».

Вполне возможно, что, помимом Франции, у Пугачева были другие источники финансирования, и канцлер Панин знал о значительной сумме, предоставленной мятежнику Османской империей.

Ничего удивительного в таком спонсорстве не было. Шла русско-турецкая война, русские войска громили османскую армию, а Екатерина II уже мечтала освободить от турецкого ига Грецию, Балканы, воссоздать греческую империю во главе со своим внуком, носившим имя византийских императоров Константин.

Пугачёву помогли установить контакты с эмигрировавшими старообрядцами, имевшими выход на самые российские верхи, и крымско-татарской ордой.

Можно предположить, что в то время на самом деле существовала опасность соединения сил армии самозванца и ордынской конницы, продолжавшей грабить юг России и Украину.

По сути дела Пугачев открыл в тылу у нашей армии второй фронт, оттягивая войска с фронта и ведя антиправительственную пропаганду в среде солдат. Более того, он захватил стратегически важные заводы на Урале со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Активизировала свою работу и шпионская сеть иностранных государств. Так, на черноморских верфях были пойманы французские агенты, собиравшиеся сжечь строившиеся корабли.

Затем был арестован французский полковник на русской службе, который агитировал русских солдат к переходу на сторону бунтовщиков.

И то, что, как стало видно парижских архивов, французы занимались координацией действий между турками и отрядами Пугачёва, скорее закономерно.

«Турецкая армия, — писал из Вены в Константинополь граф де Сен-При, — должна предпринять диверсию в пользу Петра III».

И этим сказано все.

В результате? Россия была вынуждена форсировать подписание мирного договора с Портой, пойдя на значительные уступки противнику, несмотря на победы.

И, как знать, можеть быть, Екатерина явилась в Бутырку именно для того, чтобы выяснить роль западных стран в восстании Пугачева.

Что же касается простых людей, принявших участие в бунте (или вооруженной борьбе), то их понять можно. Для них жизнь в России всегда была нелёгкой, а в правление Екатерины помещичий гнет достиг своего апоегя.

И когда появился «Петр III», конечно же, к нему потянулись. Особенно на первых порах, когда Пугачев одерживал легкие победы.

Да, государственными талантами Петр III, не блистал. Но для людей было достаточно и того, что именно он упразднил ненавистную Тайную канцелярию с её пытками и положил конец доносительству под девизом «слово и дело». Именно он, а не «просвещенная» Екатерина принял законодательные акты, защищавшие жизнь крепостных.

А как объяснить то, что конвоировал пленного Емельяна сам Суворов? И зачем надо было посылать на какого-то казака отборные ударные силы? Только потому, что в Петербурге хорошо понимали, чем может закончиться бунт простого мужика?

Конечно, нельзя впадать в крайности и видеть в восстании Пугачева заговор Запада и Стамбула. Проще всего все списать на немецкие деньги, как это будет сделано в Феврале и Октябре 1917 года. И если бы внутренние дела России не оставляли желать много лучшего, никаких Пугачевых не могло быть и в помине.

Но… правительство Екатерины II подписало поспешный мир с побитой Турцией на совершенно невыгодных для нее условиях. И если в этом была пусть и маля, но все же «заслуга» Пугачева, значит, антироссийский план Парижа и Вены в какой-то степени сработал.

Как бы там не было на самом деле, фигура «Петра III» и сейчас окутана тайной.

Царская охота, или конец княжны Таракановой

Посетители выставки 1864 года в Академии художеств подолгу останавливались перед картиной Флавицкого, которая вызвала многочисленные толки в художественных кругах и стала предметом споров и самых разноречивых оценок.

Художник изобразил тюремную камеру с узким окном, сквозь которое сильным потоком вливается вода. Она уже затопила пол и подступает к краю постели, где копошатся встревоженные крысы.

В камере видны обычные жалкие предметы арестантского обихода — ветхая кровать, грубая овчина, заменяющая одеяло, простой деревянный стол, на нем разломанная краюха хлеба и глиняная кружка. А на постели почти без чувств от ужаса и отчаяния стоит прекрасная молодая женщина в пышном шелковом платье. Художник изобразил тюремную камеру с узким окном, сквозь которое сильным потоком вливается вода. Она уже затопила пол и подступает к краю постели, где копошатся встревоженные крысы.

Но если эстеты спорили о том, насколько прав был художник, выбрав для своей картины недостаточно актуальную тему, которая не соответствовала характеру и дарования Флавицкого, то историков интересовало только то, насколько картины художника соответствовала исторической правде.

Мы уже говорилои выше, что в начале семидесятых годов в Европе объявилась молодая женщина привлекательной наружности и весьма неясного происхождения.

Из-за этого происхождения и разгорелся весь сыр-бор, поскольку в один прекрасный момент эта женщина объявила себя дочерью Елизаветы Петровны и графа Разумовского. А если говорить проще, то мнимая (или не мнимая) дочь Петра Великого объявила о своих правах на российский престол.

Если сопоставить дошедшие до нас версии, которые выдвигала самозванка, то ее биография выглядела следующим образом.

В младенческом возрасте «дочь Елизаветы Петровны» вывезли во французский Лион, а затем в Голштинское герцогство, в город Киль.

В 1761 году она оказалась в Петербурге, но Петр III, взойдя на престол и опасаясь своей конкурентки, выслал ее в Сибирь (или в Персию). Тогда-то она и узнала о своем происхождении, но, опасаясь возвращаться в Россию, принялась странствовать по Европе, чтобы добиться признания своих прав.

Первые реальные следы незнакомки обнаруживаются в Берлине, откуда она через Гент и Лондон в 1772 году прибыла в Париж. Здесь она именовала себя Али Эмете, княжна Владимирская с Кавказа (в некоторых письмах она именует себя еще «владетельницей Азова, единственной наследницей весьма древнего рода Волдомиров»), и утверждала, что чрезвычайно богата, так как владеет «персидскими сокровищами».

При даме состоял барон Шенк, вероятно — ее любовник, человек с крайне сомнительной репутацией, использовавший «Али Эмете» в качестве орудия «для разных обманов».

Вскоре вокруг загадочной дамы образовался кружок из еще нескольких подобных аферистов и шулеров.

В Париже «княжна Владимирская» жила на широкую ногу, завела знакомство со многими влиятельными и не очень влиятельными людьми, среди которых, в частности, оказался польский эмигрант, великий гетман литовский Михаил Огинский, который искал в лице Франции союзника в деле восстановления независимости разделенной и поглощенной соседними державами Польши.

Но до начала «польской интриги» с самозванкой в главной роли было еще далеко. Бурная жизнь «княжны Владимирской» в Париже окончилась тем, что она запуталась в долгах и была вынуждена бежать во Франкфурт-наМайне, где ее посадили в тюрьму.

Ее выручил граф Ф. Лимбургский, без памяти влюбившийся в авантюристку и всерьез хотевший жениться на ней. Пользуясь его сердечным покровительством, она около полутора лет прожила в его графстве Оберштайн.

В декабре 1773 года впервые появился слух, что под именем «принцессы Владимирской» скрывается прямая наследница русского престола — княжна Елизавета Алексеевна Тараканова, дочь Елизаветы Петровны и ее фаворита графа Разумовского.

Граф Лимбургский, несмотря на любовь к авантюристке, деньгами ее не баловал, зато у него была одна струнка, на которой можно было ловко сыграть. Граф имел притязания на Голштинию (Шлезвиг-Гольштейн) — «родину русских императоров», маленькое герцогство, имя которого так часто появляется на страницах русской истории XVIII столетия.

Увлеченный своими несбыточными мечтами граф Лимбургский был непротив такого превращения своей любовницы, хотя и предостерегал ее от необдуманных действий.

Однако рядом с «княжной Таракановой» появился «мосбахский незнакомец» — небогатый и незнатный польский шляхтич-эмигрант Михаил Доманский, связанным с Генеральной конфедерацией. Эта встреча двух авантюристов оказалась для Елизаветы роковой…

Все дело было в том, что в 1768 году король Польши Станислав Август Понятовский заключил с Россией Варшавский договор о вечной дружбе.

Многие положения договора вызвали неудовольствие польских магнатов. Пользуясь поддержкой Австрии и Франции, противники короля в феврале 1769 года создали в городе Бар конфедерацию и объявили Станислава Понятовского низложенным.

Король и Сенат Речи Посполитой призвали на помощь русские войска, и А. В. Суворов разгромил конфедератов. Вожди Барской конфедерации бежали в Германию и Францию, где иосновали Генеральную конфедерацию.

Почти 10 тысяч пленных конфедератов были отправлены во внутренние районы России. Около 7 тысяч конфедератов, в том числе их предводители — граф Потоцкий и А. Пулавский, находились в Казани.

После начала пугачевского восстания Екатерина II обещала конфедератам освободить их, если они примут участие в борьбе с повстанцами. Множество знатных шляхтичей-конфедератов добровольно выступили на стороне правительства. Однако рядовые конфедераты думали иначе. Они не видели ничего хорошего ни от своих начальников, ни от русского правительства и охотно вступали в ряды пугачевской армии.

Зимой 1774 года, когда «принцесса Елизавета» путешествовала по Европе, лидеры Генеральной конфедерации начали разрабатывать планы вторжения в Россию. Одну из главных ролей, по их расчетам, должен был сыграть Пугачев.

Однако Пугачев и его люди испытывали большую неприязнь и подозрительность к любым иностранцам, и отказались помогать конфедератам.

Никакой реальной почвы под планами конфедератов не было — эмигранты не имели ни сил, не средств, ни весомой международной поддержки. Зато в наличии была «законная наследница русского престола»…

В свою очередь, самозванка, когда в Европу стали приходить известия о восстании Пугачева, развила бешеную активность. В 1774 г. она стала распускать слухи, что Пугачев — ее родной брат и действует с ней заодно.

Затем она стала говорить, что это ее родной брат по отцу, «князь Разумовский», принял имя донского казака Пугачева и поднял восстание для возведения законной претендентки на русский престол.

Чем ближе ей казался российский престол, тем настойчивее она отделяла себя от родства с Пугачевым. В 1775 году она заявляла английскому посланнику в Неаполе, что Пугачев не ее брат, а донской казак, получивший заботами ее матери императрицы Елизаветы Петровны «блестящее европейское образование».

Конечно, польские эмигрантские круги оказали решающее влияние на перерождение международной авантюристки в самозванку «княжну Тараканову». Вполне возможно, что и саму мысль назваться дочерью императрицы Елизаветы подал ей Михаил Доманский, который еще в 1769 году слышал о том, что Елизавета Петровна имела дочь от тайного брака с Разумовским.

В начале 1774 года возле «княжны Таракановой» появсся сам князь Карл Радзивилл, маршал Генеральной конфедерации и воевода виленский.

Переписка самозванки с Радзивиллом началась еще в 1773 г. Характерно, что в одном из писем Радзивилл называет ее «призванной провидением для спасения Польши».

Первая встреча «княжны Таракановой» с Радзивиллом состоялась в Венеции, в доме французского консула. В Венецию самозванка прибыла в конце мая 1774 года под именем графини Пинненберг.

Радзивилл намекнул самозванке, что она может быть весьма полезной для интересов конфедератов. Ну а поскольку она, как «законная дочь покойной русской императрицы Елизаветы Петровны», имеет право на русскую корону, то конфедераты готовы оказать ей помощь.

Взамен Радзивилл потребовал должна будет вернуть Речи Посполитой Белоруссию и заставить Пруссию и Австрию восстановить Польшу в пределах 1772 года.

Было решено, что самозванка с Радзивиллом и группой польских и французских добровольцев отпраятся в Константинополь, где под знаменем «княжны Таракановой» создадут польско-французский добровольческий корпус. Затем «княжна» прибудет с ним на театр военных действий русско-турецкой войны и обратится к русской армии как «законная наследница престола».

Княжная Владмирская всерьез увлеклась сумасбродным проектом поляков и рассылала в разные страны письма, в которых уверяла, что в России у нее множество приверженцев.

В июне 1774 года княжна с Радзивиллом и добровольцами на отправилась в Константинополь. Однако из-за непогоды и дипломатических осложнений корабль задержался в Дубровнике (Рагузе).

В Дубровнике самозванка продолжала вести «веселую жизнь» и одновременно играть роль «русской наследницы». Ее вызывающее поведение не нравилось Радзивиллу, и между ними все чаще вспыхивали ссоры.

Тем временем у самозванки созрел план установить связь с командованием русской эскадры, находившейся у берегов Италии. «Постараюсь, — писала она 10 июля 1774 г. одному из своих корреспондентов, — овладеть флотом, находящимся в Ливорно; это не очень далеко отсюда. Мне необходимо объявить, кто я, ибо уже постарались распустить слух о моей смертию. Я издам манифесты, распространю их по Европе, а Порта открыто объявит их во всеобщее сведение. Друзья мои уже в Константинополе, они работают, что нужно».

Находясь в Дубровнике, самозванка так объясняла свои права на русский престол: «Я родилась в 1753 году и до девятилетнего возраста жила при матери. Когда она скончалась, правление Русской империей принял племянник ее, принц Голштейн-Готторпский и, согласно завещанию матери моей, был провозглашен императором под именем Петра III. Я должна была лишь по достижении совершеннолетия вступить на престол и надеть русскую корону, которую надел Петр, не имея на то права. Но через полгода по смерти моей матери жена императора Екатерина низложила своего мужа, объявила себя императрицей и короновалась в Москве мне принадлежащею древней короной царей московских и всея России».

Появление новой самозванки встревожило Екатерину II. Самозванка ведь не просто выдавала себя за дочь Елизаветы Петровны, но и заявляла права на российский престол. Так или иначе, но она лишний раз напоминала об узурпации трона Екатериной и подрывало на Западе ее престиж.

Она была озабочена и теми документами, которые якобы имелись у княжны. Ведь в одном из писем к Орлову та сообщала, что у нее есть копии подлинных завещаний Петра I, Екатерины I и Елизаветы. Более того, она намеревалась опубликовать в европейских газетах названные документы, которые подтверждали ее права на русский трон.

Екатерина II приказала графу А. Г. Орлову, находившемуся с русской эскадрой в Средиземном море, арестовать княжну — и переправить в Россию. В случае провала Екатерина даже разрешила Орлову бомбардировать Дубровник из корабельных орудий.

Тем временем раздоры в стане самозванки становились все серьезнее. В Дубровник приходили известия, что турецкая армия разгромлена и Турция ищет мира с Россией. Франция вызвалась стать посредником в русско-турецких мирных переговорах. Вдобавок, итальянские банкиры отказали самозванке в финансовой помощи.

Тогда «княжна» написала письмо турецкому султану, требуя от него продолжать войну, однако Радзивилл не стал отправлять его. Он уже понял, что попал в глупейшее положение, связавшись с этой дамой.

Противники Радзивилла в руководстве Генеральной конфедерации подняли головы, на него посыпался град упреков. Вдобавок, бывшие с ним польские и французские добровольцы, раздраженные беспутной самозванкой и бесцельным сидением в Дубровнике, списывались с Парижем и Венецией и получали оттуда от своих приятелей «самые неудовлетворительные известия» о самозванке.

Акции «княжны Таракановой» упали до нуля, и когда пришло известие о заключении Кючук-Кайнарджийского мира между Россией и Турцией, Радзивилл стал думать только о том, как спасти собственное лицо.

Самозванка пыталась обрести почву под ногами. Ее прежняя затея — овладеть русским флотом в Средиземном море — не давала ей покоя. Она направила графу А. Орлову письмо, к которому были приложен Манифест от имени «Елизаветы II, Божиею милостию княжны Российской» и копия подложного Завещания императрицы Елизаветы Петровны, в котором та якобы завещала права на русский престол своей дочери.

В письме к Орлову самозванка писала, что блистательные успехи народного восстания, затеянного братом ее, «называющимся ныне Пугачевым», ободряют ее как законную наследницу русского престола к предъявлению своих прав. Ей помогают в этом турецкий султан и многие монархи Европы. Она имеет множество приверженцев в России. В заключение «княжна» обещала Орлову свое покровительство, величайшие почести и «нежнейшую благодарность».

Поняв, что самозванка ищет с ним контакт, Орлов направил своего эмиссара в Дубровник. Его адъютант И. Христинек, посланный в Рим, в январе 1775 году отыскал самозванку и вступил с ней в переговоры, назвавшись лейтенантом русского флота. Он намекнул, что граф Орлов питает «живейшее участие» к судьбе «дочери императрицы Елизаветы».

Встреча Орлова и «княжны» состоялась в феврале 1775 году в Пизе, куда самозванка прибыла под именем графини Силинской. Очень скоро их встречи стали ежедневными.

Орлов вел себя с «княжной» очень предупредительно, являлся к ней всегда в парадной форме, с орденской лентой через плечо. Они вдвоем ездили на загородные прогулки, посещали оперу, появлялись в публичных местах. Вскоре по городу поползли слухи, что русский граф и прекрасная княжна — любовники.

Орлов предложил ей руку, сердце и свои услуги, «повсюду, где б она их не потребовала», поклялся возвести ее на русский престол.

21 февраля 1775 года после завтрака у английского консула Орлов пригласил самозванку познакомиться с русскими кораблями, стоявшими на рейде Ливорно.

Эскадра встретила княжну «Елизавету II» царским салютом, музыкой и криками «ура!». Самозванка поднялась на борт флагманского корабля «Три иерарха».

Ее пригласили на палубу: полюбоваться маневрами эскадры. Захваченная зрелищем «своего» флота, самозванка даже не заметила, как Орлов и Грейг куда-то исчезли. И вот тут-то какой гвардейский капитан произнес навеки отрезвившую самозванку фразу:

— По именному повелению ее величества царствующей в России императрицы Екатерины Алексеевны вы арестованы!

В мае 1775 года пленница была заключена в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Для следствия по делу самозванки была создана специальная комиссия. Главной целью комиссии было выяснение того, кто руководил самозванческой интригой.

Она показала, что ее зовут Елизаветой, ей 23 года, где она родилась — не знает, кто ее отец и мать — тоже не знает. До девяти лет она жила в столице Голштинии Киле, а затем в сопровождении какой-то женщины и трех мужчин ее переправили через Лифляндию и Петербург в Персию, где она прожила 15 месяцев. Приставленные к ней люди объясняли ей, что все эти ее перемещения делаются по воле императора Петра III.

Строгое содержание пленницы в пути, а затем в крепости подорвало ее здоровье. Лекарь обнаружил у нее чахотку. Вдобавок оказалось, что узница находится на пятом месяце беременности. После этого ее перевели в более сухое помещение — в подвал под домом коменданта Петропавловской крепости.

Заключение «княжна» переносила крайне тяжело, ею постоянно овладевали приступы истерики. Из своей камеры самозванка писала отчаянные письма императрице и князю Голицыну.

В ноябре самозванка разрешилась от бремени сыном графа Алексея Орлова-Чесменского. В первых числах декабря стало ясно, что самозванка умирает. По ее просьбе, ее исповедовал православный священник. Умирала «княжна» тяжело, агония длилась почти двое суток. 4 декабря Елизаветы не стало.

Скончавшаяся от скоротечной чахотки самозванка была тайно погребена на территории Петропавловской крепости, в Алексеевском равелине, унеся в могилу тайну своего происхождения.

Позже появился слух, что княжна Тараканова погибла 10 сентября 1777 года во время наводнения в Петербурге. Эта легенда и вдохновила Г. Флавицкого на создание картины «Княжна Тараканова», ставшей классикой.

Тайна смерти Екатерины

Тяжёлая смерть, предварённая мистическим происшествием, постигла русскую властительницу Екатерину II. Одна из наиболее одарённых женщин в мировой истории, с которой считали за великую честь состоять в переписке виднейшие умы того времени, Екатерина приняла мучительную агонию длиной в тридцать шесть часов.

2 ноября 1976, как пишет герцог де Дудовилль, императрицу посетил призрак в образе её же самой. Ночью фрейлины, дежурившие у дверей спальни Екатерины, увидели, что императрица, одетая в ночной костюм и со свечой в руках, входит в тронный зал. Далее они услышали звонок из спальни, которым вызывалась дежурная прислуга. Фрейлины отворили двери и увидели императрицу, лежавшую в постели.

Оказалось, что она слышала чьи-то шаги, которые мешали ей спать. Узнав о странном видении, Екатерина приказала подать себе одеться и в сопровождении своих фрейлин отправилась в тронный зал.

Там, в зале, освещённом зеленоватым сиянием, предстала другая Екатерина. Она сидела на троне и молчала. Настоящая императрица успела выкрикнуть приказание о том, чтобы стража открыла по призраку стрельбу, и упала в обморок.

Утром 5 ноября, то есть спустя два дня после этого, Екатерина II, поднялась с постели, отправилась в туалетную комнату и надолго задержалась в ней. Дежурный камердинер императрицы Захар Зотов, выждав полчаса, заглянул внутрь и обнаружил её на полу. Вывихнутая нога, багровое лицо, хрип.

Требовалось перенести императрицу в опочивальню, но «в теле ея оказалась такая тяжесть, что шести человек едва достаточно было, только чтоб положить ее на пол в названной комнате».

На красном сафьяновом матраце она представляла тяжёлое зрелище. «Глаза ея были закрыты, она сильно хрипела, а грудь и живот безпрестанно подымались и опускались.

По прибытии докторов, ей отворили кровь из руки; оттуда медленно потекла кровь, черная и густая».

Императрице дали рвотных порошков, но пользы они не принесли. Вызвали её духовника отца Савву. Однако приобщить императрицу к Святым Тайнам не было возможности. Изо рта её шла бурная пена, и отец Савва начал чтение отходных молитв.

Доктора объявили, что надежды нет. Настали унылые хлопоты по изъятию императорской документации, которые продолжались до того времени, пока не стало ясно, что наступает кончина императрицы. Приглашённый митрополит немедленно прочитал отходную, но вслед за этим «агония Ея Величества, обнаруживаемая постоянным хрипеньем, подниманием живота и зловонною материею темнаго цвета, по временам вытекавшею изо рта, при закрытых глазах, продолжалась тридцать шесть часов без малейшаго перерыва».

Умерла Екатерина II на следующий день, 6 ноября в 9 ч. 45 м. Ей было 67 лет. Согласно терминологии XVIII века императрицу постиг «апоплексический удар», а если более понятно — произошло кровоизлияние в мозг. «…кровь излилась на мозг с двух сторон: с одной стороны черная, густая и свернувшаяся в виде печенки, а с другой — жидкая, вытекшая из разорвавшейся вены. Нашли также два камня в желчи, которая разлилась по всему сердцу…»

После похорон Екатерины II в узких придворных кругах пошла недобрая молва о других причинах её смерти. Самые злоязычные вельможи говорили о том, что императрицу погубила грешная страсть к мужчинам, которой она, якобы, отдавалась до последних дней.

Затем появилась версия о травме, полученной от осколков ночного горшка, который раскололся под большим весом императрицы. Однако и то, и другое следует отнести скорее к придворным сплетням. Лишь одной версии, исключающей апоплексический удар, можно стоит уделить должное внимание.

Туалетная комната, в которой Екатерина II потеряла сознание, была оборудована «стульчаком», сооружённым из древнего польского трона.

Ранее он принадлежал первым польским королям Пястам, а вывезен был из Польши по личному указанию Екатерины. Это произошло после Третьего раздела Польши, когда было подавлено восстание под руководством Тадеуша Костюшко.

По слухам, дежурный камердинер Захар Зотов обнаружил императрицу, истекавшую кровью. У неё имелась тяжёлая колотая рана, которая была нанесена ударом снизу.

Предполагалось, что внутри бывшего трона находился польский мститель. Он-то и ударил императрицу боевым тесаком, после чего сумел благополучно покинуть Зимний дворец. Тем самым трон как символ погибшей Речи Посполитой стал источником смерти для Екатерины.

Интересно, что ещё 5 ноября, когда пришло время сообщить о недуге матери престолонаследнику великому князю Павлу Петровичу, и в Гатчину был направлен с этой целью Зубов, то Павел сначала пришёл в ужас.

Он решил, что визитёр имеет цель арестовать его. Однако, узнав, в чём дело, Павел обнял Зубова и расцеловал.

После же смерти императрицы первым распоряжением Павла стало нечто странное. Он приказал хоронить Екатерину II вместе с ненавистным ею при жизни Петром III.

Могилу Петра III, которая находилась в Александро-Невской лавре, вскрыли, и Павел устроил над останками мистический ритуал — водрузил на голову мёртвого отца царскую корону. Уже после этого Екатерину II и Петра III похоронили в Петропавловском соборе.

Именно тогда английской министр при дворе Екатерины произнес свою знаменитую фразу: «Хоронят Россию».

Павел I (1796–1801)

Возможно, самая загадочная и трагическая фигура среди русских царей, и по сей день пользующаяся, благодаря стараниям советских историков, дурной славой. На самом деле это было совсем не так, и мы в нашем маленьком эссе постараемся доказать это.

Тайны характера

В 1796 году Павел вступил на отнятый у него матерью трон, и занял он его только благодаря той внезапности, с какой его мать отошла в мир иной.

Екатерина намеревалась передать престол внуку, и только внезапная ее кончина помешала ей осуществить это. Сановники растерялись и не успели организовать «голос народа» в виде полупьяных гвардейцев, готовых за новые привилегии поддерживать кого угодно.

Павлу было сорок два года, и по сути дела, все его лучшие годы были уже позади. Впрочем, их вряд ли можно назвать лучшими, так как все они были прожиты в тяжелой и ненормальной атмосфере, созданной его матерью.

Личная жизнь Павла сложилась несчастливо. После своего рождения он был взят у Екатерины и воспитывался Елизаветой. Воспитателем Павла был известный масон Н. И. Панин.

После смерти Елизаветы и убийства Петра III, мало что изменилось в положении впечатлительного, даровитого ребенка. Он по-прежнему жил отдельно от матери, которая не любила сына от ненавистного мужа.

Павел это чувствовал и сторонился матери, когда его изредка приводили к ней. Ребенок замкнулся в себя и с годами все больше и больше стал чуждаться матери. Когда же Павел узнал, что желание матери стать императрицей, послужило причиной гибели его отца, а потом понял, что мать не только свергла с престола его отца, но намерена лишить законных прав на русский престол и его, отчужденность переросла в неприязнь.

Виновата в этом была Екатерина, никогда не любившая сына. Когда Павел достиг совершеннолетия, Екатерина не передала ему власть, на которую он имел законные права. Законный наследник власти — ее сын — стал ее постоянной головной болью и угроза для нее.

Она всегда подозревала Павла в том, что он хочет организовать заговор против нее и отнять у нее принадлежащую ему власть, и окружала его своими шпионами.

От сознания непрочности своего положения, Екатерина не любила путешествовать, так как опасалась, чтобы в столице в ее отсутствие не произошел переворот. Когда же она все-таки уезжала, то оставляла соответствующие распоряжения относительно сына. Согласно им, в случае начала волнений в столице, ее доверенные лица должны были немедленно арестовать Павла и привезти его к ней.

Отношения между матерью и сыном стали еще хуже после того, как у Павла родился сын Александр. Екатерина отняла у Павла сына и начала воспитывать его сама. Екатерина хотела передать власть не сыну, а внуку.

Когда Александр вырос, он стал противиться желанию бабки объявить его наследником престола. Он не хотел, чтобы законные права отца были нарушены.

Александр говорил, что предпочитает лучше уехать из России, чем надеть корону, принадлежащую отцу. Тем не менее, Екатерина требовала от воспитателя Александра Лагарпа внушить внуку мысль о том, что он должен согласиться на объявление его наследником престола.

Однако тот отказался заняться таким «воспитанием» будущего императора и покинул Россию.

«Положение Павла, — писал Платонов, — становилось хуже год от года. Удаленный от всяких дел, видя постоянную неприязнь и обиды от матери, Павел уединился с своей семьей в Гатчине и Павловске — имениях, подаренных ему Екатериной. Он жил там тихой семейной жизнью…»

Даже вступая на престол, Павел получил последний тяжелый удар от ненавидевшей его матери в виде якобы написанного ею завещания, которое лишало его престола.

В нем Екатерина ссылалась на принятый Петром I закон, согласно которому наследник назначался монархом. Если верить легенде, то Павел взял конверт, завернутый в черную ленту с надписью: «Вскрыть после моей смерти в совете». Затем взглянул на Безбородко. Тот кивнул на горевший камин, и Павел бросил пакет в огонь.

На этом закончил свое существование закон, введенный Петром I, согласно которого монарх может назначить своим наследником кого хочет.

Сам пострадавший от последствий петровского принципа передачи монархической власти «согласно воле государя» Павел в первые же часы своего пребывания на престоле восстановил древний порядок наследования царской власти.

Да и само воцарение Павла Петровича происходило не по закону 1721 года, а по легитимному, древнерусскому праву, которое он сразу же облек в ясную и стройную систему.

Как мы уже говорили выше, до 42 лет Павел прожил в двусмысленном положении законного наследника престола, без надежды получить когда-нибудь этот престол на законном основании. Сначала на его пути стояла мать, потом стал сын, которого она хотела сделать императором.

Ложное, двусмысленное положение, если оно продолжается слишком долго, может любого человекалишить душевного равновесия. А Павел в таком положении находился с дней своей юности, когда он осознал двусмысленность своего положения.

Те, кто смотрел фильм «Александр Суворов», конечно же, помнят тот злобно-карикатурноый образ, в каком предстает перед зрителем самый убогий, по мнению советских историков, российский император.

Но давайте оставим этот бред на совести создателей этого фильма и посмотрим, каким был Павел до того, какне нормальная жизнь, которая досталась на его долю, подорвала его душевные силы.

В отличие от сценариста фильма, мы не будем ничего изобретать и предоставим слово тем, кто знал Павла. Замечу сразу, что все близко знавшие его, единодушно отмечают рыцарские черты его характера.

«Хотя фигура его была обделена грациею, — описывает в своих мемуарах императора княгиня Ливен, — он далеко не был лишен достоинства, обладал прекрасными манерами и был очень вежлив с женщинами.

Он обладал литературной начитанностью и умом бойким и открытым, склонным был к шутке и веселию, любил искусство; французский язык знал в совершенстве, любил Францию, а нравы и вкусы этой страны воспринимал в свои привычки.

Разговор он вел скачками, но всегда с непрестанным оживлением. Он знал толк в изощренных и деликатных оборотах речи.

Его шутка никогда не носила дурного вкуса и трудно представить себе что-либо более изящное, чем короткие милостивые слова, с которыми он обращался к окружающим в минуты благодушия.

В основе его характера лежало величие и благородство — великодушный враг, чудный друг, он умел прощать с величием, а свою вину или несправедливость исправлял с большой искренностью.

Я говорю это по опыту, потому что мне не раз, до и после замужества, приходилось соприкасаться с Императором».

Деспоты по натуре не любят детей и не умеют веселиться. Однако та же княгиня Ливен вспоминала, что Павел охотно играл с маленькими воспитанницами Смольного института и, играя с ними, веселился от всей души.

«Он, — писала она, — нередко наезжал в Смольный монастырь, где я воспитывалась: его забавляли игры маленьких девочек, и он охотно сам даже принимал в них участие.

Я прекрасно помню, как однажды вечером в 1798 году, я играла в жмурки с ним, последним королем польским, принцем Конде и фельдмаршалом Суворовым. Император тут проделал тысячу сумасбродств, но и в припадках веселости он ничем не нарушил приличий».

«Павел, — читаем мы в мемуарах А. Н. Вельяминова-Зернова, — был по природе великодушен, открыт и благороден; он помнил прежние связи, желал иметь друзей и хотел любить правду, но не умел выдерживать этой роли. Должно признаться, что эта роль чрезвычайно трудна. Почти всегда под видом правды говорят царям резкую ложь, потому что она каким-нибудь косвенным образом выгодна тому, кто ее сказал».

«Павел, — писал в своих записках де Санглен, — был рыцарем времен протекших».

«Павел, — отмечал Саблуков, — знал в совершенстве языки: славянский, русский, французский, немецкий, имел некоторые сведения в латинском, был хорошо знаком с историей и математикой, говорил и писал весьма свободно и правильно на упомянутых языках.

В своем рассказе я изобразил Павла человеком глубоко-религиозным, исполненным истинного благочестия и страха Божия.

И, действительно, это был человек в душе вполне доброжелательный, великодушный, готовый прощать обиды и сознаваться в своих ошибках.

Он высоко ценил правду, ненавидел ложь и обман, заботился о правосудии и беспощадно преследовал всякие злоупотребления, в особенности же лихоимство и взяточничество».

Нет сомнения, что в основе характера Императора Павла лежало истинное великодушие и благородство и, несмотря на то, что он был ревнив к власти, он презирал тех, кто раболепно подчинялся его воле, в ущерб правде и справедливости и, наоборот, уважал людей, которые бесстрашно противились вспышкам его гнева, чтобы защитить невинного.

«Павел I, — отмечал один из близких к нему людей, — всегда рад был слышать истину, для которой слух его всегда был открыт, а вместе с нею он готов был уважать и выслушивать то лицо, от которого нее слышал».

«По восшествии на престол государя Павла I, — рассказывал Пушкину Л. В. Нащокин, отец мой вышел в отставку.

— Вы горячи и я горяч, — сказал он императору, — нам вместе не ужиться.

Государь с ним согласился и подарил ему Воронежскую деревню».

Несмотря на свою требовательность, несмотря на строгие меры, применяемые к нарушителям порядка и дисциплины, Павел был очень снисходителен и легко прощал тех, кто раскаивался в совершенных дурных поступках.

Прусский посланник Сольс писал: «У него душа превосходнейшая, самая честная и возвышенная, и вместе с тем самая чистая и невинная, которая знает зло только с отталкивающей его стороны, и вообще сведуща о дурном лишь насколько это нужно, чтобы вооружиться решимостью самому избегать его и не одобрять его в других. Одним словом, невозможно довольно сказать в похвалу Великому Князю».

Встретившийся с Павлом в Петербурге австрийский император Иосиф II так отзывался о нем в письме к своей матери: «Великий Князь и Великая Княгиня, которых, при полном согласии и при дружбе господствующими между ними, нужно считать как бы за одно лицо, чрезвычайно интересные личности.

Они остроумны, богаты познаниями и обнаруживают самые честные, правдивые и справедливые чувства, предпочитая всему мир и ставя выше всего благоденствие человечества. Великий Князь одарен многими качествами, которые дают ему полное право на уважение».

«Граф Северный, — писал своему брату Императору Австрии Иосифу II Великий герцог Леопольд, сопровождавший Павла из Австрии в Флоренцию, — кроме большого ума, дарований и рассудительности, обладает талантом верно постигать идеи и предметы, и быстро обнимать все их стороны и обстоятельства.

Из всех его речей видно, что он исполнен желанием добра. Мне кажется, что с ним следует поступать откровенно, прямо и честно, чтобы не сделать его недоверчивым и подозрительным.

Я думаю, что он будет очень деятелен; в его образе мыслей видна энергия. Мне он кажется очень твердым и решительным, когда становится на чем-нибудь, и, конечно, он не принадлежит к числу тех людей, которые позволили бы кому бы то ни было управлять собою.

Вообще, он, кажется, не особенно жалует иностранцев и будет строг, склонен к порядку, безусловной дисциплине, соблюдению установленных правил и точности.

В разговоре своем он ни разу и ни в чем не касался своего положения и Императрицы, но не скрыл от меня, что не одобряет всех обширных проектов и нововведений в России, которые в действительности впоследствии оказываются имеющими более пышности и названия, чем истинной прочности.

Только упоминая о планах Императрицы относительно увеличения русских владений на счет Турции и основания империи в Константинополе, он не скрыл своего неодобрения этому проекту и вообще всякому плану увеличения монархии, уже и без того очень обширной и требующей заботы о внутренних делах.

По его мнению, следует оставить в стороне все эти бесполезные мечты о завоеваниях, которые служат лишь к приобретению славы, не доставляя действительных выгод, а напротив, ослабляя еще более Государство.

Я убежден, что в этом отношении он говорил со мной искренно».

«Душа его, — пишет в своих „Записках“ графиня В. Я. Головина, — была прекрасна и исполнена добродетелей, и, когда они брали верх, дела его были достойны почтения и восхищения. Надо отдать ему справедливость: Павел был единственный Государь, искренно желавший восстановить престолы, потрясенные революцией; он один также полагал, что законность должна быть основанием порядка».

Как известно, после восшествия на престол, Павел распорядился похоронить прах убитого заговорщиками его отца его, Петра III, рядом с прахом Екатерины II.

Этот поступок всегда выдавался историками за яркое доказательство ненормальности Павла, который таким образом пожелал отомстить своей матери.

Вряд ли это так. Вводя основные законы, Павел I хорошо понимал, что нужно оздоровить моральную и политическую атмосферу в России, загрязненную после смерти Петра I постоянными дворцовыми переворотами.

Ведь дело дошло до того, что убийцы Петра III гордились своим участием в преступлении и считали себя героями.

Именно поэтому Павел с первого дня царствования старается вернуть разболтавшимся россиянам духовное зрение.

Современница Екатерины II, А. К. Загряжская, в разговоре с Пушкиным, так отозвалась об убийце Петра III А. Орлове: «Орлов был в душе цареубийцей, это было у него как бы дурной привычкой».

Павел I приказал главному убийце Петра III, Алексею Орлову во время торжественного переноса праха Петра III идти впереди гроба своей жертвы и нести царскую корону.

«И вот, — писал современник, — на глазах всего петербургского общества, матерый цареубийца, мужчина исполинского роста со страшным, иссеченным саблей, по пьяному делу, лицом, который мог ударом кулака раздавить череп, как фисташковый орех, которого все боялись, — этот Орлов несет в дрожащих руках корону и испуганно озирается на нового императора.

Сразу после похорон. Орлов бежит за границу, но государь и не думает его преследовать. Казни предавался здесь вовсе не физический цареубийца, а само цареубийство.

Петербургским вельможным кругам, соскользнувшим со своего прямого пути безоговорочного служения государям, предлагалось опомниться; предлагалось понять, что убийство царя есть не только уголовное преступление, но и хула на Господа Бога и всю Россию, в ее историческом целом, — на всех бесчисленных россиян, которые со времен Владимира Святого кровь свою проливали за веру, независимость, единство и процветание своей родины первыми слугами которой были цари.

Поняла ли это столичная знать? Целиком, конечно, не поняла. Остались те „екатерининские змеи“, которые и самому Павлу I-му уготовили участь его отца».

Оказался неспособным понять данный ему моральный урок и сам Алексей Орлов.

«Я встретилась с ним в Дрездене, — рассказывала Загряжская А. С. Пушкину, — в загородном саду. Он сел рядом со мною на лавочке. Мы разговорились о Павле I.

„Что за урод! — сказал он. — Как его терпят?“

„Ах, батюшка, — ответила я, — что прикажешь делать? Ведь не задушить же его?“

„А почему же нет, матушка?“ — совершенно искренне удивился Орлов.

„Как, — недоуменно взглянула на него я, — и ты согласился бы, чтобы дочь твоя Анна Алексеевна вмешалась в это дело?“

„Не только согласился бы, а был бы очень тому рад!“ — последовалответ. Вот каков был человек».

Стараясь развенчать цареубийц, как политических героев, Павел вместе с тем стремился возвысить нравственное значение присяги на верность царю.

Он постарался найти и вознаградить тех лиц, которые остались верны Петру III и не захотели давать присягу Екатерине II.

Узнав от Аракчеева, что в деревне Липках Тверской губернии живет отставной премьер-майор Абрамов, отказавшийся присягать Екатерине II после убийства Петра III, и преследовавшийся за это Екатериной, приказал вызвать его в Петербург и доставить в Зимний дворец.

Там перепуганному майору объявили, что Государь Император жалует его званием генерал-майора и Аннинской лентой.

С. Платонов, как и некоторые другие независимые историки, тоже признает, что Павел I имел характер «благородный и благодушный от природы».

«Только постоянное недовольство своим угнетенным положением, — отмечает он, — боязнь лишиться престола, частые унижения и оскорбления, каким подвергался Павел от самой Екатерины и ее приближенных, — могли, конечно, испортить его характер, благородный и благодушный от природы».

Иными словами, все, что есть тяжелого в характере Павла, есть одно из многих тяжелых наследств, которые оставила Екатерина России после своего «Златого века».

Павлу долгие годы пришлось жить под страхом лишения свободы и насильственной смерти. Трагическая судьба его отца и несчастного императора Иоанна VI, всю жизнь проведшего в заключении — могла стать и его судьбой.

Платонов указывает, что когда Павел был Великим Князем «нервная раздражительность приводила его к болезненным припадкам тяжелого гнева».

Когда же появились эти припадки и что было причиной их? Панин все время настраивал Павла против матери. Павла старались вовлечь в заговор против матери, гарантируя сохранение жизни Екатерины.

Павла соблазняли тем, что он имеет все законные права на корону, отнятую у него матерью. Благородный Павел отказался получить принадлежащий ему трон таким путем.

Опасаясь, что Павел расскажет об их предложении матери, заговорщики попытались отравить его.

«Раздражительность Павла шла не от природы, — говорил Павел Лопухин князю Лобанову-Ростовскому, — а была последствием одной попытки отравить его».

«Князь Лопухин уверял меня, — писал позже князь Лобанов-Ростовский, что этот факт известен ему из самого достоверного источника. Из последующих же моих разговоров с ним я понял, что это сообщено было самим Императором княгине Гагариной».

По мнению историка Шильдера, это покушение состоялось к 1778 году. Инициаторами отравления были Орловы, мечтавшие разделить власть с Екатериной.

«Когда Павел был еще великим князем, — писал Шильдер, — он однажды внезапно заболел; по некоторым признакам доктор, который состоял при нем, угадал, что великому князю дали какого-то яда, не теряя времени, тотчас принялся лечить его против отравы.

Больной выздоровел, но никогда не оправился совершенно; с этого времени на всю жизнь нервная его система осталась крайне расстроенною: его неукротимые порывы гнева были ничто иное, как болезненные припадки, которые могли быть возбуждаемы самым ничтожным обстоятельством».

«Император, — описывал эти припадки князь Лопухин, — бледнел, черты лица его до того изменялись, что трудно было его узнать, ему давило грудь, он выпрямлялся, закидывал голову назад, задыхался и пыхтел. Продолжительность этих припадков не всегда одинакова. Но как только он приходил в себя вспоминал, что говорил и делал в эти минуты, или когда из его приближенных какое-нибудь благонамеренное лицо напоминало ему об этом, то не было примера, чтобы он не отменял своего приказания и не старался всячески загладить последствия своего гнева».

Как тут не вспомнить «припадки» Ивана Грозного или того же Петра, которые нередко заканчивались смертью или увечьями кого-либо из присутствовавших при них людей.

Удивительно поведение Павла и при попытке вовлечь его в заговор против матери. Да любой другой лишенный власти, любви и заботы человек поспешил бы отомстить Екатерине. Но Павел и здесь повел себя как истинный рыцарь.

«Граф Панин, — пишет В. Н. Головина в своих воспоминаниях, — сын графа Петра Панина, ни в чем нее похож на своего отца, у него нет ни силы характера, ни благородства в поступках; ум его способен только возбуждать смуты и интриги.

Император Павел, будучи еще Великим Князем, высказал ему участие, как племяннику гр. Никиты Панина, своего воспитателя.

Граф Панин воспользовался добрым расположением Великого Князя, удвоил усердие и угодливость и достиг того, что заслужил его доверие.

Заметив дурные отношения между Императрицей и ее сыном, он захотел нанести им последний удар, чтобы быть в состоянии удовлетворить потом своим честолюбивым и даже преступным замыслам.

Поужинав однажды в городе, он вернулся в Гатчину и испросил у Великого Князя частную аудиенцию для сообщения ему самых важных новостей.

Великий Князь назначил, в каком часу он может прийти к нему в кабинет. Граф вошел со смущенным видом, очень ловко прикрыл свое коварство маской прямодушия и сказал, наконец, Великому Князю с притворной нерешительностью, будто пришел сообщить ему известие самое ужасное для его сердца: дело шло о заговоре, составленном против него Императрицей-Матерью, думали даже посягнуть на его жизнь.

Великий Князь спросил у него, знает ли он заговорщиков и, получив утвердительный ответ, велел ему написать их имена.

Граф Панин составил длинный список, который был плодом его воображения. „Подпишитесь“, — сказал затем Великий Князь. Панин подписался.

Тогда Великий Князь схватил бумагу и сказал: „Ступайте отсюда, предатель, и никогда не попадайтесь мне на глаза“. Великий Князь потом сообщил своей матери об этой низкой клевете. Императрица была также возмущена ею, как и он».

И это сделал человек, которому эта самая императрица отравила сорок два года жизни! Комментарии, как принято говорить в таких случаях, излишни.

Павел и масоны

Как мы помним, главным воспитателем Павла Екатерина назначила графа Никиту Панина, и таким образом с раннего детства император оказался среди самых видных русских масонов.

Это был сам Никита Панин, вовлекший Павла в члены масонского братства, его брат Петр Панин и родственники графов Паниных, князья А. Б. Куракин и Н. В. Репнин.

Князь Куракин был одно время русским послом во Франции. В Париже его завербовал в ряды ордена Мартинистов сам Сент-Мартен.

Вернувшись в Россию, Куракин завербовал в члены ордена Новикова. После И. П. Елагина Куракин стал главой русских масонов.

Князь Н. В. Репнин был предан идеям масонства «до глупости».

Никите Панину в воспитании Павла помогал масон Т. И. Остервальд. Капитан флота Сергей Иванович Плещеев, с которым подружился Павел и которого очень любил, был тоже масон, вступивший в масонскую ложу во время пребывания в Италии. С Плещеевым Павла свел князь Репнин, надо думать, не без тайного умысла. Русские масоны решили сделать Павла масоном.

Начиная с 1769 года, Павел вел оживленную переписку с Паниным по поводу написанного масоном князем Щербатовым сочинения «Путешествие в землю Офирскую».

Как это не покажется удивительным, но «Путешествие в землю Офирскую» являло собою первый, составленный в России план организации социалистического, тоталитарного государства.

В жизни офирян все находится под тщательной опекой государственной власти в лице санкреев — офицеров полиции.

«В государстве офирян, — писал Щербатов, — все так рассчитано, что каждому положены правила, как ему жить, какое носить платье, сколько иметь пространный дом, сколько иметь служителей, по сколько блюд на столе, какие напитки, даже содержание скота, дров и освещения положено в цену; дается посуда из казны по чинам; единым жестяная, другим глиняная, а первоклассным серебряная, и определенное число денег на поправку и посему каждый должен жить, как ему предписано».

Правители Офирии определяют жизнь страны, в которой все делается по заранее разработанному плану и только по разрешению правительства.

Именно в «Путешествии в страну Офирскую» впервые появился план организации военных поселений, созданных позже Александром I. Армия в Офирии состоит из солдат, которые живут в специальных селениях.

По своей сути «Путешествие в страну Офирскую» было предшественником «Русской Правды» декабриста Пестеля, собиравшегося превратить страну в ведомство гестапо. Строй тоталитарного государства, предложенного Щербатовым, явился прообразом социалистического государства, созданного большевиками.

Чтобы осуществить свою мечту, масонам, конечно же, надо было иметь на своей стороне правителя страну. Именно поэтому они постоянно давали понять Павлу, что они хотят видеть на престоле его, а не поправшую его права Екатерину. И не случайно Г. Вернадский в своей книге «Русское масонство в царствование Екатерины II» писал: «Отрицательное отношение значительной части масонов к Екатерине и симпатии к Павлу Петровичу, выясняются вполне определенно в конце 1770 годов».

3 сентября 1776 года граф Никита Панин стал великим поместным мастером. Еще через два месяца внучатый племянник Панина и близкий друг Павла князь А. В. Куракин отправился в любимую Паниным Швецию: составлять «истинную масонскую партию».

Елагин долго думал, принимать ли ему новую систему или нет, но, в конце концов, отказался. В результате шведскую систему захватили в свои руки друзья Павла Гагарин, Куракин и Репнин.

Связи Павла с масонами и их расположение к нему стали известны Екатерине и вызвали у нее большое беспокойство. Она сразу же решила, что ее сын с помощью масонов хочет силой взять то, что принадлежит ему по праву.

Стремление группы масонов, окружавших Павла, связаться с шведскими масонами, было вызвано тем, что русские масоны хотели приобщиться к высшим ступеням масонства.

«Возникновение новой шведской системы масонства, — писал Вернадский, — вызвало острые опасения Императрицы. Об этом свидетельствует и направленная против масонов комедия императрицы „Тайна против нелепого общества“».

Одних литературных мер Екатерине показалось мало, и по ее приказу в Национальной ложе два раза был Петербургский полицмейстер П. В. Лопухин.

Желая прервать связи Павла с масонами, Екатерина отправила Павла в путешествие по Европе под именем графа Северного.

Однако за границей связи Павла с масонами еще более окрепли. В семье своей жены Павел познакомился с идеями мартинистов. Мать жены Павла встречалась с главой ордена Мартинистов Сент-Мартином, каждое слово которого стало для нее высшей заповедью.

Весной 1782 года Павел участвовал на собрании членов масонской ложи Вене, и князь Куракин делал все возможное, чтобы сделать Великого Князя членом братства. И когда в 1783 году было решено о создании в России VIII Провинции ордена, то для Павла было резервировано звание Провинциального великого мастера ордена Розенкрейцеров.

Когда Павел вернулся из Европы, к нему из Москвы приезжал его друг, знаменитый архитектор Баженов, член ордена Розенкрейцеров, который старался вероятно склонить Павла к вступлению в Франкмасонство.

Столь настойчивая и в то же самое время тонкая обработка Павла не прошла даром, и в 1784 году он вступил в масонскую ложу, подчинявшуюся И. Елагину. И именно он торжественно принял будущего императора в братство вольных каменщиков.

На торжестве присутствовал и главный воспитатель Павла, граф Н. И. Панин, которому масоны воздавали хвалу за то, что он «в храм дружбы сердце царское ввел».

Вступление Павла в масонскую ложу укрепило подозрение Екатерины в том, что за просветительной деятельностью масонов скрывается желание организовать р против нее заговор.

В 1785 году она повелела Московскому полицмейстеру и Московскому Митрополиту провести проверку содержания книг и журналов, издаваемых в Москве «Дружеским ученым обществом», во главе которого стоял розенкрейцер и мартинист Новиков.

Однако митрополит Платон, покровительствовавший «Дружескому обществу» отозвался о Новикове, как о примерном христианине. В том же тоне он отозвался и о просмотренных книгах, и проверка не принесла никакого вреда деятельности московских розенкрейцеров.

Екатерина успокоилась, московские розенкрейцеры и масоны, продолжали свою деятельность в Москве, Петербурге и других городах еще несколько лет.

Как относился к масонам сам Павел? По благородству своего характера. Павел с детства окруженный масонами, не догадывался об истинных тайнах целях мирового масонства, считал, что масоны — добродетельные люди, желающие добра людям.

Однако позже у Павла зародились какие-то подозрения. Когда к нему в очередной раз приехал Баженов, он стал расспрашивать его, не имеют ли масоны каких-нибудь тайных целей.

Баженову удалось убедить Павла, что масоны не имеют никаких дурных замыслов и их цель — братство всех живущих на земле людей.

«Бог с вами, — сказал Павел, — только живите смирно».

Однако когда Павлу стало известно об участии масонов в Великой французской революции, он резко изменил свое отношение к ним. И когда зимой 1791–1792 года Баженов снова заговорил с ним о масонстве, Павел перебил его.

— Я, — сказал он, — тебя люблю и принимаю, как художника, а не как мартиниста: о них я слышать не хочу, и ты рта не открывай о них!

В обвинительном приговоре по делу Новикова, московским розенкрейцерам вменялось в вину, «что они употребляют разные способы к уловлению в свою секту известной по их бумагам Особы. В сем уловлении, так и упомянутой переписке, Новиков сам признал себя преступником».

Был ли связан с Новиковым в то время сам Павел, сейчас уже никто не сможет сказать. Вполне возможно, что подобная мотивировка приговора была только тем средством, с помощью которого Екатерина намеревалась оттолкнуть Павла от масонов.

Историк К. Валишевский в своей книге «Вокруг трона» утверждает, что «все сношения Новикова с Павлом ограничивались только тем, что он посылал ему какие-то книги». В данном случае важны не догадки, а миросозерцание Павла и его дальнейшее отношение к масонам.

Арест Новикова был первым решительным мероприятием Екатерины против масонов. Новиков и наиболее активные члены «Ученого дружеского общества» были арестованы, кто посажен в тюрьму, кто выслан. Все масонские ложи в России были закрыты.

Все масоны, находившиеся в близких отношениях с Павлом, по приказанию Екатерины, были удалены от него. При дворе Павла остался только один Плещеев. Графу Панину и кн. Гагарину было запрещено общение с Павлом. Князя Куракина сослали в имение.

Понятно, что масоны на какое-то время присмирели и, конечно же, ожидали того самого дня, когда Павел станет императором. Вот тогда-то, полагали они, они смогут полностью развернуться и влиять на Павла так, как посчитают нужным.

К счастью, этого не случилось. Взойдя на престол, Павел не стал масонским правителем. Более того, он вошел в разлад практически со всеми масонами, поскольку те поголовно были дворянами, а Павел стал первым российским царем, чья политика была направлена против дворянства.

И прежде чем продолжить рассказ о масонах, нам надо вспомнить, какова же была внутренняя и внешняя политика Павла I, вызывавшая столь резкое неприятие дворянского класса.

Противодворянский царь

Как известно, многие российские и советские историки не пожалели черных красок, описывая Павла «Собрав все анекдоты, — писал по этому поводу Ключевский, — подумаешь, что все это какая-то пестрая и довольно бессвязная сказка; между тем, в основе правительственной политики внешней и внутренней, лежали серьезные помыслы и начала, заслуживающие наше полное сочувствие.

Павел был первый противодворянский царь этой эпохи, а господство дворянства и господство, основанное на несправедливости, было больным местом русского общежития во вторую половину века. Чувство порядка, дисциплины, равенства было руководящим побуждением деятельности Императора, борьба с сословными привилегиями — его главной целью».

Более того, Павел стал первым царем, который пытался сойти с ложного пути, проложенного Петром I, и вернуться к политическим идеям Московской Руси.

Огромное значение царствования Павла состоит в том, что после Тишайшего Царя он первый решил быть снова не дворянским, а народным царем.

Павел имел высокое понятие о власти русского царя. Еще до вступления на престол в 1776 году он писал:

«Если бы мне надобно было образовать себе политическую партию, я мог бы молчать о беспорядках, чтобы пощадить известных лиц, но, будучи тем, что я еcмь, — для меня не существует ни партий, ни интересов, кроме интересов государства, а при моем характере мне тяжело видеть, что дела идут вкривь и вкось и что причиною тому небрежность и личные виды. Я желаю лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое».

Отрицательное отношение Павла к матери основывалось не только на том, что он считал ее виновницей смерти своего отца, но он вообще не одобрял ее образа деятельности, ее политических взглядов, а также того, что завися от дворянства, она стала фактически только дворянской царицей.

«Строго осуждая порядок екатерининского управления, — писал С. Платонов, — Павел думал, что Екатерина своим потворством дворянству и либеральностью умалила царский авторитет и расшатала устои истинного порядка».

Справедливости ради надо заметить, что так думал не только один Павел, но и многие его современники и русские историки, в том числе и сам Платонов.

«Вступив на престол по желанию дворянской Гвардии и правя государством с помощью дворянской администрации, — считает Платонов, — Екатерина не могла порвать союз с главенствующим в стране дворянским сословием и поневоле вела дворянскую политику в вопросе о крепостном праве.

Когда личные взгляды Екатерины совпадали со взглядами дворянства, они осуществлялись; когда же совпадения не было, императрица встречала непонимание, несочувствие, даже противодействие, и обыкновенно уступала косности господствующей среды».

Можно ли более отчетливо сформулировать полную зависимость Екатерины от интересов дворянства?

То, что Павел не разделял «просвещенных» политических взглядов его матери, обычно выдается за свидетельство его политической реакционности, но на самом деле это является только свидетельством его политической трезвости. Ведь сам же С. Платонов признает полную отвлеченность политических взглядов Екатерины II и их полное несоответствие с русской действительностью.

Дав приведенную выше оценку политической зависимости Екатерины от интересов дворянства, С. Платонов старается реабилитировать ее в глазах читателя его учебника.

«Но так бывало, — указывает он, — в тех делах, которые касались, главным образом, сословной жизни и затрагивали существенные интересы дворянства. В других областях своей деятельности просвещенная Императрица не была так связана и не встречала вообще препятствий, кроме разве того, что собственные ее философские и политические взгляды и правила оказывались вообще неприложимыми к практике, по своей отвлеченности и полному несоответствию условиям русской жизни».

Такой оценкой философских и политических взглядов Екатерины, С. Платонов опять подтверждает трезвость политического мышления Павла, имевшего возможность бесчисленное количество раз убедиться, что философские и политические взгляды его матери, в виду их отвлеченности, совершенно не соответствуют русской действительности и применение их ничего кроме вреда не приносило.

Вступив на престол, Павел первый решил положить в основу своей государственной деятельности, не отвлеченные европейские философские и политические взгляды философов, а стремление улучшить политическое и материальное положению большинства своих подданных. Он решил стать не дворянским царем, а царем всего русского народа.

В своей книге «Тайны Императора Александра I» проф. М. Зызыкин повторяет все клеветнические измышления его врагов о Павле I, не делая никакого критического анализа их.

Но в то же самое время он пишет: «Нельзя не упомянуть о том, что в правлении Павла были стороны, заслуживающие одобрения с точки принятии принципа равенства всех перед законом. Так он сделал кое-что в пользу уравнения сословий: уничтожил Жалованную Грамоту Дворянству 1784 года, создавшую привилегированное положение дворян не только в личных правах, но ив предоставлении им корпоративного права в местном управлении.

Оказывается, что можно найти руководящую мысль за кратковременное царствование Павла: она заключается в уничтожению сословных привилегий и водворении правды и законности в государстве. Именно подлинное стремление Павла к уравнению сословий побудило его повелеть, чтобы крепостные присягали ему наравне с прочими сословиями Империи.

Он же проломил в своем, почти не реализованном законодательстве, глухую стену, разделявшую свободных от несвободных, построенную Екатериной Второй, за что народная память воздала ему вечное почитание в виде свечей у его гробницы, не прекращавшихся до революции 1917года».

Павел стал Императором в тяжелое время. Во Франции бушевала французская революция, русское государство досталось ему в чрезвычайно расстроенном состоянии. Церковь была унижена и разорена. В высших кругах процветало вольтерьянство, масонство и неприкрытый атеизм.

Финансы страны были почти разорены. Государство имело громадные долги. Рекрут и солдат военное начальство брало себе в услужение и превращало фактически в своих крепостных.

Положение крепостных крестьян, которым Екатерина запретила даже жаловаться на своих помещиков, было крайне тяжелым.

«Император Павел имел искреннее и твердое желание делать добро. Все, что было несправедливо или казалось ему таковым, возмущало его душу, а сознание власти часто побуждало его пренебрегать всякими замедляющими расследованиями, но цель его была постоянно чистая; намеренно от творил только одно добро. Собственную свою несправедливость сознавал он охотно. Его гордость тогда смирялась и, чтобы загладить свою вину, он расточал и золото и ласки».

«Пред ним, как пред добрейшим Государем, бедняк и богач, вельможа и крестьянин, все были равны. Горе сильному, который с высокомерием притеснял убогого. Дорога к Императору была открыта каждому; звание его любимца никого пред ним не защищало».

Если Екатерина запрещала крестьянам даже жаловаться на своих владельцев, то Павел приказал привести крестьян к присяге, показав этим, что они для него такие же подданные, как и помещики.

Губернаторам было приказано следить за тем, как помещики обращаются с крестьянами и о всех злоупотреблениях помещиков сообщать царю.

Желая открыть все пути и способы, чтобы глас слабого, угнетенного был услышан, Павел приказал поставить в одном из окон Зимнего Дворца железный ящик, в который каждый мог бросить свои прошения.

Видный масон и вольтерьянец А. И. Тургенев, позже, как и все масоны, клеветавший на Павла I, и тот признает в своих воспоминаниях:

«Первый любимец, первый сановник, — пишет он, — знаменитый вельможа и последний ничтожный раб, житель отдаленной страны от столицы — равно страшились ящика.

Правосудие и бескорыстие в первый раз после Петра I ступили через порог храмины, где творили суд и расправу верноподданных».

Как относился Павел к крестьянству, видно из следующих выдержек, взятых из написанного им для своих детей Наставления. «Крестьянство, — пишет он, — содержит собою все прочие части своими трудами, следственно, особого уважения достойно и утверждения состояния, не подверженного нынешним переменам его. Надлежит уважать состояние приписных к заводам крестьян, их судьбу переменить и разрешить. Не меньше уважения заслуживают государственные крестьяне, однодворцы, черносошные и пахотные, которых свято, по их назначениям, оставлять, облегчая их судьбу».

10 февраля 1797 года Павел запретил продажу дворовых людей и крестьян без земли. В день коронации в 1797 году он запретил заставлять работать крестьян по праздникам… Казенным крестьянам было дано самоуправление, по 15 десятин земли, сложено 7 миллионов недоимок, хлебная повинность, разорительная для крестьян была заменена денежной из расчета 15 копеек за четверик хлеба.

«Нельзя изобразить, — пишет Болотов, — какое приятное действие произвел сей благодетельный указ во всем государстве и сколько слез и вздохов благодарности выпущено из очей и сердец миллионов обитателей России. Все государство и все концы и пределы оного были им обрадованы, и повсюду слышны были единые только пожелания всех благ новому государю».

Чтобы удешевить цену хлеба. Император распорядился продавать хлеб по низким ценам из казенных хлебных магазинов. И цена на хлеб понизилась. Скажут, это слишком мало: необходимо было уничтожить основную язву, разрывающую социальное единство народа — крепостное право западного типа. Но выполнить эту радикальную реформу социальной структуры государства, в то время, при полном расстройстве государства, Павел I, конечно, не мог.

Но и то, что он сделал для облегчения участи крестьянства, вызвало огромную волну благодарности со стороны крестьянства. Спустя столетие после убийства Павла, крестьяне приходили поклоняться гробнице Павла I и ставили ему свечи.

Крестьянство за несколько месяцев царствования Павла получило больше льгот, чем за все долгое царствование его матери, прославленной историками — «мудрой и просвещенной правительницы».

Павел положил конец преследованиям Православной Церкви и раскольников вернул ей отобранные у нее имения.

«Кратковременное царствование Императора Павла I, — писал Епископ Серафим, настоятель Новой Коренной пустыни, созданной в Северной Америке, в своей книге „Одигитрия русского Зарубежья“, — принесло большое облегчение и, по сравнению с царствованием Екатерины, было поистине благословенным. Церковь, ставшая было захудалым придатком к государственным учреждениям, получила известное признание и некоторую самостоятельность. Ей были возвращены частично ее права и привилегии. Особенно это сказалось на монастырях».

Павел прекратил преследования старообрядцев. В начале 1798 года, в центре старообрядчества, в Нижегородской губернии, старообрядцам было разрешено открыть свои церкви.

Екатерина щедро тратила государственные средства на свои прихоти и для вознаграждения своих фаворитов. Павел считал, что Царь не имеет права так своевольно обращаться с государственными деньгами.

«Доходы государственные, — писал он, — государства, а не государя и, составляя богатства его, составляют целость, знак и способ благополучия земли. Поэтому расходы должно соразмерять по приходам и согласовать с надобностями государственными и для того верно однажды расписать так, чтобы никак не отягчать земли».

Император Павел решил принять меры к улучшению расстроенных финансов и «перевесть всякого рода бумажную монету и совсем ее не иметь».

С целью повышения стоимости денег много придворных серебряных сервизов и вещей было переплавлено в монету. На площади перед Зимним Дворцом было сожжено бумажных денег на сумму свыше 5 000 000 рублей. Стоимость денег поднялась.

Желая ликвидировать хаос в законодательстве, доставшийся ему в наследство от «Златого века», Павел приказал собрать все действующие до тех пор законы в три особых книги: уголовную, гражданскую и «казенных дел». Цель реформы преследовала показать «прямую черту закона, на которой судья утвердиться может».

Еще ранее Павел дал «людям, ищущим вольности» право апеллировать на решение судов.

Таким образом, вся внутренняя политика Павла заключалась в стремлении исправить основные недостатки, доставшиеся ему в наследство от «Златого века» Екатерины II.

Еще будучи наследником, он высказывал мысль что Россия не должна больше заботиться об увеличении своей территории, что победив всех своих основных врагов, она должна вести только оборонительные войны.

Он хотел уменьшить армию и найти способ к приведению армии в надлежащую пропорцию в рассуждении земли.

Весной 1800 года Павел запретил ввоз в Россию иностранных книг, запретил отправку заграницу юношей для обучения в иностранных учебных заведениях.

Это дало некоторые результаты. Увлечение всем иностранным уменьшилось. С французского языка высшие круги общества стали переходить на русский.

«Однажды, обедая у графа Остермана, — пишет в своих воспоминаниях С. Н. Глинка, — я был поражен тем, что за обедом не слышал ни одного французского слова».

Если связать воедино все задуманные Павлом I видоизменения в политической и социальной областях, то по верному замечанию Н. Былова, «получится необыкновенно стройная, законченная и внутренне цельная система».

Как правило, многие историк видят причину непоследовательности и противоречий его внешней политики Павла неуравновешенностью его характера.

Вряд ли так оно обстояло на самом деле. Продолжительное путешествие по Европе хорошо познакомило Павла с политическим положением в Европе, с политическими интересами различных государств Европы. Он был в курсе всех основных направлений своей эпохи.

Политика Павла I в отношении европейских государств и революционной Франции была вполне разумной. Убежденный враг французской революции, Павел сначала становится союзником Австрии и Англии.

Очень быстро он понял, что и Австрия и Англия заботятся не столько о борьбе с революционной Францией, сколько об использовании русских войск в своих интересах. Павел стремился к борьбе с революционной армией, в то время как Австрия за счет побед Суворова хотела захватить часть Италии, а Англия укрепить своюмощь на морях.

Павел был недоволен союзниками, в особенности, австрийцами, за их интриги против русской армии, вследствие которых последняя едва не была уничтожена под Цюрихом.

Именно поэтому Павел решил выйти из коалиции и отозвать свои войска из Европы. Не только вероломство союзников было причиной решения Павла. Были и другие важные причины столь резкой перемены внешней политики России.

Размышляя над способами идейной борьбы с носителями революционных и атеистических идей, Павел I внимательно присматривался к происходящим во Франции событиям и понял, что Бонапарт намерен подавить революцию и восстановить монархию.

Когда Наполеон разогнал Директорию, а затем Совет Пятисот, Павел сразу понял, что это начало конца французской революции.

Вскоре Наполеон расправился с якобинцами и разрешил вернуться во Францию 141 тысяче эмигрантов.

Наполеон сообщил Павлу I, что он желает отпустить на родину всех русских пленных, попавших в руки французов после разгрома осенью 1789 года корпуса Корсакова.

Приехавшему в декабре 1800 года в Париж для приемки пленных, генералу Спренгпортену Бонапарт выразил самое горячее чувство симпатии и уважения к Павлу Петровичу, подчеркивая благородство и величие души, которые, по его мнению, отличают русского царя.

Первый консул приказал вернуть около шести тысяч русских пленных и сшить им за счет французской казны новые мундиры, новую обувь и вернуть оружие.

Эта удивительная для войны любезность сопровождалась письмом Бонапарта Императору Павлу, в котором он говорил, что «мир между Францией и Россией может быть заключен в 24 часа, если Павел пришлет в Париж доверенное лицо».

— Ваш Государь и я, — сказал Бонапарт генералу Спренгпортену, — мы призваны изменить лицо земли…

Павел ответил Бонапарту, что он согласен на мир, так как он хотел бы вернуть Европе тишину и покой.

«Наполеон после этого первого успеха, — писал Тарле, — решил заключить с Россией не только мир, но и военный союз. Идея союза диктовалась двумя соображениями: во-первых, отсутствием сколько-нибудь сталкивающихся интересов между обеими державами и, во-вторых, возможностью грозить (через южную Россию в Среднюю Азию) английскому владычеству в Индии».

Англия была опасна не только Франции. Павел понял, что она является также и врагом России. Правильность этого взгляда Павла на Англию подтвердил весь дальнейший ход истории, вплоть до настоящего времени.

Превращение революционной Франции в монархию не устраивало ни европейских, ни русских масонов, ни Англию, под шумок свирепствовавших на континенте политических и революционных бурь, действовавшую, как всегда, в своих эгоистических интересах.

«Во внешней политике государь прозревает теперь другое: не Франция является историческим врагом России, а Англия. Он делает из этого соответствующие выводы и начинает готовиться к война с ней. Сейчас, с уверенностью можно утверждать, что все распоряжения Имп. Павла I, особенно конца его царствования, всемерно искажались Паленом и другими сановниками, чтобы вызвать у всех недовольство царем. Приготовления к походу на Индию, с особым старанием обращали в карикатуру, потому что Пален и другие заговорщики работали в интересах Англии, — это сейчас сомнению не подлежит. Все приготовления были прерваны убийством царя, в котором роль английского золота тоже сомнению не подлежит».

Поход на Индию всегда рассматривался в нашей литературе доказательством ненормальности Павла. Но все дело было в том, что автором похода на Индию был не столько Павел, скользко именно Наполеон. Мысли об Индии никогда не оставляли Наполеона, начиная от Египетского похода и до последних лет царствования.

«После заключения мира с Россией, — писал Тарле, — Наполеон обдумывал — пока в общих чертах — комбинацию, основанную на походе французских войск под его начальством в южную Россию, где они соединились бы с русской армией, и он повел бы обе армии через среднюю Азию в Индию».

Ничего фантастического в идее похода в Индию не было. Не надо забывать, что поход в Индию начался 27 февраля 1801 года, а через одиннадцать дней после его начала Павел I был убит заговорщиками, находившимися в тесной связи с английским правительством.

В исторической литературе доказывается, что поход не удался. На самом же деле поход был прекращен. Александр I, взойдя на престол, немедленно послал приказ начальнику отряда, чтобы он вернулся обратно в Россию.

«Краткое царствование Павла I, — пишет в своих воспоминаниях современник Павла I де Санглен, — замечательное тем, что он сорвал маску со всего прежнего фантасмагорического мира, произвел на свет новые идеи и новые представления. С величайшими познаниями, строгою справедливостью, Павел был рыцарем времен протекших. Он научил нас и народ, что различие сословий ничтожно».

«Все сознавали, однако, — пишет Шумигорский в своем исследовании „Император Павел I“, — что государственный корабль идет по новому руслу, и все напряженно старались угадать его направление».

«Крестьянство и низшие сословия, то есть большинство народа, смотрели на этот новый курс с надеждой и радостью, дворянство с тревогой и недоброжелательством».

«Люди знатные, — пишет полковник Саблуков, — конечно тщательно скрывали свое неудовольствие, но чувство это иногда прорывалось наружу, и во все время коронации в Москве Император не мог этого не заметить. Зато низшие сословия с таким восторгом приветствовали Императора при всяком представлявшемся случае, что он приписывал холодность и видимое отсутствие привязанности к себе дворянства, лишь нравственной испорченностью его и якобинскими наклонностями».

Высшие круги дворянства духовно и нравственно действительно были сильно испорчены и заражены, кто духом вольтерьянства, кто масонством, а кто и прямым якобинством.

Привязанность Александра I к Екатерине II не помешала ему трезво расценивать моральный уровень «Екатерининских орлов».

«Нет ни одного честного человека среди них, — жаловался Александр Кочубею в письме от 21 февраля 1796 года. — Я чувствую себя несчастным в обществе таких людей, которых не желал бы иметь у себя лакеями, между тем, они занимают высшие места, как, например, князья Зубовы, Пассек, князья Барятинские, оба Салтыковых, Мятлевы и множество других, которых не стоило даже называть и которые, будучи надменны с низшими, пресмыкаются перед теми, кого боятся».

Загадки Мальтийского ордена

Если восшествие на престол Павла I было встречено дворянством с тревогой и опасением, то позже они быстро переросло в ненависть. По той простой причине, что «Золотой век» Екатерины был и самым золотым веком дворянства. Все самые смелые мечты созданного Петром шляхетства исполнились.

Желание Павла быть народным, а не дворянским царем означало конец этого золотого века. Дарование дворянам права не служить в армии и на государственной службе лишало крепостное право всякого политического основания.

Крепостная зависимость была создана в интересах усиления обороны национального государства. Крестьяне были прикреплены к земле, а не к помещикам.

Крестьяне служили помещику, а помещик служил государству. Эта обоюдная крепостная зависимость в интересах национальной независимости была понятна крестьянину.

Освобождение дворян от обязательной службы государству отцом Павла Петром III, но оставление крестьян в роли крепостных было воспринято русским крестьянством как величайшая несправедливость.

Нравственное возмущение крестьян нашло свое выражение в стихийном бунте Пугачева. Именем Петра III Пугачев повел крестьян на борьбу — за уничтожение крепостного права, из государственной необходимости превратившегося в социальную несправедливость.

Павел понял, что возмущение крестьян имело законное основание и решил исправить ошибку своего отца. Да, ему в тех исторических условиях было не под силу положить конец крепостному праву. Тем не менее, он хотел хоть вернуть ему былое политическое основание.

Павел I решил заставить дворян снова служить государству и этим оправдать существование крепостного права. Поэтому, вместе с облегчением положения крепостных и казенных крестьян, Павел издает ряд указов, постепенно оттенявших право дворян не служить в армии и государственных учреждениях, если они не желают.

Не пришелся по душе дворянству и указ Павла, устанавливающий твердый порядок наследования царской власти. Он уничтожал значение Гвардии, как орудия совершения государственных переворотов. Не по душе пришлись дворянам и многие другие указы Павла I.

Конечно, Павел не был противником дворянства, как благородного, высшего слоя общества. Но в то же самое время он хотел положить конец своевольству дворянства, старавшегося ограничить власть царя, привыкшему проявлять свою волю с помощью дворцовых переворотов.

Более того, Павел очень хотел, чтобы дворянство не только считалось высшим и благородным сословием, а и действительно стало таковым.

И здесь нельзя пройти мимо Мальтийского рыцарства, введенного Павлом I. Как известно, русский государь встал во главе этого старинного ордена, целью которого в прежние времена была защита Гроба Господня от неверных.

В этой затее, точно также как и в походе на Индию многие видят еще одно доказательство ненормальности Павла.

Орден Мальтийских рыцарей или как он именовал сам себя «Державный орден св. Иоанна Иерусалимского» существовал сначала на острове Родос, а позже на острове Мальта.

Несколько столетий орден пользовался правами независимого государства: ведет дипломатические сношения с разными государствами, содержит флот для борьбы с пиратами, ведет войны с врагами христианства.

Рыцарство везде уже отжило свое время, и только мальтийские рыцари, озаренные блеском военной доблести и героических подвигов, совершенных их предками, остались могущественным средством в борьбе консервативных и религиозных сил против тех, кто получил свою власть от революции.

В течение ряда лет русский император лелеял мысль сгруппировать вокруг Мальтийского ордена все духовные и военные силы Европы, без различия национальности и вероисповедания, чтобы подавить движение, которое угрожало не только «престолам и алтарям», но также всему существующему порядку в мире.

Павла прельщали в Мальтийском ордене его традиции, рыцарский уклад и его мистически религиозное направление, так отвечающее его собственному религиозному мировоззрению.

Перед воображением императора рисовался образ идеального рыцарского союза, в котором, в противовес новым идеям, исходившим из революционной Франции, процветали принципы, положенные в основу Ордена: строгое христианское благочестие и безусловное послушание младших старшим.

«Ненормальный Павел» понял то, чего до сих пор не понимают, например, все политические деятели современного западного мира.

Он осознал, что с вредными идеями надо бороться тоже идеями, что одна физическая борьба против носителей растлевающих идей победы не принесет.

Россия и Европа того времени не знали, как защитить себя от растлевающих идей французской революции. В момент восшествия Павла I на престол Робеспьер был уже убит, революция как будто бы шла на убыль. У власти стоял Консул Бонапарт. Вначале трудно было понять, хочет ли он продолжать революцию или ее потушить.

Во время первых своих походов он выглядел скорее якобинцем, чем противником революции. И Павел, не раздумывая, посылает в Европу для борьбы с ним Суворова. Но действия Суворова и предательское поведение союзников убедили Павла, что оружием их победить нельзя. Что даже несколько Суворовых не смогут в данном случае ничего сделать.

Павел понял, что революционным идеям надо противопоставить распространение религиозных и политических идей, а революционным партиям — силу религиозно-светских орденов.

«Когда постановление конвента лишило Орден его владений во Франции, мальтийские кавалеры в числе французских дворян стали прибывать в Россию.

В 1797 году Павел I принял на себя обязанности протектора Мальтийского ордена. Это звание налагало на него известные обязанности по отношению Ордена, особенно когда в июне следующего года молодой французский генерал Бонапарт захватил Мальту.

В это тяжелое для державного Ордена время только Павел оказал действенную помощь ему. Русский император не только дал ему убежище в своей столице и обеспечил пребывание Ордена в России материально, но и распространил деятельность его на русской территории восстановлением польского католического и учреждением русского православного Великого Приорства.

Захватив Мальту, французы выслали русского посланника и объявили жителям острова, что всякий русский корабль, появившийся у их берегов, будет немедленно потоплен.

Павел был глубоко возмущен подобным поступком французов. Не прошло и двух месяцев после захвата Мальты генералом Бонапартом, как русская эскадра адмирала Ушакова совместно с турецким флотом приняла участие в действиях против Франции в Средиземном море. Захватив Ионические острова, русские готовились уже овладеть Мальтой, но англичане предупредили их.

Нежелание Великобритании вернуть остров Ордену, не дало возможности дальнейшим событиям завершиться в благоприятном для него направлении.

Осенью этого же года совершилось важное событие, окончательно привязавшее ими. Павла к Ордену: сановники и кавалеры Российского Приорства, собравшись в Петербурге, торжественным актом от 15 августа 1798 года признали великого магистра Ордена фон-Гомпеша виновным в сдаче острова Мальты французам, объявили его низложенным и просили Царя-Протектора принять Мальтийский орден под свое покровительство.

29 ноября того же года, в торжественной обстановке, император Павел возложил на себя знаки нового сана: белый мальтийский крест, рыцарскую мантию, корону и меч, осуществив таким образом, личную унию ордена с Российской империей.

К императорскому титулу поведено было прибавишь слова: „Великого Магистра Ордена св. Иоанна Иерусалимского“, а в государственном гербе на грудь орла возложен был мальтийский крест, существовавший здесь в течение двух с половиной лет».

Павел I издал манифест об «Установлении в пользу российского дворянства ордена св. Иоанна Иерусалимского».

Новый российский мальтийский орден состоял из двух отделов: православного и католического. Павел разрешил учреждать и родовые командорства по примеру других стран.

Подобные наследственные командорства сохранялись в роду графов Салтыковых, князей Белосельских-Белозерских, князей Долгоруких, графов Шереметевых, Кологривовых, графов Мордвиновых, Валуевых и других.

Однако сам Павел смотрел на Орден с его дворянскими установлениями не как на сословие или класс, а как на некоторое духовное начало, которое должно было приобщить к царству благородства и чести широкие народные массы и создать новую аристократию духа.

С этою целью он всячески стремился облегчить доступ в Орден лиц недворянского происхождения, установив для них звание почетных кавалеров и награждая их мальтийскими крестами.

С этой же целью он повелел выдавать всем нижним чинам за двадцатипятилетнюю беспорочную службу медные мальтийские кресты, так называемые «донаты ордена св. Иоанна Иерусалимского».

Российский император понимал, что равнение по низшим есть разгром человеческой культуры, видел внутреннее духовное оправдание не в демократизации общества, но его аристократизации.

Так руководство Мальтийским Орденом Российским Императором перешло в историю Ордена, как славная страница первой великой борьбы с разрушительными идеями французской революции 1789 года, ныне нашедшими свое развитие и завершение в большевизме.

Павел I возглавил католический орден с титулом великого магистра. И это вовсе не компромисс с своей совестью или безразличие к той и другой религии.

В Гатчинском дворце долгое время показывали коврик, протертый посередине от коленопреклоненных ночных молитв Павла Петровича, тогда еще наследника.

Кто читал записки Порошина, воспитателя наследника или отзывы митрополита Платона Левшина, его законоучителя, для того приверженность государя к православию не подлежит сомнению.

Оставаясь самим собою, Павел I подал пример такой широты и смелости в понимании христианства, которые стоят особняком в истории России и Европы. Особенно если учесть то, что и в староверах он умел, прежде всего, видеть христиан, достойных всякого уважения.

Орден мальтийских рыцарей, который привлек его внимание, был исключительно подходящим, как для индивидуально-духовной закалки, так и для просветления Европы.

Наследники рыцарей-монахов, мальтийцы, не только помогали своим ближним, но и защищали христианский мир от неверных. И в этом глубочайший смысл такого светского религиозного ордена: он может выступать как действенная вооруженная сила, тогда как Церковь такой возможности лишена.

Как это ни печально, но Павел оказался также непонятен Европе, как не поняли и русские смысла введения в России орденства.

Мальтийское орденство, введенное Павлом, надо рассматривать под внутренним, чисто русским, и универсальным углами зрения.

Первую, русскую идею, вложенную в рыцарство, правильнее всего назвать перерукоположением дворянства. Император Павел Петрович, с его обостренными понятиями чести и долга, веры и верности, никак не мог согласиться, что одна только принадлежность к высшему сословию ставит человека выше всех.

Екатерининскому дворянству, шляхетного, польского типа, в особенности нужна была орденская, духовная прививка.

При этом не шло и речи о какой-то там «уравниловке». Наоборот, Павел стремился придать русскому дворянству духовный смысл, для чего и вводил орденскую структуру. Прием в Мальтийские рыцари был открыт и для духовенства.

Большинство современников совершенно не поняли идей своего императора и свели все к карьеризму и переодеваниям в мальтийские мантии.

Надо полагать, что если бы рядом с Государственной Думой, выкликавшей революцию, существовал твердый духовный орден, на который государь мог бы положиться, то битым было бы не Государство Российское, а эта пресловутая Дума. Особенно если вспомнить, что партия большевиков по своей сути и была таким орденом, и не случайно Сталин сравнивал ее с орденом меченосцев.

Более того, для усиления идейной борьбы с революционными и атеистическими идеями с помощью особых религиозных и светских организаций Павел I обратился к Римскому Папе с просьбой восстановить распущенный орден иезуитов.

Павел считал, что восстановленный орден иезуитов поставит своей главной целью борьбу против развивающегося атеизма, а не борьбу с представителями других христианских вероисповеданий, как это было раньше.

Поэтому Павел I разрешил иезуитам пребывание в России. Но расчеты Павла не оправдались. Восстановленный орден иезуитов все свое внимание стал уделять не борьбе с атеизмом, а борьбе за усиление католицизма.

Допущенные в Россию иезуиты занялись только вовлечением в католичество учившихся в открытых школах воспитанников и представителей русской аристократии.

Умер Павел I, и вместе с ним умерла и идея создания в России духовного рыцарства, — религиозного ордена, возглавляющего борьбу против масонских орденов, активно боровшихся с религией и монархиями.

Преемник Павла I, Александр I, отклонил от себя управление Орденом, но не отказал ему в дальнейшей защите. Он принял на себя обязанности протектора Ордена и указом от 6 марта 1801 года поручил своему заместителю по Ордену фельдмаршалу графу Салтыкову, управление делами Ордена впредь до избрания нового великого магистра.

История одной провокации

Конечно, Павел ошибся, взяв при реорганизации русской армии в основу не принципы Суворова, а воинскую систему Прусского короля Фридриха Великого.

Но скорее это была его беда, а не вина. Екатерина и не любила сына, но старалась воспитать его в духе близких ей европейских политических идей.

Сыграло свою роль и то, что Павлу хорошо было известно неустройство русской армии в царствование его матери, в то время как Фридриха II, как гениального полководца восхваляли в то время на все лады во всех странах Европы.

Да, воинские принципы Суворова были выше принципов Фридриха II. Но «несть пророка в своем отечестве». Сыграли свою роль и крайне плохие отношения между Суворовым и Павлом.

Однако виноват в этом было не только один Павел. Суворов тоже внес в их отношения определенную лепту. Кто, скажите, заставил Суворова, выходя от цесаревича Павла, оклеветанного всеми приближеными Екатерины, пропеть:

Государь восхитительный,

Деспот сокрушительный!

Что это было: желание подделаться под господствующий тон сплетен, распускаемых окружением Екатерины или желание сострить, во что бы то ни стало, по адресу травимого всеми человека?

Более того, эту шутку даже при всем желании нельзя признать не только остроумной, но и благородной. Понятно негодование и обида Павла. Ну а кто думает, что это не так, пусть представит себе маршала Гречко, который выходя из кабинета Брежнева, пропел бы нечто подобное. Я уже не говорю о Сталине или Иване Грозном.

Другое дело, что Суворов имел право сказать по поводу стремления Павла подражать военной системе Фридриха Великого: «Я лучше прусского покойного великого Короля. Русские пруссаков всегда бивали, что ж тут перенимать?»

Однако Суворов был уволен Павлом в отставку отнюдь не за отрицательные отзывы о его военных реформах, как это обычно изображается.

Были и другие причины постигнувшей Суворов опалы. Графиня В. Н. Головина в своих воспоминаниях сообщает, что одной из основных причин ссылки А. Е Суворова в его имение Кончанское была пущенная графом Михаилом Румянцевым клевета, что Суворов будто бы волнует умы и готовит бунт.

«Во время коронации, — писала графиня Головина, — князь Репнин получил письмо от графа Михаила Румянцева (сына фельдмаршала), который служил тогда в чине генерал-лейтенанта, под командой Суворова.

Граф Михаил был самый ограниченный человек, но очень гордый человек и, сверх того, сплетник не хуже старой бабы. Суворов обращался с ним по заслугам: граф оскорбился и решил отомстить.

Он написал князю Репину, будто Суворов волнует умы, и дал ему понять, что готовится бунт. Князь Репнин чувствовал всю лживость этого известия, но не мог отказать себе в удовольствии подслужиться и навредить Суворову, заслугам которого он завидовал. Поэтому он сообщил письмо графа Румянцева графу Ростопчину. Этот последний представил ему, насколько было опасно возбуждать резкий характер Императора. Доводы его не произвели, однако, никакого впечатления на кн. Репнина: он сам доложил письмо Румянцева Его Величеству и Суворов подвергся ссылке».

Суворова отправили в отставку 7 декабря 1796 года. 20 сентября 1797 года Суворов написал императору просьбу о прощении.

12 февраля 1798 года князь Горчаков получил приказание ехать к Суворову и сообщить от имени Павла, «что если было что от него мне, я сего не помню; что он может ехать сюда, где, надеюсь, не будет повода подавать своим поведением к наималейшему недоразумению».

Но Суворов, приехав в Петербург, повел себя самым вызывающим образом, чем вызвал законное недовольство у Павла.

В ответ на намеки Павла, что он готов его снова принять в армию, Суворов, как сообщает его биограф Петрушевский, «не переставал „блажить“, не упуская случая подшутить и осмеять новые правила службы, обмундирование, снаряжение — не только в отсутствии, но и в присутствии Государя».

Павел I «переламывал себя и оказывал Суворову необыкновенную снисходительность и сдержанность, но вместе с тем недоумевал о причинах упорства старого военачальника». Наконец, Павлу это надоело, и он не стал удерживать Суворова, когда тот заявил, что хочет вернуться обратно в имение.

В данных случаях виноват, конечно, и несдержанный на язык Суворов и несдержанный в проявлениях своих чувств Павел.

Фельдмаршал не пожелал считаться с самолюбием Царя, а Царь не пожелал считаться с самолюбием фельдмаршала. Но при этом нельзя забывать, что какими бы гениальными военными талантами не обладал Суворов, он был всего-навсего генерал, в то время как Павел являлся правителем всей страны. Остается только напомнить, что все те, кто выступал с критикой военной политики Сталина были уничтожены, Или, может быть, министры обороны откровенно издевались на заседаниях Политбюро над ничего не понимавших в военных вопросах генеральными секретарями.

Так за что же судить владыку страны, который увидел в Суворове фрондирующего военачальника Екатерининской эпохи.

Когда же наступила необходимость в Суворове, как в опытном полководце, Павел I немедленно вызвал его и поставил во главе русского экспедиционного корпуса в Европе.

Решив назначить Суворова командующим русскими войсками в Европе, Павел I написал ему следующий рескрипт, из которого видно все благородство его характера:

«Граф Александр Васильевич! Теперь нам не время рассчитываться. Виноватого Бог простит! Римский Император требует Вас в начальники своей армии и вручает вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на то согласиться, а Ваше — спасать их. Поспешите приездом и не отнимайте у славы Вашей время, у меня удовольствиеВасвидеть. Пребываю к Вам благожелательный Павел».

Вспыльчивый, но не злопамятный Суворов поцеловал рескрипт Павла, отслужил молебен и отправился в Петербург. При встрече с Павлом I Суворов поблагодарил его за назначение и поклонился ему в ноги. И это сделал сам Суворов, который никогда не принадлежал к числу придворных льстецов.

Павел поднял престарелого фельдмаршала и возложил на него большой крест Иоанна Иерусалимского.

— Господи, спаси Царя! — воскликнул Суворов.

— Тебеспасатьцарей, — ответилПавел.

— С тобою, Государь, возможно, — сказал Суворов.

За победы в Европе Павел щедро наградил Суворова. Суворов получил титул князя Италийского, звание Генералиссимуса, Павел приказал войскам отдавать ему такие же почести, как императору.

Более того, он решил при жизни воздвигнуть ему памятник. В рескрипте, написанном Павлом Суворову, говорится, что все эти почести оказываются ему «за великие дела верноподданного, которым прославляется царствование наше».

Павел хотел устроить Суворову небывалую триумфальную встречу в Петербурге. Однако Пален, который очень боялся того, возвращающийся из Европы Суворов может помешать цареубийству, доложил Павлу, что Суворов систематически нарушал все его распоряжения.

Он заявил, что став кузеном Сицилийского короля, Суворов зазнался и ни во что не ставит награды, которыми отличил его император, что намеренно не спешит в Петербург, где Павел хотел оказать ему триумфальную встречу.

При каждом удобном случае Пален продолжал лгать Павлу о вызывающем поведении Суворова. Более того, он решил сыграть на том, что поведение австрийских генералов во время Итальянского похода Суворова возмутило Павла, и во многом из-за этого он пошел на разрыв с Австрией.

19 марта он доложил, что Суворов просит разрешения носить в Петербурге австрийский мундир. Как и ожидал того Пален, это мнимое желание Суворова вызвало вспышку гнева у Павла.

Воспользовавшись удобным случаем, он тут же поспешил сообщить и о других нарушениях царской воли со стороны Суворова.

Затем он пустил слух о том, что муж дочери Суворова Зубовым, который был одним из участников заговора против Павла, снова плетет подозрительные нити против императора.

Пален добился своего, и 20 марта Павел по его совету издал приказ об отмене триумфальной встречи и потребовал от Суворова объяснений, почему он и его подчиненные нарушают военные уставы и его приказы.

Более того, Пален и другие заговорщики добились того, что по приезде в Петербург Суворову было заявлено от имени императора, что тот не желает с ним встречаться.

Да, настроенный заговорщиками против генералиссимуса, Павел был зол на него. Но именно он, император всея Руси Павел I во время похорон Суворова первым поклонился его гробу, весь день был мрачен и, просыпаясь ночью, повторял: «Жаль, очень жаль!»

Такова истинная историческая подоплека «плохого» отношения Павла I по отношению к Суворову. В результате русская военная доктрина сменяется прусской муштровкой, вводяться пукли, косы, парики, пудра, неудобные мундиры и штиблеты и начинается беспрестанная бездушная муштровка солдат.

«В общем, царствование императора Павла I, — делал вывод А. Керсновский, — не принесло счастья русской армии. Русская военная доктрина — цельная и гениальная в своей простоте — была оставлена. Мы покинули добровольно наше место — первое место в ряду европейских военных учений, чтобы стать на последнее мало почетное место прусских подголосков, каких-то подпруссаков».

Но по большому счету, все это мелочи по сравнению с тем же Сталиным, который перебил половину Красной армии.

Разборки с масонами

Став императором, Павел вернул из ссылок и тюрем Новикова и других масонов, наказанных Екатериной. Но это был акт скорее дружеского расположения к людям, нежели к масонам.

«Первое время по восшествии на престол, — писал современник, — Павел оказал покровительство масонам, особенно тем, которые, по его мнению, пострадали за него. На другой день после смерти Екатерины он освободил Новикова и всех замешанных в деле мартинистов. Кн. Куракин, кн. Репнин, Баженов, Лопухин были вызваны ко двору и щедро вознаграждены.

Затем были освобождены от надзора И. В. Лопухин и кн. И. И. Трубецкой, а И. П. Тургеневу было разрешено жить, где пожелают.

Вышел указ о возвращении из Сибири сосланного туда в 1790 году Радищева. Были повышены и отличены орловские масоны 3. Я. Карнеев и А. А. Ленивцев.

Получили повышение М. М. Херасков и И. П. Тургенев, а кн. Н. В. Репнин произведен в фельдмаршалы на третий день по воцарении Павла. Масоны торжествовали, но ненадолго».

Надежды масонов, что Павел будет послушным орудием масонства, не оправдались. Это то и послужило впоследствии главной причиной его трагической гибели и клевете на него при жизни после его смерти.

«Павел подражал, — пишет Саблуков, — Фридриху Прусскому и введенной им военной системе, но он сохранил полную самостоятельность своих взглядов и религиозных убеждений.

К счастью для Павла, он не заразился бездушной философией этого монарха и его упорным безбожием. Этого Павел не мог переварить и, хотя враг насеял много плевел, доброе семя все-таки удержалось».

Не смотря на свое вступление в масонскую ложу, Павел остался православным христианином. События во Франции еще более усилили его религиозность. Молясь Богу, он часами простаивал на коленях перед иконами в домашней церкви в Гатчинском дворце.

Большую роль в перемене взглядов Павла на масонство сыграли убежденные противники масонства Аракчеев и граф Ростопчин.

«Я, — рассказывал Ростопчин, — воспользовался случаем, который мне представила поездка наедине с ним (с Павлом) в Таврический дворец. Возразивши на одно его замечание, что Лопухин был только глупцом, а не обманщиком, как товарищи его по верованиям, я затем распространился о многих обстоятельствах, сообщил о письме из Мюнхена, об ужине, на котором бросали жребий (убить императрицу), об их таинствах проч., и с удовольствием заметил, что этот разговор нанес смертельный удар мартинистам и произвел сильное брожение в уме Павла, крайне дорожившего своей самодержавной властью и склонностью видеть во всяких мелочах зародыши революции.

Лопухин, успевший написать всего один указ о пенсии какой-то камер-юнгфере отправлен в Москву сенатором; Новиков, которого, по освобождении его из тюрьмы, император полюбопытствовал видеть, был затем выслан из Петербурга и отдан под надзор; священник Матвей Десницкий, впоследствии митрополит Петербургский, остался при своем церковном служении; но многие лишились прежнего влияния, потеряли всякое значение и стали жертвами весьма язвительных насмешек Государя».

Поняв, что Павел I не намерен делить свою власть с масонством и играть предназначенную ему роль царя-масона, русские масоны стали во главе враждебно настроенных к Павлу кругов дворянства.

Сделать это было не трудно. Почти девяносто пять процентов русских масонов того времени были представители аристократии и дворянства. Если не каждый дворянин был масоном, то почти каждый масон был дворянином.

Здесь хотелоьс бы сделать одно замечание. По своей сути дворяне играли в этих самых масонов от безедлья и очень надеялись на то, что новый император останется дворянским царем со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Но как только они неачали понимать, что Павел не только не будет их царем, но и начнет борьбу против них, они тут же заговорили об его помешательстве и о том, как избавиться от него.

Ну а что собой представляла гвардия, прекрасно показал Лев Толстой на примере графа Вронского в «Анне Карениной». Вместо того, чтобы служить стране, молодой, полный сил мужчина с утра дол вечера занят только своим романом.

И ведет он себя при этом так, словно у него нет ни службы, ни обязанностей, ни начальства. Захотел — уехал в Петербург за возлюбленной, захотел — с ней же в Италию. Надоело служить, ушел в отставку и продолжал бездельничать в своем имении.

Прочитайте десять раз роман, и вы не найдете ни слова о том, зачем вообще живет на белом свете этот человек, получающий огромные деньги ни за что.

Понятно, что как появилась угроза, обещавшая положить конец благополучию и паталогическому паразитизму всех этим вронских, они объеденились для борьбы с ней. А их опереточное масоноство было только ширмой.

Да и зачем им был нужен такой правитель, при котором, как писал немецкий драматург Ф. Коцебу, «народ был счастлив, его никто не притеснял, вельможи не смели обращаться с ним с обычной надменностью, они знали, что всякому возможно было писать прямо государю, и что государь читал каждое письмо. Им было бы плохо, если бы до него дошло о какой-либо несправедливости, поэтому страх внушал им человеколюбие. Из 36 миллионов людей по крайней мере 33 миллиона имели повод благословлять Императора, хотя и не все сознавали это».

Конечно, Коцебу преувеличивает, и даже при всем желании Павел не смог сделать того, чтобы основная масса народа могла благословлять его. Но в то же самое время несомненно и то, что народу в результате предпринятых Павлом мероприятий, стало жить легче, чем при Екатерине II.

«Народ был восхищен, был обрадован, приказания Его чтил благодеянием, с неба посланным, — писал видный масон А. И. Тургенев. — Дозволяю себе смело и безбоязненно сказать, что в первый год царствования Павла народ блаженствовал, находил суд и расправу без лихоимства, никто не осмеливался грабить, угнетать его, все власти предержащие страшились ящика…»

Когда же появилась необходимость оклеветать Павла I, Тургенев сменил тон.

«Первым геройским подвигом нового царствования, — к великому восторгу своих братьев по ложе писал он, — была непримиримая, беспощадная борьба с самыми страшными врагами русского государства: круглыми шляпами, фраками и жилетами.

На другой же день двести полицейских бегали по улицам и по особому распоряжению срывали со всех прохожих круглые шляпы, которые тут же уничтожались: у всех фраков обрезывались торчащие воротники, а жилеты разрывались на куски.

В 12 часов по улицам уже ни видно было круглых шляп, фраки и жилеты были уничтожены и тысячи жителей Петербурга спешили в свои жилища полунагими».

А. И. Тургенев постарался создать полное впечатление о бессмысленности этой борьбы с круглыми шляпами и фраками.

Но никакой бессмысленности в данном случае не было. Это было гораздо более осмысленное мероприятие, чем приказ Петра жителям Москвы, в течение нескольких дней переодеться из русского платья в немецкое.

Петр I решил переодеть жителей Москвы в иноземное платье только потому, что ему так захотелось. Павел I приказал отнимать круглые шляпы, жилеты и отрезать воротники с фраков, потому что все это было мундиром французских якобинцев.

Павел приказал снимать у русских якобинцев только якобинские шляпы, а французские якобинцы снимали головы у всех заподозренных в пристрастии к монархии.

Если бы во Франции тех дней приверженцы короля осмелились появиться в костюмах, принятых при дворе Людовика XVI, демонстрируя этим свою приверженность убитому королю, то за таковую демонстрацию они немедленно лишились бы головы.

Как на яркое доказательство ненормальности Павла Первого приводят факт, что однажды на параде он скомандовал не угодившему ему плохой выправкой полку:

— Шагом марш… в Сибирь!

На самом деле ни один из историков не смог установить название полка, которому Павел I якобы отдал такой приказ.

Врагами Павла распускаются слухи о том, что Павел сошел с ума. Всякий поступок Павла дополняется такими подробностями, ретушируется так, чтобы представить его полусумасшедшим.

Конечно, Павел не отличался постоянством характера и совершенно не неповинен во всех тех поступках, которые ему приписываются.

Издерганный жизнью, обманываемый и провоцируемый окружавшими его придворными — его тайными врагами, он не раз терял душевное равновесие и, в состоянии возбуждения, отдавал приказания, которые могли казаться странными для нормального человека.

Однако вряд ли Павел совершил все те поступки, которые ему приписываются. Враги намеренно старались вывести из душевного равновесия Павла и толкнуть на совершение поступков, которые они могли бы использовать для создания легенды о его ненормальности.

Провокаторское поведение Палена в случае, когда он добился отмены триумфальной встречи Суворова, не единичный случай. Таких случаев было много и очень много. На этот счет мы имеем твердые свидетельства современников.

Заговорщики не только провоцировали Павла на невыгодные для него действия, в результате которых он отталкивал от себя верных людей, но часто сами самовольно проводили нелепые мероприятия, ссылаясь на то, что будто он отдал такие распоряжения.

Пален знал, что стоит Павлу успокоиться, как он одумается и отменит отданное в пылу гнева приказание, на которое натолкнул его своими наговорами он же Пален.

Поэтому как только Павел, разгорячившись, отдавал какое-нибудь приказание, Пален немедленно стремился привести его в исполнение.

Овладев собой, Павел говорил Палену, чтобы он не вздумал исполнять то, что он говорил в состоянии раздражения, но тут выяснялось, что приказание было уже отдано.

Павел все же отменял отданное в припадке раздражения приказание, чем еще больше портил себе, так как создавалось впечатление, что он сам ни знает, чего хочет.

Любой самый здравый приказ при желании можно извратить так, что автор его покажется ненормальным человеком.

А такое желание у врагов Павла I было. Они проявили большую активность, чтобы доказать дворянам и иностранным послам, что Павел постепенно сходит с ума и что для «пользы отечества» необходимо лишить его власти. И им удалось доказать это тем, кому было выгодно поверить в эту клевету.

Делалось все, чтобы дискредитировать Павла и представить его в глазах высших кругов общества ненормальным и деспотом. Клевета на верных Павлу лиц, саботаж, тайные интриги — все применялось его врагами.

По мнению масонов, Павел был невменяем и своим деспотическим характером вел государство к гибели.

«Панин, Пален, Бенигсен, непосредственные убийцы Павла, и идейно с ними связанные Воронцовы, Кочубей, Новосильцевы, вот от кого шла мысль, что Павел ненормален и что на благо для государства и народа необходимо устранить его от престола. Масонская камарилья пустила эту чудовищную клевету у себя дома и заграницей, чтобы оправдать свое гнусное злодейство. Это масоны Пален и Панин убедили Александра, что его государь отец ведет государство и народ к гибели.

Безусловно, Павел имел вспыльчивый и раздражительный характер, допускал резкости в припадке гнева и раздражения, но он никогда не был ни деспотом, ни тираном, как его изображали масоны».

Тайна заговора

В 1800 году князь Чарторыйский писал, что высшие классы были более или менее убеждены, что Павел становится ненормальным. Первая половина задачи была выполнена.

Версия о сумасшествии Павла получила широкое распространение. Теперь можно было приступить к выполнению второй части задачи — свержению Павла.

Кто организовал заговор и убийство Павла? Ответ прост: масоны и аристократия. Если не каждый дворянин был масоном, то 90–95 процентов масонов были дворянами, то есть почти каждый масон был аристократом или дворянином.

Русским масонам и иностранным масонам, в первую очередь, английским, принадлежит руководящая роль в убийстве Павла, обманувшего надежды масонов, что он будет царем-масоном.

План свержения Павла возник у племянника его воспитателя Н. И. Панина — Никиты Петровича Панина. Панин намеревался ввести регентство над «сумасшедшим» Павлом, и им должен был стать воспитанный швейцарским масоном Лагарпом в республиканском духе сына Павла Александр.

Ни дворянство, ни масоны не желали считаться с введенным Павлом I законом о престолонаследии и возвращались к утвердившейся после Петра практике возведения на престол государей устраивающих дворянство. План регентства обсуждался Паниным в глубокой тайне.

Однако заговор Панина не удался, так как в 1800 году он был удален Павлом из столицы. После удаления Панина из Петербурга во главе заговора встал прибалтийский немец Петр Алексеевич Пален, пользовавшийся полным доверием Павла.

Пален был истинным сыном Маккиавелли. Не лучше были в нравственном отношении и другие участники заговора. Каждый из них по справедливой оценке Ростопчина «заслуживал быть колесованным без суда».

Как все благородные люди, Павел был доверчив. Этой доверчивостью и пользовался Пален, представляя преданных ему лиц как его тайных врагов, а участников заговора изображал как самых преданных ему лиц.

Пален достиг высоких постов и заслужил доверие Павла в результате сложной интриги, проведенной заговорщиками против Аракчеева.

Заговорщикам удалось оклеветать Аракчеева и добиться удаления его из Петербурга. На место Аракчеева заговорщиками единодушно был рекомендован Пален, который стал начальником полиции и тайной канцелярии.

Пален рекомендовал Павлу уволить «ненадежных» лиц и заменить их участниками заговора. «Масоны постепенно осуществляют план полного окружения Императора.

Пален, будучи петербургским военным генерал-губернатором, сосредоточил в своих руках все нити государственного управления. Генерал-прокурором был назначен масон П. В. Лопухин. Были приближены ко двору масоны Голенищев-Кутузов, обер-гофмаршал Нарышкин и обер-камергергр Строганов.

Масон Кочубей, друг детства наследника Александра Павловича, в 1798 году был назначен вице-канцлером и возведен в графское достоинство.

В 1801 году после удаления графа Ростопчина вице-канцлером стал кн. А. В. Куракин. Генерал-прокурор Обольянинов, один из самых активных членов масонской шайки, в 1800 году был назначен заведующим Тайной Экспедицией.

Это назначение масоны ценили больше всего, и не случайно Рожерсон в письме к графу Воронцову писал: „Теперь, слава Богу, у нас есть свой“.

Павлу Пален постоянно давал понять, что он не может надеяться на верность ни жены, ни сыновей. Сыновьям же Павла и императрице Пален внушал, что император считает их участниками заговора против него и намеревается заключить императрицу в монастырь, а сыновей в крепость.

В августе 1800 года Пален был уволен с должности губернатора. Впрочем, горевал он недолго, и 21 октября был снова назначен военным губернатором столицы.

Считая своё положение непрочным, стал одним из организаторов заговора против императора. В заговоре играл двойную роль, стараясь в случае неудачи отойти от участия в нём.

И теперь речь шла об убийстве Павла.

Великого Князя Александра Пален долго и искусно провоцировал, прежде, чем он получил от него согласие на свержение отца. Но первым, кто начал настраивать Александра против отца, был Н. П. Панин.

„Паниным, — пишет друг Александра Чарторыйский, — были пущены в ход все доводы, чтобы подействовать на душу молодого князя, чтобы вынудить у него решение принять участие в деле, столь сильно идущим вразрез с его чувствами“.

Вполне возможно, что именно Пален являлся инициатором высылки Панина, поскольку тот стоял за регентство.

С огромным трудом Палену удалось уговорить Александра дать свое согласие на участие в заговоре».

«Я, — говорил он позже, — старался разбудить самолюбие Александра и запугать альтернативой — возможностью получения трона, с одной стороны, и грозящей тюрьмой или даже смертью, с другой. Таким образом, мне удалось подорвать у сына благочестивое чувство к отцу и убедить его принять участие в обсуждении вместе со мной и Паниным способов, как ввести эту перемену, необходимость которой он и сам не мог не признавать.

Поначалу Александр был, видимо, возмущен моим замыслом. Он сказал мне, что вполне сознает опасности, которым подвергается империя, а также опасности, угрожающие ему лично, но что он готов все выстрадать и решился ничего не предпринимать против отца.

Я не унывал, однако, и так часто повторял мои настояния, так старался дать ему почувствовать настоятельную необходимость переворота, возраставшую с каждым новым безумством, так льстил ему или пугал его насчет его собственной будущности, предоставляя ему на выбор или престол или же темницу и даже смерть, что мне, наконец, удалось пошатнуть его сыновнюю привязанность и даже убедить его установить вместе с Паниным и со мною средство для достижения развязки, настоятельности которой он сам не мог не сознавать.

Но я обязан в интересах правды сказать, что великий князь Александр не соглашался ни на что, не потребовав от меня клятвенного обещания, что не станут покушаться на жизнь его отца. Я дал ему слово».

Восстанавливая Павла против семьи, а его близких против императора, Пален продолжал стягивать заговорщиков в Петербург, некоторые из которых (Зубовы и Беннингсен) были к тому времени по приказу Павла удалены из Петербурга.

«Тогда я, — рассказывал позже Пален, — решил возбудить сострадание Павла к печальной судьбе офицеров, исключенных со службы. Я бросился к его ногам. Он был не прочь от романтизма и через два часа двадцать курьеров были разосланы во все стороны, чтобы вернуть всех, кто был уволен или исключен со службы. Так были возвращены среди сотен других, Беннингсен и Зубовы».

В это время в Европе, и особенно в Англии, с огромным беспокойством следили за укреплением дружбы между Наполеоном и русским императором.

Еще бы им не беспокоиться! В случае укрепления союза между этими Россией и Францией, их правители могли повелевать всей Европой.

Планы Бонапарта относительно Индии и посылка русских войск в Индию тревожили первого министра Великобритании Вильяма Питта.

Сближение с Бонапартом и Павлом I, возможность превращения французской республики в монархию — не устраивало ни масонов, ни Англию.

Английский посол в Петербурге Уинтворт установил связи с масонами и дал им большие деньги на организацию заговора против Павла.

Пален, уговаривая генерала Свечина вступить в число заговорщиков, говорил ему: «Группа наиболее уважаемых людей страны, поддерживаемая Англией, поставила себе целью свергнуть жестокое и позорное правительство и возвести на престол наследника Великого Князя Александра, который по своему возрасту и чувствам подает надежды. План выработан, средства для исполнения обеспечены и заговорщиков много».

Лопухин, сестра которого была замужем за сыном Ольги Александровны Жеребцовой, утверждла, что любовница высланного Павлом I английского посла Уинтворта Жеребцова получила из Англии уже после кончины Павла 2 миллиона рублей для раздачи заговорщикам, но присвоила их себе.

Питт, стоявший во главе английского министерства, не отказывал в субсидиях, на выгодные для Англии цели на континенте, а Наполеон, имевший бесспорно хорошие сведения, успех заговора против Павла объяснял действием английского золота.

Павел чувствовал, что вокруг него творится что-то неладное. Он подозревал, что существует заговор против него, но не знал, кто его враги.

«Было до тридцати людей, — писал А. Коцебу в мемуарах, — коим поочередно предлагали пресечь жизнь Государя ядом или кинжалом. Большая часть из них содрогались перед мыслью совершить такое преступление, однако, они обещали молчать. Другие же, в небольшом числе, принимали на себя выполнение этого замысла, но в решительную минуту теряли мужество».

«Но отравление не было единственной опасностью, которая ему угрожала. На каждом вахт-параде, на каждом пожаре (например, в доме Кутузова), на каждом маскараде, за ним следили убийцы. Однажды на маскараде в Эрмитаже, один из них, вооруженный кинжалом, стоял у дверей, которые через несколько ступенек вели в залу и ждал Государя с твердой решимостью, чтобы его убить».

До Павла дошли слухи о деятельности против него английского посла Уинтворта, и в конце мая 1800 года он приказал тому покинуть Петербург.

Но было поздно. Император Павел был уже со всех сторон окружен заговорщиками.

Утром 7 марта Пален вошел в кабинет Павла.

— Господин Пален, — спросил тот, — вы были здесь в 1762 году?

— Был, Государь!

— При вас ли произошел переворот, лишивший отца престола и жизни?

— Я был свидетелем этого, но не участвовал в этом, я был очень молодым унтер-офицером Кавалергардского полка, но почему Ваше Величество спрашивает меня об этом?

— Потому, что кое-кто хочет повторить 1762 год…

«Я, — говорил позже Пален, — затрепетал при этих словах, но тотчас овладел собой и сказал:

— Да, Государь, это хотят сделать: я это знаю, ибо сам принадлежу к заговору.

— Что вы говорите?

— Да, Государь, я принадлежу к этому заговору и должен делать вид, что принадлежу к нему: мог ли бы я иначе знать, что замышляется, если бы не делал вид, что принадлежу к заговору. Но будьте покойны. Вам нечего опасаться: я держу все нити заговора в своих руках».

Затем Пален посоветовал Павлу наложить домашний арест на сыновей и привести их к присяге.

Как только Павел последовал его совету, Пален отправился к Александру и показал ему приказ об аресте.

— Но это, — тонко намекнул он, — не самое худшее, что ждет вас…

После долго молчания побледневший цесаревич дал согласие на участие в заговоре. Но тут же потребовал предателя поклясться, что жизни отца ничто не угрожает.

— Будьте покойны, Ваше Величесвто, — не моргнув глазом ответил Пален, — императора только арестуют…

«Я должен признаться, — рассказывал Пален Ланжерону, — что великий князь Александр сначала не соглашался ни на что, пока я не предложил дать ему честное слово, что никто не посягнет на жизнь его отца. Я не был так безрассуден, чтобы ручаться за то, что невозможно. Но нужно было успокоить угрызения его совести: я наружно согласился с его намерением, хотя был убежден в его не выполнимости».

В день убийства Павел спросил Палена, что надо предпринять для его безопасности. Пален указал на комнату, где находились часовые преданного Павлу полковника Саблукова.

— Я, — сказал предатель, — не ручаюсь за то, что может случиться, если Вы, Ваше Величество, не отошлете этих якобинцев и если Вы не прикажете заколотить дверь в спальню императрицы!

Павел приказал Саблукову увести своих солдат из дворца и заколотить ту единственную дверь, через которую он мог бежать.

«Мы, — рассказывал позже М. И. Кутузов, — сидели 11 марта вечером за ужином у императора. Нас было двадцать человек за столом. Он был весел и шутил с моей старший дочерью. После ужина он беседовал со мной. Посмотрев в зеркало, которое неверно показывало, он, смеясь, сказал: — Удивительное зеркало, когда я смотрюсь в него, мне кажется, что у меня шея свернута!»

В последний день жизни, 11 марта 1801 года, Павел позвал сыновей — Александра и Константина и приказал привести их к присяге.

После этой процедуры император пришел в хорошее расположение духа и дозволил сыновьям отужинать вместе с ним. Когда ужин кончился и все вставали из-за стола, Павел вдруг сказал: «Чему бывать, того не миновать!» И ушел в свои спальные апартаменты.

Между тем заговорщики уже действовали. В заговоре участвовал даже полковой адъютант Павла I, который и провел во дворец группу заговорщиков.

Среди них были лица, занимавшие высшие посты в государстве, — граф Пален, князь Зубов, его брат граф Зубов, князь Волконский, граф Бенигсен и генерал Уваров.

По дороге в апартаменты императора кто-то из офицеров наткнулся на лакея и ударил его тростью по голове. Лакей поднял крик.

Павел, услышав шум, поднятый заговорщиками, попытался скрыться через двери, которые вели в покои императрицы, но они оказались запертыми.

Он подбежал к окну и спрятался за занавеской. Заговорщики, не найдя императора в постели, на мгновение растерялись. Им показалось, что заговор раскрыт и что это ловушка.

Пален подошел к постели и потрогал простыни рукой.

— Гнездо еще тепло, — усмехнулся он, — птица не может быть далеко!

В следующее мгновение заговорщики нашли императора. Павел стоял в ночной рубашке перед заговорщиками, в руках которых сверкали шпаги.

— Государь, — произнес кто-то из присутствующих, — вы перестали царствовать. Император — Александр. По приказу императора мы вас арестуем!

Павел повернулся к Зубову.

— Что вы делаете, Платон Александрович? — воскликнул он.

В это время в комнату вошел офицер и шепнул Зубову на ухо, что его присутствие необходимо внизу, где опасались гвардии. Зубов ушел, но вместо него вошли еще заговорщики.

— Арестован, что это значит — арестован? — в каком-то оцепенении спросил император.

— С тобой, — с ненвистью, поразившей даже заговорщиков, произнес один из фоицеров, — надо было еще четыре года назад покончить!

— Что я вам сделал? — пролепетал побледневший как смерт император.

Платон Зубов отвечал, что деспотизм его сделался настолько тяжелым для нации, что они пришли требовать его отречения от престола.

В описании дальнейших событий мемуаристы расходятся.

«Император, — вспоминал один из них, — вступил с Зубовым в спор, который длился около получаса и который, в конце концов, принял бурный характер.

В это время те из заговорщиков, которые слишком много выпили шампанского, стали выражать нетерпение, тогда как император, в свою очередь, говорил все громче и начал сильно жестикулировать.

Шталмейстер граф Николай Зубов, человек громадного проста и необыкновенной силы, будучи совершенно пьян, ударил Павла по руке и сказал:

— Что ты так кричишь?

При этом оскорблении император с негодованием оттолкнул левую руку Зубова, на что последний, сжимая в кулаке массивную золотую табакерку, со всего размаху нанес правою рукою удар в левый висок императора, вследствие чего тот без чувств повалился на пол.

В ту же минуту француз-камердинер Зубова вскочил с ногами на живот императора, а Скарятин, офицер Измайловского полка, сняв висевший над кроватью шарф императора, задушил его им».

Другие очевидцы говорят, что Павел пробовал освободиться, и Бенигсен дважды повторил ему: «Оставайтесь спокойным, ваше величество, дело идет о вашей жизни!»

Затем он снял шарф и дал его князю Яшвилю. Подполковник Яшвиль, которого Павел однажды во время парада ударил палкой, накинул на шею императора шарф и принялся его душить.

На основании другой версии, Зубов, будучи сильно пьян, запустил пальцы в табакерку, которую Павел держал в руках. Тогда император первый ударил Зубова и, таким образом, сам начал ссору. Зубов будто бы выхватил табакерку из рук императора и сильным ударом сшиб его с ног.

Но это не имело уже ровно никакого значения, поскольку главная цель заговора была достигнута, и император был убит.

Оставшуюся часть ночи лейб-медик Вилие обрабатывал изуродованный труп Павла, чтобы наутро его можно было показать войскам в доказательство его естественной смерти.

Но, несмотря на все его старания, на лице императора были видны синие и черные пятна. Когда он лежал в гробу, его треугольная шляпа была надвинута на лоб так, чтобы скрыть, насколько возможно, левый глаз и зашибленный висок.

Так закончил свою жизнь первый русский царь, который осмелился выступить против гвардии.

Александр I (1801–1825)

Именно первая четверть 19 века, время царствования Александра I, явилась временем наивысшего подъема Российского государства. При этом Александр I свою личную жизнь устраивал так, как ему хотелось, преступая в какие-то моменты моральные нормы.

«Северный Сфинкс», или заблудившийся византиец

Вспоминая на Святой Елене дела не так давно минувших дней, Наполеон так отозвался об Александре I: «Царь умен, изящен, образован, он легко может очаровать, но этого надо опасаться; он неискренен; это настоящий византиец времен упадка империи… Вполне возможно, что он меня дурачил, ибо он тонок, лжив, ловок».

Вполне возможно, что хорошо понимавший людей Наполеон был прав. Именно поэтому многие историки и биографы Александра I пришли к справделивому выводу о том, что личность Александра Павловича не поддается однозначной расшифровке и представляет собой вечную «загадку». И именно поэтому его часто называли «Северным Сфинксом», что само по себе уже являлось признанием таинственности его личности.

Но, прежде всего, давайте выясним, что же такое «византиец». Понятно, что эпитет «византийский» придает смысл последующему слову, при котором он ставится, выражает особенный характер, специфические черты предмета.

Когда какое-либо деяние человеческое получает название византийского, это означает не только качество, но и принадлежность его к определенной эпохе.

Но точно так же индивидуальное действие с эпитетом «византийский» характеризует хитрость, коварство, неискренность, лицемерие, а также самомнение, дерзость, тщеславие и тому подобное. А чтобы окончательно понять, что значит византиец, давайте прочитаем характеристику византийского императора Юстиниана в описании Прокопия.

«Что касается его нрава, — писал историк, — то рассказать о нем с такой же точностью я не смог бы. Был он одновременно и коварным, и падким на обман, из тех, кого называют злыми глупцами.

Сам он никогда не бывал правдив с теми, с кем имел дело, но все его слова и поступки постоянно были исполнены лжи, и в то же время он легко поддавался тем, кто хотел его обмануть.

Было в нем какое-то необычное смешение неразумности и испорченности нрава.

Возможно, это как раз и есть то явление, которое в древности имел в виду кто-то из философов-перипатетиков, изрекая, что в человеческой природе, как при смешении красок, соединяются противоположные черты. Однако я пишу о том, чего не в силах постигнуть.

Итак, был этот василевс исполнен хитрости, коварства, отличался неискренностью, обладал способностью скрывать свой гнев, был двуличен, опасен, являлся превосходным актером, когда надо было скрывать свои мысли, и умел проливать слезы не от радости или горя, но искусственно вызывая их в нужное время по мере необходимости.

Он постоянно лгал, и не при случае, но скрепив соглашение грамотой и самыми страшными клятвами, в том числе и по отношению к своим подданным. И тут же он отступал от обещаний и зароков, подобно самым низким рабам, которых страх перед грозящими пытками побуждает к признанию вопреки данным клятвам.

Неверный друг, неумолимый враг, страстно жаждущий убийств и грабежа, склонный к распрям, большой любитель нововведений и переворотов, легко податливый на зло, никакими советами не склоняемый к добру, склонный на замысел и исполнение дурного, о хорошем же даже слушать почитающий за неприятное занятие…»

Комментируя приведенные слова Бонапарта, биограф царя, великий князь Николай Михайлович писал: «Не мудрено, что разные мудрецы из дипломатов, как Талейран, Меттерних или Касльри, смущались при беседах с Александром и должны были напрягать все свои способности, чтобы не попасть впросак…».

Как видите, положение обязывает. И все «византийство» царя великий князь свел к одурачиванию его врагов. А как еще, позвольте спросить, должен был вести себя правитель страны в присутствии людей, от которых зависела судьба этой самой страны? Коварно, подло, хитро, по-византийски, как угодно, лишь бы стране была от этого поведения польза.

Вппрочем, ничего другого от родственника царя нельзя было и ожидать. Поэтому куда интереснее выглядит психологический этюд об Александре I В. О. Ключевского.

«Надобно признаться, — писал в своих знаментых лекциях наш великий историк, — он шел к престолу не особенно гладкой тропой. С пеленок над ним перепробовали немало воспитательных экспериментов: его не вовремя оторвали от матери для опыта натурально-рационалистической педагогии, из недоконченного Эмиля превратили в преждевременного политика и философа, едва начавшего развиваться студента преобразили в незрелого семьянина, а тихое течение семейной жизни и недоконченные учебные занятия прерывали развлечениями легкого эрмитажного общества, а потом казарменными тревогами, гатчинской дисциплиной. Это все было или не вовремя, или не то, что было нужно.

Александру вечно приходилось вращаться между двумя противоположными течениями, из коих ни одно не было ему попутным, стоять между двумя противоречиями, подвергаясь опасности стать третьим, попасть в разлад с самим собой: в детстве — между бабушкой и родителями, в ранней молодости — между отцом и матерью, в учебной комнате — между атеистом Лагарпом и ортодоксальным Самборским, между несогласными наставниками, которые на нем, на его сознании и совести разыгрывали вражду своих вкусов и убеждений, наконец, на престоле, между конституционными идеалами и абсолютистскими привычками.

Такие условия не могли выработать открытого характера. Его обвиняли в двоедушии, притворстве (северный Тальма, византийский грек), в наклонности казаться, а не быть.

Это неточно. Александр не имел нужды притворно казаться тем, чем хотел быть; он только не хотел показаться тем, чем он был на самом деле.

Притворство — порок, скрытность — недостаток, вроде глухоты и т. п. Великому князю нужна была прежде всего привычка к деловому, терпеливому и настойчивому труду, больше всего знакомство с той жизнью, которой он призван был со временем руководить.

Ни тем, ни другим нельзя было запастись ни в эмилевой детской, ни в лагарповой аудитории, ни в бабушкином салоне, ни на отцовском вахт-параде.

Великого князя даже не обучили как следует родному языку, и, если верить современникам, то он до конца жизни не мог вести по-русски обстоятельного разговора о сложном деле. Даже все было сделано, чтобы затруднить великому князю знакомство с действительностью, которой он должен был управлять.

Из воспитания своего великий князь вынес скрытность, внушавшую недоверие к нему, наклонность казаться и не быть самим собой, скрытое презрение к людям, круг политических идей и чувств, которые должны были наделать ему чрезвычайно много хлопот.

Еще в царствование Екатерины он признавался князю Чарторыйскому, что принимает сердечное участие во французской революции, ненавидит деспотизм во всяком его проявлении, любит свободу, которая должна принадлежать всякому, что наследственность власти он признает как несправедливое и нелепое установление, что верховная власть должна быть вверяема не по случайности рождения, а по голосу нации, которая сумеет выбрать наиболее достойного управлять ею. Что мог сделать великий князь с обильным запасом таких ненужных идей и чувств?

Эти идеи и чувства, а всего более воспитание мешали развитию в нем чутья действительности, практического глазомера. Эти чутье и глазомер приобретаются путем упорного труда и продолжительной возни в той грязи, из которой состоит жизнь; а великий князь не приучен был ни упорно трудиться, ни самостоятельно работать, ни возиться в этой грязи.

Он знал изящную грязь бабушкина салона, как и неопрятную грязь отцовой казармы, но его не познакомили с той здоровой житейской грязью, пачкаться в которой сам господь благословил человека, сказав ему: „В поте лица твоего снеси хлеб твой“.

Таким образом, Александр вступил на престол с запасом возвышенных и доброжелательных стремлений, которые должны были водворять свободу и благоденствие в управляемом народе, но не давал отчета, как это сделать.

Эта свобода и благоденствие, так ему казалось, должны были водвориться сразу, сами собой, без труда и препятствий, каким-то волшебным „вдруг“.

Разумеется, при первом же опыте встретились препятствия; не привыкнув одолевать затруднений, великий князь начинал досадовать на людей и на жизнь, приходил в уныние. Непривычка к труду и борьбе развила в нем наклонность преждевременно опускать руки, слишком скоро утомляться; едва начав дело, великий князь уже тяготился им; уставал раньше, чем принимался за работу.

В 1796 г., имея 18 лет от роду, он уже чувствовал себя усталым и признавался, что его мечта — со временем, отрекшись от престола, поселиться с женой на берегу Рейна и вести жизнь частного человека в обществе друзей и в изучении природы.

Затруднения, встреченные дома при осуществлении задуманной программы, постепенно поселили в нем холодность к внутренней деятельности. Тогда все идеалы императора постепенно уходили из России, с Невы на Вислу, сосредоточивались на Польше и даже переходили за границу, в Западную Европу.

Известно, что во вторую половину царствования император очень мало занимался внутренними делами России, все его внимание постепенно сосредоточилось на устройстве политического порядка в Польше, на поддержании устройством Священного союза политического порядка в Западной Европе.

Таким образом, прежняя русская национально-политическая идиллия сменилась идиллией всемирно-исторической — Священным союзом, которым думали устроить политический порядок в Западной Европе, на правилах евангелия, т. е. на принципах частной личной морали.

После царя Алексея Михайловича император Александр производил наиболее приятное впечатление, вызывал к себе сочувствие своими личными качествами; это был роскошный, но только тепличный цветок, не успевший или не умевший акклиматизироваться на русской почве.

Он рос и цвел роскошно, пока стояла хорошая погода, а как подули северные бури, как наступило наше русское осеннее ненастье, он завял и опустился».

Остается только добавить, что всю свою жизнь Александр страдал из-за того, что ему пришлось принимать участие в убийстве собственного отца. И мысль о том, что он отцеубийца отравляла ему жизнь.

Именно отсюда шло его «византийство», если оно, конечно, было. Да и как он мог верить другим людям, если он сам сумел перешагнуть через смерть собственного отца? Поэтому он и жил, особенно в последнее время, словно в пустоте.

Надо полагать, что участие в убийстве Павла осложнило его отношения и с Богом. Как он мог допустить то, что простые смертные подняли руку на его помазанника, а он его наследник благословил их?

Вряд ли ему надо было обманывать себя тем, что он поверил в то, что его отца оставят в живых. Он сликшом хорошо знал отношение к нему гвардии и масонов, которые жаждали царской крови. И они получили ее с его молчаливого согласия!

И как ему было выпросить прощение у того самого Бога, который равнодушно взирал на случившееся и не поразил молнией ни одного из участников страшного убийства?

Вопросов для того, чтобы на всю жизнь потерять равновесие, как видите, хватало. И он его потерял…

Тайны интимной жизни

Один из биографов российского императора отмечал: «У Александра было три страсти: парадомания, Мария Нарышкина и дипломатия».

Однако автор ошибался. Александр в своей жизни любил многих женщин и был непостоянен в отношениях с любовницами. У царя было множество мимолетных романов: с мадемуазель Жорж, с актрисой Филис, с госпожой Шевалье, но настоящую страсть он испытывал лишь к Марии Нарышкиной.

Государь не скрывал свою связь на стороне и даже имел детей от Нарышкиной. Он был единоличником именно в отношении любовниц, неверность которых не выносил, а измены жены даже поощрял.

Вполне возможно, что на поведение Александра I повлияли любовные похождения его бабушки, Екатерины II, о которых ему было хорошо известно.

Некоторые биографы сравнивают отношение Александра I к его супруге Елизавете Алексеевне с отношением к государству, управление которым он поручил своим ближайшим помощникам.

Сказать, что женщины восхищались внуком Екатерины II, значит, не сказать ничего. Они боговторили его. Семейная жизнь будущего венценосца почти сразу сложилась несчастливо.

Екатерина, когда минуло ему шестнадцать лет, женила сына на 14-летней баденской принцессе Луизе-Марии-Августе, при принятии православия нареченной Елизаветой.

Это было нежное и хрупкое создание, погруженное в себя. Однако ее робость и неуверенность в себе сочетались в ней с большой душевной восприимчивостью.

Она была умна, насколько может быть умна женщина, и по-настоящему мечтательна и романтична. С юных лет искала она какой-то правды и в то же время как бы боялась к правде прикоснуться.

Она создала свой собственный внутренний мир, в котором и жила, в какой-то степени отгородясь от мира внешнего. Именно отсюда шла ее казавшаяся многим сложность и неустойчивость.

«Вот Амур и Психея! — восхищенно воскликнула Екатерина, увидев их впервые вместе. — Как они подходят друг другу!»

На самом деле это было совсем не так, и они друг дургу не подошли. Вся беда была в том, что «Психее» с ее задумчивой и страстной натурой, с первого же дня их брака нужна была возвышенная любовь, постоянная нежность и излияния близкого сердца.

Ничего этого не было и в помине. Александр не обращал на жену и ее мечты никакого внимания. Целыми днями он в Гатчине вместе с отцом муштровал солдат и возвращался смертельно усталый.

Отдохнув, он снова спешил в кордегардию. Ожидавшая от семейной жизни несколько иного, жена страдала и все больше замыкалась в себе.

На свою беду, она никак не могла понять, что с юных лет Александр Павлович искал в женщинах забвения, отдыха от сомнений и противоречий, томивших его душу, но никак не идеала, который бы эти сомнения истребил.

Да и как их можно было истребить, если всю свою жизнь он чувствовал себя виноватым в смерти своего отца и по определению не мог найти забвения?

Мария Антоновна Нарышкина, урожденная княжна Святополк-Четвертинская, была его самой большой страстью. Некоторое время серьезную конкуренцию Нарышкиной составляла графиня Бобринская, и из этой связи Александра произошел польский род Варпаховских. Но, в конце концов, всех соперниц победила Нарышкина.

Мария Антоновна Нарышкина была от рождения полячкой, дочерью князя Четвертинского, который в 1794 году во время варшавских бунтов был повешен народом.

Еще очень молодой девицей ее выдали замуж за любимца Александра I, за Дмитрия Нарышкина. Как только государь увидел ее в первый раз, он без памяти влюбился и быстро добился взаимности у Нарышкиной.

Говорят, что в один прекрасный день, когда император был в отличном расположении духа, он назначил Нарышкина оберегермейстером со словами, обращенными к супруге обманутого мужа: «Так как я ему поставил рога, то пусть же он теперь заведует оленями».

Результатом этой связи были трое детей, из которых царь безумно любил дочь Софью. Дети все назывались Нарышкиными, несмотря на то, что муж Марии Антоновны отлично знал, что не он их отец.

В своих воспоминаниях о Венском конгрессе граф Делагард писал, что сам Дмитрий Нарышкин ответил императору Александру на вопрос его: «Как поживает твоя дочь Софья?» «Но, Ваше Величество, ведь она вовсе не моя дочь, а Ваша…»

В другой раз царь осведомился у своего любимца о жене и его детях. Нарышкин цинично ответил: «О каких детях Ваше Императорское Величество справляется? О моих или о Ваших?»

Современники свидетельствуют, что Мария Антоновна была ослепительной красавицей. Кутузов в шутливой форме, но искреннее восхищаясь ею, говорил, что женщин стоит любить, раз есть среди них такая, как Мария Антоновна.

Вигель писал, что «красота ее была до того совершенна, что казалась невозможною, неестественною». Едва она появлялась в каком-либо присутствии, как сразу же раздавался шепот восхищения.

Она не была ни особенно умна, но Александра Павловича, когда держал он ее в своих объятиях и забывал обо всем, это мало интересовало. Пусть на время, но Мария Антоновна дарила счастье Александру Павловичу.

Качества ее гармонически дополняли неуравновешенную натуру Александра Павловича: она приносила ему как раз то, чего ему больше всего не хватало: покоя.

Роман этот начался, когда Александр был еще наследником, и когда после убийства отца царя охватило желание бежать от мира в Америку, но собирался бежать с Марией Антоновной.

Однако он быстро понял, что большего, чем временный покой, Мария Антоновна ему не даст. Подарив ему радость бурной, всепоглощающей страсти, Мария Антоновна постоянно ранила его своими бесчисленными любовными приключениями.

Ревность Александра Павловича доходила до того, что он не в силах был таить свое горе от посторонних и, теряя уже всякое самообладание, жаловался на свою любовницу… наполеоновскому послу.

Со временем он научился скрывать свои чувства, но это не спасло его от страданий из-за измен ветреной любовницы.

Однако он и сам изменял не меньше. И что представлял собой этот самый настоящий Дон-Жуан можно судить по донсениям венской полиции, составленных во время Венского конгресса.

В Вене голос Царя-Победителя звучал более властно, чем голос других монархов. В Вене он предстал не только в роли самого могущественного монарха, но и первого волокиты.

Начал он с ослепительно красивой графини Юлии Зичи. Да так, что на конгрессе сразу заговорили: «Царь влюблен, царь потерял голову!»

Но уже через несколько дней Александр обратил свой плттоядный взгляд на княгиню Багратион, вдову бородинского героя, прозванной в Вене «русской Андромедой».

«Александр, — сообщал осведомитель, — объявил княгине, что приедет к ней, назначил час и предупредил, что хочет застать ее одну».

О романе царя с княгиней Багратион узнала скоро вся Вена. Та пребывала в великой радости, поскольку таким неожиданным образом она отомстила герцогине Саган, которая «увела» у нее Меттерниха и начинала хвастаться, что завоевала императора Александра.

Зрели интриги. Влиятельные лица толкали герцогиню в объятия русского императора. Но вначале он сопротивлялся. «Сделано было невозможное, — жаловался он княгине Багратион, — чтобы заставить меня быть к ней благосклонным. Ее даже посадили со мной в карету. Но все это было тщетным. Я люблю чувственные удовольствия — но от женщины я требую и ума».

Венские дамы наперебой старались завладеть сердцем обворожительнейшего из монархов, осаждали его генерал-адъютантов — Волконского, Уварова, Чернышева, которые хотели уберечь своего государя от слишком настойчивых поклонниц, ибо им казалось, что государь не может всюду поспеть.

Еще одно свидание с княгиней Багратион отмечено полицейскими осведомителями. Александр вечером отправился к ней на извозчике в сопровождении лишь одного слуги и оставался у нее до двух часов ночи.

Роман продолжался. Но о большой любви все же говорить, по-видимому, не приходится — ибо в тот же день Александр послал Волконского к другой прославленной красавице, графине Эстергази, дабы объявить ей о предстоящем своем визите.

Через четыре дня один из осведомителей сообщил: «Его Величество Русский Император, по-видимому, привязывается к графине Эстергази… Она уверяет, что нет более очаровательного монарха, чем он. В нем, говорит она, французская живость соединяется с русской простотой, и благодаря этому Его Величество совершеннейший во всех отношениях человек».

Графиня Эстергази становилась объектом всеобщей зависти. Но одновременно Александр дарил свою благосклонность герцогине Саган.

Княгиня Багратион была в ярости. Меттерних ревновал, а Александр Павлович радовался как мальчишка, узнав о расстраоенных чувствах знаменитого дипломата. В Вене острили: баварский король пьет за всех, вюртембергский король ест за всех, а русский царь любит за всех…

Следующей была графиня Сеченьи. На одном из балов царь сказал ей:

— Ваш муж уехал. Мне было бы так приятно занять его место…

— Ваше величество, очевидно, принимает меня за провинциалку? — кокетливо ответила та, полагая, что завоевала русского царя.

После того, как императора занял место уехавшего мужа, последовали новые увлечения в лице графини Софии Зичи, княгини Ауэрсперг и нескольких других карсавиц.

Если же верить осведомителям венской полиции, то русский император, не бубучи совсем удволетворен княгинями, посылал за женщинами легкого поведения.

В конце концов, Александру и Вены показалдось мало. «Только чувство моего долга, — писал он из Вены Луизе фон Бетман, с которой сошелся во Франкфурте, — мешает мне полететь в твои объятия и умереть в них от счастья».

Возможно, это объяснялось тем, что совершенно неожиданно для себя он потерпел в столице Австрии неудачу с княгиней Леопольдиной Эстергази.

Когда ее отправился на охоту, Александр Павлович послал к княгине послание, в котором сооьбщал о своем намерении провести у нее вечер.

Ответ превзошел все его ожидания. «Я, — писала княгиня, — счастлива и польщена, но прошу Ваше Величество вычеркнуть в прилагаемом списке имена тех дам, которых ему было бы неугодно у меня встретить».

Александр вычеркнул всех, оставив на листе лишь имя самой княгини и поспешил в «гости». Каково же было его изумление и негодование, когда княгиня встретила его вместе с мужем, которого вернула с охоты.

Раздасованный царь провел у Эстергази всего несколько минут. После чего отправился, не солно похлебавши, восвояси. Правда, уже на следующий день он етешился с графиней Зичи.

Затем последовали его бывшие любовницы госпожи Швари и Шмидт, жены петербургских немцев.

Самое же интересное во всей этой эпопее было то, что в в это же самое время в Вене находилась Мария Антоновна, с которой император продолжал отношения, и его супруга. И остается только догадываться, что испытавали бедные женщины в те дни на виду у всей Европы. Особенно досталось царице, которую Александр Павлович заставил ее пойти на бал к княгине Багратион.

Впрочем, Елизавета в какой-то степни отомстила мужу и провела несколько счастливых для нее дней в обществе своего бывшего любовника князя Адама Чарторыйского.

Что там говорить, император гулял с размахом. Но это вовсе не означало того, что любовные развлечения мешали ему исполнять свои обязанности.

Отнюдь! Именно он возглавлял и успешно руководил русской делегацией на конгрессе, импонируя своей настойчивостью и знанием дела всем прочим монархам, предпочитавшим уклоняться от прямого участия в дипломатических скандалах.

Александр обожал женщин. Но, когда на кону стояли высшие соображения, он умел владеть собою. И именно поэтому та страсть, которую питала к нему красивая королева Луиза Прусская, осталась без ответа.

Хорошо понимая, чем его увлечение может грозить России, император наступил на горло собственной песне и сохранил таким образом независимость своей политики.

Будучи в гостях у королевской четы в Меммеле, он, опасаясь прихода обаятельной женщины, запирался на замок.

В Мальмезоне, в 1814 году, он обворожил он своей любезностью всеми покинутую императрицу Жозефину, которая умерла от простуды, схваченной ночью в парке, где она гуляла с российским императором.

Однаако мамы царю показалось мало, и он в это же время Александр сблизился с ее дочерью, королевой Гортензией.

Конечно, он прекрасно понимал, что королева Гортензия стремится воспользоваться его благосклонностью для осуществления политических планов, которым он не хотел потворствовать. И если верить современникам, его отношения с нею так и остались дружескими.

Да и зачем ему были нужны королевы со своими расчетами, если имелись еще и горничные?

Венский праздник был прерван возвращением Наполеона во Францию, и монархи снова были вынуждены объединиться для борьбы с «корсиканским людоедом».

За две недели до Ватерлоо Александр Павлович прибыл в вюртембергский город Гейльбронн, чтобы оттуда послать в бой вновь вызванные из России войска.

Как мы уже говорили, убийство Павла всю жизнь преследовало Александра, и спасение от страшных для него воспоминаний царь находил в мистериях религиозного мистицизма.

С некоторых пор вместе с царем в них стала принимать участие и баронесса Крюденер, которая после бурно проведенной молодости тоже ударилась в религию и мистицизм. И, конечно, Александр Павлович не мог пройти мимо баронессы, за которой шла слава «прорицательницы» и «учительницы» и очень хотел встретиться с нею.

«Не успел я остановиться на этой мысли, — писал он позже, — как я услышал стук в дверь. Это был князь Волконский; с видом нетерпения и досады он сказал мне, что поневоле беспокоит меня в такой час только для того, чтобы отделаться от женщины, которая настоятельно требует свидания со мною, и назвал г-жу Крюденер. Вы можете судить о моем удивлении! Мне казалось, что это сновидение. Такой внезапный ответ на мою мысль представился мне не случайностью. Я принял ее тотчас же…»

Со всеми вытекающими отсюда последствиями, добавили бы мы. В отлчиие от всех других женщин, баронесса сыграла в жизни импеартора значительную роль.

«Нет, государь, — говорила она ему в первую их встречу, — вы еще не приблизились к Богочеловеку… Вы еще не смирились перед Иисусом… Послушайте слов женщины, которая также была великой грешницей, но нашла прощение всех своих грехов у подножия Распятия».

Баронесса могла праздновать победу, поскольку в одном из писем фрейлине Струдзе Александр назвал появление баронессы в его жизни «Благодеянием».

«Вы, — говорил он ей самой, — помогли мне открыть в себе вещи, которых я никогда в себе не видел; я благодарю Бога».

Сложно сказать, как оно было на самом деле, но если верить современникм, то именно встреча с баронессой Крюденер окончательно превратила Александра в мистика, последователя и почитателя его «учительницы».

Баронесса Крюденер участвовала советами во всех его духовных исканиях, но даже ей не удалось оказать хоть какое-то влияние Александра-политика.

«Русский царь, — писал Меттерних, соединял все женские слабости со всеми качествами мужчины, никогда в политике не находился под непосредственным влиянием — не только Марии Антоновны, но и какой-либо другой женщины.

Фаворитки его, точнее — женщины, которыми он увлекался мимолетно, ибо фавориткой в полном смысле слова была только Нарышкина, не разоряли государственной казны, и с мнением их в вопросах чистой политики он, конечно, очень мало считался. Строго говоря, не влияли на политику Александра ни жена его, хоть в грозные минуты и укрепляла она его волю, ни даже мать — властная Мария Федоровна, волю свою проводившая только в том, что касалось самой династии.

Но женщины, некоторые, во всяком случае, создавали в нем известное душевное настроение, которое косвенно могло отражаться на его решениях.

Баронесса Крюденер была женщиной изворотливой, но никогда ее ум не был способен породить какой-то новый план охранения порядка в Европе.

Однако не подлежит сомнению, что именно благодаря ее поучениям, в значительной степени даже благодаря самой галиматье, в которой выражала она свои сумбурные мистические теории, „Белый Ангел“ созрел окончательно для Священного союза».

Невесты Наполеона и бриллианты для Луизы

Сейчас, наверное, даже сложно себе представить, что Отечественной войны 1812 года могло бы и не быть. И тем не менее это на самом деле так. И кто сейчас может сказать, чтобы было, согласись в далеком 1808 году император Александр I на предложение Наполеона.

А тогда, во второй половние десятых годов XIX века после некоторого затишья отношения между Россией и Францией снова обострились. После долгих проволочек Александр уступил уговорам Наполеона и согласился на вторую встречу с ним в сентябре 1808 года в Эрфурте.

Всем было понятно, что встреча в Эрфурте была своеобразной западней, из которой Россия могла выбраться только ценой унижений.

«Александр, — заклинала царя мать в своем письме к нему, — уклонитесь от этого свидания. Вы потеряете вашу империю и вашу семью. Остановитесь, еще есть время. Послушайтесь голоса чести, просьб, молений вашей матери…»

Однако царь не слушал никого и посреди всеобщего неодобрения отправился на свидание с Наполеоном. В Эрфурт оба монарха въехали под гром пушечного салюта и перезвон колоколов. Огромные толпы любопытных приветствуют их криками восторга. Для царя приготовлен самый роскошный дом города.

На самом деле за всеми этими блестящими внешними демонстрациями взаимного согласия крылись острые разногласия. К своему неудовольствию, Наполеон быстро убедился в том, что Александр далеко не так «мягок», как в Тильзите.

Споры затягивались и становились все более ожесточенными. «Ваш император Александр упрям, как мул, — жаловался Наполеон Коленкуру. — Он глух ко всему, чего не хочет слышать. Дорого же мне обходятся эти проклятые испанские дела!»

Во время одного бурного объяснения Наполеон швырнул на пол треуголку и принялся в бешенстве топтать ее. Не испугавшись этого взрыва корсиканского темперамента, Александр с улыбкой наблюдал за ним. Потом спокойно сказал:

— Вы вспыльчивы, а я упрям. Гневом вы ничего от меня не добьетесь. Давайте беседовать, рассуждать, иначе я ухожу!

С этими словами он направился к двери. Наполеон мгновенно успокоился и продолжил беседа в куда более спокойном тоне.

В результате долгих и терпеливых переговоров лед тронулся, и в отношениях двух монархов повеляо теплом. На одной из встреч Александр забыл шпагу, и Наполеон преподнес ему свою.

— Я принимаю ее в знак нашей дружбы, — сказал русский царь, — и никогда не обнажу ее против Вашего Величества…

В конце встречи оба императора решили обратиться к Англии с совместным письмом, призывающим к миру. Прямолинейного Петра Толстого Александр обещал заменить князем Александром Куракиным, обещающим быть более сговорчивым послом.

А затем случилось самое интересное. Талейран, который часто общался с русским царем, по секрету сообщил ему, что Наполеон собирается развестись с Жозефиной и просить руки великой княжны Екатерины, «чтобы укрепить деяния и династию императора новым брачным союзом».

Надо заметить, что это был достойный выбор, поскольку великая княгиня Екатерина Павловна была одной из самых замечательных женщин в истории России.

По словам автора знаменитых в XIX веке «Записок», которые дают богатейший материал для истории русского быта и нравов первой половины XIX века, Ф. Вигеля, она была «достойная славного имени бабки своей».

Великая княгиня Екатерина Павловна была шестым ребенком, четвертой дочерью в семье великого князя Павла Петровича и его супруги великой княгини Марии Федоровны, вюртембергской принцессы.

Под руководством графини Шарлотты фон Ливен, занимавшейся воспитанием детей в императорской семье, великая княжна Екатерина Павловна с детства была серьезной не по годам, очень самостоятельной.

Рано стала заниматься серьезными науками: математику преподавал академик Крафт, географию, политэкономию и французский язык — знаменитый ученый Шторя, историю — швейцарец Пуже.

Училась верховой езде, танцам, отдавая предпочтение русской кадрили, музыке, рисованию. Блестящие природные данные юной великой княжны, мужской склад ума, смелость решений выделяли Екатерину Павловну среди ее старших сестер, рано выданных замуж за европейских принцев.

По воспоминаниям современников, «робость совершенно ей несвойственна, в ней нет нисколько женской пустоты, религиозной сентиментальности… обладает особенной силой мышления, во взоре светятся чистые мысли, высшие интересы».

В 15 лет великая княжна будет признана «красой царского дома в России». Особые доверительные отношения у нее сложились со старшим братом Александром Павловичем, которые сохранятся до конца ее короткой жизни.

«16 лет, — писал биограф ее сына Петра Георгиевича Ольденбургского А. Панков, — вся ее личность, живость, сообразительность характера, легкость и верность в суждениях, весьма красивая внешность выделяли ее. Природная веселость и приветливость сделали ее любимицей всей семьи».

«Она, — отмечала Анна Петровна Керн, — была настоящая красавица с темно-каштановыми волосами и необыкновенно приятными, добрыми глазами. Когда она входила, сразу становилось светлее и радостнее».

Сардинский посланник в России граф Жозеф де Местр в донесении своему королю писал о Екатерине Павловне: «Если бы я был художником, я послал бы вам только ее глаз, вы увидели бы, сколько ума и доброты вложила в него природа».

С ним был солидарен петербургский сановник С. П. Жигарев: «Великая княжна Екатерина Павловна — красавица необыкновенная; такого ангельского лица и вместе с тем умного лица я не встречал в моей жизни; оно мерещится мне до сих пор, так что я хотя и плохо владею карандашом, но могу очертить его довольно охотно».

Само собой понятно, что руки Еатеирны Пвловны добивались многие царскиме дома Европы.

Однако сама Екатерина не спешила расставаться с Россией. В 1807 году она влюбилась в блестящего гвардейского офицера 27 лет — князя Михаила Петровича Долгорукова, друга и адъютанта императора Александра I.

Ее чувства были взаимными, но мать Мария Федоровна не соглашалась на помолвку. В эти же годы у великой княгини Екатерины Павловны сложились дружеские отношения с прославленным генералом, кумиром великосветской молодежи князем П. И. Багратионом.

Узнав о намерении Наполеона, великая княжна Екатерина, единственная из сестер императора, достигшая брачного возраста, была согласна стать французской императрицей.

«Я считаю, что она очень хорошо с этим справится, — пишет императрица Елизавета матери. — Ей нужен муж и нужна свобода, хотя я сомневаюсь, что она обретет ее в замужестве».

Но Александр не желал отдавать свою любимую сестру корсиканскому людоеду, как стали называть Наполеона. Одна только мысль о том, что русская великая княжна ляжет в ту же самую постель, где валалясь потаскушка Жозефина, выводила его из себя.

Да и убогое происхождение самого Буонапарте не вызывало у него восторга. Знал он и о том негодовании, какое вызовет его ершение при дворе. Тем не менее, он сказал Таплейрану:

— Если бы дело касалось только меня, я бы охотно дал свое согласие, но его недостаточно, так как моя мать сохранила над своими дочерьми власть, которую я не вправе оспаривать. Я могу попытаться воздействовать на нее и вполне возможно, что она согласится, но я за это не поручусь. Мною руководит истинная дружба к императору Наполеону, и мои слова должны его удовлетворить.

Что и говорить: ответ весьма уклончивый, если не сказать отрицательный. Однавко Наполеон сделал вид, что понял его буквально и через того же Талейрана сказал, что подождет.

Однако Александр уже все решил для себя и, приехав в Петербург, поспешно обручил Екатерину с немецким князьком герцогом Ольденбургским.

«Его внешность мало привлекательна, писала Елизавета матери, — и даже неприятна. Не думаю, чтобы ему удалось внушить любовь, но великая княжна Екатерина уверяет, что ей нужен именно такой муж, а внешности она значения не придает».

Потерпев досадное фиаско, Наполеон не сдался и решли переключиться на младшую сестру Екатерины Анну, которой не было еще и пятнадцати лет.

Александр поспешил за советом к матери. Мария Федоровна не колебалась и на этот раз.

— Однажды избегнув этого несчастья, — сказала она сыну, — мы должны предотвратить его и на этот раз. Коненчо, брак даст нам надежду на длительный мир с Францией, но в таком случае бедняжке Аннет придется стать жертвой, обреченной на заклание во имя блага государства. И не сложно себе представить, какой будет жизнь этого несчастного ребенка, отданного преступнику, для которого нет ничего святого и который ни перед чем не останавливается, потому что он не верует в Бога. Что она увидит, что услышит в этой школе злодейства и порока? От всех этих мыслей меня бросает в дрожь. Понятно и то, что наш отказ озлобит Наполеона со всеми вытекающими отсюда последствиями, и он использует его как предлог для нападения…

«На одной чаше весов — государство, — писала императрица в одном из писем, — на другой — мое дитя, а между ними Александр, наш государь, на которого падут все последствия отказа!.. Мне ли, матери Аннет, стать причиной его несчастий?.. Если этот человек умрет, будучи супругом Анны, его вдова подвергнется всем ужасам смут, которые вызовет его смерть, ибо разве можно предположить, что будет признана династия Бонапартов? Мы долго обсуждали, какой ответ дать Коленкуру, и остановились на следующем: моя дочь слишком юна и еще не сформировалась окончательно».

После последнего французский посол получил известие о том, «что великая княжна Анна ввиду ее крайней молодости не может быть отдана в супруги сорокалетнему императору французов. Но во избежание разрыва между двумя дворами проект этого союза будет снова благосклонно рассмотрен Россией через несколько лет, когда маленькая Анна достигнет брачного возраста».

Конечно, Наполеон был оскорблен. Тем более, что он был прекрасно осведомлен о том, что в январе 1809 года по случаю бракосочетаний великой княжны Екатерины король и королева Пруссии были приняты в Петербурге с исключительным блеском.

Догадывался он, откуда этот блеск, и не случайно расстроенный отказом французский посланник Коленкур на балу у княгини Долгорукой сказал:

— В этом визите нет никакой тайны: королева Пруссии приехала спать с императором Александром.

Император словно хотел подтвердить эти слова и буквально завалил королеву Луизу роскошными подарками. Чего там только не было! Золотой туалетный прибор, персидские и турецкие шали, дюжина расшитых жемчугом придворных туалетов и редкой красоты бриллианты…

Несмотря на плохое самочувствие, королева Луиза не пропустила ни одного бала, стараясь поддержать свою славу первой красавицы Европы. Однако русский царь остался холоден к ее вызывающему поведению.

На одном из балов Луиза оказалась рядом с Марией Нарышкиной, одетой более чем скромно и с единственным украшением — веточкой незабудки в волосах.

Александр на несколько секунд остановился перед двумя жензщиныами и… улыбнулся фаворитке. Луиза едва слышно произнесла:

— Ухожу, как пришла. Мое царство в ином мире…

«Я вас мысленно обнимаю, — пишет она в своем прощальном письме царю, — и прошу вас верить, что и в жизни, и в смерти я ваш преданный друг. Все было великолепно в Петербурге, только я слишком редко видела вас».

Для чего же тогда был этогт великолепный прием и столь щедрые подарки? Может быть, царь хотел таким образом скрасить свою холодность к любившей его женщине, чьих надежд он не оправдал? Или хотел показать Наполеону, каким он бывает с равными ему по происхождению? Кто знает…

Сложно сказать, как повернулась бы европейская история, если бы Александр породнился с Наполеоном. И все же хочется отметить: раздумыаая над этим браком, император думал, прежде всего, о своем доме, но никак не о стране и о тех невзгодах, которые жадли Россиию в случае войны.

Справедливости ради надо заметить, что на эту тему легко рассуждать с современных позиций, и мы можем только догадываться о том, как восприняло бы русское общество согласие царя породниться с человеком, который в России именовался «людоедом» и «узурпатором».

Загадка Аркачеева

Если почитать советских историков, то непослушных детей надо было пугать не Маратом, Робеспьером, Троцким, Лениным и Сталиным, а Алексеем Андреевичем Аракчеевым.

Да и кем еще, если страстный любитель муштры создал знаменитые военные поселения, которые являли собой, по оценкам советских историков, самый настоящий солдатский ад. Никакого Гулага, если верить этим же историкам, в СССР не было.

О том, что это самое исчадие ада было выдающимся артиллеристом, проведший реформу русской артиллерии и сделавшей ее лучшей по своему времени, что в значительной мере предопределило победу России в войне 1812 года, историки от КПСС почему-то молчали.

А теперь давайте посмотрим, что из себя представляли эти самые военные послеления, которыми нас так пугали в школе учителя, которые, справделивости ради, и сами не знали, что это такое на самом деле.

Сразу же надо сказать, что они были вызваны объективными обстоятельствами. Завершилась война с Наполеоном, в стране царили разруха и огромный дефицит. Ко всем этим сложнстям послевоенного периода прибавлялась проблема содержания миллионной армии. За неимением ничего лучшего, император (а не Аркачеев) решил перевести часть ее на самоокупаемость.

Более того, Александр ни в коем случае не являлся первооткрывателем. После Северной войны Петр I столкнулся с теми же проблемами, поскольку на миллионную армию уходила половина бюджета.

Кстати, по той же причине Хрущев после смерти Сталина значсительно сократил аримю, за что заслужил вечную ненависть всех уволенных.

Петр решил провести эксперимент и поселил два пехотных полка (три тысячи человек) в Новгородской губернии под руководством генерала Волкова.

Сразу же возник вопрос, как селить: на постой к крестьянам или селить отдельной слободой. В результате был разработан так называемый блокад, согласно которому солдатские слободы должны были размещаться на определенном расстоянии. Что же касается солдат, то они, точно также ак и в «Аракчеевском проекте», должны были помогать крестьянам. Так, уже при Петре Великом был создан прообраз военных поселений.

Если же быть совершенно точным, то первые военные поселения появились при Алексее Михайловиче. Это были засечные полосы на Украине: заставы, где их обитатели несли пограничную службу. Но в то же самое время они жили с семьями и вели хозяйство.

Идея военных поселений у Александра Благословенного возникла еще до Отечественной войны с Наполеоном. Эксперимент с расселением армии он начал в 1810 году.

Предаварительно император познакомился с опытом подобных поселений в Швеции, Пруссии, Австрии. В конце концов, он пришел к выводу, что ему надо перенимать австрийский опыт. Для чего и был расселен на земле Елецкий полк.

Результаты эксперимента были признаны вполне удовлетворительными. Но началась война с Наполеоном, и Елецкий полк был направлен в действующую армию.

Столкнувшись после победы с уже известными нам трудностями, Александр I решил поставить использование военных поселений в более ширком масштабе.

Это дело он поручил Аракчееву. В результате в 1815 году «Положение о военном поселении» легло на стол императора. И все позднейшие обвинения Аркаччева не основательны, документально известно, что инициатором их создания был сам император.

Более того, Аракчеев поначалу даже сопротивлялся их учреждению, но когда понял, что военные поселения были для Александра I «дитем, которое он любил и с которым не мог расстаться», то подчинился.

Самое интересное было в том, что солдатский тиран предлагал сократить срок солдатской службы с 25 до 8 лет. Более того, он уже тогда понимал, что при создании военные поселений власти придется столкнуться с известными трудностями.

Организационно это выглядело так. Крестьян решили никуда не выселять. Земли под военные поселения сделали государственными, крестьяне, пригодные к военной службе, стали военными.

Согласия, конечно, никто у них не спрашивал. Поселян было два вида: военные поселяне из коренных жителей и «постояльцы», временно подселенные к ним солдаты регулярных войск.

Аракчеев не ошибся, в Чудовском районе крестьяне первое время бунтовали. Другое дело, что это скорее пассивный бунт, который дальше возмущений не пошел. Когда в Чудово приехала императрица Мария Федоровна, выборные крестьяне бросились ей в ноги с просьбой «освободить их от военного поселения».

При отборе командиров для военных поселений Аракчеев издал указ брать таких, которые разбираются в сельском хозяйстве. Они должны были прослужить в армии не менее шести лет, иметь при этом беспорочную службу, без замечаний и наказаний.

Солдаты тоже набирались с хорошей репутацией, понимавшие в сельском хозяйстве, желательно женатые. Крестьяне уже не могли пить горькую, поскольку находились под присмотром военных.

Они были полностью изъяты из ведения гражданского губернатора и подчинялись командиру полка. Более того, Аракчеев ввел систему общественного управления и экономический полковой комитет. Кроме того, были образованы батальонные и ротные экономические комитеты, напоминавшие собой профсоюзную организацию.

Тем не менее, ходили страшные рассказы о том, как Аракчеев избивал крестьян розгами, палками и батогами и надевал на шеи рогатки.

Наказания, конечно же, были. Да и когда их в России не было? Другое дело, что Аракчеев сам не наказывал ни одного человека, а вот командир гренадерского полка графа Аракчеева Федор Иванович фон Фрикен, действительно, зверствовал. Правда, слава все же досталась самому Аракчееву, который отвечал за проведение в жизнь начертанной императором политики.

Аракчеева завел «винную книжка», куда записывались провинности. За легкую вину он заставлял бесплатно работать в своем саду: мести дорожки, убирать листья.

За вторую вину крестьянин-солдат подвергался более серьезному наказанию: дробить и таскать камень, валить и возить лес.

За третью степень вины, такую, как пьянство в рабочее времястрого запрещено, блуд и богохульство, действительно, наказывали розгами.

Справедливости ради надо заметить, что без вины Аракчеев никогда никого не наказывал. Самые суровые меры ожидали и бунтовщиков.

Но в то же самое время… «Проезжая по военным поселениям при сильном морозе, — писал Аракччев полковому начальству, — я обратил внимание, что часовой стоит одетым не очень тепло. Приказываю, чтобы при больших морозах часовые были одеты только в тулупы». Неплохо была поставлена медицинская служба. Командиры проводили «медосмотры» и отправляли больных в госпиталь.

Конечно, служба для офицеров в военных послениях была скучной, хотя Аракчеев делал все, чтобы создать приемлемые условия: офицерское собрание, хорошая столовая, библиотека.

Но вся беда заключалась в том, что офицерам, многие из которых прошли войну, приходилось заниматься хозяйством и строительством. А это нравилось не всем. Но больше всего людей угнетала всеобщая регламентация.

Справедливости ради хочу заметить, что подобную картину я наблюдал в военных городках и в шестидестяых года, когда офицеры спивались от тоски (я служил за границей). И великолепный фильм «Анкор, еще анкор» отнюдь не выдумка сценариста и режиссера, а печальная реальность офицерского быта.

Что же касается регламентации, то особого веселья я от жизни сразу по четырем Уставам я за сорок месяцев службы что-то не замечал.

Что же касается военных послелений, то крестьяне не только смирились с ними, но поняли свою выгоду от жизни в них и нередко приезжали в них из других губерний целыми семьями.

Оно и понятно, поскольку поселенцы освобождались от рекрутской повинности, от всех государственных податей, от подводных повинностей, от ремонта дорог, им разрешалось заниматься промыслами и торговлей и ходить на заработки.

Почему же при столь хорошем исполнении своих обязанностей Аракчеев был в декабре 1825 года отправлен в отставку?

Причина отставки была весьма деликатна. И все дело было в том, что «сатрап» Аракчеев, сказавшись больным, не участвовал в подавлении декабристского мятежа.

Поговаривали, что именно это самоустранение и стало причиной подозрения Аракчеева Николая Павловича в том, что он не только был в заговоре, но и играл в нем заглавную роль.

Для чего? Только для того, чтобы в случае успеха явиться диктатором. В итоге Аракчеев не только ушел в отставку, но и спешно покинуть страну для «путешествия по Европе».

Впрочем, есть и еще одна версия, согласно которой Аракчеев был каким-то таинственным образом замешан в историю старца Федора Кузьмича.

Что было на самом деле? Этого, увы, мы по всей вероятности, уже никогда не узнаем.

Секреты Секретной экспедиции и Анна Ивановна Талейран

Имя знаменитого полководца Михаила Барклая-де-Толли известно всем. Его заслуги перед отечеством велики и разнообразны. Но мало кто знает, что перед Отечественной войной именно он создал службу военной разведки.

Много поевав, он даже не сомневался в том, что получение информации о планах противника должно быть поставлено на регулярную основу.

В 1810 году Барклай стал военным министром и сразу же приступил к созданию Секретной экспедиции при министрестве. Служба разведки, или Особенная канцелярия при военном министре, окончательно оформилась в начале 1812 года. Подчинялась она военному министру.

Штат разведки был не большим: директор, три экспедитора и один переводчик. Сотрудников подбирал сам Барклай. На пост директора он назначил человека из своего окружения — флигель-адъютанта полковника Алексея Воейкова, служившим в швейцарском походе 1799 года ординарцем у Суворова. В марте 1812 года Воейкова сменил полковник Арсений Закревский, боевой офицер, имевший богатый военный и штабной опыт. Особенная канцелярия работала по трем направлениям: стратегическая разведка (добывание за границей стратегической информации), тактическая разведка (сбор данных о войсках противника, дислоцированных в сопредельных государствах) и контрразведка (выявление и нейтрализация наполеоновской агентуры).

Готовиться к войне и Франция и Россия начали за два года до того, как она разразилась. Барклай-де-Толли прекрасно понимал, что без агентурной сети, которая будет регулярно снабжать русское командование данными о приготовлениях и военно-экономическом потенциале могучего противника, никакое планирование невозможно. Еще в январе 1810 года Барклай в докладе императору просил направить в русские посольства офицеров, на которых будут возложены соответствующие обязанности. Александр дал согласие, и в посольствах европейских столицах появились военные агенты. Требования к кандидатам на эту должность предъявлялись весьма высокие. Представители богатых дворянских семей — Александр Иванович Чернышев, Григорий Федорович Орлов и Павел Иванович Брозин получили прекрасное домашнее образование и поставляли информацию из Парижа, Берлина и Мадрида. Интересно сложилась судьба Виктора Антоновича Пренделя, которого направили в столицу Саксонии Дрезден. В юности этот тирольский дворянин перебрался во Францию и там сделался ярым роялистом. Конвент приговорил Пренделя к смерти, но ему удалось бежать. Поступив на австрийскую службу, он в 1799 году воевал в Италии под знаменами Суворова и командовал казачьим отрядом. Это обстоятельство решило судьбу Пренделя. Он перешел в русскую армию, где его часто использовали для выполнения секретных заданий, которые он получал от самого Александра I. Почти все военные агенты дослужились до генеральских чинов. И все же из всех резидентов, отправленных накануне войны Барклаем-де-Толли в европейские столицы, особое место занимает Александр Иванович Чернышев. В молодости этот блестящий офицер имел репутацию человека легкомысленного. Такая слава, а также личное знакомство с Наполеоном и даже, по слухам, роман с сестрой императора, позволяли ему легко устанавливать контакты и получать наиболее важные сведения. На военно-дипломатическом поприще Чернышев проявил себя еще в 1809 году во время франко-австрийской кампании. Тогда Александр I доверил ему доставлять письма, которые императоры писали друг другу.

Получив назначение в Париж, Чернышев быстро завел обширные знакомства в кругах французской знати, чему способствовало то обстоятельство, что сам Наполеон симпатизировал русскому офицеру.

Император приглашал его на охоту и обеды, вел с ним долгие беседы о положении дел в Европе. Прекрасно понимая, что Чернышев все передаст Александру, французский император таким образом надеялся на того повлиять.

Своим человеком Чернышев стал и в доме сестры Наполеона, Каролины — королевы Неаполитанской. Парижские сплетники приписывали ему любовную связь с другой сестрой императора — красавицей Полиной Боргезе.

В глазах парижского общества он стал выглядеть истинным героем после печально знаменитого бала у австрийского посла, князя Шварценберга. Когда в разгар вечера загорелся дворец, русский офицер действовал решительно и сумел спасти немало людей, в том числе жен Нея и Дюрока.

Круг общения Чернышева и его репутация человека блестящего, но падкого на женщин и легкомысленного, то есть такого, с которым необязательно держать ухо востро, позволяли ему получать важную информацию и о том, что творится при дворе, и о военных приготовлениях Франции.

За короткий срок ему удалось создать сеть информаторов в разных слоях парижского общества. Самой ценной информацией Чернышева снабжал служащий французского военного министерства по имени Мишель, который был завербован еще в 1804 году русским дипломатом Петром Яковлевичем Убри.

Помимо других сверхсекретных документов Мишель имел доступ к составляемому на основании полковых и батальонных рапортов каждые 15 дней в одном экземпляре только для Наполеона подробному расписанию численного состава французских вооруженных сил.

Копия этого важнейшего документа с некоторой задержкой попадала в Петербург, так что русское военное руководство имело полное представление о военных приготовлениях будущего противника.

Французская контрразведка не могла не заинтересоваться Чернышевым. За ним была установлена слежка, к нему подсылали ложных информаторов, но тщетно.

Министр полиции Савари, ненавидевший Чернышева и искавший возможности удалить его из Парижа, инспирировал газетную статью, автор которой весьма прозрачно намекал, что этот русский офицер шпион.

Тучи сгущались, и Чернышев допустил непростительную для разведчика оплошность. Собираясь в феврале 1812 года в очередной раз в Петербург с письмом от Наполеона, он сжег в камине все бумаги, которые могли служить уликой, но одна весьма важная записка случайно завалилась под ковер.

Нагрянувшая после отъезда военного агента в его дом полиция записку обнаружила и по почерку определила, что ее автор Мишель.

Самый ценный для России информатор был гильотинирован, его подельник канцелярист Саже был приговорен к позорному столбу с железным ошейником и денежному штрафу.

Для успевшего покинуть пределы Франции Чернышева все закончилось благополучно, со временем он достигнет вершины бюрократической лестницы и в царствование Николая I возглавит военное ведомство, а затем станет председателем совета министров.

С его провалом русское командование накануне войны, когда французские корпуса уже начали выдвигаться к границам, лишилось важнейшего источника информации.

Пришлось активизировать агентурную сеть в германских княжествах. Координировал действия информаторов Юстас Грунер, бывший министр полиции Пруссии, покинувший свой пост после подписания франко-прусского союзного договора 1812 года.

Он переехал в Австрию и оттуда поддерживал контакты с немецкими патриотами. Свои донесения в Россию Грунер писал невидимыми чернилами и переправлял через специально организованный пункт связи на австрийско-русской границе.

Он снабжал русское командование информацией до августа 1812 года, когда по требованию французов был арестован австрийцами.

Перед началом войны возросла роль тактической разведки, которая добывала информацию на сопредельных России территориях.

Организацией разведдеятельности занимались специальные резиденты на границе, военные коменданты приграничных городов, командование воинских частей.

Все они регулярно слали доклады военному министру. С 1810 года по приказу Барклая командиры корпусов, расквартированных в пограничных областях, посылали в соседние государства агентов. В качестве таковых использовали местных жителей, толку от которых было немного, поскольку в военных вопросах они, как правило, разбирались плохо.

За несколько месяцев до нападения французов тактическая разведка активизировалась. По свидетельству генерала Леонтия Беннигсена, русское командование в Вильно почти каждый день получало «известия и рапорты о движении неприятельских корпусов».

Исходя из этих данных, Барклай пришел к заключению, что основной удар Наполеон нанесет из Восточной Пруссии. Удалось также выяснить дату перехода «Великой армии» через границу. Не было известно только место, но главная цель — вовремя привести войска в полную боевую готовность — была достигнута.

Особо стоит остановиться на фигуре отставного ротмистра русской армии, прусского дворянина Давида Савана. Он жил в Варшаве и, оставшись после образования Великого герцогства Варшавского без средств, согласился работать на польскую разведку.

Однако, оказавшись в России, он сообщил властям, с какой целью прибыл, и стал сотрудничать с русскими. Весной 1812 года французы заслали Савана в принадлежавшую тогда России Литву.

С его помощью русским контрразведчикам удалось обезвредить часть агентурной сети противника. Саван исправно слал своим французским хозяевам донесения, которые составлялись в русских штабах.

Когда же в мае 1812 года к Александру I в Вильно прибыл посланец Наполеона граф Нарбонн, Саван передал ему подготовленное в русском штабе донесение, из которого следовало, что Барклай намерен дать генеральное сражение французам непосредственно у границы.

Из этих данных Наполеон построил план кампании. Каково же было его разочарование, когда, переправившись через Неман, он не встретил никакого сопротивления.

Высшая воинская полиция, на которую легли контрразведывательные функции, была образована в начале 1812 года во исполнение секретного указа Александра I. Возглавлял полицию потомок выходцев из Франции Яков Иванович де Санглен.

Оперативные сведения о противнике добывала войсковая разведка, не имевшая своей организационной структуры. Глазами и ушами армии была кавалерия.

Да, русские разведчики сумели завербовать много ценных агентов, но все их успехи меркнут перед агентом, который в 1808 году при личной встрече предложил себя в качестве платного информатора императору Александру.

Этим агентом был сам Шарль Морис Талейран, который занимал самые высокие должности в правительстве Наполеона. Им двигали меркантильные соображения и обида на Наполеона.

Отношения между Императором Франции и его министром иностранных дел были далеки от идеала. Нередко при большом скоплении людей Наполеон называл Талейрана вором, мерзавцем и другими оскорбительными словами, а иногда обещал и вовсе повесить.

После недолгих раздумий о том, не является ли предложение Талейрана провокацией, российский император принял положительное решение по этому вопросу и стал весьма щедро оплачивать поставляемую информацию.

Предоставляемая им информация являлась весьма важной для российского двора. Он сообщал сведения о состоянии французской армии, внешнеполитических инициативах Франции, внутриполитической обстановке.

Одним из важнейших сообщений Талейрана была дата вторжения Наполеона в Россию. Поскольку Талейран имел прямое отношение к деятельности французского «черного кабинета», то вполне возможно, что он продавал и криптографические секреты Франции. Александр I очень ценил этот источник информации и тщательно оберегал его от разоблачения.

Талейран проходил под несколькими псевдонимами: «Мой кузен Анри», «Анна Ивановна», «Красавец Леандр», «наш книготорговец», «юрисконсульт».

Все сообщения, передаваемые от Талейрана российским послом в Париже К. В. Нессельроде, тщательно зашифровывались. При этом Талейран сам нередко высказывал весьма конструктивные предложения по организации конспирации и обеспечению секретности переписки.

Господи! Отбери у меня красоту!

Осенью 1838 года в Валдайский острог доставили женщину, которая показалась полиции подозрительной. Документов при ней не было, известно было только то, что ее все называли Верой. Однако следователь сразу же отметил тот факт, что, несмотря на бедную одежду, женщина совсем не походила на нищенку.

— Кто ты? — задал следователь дежруный вопрос.

Женщина подняла голову и едва заметно улыбнулась.

— Если судить по-небесному, — сказала она прекрасно поставленным голосом, — то я — прах земли, а если по-земному, то я — вышетебя!

Больше ни на один вопрос женщина не ответила. Последующие двадцать три года она прожила, приняв обед молчания.

Ее последние слова, записанные в тюремной книге, остались неразгаданными.

Уже очень скоро по монастырю поползли слухи о том, что эта самая Вера, прозванная «Молчальницей», была великой княжной Елизаветой Алексеевной, женой Александра I.

И все основания для таких слухов были, поскольку императрица Елизавета Алексеевна и на самом деле была одной из самых загадочных женщин России.

Она была очень хороша собой, и поэты и музыканты посвящали ей свои стихи и музыку. Музыковеды и по сей день спорят о том, кому посвятил Бетховен одно из лучших своих произведений «К Элизе».

По версии некоторых, он посвящен именно Елизавете Алексеевне. Ее имя часто упоминается рядом с именем А. С. Пушкина, и исследователи его творчества почти не сомневаются в том, что императрица была тайной любовью поэта, и эту любовь он пронес через всю свою жизнь. Покрыта завесом тайны и ее уход из жизни.

Но это все легенды, а что же было на самом деле?

Будущая жена Александра I Луиза-Мария-Августа Баденская была привезена в Петербург в 1792 году, в возрасте тринадцати лет. Екатерина II видела в этой девочке лучшую кандидатуру в жены для внука, наследника престола — Александра.

Александр сам еще не достиг совершеннолетия, но добрая бабушка уже посылала в его апартаменты фрейлин, искушенных в любовных утехах. Екатерине казалось, что этот опыт поможет юноше в его ранней семейной жизни, но все вышло наоборот.

Свадьба Александра и Елизаветы, так назвали баденскую принцессу в России, получилась роскошной и многообещающей. Лизавета Алексеевна и Александр Павлович казались выходцами из греческой мифологии, настолько хороши они были оба. Когда их подвели к алтарю, Екатерина II, не в силах скрыть своего изумления, восторженно воскликнула:

— Это же Амур и Психея!

При переходе в православие «Психея» получила имя Елизавета Алексеевна.

Великая княжна отличалась необычайной скромностью. Она искала счастья в тихой семейной жизни, много читала, имела особенную склонность к изучению языков.

Одаренная восхитительным голосом, она имела и особенный дар рассказывать, и именно ей Александр I, у которого не хватало времени на чтение, был обязан многоими заниями.

Елизавета Алексеевна была создана для семейной жизни, но семейного счастья не занала: обе ее дочери умерли совсем маленькими, а муж… быстро охладел к ней и стал искать счастья на стороне.

Вполне возможно, что робкая и неопытная Елизавета не смогла дать Александру то, что он ждал от жены. Он открыто завел любовницу, скандалистку Нарышкину — прямую противоположность ЕлизаветыАлексеевны.

— Ах, неважно себя чувствую! — как-то сказала Нарышкина Елизавете во время бала и многозначительно добавила:

— Я беременна!

Елизавета прекрасно знала, кто отец. Но она покорно приняла этотудар. Елизавета не стала устраивать сцен. Она просто замыкнулась в себе, старалась реже появляться на людях и все свое время проводила за чтением французских философов и увлеклась идеями свободы, равенства и братства.

Она занялась помощью бедным и тратила на благотворительность весь свой бюджет.

— Я приехала в эту страну ни с чем, — говорила она, — и ни с чем умру…

Елизавета выступала за равенство людей, очень не любила, когда ей целовали руку, и настаивала на рукопожатии. А если руку ей целовала женщина, то Елизавета наклонялась и демонстративно прикладывалась к руке целовавшей.

Как известно, Екатерина Вторая мечтала поставить на престол своего внука, Александра, в обход сына — Павла. Но она умерла, так и не осуществитв свою идею.

Павел взошел на престол. Александр собрал кружок из таких же молодых людей, как он сам, и ночами, шепотом они говорили о свержении Павла.

Но судьбу императора решили другие люди. 11 марта 1801 года заговорщики ворвались в Михайловский замок и убили императора Павла I.

Граф Пален запер Александра вместе с братом в комнате, и выпустил, только когда и хотец был мертв. Когда все было кончено, Пален прошептал ему на ухо слова, которые он должен был сказать, объявляя о смерти отца.

Александр произнес дрожащим голосом:

— Павел мертв… Теперь все будет, как при Екатерине…

Понятно, что эти слова относились к государственной политике. Однако царский двор воспринял эти слова как возвращение к процветавшему при Екатерине всеобщему разврату.

Но это все будет потом, а пока ситуация складывалась катастрофическая. Александр рыдал, его мать, жена убитого Павла, бросала в лицо сыну страшные обвинения, гвардия, верная Павлу, рвалась в замок, чтобы расправиться с убийцей. Лишь Елизавета Алексеевна сохраняла самообладание.

Она взяла на себя роль парламентера между враждующими группировками и уговорила супруга немедля взять в свои руки власть.

Эта твердость проявилась и тогда, когда русская армия потерпела поражение у Аустерлица и все обвиняли Александра, Елизавета Алексеевна была на его стороне. Как только началась война с Наполеоном, она отдала свои драгоценности на вооружение армии, чем показала пример другим.

Но все же она была женщиной с желаниями и с жаждой любви. История сохранила нам сведения о том, что у Елизаветы Алексеевны был короткий роман со штабс-ротмистром Алексеем Охотниковым.

Это были скорее оскорбленные чувства преданной женщины. Она не стыдилась любви к человеку столь неравного ей положения — он нес караульную службу во дворце.

Охотников был кавалергардом и страстно влюбился в Елизавету Алексеевну, зная, что Александр оставил ее из-за своей любви к Нарышкиной. И хотя он знал, что императрица совершенно неприступна из-за того, что она, вопреки всему, любит мужа, Охотников не терял надежды, и вскоре Елизавета Алексеевна откликнулась на его чувство.

Об их близости узнал Константин Павлович, и вечером 4 октября 1806 года нанятый им убийца ударил Охотникова кинжалом в бок, когда штаб-ротмистр выходил из театра.

Раненого Охотникова привезли домой без чувств. Придя в себя, он попросил все случившееся сохранить в тайне, объясняя свою рану дуэлью.

Домашние знали, что за дуэли полагается строгое наказание, и поэтому молчали. К нему немедленно приехал личный хирург Елизаветы Алексеевны, перевязал рану и, опасаясь роковых последствий, остался ночевать в соседней комнате.

Ночью врач встал, подошел к постели Охотникова и увидел, что она пуста. Врач кинулся в гостиную и нашел Охотникова лежавшим без чувств на диване, а на столе обнаружил только что оконченное письмо к Елизавете Алексеевне, в котором раненый, успокаивая находившуюся на последнем месяце беременности императрицу, умолял не верить городским слухам и заверял, что все в порядке.

Доктор уложил Охотникова в постель и обещал передать письмо в руки Елизаветы Алексеевны. Несмотря на уход и заботы, рана не заживала, и через три недели Алексей Яковлевич почувствовал, что умирает.

Через доктора безутешно скорбевшая императрица предупредила своего возлюбленного о том, что придет к нему, и послала в дом к умирающему свою родную сестру, принцессу Амалию Баденскую.

Амалия приехала к Охотникову и сообщила, что Елизавета Алексеевна будет у него в девять часов вечера. Охотникова одели в мундир, убрали комнату, где он лежал, цветами, но значительные перемены в лице, болезненная худоба и сильный жар все же бросились в глаза приехавшей Елизавете Алексеевне.

Она с трудом сдерживала рыдания и старалась быть спокойной и даже веселой. Когда она, прощаясь, поцеловала больного в губы, Охотников сказал:

— Я умираю счастливым, но дайте мне что-нибудь, что я унесу с собою.

Елизавета Алексеевна отстригла локон, положила его в золотой медальон и сняла с пальца кольцо. Утром Охотников причастился, исповедался и, попросив положить с ним в гроб кольцо и медальон, тихо умер.

Узнав о смерти своего возлюбленного, Елизавета Алексеевна и сама едва не умерла. Ничто не могло ее остановить — ни гнев Александра, ни боязнь скандала, ни то, что она была на последних днях беременности.

Она бежала из дворца и, приехав в дом Охотникова, долго стояла у его гроба на коленях, рыдая и молясь.

Охотников умер 30 октября, а 3 ноября, на четвертый день после его смерти и почти сразу после похорон, Елизавета Алексеевна родила дочь, названную Елизаветой.

С первого же дня мать безумно полюбила девочку, называя ее «котеночком». Это слово — «котеночек» — она писала по-русски в письмах к матери, написанных по-французски.

Свекровь императрицы Мария Федоровна говорила об этом ребенке одному близкому ей человеку: «Я никогда не могла понять отношения моего сына к этому ребенку, отсутствия в нем нежности к нему и к его матери. Только после смерти девочки поверил он мне эту тайну, что его жена, признавшись ему в своей беременности, хотела уйти, уехать. Мой сын поступил с ней с величайшим великодушием».

Елизавета Алексеевна оказалась не только несчастной любовницей и покинутой женой, но и матерью с трагической судьбой.

Ее Лизонька прожила всего полтора года. Девочку похоронили на одном с ее отцом кладбище — в Александро-Невской лавре. Когда осиротевшая мать приезжала к ней на могилу, она навещала и могилу Охотникова, над которой через полгода после его похорон поставила памятник: на скале возле сломанного молнией дуба стояла коленопреклоненная женщина, держащая в руках погребальную урну…

Скромный, мягкого нрава, он не был похож на готовых к любой любовной интрижке развратников в эффектных мундирах. В1806 году Елизавета родила дочь Элизу.

Роман Елизаветы и Охотникова продолжался всего два года и закончился трагически: недалеко от дворца на набережной Охотников был убит ударом кинжала.

Следствие об убийстве не велось, дело замяли. На свои деньги императрица заказала памятник: коленопреклоненная женщина возле дерева, сломленного бурей. Через год после смерти Алексея Елизавета похоронила дочь.

В общественной и благотворительной деятельности ее всецело заслоняла вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать Александра. Елизавета стала искать уединения, сделалась мечтательной, замкнутой, имела свой узкий круг приятных ей людей, много читала, после себя оставила большую переписку.

С 1812 году она, не смотря на настояния своего супруга, отказывалась брать миллион, который получают императрицы, и довольствовалась двумястами тысячами. Почти все эти деньги она отдала на пособия для бедных и раненых.

В эту эпоху, под ее покровительством и при деятельном ее участии, возникло женское патриотическое общество. Родным в Германию она пишет: «Чем успешнее Наполеон станет продвигаться вперед, тем меньше ему придется рассчитывать на примирение. Каждый сделанный им шаг по безбрежной России приближает его к пропасти. Посмотрим, как ему удастся перенести здешнюю зиму».

Дипломат граф Федор Головкин писал о ней: «Она образованна и продолжает учиться с удивительной легкостью. Она лучше всех других русских женщин знает язык, религию, историю и обычаи России. В обществе она проявляет грацию, умеренность, умение выражаться…»

Через 30 лет, в тяжелую пору его жизни, император вновь обратился к супруге. После 1814 года царь-победитель начал терять популярность внутри страны. Личная жизнь тоже не складывалась, и после горячо любимой дочери от Нарышкиной Софьи он расстался с любовницей и ударился в мистику.

Тайные общества, запрещенные Александром, но активно продолжавшие существовать, выступали за радикальные меры и полное переустройство государства.

Александр был сторонник постепенных реформ, например, он ратовал за постепенную отмену крепостничества. По его мнению, процесс должен был занять не менее шестидесяти лет.

Александр не устраивал ни масонов, ни тех, кого однажды назовут декабристами. На их сходках все чаще звучали призывы сместить с трона Александра и поставить на его место Елизавету.

— За Елизавету Вторую! — чокались бокалами с шампанским вернувшиеся из Франции русские офицеры, победившие Наполеона.

Елизавета представлялась им мудрой, демократичной правительницей — к тому же, бездетной. Отсутствие наследника было бы еще одним шагом к полной отмене самодержавия.

При этом заговорщики совершенно забывали о том, что Елизавета Алексеевна никогда не пошла бы против Александра. Даже первого своего любовника, Адама Чарторыйского, она подпустила к себе по прихоти собственного мужа.

Когда об этой связи узнали во дворце, Адама отправили за границу. Но ребенка, родившегося у Елизаветы, Александр признал, как своего.

Эта была девочка. Она прожила всего год и сильно заболела. Малообразованные придворные доктора лечили ее камфарой и мускусом, что сделало ей только хуже.

Потеряв ребенка, Елизавета в очередной раз почувствовала всю бессмысленность своего существования в царском дворце, куда ее привезли в детстве.

Но она старалась осчастливить других. Когда ей поднесли в подарок книжку никому не известной поэтессы Анны Буниной, она распорядилась назначить той денежное довольство, понимая, что иначе поэтессе будет не на что жить.

Как-то раз, читая стихи Буниной, посвященные любви, Елизавета присела у огромного зеркала. Она чувствовала себя старухой, но в отражении на нее смотрела очень красивая женщина, которую не испортил и печали…

— Господи! Отбери у меня красоту! — взмолилась Елизавета. — От моей красотытолькоискушение!

И это было на самом деле так. Ее постоянно преследовали навязчивые кавалеры, а один — молодой кавалергард — и сейчас стоял у нее под окном.

Елизавета открыла окно и, сама того не ожидая, поманила стоящеговнизу юного красавца.

Не веря своему счастью, тот ловко вскарабкался по растущему рядом дереву и запрыгнул в окно Елизаветы. Его звали Алексей Охотников…

Развязка у этой истории была не менее трагична, чем вся жизнь Елизаветы. В Охотникова выстрелили отравленной пулей. Алексей проболел четыре месяца.

В ночь его смерти у Елизаветы родилась дочь Элиза. И Александр I вновь признал ребенка, и полюбил девочку даже больше, чем собственных детей, рожденных Нарышкиной.

Александру приписывали одиннадцать внебрачных детей. Однако то, что, будучи человеком долга, император не имел детей от официальной жены, являет собой большую загадку.

Вполне возможно, что все одиннадцать детей были прикрытием бесплодия государя и рождены его любовницами от других мужчин.

Маленькой Элизе было отведено Богом лишь два года жизни. И вновь, врачи распыляли камфару и мускус так, что Елизавета всю жизнь не могла больше выносить этих запахов.

Убитая горем, Елизавета заболела. Из последних сил она появлялась на благотворительных приемах и работала над организацией женского патриотического общества.

Нарышкина, старея, стала устраивать скандалы императору и требовать, чтобы он женился на ней. Александр неожиданно посмотрел на ситуацию другими глазами.

Он понял, что все эти годы с ним рядом была прекрасная жена, Елизавета, готовая для него идти в огонь и воду…

Он бросил Нарышкину и, решив заняться пошатнувшимся здоровьем жены, предложил ей поездку в Италию.

— Я хочу умереть в России, — покачала головой Елизавета.

— Нет, Вы не умрете! Вы еще молоды! — с необыкновенным жаром воскликнул император, — Мы поедем в Таганрог — там прекрасный климат!

Император отправился туда несколькими неделями раньше, чтобы приготовить помещение для больной. Поездка в Таганрог, где к приезду императорской четы подготовили дворец, стала поворотным моментом в истории России.

В Таганроге Елизавета и Александр прожили два месяца, и это было самое счастливое время в их жизни. Они вдруг поняли, насколько любят друг друга.

От такой благоприятной атмосферы здоровье Елизаветы пошло на поправку. По воспоминаниям современников, она хорошо выглядела и могла даже отстоять всенощную.

Государственные дела заставили Александра ненадолго отлучиться из Таганрога. Вернулся он совершенно больным.

Он умер на руках у жены, шепча ей слова любви.

Народная легенда кончину Александра I окутала таинственностью и даже связала с личностью старца Федора Кузьмича, почитавшегося в Сибири святым.

Болезнь Елизаветы вспыхнула с новой силой, и она не смогла поехать в Петербург на похороны мужа. Через четыре месяца Елизавета решила вернуться в Петербург, но смогла добраться только до Белёва.

Там в честь нее был устроен обед, и очевидцы говорили, что она выглядела очень больной и еле ходила. Той же ночью она умерла. Ее тело отправили в Петербург в запаянном гробу.

Никто из ближайших родственников не видел ее мертвой.

Елизавету похоронили в Петропавловском соборе. Простые люди плакали, провожая ее в последний путь.

Елизавета Алексеевна не оставила никакого завещания: она всегда говорила, что не привезла с собой в Россию ничего и потому ничем распоряжаться не может. После ее кончины узнали о многих раздававшихся ею негласно пенсиях и пособиях.

Обстоятельства смерти императрицы Елизаветы Алексеевны не менее загадочны, чем кончина Александра I. Если императрица похоронена в Белеве, то почему ее не удостоили чести быть погребенной там, где положено покоиться представителям царской фамилии?

Умершей ее в Петербурге никто не видел. Вот тогда-то и появилась молва о том, что Елизвета Алексеевна и Вера-Молчальница из Сырковского монастыря — одно и то же лицо.

Вера прожила много лет и скончалась 6 мая 1861 года в Сырковом монастыре. При этом отмечалась любопытная подробность: келья «Молчальницы» по внешнему виду являлась копией с томской кельи старца Феодора Кузьмича.

Загадка кончины Императрицы не разгадана и по сей день, но есть дополнительные, косвенные обстоятельства, подтверждающие такой, спасительный итог ее жизни.

После смерти Елизаветы Николай I, который очень уважал и почитал невестку, приказал сжечь принесенные ему на прочтение ее дневники и многие письма, он считал, что, очень личные, они могут повредить репутации умершей императрицы.

Но кое-что сохранилось, и на основе этих документов великий князь и историк Николай Михайлович в начале XX века написал широко известный сегодня очерк о Елизавете Алексеевне.

Обнародование выдержек из интимной переписки и подробностей ее трагического романа не бросило никакой тени на светлый образ этой женщины.

В Тихвинском монастыре сейчас восстановлена могилка старицы-молчальницы Веры, которую многие считают ушедшей в монашество императрицей. Говорят, что цветы с ее могилы вылечивают болезни…

Вечная тайна императора

Александр I вступил на престол с помощью заговорщиков, убивших его отца. Наследник престола знал о готовящемся заговоре, хотя и не давал согласия на убийство отца.

Существует версия, что чувство вины за гибель отца, в конце концов, привело Александра I к решению оставить трон и удалиться в монастырь под чужим именем.

Впрочем, дело было не только в отце. К концу своего царствования он пришел не только отцеубийцей, но и реакционером.

И это он, который старался творить только добро! Тогда почему он не отменил крепостное право, о чем мечтал в юности? А может, он неправильно толковал само понятие добра? Потому и не отменил?

А жена? Сколько горя он принес ей своими бесконечными изменами. И что толку было в том кресте, который он носил на груди, если каждый божий день он нарушал те самые заповеди, с которыми Спаситель пришел в этом мир. Он, помазанник Божий, с которого брала пример вся страна…

Конечно, он устал от столь тяжких и постоянных мыслей. И все-таки жила в нем надежда на спасение — спасение собственной души. Но как спасти ее? Оставаясь на троне, это сделать не возможно. И ему оставалось только одно: уйти и затеряться.

К началу сентября 1825 года Александр тайно подготовил документы, необходимые для отречения от престола. Конверт с бумагами он вручил московскому архиепископу Филарету со словами: «Хранить до моего личного востребования… В случае моего исчезновения (на самом конверте было написано „кончины“) вскрыть…»

В сентябре 1825 года император без всякого сопровождения, отправился в Александро-Невскую лавру. Он долго молился, затем долго беседовал со схимником и получил от того благословение.

Через несколько дней царь также таинственно — ночью и без свиты — отправился в Таганрог. По дороге не было обычных для таких поездок торжественных встреч, смотров и парадов.

Через месяц после приезда в Таганрог государь отправился в инспекционную поездку по Крыму в сопровождении графа Воронцова и небольшой свиты из 20 человек.

Спутники императора (генерал-адъютант Чернышев, барон Дибич, начальник генерального штаба Петр Волконский и другие) отмечают, что путешествовал он по Крыму с интересом, входил в детали, даже шутил, хотя в последние месяцы перед поездкой настроение его было большей частью подавленное. Инспекционная поездка, длившаяся меньше трех недель, окончиласьболезнью.

Относительно заболевания, приведшего к смерти, источники расходятся. Одни утверждают, что это была холера, другие склонны считать болезнь сильной простудой.

Заболел Александр, очевидно, после посещения могилы небеизвестной нам госпожи де Крюденер. Несмотря на недомогание, император не отменил намеченное посещение Севастополя и других городов.

«Махнув рукой на лечение и не обращая внимания на дувший со стороны Кавказа ледяной ветер, — писал историк А. Валлоттон, — Александр день и ночь проводил в седле и вернулся в Таганрог в сильнойгорячке. Его силы быстро таяли.

В воскресенье 14 ноября к нему срочно вызвали соборного протоиерея Федотова. „Император исповедался, причастился и соборовался“. Из уважения к религии и следуя воле Божией, он согласился принять лекарства, от которых до сих пор отказывался.

17 ноября солнце залило комнату умирающего, который воскликнул: „Как это прекрасно!“ Потом бред возобновился и, несмотря на все усилия врачей, Его Величество Александр I скончался 19 ноября 1825 года без четверти одиннадцать утра».

Императрица Елизавета сама закрыла глаза мужа, перевязала его челюсть платком, разрыдалась и упала в обморок.

За несколько дней до приезда царя в Таганрог там умер фельдъегерь Масков, внешне очень похожий на Александра I. Отсюда и возникла версия о том, что вместо царя в гроб был положен Масков.

По другим источникам, это был не Масков, а унтер-офицер 3-й роты Семеновского полка Струменский, еще более схожий с Александром I.

Впрочем, если подмена и произошла, то, конечно, не с помощью тела Маскова, поскольку фельдъегерь умер в начале сентября, а император, согласно официальной дате, спустя месяц с лишним.

Свидетельство о смерти императора подписали лечившие его врачи Джеймс Виллие и Штофреген, а также барон Дибич и князь Волконский. Причиною смерти была объявлена холера.

Между тем, в протоколе описания тела царя было сказано, что спина его и ягодицы багрово-сизо-красные, что весьма странно для изнеженного тела самодержца.

Зато известно, что Струменский умер оттого, что был до смерти засечен шпицрутенами. Существует также предание, что ранним утром 18 ноября 1825 года, то есть за день до смерти Александра, часовой у дома, в котором размещался император, видел человека высокого роста, пробиравшегося вдоль стены.

По уверению часового, это был царь. Он доложил об этом начальнику караула, однако тот только махнул рукой. «Ты с ума сошел, — сказал он, — наш император лежит при смерти!»

Позже появится и другая версия, и согласно ей, увидел царя той ночью некий старик по имени Федор, который возвращался с именин внучки и был, по его собственным словам, «совершенно тверезв».

Именно он и поведал дьяку Ореховского храма под Таганрогом о событиях той страшной для него ночи с 18 на 19 ноября.

Ночь, по его словам была ветреной. Но неожиданно все стихло, и весь сад осветился каким-то «диавольским» светом. Федор поднял голову и увидел в небе громадный голубоватый шар, от которого и исходил свет.

От страха старик спрятался за куст. Шар начал опускаться прямо в сад. У самой земли из него выдвинулись три блестящих «ноги». В ту же минуту дверь веранды распахнулась, и в сад вышли одетые как на прогулку Александр и Елизавета.

Император поцеловал жену и быстро направился к шару. Императрица осталась стоять на месте, закрыв лицо руками.

Старик видел еще, как Александр, подойдя к сияющему шару, был неведомой силой поднят над землей и пропал. Дальнейшего Федор не помнил, так как потерял от страха сознание.

Но как бы там не было на самом деле, лейб-медик Тарасов вскрыл тело подлинного или мнимого императора, вынул внутренности и произвел бальзамирование. После чего покойна обрядили в мундир армейского генерала с орденами и наградами.

Перевозка тела в Санкт-Петербург длилась целых два месяца. По пути в столицу гроб открывался несколько раз, но только ночью и в присутствии очень немногих лиц.

Генерал князь Орлов-Давыдов составлял протокол осмотра. 7 декабря 1825 года князь Волконский писал из Таганрога в Петербург: «Хотя тело и бальзамировано, но от здешнего сырого воздуха лицо все почернело, и даже черты лица покойного совсем изменились… почему и думаю, что в С.-Петербурге вскрывать гроба не нужно».

Тем не менее, гроб в столице один раз открыли. Для членов императорской семьи. Мать царя Мария Федоровна воскликнула:

— Это мой сын, мой дорогой Александр!

Затем, вглядевшись внимательнее, она с некоторым удивлением заметила, что сын сильно похудел.

По другой версии, после того как тело было положено в гроб и закрыто крышкой, он ни разу не открывался.

Гроб с покойником еще неделю стоял в Казанском соборе, а затем было совершено погребение.

Легенда о захоронении фальшивого императора получила продолжение через 11 лет, когда осенью 1836 года в Сибири, в Пермской губернии, объявился человек, называвший себя Федором Кузьмичом.

Это был человек выше среднего роста, с хорошей выправкой и правильным и красивым лицом, в котором чувствовалась порода. Он прекрасно знал иностранные языки и отличался удивительным изяществом манер.

Более того, он на самом деле был похож на покойного императорв Александром I. Однако этот самый Федор Кузьмич, даже под угрозой уголовного наказания, не открыл своего настоящего имени.

Его приговорили за бродяжничество к 20 ударам плетями и сослали в Томскую губернию, где Федор Кузьмич несколько лет работал на винокурне. Однако чрезмерное внимание окружающих заставило его переехать на новое место. Но и там он не обрел покоя, поскольку легенда о воскресшем императоре привлекала к нему массу самого разного народа.

Его сходство с покойным (или пропавшим) царем было так велико, что некогда служивший в Петербурге и увидевший Федора Кузьмича старый солдат в каком-то благоговейном ужасе воскликнул:

— Царь! Это же наш батюшка Александр! Значит, он не умер?

Конечно, сам Федор Кузьмич отрицал легенду о своем происхождении, но делал это настолько двусмысленно, что только укреплял подозрения собеседников.

Через некоторое время Федор Кузьмич принял монашество и стал известным на свю Сибирь старцем. В беседах с людьми этот самый старец проявлял удивительное знание жизни высшего света и главных событий конца XVIII — начала XIX веков.

Он с поразительной точностью давал характеристики многих государственных деятелей России того времени, но никогда не упоминал императоров Павла и Александра I.

В конце жизни Федор Кузьмич по просьбе томского купца Семена Хромова переехал к нему. В 1859 году Федор Кузьмич заболел, и Хромов попросил его сказать правду.

— Нет, — покачал головой старец, — я не могу этого сделать…

Не проговорился он даже на исповеди. «Если бы я на исповеди не сказал про себя правды, — сказал он своему духовнику, — небо удивилось бы; если бы я сказал, кто я, удивилась бы земля…»

20 января 1864 года Хромов вместе с женой пришел проведать Федора Кузьмича, жившего в выстроенной около его дома келье. Старец угасал, и купец попросил благословить его.

— Господь тебя благословит, и меня благословит! — с слабой улыбкой ответил старец.

Понимая, что старцу остались считанные минуты, жена купца не выдержала и попросила его сказать им имя его ангела.

— Это, — все с той же улыбкой ответил тот, — Бог знает…

Это были последние слова Федора Кузьмича. Вечером он умер.

По словам купца, перед смертью он уничтожил какие-то бумаги, за исключением листка с шифрованными записями и инициалами А. П.

Унес ли этот Федор Кузьмич тайну императора Александра с собойвмогилу? И не проще ли было провести исследование останков, хранящихся в гробнице Александра I.

Надеясь разгадать эту тайну, ученый И. С. Шкловский попросил знаменитого скульптора-антрополога М. М. Герасимова, который прославился реконструкцией скульптурных портретов исторических деятелей по их черепам, заняться этим делом.

Герасимов выразительно пожал плечами.

— Я всю жизнь мечтал об этом, — ответил он. — Я три раза обращался в правительство с просьбой разрешить мне вскрыть гробницу Александра I. И всякий раз мне без объяснения причин отказывали…

Однако если Федор Кузьмич не Александр I, то кем же на самом деле был этот во вногих отношениях удивительный человек? Ведь никто и никогда не видел старцев, владевших несколькими иностранными языками и прекрасно разбиравшихся в хитросплетениях европейской политики.

Великий князь Николай Михайлович высказал предположение, что под именем таинственного старца мог скрываться побочный сын великого князя Павла Петровича и С. И. Черторижской.

Что ж, могло быть, конечно, и так. Ведь о смерти этого человека тоже нет никаких сведений. По одной версии он умер на службе в Английском флоте, по другой — утонул в Кронштадте.

Но это опять же только предположение, а легенда о бросившем престол Александре I, жива и по сей день…

Николай I (1855–1881)

Начал царствование с подавления восстания декабристов. В период его правления проведена кодификация законодательства; при этом происходило подавление инакомыслия, ужесточение цензуры, усиление политического сыска.

Николай I жестоко подавил польское восстание и революцию в Венгрии. Велась кровопролитная война на Кавказе. В результате войн с Персией и Турцией к России отошло устье Дуная, черноморское побережье Кавказа и Закавказье. Умер во время Крымской войны.

На престол под грохот пушек

Когда в столицу пришла весть о кончине императора Александра, то великий князь Николай Павлович, не осведомленный о манифесте покойного государя, возвещавшем отречение цесаревича Константина от престола и переход прав на престол к нему, после первой панихиды тотчас же торжественно принес присягу со всеми его окружавшими Константину Павловичу.

Между тем был распечатан пакет с собственноручной надписью императора Александра «Вскрыть после моей смерти», в котором оказалось оповещение о переходе престола к великому князю Николаю Павловичу.

Однако великий князь, не имея подтверждения от цесаревича Константина об его отречении, отказался вступить на престол и уговаривал принести присягу Константину Павловичу.

Такая присяга была принесена жителями Петербурга, а сенат разослал по империи указы о приведении к ней же населения всей России.

Когда о происшедшем в Петербурге стало известно Константину Павловичу, бывшему наместником в Варшаве, то он со своей стороны присягнул на верность императору Николаю Павловичу и отправил в Петербург письма к матери и брату, подтверждая безусловное свое решение об отказе от престола.

Письма эти были получены в Петербурге 12 декабря. И только тогда Николай Павлович решил принять царскую власть.

Обстоятельства, при которых новый император принял в свои руки бразды верховной власти, были тяжелые. Население только что принесло присягу Константину Павловичу и не знало об его отречении.

Теперь же народ призывали присягать императору Николаю Павловичу. Это должно было смутить народ и войска, чем и воспользовались некоторые лица.

Еще в царствование Александра I некоторые молодые офицеры и дворяне, побывавшие за границей во время войн с Наполеоном, стали увлекаться мечтами о возможности установления в России таких же порядков управления и государственного строя, какие существовали в иных государствах на Западе.

Для достижения этой цели они образовали тайное общество. Увлекаясь своими мечтами, они упускали из вида ту разницу, которая существовала между развитием и всем жизненным укладом русского народа и тех народов Запада, которых они ставили себе за образец для подражания.

Наряду с мыслями об уничтожении крепостной зависимости крестьян, у некоторых из них были намерения не только ограничить, но даже вовсе уничтожить царскую власть. с которой искони сроднился русский народ, а Родину раздробить на несколько отдельных частей.

Иные же заговорщики для достижения своих целей не погнушались вступить в соглашение с поляками, которые желали отложиться от России и захватить Малороссию и Белоруссию.

Создавшееся после смерти императора Александра Павловича положение показалось этим заговорщикам наиболее удобным для приведения своих замыслов в исполнение.

14 декабря, в день, назначенный в Петербурге для принесения присяги императору Николаю, лица эти, получившие впоследствии название декабристов, решили смутить войска солдат и народ, уверяя их, что цесаревич Константин не отрекся от престола и что Николай Павлович неправильно хочет его занять.

Молодой император в тяжелый день 14 декабря по решимости и силе духа оказался вполне достоин того великого сана, который ему суждено было принять.

Утром манифест о вступлении на престол был обнародован большинство гвардии, несмотря на старания заговорщиков, присягнуло императору Николаю Павловичу. Только меньшую часть войск заговорщикам удалось увлечь на Сенатскую площадь, куда собрались и главнейшие из них.

Император был проникнут горячим желанием образумить восставших и без кровопролития восстановить порядок.

Герой 1812 года, генерал-губернатор Петербурга Милорадович по повелению государя отправился на Сенатскую площадь. Прибытие любимого солдатами генерала и его команда «смирно» установили тишину.

Милорадович обратился к солдатам с пламенной речью. Убедительные слова любимого командира произвели хорошее действие; солдаты уже с криками «ура» готовы были идти за ним, как вдруг пуля одного предателя, переодетого солдатом, сразила героя Отечественной войны, который оставался невредимым от вражеских пуль в 50 сражениях.

Тяжело раненного генерала унесли на руках с площади, и через несколько часов он в сильных мучениях скончался. Утешением для него было сознание, что он умирает за своего государя и что злодей, его смертельно ранивший, не был солдат.

Пробовали уговаривать мятежников и метрополит Серафим, и младший брат государя Михаил Павлович, но безуспешно. И только когда мятежники сами начали пальбу, император приказал стрелять по ним.

Двух-трех картечных выстрелов оказалось достаточно, чтобы рассеять мятежников. К вечеру все главные зачинщики были схвачены.

Для расследования дела была учреждена следственная комиссия, которая привела к ответственности 121 заговорщика. Они были преданы суду, котоый приговорил более половины из них к смертной казни; но государь смягчил приговор, и только пятеро наиболее виновных были казнены, остальные же сосланы.

Какое впечатление произвели на молодого императора тяжелые события первого дня его царствования, лучше всего видно из разговора государя через несколько дней после этого с французским послом.

«Душа моя, — говорил он, — глубоко опечалена совершившимся. Но я имел утешение получить множество выражений преданности и убедиться в горячей любви к Отечеству населения, искупивших стыд и позор, которые горсть злодеев пыталась возвести на русский народ».

А теперь давайте посмотрим, что же намеревались сделать с Россией те самые люди, которые разбудили Герцена.

А. Бушков в своей «России, которой не было» предлагает такую версию восстания декабристов.

«Чтобы понять, — пишет он, — что же на самом деле представляли собой эти субъекты, необязательно вспоминать о полусумасшедших неудачниках вроде Якушкина. Достаточно заглянуть в первоисточники — в „Русскую правду“, сочиненную Павлом Пестелем в качестве руководства на ближайшее будущее».

Как же Пестель представлял себе полицейскую систему новой свободной России? Новую полицию Пестель предлагал именовать… «Высшим благочинием» (прямо-таки оруэлловское Министерство Любви).

«Высшее благочиние охраняет правительство, государя и государственные сословия от опасностей, могущих угрожать образу правления, настоящему порядку вещей и самому существованию гражданского общества или государства, и по важности сей цели именуется оно высшим…»

По Пестелю, деятельность «Высшего благочиния» с самого начала должна сохраняться в строжайшей тайне, оно «требует непроницаемой тьмы и потому должно быть поручено единственно государственному главе сего приказа, который может оное устраивать посредством канцелярии, особенно для сего предмета при нем находящейся».

Даже имена чиновников «не должны быть никому известны, кроме государя и главы благочиния». До подобной секретности недотянули ни ЧК, ни гестапо…

«Высшее благочиние» должно развернуть самую широкую сеть доносчиков и тайных агентов: «Для исполнения всех сих обязанностей имеет высшее благочиние непременную надобность в многоразличных сведениях, из коих некоторые могут быть доставляемы обыкновенным благочинием (т. е. обычной полицией — А.Б.) и посторонними отраслями правления, между тем как другие могут быть получаемы единственно посредством тайных розысков.

Тайные розыски, или шпионство, суть посему не только позволительное и законное, но даже надежнейшее и, можно сказать, единственное средство, коим высшее благочиние поставляется в возможность достигнуть предназначенной ему цели».

Естественно, чины «внутренней стражи» должны получать самое высокое жалованье: «Содержание жандармов и жалование их офицеров должно быть втрое против полевых войск, ибо сия служба столь же опасна, гораздо труднее, а между тем вовсе не благодарна».

Наконец, численность «ревнителей благочиния» предполагается огромная: «Для составления внутренней стражи, думаю я, 50 000 жандармов будут для всего государства достаточны».

Для сравнения: тогдашний Корпус внутренней стражи, в который входили и жандармские части, к 1825 г. насчитывал всего около пяти тысяч человек…

Так что я предлагаю читателю самому решить: куда могли завести такие планы и чем кончилось бы их вдумчивое претворение в жизнь…

Кстати, к 1842 году штаты многократно руганного и предаваемого анафеме III Отделения составляли… 40 человек.

Кстати, офицеры III Отделения отчего-то всерьез полагали, что основным мотивом, подвигнувшим декабристов на мятеж, было желание освободиться от своего кредитора, то есть — императорской фамилии.

Шеф жандармов Дубельт так и пишет: «Самые тщательные наблюдения за всеми либералами, за тем, чтоони говорят и пишут, привели надзор к убеждению, что одной из главныхпобудительных причин, породивших отвратительные планы „людей 14-го декабря“, было ложное утверждение, что занимавшее деньги дворянство является должникомне государства, а императорской фамилии.

Дьявольское рассуждение, что, отделавшись от кредитора, отделываются от долгов, заполняло главныхзаговорщиков, и мысль эта их пережила…»

В самом деле, к 1825 году большая часть дворянских имений была заложена в Государственном банке. Маркиз де Кюстин, посетивший Россию в 1839 году, писал, что император является «не только первым дворянином своего государства, но и первым кредитором своего дворянства».

Что ж, вполне могло быть и так. Хотя у меня складывается иное мнение, поскольку победители Наполеона еще не были такими вырожденцами, какими они предстают перед нами в конце XIX — начале XX века.

Сыграло свою роль и путешествие по европам, после которого трудно было смотреть на российскую действительность. Другое дело, что все эти люди (в большинстве своем офицеры) не имели ни малейшего представления о государственной службе и управлении страной. Именно отсюда и шла фантастика в стиле Оруэлла со всеми этими благочестиями и прочей чепухой.

Это ведь только со стороны кажется, что управлять государством легче легкого. И вполне возомжно, что если бы эти люди в случае успеха своего восстания пришли к власти, то очень скоро они и на самом деле установили пестелевскую диктатуру. По той простой причине, что иными методами они просто не смогли бы управлять.

Да и какая, говоря откровенно, могла быть в России с ее крепостным правом республика в 1825 году. Я уже не говорю о тех людях, которые будут этой республикой управлять и осуществлять законодательную и исполнительную власть. Так что, действительно, Оруэлл…

Почему их так тянуло к нему

Если верить всем этим заклинаниям о тайне имени, то у людей, носящих имя Николая, особое отношение к женщинам. Он в своей жизни способен полюбить немного женщин, максимум три. И любовь эта будет и романтичной, и с придурью и со всей возможной серьёзностью.

Он не может всё время к одной женщине относиться одинаково. Его любовь должна быть раскрашена всеми возможными красками. По-другому ему не интересно.

Но в жизни Николая есть место сексуальным подвигам и без любви. Его сексуальность непонятна многим женщинам. Их тянет к нему, но они и сами не знают почему.

Однако часто большая часть сексуального опыта Николая — это несостоявшаяся дружба. Коля начинает воплощение своих коварных сексуальных планов с введения в заблуждение жертвы- он легко входит к ней в доверие своими почти дружескими разговорами, она начинает хотеть проводить с ним всё больше времени, уделяет ему всё больше своего внимания и тут, в самый нужный момент, Николай ярко проявляет свои самые лучшие, истинно мужские качества. И всё. Они в постели. Она не поняла, как это произошло. Он доволен, но уже не может с ней дружить.

При всём при этом Николай запоминает, и хорошо относиться ко всем своим бывшим женщинам. А к своей настоящей любви относиться с трепетом. Старается исполнять все её прихоти и желания. А вагон терпения, присущий Николаю с рождения, помогает жить в браке с его избранницей счастливо.

Поэтому однажды женившись, и не разочаровавшись в своей возлюбленной в первые несколько лет совместной жизни, Николай оставляет этот союз единственным в своей жизни.

Избранницей Николая Павловича стала прусская принцесса Шарлота-Фредерика-Луиза-Вильгельмина, дочь прусского короля Фридриха Вильгельма III.

Ее нарекли Александрой Федоровной во время принятия православия. Имя Александра ассоциировалось с именем Александра I, а отчество было дано в честь иконы Федоровской Божьей Матери, издавна считавшейся покровительницей дома Романовых, а также, вероятно, и в честь Марии Федоровны.

Многие биографы царя отмечают один и тот же эпизод в жизни молодого Николая I.

«Во время своего первого пребывания в Париже, — пишет Шильдер, — Николай Павлович имел случай познакомиться с герцогом Орлеанским. Эта встреча не прошла бесследно в жизни великого князя; он был свидетелем семейного счастья герцога, и эта отрадная картина глубоко запала в душу Николая Павловича.

— Какое громадное счастье жить так, семьею! — сказал ему великий князь.

— Это единственное истинное и прочное счастье, — ответил герцог Орлеанский убежденным тоном».

Шильдер говорит о супружестве Александры и Николая, делая акцент на светлых его сторонах. Как известно обряд бракосочетания был совершен 1 июля 1817 года, в день рождения великой княжны Александры Федоровны.

«Я, — вспоминала Александра Федоровна тот день, — чувствовала себя очень, очень счастливой, когда наши руки соединились; с полным доверием отдавала я свою жизнь в руки моего Николая, и он никогда не обманул этой надежды».

Выскочков рассматривает личную жизнь Николая I более реалистично, рассказывая читателю о негативных сторонах брака четы.

Исследователь приводит два мнения на то, какой была внутренняя сторона супружества Александры и Николая. Сам он считает, что «в первые же годы после женитьбы Николай демонстративно подчеркивал свою привязанность к жене».

Существует и другая точка зрения на этот счет, хотя она представляется маловероятной. Шведский славист Стаффон Скотт пишет следующее: «Николай I основал побочные линии, например с Марией Ивановной Исаковой, урожденной Каратачаровой. Плодом великокняжеского периода была также Йозефина Кобервейн, дочь фрейлины шведского короля Густава IV Адольфа Мари Анны Шарлоты Рутеншельд».

Выскочков отмечает, что Николай I был не безразличен к женской красоте, о чем свидетельствуют его значительные расходы на закупку фривольных рисунков.

Выскочков говорит и об отрицательных характеристиках Николая, которые ему давали другие историки: «Представители революционно-демократических кругов привычно обвиняли Николая Павловича к домогательствам по отношению к женщинам, циничности, двуличии, лицемерии, отказывая ему в то же время в подлинной страсти».

«Я не верю, — писал А. И. Герцен, — чтоб он когда-нибудь страстно любил какую-нибудь женщину, как Павел Лопухину, как Александр всех женщин, кроме своей жены; он пребывал к ним благосклонен, не больше».

Безапелляционно-обличительным приговором стала характеристика М. Н. Покровского в его пособии по русской истории.

«Лицемерием была проникнута вся его личная жизнь, — писал он. — Он был, конечно, развратен, как все его предшественники и предшественницы. У него была постоянная фаворитка, с которой его законная жена Александра Федоровна была в большой дружбе — до того все это считалось естественным».

Чулков Г. И. в своем исследовании пишет: «Среди серых будней единственным утешением и радостью для великого князя был „аничковский рай“, как Николай Павлович называл первые годы семейной жизни, проводимые во время пребывания его в столице в Аничковом дворце».

Г. И. Чулков считает, что у императора была яркая интимная жизнь не с одной любовницей, а со многими. Длительный роман с Варварой Нелидовой не мешал Николаю развлекаться с другими дамами.

Александра знала о связи мужа с фрейлиной. Графиня Нессельроде писала: «Бедная императрица все это видит и переносит с достоинством, но как она должна страдать».

Автор отмечает, что, несмотря на увлечения на стороне, это не мешало Николаю Павловичу быть примерным семьянином. Вот что сообщает А. О. Смирнова-Россет о расписании дня у императора: «В девятом часу после гулянья он пьет кофе, потом в десятом сходит к императрице, там занимается, в час или в час с половиной опять навещает ее, всех детей, больших и малых, и гуляет. В четыре часа садится кушать, в шесть гуляет, в семь пьет чай со всей семьей, опять занимается, в десятого половина сходит в собрание, ужинает, гуляет в одиннадцать, около двенадцати ложится почивать. Почивает с императрицей в одной кровати. Когда же царь бывает у фрейлины Нелидовой?»

За внешним благообразием семейной жизни скрывался самый обыкновенный адюльтер. «Ему хотелось, чтобы его все считали примерным семьянином. Кажется, он даже любил по-своему, по-николаевски, свою жену. Он всегда поддерживал видимое благообразие и благополучие своего домашнего уклада, что не мешало ему, однако, искать любовных приключений на стороне».

«Идеальным мужем и отцом» охарактеризовала императора А. О. Смирнова-Россет. Мемуарист В. М. Шиман назвал его «образцовым семьянином».

Не менее известны обвинения Николая в лицемерии, которое распространилось и на его личную жизнь, наиболее жестко сформулированные историком М. Н. Покровским.

«Несомненно, что отношения Александры и Николая, — писал он, — прошли разные стадии, как, несомненно, и то, что он всегда оставался с ней изысканно-вежливым, заботливым, предупредительным».

Чулков предполагает, что Николай был счастлив в браке. «Мы живем ладно с моею старухою… Люблю, люблю мою старуху и детей», — сказал Николай Павлович А. Я. Булгакову в 1813 году. «Николай, — отмечал автор, — не только соблюдал внешний этикет во взаимоотношениях с супругой, но и окружал Александру неизменной заботой».

Вопреки мнению П. П. Каратыгина о том, что супружества внуков Екатерины II были несчастливы, в сборнике «Российские самодержцы (1801–1917)» говорится: «Как бы то ни было, семейная жизнь Николая протекала счастливо. Александра Федоровна боготворила мужа, и размолвки редко омрачали их семейный быт».

Здесь так же, как и у Чулкова, высказывается мнение о том, что прекрасное отношение к жене не мешало государю иметь сердечные увлечения на стороне.

Но с другой стороны, это, как мы увидим ниже, определялось не только характреом Николая, но и теми обстоятельствами, в которые он был поставлен болезнью жены.

Фаворитка

Её отец Аркадий Иванович Нелидов был младшим братом Екатерины Нелидовой, таким образом, фаворитка одного императора была тёткой фаворитке другого.

Аркадий Иванович с 1825 года был сенатором, в 1826 году был избран Петербургским губернским предводителем дворянства, а в 1829 году был произведён в действительные тайные советники.

Он был женат на дочери подруги сестры графини Н. А. Буксгевден, по преданию дочери князя Г. Г. Орлова и Ф. Ф. Буксгевден, графиниСофье Фёдоровне.

Семья Нелидовых была многочисленной, у Варвары Аркадьевны было шесть братьев и шесть сестёр.

Дочь императора Ольга Николаевна относилась к фаворитке отца с большой симпатией. В своем дневнике она писала: «Варенька Нелидова была похожа на итальянку со своими чудными темными глазами и бровями… была веселой, она умела во всем видеть смешное, легко болтала и была достаточно умна, чтобы не утомлять… она была прекрасна душой, услужлива и полна сердечной доброты…»

Указывают, что среди его многочисленных мимолетных романов это была единственная серьезная связь, продолжавшаяся почти 17 лет.

Вероятно, отношения начались, когда после 7-х родов 34-летней императрицы Александры Федоровны врачи запретили императору супружеские отношения с ней из опасений за ее здоровье.

Надо полагать, что находящийся в самом соку царь недолго оставался одни, присматривая себе женщину.

«На одном из маскарадов, — писала великая княгиня Ольга Николаевна, — Папа познакомился с Варенькой Нелидовой, бедной сиротой, младшей из пяти сестер, жившей на даче в предместье Петербурга и никогда почти не выезжавшей.

Её единственной родственницей была старая тетка, бывшая фрейлина Императрицы Екатерины Великой, пользовавшаяся также дружбой Бабушки. От этой тетки она знала всякие подробности о юности Папа, которые она рассказала ему во время танца, пока была в маске. Под конец вечера она сказала, кто она. Ее пригласили ко Двору, и она понравилась Маме. Весной она была назначена фрейлиной.

То, что началось невинным флиртом, вылилось в семнадцатилетнюю дружбу. В свете не в состоянии верить в хорошее, поэтому начали злословить и сплетничать.

Признаюсь, что я всегда страдала, когда видела, как прекрасные и большие натуры сплетнями сводились на низкую степень, и мне кажется, что сплетники унижают этим не себя одних, а все человечество.

Я повторяю то, о чем уже говорила однажды: Папа женился по любви, по влечению сердца, был верен своей жене и хранил эту верность из убеждения, из веры в судьбу, пославшую ему ее, как Ангела-Хранителя».

А. И. Соколова писала: «Больших и особенно знаменательных увлечений за императором Николаем I, как известно, не водилось. Единственная серьезная, вошедшая в историю связь его была с Варварой Аркадьевной Нелидовой, одной из любимых фрейлин Александры Федоровны. Но эта связь не могла быть поставлена в укор ни самому императору, ни без ума любившей его Нелидовой. В нем она оправдывалась вконец пошатнувшимся здоровьем императрицы, которую государь обожал, но которую берег и нежил. Как экзотический цветок. Нелидова искупала свою вину тем, что любила государя всеми силами своей души, не считаясь ни с его величием, ни с его могуществом, а любя в нем человека. Императрице связь эта была хорошо известна… Она, если так можно выразиться, была санкционирована ею».

В 1842 году графиня Нессельроде писала сыну: «Государь с каждым днем все больше занят Нелидовой. Ходит к ней по нескольку раз в день. Он и на балу старается все время быть близ нее. Бедная императрица все это видит и переносит с достоинством, но как она должна страдать!»

Все современники отмечали удивительную красоту Нелидовой, а также очень глубокое чувство, которое она питала к императору. Кроме того, Варвара никогда не пользовалась своим положением ради удовлетворения честолюбия и, более того, эта многолетняя внебрачная связь императора все эти годы сохранялась в глубокой тайне.

«Все делалось так скрыто, — рассказывала фрейлина Мария Фредерике, — так благородно. Например, я, будучи уже не очень юной девушкой, живя под одним кровом, видясь почти каждый день с фрейлиной Нелидовой, долго не подозревала об отношениях, существовавших между императором и ею.

Она не помышляла обнаруживать свое исключительное положение между своих сотоварищей фрейлин, держась всегда так спокойно, холодно и просто. Она была достойная женщина, заслуживающая уважения, в особенности в сравнении с другими того же положения».

«Ее красота, — писала в своих воспоминаниях Анна Тютчева, познакомившаяся с Нелидовой в начале 1850-х годов, — несколько зрелая, тем не менее, еще была в полном своем расцвете. Ей, вероятно, в то время было около 38 лет. Известно, какое положение приписывала ей общественная молва, чему, однако, казалось, противоречила ее манера держать себя, скромная и почти суровая по сравнению с другими придворными она тщательно скрывала милость, которую обыкновенно выставляют на показ женщины, пользующиеся положением, подобным ее. Причиной ее падения было ни тщеславие, ни корыстолюбие, ни честолюбие. Она была увлечена чувством искренним, хотя и греховным, и никто даже из тех, кто осуждал ее, не мог отказать ей в уважении…»

«Несмотря на трех детей, — писал через пять 5 после смерти Нелидовой в свой вышедшей в Берлине книге П. Гримм, написанной по свежим впечатлениям современников, — которыми она одарила государя, ее лицо сохранило полный блеск молодости. Черты ее, строго правильные, позволяли справедливо и основательно соревноваться с красивейшими женщинами во всей России Нелидова пленила Николая не только своей красотой, но и умом.

Она умела управлять своим повелителем с тактом, свойственным только женщине. Делая вид, что во всем покоряется, всегда умела направить его на путь, который, по ее мнению, был лучшим.

Она могла бы злоупотреблять своим влиянием по части интриг и кумовства, но была далека от этого, и никогда не старалась выставляться на вид, не окружала себя призраками и ореолом власти; ей хорошо был известен гордый и подозрительный характер государя».

Известна запись Смирновой-Россет, которая описывая трудовой день царя, полный различных занятий, удивлялась, когда это он еще успевает бывать у Нелидовой: «В 9-м часу после гулянья он пьет кофе, потом в 10-м сходит к императрице, там занимается, в час или 1 1/2 опять навещает ее, всех детей, больших и малых, и гуляет. В 4 часа садится кушать, в 6-ть гуляет, в 7 пьет чай со всей семьей, опять занимается, в десятого половина сходит в собрание, ужинает, гуляет в 11-ть, около двенадцати ложится почивать. Почивает с императрицей в одной кровати. Когда же царь бывает у фрейлины Нелидовой?»

Анна Тютчева, свидетельница последних часов жизни Николая, пишет: «В то время как мы шаг за шагом следили за драмой этой ночи агонии, я вдруг увидела, что в вестибюле появилась несчастная Нелидова. Трудно передать выражение ужаса и глубокого отчаяния, отразившееся в ее растерянных глазах и в красивых чертах, застывших и белых, как мрамор… Видно было, что безумие отчаяния овладело ее бедной головкой. Только теперь, при виде ее, я поняла смысл неопределенных слухов, ходивших во дворце по поводу отношений, существовавших между императором и этой красивой женщиной, отношений, которые особенно для нас, молодых девушек, были прикрыты с внешней стороны самыми строгими приличиями и полной тайной. В глазах человеческой, если не Божеской, морали эти отношения находили себе некоторое оправдание, с одной стороны, в состоянии здоровья императрицы, с другой — в глубоком, бескорыстном и искреннем чувстве Нелидовой к императору. Никогда она не пользовалась своим положением ради честолюбия или тщеславия, и скромностью своего поведения она умела затушевать ту милость, из которой другая создала бы себе печальную славу».

Императрица, не отходившая от постели мужа, спросила, не желает ли он проститься с некоторыми близкими людьми, назвав среди них и Варвару. Умирающий с благодарностью пожал руку жены: «Нет, дорогая, я не должен больше ее видеть, ты ей скажешь, что прошу ее меня простить».

А. И. Соколова пишет: «Когда император Николай Павлович скончался, то императрица, призвав к себе Нелидову, нежно обняла, крепко поцеловала и, сняв с руки браслет с портретом государя, сама надела его на руку Варвары Аркадьевны. Кроме того, императрица назначила один час в течение дня, в который, во все время пребывания тела императора во дворце, в комнату, где он покоился, не допускался никто, кроме Нелидовой, чтобы дать ей, таким образом, свободно помолиться у дорогого ей праха».

На другой день после смерти императора Варвара Нелидова отослала в «Инвалидный капитал» 200 тысяч рублей, которые были ей оставлены Николаем Павловичем.

Она хотела уехать из дворца, но императрица и новый император не позволили этого. Нелидова осталась, но окончательно удалилась от света, и ее можно было встретить лишь в дворцовой церкви, где она ежедневно бывала у обедни.

С этого дня она не дежурила, а только приходила читать вслух императрице-вдове, когда та совсем одна отдыхала после обеда. Летом она жила в одном из Готических домов Петергофа.

Нелидова доживет до царствования Николая II в семье своей сестры, от имени которой и было опубликовано в газетах сообщение о смерти фрейлины двора его величества. Великий князь Михаил Николаевич, последний сын Александры Федоровны, родившийся в 1832 году, будет присутствовать на ее похоронах.

Рождение детей у Варвары Нелидовой не доказано. Тем не менее, в генеалогических таблицах встречаются имена внебрачных детей Николая, матерью которых по некоторым предположениям могла быть Варвара.

Загадки Бенкендорфа

Я помню, как наша школьная учительница литературы клеймила позором шефа III отделения А. Х. Бенкендорфа, который был виноват в смерти великих русских поэтов А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова.

Не смотря на прекрасное знание нашей преподавательницей предмета, мне уже тогда показалось в ее обличительных речах некоторая искусственность. И возникал вопрос: либо она плохо знала наших великих поэтом (не творчество, конечно, а их самих), либо чего-то не договаривала.

На уроках истории было то же самое, и мы снова слушали ужасы про злого и ужасного Бенкендорфа и его безжалостных подручных, которые душили все самое светлое и талантливое.

Много лет спустя, когда я занимался Лермонтовым и Пушкиным, я понял, о чем умалчивала наша учительница. А умалчивала она о том, что никакой Бенкендорф ни Пушкина, ни Лермонтова не убивал.

Первый получил пулю из-за своей африканской ревности, а второй из-за отвратительного и язвительного характера.

Да, их стихи не нравились царям и высшему свету. Но и только. Интересно бы посмотреть на Лермонтова и Пушкина при Сталине или ленинском политбюров во главе с лично Леонидом Ильичем и идеологом Сусловым. Они бы показали им не мытую Россию во всей ее красе!

Что же касается Третьего отделения, то ничего ужасного в нем не было, и его появление было совершенно закономерным.

После подавления восстания 1825 года охрана режима была признана первейшей задачей власти. Вся история с декабристами была воспринята как существенный промах в организации системы государственной безопасности.

Этот недостаток было решено исправить. В 1826 году были образованы Корпус жандармов и Третье отделение Кабинета Его императорского величества под руководством боевого генерала и близкого Николаю I человека Александра Христофоровича Бенкендорфа.

Именно он подал проект организации нового ведомства и был вскоре назначен его руководителем. Одновременно он стал шефом особого воинского подразделения — Корпуса жандармов.

Таким он навсегда и осталася стараниями записных советских историков. При этом совершенно забывалось, что это был настоящий воин и один из героев Отечественной войны против Бонапарта.

Почему это произошло и каким таинственным образом храбрейший офицер стал вдруг во главе тайной службы, которая никогда не была в чести у солдат?

Об этом наш рассказ.

Александр Христофорович Бенкендорф родился 4 июля 1783 года. Благодаря высоким связям, в 15 лет юношу зачислили унтер-офицером в привилегированный лейб-гвардии Семеновский полк. Затем последовало производство в поручики.

Именно в этом чине он стал флигель-адъютантом Павла I. Широкие перспективы, связанные с почетной должностью флигель-адъютанта, его не прельщали.

Рискуя вызвать высочайшее неудовольствие, он в 1803 году отпросился на Кавказ, который с его тяжелой и кровавой войной с горцами являлся настоящей проверкой на личное мужество и способность руководить людьми.

Бенкендорф прошел ее достойно. За конную атаку при штурме крепости Ганжи он был награжден орденами Св. Анны и Св. Владимира IV степени.

В 1805 году вместе с «летучим отрядом» казаков, которым он командовал, Бенкендорф разбил передовые неприятельские посты при крепости Гамлю.

В прусской кампании 1806–1807 годов за битву при Прейсиш-Эйлау он был произведен в капитаны, а затем и в полковники. Затем последовали русско-турецкие войны под командованием атамана М. И. Платова, тяжелейшие бои при переправе через Дунай, взятие Силистрии.

В 1811 году Бенкендорф во главе двух полков совершил отчаянную вылазку из крепости Ловчи к крепости Рущук через неприятельскую территорию. Этот прорыв приносит ему «Георгия» IV степени.

С начала наполеоновского нашествия Бенкендорф командовал авангардом отряда барона Винценгороде, 27 июля под его предводительством отряд произвел блистательную атаку в деле при Велиже.

После освобождения от неприятеля Москвы Бенкендорф был назначен комендантом разоренной столицы. В период преследования наполеоновской армии отличился во множестве дел, взял в плен трех генералов и более 6000 наполеоновских солдат.

В кампании 1813-го, став во главе так называемых «летучих» отрядов, сначала разбил французов при Темпельберге, за что был удостоен «Георгия» III степени, затем вынудил неприятеля сдать Фюрстенвальд.

Вскоре он с отрядом был уже в Берлине. За беспримерное мужество, проявленное во время трехдневного прикрытия прохода русских войск к Дессау и Роскау, был награжден золотой саблей с алмазами.

Дальше — стремительный рейд в Голландию и полный разгром там неприятеля, затем Бельгия, где отрядом Бенкендорфа взяли города Лувен и Мехельн, отбив у французов 24 орудия и пленив 600 англичан.

В 1814 году был Люттих, сражение под Красным, где Бенкендорф командовал конницей графа Воронцова. Его подвиги не остались незамеченными, и вслед за «Георгием» III и IV степеней, «Анны» I степени, «Владимира» отчаянный граф получил несколько иностранных орденов. Одних шпаг за храбрость у него оказалось три. Войну он закончил в звании генерал-майора.

В марте 1819 года Бенкендорф был назначен начальником штаба Гвардейского корпуса.

Однако безупречная репутация храброго воина не принесла ему, Бенкендорфу такой славы, какой пользовались Кутузов, Раевский, Ермолов и Денис Давыдов. А его портрет в знаменитой галерее героев 1812 года у учивших историю в совестких школах вызывает удивление.

Причина всему этого была второая половина жизни Бенкендорфа, которая, с подачи опять же советских историков, напрочь затмила другую.

Конечно, было проще писать о сатрапе Бенкендорфе, нежели о зверствах ЧК, убитых в подвалах этой организации поэтах и ученых и изгнанных из страны Солженицине, Галиче, Вишневской и Растроповиче.

Что же касается Бенкендорфа, то у него все началось с ссоры с командиром Преображенского полка К. К. Кирхом. Обеспокоенный интересом офицеров к революционным событиям в Испании Бенкендорф приказал Кирху подготовить докладную записку об «опасных разговорах».

Когда тот заявил, что не желает быть доносчиком, Александр Христофорович в гневе выставил его за дверь. О случившееся стало известно в полку, и все офицеры встали на сторону Кирха.

И дело было уже не только в том, что доносительство было не в чести. Многие гвардейцы принесли из заграничных походов тот дух свободомыслия, который и заставлял их следить за революцией в Испании.

Через несколько месяцев случилась «Семеновская история». Жестокость по отношению к подчиненным Ф. Е. Шварца, командира родного для Бенкендорфа полка, возмутила не только солдат, но и офицеров.

Восстание лейб-гвардии Семеновского полка продолжалось всего двое суток, но этого оказалось достаточно, чтобы Александр I навсегда распрощался со своей уверенностью в преданности армии.

Бенкендорф одним из первых понял, к чему может привести «брожение умов» и те планы, которые вызревали в офицерских собраниях.

В сентябре 1821 года на стол императору Александру I была положена записка о тайных обществах, существующих в России, и в частности о «Союзе благоденствия».

Она имела аналитический характер: автор рассматривал причины, сопровождавшие возникновение тайных обществ, их задачи и цели.

Здесь же высказывалась идея о необходимости создания в государстве специального органа, который бы мог держать под надзором настроение общественного мнения, а если надо, то и пресекать противоправную деятельность.

Но помимо всего прочего в ней автор называл поименно тех, в чьих умах поселился дух свободомыслия. И это обстоятельство роднило записку с доносом.

Искреннее желание предотвратить расстройство существующего государственного порядка и надежда на то, что Александр вникнет в суть написанного, не оправдались.

Общеизвестно сказанное Александром об участниках тайных обществ: «Не мне их судить». Это выглядело благородно: император и сам, было дело, вольнодумствовал, замышляя крайне смелые реформы.

А вот поступок Бенкендорфа как раз был далек от благородства. 1 декабря 1821 года раздраженный император отстранил Бенкендорфа от командования Гвардейским штабом, назначив его командиром Гвардейской кирасирской дивизии.

Это была явная немилость. Бенкендорф в тщетных попытках понять, чем она вызвана, снова писал Александру. Вряд ли он догадывался, что императора покоробила эта бумага и он преподал ему урок. Бенкендорф затих…

Этот урок дорого обошелся самодержавию, и события 14 декабря 1925 года, которые со временем стали чуть ли не самой возвышенной страницей русской истории, свидетелям того памятного декабрьского дня таковым не казалось.

Очевидцы пишут об оцепеневшем от ужаса городе, о залпах прямой наводкой в плотные шеренги восставших, о тех, кто мертвыми падали лицом в снег, о ручейках крови, стекавших на невский лед.

Но именно те трагические дни положили начало доверию и даже дружеской приязни нового императора Николая I и Бенкендорфа.

Узнав о бунте 14 декабря, Николай сказал Александру Христофоровичу: «Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете, но, по крайней мере, мы умрем, исполнив наш долг».

Бенкендорф свой долг видел в защите самодержца, а значит, государства. В день бунта он командовал правительственными войсками, расположенными на Васильевском острове.

Потом был членом Следственной комиссии по делу декабристов. Заседая в Верховном уголовном суде, он не раз обращался к императору с просьбами о смягчении участи заговорщиков.

Жестокий урок, преподанный императору 14 декабря, не прошел даром. Николай I самым внимательным образом ознакомился с «запиской» Бенкендорфа и нашел ее очень дельной.

После восстания декабристов молодой император всячески стремился устранить возможные повторения подобного в будущем.

Проект Бенкендорфа по своей сути представлял программу создания в России политической полиции. Надлежало заниматься политическим сыском, добыванием необходимой информации, пресечением деятельности лиц, ставших в оппозицию режиму. Сыском, сбором информации и пресечением противоправных действий должны были заниматься жандармы.

В январе 1826 года Бенкендорф представил царю «Проект об устройстве высшей полиции».

«Для того чтобы полиция была хороша и обнимала все пункты Империи, — писал он, — необходимо, чтобы она подчинялась системе строгой централизации, чтобы ее боялись и уважали и чтобы уважение это было внушено нравственными качествами ее главного начальника…»

Объяснял Александр Христофорович, для чего и обществу полезно иметь подобное учреждение: «Злодеи, интриганы и люди недалекие, раскаявшись в своих ошибках или стараясь искупить свою вину доносом, будут по крайней мере знать, куда им обращаться».

В 1826 году в корпусе жандармов служило более 4 тысяч человек. Желающих работать в нем хватало, а отбор был жесточайший.

Коненчо, не все понимал необходимость такой службы. И ярким примером такой раздвоенности является не кто иной, как сам Л. В. Дубельт, ставший одним из самых видных жандармов.

Хотя он и жил впроголодь, решение стать жандармом далось ему нелегко.

«Ежели я, вступая в Корпус жандармов, — говорил он жене, — сделаюсь доносчиком, наушником, тогда доброе мое имя, конечно, будет запятнано. Но ежели, напротив, я буду опорой бедных, защитой несчастных; ежели я, действуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжебным делам прямое и справедливое направление — тогда чем назовешь ты меня?.. Не должен ли я предполагать основательно, что сам Бенкендорф как человек добродетельный и благородный не будет давать мне поручения, которые не свойственны человеку честному?»

Надо отдать Бенкендорфу должное: он собирался бороться не только с инакомыслящими и очень скоро указал императору на истинный бич Российского государства — бюрократов.

«Хищения, подлость, превратное толкование законов — вот их ремесло, — писал он в своем докладе он Николаю. — К несчастью, они-то и правят…»

Этих людей он презирал еще больше, нежели революционеров. «Подавить происки бюрократии, — часто говорил Бенкендорф, — вот важнейшая задача III Отделения!»

Бенкендорф не только следил, выявлял и доносил, он пытался анализировать действия правительства и понять, что больше всего вызывает неприязнь общественности. И именно поэтому считал, что общественное мнение «нельзя навязывать, за ним надо следовать… Его не засадишь в тюрьму, а, прижимая, только доведешь до ожесточения».

О стремлении Бенкендорфа служить России свидетельствуют его докладная о необходимости строительства железной дороги между Москвой и Петербургом.

В 1841 году он стал обсуждать большие проблемы в области здравоохранения, в 1842 — предупреждал о всеобщем недовольстве высоким таможенным тарифом, в этом же ряду и «ропот по поводу рекрутских наборов».

1828 год стал временем утверждения нового цензурного устава. Были набраны цензоры, и при этом люди весьма заметные. Среди них Ф. И. Тютчев, С. Т. Аксаков, П. А. Вяземский. Они должны были следить, чтобы в печати не обсуждались персоны императорской фамилии и чтобы авторы избегали такого толкования событий, которое может «вовлечь государство в бездну несчастий».

Надо сказать, что самые крупные неприятности ожидали шефа жандармов именно в моменты соприкосновения с интеллектуальной элитой. Им были недовольны все: и те, кто контролировал, и те, кто был подконтролен.

«Но так как в сущности этот честный и достойный человек, — писал Пушкин Вяземскому, — слишком беспечный для того, чтобы быть злопамятным, и слишком благородный, чтобы стараться повредить тебе, не допускай в себе враждебных чувств и постарайся поговорить с ним откровенно».

Конечно, Бенкендорф хорошо знал о всех негативных сторонах своей профессии. И он был приятно удивлен тем, что во время тяжелой болезни в 1837 году его дом «сделался местом сборища самого разношерстного общества», а главное, «совершенно независимого по своему положению».

«При той должности, которую я занимал, — писал он в своих „Записках“, — это служило, конечно, самым блестящим отчетом за 11-летнее мое управление, и думаю, что я был едва ли не первый из всех начальников тайной полиции, которого смерти страшились…»

Вообще, похоже, Бенкендорф никогда не предавался особой радости по поводу той власти, которую имел. Видимо, и природный ум, и жизненный опыт научили его причислять ее к некоему фантому.

Граф Александр Христофорович Бенкендорф умер на пароходе, везшем его из Германии, где он проходил курс длительного лечения, на родину. Ему было за шестьдесят.

Жена ждала его в Фалле, их имении под Ревелем. Корабль привез уже покойника. Это была первая могила в их уютном имении.

Коненчо, можно по-разному относиться к Бенкендорфу и его деятельности. Но при этом нельзя не помнить того, что подобная деятельность неотделима о существоаания самого государства. И каким бы злым и ужасным не был Бенкендорф, он не идет ни в какое сравнение с тем гестапо, которое готовил России революционер Пестель и тем концентрационным лагерем, в который превартили страну большевики, выжигавшие инакомыслие огнем и железом…

Святые места и Крымская война

После серии революций в Европе в начале 50-х годов противоречия между Великобританией, Францией, Россией, Австрией и Турцией обострились до предела.

Так получил свое продолжение извечный Восточный вопрос, только теперь уже в своем крайнем, крнизисном варианте. Он начался с разногласий России и Франции по поводу Святых мест — христианских святынь в Палестине.

С давних времён католики и православные пользовались правами на различные святыни, которые были записаны в султанских указах — фирманах.

В 1740 году Франция добилась признания прав католиков в ущерб православным. После этого многих прав добилось греческое духовенство.

В 1850 году Иерусалимский патриарх Кирилл попросил у турецкого правительства разрешение на починку купола храма Гроба Господня.

В это время в этом же направлении активизировалась Франция. Посол Франции в Турции должен был на основании договора 1740 года вернуть святыни католикам. Так как Россия предъявила протест, Турция предложила создать комиссию для рассмотрения этого вопроса.

Комиссия на основании фирманов отвергла французские требования, подтвердив тем самым существующее положение вещей. Но под угрозами отправки французского флота в Сирию, разрешила католикам отправлять службу в Гефсиманском вертепе, принадлежавшем православным, а православные могли отправлять службу в католической церкви Вознесения.

Россия согласилась при условии, что купол будут чинить под руководством православного духовенства. Но это не устроило Францию, к тому же, турки сами были не прочь покончить с духовным влиянием России. Поэтому данное решение не было обнародовано, план починки был составлен в пользу католиков, а главный ключ от Вифлеемской церкви был передан католикам.

Правителю Франции Луи-Наполеону было важно получить поддержку духовенства, чтобы совершить переворот. Россия же стремилась поднять свой авторитет в глазах турецких христиан. Таким образом, в этом споре уже была политическая сторона.

Николай I посчитал, что такое положение дел благоприятствует решению Восточного вопроса. Раздел Турции был навязчивой идеей русского императора. Николай хотел упрочить позиции России на Ближнем Востоке и изменить режим проливов.

По его мнению, никто не мог помешать этому замыслу, так как Наполеон III был занят внутренними проблемами, а без Англии, союз с которой был невозможен, он не решится противостоять России. Австрия и Пруссия, по мнению Николая, были союзниками России, а с Англией можно попросту договориться.

Поэтому 28 декабря 1852 года на вечере у княгини Елены Павловны Николай I предложил английскому послу лорду Сеймуру план, по которому Англия захватит у Турции Египет и Крит, а Россия — дунайские княжества, Сербию, Болгарию, и Стамбул. Николай надеялся встретить поддержку в Англии, но он ошибся.

Англия стремилась оставить Турцию целой, чтобы обеспечить безопасность путей в Индию. Россия, захватившая Балканы, вскоре захочет захватить остальные турецкие земли, а вслед за этим её взор устремится на Персию, граничившую с Индией.

Усиление России не было в интересах Англии, позиции которой в Турции были и так сильны. В отношении Франции, Николай не мог думать, что, несмотря на реваншистские настроения французов из-за поражений 1812 года, Наполеон III решит отвлечь население от внутренних проблем войной. Австрия не желала усиления позиций России на Балканах, поэтому стремилась действовать против неё.

Сама Турция желала возвратить утерянное кавказское побережье Чёрного моря, Кубань и Крым. Все эти противоречия проявлялись в споре о Святых местах, который, тем временем, решался не в пользу России. После того, как Англия отвергла предложение Николая, Николай решил действовать прямолинейно. К тому же, подвернулся хороший повод для развязывания агрессии.

В начале 1853 года султанский посланник в Иерусалиме объявил о принадлежности святынь, отдав предпочтение католикам. Недовольный этим Николай, который увидел давление со стороны Франции, повелел отправить в Турцию чрезвычайного посла.

Но ещё 15 декабря 1852 года Николай I приказал набрать резервы для 4 и 5 пехотных корпусов и снабдить эти войска припасами.

Эти войска находились вбили русско-турецкой границы в Европе. Вскоре Николай I придумал план действий на случай войны. По его мнению, нужно нанести быстрый и решительный удар, чтобы турки не успели призвать на помощь Францию.

Николай предполагал совершить экспедицию на Босфор и взятие Стамбула, что должно заставить турок принять требования России. Если флот сумеет за один рейд доставить 16 тысяч человек с 32 орудиями, то этот отряд сможет захватить Стамбул.

При подходе к Стамбулу нужно потребовать сдать город. В случае отказа необходимо начать бомбардировку. В случае оставления турками города и сбора войск неподалёку от него, следует разбить и преследовать турецкую армию. Затем нужно будет занять Дарданеллы, так как Турция попросит защиты у Франции.

Меншиков оценил данный план как неосуществимый. После этого Николай корректирует планы. Он решает, что нужно захватить Варну и Бургас, двинуть войска за Дунай. Если турки запрутся в Шумле, то двигаться дальше будет опасно. Если враг уйдёт за горы, то необходимо двигаться к Бургасу.

Флот, после занятия Варны и Бургаса, должен будет не выпускать турецкий флот в Чёрное море, либо разгромить его. В Бургас, при учёте возможных потерь, должно прибыть около 45 тысяч человек. Часть армии будет защищать дунайские княжества и прикрывать правый фланг, а другая часть будет действовать на Балканах.

Паскевич в сентябре 1853 года предоставил Николаю свои соображения на случай войны. В них фельдмаршал предлагает занять Гирсово, затем идти к Варне. В Гирсово, у Траянова вала и у Базарджика нужно оставить гарнизоны. После взятия Варны действовать следует по обстоятельствам.

На Кавказе следует оставлять в самых важных крепостях большие гарнизоны. Если турки первыми начнут войну, то они могут нападать на Кавказе, на Балканах и на Чёрном море. На Балканах следует отбить атаки турок, после чего оставаться на своих позициях, так как контрнаступление может вызвать враждебность в Европе.

На Кавказе следует идти на захват Карса, Ардагана и Баязета. На Чёрном море против России выступит турецкий, английский и французский флоты, и поэтому нужно занять оборонительную позицию. После занятия дунайских княжеств следует предупредить Турцию о возможности признания независимости Молдавии, Валахии и Сербии, а если Турция будет проявлять упорство, то признать независимость этих княжеств.

Таким образом, главной причиной Крымской войны стало стремление Николая I решить восточный вопрос. Россия через влияние на значительную часть турецкого населения желала усилить своё влияние и, по возможности, занять часть территорий.

Но Николай I ошибался в своих представлениях о позиции Англии и Австрии. Франция использовала спор в качестве удачного повода для реванша 1812 года.

Англия опасалась за пути в Индию, Австрия имела собственные интересы на Балканах. Таким образом, сформировался узел противоречий, который было сложно разрешить. Но все эти противоречия были завуалированы религиозными спорами.

Россия ещё до исчерпания возможности решить спор мирным путём начала готовиться к войне. Николай I и Паскевич составили амбициозные планы, которые предусматривали быстрые действия не на одном направлении.

Пополнение резервов и снабжение армии обошлось бы недёшево, поэтому можно сказать, что Николай ждал войны, которая отвечала его планам по расширению влияния и территории России.

Послом был назначен генерал-адъютант князь Александр Сергеевич Меншиков. Нессельроде дал ему ряд инструкций и широкие полномочия.

Меншиков должен был потребовать обнародования фирмана, обещанного турками. Если турецкие министры захотели бы дать права католикам, то Меншиков должен был согласиться, если Турция издаст фирман, в котором объяснит нарушение прав православной церкви.

Вероятно, это могло быть расценено как умаление султанской власти, так как, по сути, он должен был оправдываться. Кроме того, Меншиков должен был отказаться от переговоров с Фуадом-эфенди. Это можно расценить не иначе, как стремление спровоцировать Турцию, ведь такой отказ мог обидеть одного из влиятельнейших людей Турции.

В случае отказа принять требования России, Меншиков должен был разорвать отношения с Турцией, а через 3 дня покинуть Стамбул. Кроме этого, Меншикову вручили проект конвенции, которую нужно было предложить заключить турецкому правительству.

Конвенция содержала положения о несменяемости православных патриархов и об обязанности Турции покровительствовать православной церкви, причём послы России могли давать наставления турецкому правительству.

Западные державы могли расценить это как вмешательство во внутренние дела Турции, так как, по их мнению, Россия могла покровительствовать лишь русским, находящимся в Турции.

В конце конвенции были секретные пункты об оборонительном союзе Турции и России. Так же Меншиков получил указание угрожать туркам признанием независимости дунайских княжеств. Таким образом, Россия могла либо подтолкнуть Турцию на путь войны, либо получить возможность вмешиваться во внутренние дела Турции.

В начале января 1853 года Меншиков отправился в Стамбул, посетив перед этим Бессарабию и Севастополь, где осмотрел армию и флот.

После этого он с огромной свитой направился в Стамбул на военном пароходе. Среди свиты был командующий 5 корпусом генерал Непокойчицкий и начальник штаба Черноморского флота адмирал Корнилов.

Это могло вызвать беспокойство Турции, так как это были командиры войск, которые в случае войны первыми выступили бы против Турции.

16 февраля Меншиков прибыл в Стамбул, и на следующий день заявил об отказе вести переговоры с министром иностранных дел Турции Фуадом-эфенди, после чего Фуад ушёл в отставку.

Английские послы стали пытаться взять переговоры в свои руки, а вскоре стали оппозицией русским послам. С султаном Меншиков встретился 24 февраля.

Он вручил султану Абдул-Меджиду письмо от Николая I. В этом письме Николай сообщал, что султан не знает реального положения дел, которое может иметь неблагоприятные последствия, и что султан может всё исправить.

7 марта Меншиков вручил Рифат-паше проект урегулирования спора о Святых местах. В этом проекте были высказаны требования об отмене каких-либо прав католиков, данных в ущерб православным, о снесении гаремов у Гроба Господня, о владении святынями на правах прежних фирманов.

19 марта произошла следующая встреча Меншикова и Рифат-паши. Турецкий министр принял все требования, за исключением самых важных — о перестройке купола храма Гроба Господня и о порядке богослужения в нём.

Вскоре Меншиков узнал, что турки часто велдут переговоры с английским послом лордом Редклифом. Тем самым, стало видно, что Османская империя сближается с западными державами. Редклиф увидел, что предлагаемая конвенция усилит положение России на Ближнем Востоке, поэтому начал препятствовать её заключению. Австрия стояла на стороне Англии.

Турция начала чувствовать поддержку Запада, и стала часто консультироваться у Редклифа относительно переговоров с Меншиковым.

Редклиф советовал постоянно просить разъяснений сути требований, соглашаться на условия о Святых местах, и отказываться от условий по другим вопросам.

Нессельроде всё это время обманывался заверениями Сеймура, что Редклиф ведёт свою политику, а не политику Англии. Почему же его тогда не отозвали из Стамбула? Из этого следует, что англичане обманывали Нессельроде, и что Англия проявляла враждебность России.

14 апреля 1853 года Меншиков вручил Рифат-паше ноту, в которой требовал издать фирман о святынях и ремонте купола храма Гроба Господня и подписать конвенцию, гарантирующую права православного населения.

Меншиков сообщал Нессельроде о нежелании турок заключать конвенцию и о враждебности лорда Редклифа. Редклиф не скрывал своего отношения к заключению конвенции. Он сообщил Озерову, члену посольства, что в случае успеха России против неё сложится союз.

23 апреля Меншиков предоставил новую ноту, в которой требовал, чтобы султан покровительствовал православной церкви, издал фирман о правах православных подданных и паломниках, а так же заключения этих пунктов в сенеде, проект которого Меншиков приложил.

В этот раз были приняты требования о Святых Местах, но не было принято требование о сенеде. Тем самым, турки снова по указке Редклифа затягивали переговоры. Рифат-паша обратился с просьбой о переговорах относительно сенеда, но Меншиков отказался.

Кроме того, он предупредил Рифат-пашу, что будет ждать решения лишь до 2 мая. 1 мая лорд Редклиф посетил султана и сообщил ему, что Турции может помочь английская эскадра, находящаяся в Средиземном море, а так же то, что Турция должна противостоять России.

В этот же день к султану был приглашён Меншиков. Он просил у султана удовлетворить его требования и упомянул о возможности низведения Турции до второстепенных государств.

3 мая Меншикову сообщили о принятом турецким правительством решении, которое заключалось в следующем: обнародовать указ о святых местах; выдать константинопольскому патриарху фирман, охраняющий православие; предложить заключить сенед, дающий право на постройку русской церкви в Иерусалиме.

Меншиков отказался, и 6 мая предъявил ноту разрыва. Затем он сообщил Решид-паше, что положение дел можно исправить, если турецкое правительство выделит землю для постройки русской церкви в Иерусалиме, 2 последних фирмана о святых местах будут исполняться, а православной церкви вернут утраченные права. Редклиф посоветовал отказать в этих требованиях, и 9 мая Меншиков покинул Стамбул.

Вскоре Нессельроде написал Решид-паше письмо, в котором угрожал занятием дунайских княжеств в качестве гаранта выполнения требований России.

Тем самым, Россия показала Турции, что либо она займёт территории княжеств, либо вмешается во внутренние дела страны. Но Решид-паша отвечал, что требования умаляют права султана, и поэтому не могут быть приняты.

Таким образом, посольство Меншикова пододвинула Россию и Турцию на путь войны. Русское правительство дало Меншикову инструкции, которые предполагали 2 варианта развития событий: получение Россией права вмешательства во внутренние дела Турции, либо разрыв и неизбежная война.

Турция, почувствовавшая поддержку Англии, желавшей ослабить Россию, по указаниям Редклифа отказывала России в её требованиях. Пользуясь поддержкой Англии, Турция не испугалась перед угрозами России занять Молдавию и Валахию, после чего противостояние перешло из дипломатического в военное.

Тайна смерти

18 февраля 1855 года совершенно неожиданно для всех скончался Николай I. Официально было объявлено, что император умер от воспаления легких.

Однако сразу же после смерти Николая I появились слухи о самоубийстве царя. Согласной одной из версий, Николай I не мог пережить поражения в Крымской кампании и покончил с собой. Если же верить второй, то царя отравил его лейб — медик Мандт.

Ничего удивительного в появлении этих мифов не было, поскольку современники всегда обращали внимание на «железное здоровье императора».

На самом же деле неприятности со здоровьем у Николая I начались с 1843 года. Началось все с того, что по дороге из Пензы в Тамбов перевернулась царская карета, и царь сломал ключицу.

Кость срослась, однако с того времени у царя появилась нервная раздражительность. Холерный бунт на Сенной площади в Петербурге и пожар Зимнего дворца, во время которого сгорело много ценностей и важных документов, — все это сказалось на здоровье царя.

Более того, всякий раз, когда он видел огонь или дым, Николай бледнел, у него кружилась голова, и он жаловался на сердцебиение.

Особенно плохо он себя чувствовал в 1844–1845 годах, когда у него сильно болели и опухали ноги, и врачи боялись, что начнется водянка.

Весной 1847 года у Николая Павловича начались сильные головокружения. Он мрачно смотрел на свою личную жизнь, на будущее России и на судьбу Европы.

Негативно сказалось на здоровье царя и то, что он тяжело переживал смерть таких видных деятелей его царствования, какими были князь А. Н. Голицын, М. М. Сперанский, А. Х. Бенкендорф.

Не прибавила ему здоровья и французская революция 1848 года. Однако все это меркло по сравнению с тем, что происходило с Россией и ее армией и флотом во время Крымской войны.

«Поставленный в такое тяжкое положение, — писал директор канцелярии Императора В. Панаев за месяц до смерти царя, — как ни старался Его Величество превозмочь себя, скрывать внутреннее свое терзание, оно стало обнаруживаться мрачностью взора, бледностью, даже каким — то потемнением прекрасного лица его и худобою всего тела.

При таком состоянии его здоровья малейшая простуда могла развернуть в нем болезнь опасную. Так и случилось. Не желая отказать гр. Клейнмихелю в просьбе быть посаженым отцом у дочери его, государь поехал на свадьбу, несмотря на сильный мороз, надев красный конно — гвардейский мундир с лосиными панталонами и шелковые чулки.

Этот вечер был началом его болезни: он простудился. Возвратясь, ни на что не жаловался, но ночь провел без сна, стараясь объяснить это Гримму (камердинеру) не болезнью, а неловким положением в постели и простынею, которая под ним часто скидывалась и не давала спать: другую и третью ночь провел тоже беспокойно, но продолжал выезжать.

Ни в городе, ни даже при дворе не обращали внимания на болезнь государя; говорили, что он простудился, не здоров, но не лежит. Государь не изъявлял опасения на счет своего здоровья, потому ли только, что, в самом деле, не подозревал никакой опасности, или же, вероятнее, и для того, чтобы не тревожить любезных своих подданных. По сей последней причине он запретил печатать бюллетени о болезни его. Сия болезнь продолжалась с разными изменениями от последних чисел января до 9–го февраля».

Однако проболев пять дней, сообщал камер — фурьерский журнал, император «окреп и выехал в Михайловский Манеж на осмотр войск».

Вернувшись со смотра, царь почувствовал себя хуже. Но на следующий день Николай I снова отправился в Манеж для осмотра маршевых батальонов Преображенского и Семеновского резервных полков. В результате этих поездок 11 февраля император уже не мог вставать с кровати.

Из записей тех же журналов извечтно, что с 10 по 15 февраля болезнь императора то усиливалась, то уходила. «Его В — ство, — гласит одна из записей, — ночью на 14–е число февраля мало спал, лихорадка почти перестала. Голова свободна».

«Его В — ство провел ночь на 15–е февраля немного лучше, хотя вчера волнение было. Пульс сегодня удовлетворителен. Кашель: извержение мокроты не сильное».

«Вчера после лихорадочного движения, сопровождаемого с ревматической болью под правым плечом, Его В — ство в эту ночь спал, но не так спокойно. Голова не болит, извержение мокроты свободно, лихорадки нет».

Настоящим ударом для больного стала телеграмма от 12 февраля о поражении русских войск под Евпаторией.

Почти поправившийся царь снова впадал и переживал самый настоящий психологический кризис. Более того, его охватывает отчаяние от того, что вся его жизнь, как ему теперь кажется, прошла зря.

— Сколько жизней пожертвовано даром! — беспренстанно повторял в последние дни жизни.

В ночь с 17 на 18 февраля Николаю I стало совсем плохо. У него начался паралич. А вот что стало его причиной и по сей день неизвестно.

Если император покончил с собой, то кто дал ему яд? Два лейб — медика находились поочередно у постели больного императора: доктор Карелль и доктор Мандт.

В исторической литературе подозрение падает на доктора Мандта, хотя в начале развития паралича его при Николае не было. Публикаций о самоубийстве императора в то время было достаточно.

Так, журнал А. И. Герцена «Колокол» в 1859 году писал, что Николай I отравился с помощью Мандта.

Доказательством явились воспоминания полковника И. Ф. Савицкого, адъютанта царевича Александра.

— Немец Мандт, — писал он, — гомеопат, любимый царем лейб — медик, которого народная молва обвинила в гибели (отравлении) императора, вынужденный спасаться бегством за границу, так мне поведал о последних минутах великого повелителя:

«После получения депеши о поражении под Евпаторией (Крымская война, поясняет специально Савицкий, была борьбой за гегемонию в Европе. И Николай I воспринял неудачу генерала Хрулева под Евпаторией как предвестницу полного краха своего величия) вызвал меня к себе Николай I и заявил:

— Был ты мне всегда преданным, и потому хочу с тобою говорить доверительно — ход войны раскрыл ошибочность всей моей внешней политики, но я не имею ни сил, ни желания измениться и пойти иной дорогой, это противоречило бы моим убеждениям. Пусть мой сын после моей смерти совершит этот поворот. Я не в состоянии и должен сойти со сцены, с тем и вызвал тебя, чтоб попросить помочь мне. Дай мне яд, который бы позволил расстаться с жизнью без лишних страданий, достаточно быстро, но не внезапно, чтобы не вызвать кривотолков…»

В воспоминаниях А. Савицкого Мандт отказывается дать яд, сославшись на профессиональную этику. Этот разговор состоялся вечером 17 февраля, а в ночь на 18 февраля 1855 года император скончался.

Почти сразу же началось разложение тела. На лице импеартора выступили желтые, синие, фиолетовые пятна. Черты лица, сведенного судорогой, свидетельствовали, что император умирал в сильных мучениях.

Наследник Александр пришел в ужас, увидев отца. Он сразу же вызвал профессоров Медико-хирургической академии Здеканера и Мяновского и приказал привести тело в надлежащий вид для всеобщего прощания.

Он очень опасался того, что эти знаки еще больше утвердили народ в мнении, что царя отравили.

Чтобы скрыть подлинную причину смерти, медики закрасили чуть ли не все лицо царя. Однако все их старания не предотвратил быстрое разложение тела, и тогда его обложили ароматическими травами.

Что же касается вскрытия и бальзамирования тела, то Николай I был запретил делать это, опасаясь того, что вскрытие откроет тайну его смерти, которую хотел унести с собой в могилу.

Граф Блудов: «Сей драгоценной жизни положила конец простудная болезнь, вначале казавшаяся ничтожною, но, к несчастью, соединившаяся с другими причинами расстройства, давно уже таившимися в сложении лишь по-видимому крепком, а в самом деле потрясенном, даже изнуренном трудами необыкновенной деятельности, заботами и печалями, сим общим уделом человечества и, может быть, еще более Трона».

Граф П. Д. Киселев, присутствовавший при кончине императора: «18 февраля 1855 года. Судьба свершилась. Я поцеловал теплою еще руку покойного, ныне усопшего Императора-Милостивца… 31 января, при моем Докладе, Государь изволил мне сказать с обыкновенною Его приветливостью: „Ты ведь не забудешь, что нынче понедельник и что мы обедаем вместе“. Я отвечал, что простудился и опасаюсь быть неприятным гостем для императрицы. На что Государь возразил: „Я тоже кашляю, жена с нами обедать не будет, и мы вдвоем будем кашлять и сморкаться…“»

Однако другие источники заставляют сомневаться в выводах графа Киселева — как в том, что причиною смерти была простуда, так и в том, что Николай I умер без страданий.

Многие приближенные к трону считали, что он покончил самоубийством под влиянием дурных известий о ходе Крымской войны.

Историк А. Смирнов, посвятивший обстоятельствам смерти императора серьезную работу, приводит целый ряд доказательств в пользу этой версии. Из них как важнейшие можно выделить воспоминания дипломата А. Пеликана и полковника генерального штаба, адъютанта цесаревича И. Ф. Савицкого.

А. Пеликан пишет: «Вскоре после смерти Николая Павловича Мандт исчез с петербургского горизонта. Впоследствии я не раз слышал его историю. По словам моего деда, Мандт дал желавшему во что бы то ни стало покончить с собою Николаю яд. Обстоятельства эти хорошо были известны деду благодаря близости к Мандту, а также и благодаря тому, что деду из-за этого пришлось перенести кое-какие служебные неприятности… Многие из нас порицали Мандта за уступку требованиям императора. Находили, что Мандт как врач обязан был скорее пожертвовать своим положением, даже своей жизнью, чем исполнить волю монарха и принести ему яд. Дед находил такие суждения слишком прямолинейными. По его словам, отказать Николаю в его требовании никто бы не осмелился. Да такой отказ привел бы к еще большему скандалу. Самовластный император достиг бы своей цели и без помощи Мандта: он нашел бы иной способ покончить с собой и, возможно, более заметный».

И. Ф. Савицкий в своих мемуарах не только уверенно подтверждает версию о самоубийстве царя, но и приводит анализ мотивов, толкнувших Николая на такой шаг: «Тридцать лет это страшилище в огромных ботфортах, с оловянными пулями вместо глаз безумствовало на троне, сдерживая рвущуюся из-под кандалов жизнь, тормозя всяческое движение, расправляясь с любым проблеском свободной мысли, подавляя инициативу, срубая каждую голову, осмеливающуюся подняться выше уровня, начертанного рукой венценосного деспота. Окруженный лжецами, льстецами, не слыша правдивого слова, он очнулся только под гром орудий Севастополя и Евпатории. Гибель его армии — опоры трона раскрыла царю глаза, обнаружив всю пагубность, ошибочность его политики. Но для одержимого непомерным тщеславием, самомнением деспота легче оказалось умереть, наложить на себя руки, чем признать свою вину».

Немец Мандт — гомеопат, любимый царем лейб- медик, которого народная молва обвинила в гибели (отравлении) императора, вынужденный спасаться бегством за границу, так мне поведал о последних минутах великого повелителя:

«После получения депеши о поражении под Евпаторией вызвал меня к себе Николай I и заявил:

— Был ты мне всегда преданным, и потому хочу с тобою говорить доверительно — ход войны раскрыл ошибочность всей моей внешней политики, но я не имею ни сил, ни желания измениться и пойти иной дорогой, это противоречило бы моим убеждениям. Пусть мой сын после моей смерти совершит этот поворот. Ему это сделать будет легче, столковавшись с неприятелем.

— Ваше Величество, — отвечал я ему, — Всевышний дал Вам крепкое здоровье, и у Вас есть силы и время, чтобы поправить дела.

— Нет, исправить дела к лучшему я не в состоянии и должен сойти со сцены, с тем и вызвал тебя, чтоб попросить помочь мне. Дай мне яд, который бы позволил расстаться с жизнью без лишних страданий, достаточно быстро, но не внезапно (чтобы не вызвать кривотолков).

— Ваше Величество, выполнить Ваше повеление мне запрещают и профессия и совесть.

— Если не исполнишь этого, я найду возможным исполнить намеченное, ты знаешь меня, вопреки всему, любой ценой, но в твоих силах избавить меня от лишних мук. Поэтому повелеваю и прошу тебя во имя твоей преданности выполнить мою последнюю волю.

— Если воля Вашего величества неизменна, я исполню ее, но позвольте все же поставить в известность о том государя-наследника, ибо меня как Вашего личного врача неминуемо обвинят в отравлении.

— Быть посему, но вначале дай мне яду».

Далее Савицкий повествует (со слов Мандта), как Александр в ночь на 18 февраля был вызван к отцу, пробыл с ним наедине некоторое время и вышел из кабинета в слезах. Именно после этого болезнь Николая I, практически выздоровевшего, вдруг обострилась и его едва успели перед смертью соборовать.

В пользу версии об отравлении говорит и то, что анатом Венцель Грубер, занимавшийся бальзамированием тела умершего императора, был посажен в Петропавловскую крепость за то, что составил протокол вскрытия тела Николая I и напечатал его в Германии, найдя интересным в судебно-медицинском отношении. А. Смирнов, исследуя официальный бюллетень о ходе болезни императора, пришел к выводу, что он фальсифицирован, а придворных врачей Карелля, Рауха и Маркуса заставили подписать его по прямому повелению наследника.

Известно, что Николай I при жизни в бытовых мелочах подражал Наполеону — в частности, спал на походной железной кровати, укрывшись военный плащом, и т. д. Умирая, он лежал на той же железной кровати с солдатским тюфяком. Перед смертью Николай попросил, чтобы его облачили в мундир, а прощаясь со старшим внуком (будущим царем Александром III), промолвил: «Учись умирать».

24 марта 1855 года вышла книга графа Д. Н. Блудова (главноуправляющего II Отделением) «Последние часы жизни Императора Николая Первого».

В этой книге полностью исключалась возможность самоубийства императора «как достойного члена Церкви Христовой».

Была опубликована официальная причина смерти Николая I. «Сей драгоценной жизни положила конец простудная болезнь, вначале казавшаяся ничтожною, но, к несчастью, соединившаяся с другими причинами расстройства, давно уже таившимися в сложении лишь, по-видимому, крепком, а в самом деле потрясенном, даже изнуренном трудами необыкновенной деятельности, заботами и печалями, сим общим уделом человечестваи, может быть, еще более Трона».

Ник, я иду к тебе…

Русская императрица, супруга императора Николая I была одновременно несчастнойи счастливой женщиной. Ее отец, Фридрих Вильгельм III, был добрым и искренне верующим человеком, но оказался слабым и нерешительным правителем.

После сокрушительного поражения прусской армии под Иеной и Ауэрштедтом, потеряв половину своих владений, Фридрих Вильгельм был вынужден подписать в 1807 году Тильзитский мир.

Мать принцессы Шарлотты, прусская королева Луиза-Августа-Вильгельмина-Амалия была дочерью дочь герцога Карла Мекленбург-Стрелицкого.

Шарлотта была младшим ребенком в семье и единственной их дочерью. Став королевой, Луиза пыталась вскружить голову Наполеону, ей самой вскружил голову русский царь Александр.

Когда осенью 1806 года Фридрих Вильгельм выступил в поход против французов, Луиза последовала за ним в Тюрингию. После битвы при Иене Луиза бежала в Кенигсберг, забрав с собой троих детей, в том числе и младшую — 8-летнюю Шарлотту.

Наполеон преследовал королеву, которую считал зачинщицей войны за своего нерешительного мужа, сопровождая погоню самыми недостойными оскорблениями.

Тяжёлые страдания, выпавшие на долю государства и королевского дома, Луиза переносила с мужеством, поддерживая убитого горем короля.

В декабре 1809 года Луиза с детьми вернулась в Берлин, но через несколько месяцев умерла в возрасте 34 лет. Несчастной Шарлотте, уже в детстве познавшей на себе, что такое война и изгнание, было 12 леть.

Лоттхен, как ее звали в семье, была невероятно красивой девочкой. После победы над Наполеоном ей можно было подумать и о браке, а одним из потенциальных женихов был младший брат русского императора Александра I — Николай Павлович.

4 ноября 1815 года в Берлине, во время официального обеда российский император Александр I и прусский король Фридрих Вильгельм III объявили о помолвке принцессы Шарлотты и брата русского царя — царевича и великого князя Николая Павловича.

Николай и Шарлотта считались едва ли не самой красивой парой в Европе и влюбились друг в друга с первого взгляда. Николай называл свою невесту «моя птичка».

Венчание состоялось 1 июля 1817 года в церкви Зимнего дворца. Так принцесса Шарлотта Прусская стала именоваться великой княгиней Александрой Федоровной.

От этого бpака pодилось семь детей, в том числе их первенец — будущий император Александр II. Материнство захватило ее полностью и сделало счастливой.

Шарлотта понравилась русскому Двору и стала его украшением. Царь Александр любил с ней открывать балы. Юный Пушкин пленился ею и оставался шутливым почитателем «А.Ф.» всю жизнь.

При Дворе молодую царицу за красоту и изящество прозвали Лалла-Рук в честь героини романтической поэмы Т. Мура.

Настоящая дружба связала Александру Федоровну и с ее учителем русского языка — В. А. Жуковским. Она так и не смогла выучить «великий и могучий» и обходилась родным немецким и общеупотребимым французским.

Ни она, ни ее муж не змахивались на русскую корону. И когда в 1819 году Александр I объявил им об этом, супруги расплакались, поскольку им совершенно не хотелось покидать свой уютный мирок ради большой политики.

Когда Александр I умер и императором должен был стать Николай, вспыхнуло восстание декабристов. Этот день стал самым страшным в жизни Николая и Александры.

С того дня императрица Александра Федоровна стала страдать нервным тиком, а император Николай I сделался упрямым и жестоким, что пугало ее.

На робкие просьбы жены помиловать декабристов Николай гневно вскричал:

— Как ты можешь говорить мне об этом, — ты, ты! Ведь они хотели убить твоих детей!

Болезненная и инфантильная, Александра Федоровна мало интересовалась государственными делами. Она вела активную светскую жизнь, с 1828 года стала попечительницей благотворительных заведений.

Николай I окружал Александру Федоровну вниманием и любовью, создав настоящий культ «белой дамы», так как символом императрицы была белая роза.

Она очень любила вместе с мужем принимать участие в вошедших моду маскарадов, нашедших отраждение в драме М. Ю. Лермонтова «Маскарад».

Однако мода на маскарады была связана не столько с любовью к ним царской четы, сколько переменой в их интимной жизни. Александра Федоровна любила танцевать чуть ли не до изнможения, в результате чего два выкидыша подорвали ее здоровье, и без того ослабленное частыми родами.

Кончилось все это тем, что в 1832 году врачи запретили ей вести интимную жизнь. Поначалу Николай выказал себя истинным джентельменом и смирился с необходимостью воздержания.

Некоторое время супруги развлекались его рассказами о том, как та или иная светская красавица пытается соблазнить царя. Как бы демонстрируя незыблемость своих супружеских уз, Александра намеренно окружает себя прелестными фрейлинами. Кроме того, она искренне любит все прекрасное и изящное.

Царская чета постоянно участвует в маскарадах Энгельгардта. Но затем на этих же маскарадах царь заводит одну интрижку, другую, третью, — и уже не рассказывает об этом жене. Зато, как всякий деспот и собственник, он ревниво следит за своей супругой.

К ней приставлена графиня Софья Бобринская. Правда, она становится лучшей подругой царицы, — именно Бобринская иногда сопровождает и ее на маскарад.

Впрочем, в отличие от мужа и рано повзрослевших дочек императрица может позволить себе разве что легкий флирт, «мазурочную болтовню», — не больше.

На официальных балах царь сам утверждает список тех, с кем будет танцевать его жена, причем чаще раза в два года ни одна фамилия в списке не повторяется.

Самое большее, на что смогла отважиться царица, было ее увлечение князем А. Трубецким, которого она в переписке с Бобринской называет Бархатом.

И хотя Лалла-Рук и Бархат — лишь партнеры по редким танцам, конспирация не излишня: царь в конце концов отсылает Трубецкого за границу.

Ходили слухи, что со временем царь «осчастливил» всех более или менее хорошеньких дам и девиц во дворце. Одна придворная дама объяснила путешественнику маркизу де Кюстину, что если б она отказала царю, то первым бы осудил ее за это собственный муж.

Теперь становится ясным, как задевали, как бесили царя — завзятого лицемера всякие упоминания о «разврате» в высших сферах, которые столь часты у Лермонтова! Отсюда и неожиданно злобная эпитафия Николая поэту: «Собаке собачья смерть!».

Кончились все эти игры тем, что Николай на самом деле влюбился, да так, что уже не стал скрывать этого. Как мы уже рассказывали выше, это была Варвара Нелидова, фрейлина Александры Федоровны.

И тут царица вдруг потеряла самообладание, почувствовав, что грянуло не очередное увлечение мужа, а большое чувство. Императрица устроила форменный бунт.

Она собралась в Италию и забрала с собой Вареньку. Две недели шли приготовления к поездке. Две недели Николай не говорил жене ни слова, — это единственная, но какая размолвка в их долгой совместной жизни.

Через несколько дней после отъезда жены царь сорвался с места и полетел вослед путешественницам. В Неаполе они соединились. О чем говорили все трое, знают только они. Но в Петербург троица вернулась примиренной.

Вареньке никогда не афишировала свои особые отношения с царем, а сам Николай соблюдал абсолютную корректность к жене и все больше баловал ее, строя для нее прелестные дворцы и даря массу дорогих вещей. Главный праздник страны — по-прежнему ее день рождения в Петергофе.

В 1854 году эта буржуазная Европа продемонстрирует свою мощь своему «жандарму». Начнется война, падет Севастополь, бывшие союзники Николая Пруссия и Австрия предадут его.

В отчаянии царь будет искать смерти, и на долгих парадах он будет стоять в одном мундире на ледяном ветру. Своего он добьется, и около постели умирающего сутки напроллоет будет сидеть Александра Федоровна.

А в это самое время по коридору будет бродит обезумевшая от горя Варенька. Перед самым уходом Николая жена попросит его проститься с Нелидовой. Однако, верный долгу и приличиям, он не допустет любовницу.

Но в свою последнюю минуту на этой земле император вспомнит не о своих женщинах, а о стране и прохрипит, потрясая кулаком, заплаканному сыну:

— Держи все!

После его смерти для жены и любовницы начентся новая эпоха жизни. Нелидова отдает все деньги, которые ей завещал царь (200 тысяч), на благотворительные нужды, оставшись без средств к существованию и крова.

Вдовствующяа импертарица сжалится над своей сопернцией и на следующий день после смерти Николая предоставит ей должность при дворе.

Более того, теперь две осиротевшие женщины не расстанутся до смерти Александры Федоровны, и память о любимом человеке сделает их лучшими подругами!

После смерти мужа начинавшя сильно сдавать Александра Федоровна многие месяцы проводит на немецких и французских курортах. Там она по-прежнему олицетворяет роскошь императорского двора, и Герцен будет ее порицать за «зрелище истинно азиатского бросанья денег, истинно варварской роскоши… Каждый переезд августейшей больной и каждый отдых ее — равняется для России неурожаю, разливу рек и двум-трем пожарам».

Однако в начале июля каждого года она возвращается в «гнилой» Петергоф, где по-прежнему царит на главном празднике России, — своем дне рождения.

Она все так же любезна, мила, грациозна, она сама заваривает чай гостям. Последний раз императрица-мать делает это в июле 1860 года.

Осенью Александра Федоровна слегла окончательно. На призыв священника простить всем обидчикам она ответила:

— Да, я прощаю всем, кроме императора Австрии!

19 октября 1860 года в Александровском дворце эта по-своему замечательная женщина умерла.

— Ник, я иду к тебе… — с какой-то светлой улыбкой произнсла она в последние мгновения своего пребывания на земле.

Похороны императрицы состоялись в Петропавловском соборе рядом с мужем, Николаем I.

Варенька Нелидова пережила и ее сына, и ее внука, и увидела коронацию последнего русского императора Николая Второго — правнука своей августейшей подруги. Нелидова ушла из жизни в 1897 году.

Одна из самых красивых женщин первой половины XIX века, немецкая принцесса Шарлотта, ставшая русской императрицей Александрой Федоровной, была творческой натурой. Она замечательно рисовала, писала портреты, занималась резьбой по камню, чеканкой и пр. А когда она умерла, в «Полярной звезде» были опубликованы стихи без подписи:

Умерла императрица…

Что же вышло из того?

Будет горько плакать Ницца,

А Россия — ничего.

Александр II

Царь — Освободитель. Именно он 19 февраля 1861 года I подписал Положения о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости, и «Манифест» об отмене крепостного права.

Его Высочеству нужно быть не ученым, а просвещенным

Рождение Александра привлекло к себе особое внимание всего русского общества. Отец его, великий князь Николай Павлович, третий сын императора Павла I, занимал в то время более, чем скромное положение и даже не помышлял о престоле.

Однако поскольку оба старшие брата не имели наследников мужского пола, то в лице его сына род Романовых как бы получил долгожданное продолжение.

Родители будущего императора были люди очень разные, но Александр гораздо более унаследовал характер своей матери. Он рос мальчиком мягким, чувствительным, даже сентиментальным.

Чувства и переживания всегда играли в его жизни большую роль. Твердость и непреклонная властность, присущие Николаю Павловичу, никогда не были отличительными чертами его сына.

В детстве Александр отличался живостью, быстротой и сообразительностью. Воспитатели отмечали в нем сердечность, чувствительность, веселый нрав, любезность, общительность, хорошие манеры и красивую внешность.

Но вместе с тем признавали, что цесаревичу недостает настойчивости в достижении цели, что он легко пасует перед трудностями, не имеет характера и воли.

В шесть лет воспитание Александра было поручено человеку сугубо военному — капитану Мердеру. Это был боевой офицер, награжденный за храбрость, проявленную под Аустерлицем, участник всех битв кампании 1806–1807 годов.

Современники единодушно отзывались о нем, как о человеке высоконравственном, добром, обладавшем ясным и любознательным умом и твердой волей. Вообще, выбор оказался удачным.

Сделавшись императором, Николай тотчас озаботился общим образованием наследника и избрал ему в наставники Жуковского. Поэт отнесся к назначению с величайшей ответственностью.

В течение полугода он составил' специальный «План учения», рассчитанный на 12 лет и одобренный Николаем. Именно тогда он и произнес свою знаменитую фразу о том, что Его Величесвту надлежит быть не ученым, а просвещенным.

Когда читаешь эти строки, невольно создается впечатление, что уже тогда, задолго до Крымской войны, Николай думал о будущем страны и о том, что только просвещенный монрах изменить всю жизнь России.

«План учения» представлял собой подробную программу нравственного воспитания и обучения. В План входили русский язык, история, география, статистика, этнография, логика, философия, математика, естествознание, физика, минералогия, геология, закон Божий, французский, немецкий, английский и польский языки.

Большое внимание уделялось рисованию, музыке, гимнастике, фехтованию, плаванию, танцам, ручной работе и декламации.

Два раза в год наследнику устраивались экзамены, часто в присутствии самого государя, который остался доволен успехами сына и усердием учителей.

Однако император считал, что военные науки должны стать основой воспитания сына, и с этим приходилось считаться. Уже в 11 лет Александр командовал ротой, в 14 — в первый раз за офицера руководил взводом во время учений 1-го кадетского корпуса.

С 1833 года ему стали читать курс фортификации и артиллерии. Через год преподавание военных предметов было еще усилено в ущерб другим дисциплинам.

Вместе с тем цесаревича стали привлекать к государственным делам. С 1834 года он должен был присутствовать на заседаниях Сената, в 1835 году был введен в состав Синода, а в 1836 году произведен в генерал-майоры и причислен к свите Николая.

Эти годы явились «окончательным периодом учения», когда высшие государственные сановники читали будущему императору курсы практического характера.

Сперанский в течение полутора лет вел с цесаревичем «беседы о законах». Известный русский финансист Канкрин сделал «краткое обозрение русских финансов», советник Министерства иностранных дел барон Врунов знакомил наследника с основными принципами внешней политики России, начиная с царствования Екатерины II, а военный историк и теоретик генерал Жомини преподавал на французском языке военную политику России.

Весной 1837 года вместе со своими соучениками Паткулем и Виельгорским Александр сдал выпускные экзамены, заняв среди своих способных сверстников твердое первое место.

2 мая Александр отправился в первое большое путешествие по родной стране, которую ему предстояло если и не узнать, то хотя бы увидеть, чтобы представлять, чем и кем суждено ему управлять, когда наступит его время.

Поездка продолжалась до конца года. За это время Александр посетил множество городов, был на юге, доезжал до Урала и самой Сибири.

Следующие три месяца цесаревич усиленно занимался военным делом, финансами и дипломатией, готовясь к заграничному путешествию.

В то же время он пережил очень сильное любовное увлечение. Предметом его страсти стала фрейлина Ольга Калиновская. По свидетельству графини Ферзен, она вовсе не отличалась красотой, но обладала вкрадчивостью и нежностью.

Александр уже готов был отказаться от трона, чтобы жениться на ней. Узнав об этом, Николай посчитал за лучшее поспешить с заграничной поездкой сына, тем более что одна из целей ее состояла как раз в поисках невесты для наследника.

В конце апреля Александр вновь отправился в дальний путь. В продолжение года он посетил Скандинавию, Австрию, объехал все итальянские и германские государства.

Выросший в обстановке сердечности и взаимопонимания, Александр II был светским человеком, веселым и храбрым, но с отсутствием сильных желаний, постоянства, воли.

После смерти в 1855 Николая I Александр II вступил на престол. По свидетельству фрейлины А. Ф. Тютчевой, «император — лучший из людей. Он был бы прекрасным государем в хорошо организованной стране ив мирное время… ему недостает темперамента преобразователя».

Как мы видели, «План учения», если его, конечно, выполнить хотя бы наполовину, мог сделать любого более или менее способного человека «просвещенным».

Такой же просвещенной уже была Екатерина II, только от ее просвещенности крестьяне зажили еще хуже. И только ли в силу своей просвещенности тот самый Александр II, которому не хавтало «темперамента преобразователя», пошел на самую радикальную реформу, какую себе было можно только представить в России?

Ведь именно после проигранной Крымской войны появились термины «оттепель» и «гласность», был закрыт Высший цензурный комитет, а обсуждение государственных дел стало открытым.

Царь даровал амнистию декабристам, петрашевцам и участникам польского восстания 1830–1831. Но все это были мелочи по сравнению с тем, что ему надлежало сделать.

Давайте скажем прямо и честно: никаких царей жизнь крестьян никогда не волновала, и большевисткий князь Зиновьев лучше других выразил отношение любой власти к крестьянам.

«О крестьянах, — откровенно заявил он, — мы вспомниаем только тогда, когда речь заходит о наолгах!»

Именно поэтому вряд ли стоит говорить об изболевшейся душе Александра II из-за его несчастных подданных. Гораздо больше, надо полагать, его волновала собственная, нет, не душа, а жизнь.

Достаточно просвещенный (судя по предметам), он не мог не понимать, что Россия катиться в пропасть и поражение в Крымской войне было первым серьезным предупрежденеим.

Надо полагать, знал он, пусть и из истории, что такое русский бунт. И всю свою философию он выразил в после образования в 1856 году секретного комитета «Для обсуждения мер по устройству быта помещичьих крестьян».

Обращаясь с речью к представителям дворян Московской губернии, он сказал:

— Существующий порядок владения душами не может остаться неизменным. Лучше начать уничтожать крепостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно начнет само собой уничтожаться снизу!

Понятно, что «революция сверху», имевшая буржуазный характер, не могла прийти к своему логическому завершению — конституции.

Даже сейчас «просвщенный» Александр II был убежден, что самодержавие — наиболее органичная форма правления в России.

На изменения умонастроений Александра II повлияли и события личной жизни. Умер от туберкулеза его 22-летний сын. После серьезной болезни жены Александра II вступил в связь с княгиней Е. М. Долгорукой, завершившуюся после смерти императрицы морганатическим браком. Александр II стал апатичен и потерял интерес к гос. делам.

В результате власть стала противодействовать тем силам, которые сама вызвала к жизни, а Царь — Освободитель стал мишенью для террористов-революционеров. Что является лучшим доказательством парадоксов русской истории.

Кровавый Грозный (как и Сталин) как мог издевался над собственным народом, жег, топил, жарил и варил и… умер своей смертью. Александр II даровал свободу и был, в конце концов, убит.

И это отнюдь не слабость власти, а идиотизм революционеров, которые хотели сразу и все, чего никогда не бывает в жизни, особенно когда дело касается огромного и далеко не самого развитого государстсва…

Тайна великой любви

Екатерина Михайловна родилась в Волынской губернии Российской империи 14 ноября 1847 года в семье гвардейского капитана князя Долгорукого.

Михаил Михайлович умер рано, оставив в наследство семье множество долгов. Осиротевших Долгоруких на попечение взял государь Александр II. Кредиты были выплачены, а дети определены в учебные заведения.

Невысокая, ладно сложенная, с пышными волосами и наивным взглядом, девушка не могла не привлечь к себе внимания Александра II, слывшего большим женолюбом. И царь ее запомнил.

Весной 1865 года Александр начал новый, самый бурный в своей жизни роман, которому суждено было сделаться последним. Прогуливаясь в Летнем саду, он заметил молодую девушку, грациозную, модно одетую, с румянцем во всю щеку, с большими лучистыми глазами.

Это была восемнадцатилетняя княжна Екатерина Долгорукова. Император знал ее давно, с 1857 года, когда она была еще маленькой девочкой.

Теперь, очарованный ее свежей красотой, он начал ухаживать за ней, увлекаясь все больше и больше. Ему удалось постепенно пробудить встречные чувства, но отношения влюбленных долгое время оставались платоническими, им нужно было пройти через многие испытания, прежде чем их влечение превратилось в всепоглощающую страсть.

Позже, по окончании Екатериной института, гуляя по Летнему саду, девушка случайно встретилась с Александром, также совершающим променад.

Государь проявил к барышне большую любезность, осыпал комплементами и молил о новом свидании. Отказать царю, юная Долгорукая не посмела. Так потянулась вереница тайных свиданий в окрестностях Петергофа.

Со временем Екатерина все более проникалась к словам любви императора, а Александр к собственному удивлению все более искренне их произносил.

Прошло чуть больше года, прежде чем Долгорукая уступила настойчивости государю, и он был вознагражден за свое терпение. Екатерина отдалась своему первому и единственному мужчине не только телом, но и душой со всей страстью и пылкостью, на которую только способна юность.

В благородном порыве Александр II поклялся при первой же возможности официально жениться на девушке, так как отныне для него она — супруга перед Богом.

С того дня приближенные императора стали замечать особое расположение Александра II к Екатерине Михайловне Долгорукой. Их связь оказалась почти публичной.

Даже императрица была посвящена в бурный роман своего мужа. Однако поначалу отношения царя с княгиней Долгорукой ни у кого не вызывали беспокойства — в прошлом у российского самодержца случалось множество мелких интрижек.

Мягкая, уступчивая, нежная «кошечка» постепенно и вкрадчиво оплетала сетями любви опытного мудрого мужчину. Александр II был просто в восторге от ее молодости и невинности.

Будучи старше Екатерины на 30 лет он создавал из нее женщину, о которой, по-видимому, грезил всю свою жизнь. Долгорукая не противилась. Напротив, доверчиво отдалась сильным рукам государя, покорно следуя его воле.

Обладая прекрасными внешними данными, она стала украшением на царских приемах и балах, при этом вела замкнутый образ жизни и сторонилась светских развлечений, где не присутствовал Александр.

Никогда не требовала и не настаивала, но с удовольствием принимала все, чем одаривал ее любящий монарх. Юная любовница стала отрадой для самодержца, обремененного властью, годами и политическими проблемами.

Государь часто брал с собой в различные поездки фаворитку, писал трогательные письма, если был вынужден уехать без нее, и даже иногда спрашивал совета, принимая политические решения. Долгорукой был выдан ключ от Зимнего дворца, куда она приходила по вечерам на свидания с Александром II. А когда императорская семья на лето переезжала в Ливадию или Царское село, Екатерина непременно следовала за ними.

В 1872 году княгиня Долгорукая родила императору сына. Обеспокоенный царь заранее отдал распоряжения подготовить дом возлюбленной к ожидаемому дню, приставил к фаворитке надежную женщину.

Не смотря на это, почувствовав первые схватки, Екатерина отправилась в Зимний дворец, где и разрешилась от бремени на руках у государя. На царя оказало большое влияние произошедшее, общие переживания той ночи еще более сплотили любовников. А через год Долгорукая произвела на свет дочь.

Российский император совершенно перестал интересоваться прочими женщинами. Все мысли его отныне занимала собой Екатерина. Со временем слабость Александра II к Долгорукой начала вызывать пересуды и ропот придворных.

В первую очередь прелюбодейство отца вызывало острую неприязнь у цесаревича и его свиты. Но царь не обращал внимания на недовольных. В том числе на чувства жены и наследника.

Так однажды Александр II переселил свою возлюбленную в Зимний дворец в комнаты находящиеся прямо над покоями безнадежно больной императрицы. А когда несчастная уже находилась при смерти, уехал отдыхать вместе с фавориткой в Царское село.

Прошло чуть больше месяца спустя кончины Марии Александровны, как государь объявил о желании немедленно сочетаться браком с Екатериной Долгорукой.

Царя не остановили ни уговоры придворных, ни отсутствие в столице наследника и неведение его о планах отца, ни длившийся траур по усопшей императрице.

6 июля 1880 года был зарегистрирован морганатический брак Александра II с Екатериной Долгорукой, а также пожалован возлюбленной императора титул Светлейшей княгини с присвоением имени Юрьевской.

По городу стали ходить слухи о царском желании короновать супругу и возвести на престол сына Долгорукой — Юрьевской в обход детей от первого брака.

Но высоким положением новоиспеченной императрице наслаждаться долго не пришлось. 1 марта 1881 года Александра II убили революционеры.

Российская знать княгиню Долгорукую — Юрьевскую не приняла и молодая вдова с детьми уехала во Францию в Ниццу. В средствах Екатерина не нуждалась. Незадолго до своей смерти, в банк на счет Долгорукой — Юрьевской и их узаконенных детей государь положил довольно крупную сумму денег.

Русские эмигранты относились к Светлейшей княгине с почтением, и в Ницце Екатерина имела возможность в полной мере почувствовать себя вдовствующей императрицей.

Скончалась княгиня Екатерина Долгорукая — Юрьевская 15 февраля 1922 года.

Призванная прощать…

Жизнь Марии Александровны, жены Александра II, представлялась современникам подвигом самоотречения. Вынужденная быть в течение многих лет свидетельницей измены своего мужа, она была обречена на страдание и ежедневное унижение.

Роман Александра Николаевича с княжной Екатериной Долгорукой, начавшись в 1867 году, продолжался до самой смерти императрицы.

Роман происходил на галазах у всех. Близкие к царской семье люди говорили, что императрица узнала о нем от самого Государя.

«Кто может знать, — писала фрейлина Толстая, — что было сказано между ними, и какому чувству она повиновалась, проявляя тепрпение и снисходительность?»

Никто не слышал от нее ни слова упрека, а ее «героическое молчание» длилось 15 лет. Но кто знал, что творилось все эти годы в ее многострадальной душе? Об этом можно только догадываться, поскольку человек, сам не прошедший подобного ада, понять этого не в силах.

Вернее всего, молчание императрицы было вызвано отнюдь не ее смирением, а воспитание и нежеланием унижать мужа в глазах своей семьи и царя в глазах подданных.

И в этой связи нельзя не сказать вот о чем. Испокон веков нам преподносили и продолжат преподносить русских царей, как ярых защитников православия. Остается только выяснить какого именно?

Ходить в церковь и носить на шее кресты вовсе не означает истинного христианства. И если этим дело ограничивается, то все это очень смахзивает на фарисейство. И если Александр II был истинным христианином, то как же он мог не только прпелюбодействоать с понравившейся ему женщиной, но и изо дня в день, я бы сказал, методинчно, мучить другого человека, с которым он был соединен тем самым Богом, в которого он якобы верил?

Более того, какой пример, он, Помазанник Божий, мог подавать своим, по сути дела, распутством своим подданным? И в самом деле: если грешит сам Государь, то все остальным Бог и подавно велел!

Вывод? Да очень просто! Плевать было царю и на заповеди, и на народ! И, прежде всего, на собственную жену, терпеливо сносившую это оскорбление.

«Призванная прощать изо дня в день в течение многих лет, — писала Толстая, — Мария Александровна ни разу не проронила ни жалобы, ни обвинения. Она прошла свой путь как бы в безмолвии».

Точно такая же печать затаенного страдания лежала и на внешнем облике императрицы.

«Ее, — отмечала Анна Тютчева, бывшая в течение 13 лет фрейлиной Марии Александровны, — хорошо можно было себе представить под монашеским покрывалом, коленопреклоненной под сенью высоких готических сводов. В своем окружении матери, жены, государыни она казалась как бы чужой и не освоившейся».

Так оно и было, и это ощущение себя «чужой и не освоившейся» было присуще несчастной женщине на протяжении всей жизни. Вомзожно, сыграло свою роль раннее сиротство немецкой принцессы.

Урожденная Вильгельмина-Мария, единственная дочь правящего великого герцога Гессен-Дармштадтского Людвига II и Баденской герцогини Вильгельмины-Луизы, осталась без матери в девятилетнем возрасте.

Девочку и ее любимого старшего брата Александра воспитывала гувернантка, эльзаска по происхождению. Почти все детство Мария провела в небольшом загородном замке Югендгейм в окрестностях Дармштадта, где принцесса росла в «некотором небрежении», редко видя отца.

Когда Марии исполнилось 15 лет, в жизнь молоденькой принцессы вошел русский принц. Из немецкого захолустья она, как по мановению волшебной палочки, была перенесена в роскошный и пышный дворец, и из провинциальной принцессы в жену наследника трона огромной империи, а затем и русскую императрицу.

В 1840 году старший сын Николая I, 22-летний великий князь Александр Николаевич, отправился в Европу выбирать себе невесту. Гессен-Дармштадтская принцесса Вильгельмина-Мария в список включена не была по молодости лет.

Никто Александру не понравился, и он собирался направиться в Голландию и Англию. Однако его уговорили заехать на один день в Дармштадт.

В Дармштадте Александра Николаевича Великий герцог пригласил его в оперный театр, и именно там, в театральной ложе, великий князь увидел молодую принцессу.

Он был настолько поражен ее «скромной прелестью», что тут же объявил сопровождавшему его Жуковскому, что его выбор сделан.

В 1841 году Вильгельмина-Мария приехала в Петербург, приняла православие и получила имя Марии Александровны. Ее свадьба с наследником престола состоялась 14 апреля того же года, ей еще не было 17 лет, ее жених был на 6 лет старше.

Венчальный туалет цесаревны был роскошен — белый сарафан, вышитый серебром и разукрашенный бриллиантами, красная лента через плечо, пунцовая бархатная мантия, обшитая горностаем, бриллиантовая диадема на голове, серьги, ожерелье, браслеты — тоже бриллиантовые.

Но императрица Александра Федоровнапосчитала, что «невинное и чистое чело» молодой принцессы должны украшать не алмазы, а цветок померанца.

Императрица сама воткнула несколько веток живых померанцевых цветов между бриллиантами в корону, а маленькую ветку приколола на груди. «Бледный цветок не был заметен среди регалий и драгоценных алмазов, — вспоминала очевидица. — но символический блеск его умилял многих».

После бракосочетания жизнь цесаревны превратилась в сплошной праздник. Балы, концерты, спектакли, визиты, аудиенции, поздравления, — все слилось в единый праздничный поток.

Но самое интересное заключалось в том, что саму Марию, робкую и нерешительную от природы, этот праздник не нравился. И не случайно хорошо знавшая царицу Анна Тютчева считала, что место Марии Александровны, отличавшейся искренней и глубокой религиозностью, было в монастыре, что именно там, в атмосфере продолжительных церковных служб, изнурительных постов и бдений, эта чистая душа испытала бы счастье.

«Душа ее была из тех, которые принадлежат монастырю», — писала она.

Да и сама Мария Александровна не раз говорила Тютчевой, что, попав к самому роскошному двору в Европе, она была не столько поражена, сколько испугана.

«Она мне говорила, — вспоминала Тютчева — что много раз после долгих усилий преодолеть застенчивость и смущение, она ночью в уединении своей спальни предавалась слезам и долго сдерживаемым рыданиям. Затем, чтобы устранить следы своих слез, она открывала форточку и выставляла свои покрасневшие глаза на холодный воздух зимней ночи. Вследствие такой неосторожности у нее на лице появилась сыпь, от которой чуть не навсегда пострадала изумительная белизна ее цвета лица».

Даже после рождения пяти детей императрица выглядела очень молодой. Высокого роста, стройная и хрупкая, она напоминала своей одухотворенностью и изяществом мадонн Альбрехта Дюрера.

Ее кроткий нрав, постоянная доброжелательность и ровное настроение в сочетании с изящным и слегка насмешливым умом «таили в себе тысячу чар».

Правда, тогда она еще была счастлива, как может быть только счастлива мать и жена. В 1856 году судьба она стала императрицей.

Вообще жизнь Марии Александровны как бы распадается на две части: до 1865 года и после. Первые почти 25 лет после замужества она жила в окружении любящих ее людей и сама была нежно привязана к мужу и детям.

Горечи начались в 1865 году со смерти старшего сына. В следующем году было совершено первое покушение на Александра II в Петербурге. Через год — второе, в Париже, куда царь поехал, чтобы посетить промышленную выставку.

Императрица тяжело переживала и даже не догадывалась о том, что истинной причиной поездки мужа в Париж было его желание увидеть находившуюся там Долгорукую.

1867 год был началом их романа. «Странное дело! — восклицает Толстая. — Преступная связь императора, казалось, открыла эпоху покушений на его жизнь».

Известия о покушениях ввергали Марию Александровну в состояние смятения и ужаса, «преступная связь» мужа вызывала страдания и тоску.

Так прошли последние 15 лет ее жизни, омраченные болезнями, страхом за близких и постоянным унижением.

Роскошь давно уже не радовала ее. Она продавала драгоценности и отдавала их на благотворительные цели. Она покровительствовала многим организациям, в том числе, Красному Кресту. По ее инициативе были созданы гимназии в разных городах страны.

Во время русско-турецкой войны Мария Александровна отказалась шить себе новые платься, а сбереженные деньги тратила на помощь вдовам и сиротам, раненым и больным. Чужое горе не могло оставлять ее равнодушной, поскольку она слишком хорошо знала, что значит страдание и боль.

В последние годы жизни Мария Александровна сильно болела и жила в уединении. Она умерла ночью 22 мая 1880 года. Рядом никого не было, и никто нем точно указать час ее смерти.

«Эта тихая одинокая смерть, — писала Толстая, — стала гармоничным и возвышенным заключительным аккордом жизни, такой чуждой шуму и земной славе».

Как-то Мария Александровна сказала: «Не люблю этих пикников возле смертного одра». Желание ее было исполнено, и ее проводы отличались такой же скромностью, с какой она прожила всю свою жизнь.

А может быть, у всю жизнь издевашегося над ней мужа заговорила вдруг совесть, и он не решился на пышные похороны той, которая оказалась призванной (а скорее, думается, все же вынужденной) только прощать…

Загадки семи покушений

18 февраля 1855 года стал последним днем жизни императора Николай I. За несколько минут до смерти он приподнялся, его наполненный смертельной тоской взгляд остановился на лице сына.

Сжав ладонь в кулак, Николай прохрипел:

— Держи их всех в руках!

Даже в смертный час царь думал о стране и предупреждал преемника, что только сильная власть способна была удержать эту большую многонациональную страну от распада, уберечь от беспорядков.

Через некоторое время Николай I умер, и новым властителем Российской империи стал его сын — Александр II.

Однако Александр II с юношеского возраста придерживался прогрессивно-либеральных взглядов на будущее страны. Посетив многие страны, он начал понимать, что именно такие исторические пережитки, как телесные наказания, цензура, крепостная зависимость большей части населения страны делают Россию варварской страной.

Взойдя на престол, Александр начал воплощение последовательного курса на демократизацию общественных основ. Преодолев сильнейшее сопротивление значительной части влиятельного дворянства, в марте 1861 года отменил крепостное право, фактически упразднил цензуру, начал реорганизацию образовательной и юридической систем.

Но в то же самое время Александр II был твердо уверен в правильности существующего в России монархического строя. Поначалу либеральная часть российской интеллигенции полностью поддерживала все начинания нового царя, рассчитывая и на свое участие в процессе общественного преобразования.

Однако уже очень скоро стало ясно: реформы будет проводить царь и правительством в очерченных ими же самими пределах и прислушиваться к либеральной общественности не собирается.

Такая ситуация привела к переходу части либералов к радикальному направлению, которое делилось на три течения.

Наибольшим экстремизмом и непримиримостью отличались молодые революционеры, преимущественно студенты, объединенные в различные тайные общества и кружки.

Эти люди не обладали четко выработанной программой развития государства. НЕ было среди них и харизматических личностей. Эмоции преобладали над разумом, указывая главный путь улучшения жизни народа: уничтожение царя как основы самодержавия во благо народа.

Полиция прекрасно знала о существовании различных революционных кружков, но не воспринимала их всерьез, считая их членов обыкновенными болтунами. Именно поэтому у Александра II не было серьезной охраны, кроме положенного по этикету сопровождения из нескольких офицеров.

4 апреля 1866 года Александр II отправился на прогулку со своими племянниками в Летний сад. Вдоволь надышавшись свежим воздухом, царь садился в карету, когда из толпы зевак, наблюдавших за прогулкой государя, вышел молодой человек и навел на него пистолет.

Существуют две версии происшедшего далее. Согласно первой, горе-стрелок промахнулся из-за неумения обращаться с оружием.

По другой — по руке убийцы человека ударил стоящий рядом крестьянин, и пуля прошла над головой царя.

Молодого человека схватили, и второй раз выстрелить он не успел. Это был дворянин Дмитрий Каракозов, исключенный из Московского университета за участие в студенческих беспорядках.

Свое намерение убить царя он объяснил тем, Александр обманул народ реформой 1861 года, в которой, по его словам, права крестьян были только задекларированы.

Каракозова приговорили к казни через повешение.

Покушение вызвало волнение среди представителей умеренных радикальных кругов, обеспокоенных реакцией, которая могла последовать со стороны правительства.

«Выстрел 4 апреля, — писал Герцен, — был нам не по душе. Мы ждали от него бедствий, нас возмущала ответственность, которую на себя брал какой-то фанатик».

Великий бунтарь не ошибся. Александр II сразу же пересмотрел размеры свобод, данных обществу, и убрал от власти либерально настроенных чиновников. Он ввел цензуру и приостанавил реформы в сфере образования.

В июне 1867 года Александр II прибыл с официальным визитом во Францию. 6 июня, после военного смотра на ипподроме Лоншамп, он возвращался в открытой карете вместе со своими детьми и французским императором Наполеоном III.

В районе Булонского леса вместе с ликующей толпой появления царственных особ ждал невысокий мужчина — Антон Березовский, поляк по происхождению.

Когда рядом показалась царская коляска, он два раза выстрелил из пистолета в Александра II. Однако офицер охраны Наполеона III вовремя заметил Березовского и ударил его по руке. И на этот раз пули пролетели мимо русского царя, ранив лошадь. Свое намерение убить русского царя убийца объяснил своим желанием отомстить ему за подавление польского восстания 1863 года.

Пережив два покушения за два года и чудом оставшись в живых, Александр II твердо уверовал в то, что его судьба полностью в руках Божьих.

Более того, он стал увеличивать охрану, не заперся в превращенном в крепость дворце и продолжал бывать повсюду. Но в то же самое время он приказал «разобраться» с наиболее известными организациями революционной молодежи. И те, кого не успели арестовать, ушли в подвполье или бежали в приют борцов за идеи — в Швейцарию. На время в стране установилось затишье.

Однако в середине 70-х годов появилось новое, еще более радикальное поколение молодежи. На этот раз с ними не церемонились, и организации народников сразу же наткнулись на жесткие репрессии. За неимением ничего лучшего, они стали превращаться в террористические группы.

В результате начались убийства генерал-губернаторов, высокопоставленных полицейских чинов, — всех тех, с кем ассоциируется, по их мнению, самодержавие. Главной же целью террористов было по-прежнему убийство сатрапа номер один — Александра II.

4 апреля 1879 года государь прогуливался рядом с дворцом. Вскоре он заметил молодого человека, который быстро шел в его сторону.

После целых пяти выстрелом террорист был схвачен охраной, а царь и на этот раз сумел избежать пуль. Нападавшим оказался учитель Александр Соловьев, который с нескрываемой гордостью заявил: «Идея покушения на жизнь Его Величества возникла у меня после знакомства с учением социалистов-революционеров. Я принадлежу к российской секции этой партии, которая считает, что большинство страдает ради того, чтобы меньшинство пользовалось плодами народного труда и всеми благами цивилизации, недоступными большинству».

Как того и следовало ожидать поклонника социал-революционного учения повесили.

Как мы видели, у одиночек ничего не получилось, и с 1879 года убийством царя стала заниматься целая террористическая организация «Народная воля».

Во главе Исполнительного комитета организации стояли Александр Михайлов и Андрей Желябов. Уже на первом заседании ИК император был приговорен к смерти.

Монарх обвинялся в обмане народа, жестоком подавлении восстания в Польше и репрессиях против демократической оппозиции.

Террористы решили взорвать царский поезд, когда император будет возвращаться с отдыха из Крыма в Санкт-Петербург. Они создали три группы, которые должны были заложить мины на пути следования царского поезда.

Михаил Фроленко устроился железнодорожным сторожем в 14 км от Одессы и заложил мину. Однако царский поезд поехал через Александровск.

Террористы предполагали такое развитие событий, и в начале ноября 1879 года в Александровск под именем купца Черемисова приехал Андрей Желябов. Он купил участок земли возле железнодорожного полотна, куда и заложил мину. Но не сработала злектрическая цепь.

Третья группа во главе с Софьей Перовской должна была заложить мину на Рогожско-Симоновой заставе, в нескольких километрах от Москвы.

Террористы выкопали узкий лаз и установили бомбу. Однако Бог спас царя и на этот раз. В Харькове один из паровозов багажного состава сломался, и первым поехал царский поезд. Не знавшие об этом убийцы взорвали мину под четвертым вагоном багажного состава.

«Что они имеют против меня, эти несчастные? — недоуменно и грнустно спросил царь, узнав об этом. — Почему они преследуют меня, словно дикого зверя? Ведь я всегда стремился делать все, что в моих силах, для блага народа!»

Тем временем «несчастные» приступили к подготовке нового покушения. На этот раз они решили взорвать покои императора в Зимнем дворце, где шел ремонт. Взрыв было поручен Степану Халтурину.

Устроившись во дворец, «столяр» днем колотил доски, а ночью таскал пакеты с взрывчаткой. Однажды он остался с царем один на один. Но убить его своими руками не смог.

18 декабря во дворце проходил торжественный ужин, на котором присутствовали все члены царской фамилии. Взрыв назначили на шесть часов двадцать минут вечера, когда Александр II должен находиться в столовой.

Однако случай спас императора и на этот раз. Принц Гессенский опоздал на полчаса, время ужина перенесли, и взрыв застал Александра II возле комнаты охраны.

«Пол поднялся, — рассказывал принц, — словно под влиянием землетрясения, газ в галерее погас, наступила совершенная темнота, а в воздухе распространился невыносимый запах пороха или динамита».

Ни император, ни члены его семьи не пострадали. Однако в результате взрыва было убито и ранено восемьдесят солдат из охранявшего Александра II Финляндского полка.

С упорством, достойным лучяшего применения, террористы продолжали строить планы по убийству царя. И, наконец, оно удалось.

1 марта 1881 года в третьем часу дня карета Александра II выехала на Екатерининский канал. Наблюдавшая за передвижениями императорского кортежа Софья Перовская с помощью белого платка подала сигнал, по которому трое бомбометателей, Николай Рысаков, Игнатий Гриневицкий и Иван Емельянов заняли места вдоль канала.

Первым на пути следования кареты Александра II находился Рысаков, который и метнул бомбу. Однако Александр II не пострадал: карета императора с некоторых пор из опасения перед покушениями была бронированной.

Рысаков бросил бомбу недостаточно сильно и она взорвалась в стороне от кареты, а не точно под ней. В результате погибли несколько из стоявших на обочине горожан, в том числе мальчик, карета всё же была повреждена и не могла продолжать движение.

Тут же место взрыва было окружено толпой и несколькими полицейскими, вокруг императора собрались казаки его личной охраны.

Рысакова схватили и подвели к императору. Рысаков представился мещанином Глазовым. Александр II принялся осматривать место взрыва, хотя его убеждали скорее отправляться на санях в Зимний дворец.

Император приблизился к парапету Екатерининского канала, возле которого стоял Игнатий Гриневицкий. Подождав, когда царь подойдёт к нему, Гриневицкий бросил бомбу. Царь и он сам были тяжело ранены. Им обоим оторвало ноги.

Стоявший поблизости третий бомбометатель Иван Емельянов бросился помогать раненым.

Через час царь скончался примерно в Зимнем дворце, Гриневицкий умер вечером того же дня. Николай Рысаков на допросах выдал своих соратников, «Народная воля» была разгромлена в течение нескольких дней.

Сам он вместе с Желябовым, Михайловым, Перовской и Кибальчичем был повешен 3 апреля 1881 года.

Так полоумные революционеры расправились с Царем-Освободителем.

Как отменяли крепостное право

«Я хочу остаться наедине со своей совестью». Император попросил всех выйти из кабинета. Перед ним на столе лежал документ, который должен был перевернуть всю русскую историю. Это был Закон об освобождении крестьян.

Его ждали долгие годы, за него сражались лучшие люди государства. Закон не только ликвидировал позор России — крепостное право, но и давал надежду на торжество добра и справедливости. Подобный шаг для монарха — трудное испытание, к которому он готовился всю жизнь, из года в год, с самого детства…

Его воспитатель Василий Андреевич Жуковский не жалел ни сил, ни времени, чтобы привить будущему императору России чувство добра, чести, человечности. Когда Александр II взошел на престол, Жуковского уже не было рядом, но его советы и наставления император сохранил и следовал им до конца жизни.

Приняв Россию, истощенную Крымской войной, он начал свое правление с того, что дал России мир. Императоров первой половины XIX века историки часто упрекают в том, что те не стремились осуществить или всеми силами пытались затруднить отмену крепостного права.

Лишь Александр II решился на этот шаг. Его реформаторскую деятельность часто обвиняют в половинчатости. Да разве легко было монарху проводить реформы, если его опора — российское дворянство не поддерживало его начинаний.

Когда 19 февраля 1855 года началось новое царствование, о настроении правящих кругов в связи со смертью Николая I наиболее ярко свидетельствовало мнение императрицы Александры Федоровны.

«Господь его взял, — сказала она, — чтобы его избавить от ужасных вещей!»

В этих словах отразилось понимание неизбежности коренного преобразования охранявшейся в течение многих лет Николаем I государственной системы.

Поражение в Крымской кампании сделало это очевидным даже для царской семьи. Экономика и финансы страны были расстроены, отставание от ведущих капиталистических государств Европы стало таким, что России грозила опасность оказаться навсегда вне путей мировой цивилизации.

Взволнованное общественное мнение требовало перемен. Следует отдать должное новому императору — он воспринял эти тревоги, осознал нависшую над страной опасность.

Вопреки своим консервативным убеждениям Александр Николаевич стал на путь осуществления кардинальных реформ, отказавшись от принципов политики своего отца.

Александр сделался сторонником реформ не в силу гуманных идей, которые привил ему в юные годы Жуковский, не в силу своей симпатии к людям, выступавшим в 40-х годах против крепостного права.

На этот решительные шаг его толкнуло прочно осознанное им в эпоху Крымской войны убеждения в необходимости коренных преобразований ради сохранения и усиления мощи Российского государства.

В ряду необходимых реформ первое место принадлежало ликвидации крепостного права. Этот вопрос тревожил русское общество уже многие десятилетия.

Прошедшие годы серьезно обострили ситуацию. Вопрос был уже не в реализации чаяний передовой части российского общества тех лет, а превратился в проблему, решение которой правящим кругам вряд ли можно было отложить надолго — Александр II это прекрасно осознавал.

Обращаясь 30 марта 1856 года к московским предводителям дворянства, он сказал:

— Гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу!

В силу сложившейся исторической ситуации Александр II оказался как бы реформатором поневоле. Этим был определен и его важнейший политический принцип: реформы не должны привести к дестабилизации общества, а достигаемый благодаря им прогресс — наносить ущерб каким-либо слоям.

Выступая в феврале 1859 года по вопросу о судьбе крестьянства, император закончил свою речь такими лсовами:

— Я хочу, чтоб улучшение быта крестьян было не на словах, а на деле, и чтоб переворот совершился без потрясений!

Александру II требовалось огромное мужество, чтобы балансировать между возможностью угрозы дворянской оппозиции, с одной стороны, и угрозы крестьянского бунта — с другой.

Справедливости ради отметим, что попытки проведения крестьянской реформы были и раньше. Обратимся к предыстории. В 1797 году император Павел I издал указ о трехдневной барщине, правда формулировки закона оставались неясными, то ли закон не позволяет, то ли просто не рекомендует использовать крестьянский труд на барщине более трех дней в неделю.

Понятно, что помещики были в большинстве своем склонны придерживаться последней трактовки. Его сын, Александр I, как-то сказал: «Если бы образованность была на более высокой ступени, я уничтожил бы рабство, если бы даже это стоило мне жизни».

Тем не менее, после того как в 1803 году к нему обратился граф Разумовский за разрешением освободить пятьдесят тысяч своих крепостных, царь не забыл об этом прецеденте, и в результате в том же году появился указ «О вольных хлебопашцах».

Согласно этому закону, помещики получали право отпускать своих крестьян на волю в том случае, если это будет выгодно обеим сторонам. За 59 лет действия закона помещиками было отпущено на свободу лишь 111 829 крестьян, из них 50 тысяч крепостных графа Разумовского. Видимо, дворянство в большей степени было склонно вынашивать планы переустройства общества, нежели начинать его осуществление с освобождения собственных крестьян.

Николай I в 1842 году издал Указ «Об обязанных крестьянах», согласно которому крестьян разрешалось освобождать без земли, предоставляя ее за выполнение определенных повинностей. В итоге в разряд обязанных крестьян перешло 27 тысяч человек.

Необходимость отмены крепостного права не вызывала сомнений. «Крепостное состояние есть пороховой погреб под государством», — писал шеф жандармов А. X. Бенкендорф в отчете Николаю I.

В период царствования Николая I уже шла подготовка крестьянской реформы: были выработаны основные подходы и принципы ее осуществления, накоплен необходимый материал.

Но отменил крепостное право Александр II. Он понимал, что действовать следует осторожно, постепенно подготавливая общество к реформам.

В первые годы царствования на встрече с делегацией московских дворян он сказал: «Слухи носятся, что я хочу дать свободу крестьянам; это несправедливо, и вы можете сказать это всем направо и налево. Но чувство враждебное между крестьянами и помещиками, к несчастью, существует, и от этого было уже несколько случаев неповиновения помещикам. Я убежден, что рано или поздно мы должны к этому прийти. Я думаю, что и вы одного мнения со мной. Лучше начать уничтожение крепостного права сверху, нежели дождаться того времени, когда оно начнет уничтожаться само собой снизу».

Император просил дворян подумать и подать свои соображения по крестьянскому вопросу. Но никаких предложений так и не дождался.

Тогда Александр II обратился к другому варианту — созданию Секретного комитета «для обсуждения мер по устройству быта помещичьих крестьян» под его личным председательством. Комитет провел первое заседание 3 января 1857 года. В состав комитета входили граф С. С. Ланской, князь Орлов, граф Блудов, министр финансов Брок, граф Адлерберг, князь В. А. Долгоруков, министр государственных имуществ Муравьев, князь Гагарин, барон Корф и Я. И. Ростовцев. Управлял делами комитета Бутков.

Члены комитета соглашались в том, что крепостное право необходимо отменить, но предостерегали от принятия радикальных решений. Только Ланской, Блудов, Ростовцев и Бутков высказались за действительное освобождение крестьян; большинство членов комитета предлагали только меры для облегчения положения крепостных. Тогда император ввел в состав комитета своего брата, великого князя Константина Николаевича, который был убежден в необходимости отмены крепостного права.

Великий князь был личностью неординарной и благодаря его деятельному влиянию, комитет начал разработку мер. По совету великого князя Александр II использовал ситуацию в прибалтийских губерниях, где помещики были недовольны существующими фиксированными нормами барщины и оброка и хотели бы их отменить.

Литовские помещики решили, что им лучше вообще отказаться от владения крепостными, сохранив за собой землю, которую можно будет выгодно сдавать в аренду. Было составлено соответствующее письмо императору, а тот, в свою очередь, передал его в Секретный комитет.

В комитете обсуждение письма шло долго, большинство его членов подобной идеи не разделяло, но Александр распорядился «одобрить благие намерения литовских дворян» и создать в Виленской, Ковенской и Гродненской губерниях официальные комитеты по подготовке предложений об организации крестьянского быта.

Всем российским губернаторам на случай, если местные землевладельцы «возымеют желание решить дело подобным же образом», были разосланы указания. Но желающих так и не появилось. Тогда Александр направил санкт-петербургскому генерал-губернатору рескрипт с тем же поручением о создании комитета.

В декабре 1857 года оба царских рескрипта были опубликованы в газетах. Так, с помощью гласности (кстати, это слово вошло в обиход именно в то время), дело сдвинулось с мертвой точки.

В стране впервые открыто заговорили о проблеме отмены крепостного права. Секретный комитет перестал являться таковым, и в начале 1858 года был переименован в Главный комитет по крестьянскому делу. А к концу года комитеты уже работали во всех губерниях.

4 марта 1858 года в составе Министерства внутренних дел был образован Земский отдел для предварительного рассмотрения проектов, поступавших из губерний, которые затем передавались в Главный комитет.

Председателем Земского отдела назначили заместителя министра внутренних дел А. И. Левшина, наиболее важную роль в его работе играли заведующий делами отдела Я. А. Соловьев и директор хозяйственного департамента Н. А. Милютин, вскоре сменивший Левшина на посту заместителя министра.

В конце 1858 года стали наконец-то поступать отзывы из губернских комитетов. Для изучения их предложений и выработки общих и местных положений реформы были образованы две редакционные комиссии, председателем которых император назначил главного начальника военно-учебных заведений Я. И. Ростовцева.

Генерал Ростовцев сочувственно относился к делу освобождения крестьян. У него установились вполне доверительные отношения с Милютиным, который по просьбе председателя привлек к деятельности комиссий либерально настроенных чиновников и общественных деятелей, убежденных сторонников осуществления реформы Ю. Ф. Самарина, князя Черкасского, Я. А. Соловьева и других.

Им противостояли являвшиеся противниками реформы члены комиссий, среди которых выделялись граф П. П. Шувалов, В. В. Апраксин и генерал-адъютант князь И. Ф. Паскевич. Они настаивали на сохранении за помещиками права собственности на землю, отвергали возможность предоставления крестьянам земли за выкуп, кроме случаев обоюдного согласия, и требовали предоставления помещикам полноты власти в их имениях. Уже первые заседания проходили в достаточно напряженной обстановке.

Со смертью Ростовцева на его место был назначен граф Панин, что многими было воспринято, как свертывание деятельности по освобождению крестьян. Лишь Александр II был невозмутим. Своей тетке великой княгине Елене Павловне, высказывавшей опасения по поводу этого назначения, он ответил: «Вы Панина не знаете; его убеждения — это точное исполнение моих приказаний».

Император не ошибся. Граф Панин строго следовал его указаниям: ничего не менять в ходе подготовки реформы, продолжать следовать намеченным курсом. Поэтому надеждам крепостников, мечтавших о кардинальных уступках в их пользу, не суждено было осуществиться.

Вместе с тем на заседаниях редакционных комиссий Панин вел себя более независимо, пытаясь исподволь, очень осторожно проводить уступки землевладельцам, которые могли повлечь значительные искажения проекта. Борьба между сторонниками и противниками реформы принимала подчас достаточно серьезный характер.

10 октября I860 года император распорядился закрыть редакционные комиссии, проработавшие около двадцати месяцев, и снова возобновить деятельность Главного комитета. Из-за болезни председателя комитета князя Орлова Александр II назначил на этот пост своего брата, великого князя Константина Николаевича.

В небольшом по численности сотрудников комитете образовалось несколько групп, ни одна из которых не могла набрать явного большинства. Во главе одной из них, в которую входили шеф жандармов князь В. А. Долгоруков, министр финансов А. М. Княжевич и другие, стоял М. Н. Муравьев.

Эти члены комитета стремились уменьшить нормы земельных наделов. Особую позицию в комитете занимали граф Панин, оспаривавший многие положения редакционного проекта, и князь П. П. Гагарин, настаивавший на освобождении крестьян без земли. Долгое время великому князю Константину не удавалось собрать твердого большинства сторонников проекта редакционных комиссий. Чтобы обеспечить перевес, он старался, прибегнув к силе убеждения и пойдя на некоторые уступки, перетянуть на свою сторону Панина, и это ему все же удалось.

Таким образом, образовалось абсолютное большинство сторонников проекта — пятьдесят процентов плюс один голос: пятеро членов Главного комитета против четырех.

Наступления 1861 года многие ждали. Великий князь Константин отмечал в своем дневнике: «1 января 1861. Вот начался этот таинственный 1861 год. Что он нам принесет? С какими чувствами взглянем мы на него 31 декабря? Крестьянский вопрос и вопрос славянский должны в нем разрешиться? Не довольно ли этого одного, чтобы назвать его таинственным и даже роковым? Может быть, это самая важная эпоха в тысячелетнее существование России?»

На последнем заседании Главного комитета председательствовал сам император. На заседание были приглашены министры, не являвшиеся членами комитета. Александр II заявил, что, вынося проект на рассмотрение Государственного совета, он не потерпит никаких уловок и проволочек, и установил срок завершения рассмотрения 15 февраля, чтобы можно было успеть опубликовать и довести содержание постановлений до крестьян до начала полевых работ. «Этого я желаю, требую, повелеваю!» — сказал император.

В обстоятельной речи на заседании Государственного совета Александр II привел историческую справку о попытках и планах решения крестьянского вопроса в предыдущие царствования и в годы его правления и пояснил, чего он ждет от членов Государственного совета: «Взгляды на представленную работу могут быть различны. Поэтому все различные мнения я выслушаю охотно, но я вправе требовать от вас одного: чтобы вы, отложив все личные интересы, действовали не как помещики, а государственные сановники, облеченные моим доверием».

Но и в Государственном совете утверждение проекта проходило непросто. Только при поддержке императора решение меньшинства получало силу закона.

Подготовка реформы близилась к окончанию. К 17 февраля 1861 года Государственный совет завершил рассмотрение проекта.

19 февраля 1861 года, в шестую годовщину своего восшествия на Александр II подписал все законоположения о реформе и Манифест об отмене крепостного права.

5 марта 1861 года Манифест был прочитан в церквах после обедни. На разводе в Михайловском манеже Александр II сам прочиталеговойскам.

Манифест об отмене крепостного права предоставлял крестьянам личную свободу. Отныне их нельзя было продавать, покупать, дарить, переселять по желанию помещика.

Крестьяне теперь имели право владения собственностью, свободу вступления в брак, могли самостоятельно заключать договора и вести судебные дела, могли приобретать недвижимое имущество на свое имя, имели свободу передвижения.

К личной свободе крестьянин получал земельный надел. Величина земельного надела устанавливалась с учетом местности и была неодинаковой в разных районах России. Если раньше крестьянин имел земли больше, чем устанавливал фиксированный для данной местности надел, то «лишняя» часть отрезалась в пользу помещика. Такие «отрезки» составили пятую часть всех земель.

Надел давался крестьянину за выкуп. Четверть суммы выкупа крестьянин выплачивал помещику единовременно, а остальную часть погашало государство.

Свой долг государству крестьянин должен был вернуть в течение 49 лет. До выкупа земли у помещика крестьянин считался «временнообязанным», платил помещику оброк и отрабатывал барщину.

Взаимоотношения между помещиком и крестьянином регулировались «Уставной грамотой». Крестьяне каждого помещичьего имения объединялись в сельские общества — общины.

Свои общие хозяйственные вопросы они обсуждали и решали на сельских сходах. Исполнять решения сходов должен был сельский староста, избираемый на три года. Несколько смежных сельских обществ составляли волость. Волостной староста избирался на общем сходе, он же в дальнейшем исполнял административные обязанности.

Деятельность сельского и волостного управлений, а также взаимоотношения крестьян с помещиками контролировались мировыми посредниками. Они назначались Сенатом из числа местных дворян-помещиков.

Мировые посредники имели широкие полномочия и следовали указаниям закона. Размеры крестьянского надела и повинностей по каждому имению следовало раз и навсегда определить по соглашению крестьян с помещиком и зафиксировать в «Уставной грамоте». Введение этих грамот было основным занятием мировых посредников.

Оценивая крестьянскую реформу, важно понять, что она стала результатом компромисса между помещиками, крестьянами и правительством. Причем, интересы помещиков были максимально учтены, но иного пути освобождения крестьян, вероятно, не было.

Компромиссный характер реформы уже заключал в себе будущие противоречия и конфликты. Реформа предотвратила массовые выступления крестьян, хотя в некоторых регионах они все-таки имели место. Самые значительные из них — восстания крестьян в селе Бездна Казанской губернии и Кандеевке Пензенской губернии.

И все же освобождение с землею более 20 миллионов помещичьих крестьян было уникальным событием в российской, да и мировой истории. Личная свобода крестьян и превращение бывших крепостных в «свободных сельских обывателей» уничтожали прежнюю систему экономического произвола и открыли перед Россией новые перспективы, создав возможность для широкого развития рыночных отношений и дальнейшего развития общества.

Неоспоримо велика заслуга в этом императора Александра II, а также тех, кто разрабатывал и продвигал эту реформу, боролся за ее проведение в жизнь — великого князя Константина Николаевича, Н. А. Милютина, Я. И. Ростовцева, Ю. Ф. Самарина, Я. А. Соловьева и других.

Александр III (1881–1894)

Александр III, не имея пристрастия к размышлениям, не знал сомнений. Как у любого ограниченного человека, у него была полная определённость в мыслях, чувствах и поступках.

Царь-«миротворец»

26 февраля 1845 года в три часа дня 301-м залпом пушек Петропавловской крепости жители столицы были извещены о прибавлении в царском семействе. На свет появился будущий император Александр III.

Еще до вступления императора Александра III на престол старцу Глинской пустыни Илиодору было видение, в котором, в образе звезд на небосклоне, ему было открыто будущее последних Русских Царей.

Старцу было предсказано и злодейское убийство Александра II, и будущее Императора Александра III: «И вижу я на востоке иную звезду, окруженную своими звездами. Вид же, величина и блеск ее превосходили все виденные до того звезды. Но и сей звезды дни таинственно были сокращены. Се — звезда Императора Александра III».

Действительно, царствование Императора Александра III — одна из самых ярких страниц Русской истории, так внезапно оборвавшаяся и несправедливо забытая потомками.

С уверенностью можно сказать, что Александр III являл собою подлинный образ Православного Русского Монарха, наделенного от Бога удивительными дарами. Он был настоящим Православным Христианином, подлинным помазанником Божиим, который руководствовался в своем служении Христовыми Заповедями и всемерно уповал на помощь Божию.

Александр III был удивительно милостив к своим подданным и обладал подлинной широтой и великодушием русской души. И вместе с этим он был суровым хозяином, справедливо карающим как внешних, так и внутренних врагов своего Отечества.

«Русские люди! Храните как зеницу ока Царское Самодержавие! — говорил Архиепископ Никон Рождественский. Царское Самодержавие есть залог нашего народного счастья, есть наше народное сокровище, какого нет у других народов, а потому кто осмелится говорить об ограничении его, тот — наш враг и изменник!» Об этом же говорил и Святитель Феофан, Затворник Вышенский: «Издавна охарактеризовались у нас коренные стихии жизни русской, так сильно и полно выражающиеся привычными словами: Православие, Самодержавие, Народность. Вот что надобно сохранять! Когда ослабеют или изменятся сии начала, русский народ перестанет быть русским».

Вступление наследника Цесаревича Александра Александровича на престол состоялось на следующий день после смерти его отца императора Александра II, убитого террористами.

«Вам, — писал по этому поводу Константин Петрович Победоносцев, один из выдающихся политических деятелей того времени, учитель Александра III, — достается Россия смятенная, расшатанная, сбитая с толку, жаждущая, чтобы ее повели твердою рукою, чтобы правящая власть видела ясно и знала твердо, чего она хочет и чего не хочет и не допустит никак…»

Александр всегда считал недостаточной борьбу властей с революционным движением. Он знал, что никакими либеральными уступками нарождающееся революционное движение не погасить, его можно только уничтожить.

Об этом же писал царю и Победоносцев: «Безумные злодеи, погубившие родителя Вашего, не удовлетворятся никакой уступкой и только рассвирепеют. Их можно унять, злое семя можно вырвать только борьбою с ними на живот и на смерть, железом и кровью. Победить не трудно: до сих пор все хотели избегнуть борьбы и обманывали покойного Государя, Вас, самих себя, всех и все на свете, потому что то были не люди разума, силы и сердца, а дряблые евнухи и фокусники. Нет, Ваше Величество, — один только есть верный прямой путь встать на ноги и начинать, не засыпая ни на минуту, борьбу самую святую, какая только бывала в России. Весь народ ждет властного на это решения, и как только почувствует державную волю, все поднимется, все оживится и в воздухе посвежеет».

В целях безопасности Император с семьей переехал в Гатчину, которая на все время царствования стала его резиденцией. «Я, — с нескрываемым раздражением говорил он, — не боялся турецких пуль и вот должен прятаться от революционного подполья в своей стране». Однако царь понимал, что в интересах России рисковать своей жизнью он просто не имеет право.

Шестерым цареубийцам Александра II был вынесен смертный приговор. Однако стали раздаваться голоса об отмене смертной казни осужденным. Одним из первых, с просьбой простить убийц, Императору написал Лев Толстой, лукаво ссылаясь при этом на Христовы Истины: «А я вам говорю, люби врагов своих».

Победоносцев, через которого Толстой хотел передать послание Царю, отказался выполнить его просьбу и весьма метко ответил сердобольному графу: «Прочитав письмо ваше, я увидел, что ваша вера одна, а моя и церковная другая, и что наш Христос — не ваш Христос. Своего я знаю мужем силы и истины, исцеляющим расслабленных, а в вашем показались мне черты расслабленного, который сам требует исцеления».

Все же письмо попало на стол к Александру III через великого князя Сергея Александровича. Победоносцев, переживающий, что воля Царя может дрогнуть под давлением либеральной общественности, писал: «Сегодня пущена в ход мысль, которая приводит меня в ужас. Люди так развратились в мыслях, что считают возможным избавление осужденных преступников от смертной казни… Может ли это случится? Нет, нет и тысячу раз нет…»

Но Царь был и без этого непреклонен. На письме Константина Петровича он написал: «Будьте спокойны, с подобными предложениями ко мне не посмеет прийти никто, и что все шестеро будут повешены, за это я ручаюсь». Что и было сделано.

29 апреля 1881 года был оглашен манифест, где Александр III провозгласил намерение привести Россию к порядку и спокойствию: «Глас Божий повелевает нам стать бодро на дело правления, в уповании на Божественный промысел, с верою в силу и истину самодержавной власти, которую мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее покушений. Да ободрятся же пораженные смущением и ужасом сердца верных наших подданных, всех любящих Отечество и преданных из рода в род наследственной царской власти. Под сенью ее и в неразрывном с нею союзе земля наша переживала не раз великие смуты и приходила в силу и славу посреди тяжких испытаний и бедствий, с верою в Бога, устрояющего судьбы ее.

Посвящая себя великому нашему служению, мы призываем всех верных подданных наших служить нам и государству верой и правдой к искоренению крамолы, позорящей Русскую землю, к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению правды в действии учреждений, дарованных России благодетелем ее — возлюбленным нашим родителем».

Общество, смертельно уставшее от террористов, революционной агитации, напуганное, испытывающее разочарование в слабой верховной власти, с воодушевлением встретило заявление нового монарха.

Пришло время наведения порядка. Вся работа над проектом конституции, начатая при Александре II, была свернута. «Никогда не допущу ограничение самодержавной власти, которую нахожу нужной и полезной России!» — писал Император.

Для всех разрушителей Отечества наступали невеселые времена, времена «Черной реакции», как назвали либералы царствование Императора Александра III.

В сентябре 1881 года Александр III утвердил «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия», вводившее чрезвычайные меры на территориях, объявленных на «исключительном положении».

Местные генерал-губернаторы получали особые полномочия: в их власти теперь было закрытие общественных и частных собраний, промышленных предприятий без объяснения причин.

Уголовные дела, по желанию генерал-губернаторов или министра внутренних дел, передавались военному суду, действовавшему по законам военного времени. Полицейские власти, в любое время дня и ночи, могли производить обыски, арестовывать подозрительных лиц сроком до двух недель без предъявления обвинения.

Александр III отказывался признавать революционеров нормальными людьми, с которыми можно вести переговоры. Резолюция царя на программе партии «Народная воля», сочиненной Александром Ульяновым в Петропавловской крепости звучала вполне доходчиво и однозначно: «Это записка даже не сумасшедшего, а чистого идиота!»

Одним из первых практических шагов нового правительства для предотвращения «брожения умов» и прекращения либеральной пропаганды стало усиление цензуры. «Опыт показывает, — писал К. П. Победоносцев, — что самые ничтожные люди — какой-нибудь бывший ростовщик, жид-фактор, газетный разносчик, участник банды червонных валетов, разорившийся содержатель рулетки — мог основать газету, привлечь талантливых сотрудников и пустить свое издание на рынок в качестве органа общественного мнения».

Приведенные Победоносцевым доводы показались Александру III убедительными, и несколько изданий были закрыты. Резолюция нового Царя на докладной записке по поводу их закрытия в конце марта 1881 года звучала однозначно: «Давно пора было…».

Но все строгости цензуры были направлены лишь против разрушителей и врагов России. Все же порядочные люди, желающие процветания своему отечеству наоборот, получили полную свободу.

«Писать можно обо всем; критиковать можно всякую меру, хотя бы мною утвержденную, но под одним условием — чтобы не было ни личной брани, ни неприличия» — вот слова самого Александра III о свободе прессы. К концу царствования Александра III в России выходило около 400 периодических изданий, из которых четверть составляли газеты. Значительно выросло число научных и специальных журналов, достигнув 804 названий.

Другим важным направлением борьбы с нигилизмом для нового правительства стало наведение порядка среди студенчества. Именно в этой социальной среде Александр III и его ближайшие сподвижники видели источник наиболее стойкой и сплоченной оппозиции правительству; именно в университетах и академиях революционеры на протяжении многих лет с успехом рекрутировали наиболее отчаянных террористов.

Заняв в 1882 году пост министра внутренних дел, граф Д. А. Толстой, известный своей строгостью и решительностью, принялся наводить порядок в своей прежней вотчине — Министерстве народного просвещения.

Строжайше запрещались все студенческие корпоративные организации, землячества, кружки. Александр III при обсуждении проекта нового университетского устава встал на позицию сторонников превращения университетов в административно-государственные учреждения.

Тайна первой любви

Александр Александрович Романов, вошедший в нашу историю под именем Александра III, волей судеб стал наследником престола в 1865 года после смерти своего брата Николая.

Однако изначально его к наследованию не готовили, да и сам он никогда не желал быть монархом. Александр не считал себя достойным наследовать престол и даже несколько раз пытался отречься от него, но каждый раз уступал под натиском отца.

И для отречения у него была веская личная причина — Александр был глубоко и искренне влюблён в княжну Марию Мещерскую. Именно из — за этой женщины Цесаревич, наследник российской короны имел твердое, но и безумное одновременно, намерение отказаться от престола, пожертвовать долгом, обязательствами и фамильною честью, изменить ход истории династии и целой страны.

Вот что он писал: «Я только и думаю теперь о том, чтобы отказаться от моего тяжелого положения и, если будет возможность, жениться на милой М.Э. Я хочу отказаться от свадьбы с Дагмар, которую я не могу любить и не хочу. Ах, если бы все, о чем я теперь так много думаю, могло бы осуществиться! Я не смею надеяться на Бога в этом деле, но, может быть, и удастся. Может быть, это будет лучше, если я откажусь от престола. Я чувствую себя неспособным быть на этом месте, я слишком мало ценю людей, мне страшно надоедает все, что относится до моего положения. Я не хочу другой жены, как М.Э… Это будет страшный переворот в моей жизни, но если Бог поможет, то все может сделаться и, может быть, я буду счастлив с Дусенькой и буду иметь детей. Вот мысли которые меня все больше занимают, и все, что я желаю. Несносно, что поездка в Данию на носу и преследует меня, как кошмар!»

17 мая 1866 года еще одна запись: «Я каждый вечер молю горячо бога, чтобы он помог мне отказаться от престола, если возможно, и устроить счастье мое с милой Дусенькой. Меня мучит одно, это то, что я боюсь очень за М.Э., что когда наступит решительная минута, она откажется от меня и тогда все пропало. Я непременно должен с ней переговорить об этом и как можно скорее, чтобы ее не застали врасплох Хотя я уверен, что она готова за меня выйти замуж, но Бог один знает, что у нее на сердце; но не хочу больше об этом».

Он не был уверен в ответных чувствах любимой женщины. Он откладывал время поездки в Данию и минуту решительного объяснения..

18 мая 1866 года в девять вечера его вызвал к себе отец — император. Он сообщил ему, что в датских газетах, как точно теперь известно, перепечатана скандальная статья о нем и княжне, в которой говорилось о том, что наследник русской короны ведет весьма несерьезную жизнь, отказывается от брака с датскою принцессою, потому как увлечен княжной Мещерской.

Король Христиан, добавил он, отец Дагмар, всерьез обеспокоен, прислал письмо, где настойчиво просит объяснений. Александр начал туманно и сбивчиво объяснять отцу, что никак не может ехать свататься, так как не имеет желания жениться на датской принцессе.

Александр Второй оторопел от неожиданности, но потом справился с эмоциями, и сухо поинтересовался, что же так внезапно отвратило наследника от милой, очень расположенной к нему принцессы, которую, кстати, еще и не спрашивали твердо, выйдет ли она замуж за такого повесу? Уж и вправду, ни любовь ли к тихой княжне?

Сын молчал, и император перенес беседу на следующий день, попросив сына еще раз все хорошенько обдумать. Вечером следующего дня, 19 мая 1866 года, в шесть часов вечера у себя в кабинете наследник сел за стол и написал Мещерской письмо, в котором сообщил, что во имя их любви решил отказаться от престола.

Письмо запечатал и позже вечером собирался отправить ей. В 9 часов вечера его вызвал к себе в кабинет отец. Александр теперь уже вполне определенно заявил, что не поедет в Данию, так как чувствует, что любит Мещерскую и никак не может любить Дагмар.

Отец был ошеломлен и тихо спросил сына: «А что же переговоры с датскими послами, переписка с королем, все это нами велось впустую?!

Как можно столь несерьезно подходить к щекотливому и деликатному вопросу, ведь это не игры детей, а судьба юной девушки, судьба целого государства!»

Александр вспыхнул и решился все выложить начистоту, заявив, что вовсе отказывается от престола, «так как считает себя неспособным».

Самодержец всероссийский на миг потерял дар речи. Как смеет Цесаревич так бросаться словами? Да, при дворе всегда имели место «амурные истории», но чтобы ради тщеты земных страстей отказываться от возложенной Богом миссии, от святой обязанности, нарушать присягу на верность стране?! Такого еще не бывало!

Император впал в ярость, в состоянии которой сын его еще никогда не видел. «Что же ты думаешь, я по доброй воле на своем месте?! Разве так ты должен смотреть на свое призвание? Знай, что я сначала говорил с тобою, как с другом, а теперь я тебе просто приказываю ехать в Данию и просить руки бедной Дагмар, и ты поедешь, а княжну Мещерскую я тотчас отошлю!» Александр никак не ожидал, что дело примет такой оборот. Он попытался вступиться за любимую, говоря, что сам во всем виноват, что она ничего не знает, и умоляя отца быть к ней снисходительным. Император ничего не желал слышать, выгнал сына вон из кабинета.

Вечером, Александр встретился с Марией на прогулке в парке, где чистосердечно признался ей в любви и сказал, что не принадлежит сам себе и должен ехать в Данию. Мария выслушала его со слезами на глазах, но ничего не сказала в ответ.

Ей было велено её тетей, которая воспитывала её после смерти родителей «не отвечать на любовь цесаревича». Лишь гораздо позже, на пороге смерти призналась Мария преданной подруге, Александре Васильевне Жуковской, что любила в своей жизни только один раз, и только одного.

Загадка несостоявшегося покушения

Как можно видеть из вышесказанного, 1 марта 1881 года стало не только датой гибели Александра II, но и точкой отсчета нового периода в истории России.

Понятно, что проводимая Александром III политика нравилась далеко не всем. Особенно если учесть, что революционеров в стране оставалось предостаточно.

Самое печальное заключалось в том, что революционная зараза поражала совсем еще молодых и в большинстве своем наивных людей, которые полагали, что дело «первого марта» должно быть продолжено.

Именно эти люди создали в декабре 1886 в Петербурге «Террористическую фракцию „Народной воли“». Ее руководителями стали П. Я. Швырев и А. И. Ульянов. Фракция объединяла главным образом студентов университета.

«Террористическая фракция» была независима от других народовольческих групп, поддерживала связи с кружками в Вильнюсе и Харькове, с революционно настроенными учащимися столичных военно-учебных заведений и вела пропаганду среди рабочих.

Члены «Террористической фракции» находились под влиянием Маркса, Энгельса, Плеханова и программных документов «Народной воли».

В феврале 1887 года Ульянов при участии других членов организации составил в высшей степени противоречивую Программу «Террористической фракции».

В ней Ульянова, Шевырев, Лукашевич и другие пытались примирить теорию и практику народовольчества с социал-демократией и дать «научное объяснение» террору.

Мысль о составлении программы зародилась в кружке, по словам А. Ульянова, приблизительно во второй половине декабря 1886 года.

Тогда, собрав на квартире своих друзей и сестру Анну, юный Александр Ульянов изложил им свои мысли, сводившиеся к тому, что в борьбе с революционерами правительство пользуется крайними мерами устрашения, поэтому и интеллигенция вынуждена была прибегнуть к форме борьбы, указанной правительством, то есть террору.

Террор есть, таким образом, столкновение правительства и интеллигенции, у которой отнимается возможность мирного, культурного воздействия на общественную жизнь. Террор должен действовать систематически и, дезорганизуя правительство, окажет огромное психологическое воздействие: он поднимет революционный дух народа.

«Фракция, — говорилось в Программе, — стоит за децентрализацию террористической борьбы: пусть волна красного террора разольется широко и по всей провинции, где система устрашения еще более нужна как протест против административного гнета».

Фактически это был призыв к массовым убийствам всех, кто не нравился брату и сестре Ульяновым. Мальчишки с восторгом восприняли призывы своего двадцатилетнего лидера и принялись за подготовку первого теракта.

Дабы слова не расходились с делом, было решено убить Александра III. Сначала террористы хотели застрелить царя, но потом решили прибегнуть уже к испытанному средству — бомбам.

Для их приготовления требовались особое помещение, динамит, ртуть и азотная кислота, которые на первых порах готовили «домашним» способом. Герасимов и Андреюшкин изъявили желание метать бомбы.

Однако власти со дня первых терактов ишутинцев стали обращать пристальное внимание на «юношей бледных, со взором горящим», особенно тех, которые отличались на демонстрациях. И, в частности, не стеснялись заниматься перлюстрацией их писем.

Так, однажды, вскрыв письмо, поступившее на имя некоего Никитина, харьковский полицейский пристав чуть со стула не упал, прочитав такой пассаж: «У нас возможен самый беспощадный террор, и я твердо верю, что он будет, и даже в непродолжительном времени».

Из Никитина вытрясли имя корреспондента — петербургского друга Андреюшкина, активного члена фракции. Полиция начала скрупулезнейшую операцию по выявлению всех действующих лиц готовящегося теракта. Установили круглосуточное наблюдение за квартирой Андреюшкина и всеми ее посетителями.

Между тем и жандармы получили тревожные сведения о готовящемся покушении, только 28 февраля, если доверять всеподданнейшему докладу их шефа.

1 марта министр внутренних дел граф Д. Толстой сообщил царю: «Вчера начальником Санкт-Петербургского секретного отделения получены агентурным путем сведения, что кружок злоумышленников намерен произвести в ближайшем будущем террористический акт и что для этого в распоряжении этих лиц имеются метательные снаряды, привезенные в Петербург готовыми „приезжим“ из Харькова».

Между тем террористы решили выйти на охоту за царем именно 1 марта, и если не удастся покушение в этот день и царь поедет на юг, то следовать за ним и убить его по пути.

Однако и в полиции помнили про эту дату — 1 марта, — слишком памятную и для правительства, и для революционеров, поэтому начальник Секретного отделения, не дожидаясь царской резолюции, приказал немедленно арестовать выслеженных агентами лиц, едва ли предполагая, что это те террористы, о которых его уже предупредили.

1 марта 1887 года трое студентов, Осипанов, Андреюшкин и Генералов, были схвачены с бомбами на Невском проспекте. «Откровенное показание» одновременно с ними арестованных сигнальщиков (Канчера и Горкуна) позволило жандармам быстро выявить участников террористической организации и руководящую роль в ней студентов Ульянова и Шевырева.

Всего были арестованы в первые же дни марта 25 человек, а позднее еще 49 человек. Суду были преданы 15 человек, а в отношении остальных дела были разрешены в административном порядке.

Об аресте террористов в департаменте полиции немедленно составили доклад и за подписью Толстого отправили царю с кратким извещением о заговоре и небольшими биографическими справками об арестованных.

«На этот раз Бог нас спас, — написал царь на докладе, — но надолго ли? Спасибо всем чинам полиции, что не дремлют и действуют успешно, — все, что узнаете более, присылайте».

Поначалу царь не придал особенного значения выходке студентов. Когда «во избежание преувеличенных толков» граф Толстой 1 же марта попросил у государя разрешения напечатать особое извещение, царь на докладе написал резолюцию: «Совершенно одобряю, и вообще желательно не придавать слишком большого значения этим арестам. По-моему, лучше было бы, узнавши от них все, что только возможно, не придавать их суду, а просто без всякого шума отправить в Шлиссельбургскую крепость — это самое сильное и неприятное наказание. Александр».

Однако, подробнее ознакомившись с деятельностью фракции, царь изменил свое мнение. Прочитав «Программу террористической фракции партии „Народная воля“», написанную лично Александром Ульяновым, царь поставил на ней такую резолюцию: «Это записка даже не сумасшедшего, а чистого идиота».

Из нескольких десятков привлеченных к ответственности по делу 1 марта 1887 года были преданы суду 15 человек: Ульянов Александр, Осипанов, Андреюшкин, Генералов, Шевырев, Лукашевич, Новорусский, Ананьина, Пилсудский Бронислав, Пашковский, Шмидова, Канчер, Горкун, Волохов и Сердюкова.

Из этих обвиняемых 12 человек были студентами. Все подсудимые были приговорены к смертной казни, но Особое присутствие Сената ходатайствовало для восьми подсудимых о замене смертной казни другими наказаниями. Александр III утвердил смертный приговор для пятерых осужденных, а именно: для Ульянова, Шевырева, Генералова, Осипанова и Андреющкина.

Вследствие отсутствия палача в Петербурге варшавскому обер-полицмейстеру была послана шифрованная телеграмма с просьбой прислать палача.

Через четыре дня из Трубецкого бастиона были вывезены в Шлиссельбург пятеро приговоренных к казни и двое — к пожизненному заключению. Казнь была совершена 8 мая.

В тот же день граф Толстой письменно докладывал императору: «Сегодня в Шлиссельбургской тюрьме, согласно приговору Особого присутствия Правительствующего сената, 15–19-го минувшего апреля состоявшемуся, подвергнуты смертной казни государственные преступники: Шевырев, Ульянов, Осипанов, Андреюшкин и Генералов.

По сведениям, сообщенным приводившим приговор Сената в исполнение, товарищем прокурора Санкт-Петербургского окружного суда Щегловитовым, осужденные ввиду перевода их в Шлиссельбургскую тюрьму предполагали, что им даровано помилование.

Тем не менее, при объявлении им за полчаса до совершения казни о предстоящем приведении приговора в исполнение все они сохранили полное спокойствие и отказались от исповеди и принятия святых тайн.

Ввиду того, что местность Шлиссельбургской тюрьмы не представляла возможности казнить всех пятерых одновременно, эшафот был устроен на три человека.

Первыми вывели на казнь Генералова, Андреюшкина и Осипанова. Выслушав приговор, они простились друг с другом, приложились к кресту и бодро вошли на эшафот, после чего Генералов и Андреюшкин громким голосом произнесли: „Да здравствует `Народная воля`!“

То же самое намеревался сделать и Осипанов, но не успел, так как на него был накинут мешок. По снятии трупов казненных преступников были выведены Шевырев и Ульянов, которые также бодро и спокойно вошли на эшафот, причем Ульянов приложился к кресту, а Шевырев оттолкнул руку священника».

На докладе, кроме обычного знака о прочтении его царем, никакой другой пометки не имеется.

Исполнение смертного приговора и заключение в каторжные тюрьмы осужденных не было завершением обширного делопроизводства по процессу 1 марта 1887 года, административная расправа со многими арестованными продолжалась, а началась она даже ранее судебной расправы.

О бедных еверях замолвите слово…

Как было сказано выше, 1 марта 1881 года стало не только днем гибели Александра II, но и точкой отсчета нового периода в истории России.

Под народностью при этом понималась опора на коренные народы России, к которым не относились евреи. Укрепление начал православия по Победоносцеву означало отказ от мирного сосуществования с другими религиями, «враждебными» православию. Самой враждебной религией был признан иудаизм.

Законодательство о евреях к моменту восшествия на престол Александра III состояло из длинного списка неясных и противоречивых положений, окончательно запутавших проблему.

Многие деятели в эпоху Александра II придерживались мнения, что евреев возможно ассимилировать и необходимо предоставить им равные права с русским народом.

Однако все послабления привели только к растущему укреплению положения евреев, которые стали оказывать тлетворное влияние на культурную и интеллектуальную жизнь общества.

Огромное количество евреев оказалось в рядах революционеров, где они захватывали все ключевые посты в социалистических группах и партиях.

Начальник Киевского жандармского управления генерал В. Д. Новицкий вспоминал: «Евреи до 1881 года представляли из себя робкий, запуганный, тихий элемент, но с увеличением процента участников — евреев в полиических делах характер евреев совершенно изменился, и они стали наглы, невежественны, решительны, злобны и смелы в своих предприятиях; по политическим делам и при допросах вели себя назойливо-дерзко и вызывающе; не было пределов в их нахальных приемах и поведении, ничем не вызываемыхъ. Еврей, прежде боявшийся всякого оружия, стал вооружаться револьвером, ножом, кинжалом, и в общем евреи дошли до самообороны, вооружаясь огнестрельным оружием, и стали оказывать вооруженное сопротивление, имея, кроме револьверов, еще особые железные палки, наконечники которых заливались свинцом и представляли смертоносное холодное оружие при нанесении ударов».

Ситуация становилась очень сложной, и по стране прокатилась волна еврейских погромов.

С приходом к власти Александра III благодушное отношение властей к евреям стало меняться. Александр III, убежденный в неэффективности политики ассимиляции, проводимой его отцом, придерживался позиции ограничения растущего влияния еврейской элиты.

Идея «слияния» эпохи реформ была признана ошибочной и не эффективной, поскольку, с т.з. нового императора и его окружения, усилила эксплуатацию православного населения и не привела к культурному единению евреев с остальным населением России, под чем понималось, как правило, принятие евреями православия.

На смену идеологии «слияния» пришла вновь идея «ограждения» коренного населения страны от евреев. Единственной видимой альтернативой вновь была объявлена ассимиляция через механизм крещения.

Таким образом, к началу 80 годов 19 векк в России возникли как субъективные, так и объективные предпосылки для свертывания еврейских реформ.

Объективными предопсылками были признаны рост конкуренции со стороны евреев в экономике, образовании, науке и пр. ввиду либерализации законодательства о занятости и месте жительства евреев России.

К субъектинвым предпосылкам относились вековые традиции антисемитизма, незаконченность реформы при Александре II, в результате чего евреи оставались все еще бесправной категорией населения, а потому слабой и уязвимой в глазах окружающего населения.

Огромную роль играл и личный антисемитизм императора Александра III, поддержанный его ближайшим окружением, а также стремление Победоносцева направить социальный протест крестьянства и формировавшегося рабочего класса в сторону евреев как «главных эксплуататоров народных масс» (мещанка Геся Гельфман, еврейка, содержала конспиративную квартиру, в которой террористы, убившие Александра II, хранили взрывчатку и печатали подпольную газету).

Надо сказать, что нечто подобное в разное время происходило и в Западной Европе — окружающее население и там неожиданно обнаружило в евреях после эмансипации удачливых конкурентов.

В итоге антисемитские настроения в к.70-нач.80-х гг. быстро захлестнули Европу. Премьер-министр Великобритании — крещеный еврей Б. Дизраэли стал для европейских антисемитов символом еврейского влияния в мировой политике, смейство ротшильдов — символом всемогущего еврейского капитала и пр.

В 1879 году в Берлине была основана т. н. «Антисемитская лига», ставившая своей целью «спасение германского отечества от вторжения евреев».

Во Франции в 1894 г. по ложному доносу был арестован капитан генерального штаба еврей А. Дрейфус — по обвинению в государственной измене. Суд над ним превратился в суд над еврейством.

Однако наличие в западноевропейских странах демократических институтов власти не позволили трансформировать антисемитизм улицы в антисемитизм власти, затронув основы законодательства и политической системы этих стран. В России, где такие институты отсутствовали, это произошло.

Поводом для изменения политики послужило обнародование фактов деятельности компании «Грегер, Горвиц, Коген и Варшавский», снабжавшей русскую армию во время войны 1877–78 гг. с Турцией и допустившей немало злоупотреблений. Эта компания воспринималась современниками как чисто еврейское предприятие, хотя среди ее руководителей было трое евреев, один из которых к тому времени перешел в христианство.

Инициатором антиеврейских ограничений был сформированный в октябре 1881 году «Центральный комитет для рассмотрения еврейского вопроса» под председательством товарища министра внутренних дел Готовцева.

В решениях комитета говорилось, что нужно вернуться к традиционной русской политике, согласно которой евреи считаются инородцами.

Однако провести новые антиеврейские ограничения законодательным путем в самодержавной России конца 19 века было не так уж просто: необходимо было, чтобы эти законопроекты были приняты Государственным Советом и одобрены Сенатом. И там, и там находились люди, отобранные прежним монархом и разделявшие прежние взгляды.

В этих кругах считалось, что намерение Александра II о подготовке всеобщей реформы законодательства о евреях в сторону отмены всяких ограничений нужно выполнить.

Напрямую перечить желанию покойного императора не хотел и Александр III, поэтому считалось, что через такую реформу проводить надо, но в далеком будущем — сроков никто не ставил. Пока же решено ограничиться временными мерами.

Однако и такие временные меры, в корне противоречившие намерениям прежней власти, не могли пройти через Государственный Совет и Сенат.

Поэтому нашли другой путь, и там, где какое-либо ведомство видело, что его законопроект не пройдет обычным путем, в ход шло утверждение временных Положений или Правил комитетом министров или лично императором. Которые по закону действовали до принятия постоянного законодательства.

Именно для этого в мае 1882 года в России были введены через комитет министров «Временные правила», касавшиеся исключительно прав еврейского населения России. Временные правила не были каким-то неизменяемым документом и менялись по мере желания центральных властей.

Согласно этим правилам, евреям запрещалось вновь селиться в сельской местности, приобретать недвижимое имущество вне местечек и городов в черте оседлости, арендовать земельные угодья, торговать в воскресенье и христианские праздники, евреям, жившим в деревнях. Спустя еще пять лет им запретили переезжать из одной деревни в другую.

ВП были обязательны для 15 губерний черты оседлости, исключая Царство Польское. Фактически евреям даже сократили черту оседлости, поскольку ограничили их проживание рамками местечек и городов, в том числе в пределах черты оседлости. А в 1887 году практически были введены элементы крепостничества. ВП были отменены только в марте 1917 г. решением Временного правительства.

Это был еще мягкий вариант: комитет и министр внутренних дел граф Н. Игнатьев предлагали запретить евреям снова, как это было в начале века, запретить евреям торговать спиртным в деревнях и лишить евреев-ремесленников права повсеместного жительства в империи.

Последствия введения ВП не замедлили сказаться. Теснота в еврейских кварталах становилась ужасающей, но новые населенные пункты, возникавшие возле новых заводов и фабрик, а также вдоль железных дорог, не признавались по закону городами или местечками и евреев туда не пускали.

На юге Украины во множестве строили гигантские металлургические заводы на десятки тысяч рабочих мест, но евреям и там не было места и работы.

Тем не менее, местные власти, почуявшие изменение политики императора в отношении евреев произвольно толковали ВП, ужесточая ограничения, с чем весьма активно боролся Сенат.

Евреев обязывали жить в тех селах, где их застало введение ВП, отлучка на короткий срок могло привести к высылке еврейской семьи за нарушение запрета «вновь селиться вне городов и местечек». Евреям запрещали покупать новые дома и пр.

Губернские власти рьяно взялись за переименование местечек в деревни, чтобы сократить переливание туда еврейского населения. В одной лишь Херсонской губернии единым махом переименовали в деревни шестьдесят три местечка. В 1887 г. из черты оседлости были исключены Таганрог и Ростов-на-Дону.

Параллельно вводились ограничения в праве евреев на образование. Поскольку, считал Победоносцев, университеты существуют на налоги населения, а евреи составляют лишь пять процентов, то будет несправедливо, если при их генетической склонности к наукам они займут 95 процентов мест в университетах вместо русской молодежи, более ленивой в этом отношении.

Таким образом, в 1886 г. была введена в России процентная норма для приема евреев в ВУЗы. В пределах черты оседлости процентная норма составляла для мужских гимназий и университетов в размере 10 % от всех учеников, в остальной части России — 5 %, в столицах — 3 %.

Данные циркуляры были также выпущены в обход Госсовета через комитет министров «впредь до пересмотра всех законов о евреях», причем предполагалось, что права евреев будут не сокращены, а расширены.

Старейшины еврейских общин не раз обращались с прошениями на Высочайшее имя разрешить еврейской молодежи обучаться в России, а не за границей, поскольку там они обучаются, в основном, социализму, а не чему-либо путному. Ответом было молчание.

Эти ограничения не касались иудеев, перешедших в христианство, так называемых выкрестов. Таковым был, например, дед Ленина Израиль (Александр) Бланк, окончивший Медико-хирургическую Академию.

Фактически был негласно приостановлен прием евреев на государственную службу, а в армии евреи не допускались к производству в офицеры.

В 1882 году военный министр распорядился, чтобы в русской армии было не более 5 % евреев-врачей и фельдшеров от общего медицинского персонала.

Одной из немногих сфер, где еще оставались евреи, была адвокатура и институт присяжных поверенных. Однако и здесь были сделаны попытки ввести ограничения, причем снова на ведомственных уровнях.

Так в 1889 году министр юстиции Н. Манасеин провел в качестве временной меры постановление, приостанавливающее принятие в число присяжных поверенных «лиц нехристианских вероисповеданий … до издания особого закона».

В секретной части постановления подчеркивалось, что министерство юстиции не будет выдавать разрешение на зачисление в присяжные поверенные ни одному еврею, пока не будет установлена соответствующая процентная норма по всей стране.

Необходимость этой меры объяснялась низкими моральными качествами евреев. На мусульман эта мера не распространялась.

В 1890 году была проведена новая ограниченная земская реформа, которая лишила евреев права участвовать в органах местного самоуправления.

Новое Городское Уложение от 11 июня 1892 года совершенно устранило евреев от участия в выборах в органы городского самоуправления, как в черте, так и за ее пределами. Это также объяснялось «вредным влиянием еврейского элемента на ход городского самоуправления».

Если бы не опасения министра финансов И. Вышнеградского, объяснившего Александру III, что семья Ротшильдов во Франции не позволит разместить на Парижской бирже российский денежный заем, евреи имели бы в этот период и более жестокие правовые ограничения.

В конце 80-х — нач. 90-х годов власти начали проводить чистку внутренних губерний от евреев. Полиция активно проводила облавы в Петербурге, Москве и других запрещенных для жительства евреев городах.

Ловили не только незаконно поселившихся (многие фиктивно записывались подмастерьями к ремесленникам, лакеями к лицам с высшим образованием и пр.), но и нарушивших букву жесткого законодательства о пребывании ремесленников во внутренних губерниях (например, лишали права жительства ремесленников продававших не только продукцию своего изготовления — ювелирное изделие и цепочка к нему и пр.).

В 1886 году из Киева выслали 2000 семейств, и многие изгнанники поселились на реке Днепр, на плотах и баржах, воспользовавшись тем, что ВП не предусмотрели запрета на такой вид проживания. То же самое происходило в других городах, закрытых для массового еврейского проживания.

Однако наиболее бурные события развернулись в Москве, куда генерал-губернатором был назначен в 1891 году брат царя великий князь Сергей Александрович.

Поговаривали о том, что столицу вновь перенесут в Москву и местные власти решили встретить будущего губернатора, переезжающего из Петербурга, очисткой города от «вредного элемента». Фактически это было негласное распоряжение Сергея Александровича.

В Москве к этому времени проживало 25–30 тысяч евреев (3 % всех москвичей). Это в основном были ремесленники. Кроме них проживало большое количество незаконно поселившихся (напомним, что в 1880 г. МВД распространило циркуляр, запрещавший выселять из внутренних губерний незаконно поселившихся там евреев).

Евреи жили в Зарядье и в московских пригородах: Марьиной Роще, Черкизове, Всехсвятском.

28 марта 1891 году, в первый день праздника Песах, был опубликован новый указ. Министр внутренних дел граф Н. Игнатьев с «Высочайшего соизволения» отменил для Москвы и Московской губернии прежние привилегии для евреев-ремесленников, полученные еще при Александре II.

Новый указ запретил «евреям-ремесленникам, винокурам, пивоварам и вообще мастерам и ремесленникам» вновь поселяться в Москве и Московской губернии, а находившиеся там должны были вернуться в черту оседлости.

Сначала по этапу отправили в черту нелегально поселившихся евреев, многие из которых, учитывая мороз, погибли в пути. Евреям, жившим на законных основаниях, выдали предписание с требованием покинуть Москву в месячный срок. Тех, кто не успевал выехать, отправляли по этапу.

У многих не оказалось денег на проезд, и благотворительный еврейский комитет покупал им билеты до ближайшей станции в черте оседлости, чтобы несчастных не погнали пешком по этапу как бродяг и преступников.

С конца 1892 года из Москвы стали выселять отставных солдат, которые после окончания армейской службы поселились в Москве, обзавелись семьями и скромным достатком.

Всего было выслано из Москвы около 20 000 евреев, многие из которых прожили там по 30–40 лет подряд.

Все высланные, как правило, не находили пристанища в черте оседлости — их прежние дома были распроданы, места для себя они не находили. Именно тогда среди этой категории евреев зародились мысли об эмиграции за рубеж.

Переселение евреев, особенно из Москвы, не замедлило сказаться на экономике страны. Евреи, выселенные из Москвы, осели в Одессе, Лодзи и Варшаве — крупных торговых и промышленных центрах. Они перенесли туда свои связи и знание русского языка и стали успешно конкурировать с московскими промышленниками.

В основном это касалось ткацкой промышленности. В русской газете писали: «Никто не сослужил Лодзи такой службы и не оказал такой поддержки в ее тяжелой конкуренции с Москвой, как сама Москва, бросившая в объятия своего соперника предприимчивую, деятельную часть своего населения… Дела в Москве в полном застое, а еврейская Лодзь кипит работой и операциями. Фабрики не поспевают удовлетворять требованиям купцов: на товар записываются вперед…».

Только под влиянием западных торгово-финансовых кругов было отложено на неопределенный срок такое же выселение из Петербурга.

Политику Александра III по отношению к евреям можно охарактеризовать как возврат к ассимиляционной политике первой половины 19 века. Однако были и свои ньюансы.

В апреле 1882 года, сразу после одного из наиболее страшных погромов в Балте в Петербурге собрались представители еврейских общин России на свой съезд с целью определить свою политику на будущее: провозгласить общий исход из России или продолжить борьбу за равноправие.

Правительство предложило участникам съезда обсудить вопрос, каким образом «разредить еврейское население в черте его оседлости, имея в виду, что во внутренние губернии России евреи допущены не будут». Иными словами, власти предложили евреям новую альтернативу ассимиляции — эмиграцию.

На встрече с С. Поляковым, министр внутренних дел Игнатьев разъяснил, что для евреев можно выделить дополнительное место лишь в незаселенных частях Средней Азии, например во вновь завоеванном оазисе Ахал-Теке: «Евреи развили бы в Азии торговлю и промышленность и могли бы служить противовесом Англии».

«Евреи от нас не уйдут, — говорил Игнатьев. — Вот и выселившиеся в Палестину и Америку распевают, как говорят, „Вниз по матушке, по Волге“. В Палестине они сослужат нам еще большую службу, помогуь нам добыть ключи от горба Господня».

Таким образом, вопрос целесообразности и полезности евреев для «коренного» населения страны вновь стал актуальным для центральной власти в России.

Власть отказывала евреям в праве быть равным среди народов и конфессий империи. Всем и без того весьма робким попыткам уравнять евреев с остальным населением страны пришел конец.

Тайна смерти

В железнодорожной катастрофе, происшедшей в октябре 1888 г под Харьковом, государь, спасая жену и детей, получил сильную травму, но не обратил на нее никакого внимания.

Летом 1894 у царя обнаружилась болезнь почек, с каждым днем он чувствовал себя все хуже, и врачи только разводили руками. Не помогали и молитвы чудотворца Иоанна Кронштадтского. Пришлось послать за доктором Захарьиным.

Тот обнаружил, что император почти безнадежен, и распорядился немедленно перевезти его в Беловежский дворец. Там Захарьин как бы невзначай смахнул с туалетного столика на полсклянки с патентованными лекарствами, строго-настрого запретил беспокоить императора, прописал строжайшую диету и вернулся в Москву.

Однако его наказ не был выполнен, и в конце августа Александра III перевезли в Крым, что Захарьин считал совершенно недопустимым.

В день приезда царя в Ливадию у нового дворца была выстроена рота 16-го Стрелкового Его Величества полка. Государь прибыл с Императрицей Марией Федоровной в открытой коляске.

Погода была прохладная и сырая. Государь был в генеральском пальто. При виде войск первым движением царя было снять пальто, как это требовал устав, если парад представлялся в мундирах без шинели.

Все видели, как в тревоге за состояние здоровья своего супруга Императрица хотела его остановить, но послышался твердый ответ: «Неловко!»

Государь, в одном сюртуке, подошел к роте.

— Здорово, стрелки! — прозвучал его громкий, низкий голос, за которым последовал дружный ответ солдат.

Медленным шагом государь обошел фронт, оглядывая его тем взглядом, под которым каждому казалось, что Государь только на него и смотрит.

Когда рота пошла под звуки музыки церемониальным маршем, солдаты снова услышали царя:

— Спасибо, стрелки! Славно!

Никому в голову не приходило, что это было последнее приветствие Государя своей армии.

5 октября у императора наступило резкое ухудшение здоровья. При больном находились лейб-медики Лейден, Клейн, Попов и Белоусов.

10 октября к царю приехал протоиерей Иоанн Кронштадтский и долго молился за его здоровье. Подъехал и Захарьин, но ничего уже нельзя было сделать.

17 октября отец Иоанн второй раз причастил Государя Святых Христовых Тайн. После обедни он вошел к больному со Святой Чашей в руках.

Царь с глубоким чувством повторил за пастырем:

— Верую, Господи, и исповедую, так как ты есть воистину Христос…

Затем он с величайшим благоговением причастился из Чаши. Вскоре царь почувствовал прилив бодрости и смог позаниматься делами.

Но это было только короткой вспышкой. Понимая, что он уже не долгий гость на земле, Александр III попросил привести к нему цесаревича Николая.

— Я, — по возможности твердым и торжественным голосом произнес царь, — передаю тебе царство, Богом мне врученное, которое я принял тринадцать лет тому назад от истекающего кровью отца. Твой дед с высоты престола провел много важных реформ, направленных на благо русского народа. В награду за все это он получил от «русских революционеров» бомбу и смерть…

На глазах царя выступили слезы, он тяжело вздохнул и с усилием продолжал:

— В тот трагический день мне предстояло решать, какой дорогой идти? По той, на которую меня толкало так называемое передовое общество, зараженное либеральными идеями Запада, или по той, которую подсказывало мне мое собственное убеждение, мой высший священный долг Государя и моя совесть. Я избрал свой путь. Либералы поспешили назвать его реакционным, но меня всегда интересовало только благо моего народа и величие России. Я стремился дать внутренний и внешний мир, чтобы государство могло свободно и спокойно развиваться, нормально крепнуть, богатеть и благоденствовать. Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, и вместе с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц. Я завещаю тебе любить все, что служит благу, чести и достоинству России. Охраняй самодержавие и всегда помни о том, что ты несешь ответственность за судьбу твоих подданных перед престолом Всевышнего. И пусть вера в Бога и в святость твоего царского долга будет для тебя основой твоей жизни. Будь тверд и мужественен, не проявляй никогда слабости…

После этих слов император на минуту замолчал. Собравшись с последними силами, он взглянул своим тяжелым взглядом в глаза сыну и продолжал:

— Выслушивай всех, в этом нет ничего позорного, но слушайся только самого себя и своей совести. В политике внешней — держись независимой позиции. Помни — у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн. В политике внутренней — прежде всего, покровительствуй Церкви. Она не раз спасала Россию в годины бед. Укрепляй семью, потому что она основа всякого государства. А теперь все иди, я устал…

Вскоре императору стало хуже, открылся воспалительный процесс в легких и кровохарканье, но умирающий мужественно боролся с недугом, проявляя силу воли.

18 октября в последний раз был отправлен в Петербург фельдъегерь с решенными делами. На следующий день император еще раз пытался работать и на нескольких докладах в последний раз написал: «В Ливадии. Читал».

Но это был уже последний день царской службы России: великий труженик земли русской совсем ослабел и ждал уже приблизившегося перехода в другой мир.

Ночь император провел без сна, ожидая рассвета, и, сойдя с постели, сел в кресло.

Наступил день, мрачный и холодный, дул сильный ветер, море стонало от сильного волнения. На рассвете вся семья вошла в комнату к государю. Он попрощался со всеми и попросил Причастия.

Наступали последние минуты. Император склонил голову на плечо государыни и закрыл глаза. На этот раз навсегда. Было 2 часа 15 минут пополудни…

После вскрытия тела консилиум врачей обнародовал акт о причине смерти. «Мы полагаем, — было написано в нем, — что государь император Александр Александрович скончался от паралича сердца при перерождении мышц гипертрофированного сердца и интерстициальном нефрите».

Как только император умер, сразу же поползли слухи, как это всегда бывало на Руси, что царя убили. Обвинили в этом преступлении доктора Захарьина.

По одной из версий, слухи о том, что Захарьин отравил Александра III, распространил Иоанн Кронштадтский, находившийся рядом со смертным одром. Именно он услышал, как Захарьин прошептал императору: «Вы приговорены к погибели!»

И невольно возникает вопрос: а зачем же надо Захарьеву было травить русского царя. Пусть и талантливый, но всего-навсего врач, не политик, не террорист, и, тем не менее, убийца?

А все дело было в том, что почивший в Бозе император не любил евреев. Почему? А кто его знает, почему. Не любил и все тут.

Но не только не любил их, но и постарался оставить их наиболее бесправной категорией населения, слабой и уязвимой в глазах окружающего населения.

Как считают сторонники этой версии, именно Александр III принял действенные меры по ограничению хищнической деятельности иудейской буржуазии. А когда богатейший барон Гораций Евзелевич Гинцбург (внук нажившегося на винных откупах витебского раввина Габриэля Гинцбурга) стал письменно стенать, что из-за подобных мер «евреи десятками тысяч выселяются ежегодно в Палестину и Америку», царь начертал на его послании резолюцию: «И, слава Богу, если бы продолжали!»

Свое кредо в национальном вопросе Александр III изложил так: «Россия должна быть для Русских. Россия — это наше добро, которое мы приобрели своими многовековыми трудами, трудами Святых угодников Русских, Русских Царей и Русского народа».

Понятно, что всё это вызвало дикую ненависть к Царю со стороны еврейских банкиров-спекулянтов, ростовщиков, факторов-перекупщиков, шинкарей и раввинов. Очевидно, именно по этой причине Александр III и был объявлен русофобской большевистской «историографией» 20-х годов «первым русским фашистом». В 1918 году по указанию Ленина в Москве был снесён памятник Александру III возле Храма Христа Спасителя…

Справедливости ради надо заметить, что от имперской политики страдали не только денежные мешки, вроде Гинцбурга. Эти-то как раз страдали куда меньше всех остальных. Откупались. А вот остальным, действительно, доставалось.

В конце 80 и начале 90 годов власти начали проводить чистку внутренних губерний от евреев. Полиция активно проводила облавы в Петербурге, Москве и других запрещенных для жительства евреев городах.

Ловили не только незаконно поселившихся, но и нарушивших букву жесткого законодательства о пребывании ремесленников во внутренних губерниях.

В 1886 году из Киева выслали 2000 семейств, и многие изгнанники поселились на Днепре, на плотах и баржах. То же самое происходило и в других городах, закрытых для массового еврейского проживания.

Однако главные события развернулись в Москве, где свирепствовал бывший ее генерал-губернатором великий князь Сергей Александрович.

Он повел дело так, что даже патриотическая газета «Сын Отечества» была вынуждена напечатать: «Невольно встаёт перед нами приснопамятный 1891 год, год массового изгнания евреев из Москвы.

Тысячи русских граждан, мужчин и женщин, стариков и детей, ежедневно насильственной рукой вырывались из их жилищ и, разорённые, обезумевшие от ужаса и обиды усаживались в поезда, увозившие их в голодное изгнание.

Не щадились прикованные к постели больные, ни даже роженицы, которых безжалостно стаскивали с болезненного одра и передавали в руки полиции. Единственная вина этих людей состояла в в том, что они не желали изменять вере своих предков…

„Может ли это быть, — приводила газета слова какой-то старой няни, оказавшейся не в состоянии поверить в то, чтобы люди могли быть бесправнее собак, — что у нашего Царя батюшки всякая собака вольна жить, где ей угодно, а они нешто хуже собак, прости Господи!“.

Слова, — лучшая формулировка той преступной трагедии, которую почему-то называют еврейским вопросом».

Если вспомнить прокатившиеся по югу России еврейские погромы, то картина и на самом деле складывалась безрадостная.

Тех, кто не успевал выехать, отправляли по этапу. У многих не оказалось денег на проезд, и благотворительный еврейский комитет покупал им билеты до ближайшей станции в черте оседлости, чтобы несчастных не погнали пешком по этапу как бродяг и преступников. С конца 1892 года из Москвы стали выселять отставных солдат, которые после окончания армейской службы поселились в Москве, обзавелись семьями и скромным достатком.

Всего было выслано из Москвы около 20 000 евреев, многие из которых прожили там по 30–40 лет подряд. Все высланные, как правило, не находили пристанища в черте оседлости — их прежние дома были распроданы, места для себя они не находили. Именно тогда среди этой категории евреев зародились мысли об эмиграции за рубеж.

Только под влиянием западных торгово-финансовых кругов было отложено на неопределенный срок такое же выселение из Петербурга.

По своей сути политику Александра III по отношению к евреям можно назвать возвратом к ассимиляционной политике первой половины 19 века.

Впрочем, в еврейском вопросе Россия была не одинока. Гонения на евреев в разное время имели место и в Западной Европе, где население неожиданно обнаружило в евреях после эмансипации удачливых конкурентов.

В итоге антисемитские настроения в конце 70 — начале 80 годов захлестнули Европу. Премьер-министр Великобритании — крещеный еврей Б. Дизраэли — стал для европейских антисемитов символом еврейского влияния в мировой политике, а семейство ротшильдов — символом всемогущего еврейского капитала.

В 1879 году в Берлине была основана «Антисемитская лига», ставившая своей целью «спасение германского отечества от вторжения евреев».

Во Франции в 1894 году по ложному доносу (по обвинению в государственной измене) был арестован капитан генерального штаба еврей А. Дрейфус. Суд над ним превратился в суд над еврейством.

Ну а что же сами евреи? Так безропотно и сносили сыпавшиеся на них по всей Европе удары? Как выясняется, не сносили.

Незадолго до смерти Александра III в Ливадию пришло весьма интересное послание из Парижа.

«Император всея Руси, — говорилось в нем, — самодержавный властитель миллионов людей, вся твоя сила не мешает тебе страдать подобно самому обычному из смертных. Самые знаменитые доктора мира не излечат тебя от болезни, ниспосланной тебе Богом в наказание за твою жестокость и в напоминание о том, что ты просто человек, подобный всем другим, и что тебе нужно подумать о страданиях, причиняемых тобою израелитам России.

Верни им свободу, вспомни, что ни люди, подобные тебе самому, не преследуй расы, по отношению к которой у тебя не может быть никаких упреков. В этом твое спасение! Пусть только с израелитами обращаются в России наравне с другими твоими подданными, и ты выздоровеешь! Некто французский израелит».

Все дело было в том, что в том, что в 1860 году в Париже масоном высших степеней Исаком-Адольфом Кремье был учрежден Всемирный союз израелитов под патронажем банкирского дома Ротшильдов — ярых ненавистников России.

Его девизом стали слова: «Все израелиты солидарны друг с другом». Эмблемой союза стало изображение земного шара, над которым помещены скрижали Моисея, как символ мировой гегемонии Израиля: «И ты будешь давать взаймы многим народам, а сам не будешь брать взаймы; и господствовать будешь над многими народами, а они над тобою не будут господствовать. И предаст царей их в руки твои, и ты истребишь имя их из поднебесной: не устоит никто против тебя, доколе не искоренишь их».

С 1873 года началась Всемирный союз начал свою деятельность в России, где учредил около 40 своих местных комитетов. На комитеты были возложены экономические и политические функции, состоявшие в использовании контрабанды, пропаганде русофобских настроений среди еврейского населения России, привлечении к сотрудничеству с ВСИ лиц различного общественного положения, пользуясь услугами раввинов, а также «посредством материальной помощи» и «распространения просвещения».

Деятельность уполномоченных ВСИ в России носила конспиративный характер, переписка велась шифром, применялись симпатические чернила.

Вдоль русской границы с Германией и Австро-Венгрией израелиты образовали на базе своих комитетов непрерывную цепь специальных тайных постов.

Легальным прикрытием союза в Российской Империи было «Общество для распространения просвещения между евреями в России», в котором состояло несколько тысяч официальных членов в Москве, Санкт-Петербурге и других городах.

Впоследствии члены этого «просветительского» общества (как, например, влиятельнейший масон А. И. Браудо) сыграли важнейшую роль в подготовке Февральского переворота 1917 года, в результате которого «засияли хмурые лица ночных заговорщиков еврейского Петербурга, можно было открыто говорить и действовать».

Особенно зловещий характер антирусская деятельность Всемирного союза израелитов приняла после захвата власти большевиками, о чем мы еще поговорим позже.

А теперь снова вернемся к загадке смерти Александра III. В 1920 году в нью-йоркском еврейском издательстве «Бони и Аеврит» была издана книга Эдгара Салтуса «Императорская оргия», в которой рассказывалось о смерти Александра.

«Тем временем, — писал автор, — Израиль переживал агонию. В тайных синагогах возжигались свечи и произносилось великое заклинание Шамата во имя того, что имеет сорок две буквы, во имя Тетраграмматон, во имя „Глобуса и Колеса“, во имя того, кто сказал: „Я есмь тот, который есть и который будет“. Раввинов умоляли повторять проклятия.

Моления воссылались к Иегове, чтобы он послал все несчастья судьбе Царя. Заклинания, произносившиеся в тайных синагогах, вознеслись к престолу Всевышнего и должны были быть им услышаны.

В Ливадии Император заболел. Заболевание было легкое, простая простуда, которая обыкновенно проходит в неделю, разве что больному не была оказана медицинская помощь, в каковом случае болезнь может принять затяжной характер.

Простуда у Царя осложнилась и перешла в плеврит. В то время в Москве жил доктор специалист, который лечил очень успешно. Это был Захарьин.

Он был вызван в Крым и, прибыв туда, поставил свой диагноз. Если бы он был террористом, он мог бы убить Царя, но тогда бы он немедленно был бы разорван на клочки.

Но Захарьин не был террористом. Он был врачом. В качестве такового он прописал лекарство, которое он предусмотрительно привез с собой.

Без колебаний августейший пациент принял это лекарство. Захарьин следил за Царем. Еще интереснее было бы видеть, как Захарьин следил за Царем.

Взгляд его, вероятно, выражал шекспировскую мысль: „Наконец-то“. У постели больного стоял Захарьин. За ним стояла императрица Мария Федоровна. Позади ее находился Обер-прокурор Святейшего Синода и офицеры конвоя.

В соседней комнате были слуги. Далее стояли часовые. Снаружи дворца была расположена сотня казаков. Но, несмотря на все преграды, беззвучно, без доклада, никем не замеченная, без царских почестей в комнату больного проникала царственная тень — смерть.

Император, еще не зная об этом, но как будто что-то предчувствуя, кивнул Захарьину головой:

— Кто вы такой?

Захарьин, наклонившись вперед, прошептал:

— Я еврей.

— Еврей? — простонал Император. — Презренный палач!

Тогда Захарьин обернулся к присутствующим и сказал:

— Его Величество бредит. — Затем, опять повернувшись к царю, прошептал:

— Вы приговорены к погибели.

Чтобы победить страх, Император приподнялся на постели. Хотя голос его все еще был мощный, но яд был сильнее. Он опять откинулся назад. Заклинание подействовало. Израиль победил там, где террор не увенчался успехом.

„Плач России“ — таков был заголовок в очередном номере официального „Нового Времени“. Захарьин же был пожалован орденом Александра Невского с традиционными бриллиантами. Насмешки ради, он принял орден».

Звучит зловеще, но не правдоподобно. Ибо как находившийся в полном сознании Александр III мог не узнать человека, который несколько раз осматривал его и вместе с Боткиным считался одним из лучших врачей России?

Что же касается Захарьина, то вряд ли он являлся убийцей российского императора. Другое дело, что в России смерть венценосца по-другому не воспринимали, и примеров тому, надо заметить, было предостаточно.

Все дело было только в том, кто их убивал. Доставалось, понятно, и лекарям. Так, после смерти царя Федора стрельцы подвергли пользовавшего его лекаря страшным пыткам, а затем четвертовали.

После смерти Николая I его лейб-медик Мандт получил несколько писем с угрозами, был вынужден тайно покинуть Россию и долгое время скрываться от народных мстителей.

Ко времени смерти Александра III в России был утвержден закон, по которому лекари не могли быть привлечены к уголовной ответственности даже при грубых ошибках, повлекших смерть пациента. Более того, диагноз, поставленный Захарьиным, при вскрытии подтвердился, и, тем не менее, в смерти императора обвинили именно его.

Этого было достаточно для организации травли Захарьина. В 1896 году он оставил университет и свою клинику, а через полгода у него случился инсульт.

Доктор сам поставил себе диагноз, сделал все нужные распоряжения и в указанный им день умер. Отпевали его не в университетской церкви как профессора и академика, а в приходской.

Рядом с этой церковью его, согласно завещанию, и похоронили. Из многочисленных учеников и коллег в последний путь его провожали немногие, поскольку учение доктора Захарьина было признано реакционным, не соответствующим передовым достижениям медицины.

Николай II (1894–1917)

Один из самых бездарных русских царей, сделавший все возможное и невозможное для того, чтобы Россией правили большевики.

Рожденный не царствовать…

В том, что случилось с Россией, нет никакой случайности. Более того, все обрушившиеся на страну несчастья закономерны, поскольку Россией на самом крутом повороте ее истории правил бездарный человек, который был совершенно не готов к возложенной на него огромной ответственности.

20 октября 1894 году императором всея Руси стал Николай II, и этот день стал одной из самых печальных дат в истории России. Почему? Да только потому, что главной составной частью абсолютистской системы является монарх, и именно от его качеств зависит процветание или, наоборот, загнивание страны.

Это объясняется в первую очередь тем, что его место в в этой самой системе определяется той почти неограниченной властью, которой он обладает в силу самой природы абсолютизма, основанной на единоличной власти одного человека. И все зависит только от того, каков этот человек.

Романовы стали править Россией со Смутного времени, и за триста лет дали всего четырех человек, в большей или меньшей степени достойных российского престола: Алексея Михайловича, Петра Великого, Павла I, Александра I, Николая I и Александра II.

Если проводить исторические параллели, то с вступлением Николая II на российский престол пусть и с натяжкой повторялась ситуация 1547 года, когда во главе Руси встал совершенно неподготовленный для этой роли Иван Грозный.

Мы не будем рассказывать о воспитании царя. И было бы, наверное, удивительно, если бы он не владел французским, английским и немецким языками, не любил музыку, театр, балет, оперу и чтение и не был спортивным человеком.

Мы поговорим о том, насколько он был подготовлен в той великой роли, которую ему предстояло играть почти четверть века. И здесь дело обстояло весьма плачевно.

— Умственными способностями, — писал о царе хорошо знавший его С. Ю. Витте, — Николай II не блистал. В этой связи показателен анекдот, который был в моде в октябре 1904 г. в Петербурге. «Зачем нам понадобилась конституция, ограничивающая монархию? — спрашивал обыватель и сам же отвечал: — Ведь уже десять лет мы имеем „ограниченного“ царя!»

Лучше всего характер царя проявляется в его дневнике, который он вел с 1877 года. И когда его читаешь, создается впечатление, что это записи не государственного деятеля, а какого-то отлынивающего от занятий недоросля.

В дневнике сплошной перечень малозначительных для страны и очень важных для его автора событий. Так, 8 мая 1905 года правитель всея Руси сделал в дневнике историческую запись о том, что в этот приснопамятный для него день он во время гуляния убил кошку.

После отряда кошачьих император перешел к столь важному для империи уничтожению пернатых.

«28 мая 1905 года: „Ездил на велосипеде и убил 2 ворон“».

«2 февраля 1906 года: „Гулял и убил ворону“».

«8 февраля 1906 года: „Гулял долго и убил две вороны“».

Остается только добавить, что все эти записи царь делал в самый разгар первой русской революции.

Странно? Не очень. Да и чего еще можно было ожидать от человека, который, по словам жены генерала от инфантерии Богдановича и хозяйки одного престижного салона высшей петербургской знати «развивается физически, но не умственно».

Да что там Богданович, если сам император Александр III в 1892 году как-то заметил:

— Он совсем мальчик, у него детские суждения…

«Мальчику» в то время было 24 года, и с ним занимались такие знающие свое дело люди, как историк В. О. Ключевский, экономист, министр финансов, а позже председатель Комитета министров Н. Х. Бунге, композитор и музыкальный критик Цюи, генералы из Академии генерального штаба, министр иностранных дел Н. К. Гире и другие.

Правда, они только читали лекции, а спрашивать Николая не имели права. Был среди преподавателей и обер-прокурор Святейшего синода, человек крайне реакционных взглядов К. П. Победоносцев.

Он внушал наследнику, что самодержавие дано от Бога, что это единственная возможная для России форма правления, что все должны беспрекословно повиноваться царю, что парламентаризм — великая ложь. И эти уроки молодой цесаревич усвоил лучше всего.

Но в то же самое время наследник не проявлял никакого интереса к государственным делам. Когда Победоносцев пытался объяснить наследнику, как функционирует государство, тот начинал демонстративно ковырять в носу.

«Государь, — сетовал Витте, — никогда не открыл ни одной страницы русских законов и их кассационных толкований».

По словам бывшего председателя Совета министров В. Н. Коковцева, такое отношение Николая II к государственным делам объяснялось тем, что «его образование недостаточно, и великие задачи, решение которых составляет его миссию, слишком часто выходят из пределов досягаемости его понимания. Он не знает ни людей, ни жизни».

Возможно, так оно и было, и пределы понимания у Николая были весьма ограничены. И все же не это было самым главным, а вернее, самым печальным.

Вся беда, нет, не для Николая, а для страны, заключалась в том, что у него не было ни малейшего желания чему-либо по-настоящему учиться. Такого, каким обладал великий царь-плотник. А все остальное было только следствием, ибо ничто великое в мире, по словам Гегеля, не делалось без страсти. И неважно на что было направлена эта страсть, на живопись, литературу или управление страной.

Да и Россию он любил по-своему, по-христиански, ничего для нее не делая и уповая на Бога. И это в то время, когда христианство во всей Европе становилось традиционным, нежели определяющим аспектом жизни.

Именно поэтому государственным делам царь предпочитал охоту и прогулки. На охоту он ездил при первой же удобной возможности.

20 декабря 1901 года Богданович отмечала в своем дневнике: «Сегодня тоже поехал в 10 часов утра, а вернулся к вечеру. Поэтому очередные доклады министров отложены».

24 декабря в нем появилась новая запись: «Министра Сипягина (министр внутренних дел) царь взял на охоту в день его доклада, так что доклада не было. Самое печальное, что царю… неведомо, что под Россией теперь образовался вулкан, извержение может произойти с минуты на минуту». И даже во время мировой войны, будучи верховным главнокомандующим и находясь в Ставке, царь больше стрелял ворон и гулял, нежели занимался делами.

Страсть к уничтожению пернатых сыграла свою роль, и по словам академика М. Н. Покровского, в вопросах внешней политики Николай II отличался «драчливостью». Так, уже в ноябре 1896 года он едва не втянул Россию в войну за «турецкое наследство».

Надо отдать цесаревичу должное, он тяготился любыми занятиями и 28 апреля 1890 года записал в дневнике: «Сегодня окончательно и навсегда прекратил свои занятия».

Завершилось образование наследника его участием в военных учениях летом 1890 года в качестве командира эскадрона Преображенского полка.

Военная служба Николаю нравилась. Да и как не нравится, если почти каждый день заканчивался попойкой офицеров полка. 31 июля 1890 года она записал: «Вчера выпили 125 бутылок шампанского».

Сыграло свою роль не только отсутствие способностей и желания, но и женитьба на так любимой императором Алекс. Здесь тоже возникает множество вопросов. И дело было даже не в ее истеричности и кликушестве. Она несла в себе страшную болезнь, и Николай просто не имел права жениться на ней, дабы исключить возможность появления больного наследника.

Но куда там! Плевать ему было и на Россию, и на наследника. Как человека его было понять можно, но как одного из тех самых царей, которые могут все, за исключением женитьбы по любви, нет.

Не совсем понятно и данное ему отцом благословение на этот брак. Неужели Александр III не знал о смертельной болезни, преследовавшей род гессенской принцессы. Если не знал, то грош цена его спецслужбам, а если знал и разрешил, значит, не так уж он и любил Россию.

Можно, конечно, проявлять твердость в борьбе с бесправными евреями, но куда было бы лучше направить ее на благо страны. И если бы не было больного цесаревича Алексея, то, вернее всего, не было и Распутина со всеми вытекающими отсюда последствиями. Империю это вряд ли бы спасло, но… кто знает…

Впрочем, если верить приметам, то Николай был обречен с рождения. Ведь он появился на свет в тот самый день, когда Православная Церковь отмечала память святого Иова Многострадального.

Этому совпадению и сам Николай Александрович, и многие из Его окружения придавали большое значение как предвозвестие страшных испытаний.

«Подлинно, — писал Иоанн Златоуст, — нет несчастия человеческого, которого не перенес бы этот муж, твердейший всякого адаманта, испытавший вдруг и голод, и бедность, и болезни, и потерю детей, и лишение такого богатства; и затем, испытав коварство от жены (от ближних своих), оскорбления от друзей, нападения от рабов. Во всем оказался он тверже всякого камня, и притом до закона и благодати».

Напомним, что по учению Церкви, святой Иов — прообраз страждущего Искупителя мира. Ибо все его страдания были не из-за его грехов, к нему не имеют никакого отношения слова: «оравшие нечестие и сеявшие зло пожинают его; от дуновения Божия погибают и от духа гнева Его исчезают».

Другим грозным предзнаменованием печального царствования стало Ходынское поле, на котором на коронации Николая 18 мая 1896 года погибло около 1300 человек.

Однако царь и не подумал отменять гуляния, и в тот же день продолжались выступления клоунов и работа балаганов.

Вечером у французского посла должен был состояться бал в честь Николая II и его супруги. Многие просили царя отменить бал, однако государь думал иначе. Да, заявил он, эта катастрофа есть величайшее несчастье, но оно «не должно омрачать праздник коронации».

«Сегодня случился великий грех, — написал царь 18 мая в дневнике, — потоптано около 1300 человек! Отвратительное впечатление осталось от этого известия. В половине первого завтракали, и затем Аликc и я отправились на Ходынку на присутствование при этом печальном „народном празднике“. Собственно там ничего не было… Поехали на бал к Монтебелло. Было очень красиво устроено».

Такова была реакция императора на ходынскую катастрофу, после которой его окрестили «кровавым».

Да, все это так, и приметам и предзнаменованиям на Руси всегда уделяли большое внимание. Но если же мы взглянем на жизнь Николая II, то не обнаружим ничего такого, чтобы хоть как-то сближало его с Иовом.

Не было ни голода, ни бедности, ни болезней, ни предательства родных. Единственным темным пятном в жизни царя была болезнь наследника, а все остальные свалившиеся на него беда были только следствием его полного несоответствия тому месту, на которое его вознесла Судьба. Или, скорее, Рок.

Что же касается Ходынки, то никакой вины царя в случившейся там трагедии не было. Ее причиной стала вечная болезнь русских людей — страсть к холяве, из-за которой они и передавили друг друга.

Как это ни удивительно, но будучи нерешительным, царь в то же самое время отличался прямо-таки ребяческой воинственностью, которая стоила России немалых бед.

Посол России в Константинополе А. И. Нелидов представил царю записку о том, что внутреннее положение Османской империи неустойчиво и очень скоро можно ожидать ее распада. Поэтому надо заранее принять те меры, которые позволили бы России приблизиться к достижению ее заветной цели — овладению Проливами и Константинополем.

23 ноября Николай II провел специальное совещание для обсуждения выработки позиции России в этом вопросе. На совещании присутствовали военный министр генерал П. С. Ванновский, начальник Главного штаба генерал Н. Н. Обручев, управляющий морским министерством вице-адмирал П. П. Тыртов, управляющий делами министерства иностранных дел К. П. Шишкин, министр финансов С. Ю. Витте и сам А. И. Нелидов.

Совещание приняло предложение, утвержденное царем, спровоцировать в Турции такие инциденты, которые дали бы России право и возможность высадить войска и завладеть верхним Босфором. В связи с этим было решено начать готовить в Севастополе и Одессе войска для возможной высадки десантов.

Против выступил только Витте. Он справедливо считал, что Черноморский флот не мог обеспечить столь крупную десантную операцию, а сама операция могла вызвать резкую реакцию со стороны ведущих европейских держав и послужить причиной новой войны.

Так оно и случилось. Французское правительство, узнав о планах Николая II, пригрозило сообщить об этих планах Англии, и Николаю пришлось отказаться от своих намерений.

Но воинственный настрой у царя не прошел. Он буквально грезил о дальнейшем расширении территории Российской империи. Понимая, что сделать это в сторону Малой или Средней Азии, а тем более Европы было нереально, он обратил свои взоры на Дальний Восток, в сторону Китая и Японии.

«Ключом к внешней политике первого периода царствования императора Николая II, — писал его биограф С. С. Ольденберг, — следует считать вопросы Дальнего Востока, „большую азиатскую программу“».

Агрессивные намерения Николая II на Дальнем Востоке поддерживал его кузен германский император Вильгельм II, который с некоторых пор стал величать его «адмиралом Тихого океана».

Оно и понятно! Вильгельму надо было отвлечь внимание своего царственного родственника от европейской политики, обострить отношения России с Англией, столкнуть ее с Японией, а самому получить свободу рук в отношении Франции.

И надо отдать ему должное: в определенной мере он преуспел в своих намерениях. Россия к войне с Японией оказалась неподготовленной, командование поручалось бездарным генералам и адмиралам.

То же самое повторилось и в 1914 году, но в еще больших, еще более трагических размерах, когда началась первая мировая война. И как это ни печально, все беды шли от человеческих качеств царя, который был в высшей степени слабохарактерным, слабовольным и в высшей степени упрямым человеком.

«Безвольный, малодушный царь», — говорила о нем хорошо знавшая Николая Богданович.

«Хитрый, двуличный, трусливый государь», — так охарактеризовал Николая II председатель второй Государственной думы кадет Ф. А. Головин.

«У Николая нет ни одного порока, — записал 27 ноября 1916 году посол Франции Палеолог, — но у него наихудший для самодержавного монарха недостаток: отсутствие личности. Он всегда подчиняется».

«Нужно заметить, — с нескрываемым сарказмом писал Витте, — что наш государь Николай II имеет женский характер. Кем-то было сделано замечание, что только по игре природы незадолго до рождения он был снабжен атрибутами, отличающими мужчину от женщины».

Эти качества Николая II неоднократно признавала и его жена, Александра Федоровна. Так в декабре 1916 года она писала ему: «Как легко ты можешь поколебаться и менять решения, и чего стоит заставить тебя держаться своего мнения… Как бы я желала влить свою волю в твои жилы… Я страдаю за тебя, как за нежного, мягкосердечного ребенка, которому нужно руководство».

В письмах к мужу царица постоянно просила и требовала, чтобы он был твердым и волевым.

«Будь тверд, — умоляла она мужа, — помни, что ты император, министры должны научиться дрожать перед тобой. Покажи депутатам думы кулак… яви себя государем! Ты самодержец, и они не смеют этого забывать. Ты помазанник Божий, покажи всем, что ты властелин… Миновало время… снисходительности и мягкости. Россия любит кнут! Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом — сокруши их всех!»

Наставник цесаревича Алексея, француз Пьер Жильяр, писал о царе: «Задача, которая выпала на его долю, была слишком тяжела, она превышала его силы. Он сам это чувствовал. Это и было причиной его слабости по отношению к государыне. Поэтому он, в конце концов, стал все более подчиняться ее влиянию».

Позже на эту тему будет сломано много копий, и во многих изданиях Николай будет прославляться как один из самых достойных правителей. Спорить с этим бессмысленно. Надо посмотреть на результат правления и на то, что было сделано для того, чтобы избежать столь страшного конца.

Результат, как говорится, налицо. Россию распяли большевики, а сам Николай вместе со своим семейством был расстрелян.

Николай по-своему любил Россию, а вот к ее судьбе был, судя по делам, безразличен. Точно так же, как он был равнодушен к окружавшим его людям. За исключением, разумеется, членов его семьи. А любовь, как и вера, без дел мертва есть. Мало любить Россию и молиться за нее, за нее надо сражаться.

А тут… Слюнявая любовь на словах и в молитвах и полное равнодушие к судьбе страны на деле. Так, 21 декабря 1904 года Николай записал в дневнике: «Получил ночью потрясающее известие о сдаче Порт-Артура японцам… Тяжело и больно, хотя оно и предвиделось… На все воля Божья!»

А чья, интересно, была воля под Нарвой? Тоже Божья? Но если это и так, то Петр сумел сломить эту волю под Полтавой огромной работой по строительству новой армию.

«Новость, которая удручила всех, любящих свое отечество, — вспоминал заведующий канцелярией министерства императорского двора генерал К. Н. Рыдзевский, — царем была принята равнодушно, не видно на нем ни тени грусти. Тут же начались рассказы военного министра Сахарова, его анекдоты, и хохот не переставал. Сахаров умел забавлять царя. Это ли не печально и не возмутительно!»

Разгром российского флота в Цусимском проливе Николай II посчитал за всего-навсего «неудачный бой», и по свидетельству генерала А. А. Мосолова «вся свита царя была поражена безучастием императора по такому несчастию».

Точно также царь будет реагировать и на сообщения о всех поражениях в Первой мировой войне.

Загадка покушения

Выше мы уже говорили о том, что Николай II буквально грезил о дальнейшем расширении территории Российской империи. Понимая, что сделать это в сторону Малой или Средней Азии, а тем более Европы было нереально, он обратил свои взоры на Дальний Восток, в сторону Китая и Японии.

«Ключом к внешней политике первого периода царствования императора Николая II, — писал его биограф С. С. Ольденберг, — следует считать вопросы Дальнего Востока, „большую азиатскую программу“».

Вполне возможно, что эта «большая программа» объяснялась большой обидой царя на японцев. И все дело было в том, что 23 октября 1890 года наследник с большой свитой золотой молодежи отправился в морское путешествие в Египет, Индию, Японию.

Путешествие должно было завершиться его поездкой по Дальнему Востоку и Сибири. Однако 29 апреля 1891 года в Японии произошел «инцидент Оцу»: японец Вацу ударил цесаревича саблей по голове.

Потом будут говорить о заранее подготовленном покушении на цесаревича. Чего не могло быть по определению. Да и кто он был такой, этот молодой повеса, чтобы на него готовить покушение.

Все было намного проще. Во время пребывания в Японии наследник и его свита проводили ночи в местах, куда обычно приходили проводить время матросы с заходивших в порты Японии кораблей. Царевич и его свита много пили.

По словам посла Японии в Петербурге Нисси, наследник посетил 29 апреля 1891 года в Оцу культовое учреждение с баядерками, имевшими охрану.

Поведение Николая дало повод японцу пустить в ход саблю. Так что нельзя говорить о «покушении» на Николая со стороны якобы какого-то экзальтированного фанатика-националиста. А именно эта версия упорно распространялась царским двором.

На самом деле все было несколько иначе. Путешествие Николая носило развлекательный характер, цесаревич и его приятели веселились, как только могли.

Их буйное веселье, нарушавшее восточные традиции, не слишком нравилось местным жителям, и, наконец, в японском городке Оцу местный полицейский, возмущённый бестактностью европейцев, напал на цесаревича.

Как только коляска, в которой рикша вез Николая, поравнялась с полицейским по имени Цуда Сандзо, тот выхватил самурайский меч и устремился к царевичу.

Желание городового убить наследника русского престола было столь велико, что он споткнулся, и удар пришелся по касательной. К тому же шляпа слегка снизила кинетическую энергию удара.

Этого хватило для того, чтобы череп остался невредим, только кожа на лбу у Николая треснула, кровь брызнула на рубашку. Царевич проявил чудеса храбрости: перекувыркнулся через рикшу, зажал рану ладонью и изо всех сил бросился бежать.

В самом начале этого броска страшный японский полицейский снова нанес удар, но царевич увернулся, хотя и почувствовал новое рассечение на голове.

«Ранение сопровождалось с внешней стороны не особенно картинными действиями, т. е. такими, которые не могли увлечь зрителей симпатиями в ту или иную сторону», — дипломатично отметил Витте, ссылаясь на беседы с очевидцами.

Как бы там ни было на самом деле, наследник прервал свое путешествие и навсегда сохранил ненависть к японцам.

Царь считал «укрепление и расширение русского влияния в этих областях одной из главных задач своего правления». Подобные устремления Николая отмечал и Витте, который писал в своих мемуарах, что «в душе молодого царя неоднократно рождалась мысль… о подчинении китайского богдыхана, подобно бухарскому эмиру, и чуть ли не о приобщении к титулу русского императора дальнейших титулов, например, богдыхан китайский, микадо японский и проч. и проч.»

Агрессивные намерения Николая II на Дальнем Востоке поддерживал его кузен германский император Вильгельм II, который с некоторых пор стал величать его «адмиралом Тихого океана».

Оно и понятно! Вильгельму надо было отвлечь внимание своего царственного родственника от европейской политики, обострить отношения России с Англией, столкнуть ее с Японией, а самому получить свободу рук в отношении Франции.

И надо отдать ему должное: в определенной мере он преуспел в своих намерениях. Россия к войне с Японией оказалась неподготовленной, командование поручалось бездарным генералам и адмиралам.

«И не Россию разбили японцы, не русскую армию, а наши порядки, или, правильней, наше мальчишеское управление 140-миллионным населением», — справедливо писал Витте. Остается только добавить, что именно это «мальчишеское управление» приведет Россию к краху.

Загадки «Мадам Семнадцать»

Как считают многие биографы Матильды Ксешинской, ее жизненное кредо можно было выразить весьма простой формулой: честолюбие минус нравственность.

Она начала танцевать, едва встав на ноги. В восемь лет девочка предстала перед приемной комиссией театральной школы. Ниже всех претенденток, ножки полноваты, не красавица, но ее горящие озорные глаза и очаровательные манеры покорили экзаменаторов.

Маля приезжала в школу на собственной «девичьей» одноколке, запряженной пони, изумляя зевак. Но занималась она прилежно, хотя ежедневная муштра у станка, одни и те же па вместо «настоящего» танца нагоняли на бойкую девочку тоску. Осенью, после каникул, родные буквально уговаривали ее вернуться в школу.

Ей было всего четырнадцать лет, но она уже с великим занаием дела расстроила помолвку дочери британского дипломата с шотландским танцором Джоном Макферсоном. И этио было сделано отнюдь не ради любви. Юная балерина решаила таким сомнительным образом проверить свою силу.

Сделано это было до неприличия просто. Матильда пригласила незадачливого жениха за грибами. О грибах они заыбли сразу же, как только оказались в лесу, где их увидела потрясенная этой встречей невеста. «Я видела, как они целовались, — рассказывал потом она, — Матильда была почти голой».

В многих дворянских семьях, где росли сыновья, было принято нанимать молодую прислугу, котооая одновременно исполняла и более приятные обязанности. Это деллаось для того, чтобы избежать нежелательных знакомств и болезней.

Не были исключением в этом плане и царские семьи, где росли молодые люди, которые рано или поздно начинали испытывать потребность в женщине.

Для Николая такую женщину искал сам император Александр III. Ею стала Матильда Кесешинская, которую императору порекомендовал директор Императорских театров Иван Александрович Всеволжский. Царь его выбор утвердил.

«Он будет моим!» — записала Матильда в дневнике после первой встречи. Только Николай не спешил сближаться с барышней. Лишь летом 1890 года в Красном Селе, где шли учения гвардии, и по этому случаю там выступил императорский балет, наследник решился зайти к ней за кулисы. Но на том все и завершилось — цесаревич был отправлен в долгое кругосветное путешествие.

Она тосковала, читала газеты, где сообщалось о передвижениях наследника, в день его рождения украсила свою спальню маленькими российскими флажками.

Николай вернулся в Петербург зимой. Матильда искала с ним хотя бы мимолетной встречи, но безуспешно. Однажды мартовским вечером, когда она сидела дома одна, он явился к Кшесинским собственной персоной.

Посидели, поговорили. «До сих пор хожу как в чаду. Постараюсь скорее приехать. Ники» — такую записку она получила через день.

С тех пор он зачастил к ней в компании великих князей Михайловичей. Приглашал на вечеринки князей, но по-прежнему вел себя с Матильдой более чем сдержанно. Тогда Матильда прямо сказала наследнику, что пора бы перейти к более близким отношениям.

Она знала о его чувствах к «Алекс Г.», но безошибочное женское чутье подсказывало Мале — в глубине души «ненаглядный Ники» разделяет ее желание. О чем и писал в своем дневнике: «1 апреля 1892 года. С лагеря 1890 года по сие время я страстно полюбил (платонически) маленькую К. Вместе с этим я не перестаю думать об Алике».

Догадывалась ли сама Кшесинская на что шла? Не только догадывалась, но и знала. Знала и ее мать, благословившая свою дочь на бесчестье. Знал и хранивший молчание на этот счет отец.

Вскоре после сговора молодая балерина переехала в наемную квартиру, где и ублажала наследника российского престола. Однако дело пошло совсем не так, как предполагал Александр III, и его сын увлекся Матильдой самым серьезным образом.

Конечно, Ксешинская была счастилва, однако путь от любовного ложа к трону так и не был проложен. По той простой причине, что Ники влюбился во внучку английской королевы Виктории — Аликс, принцессу Алису Гессенскую.

Матильда получила отставку, но сдаваться не собиралась. Поначалу она пыталась вызвать цесаревича ревность, удостоив своей благосклонности сразу троих Великих князей.

Но Ники было уже не до нее, и всего через полгода после смерти отца он повел под венец свою любимую Алекс. Обиженная Матильда с горя проделала перед Николаем II и его молодой супругой 32 фуэте в полуобнаженном виде.

Разразился скандал, однако за Матильду вступился сам молодой царь, и ее оставили в театре. Соблазненной и покинутой оставалось только одно — ненавидеть.

Только теперь до нее в полной мере дошло, что в ней видели самую обыкновенную кокотку и даму для любовных упражнений наследника.

Вот тогда-то на неее и обратили свое пристальное внимание британские спецслужбы. Ее агенты и раньше присматривали за молодой балериной, но теперь у них были все основания поработать с нею более плотно.

Оно и понятно, ведь теперь в постель Ксешинской один за другим потянулись великие князья.

«Окружающие диву давались, — писал биограф балерины Геннадий Седов, — с каким самообладанием играет она новую свою роль фаворитки. Ни тени сомнения или неловкости, напротив, — ведет себя так, словно всю жизнь только и делала, что приятельствовала с членами царствующего дома, содержала изысканный салон, купалась в роскоши. Петербург живо обсуждает ее наряды, покупки, выезды в лакированной коляске с мальчиком-пажом на запятках, праздничное новоселье, устроенное ею в особняке на Английском: шесть великих князей за столом, умопомрачительные подарки…»

Среди поклонников таланта и тела Матильды был и Гораций Осипович Гинцбург — банкир-миллионер, меценат, возглавлявший еврейскую общину Петербурга. Именно он подарил ей знаменитый особняк на Каменном острове, который так и вошел в историю, как «особняк Ксешинской».

Впрочем, кто знает! Может это был вовсе не подаорк, а вознаграждание? Банкирский дом Гинцбургов был тесно связан с немецким герцогством Гессен, откуда была родом жена царя. Гораций давал деньги Александре Федоровне и список самых различных просьб.

За что был сделан такой царский подарок? Можно только догадываться. Но как поговривали злые языки, бывшая любовница царя была каким-то образом замешана в убийстве Петра Аркадьевича Столыпина.

Достоверно известно, что 24 августа 1911 года Матильда Ксешинская, не сказав ни слова своим домашним, уехала в Киев. При этом она каким-то странным образом оказалась в одном вагоне с премьер-министром.

В театре ее ложа находилась напротив ложи царя. Когда в зале появился Столыпин, балерина внимательно следила за модно одетым молодым человеком — Дмитрием Богровым.

«Я, — рассказывал позже Богров, — повернул в другую сторону и прошел в проход, где стоял Столыпин. Подойдя к нему на расстояние двух-трех шагов, я вынул револьвер „браунинг“ и произвел два выстрела. После этого я повернулся и пошел к выходу, но был задержан».

Фигура великого русского реформатора Петра Столыпина в равной степени была ненавистна как революционерам всех мастей, так и британским политикам, опасавшимся любого укрепления России.

Многие годы в советской исторической литературе бытовала версия, что в Столыпина стрелял агент охранного отделения, а охранка исполняла тайную волю императора, который не благоволил своему премьеру. Но так ли это?

Как известно, у Богрова были большие связи в студенческой, а значит в революционной среде. На это и «клюнул» начальник киевской «охранки» полковник Кулябко.

Богров немало времени провел в игорном доме Монте-Карло. Там же играла и Кшесинская. В Монте-Карло она получила свой псевдоним «мадам Семнадцать», так как именно это число чаще всего приносило ей выигрыши. Что обещала эта искушенная жрица любви молодому провинциалу, чем вдохновляла его?

Дальше — больше. В Лондоне Ксешинская познакомилась в квартире Феликса Юсупова с леди Риппон, которая помогала русскому балету в Лондоне. Потом… именно Юсупов возглавли заговор против Распутина.

Сегодня доказано, что нити этого заговора тянулись в английское посольство в Петрограде, и после убийства Распутина, Пуришкевич и Юсупов спасались от полиции именно в его стенах.

Помимо всего прочего, Юсупов был зятем родного брата великого князя Сергея Михайловича, который много раз посещал Матильду в интимной обстановке.

Связь Ксешинской с Николаем продолжалась около трех лет. С тех пор Николая представляют образцовым семьянином. А вот что записала Богданович 2 ноября 1896 года: «Молодой царице после рождения дочери запрещено было быть женой царя… Дядюшки (великие князья) устроили ему снова сожительство с Кшесинской».

После рождения царевича Алексея и появления Распутина семейный клан Романовых раскололся, и очень многие его представители оказались в оппозиции к Александре Федоровне. Среди них были и многие великие князья. В том числе и братья Сергей Михайлович и Александра Михайлович.

Когда началась война, на фронт ушли многие люди из окружения Кшесинской. Великий князь Андрей, отец ее Володи, отправился в штаб Северо-Западного фронта. Впервые же дни войны неподалеку от своего дворца Кшесинская устроила госпиталь, где сама ухаживала за ранеными и нередко танцевала для них.

Когда грянула Февральская революция, ее дворец на Каменноостровском, в котором даже зимой во всех комнатах стояли вазы с ландышами, заняли большевики. Кшесинская с сыном бежала и несколько дней ютилась у друзей.

Великий князь Сергей Михайлович лежал на даче в Михайловке с тяжелой формой суставного ревматизма. Матильда поселилась у него, и он показал ей копию письма императрицы Александры Федоровны к сестре Виктории. «Бывают моменты в истории жизни народов, — писала она, — когда при соблюдении законных их правителей женщины берутся за кормило правления государством, ведомого по уклону мужскою рукою. Россия такие примеры знает…»

Вскоре пришло письмо от Николая, в котором царь требовал от брата порвать с Кшесинской, причастной к получению взяток от лиц, связанных с фронтовыми поставками и торговлей военными секретами.

«То, что ты пишешь о Малечке, просто ужасно, — писал Сергей в ответном письме царю, — Все ее дела вел я, и я могу представить, кому нужно все самые точные данные…Ты пишешь, что если я приеду, чтобы не смел с ними видеться. Что же, я подлец — я брошу свою жену и своего мальчика? Нет, я всю жизнь был честным и благородным, таким и останусь. Что было мое, все должно перейти к Вове».

Проживший с Матильдой двадцать два года, он сделал ей предложение, но она, уверенная, что отец ребенка Андрей, отказала.

Проводив Кшесинскую с сыном в Кисловодск, великий князь остался спасать ее дом и ценности. Вскоре он был арестован большевиками и выслан в Алапаевск. Перед своей гибелью в Алапаевске он успел прислать телеграмму, поздравляя «горячо любимого сынулю Вовочку» с днем рождения.

В 1919 году Матильда Кшесинская прибыла в Венецию, а затем перебралась во Францию, где у нее была вилла. В эмиграции ее услугами решил воспользоваться князь Ливен, возглавлявший «Братство русской правды».

После похищения агентами ОГПУ Кутепова, глава Российского Общевоинского Союза, Ливен решил нанести ответный удар. Князь обратился к Матильде Кшесинской с просьбой узнать, когда прибывает на Ривьеру Чичерин. Именно он должен был расплатиться своей кровью за гибель Кутепова.

Кшесинская все узнала все, и Ливен сказал ей:

— Вы у нас настоящий офицер разведки…

Через три дня газеты писали об аресте двух деникинских офицерв из «Братства русской правды», которые намеревались захватить Чичерина.

Во время Второй мировой войны шеф гестапо Мюллер по каким-то неведомым нам причинам не нашел другого места для хранения картин, кроме танцевальной студии Кшесинской.

23 июня 1941 года гестапо арестовало сына Матильды Кшесинской Владимира. Матильда дождалась приезда в Париж главы тайной полиции и встретилась с ним. После беседы с ней ее сын был освобожден.

Вскоре он был уже в Англии. В Париже он появился только в августе 1944. Он сказал матери, что он является офицером связи между британской армией и штабом Миссии Свободной Франции генерала де Голля в Лондоне, состоит в свите Черчилля и завтра улетает в Рим, где предстоит встреча с принцем Умберто и маршалом Бадольо. А потом его путь лежит в Москву, там он будет выступать в качестве переводчика.

Сын Кшесинской и великого князя Андрея Владимировича Романова Владимир Андреевич Красинский, стал опытным британским разведчиком.

Надо полагать, что и здесь дело не обошлось без связей матери, которая всю жизнь заботливо опекала его. Сын пережил свою девяностодевятилетнюю мать на три года.

Сложно сказать, насколько все это правда. Несомненно другое: балерина Матильда Кшесинская осталась в истории только благодаря своему роману с Николаем II.

Тайны кровавого воскресения

Денрь 9-го января 1905 года вписан в историю России кровавыми буквами. Историков давно уже волнует вопрос: как могло такое случиться, и кому это было выгодно. У событий того рокового дня немало версий.

Объединяет все эти версии, пожалуй, только то, что все авторы сходятся на мысли о том, что массовый расстрел рабочих был спровоцирован не только революционерами, но и кем-то из власть имущих. Особенно если учесть то, что в лице священника Гапона обе стороны были в известном смысле объединены.

Итак, как всегда начнем от печки и посмотрим, что происходило в Российской империи в конце 1904 — начале 1905 года. Заметную роль в радикализации настроений играли вести о неудачном ходе войны с Японией.

20 декабря 1904 года пал Порт-Артур, что, конечно же, вызвало всеобщее возмущение. И не случайно А. В. Колчак говорил в январе 1920 года следственной комиссии: «Вспышку 1905–1906 годов я приписываю исключительно народному негодованию, оскорблённому национальному чувству за проигранную войну».

«9 января, — вторил ему С. С. Ольденбург, написавший в эмиграции „Царствование императора Николая II“, — как бы вскрылся гнойник: оказалось, что не только интеллигенция, но и „простой народ“ — по крайней мере в городах — в значительной своей части находился в рядах противников существующего строя».

Забастовка, начавшаяся в последних числах декабря 1904 года на Путиловском заводе, быстро распространилась на другие заводы и фабрики северной столицы.

Стачка готовило Петербургское общество фабричных и заводских рабочих — легальный профсоюз, созданный в начале 1904 года с подачи полковника МВД С. В. Зубатова, занимавшего в 1902–1903 годах должность начальника Особого отдела департамента полиции МВД.

Именно так он пытался оградить рабочий класс от революционной пропаганды, а заодно и внушить рабочим, что самодержавие заботится об их интересах.

Зубатов предлагал предоставить рабочим право организовываться в союзы, но под бдительным контролем властей. Такие легальные профсоюзы должны были, по его мнению, стать школой политического воспитания рабочих в монархическом духе, что позволило бы рабочим быть менее восприимчивыми к революционной агитации.

В принципе идея Зубатова была одним из средств модернизации аппарата управления русского самодержавия, приспособления его к потребностям новейшей эпохи.

Однако ещё при Плеве стало ясно, что легальные профсоюзы используются социалистами для открытой пропаганды, а хорошо идейно подкованные революционеры перегирывали агитатров из департамента полиции.

Сыграло свою отрицательную роль и то, о чем поведал в своих воспоминаниях генерал В. И. Гурко, бывший в 1906 году товарищем министра внутренних дел П. А. Столыпина.

«Охранная полиция, — писал он, — коль скоро она проникла в числе купленных ею революционеров в подпольные организации,… превратила своих членов в провокаторов. Агентам полиции — членам этих организаций — нужно было побуждать революционеров к активным выступлениям, дабы иметь материал для своих донесений и тем оправдать получаемые ими за их „работу“ денежные средства. Охранной полиции, со своей стороны, было весьма на руку искусственно вызывать террористические замыслы, так как это давало возможность вылавливать из революционной среды, так сказать с поличным, наиболее решительных её деятелей».

Судьба зубатовской организации показывает: в начале ХХ века едва ли не любой замысел, направленный на укрепление самодержавия, при своём осуществлении начинал работать против него.

Провокационный характер затеи, во главе которой стоял священник Георгий Гапон, очевиден. Революционерам необходимо было устроить массовую бойню, чтобы выставить виновной в ней власть и поднять волну «народного гнева».

Условия ставились для власти заведомо неприемлемые, заранее исключавшие любой диалог. Царю предлагалось не просто согласиться на немедленный созыв Учредительного собрания с всеобщей, равной и тайной подачей голосов, но и немедленно присягнуть на площади перед народом в исполнении этого и других требований.

«Разве можно жить при таких законах? — говорилось в петиции. Не лучше ли умереть нам всем, трудящимся? Пусть живут и наслаждаются капиталисты и чиновники.

Это-то и привело нас к стенам твоего дворца. Тут мы ищем последнего спасения. Не откажи в помощи своему народу, выведи его из могилы бесправия.

Немедленно повели созвать представителей земли русской… Повели, чтобы выборы в Учредительное Собрание происходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов.

Это самая наша главная просьба, в ней и на ней зиждется все, это главный и единственный пластырь для наших ран».

Далее следовали еще тринадцать пунктов: все свободы, ответственность министров «перед народом», политическая амнистия, отмена всех косвенных налогов, и прекращение войны по воле народа. Повели и поклянись исполнить их. А не повелишь, не отзовешься на нашу просьбу — мы умрем здесь на этой площади перед твоим дворцом.

Более того, с полным списком требований основная масса рабочих не была знакома, поскольку он был составлен небольшой «группой уполномоченных» под председательством Гапона. Рабочие лишь знали, что они идут к царю просить «помощи трудовому люду».

Куда большее значение, чем содержание рабочей петиции, имел характер её предстоящего «вручения» царю. Планировалось шествие с разных рабочих окраин Петербурга с тем расчётом, что колонны к двум часам дня сойдутся у Зимнего дворца. При этом устроители акции прекрасно знали, что царя в столице в это время не будет.

Закона, разрешавшего массовые шествия, а войска по уставу обязаны были стрелять в несанкционированное сборище, если после предупредительного холостого залпа оно откажется разойтись.

Призвав рабочих на мирную демонстрацию к Зимнему дворцу с петицией к Государю Николаю II, провокаторы готовили совсем не мирное столкновение с пролитием крови.

Рабочим объявили о Крестном ходе, который, действительно, начался с молебна о здравии Царской Семьи. Однако в текст петиции без ведома рабочих были внесены требования прекращения войны с Японией, созыва Учредительного собрания, отделения Церкви от государства и «клятвы Царя перед народом».

Вечером 8 января Николай ознакомился с содержанием гапоновского ультиматума с неосуществимыми экономическими и политическими требованиями (отмена налогов, освобождение всех осужденных террористов), и принял решение проигнорировать его как недопустимый по отношению к государственной власти.

При этом министр внутренних дел князь П. Д. Святополк-Мирский успокоил Царя, заверив, что, по его данным, ничего опасного и серьезного не предвидится. Поэтому царь не счел нужным приезжать из Царского Села столицу.

Однако почему власти допустили этому движению так разрастись? Почему не пресекли его в самом начале?

Сам Гапон был двойным агентом: партии социалистов-революционеров в царской охранке и наоборот. Судя по тому, что партия эсеров в 1906 году вынесла ему смертный приговор и привела его в исполнение, священник больше работал на полицию.

Конечно, он прекрасно понимал, что готовит провокацию. «Если не пропустят, — говорил он накануне выступления, — то мы силой прорвемся. Если войска будут в нас стрелять, мы будем обороняться. Часть войск перейдет на нашу сторону, и тогда мы устроим революцию. Устроим баррикады, разгромим оружейные магазины, разобьем тюрьму, займем телеграф и телефон. Эсеры обещали бомбы, и наша возьмет».

«Я подумал, — откровенничал поп-асстрига в своих воспоминаниях, — что хорошо было бы придать всей демонстрации религиозный характер, и немедленно послал нескольких рабочих в ближайшую церковь за хоругвями и образами, но там отказались дать нам их.

Тогда я послал 100 человек взять их силой, и через несколько минут они принесли их. Затем я приказал принести из нашего отделения царский портрет, чтобы этим подчеркнуть миролюбивый и пристойный характер нашей процессии. Толпа выросла до громадных размеров…

„Прямо идти к Нарвской заставе или окольными путями?“ — спросили меня. „Прямо к заставе, мужайтесь, или смерть или свобода“, — крикнул я. В ответ раздалось громовое „ура“.

Процессия двигалась под мощное пение „Спаси, Господи, люди Твоя“, причем когда доходило до слов „Императору нашему Николаю Александровичу“, то представители социалистических партий неизменно заменяли их словами „спаси Георгия Аполлоновича“, а другие повторяли „смерть или свобода“.

Процессия шла сплошной массой. Впереди меня шли мои два телохранителя… По сторонам толпы бежали дети…, когда процессия двинулась, полиция не только не препятствовала нам, но сама без шапок шла вместе с нами… Два полицейских офицера, также без шапок, шли впереди нас, расчищая дорогу и направляя в сторону встречавшиеся экипажи».

Наверное, все так, Гапон на самом деле был провокатором и, как уверяют многие, знал о готовившейся бойне.

Однако есть во всей этой истории одно небольшое «но». Если Гапон на самом деле знал о готовившемся расстреле, то зачем же он шел в первом ряду?

Чтобы своей собственной смертью вдохновить остальных на подвиги? Ведь первые залпы неизбежно ударили по тем, кто шел впереди. Если это так, то остается только узнать, откуда же у провокаторов охранки была такая решимсоть к самопожертвованию.

Говоря откровенно, я не верю ни в какое самопожертвование ни Гапона, ни других революционеров. Дело, по всей видимости, было в другом: все в той же русской безалаберности, когда никогда ничего не знает и ни за что не отвечает даже в такие критические моменты. И если бы Гапон знал о готовящейся бойне, он нашел бы себе местечко бобезопаснее.

Весьма странную позицию занял и петербургский градоначальник И. А. Фуллона. «Он (не очень многочисленный аппарат полиции), — писал Ольденбург, — был более приспособлен к „вылавливанию“ отдельных лиц, чем к предотвращению массовых выступлений…

Власти Французской Третьей республики, когда они желали предотвратить демонстрации, арестовывали на сутки несколько сот (а то и тысяч) предполагаемых руководителей. Но отдельные городовые, затерянные в толпе петербургских рабочих кварталов, были совершенно бессильны что-либо предпринять; да и власти не знали, при быстроте развития движения, почти никаких имён, кроме Гапона.

Объявления от градоначальника, предупреждавшие, что шествия запрещены и что участвовать в них опасно, были расклеены по городу вечером 8 января. Но большие типографии не работали, а типография градоначальства могла изготовить только небольшие невзрачные афишки».

Объяснение, прямо скажем, в высшей степени наивное. Тысячи людей собрались идти к царю, а у власти нет типографии, способной напечатать листовки с сосответствующим предупреждением! Прямо-таки сталинские времена! На границе стоят двести немецких дивизий, а сидевшие в Кремле наивные люди продолжают верить Гитлеру и в его Пакт о ненападении!

Ну, ладно, типографии, Бог с ними, нет, так нет. Но почему Фуллон обманывал министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского относительно размаха и характера воскресного шествия? А тот, прекрасно понимая, что градоначальник лжёт, делал вид, что верит им и повторил их царю?

Может быть, только потому, что большинство зачинщиков шествия, начиная с самого Гапона, являлись сотрудниками Охранки и действовали согласно её плану?

Или причины лежали еще глубже, и в январе 1905 года имеле место самый настоящий заговор в высших бюрократических, а, возможно, и в придворных сферах.

Говоря откровенно, все эти все эти страшные рассказы о невидимых силах у меня вызывают сильное сомнение. Я прожил в России почти семьдесять лет и, что называется, повидал разные виды. И любые проколы я склонен объяснять не происками империалистических хищников и чанкайшистов, а ленью и некомпетентностью тех людей, которым по должности пололожено за что-то отвечать.

Точно также было и тогда, в начале 1905 года. Иначе чем объяснить то, что забастовки и митинги в Петербурге продолжались почти две недели, а генерал Фуллон до последней минуты надеялся, что Гапон «уладит всё дело»!

Что же касается министров, то они узнали о предстоящем шествии к царю вечером 8 января, когда их вызвали на экстренное совещание у министра внутренних дел.

Так как на полицию не было никакой надежды, было решено привлечь войска. И как тут не вспомнить Чехова, и его ружье, стреляющее в третьем акте? И если не стрелять, то зачем нужны люди с оружием, заряженным боевыми патронами?

Но даже на совещании министры сделали все, чтобы самим ничего не делать, и взвалили всю ответственность за возомжную ьойню на командующего Петербургским военным округом, дядю царя, великого князя Владимира Александровича.

Остается только спросить: что же это были за министры, которые в столь взрывоопасное время, как черти от ладана, бежали от принятия весьма простого решения.

Если верить в тайные происки, то неизбежно встате вопрос: а может быть, они в глубине души желали этой самой бойни? Но зачем?

Ладно, революционерам, всем этим полоумным кибальчичам перовским, но им-то, сытым и богатым, зачем были нужны потрясения? Неужели было так сложно понять, что пролитая кровь вызовет еще большее озлобление общества и основательно подорвет его веру в царя, если она, конечно, еще была.

Так оно и случилось, и «Кровавое воскресение» стало прологом к первой русской революции. Непосредственный приказ стрелять отдал князь Васильчиков, который был наделен такими полномочиями.

Но он исполнял приказ другого великого князя — Владимира Александровича, который командовал войсками петербургского военного округа.

Кстати, сами рабочие, которые шли с петицией, предполагали, что могут случиться столкновения с полицией. Они и предположить не могли, что по ним откроют ружейный огонь, поскольку были абсолютно безоружными.

В манифестации приняло участие около 150 тысяч человек. С разных концов шли к центру города колонны, их встречали преграждавшие путь войска, несмотря на это, колонны продолжали идти, после третьего предупреждения войска начинали стрелять, и только тогда народ разбегался.

Есть воспоминания о том, что предупредительный рожок слышен не был. Но есть воспоминания и о том, что колонна продолжала движение не только после предупреждений, но и после первых выстрелов.

Это означало наличие в ней «аниматоров», побуждавших к дальнейшему движению. Более того, бывало, что из колонны кто-то первым стрелял в войска. Это также были не рабочие, а внедрившиеся в колонну революционеры или студенты.

Особенно серьезным было сопротивление войскам на Васильевском острове. Здесь строили баррикады. Здесь бросали кирпичи в войска из строящегося дома, также и стреляли из него.

Пройдет всего двенадцать лет, и преемники всех этих фуллонов и святополков в лице таких бездельников, как Штюрмер и Протопопов, в феврале 1917 года позволят разразиться революции.

О царе я уже не говорю. Этот всегда трусливо бежал от любой ответственности и, похоже, проживал все это время на какой-то иной планете, где не было ни рабочих, ни революционеров, ничего…

Точно так же, как он бросил Петербург в 1905 году, он оставит Петроград в самые критически дни в истории России в феврале 1917 года. Чем все это закончилось, хорошо известно…

Как убирали Витте

В начале ХХ века политическим строем в России оставалась абсолютная монархия. Закон гласил: «Император российский есть монарх самодержавный и неограниченный».

До 1905 года высшим государственным органом в России был Государственный совет, постановления которого имели рекомендательный характер для царя.

Высшей судебной инстанцией и толкователем законов являлся Сенат. Исполнительная власть осуществлялась двумя министерствами, деятельность которых контролировалась комитетом министров.

Слишком медленное политическое развитие России определялось, в основном, ее аграрным устройством.

Россия медленно, но верно начала вмешиваться в борьбу за рынки сбыта. Борьба между Россией и Японией за господство на рынке сбыта в Китае стала одним из примеров раздела сфер влияния в мире.

Очередная попытка уйти от реформ посредством «маленькой победоносной войны» с Японией не только не удалась, но и привела к тому, что страна сорвалась в революционную бездну.

С поражением в войне начала нарастать революционная ситуация в стране, и для оздоровления России нуждалась в политических и экономических реформах.

Вот тогда-то, словно по велению времени, на российском политическом небосклоне и засияла самая яркая звезда того периода русской истории — звезда В. Ю. Витте.

В истории России конца ХIХ — начала ХХ века фигура Виктора Юльевича Витте занимала исключительное место. Глава Министерства путей сообщения, многолетний министр финансов, председатель Комитета министров, первый глава Совета министров, член Государственного совета — таковы основные служебные посты, на которых проходила его деятельность.

Этот известнейший сановник оказал заметное, а во многих случаях и определяющее, влияние на различные направления внешней, но особенно внутренней политики империи.

В марте 1889 года Витте был назначен начальником только что образованного Департамента железнодорожных дел при Министерстве финансов.

Провинциал, пользуясь благосклонностью императора, быстро потеснил соперников и всего через год стал министром путей сообщения.

В 1892 году тяжело заболел министр финансов И. А. Вышнеградский, и в околоправительственных кругах началась закулисная борьба за влиятельный пост.

Витте принял в ней самое активное участие и, пустив в ход сплетню о психическом расстройстве министра, добился должности министром финансов.

После скоропостижной смерти осенью 1890 года его первой жены, Витте женился на Матильде Лисаневич. Это могло стоить С. Витте карьеры, так как сановник высшего ранга оказался женатым на разведенной еврейке.

Сергей Юльевич даже был готов поставить крест на карьере. Однако Александр III, вникнув во все подробности, сказал, что этот брак только увеличивает его уважение к Витте.

НЕ смотря на более чем прохладно отношение к Витте двора, Александр III к нему благоволил. Да и для Витте Александр III остался до конца жизни идеалом самодержца.

В 1893 году Витте был уже министром в чине тайного советника. По сути дела, он возглавил второе по значимости после МВД ведомство дореволюционной России, поскольку Минфину подчинялись Госбанк, Корпус пограничной стражи, фабрично-заводская инспекция.

Осуществление ускоренной индустриализации министр считал возможным за счет активного привлечения иностранных капиталов и государственных инвестиций.

С этой целью в 1894 году по инициативе Витте вводится государственная винная монополия на торговлю крепкими спиртными напитками, дававшая до четверти всех поступлений в казну.

Отныне торговля водкой производилась только в казенных винных лавках. Министр финансов утверждал, что приоритетными для него были не фискальные цели, а стремление ликвидировать злоупотребления частной торговли спиртным.

При Витте винная монополия давала миллион рублей поступлений в день, и именно при нем бюджет страны окончательно стал строиться на спаивании населения.

В 1894 году Витте выступил за жёсткие торговые переговоры с Германией, в результате чего был заключён выгодный для России 10-летний торговый договор с этой страной.

В 1896 году он провёл успешные переговоры с китайским представителем Ли Хунчжаном, добившись согласия Китая на сооружение в Манчжурии Китайско-Восточной железной дороги, что позволило провести дорогу до Владивостока в гораздо более короткие сроки.

Одновременно с Китаем был заключён союзный оборонительный договор. Успеху переговоров содействовала выдача китайскому сановнику взятки в размере 500 тыс. руб. Витте хорошо знал человеческие слабости и беззастенчиво подкупал нужных ему людей.

В качестве министра финансов он располагал широчайшими возможностями для раздачи денежных субсидий, предоставления привилегий, концессий, назначения на доходные места.

В 1894–1895 годах Витте добился стабилизации рубля, а в 1897 году сделал то, что не удавалось его предшественникам: ввел золотое денежное обращение, обеспечив вплоть до первой мировой войны стране твердую валюту и приток иностранных капиталов.

В это же время была ограничена эмиссионная деятельность Государственного банка, осуществилась серия конверсионных займов за границей, что позволило перейти на золотое обращение.

Министр тщательно подготовил реформу, предварительно накопив большой золотой запас. И единственный раз в отечественной истории русский рубль был конвертируемой валютой, что облегчило приток в страну иностранного капитала.

Система Витте работала превосходно: в стране было проложено небывалое количество железных дорог; к 1900 году Россия вышла на первое место в мире по добыче нефти, а облигации русских государственных займов высоко котировались за границей.

Министр финансов России стал популярной фигурой среди западных предпринимателей, привлек благосклонное внимание иностранной прессы.

Но в то же самое время при дворе его обвиняли в республиканизме, в радикальных кругах ему приписывали желание урезать права народа в пользу монарха.

Землевладельцы его упрекали в стремлении разорить их в пользу крестьян, а радикальные партии — в стремлении обмануть крестьянство в пользу помещиков.

Обвиняли его в дружбе с А. Желябовым и в попытке привести к упадку сельское хозяйство России, чтобы доставить выгоды Германии.

В действительности же вся политика С. Ю. Витте была подчинена единственной цели: осуществить индустриализацию, добиться успешного развития экономики России, не затрагивая политической системы, ничего не меняя в государственном управлении.

Витте был ярый сторонник самодержавия. Неограниченную монархию он считал «наилучшей формой правления» для России, и все, что им делалось, делалось с тем, чтобы укрепить и сохранить самодержавие.

Одиннадцать лет, в течение которых Витте был министром финансов, ознаменованы огромным увеличением бюджета, развитием государственного хозяйства и крупными реформами в области финансового законодательства.

Мировой экономический кризис резко затормозил развитие промышленности в России, сократился приток иностранных капиталов, нарушилось бюджетное равновесие.

Экономическая экспансия на Востоке обострила русско-английские противоречия, приблизила войну с Японией. Витте сделали ответственным за мировой экономический спад, и вся его хозяйственная система была подвергнута шквальной критике.

У Витте сложились непростые отношения с Николаем II, вступившим на престол в 1894 году. Большую роль в этих отношениях сыграло то, что для Витте царь навсегда остался юным наследником, которого надо было постоянно поучать и поправлять.

Самостоятельность и неуступчивость министра финансов, его постоянные ссылки на великое царствование Александра III не нравилось новому императору.

Николаю II со всех сторон нашептывали, что Витте превратился в великого визиря, игнорирующего самодержца. Конечно, самодержцу не нравилось стремление Витте стать ведущей фигурой в политической жизни страны.

Впрочем, он таковою уже стал, и именно его прославляла не только отечественная, ног и западная пресса, что тоже не нравилось ревнивому императору.

16 августа 1903 года Николай II, выслушав очередной доклад Витте, обласкал его, а на прощание смущенно сказал, что лишает его поста министра финансов.

По словам придворных, после этой аудиенции император облегченно выдохнул: «Уф!»

Чтобы подсластить пилюлю, Витте назначили председателем Комитета министров и членом Государственного совета. Несмотря на пышное название, это был весьма скромный пост, и от занимавшего его сановника реально ничего не зависело.

Однако Николай II не собирался окончательно удалять Витте, ибо тому явно симпатизировали императрица-мать Мария Федоровна и брат царя великий князь Михаил. Кроме того, на всякий случай Николай II и сам хотел иметь под рукой такого опытного, умного и энергичного сановника.

Час Витте пробил, когда России потерпела унизительное поражение в русско-японской войне 1904–1905 годов. Подписание договора 23 августа 1905 года доставило Витте всемирную славу. Возложенная на него задача была признана исполненною блистательно, и рескриптом Николая II от 25 сентября дарован ему титул графа.

Однако недоброжелатели тут же окрестили его «графом Полусахалинским», обвинив в уступке Японии южной части Сахалина.

По возвращении в Россию Витте сосредоточил на себе все надежды правительства. В России стали видеть кандидата на пост руководящего министра-распорядителя, призванного осуществить коренную реформу устарелого государственного строя.

А он, действительно, дышал на ладан. Как следствие, в начале октября 1905 года в стране началась мощная политическая стачка. Стачка началась в Москве и быстро охватила всю Россию.

В листовке «Всеобщая забастовка» говорилось: «Товарищи! Рабочий класс восстал на борьбу. Бастует пол-Москвы. Скоро может быть забастует вся Россия. Идите на улицы, на наши собрания. Выставляйте требования экономических уступок и политической свободы!»

7 октября, в день, который принято считать началом всероссийской стачки, Центральное бюро железнодорожного союза объявило о прекращении движения поездов по всей России, работы в депо и мастерских.

Около миллиона промышленных рабочих, 700 тысяч железнодорожников,150 тысяч служащих торговых предприятий и местного транспорта, студентов бастовали по всей России.

Царь встревожился уже всерьез, и генерал-губернатор Петербурга и помощник министра внутренних дел генерал Д. Ф. Трепов приказал расклеить по улицам Петербурга приказ по войскам, в котором заключалась знаменитая фраза: «холостых залпов не давать и патронов не жалеть».

9 октября 1905 года Витте представил Николаю II записку, в которой указывалось на опасность революционного развития событий.

«Русский бунт, — писал он, — бессмысленный и беспощадный, все сметет, все повергнет в прах. Какой выйдет Россия из беспримерного испытания — ум отказывается себе представить; ужасы русского бунта могут превзойти все то, что было в истории».

Витте никогда не был революционером и стремился сохранить существующий в России строй и уберечь ее от революционных потрясений «снизу».

Именно поэтому он видел выход из кризиса в немедленных реформах сверху, подчеркивая, что естественное развитие неизбежно приведет Россию к конституционному устройству.

Опасаясь дальнейших выступлений, царь предложил подготовить соответствующий манифест. Обстановка в столице была накалена до предела и при дворе уже обсуждался вопрос об эвакуации царской семьи на немецком крейсере.

Манифест готовился в глубокой тайне и типично бюрократическими методами. К работе не привлекли ни одного из общественных деятелей.

Два помощника Витте — Н. И. Вуич и князь А. Д. Оболенский — подготовили несколько вариантов манифеста «Об усовершенствовании государственного порядка».

Николай II колебался до последней минуты, раздумывая над тем, пойти ли на уступки или усилить репрессии. Однако ни один из сановников не решился взять на себя ответственность за наведения порядка вооруженной рукой.

Министр императорского двора В. Ф. Фредерикс с горечью подвел итог: «Все от диктаторства и власти уклоняются, боятся, все потеряли голову, поневоле приходится сдаваться графу Витте».

Вечером 17 октября Николай II подписал манифест в редакции Витте. В своем дневнике он сделал запись: «После такого дня голова стала тяжелой и мысли путаться. Господи, помоги нам, усмири Россию!»

Манифест 17 октября оказал огромное влияние на внутреннюю политику. Основные положения манифеста уже нельзя было отменить.

Буржуазия получила возможность начать легальную организацию своих политических партий. У части рабочих и особенно демократической интеллигенции манифест вызвал определенную конституционную эйфорию.

Забастовки временно пошли на убыль. Россия вступила в новую фазу своего политического развития. Этот шаг спас тогда страну от хаоса гражданской войны, а самодержавие от краха.

Это был кульминационный пункт политической карьеры Витте. Через два дня, 19 октября 1905 года, он назначается первым в истории России председателем Совета Министров.

В декабре 1905 года началась первая русская революция, которая была очень быстро подавлена. Однако принятые меры не ослабили крестьянского движения. Руководил его подавлением сам премьер-министр Витте, который организовывал «экзекуционные поезда».

«Для вящего устрашения лиц, — писал он министру внутренних дел Дурново 11 марта 1906, — стремящихся посеять смуту, Совет министров признал полезным ныне же сформировать на главнейших узловых станциях особые экзекуционные поезда с воинскими отрядами, которые в случае надобности могли бы своевременно быть отправлены на линию для водворения порядка….»

Еще осенью 1905 года, когда вовсю полыхали помещичьи усадьбы, в правительственных и помещичьих кругах появились проекты частичного отчуждения в пользу крестьян за выкуп некоторой части помещичьих земель, в основном из сдававшихся в аренду.

Эту идею подхватил и Витте, поручив главноуправляющему (была и такая должность) землеустройством и земледелием Н. Н. Кутлеру подготовить соответствующий проект.

Такой документ был составлен. Это была настоящая программа политико-экономических мероприятий, способных устранить в будущем аграрные беспорядки.

Программа предусматривала отчуждение за довольно высокую плату казенных, удельных и части частно-владельческих земель и вызвала крайне негативную реакцию Съезда предводителей дворянства.

Император высказался однозначно: «Частная собственность должна остаться неприкосновенной».

Кутлер был удален со своего поста и лишен традиционного в таких случаях членом Государственного совета. Конечно, ни для кого не было секретом и то, что за Кутлером стоял Витте, и теперь, когда его проект осудил сам царь, на него стали нападать с еще большим остервенением.

Несмотря на успешную в целом деятельность Витте по подавлению революции, напряженность между ним и обществом не спадала.

Витте очутился меж двух огней. Для демократической части общества он был душителем свободы, для консерваторов — чуть ли не вдохновителем революции.

Но и на этом посту, напоминавшем раскаленную сковородку, Витте продемонстрировал удивительную гибкость и способность к лавированию, выступая в чрезвычайных условиях революции то твердым, безжалостным охранителем, то искусным миротворцем.

Однако возглавляемый С. Ю. Витте Совет Министров так и не стал подобным европейскому кабинетом, а сам Сергей Юльевич пробыл на посту председателя всего полгода.

Все более усиливавшийся конфликт с царем вынудил его подать 14 апреля 1906 года в отставку. Император понимал, что премьер смирился, но не покорился и продолжал вынашивать планы отчуждения у помещиков земли. В вину ему было поставлено и то, что он не смог предусмотреть революционный всплеск в конце 1905 года.

Через неделю отставка была принята. В тот же день специальным рескриптом император отметил заслуги Витте в искоренении «крамолы», наградил его одним из высших российских орденов — Александра Невского с бриллиантами и солидным денежным вознаграждением.

С. Ю. Витте пребывал в полной уверенности, что выполнил главную свою задачу — обеспечил политическую устойчивость режима.

Отставка стала концом карьеры, хотя Витте и не отошел от политической деятельности. Он все еще являлся членом Государственного совета, часто выступал в печати.

Сергей Юльевич ожидал нового назначения и старался приблизить его, вел ожесточенную борьбу сначала против Столыпина, занявшего пост председателя Совета Министров, затем против В. Н. Коковцева.

Витте рассчитывал, что уход с государственной сцены его влиятельных противников позволит ему вернуться к активной политической деятельности.

Он не терял надежды вплоть до последнего дня своей жизни, интриговал и даже пытался использовать Г. Е. Распутина, чтобы вернуться к власти.

Но в этом ему не смог помочь даже фаворит царской четы, сетовавший на то, что «папаша и мамаша» на дух не переносят «Витю».

В начале первой мировой войны Витте предсказал, что она закончится крахом для самодержавия, и предложил взять на себя миротворческую миссию и попытаться вступить в переговоры с немцами.

Но он был уже смертельно болен. 28 февраля 1915 года Сергей Юльевич Витте, немного не дожив до 65-летия, умер. В ту же ночь его кабинет и бумаги были опечатаны.

Загадки жизни и смерти Петра Столыпина

Весной и летом 1906 года наблюдался подъем крестьянского движения, который в отдельных районах превысил уровень конца 1905 года.

Как и в 1905 году, происходили вооруженные столкновения крестьян с войсками и полицией. Начиная с октября 1905 года, в Российской империи было убито и ранено 3611 государственных чиновников.

Витте для царя был уже отработанным материалом, и он нуждался в новом лидере, способным вытащить страну из кризиса. И вот тогда, словно гром среди ясного неба над Россией прозвучало неведомое имя: Столыпин.

Конечно, стали выяснять: кто такой. И выяснили: саратовский губернатор. На большее мозгов не хватило. Да, губернатор, конечно. Главного не увидели. Не чиновник сел в министерское кресло за орденами, а русский мужик, болевший за русскую землю и понимавший: нет без земли России.

Судя по всему, Петр Аркадьевич впервые обратил на себя внимание царя еще в конце 1904 года, когда прислал на высочайшее имя ежегодный отчет о состоянии губернии.

Но это был не просто отчет, это была целая программа преобразования села через выход крестьянина из общины в самостоятельные зажиточные хозяева.

Надо полагать, что особого интереса у царя этот доклад не вызвал. Да и чего было изобретать велосипед, если в стране все было спокойно. Но забыть не забыл.

Надо полагать, что по-настоящему царь вспомнил о Столыпине только в 1906 году, когда на российских просторах шла необъявленная крестьянская война.

И дело было даже не в том докладе, который когда-то прислал Столыпин. Царя, как и многих других, поразило поведение Столыпина во время подавления бунтов.

В бурную осень пятого года в доме Столыпина в Саратове был разнесен бомбой генерал-адъютант Сахаров, присланный подавлять мятежи.

Первое покушение на Петра Аркадьевича было тем же летом, когда при объезде губернии в одной из деревень в него два раза выстрелили из револьвера. Столыпин сам бросился догонять неудавшегося убийцу, но тот убежал.

Во второй раз, на театральной площади, кто-то бросил к его ногам с третьего этажа бомбу. Она убила несколько человек, однако губернатор остался невредим и уговорил толпу разойтись.

В третий раз террорист уже навёл револьвер в упор. Столыпин распахнул пальто и крикнул:

— Стреляй!

От неожиданности убийца растерялся и уронил пистолет. Отчаявшись покончить с самим губернатором, террористы стали грозить убийство его детям.

Однако запугать Столыпина было делом безнадежным, и он продолжил свои поездки по губернии. И ездил он именно в те места, где было горячее всего, и всегда безоружным входил в разъяренную толпу.

Выходил и успокаивал. Он никогда не кричал, не угрожал, а только разъяснял.

Чаще всего ему удавалось успокоить бушевавшую толпу, и тогда бунтарская сходка требовала священника и служила молебен о царе.

В самые короткие сроки Столыпин успокоил крестьян. В ход шло все, и кнут, и пряник. Чаще, понятно, кнут! Главное, был результат, а на остальное императору было наплевать.

А коль так, то кому же еще было вручить должность начала министра внутренних дел, а потом пост премьера? На этот раз царь не сомневался и ни с кем не советовался. И дело было даже не в том, что Распутин и жена-кликуша не лезли в политику.

Размах революционного движения грозил династии, и не на шутку перепуганному царю было не до размышлений. Как-никак, а дело касалось его самого.

Да и кандидат был хорош! Смелый, решительный и, что самое главное, преданный. И это было на самом деле так. «Историческое Самодержавие и свободная воля Монарха, — не уставал повторять убежденный монархист Столыпин, — есть драгоценнейшее достояние русской государственности».

В апреле 1906 Столыпина вызвали в Петербург. Государь принял губернатора ласково, сказал, что давно следит за его деятельностью в губернии, считает его исключительным администратором и назначает министром внутренних дел.

С первых же часов на посту министра Столыпин дал понять: он явился в Петербург не столичным чиновником, а волевым послом русской провинции.

Министры на заседаниях морщились от его провинциальности, но потом начинали понимать: за этой провинциальностью лежала та самая любовь к России, о которой он так любили говорить и какой никогда не демонстрировали в делах.

«Открытые беспорядки, — заявил он, — должны встречать неослабный отпор. Революционные замыслы должны пресекаться всеми законными средствами… Борьба ведется не против общества, а против врагов общества. Поэтому огульные репрессии не могут быть одобрены. Намерения государя неизменны. Старый строй получит обновление».

Как это ни печально, но именно в этом ожидании обновлении и состояло главное заблуждение Столыпина. Вся беда была в том, Столыпин искренне надеялся осуществить их в рамках прежней, регрессивной, косной для качественно нового уровня капиталистических отношений политической системы.

Слова у нового премьера не расходились с делом, поскольку он действовал по им самим провозглашенной формуле: «Сначала успокоение, потом — реформы!»

Однако помог Столыпину не Бог, а военно-полевые суды. Рассмотрению этих судов, в состав которых назначались строевые офицеры, подлежали такие дела, когда совершение «преступного деяния» представлялось «настолько очевидным, что не усматривалось надобности в его расследовании».

Судопроизводство должно теперь веришлсоь в пределах 48 часов, а приговор по распоряжению командующего округом исполнялся в 24 часа.

Впоследствии Столыпин признавался, что подобные меры — это «тяжелый крест», который ему приходится нести против своей воли.

Но именно они поддержали премьера и вразумили бунтовщиков.

Опасаясь за жизнь Столыпина, царь перевел его вместе с семьей в Зимний дворец, где он был практически недосягаем до террористов.

Тем не менее, царь в ноябре 1906 года писал матери, что все еще боится «за доброго Столыпина». «Я, — закачивал он свое письмо, — тебе не могу сказать, как я его полюбил и уважаю его».

Такие слова о своих министрах можно было услышать от сдержанного Николая II крайне редко.

Справедливости ради надо заметить, что приказ о введении военно-полевых судов отдал сам царь после покушения на Столыпина. Тем не менее, революционная и либеральная печать обвинила в этом Столыпина.

Однако надо отдать премьеру должное, он не обращал на злобный вой либералов демократов всех мастей и твердо шел своей дорогой: к спокойствию и порядку.

Особенно велика была роль Столыпина в Государственной думе, где в его лице власть получила талантливого оратора и защитника ее идей.

В ответ на истошные призывы к «свободе» и «либерализму» — любым путем, даже путем революции, — Россия слышала спокойный ответ главы правительства: «Не запугаете! Вам нужны великие потрясения — нам Великая Россия»!

«Престиж Правительства, — с нескрываемым восторгом писал император матери, — высоко поднялся благодаря речам Столыпина. С ним никто в Думе не может сравниться, он говорит так умно и находчиво, а главное — одну правду».

Как и всякий политик, Столыпин должен был работать с тем материалом, какой был у него под рукой. И когда в той же Думе его правде не верили, он ее распустил. Не в угоду себе, а чтобы не мешали великому делу.

Но это не было упрямством. Ради стабилизации общества Столыпин был готов идти на компромиссы с оппозицией. Именно поэтому он предложил одному из думских лидеров октябристу А. И. Гучкову войти в его правительство.

При этом, надо заметить, что никаких «близких» отношений между Столыпиным и Гучковым не было. Столыпин думал о благе России, Гучков — о своих собственных политических амбициях.

Однако верность присяге и трону не мешали Столыпину занимать бескомпромиссную, жесткую позицию по отношению к царю, если этого требовали интересы государства.

Старания Столыпина не прошли даром, и уже в конце 1906 года император Николай с нескрываемым восторгом писал: «Слава Богу, все идет к лучшему и к успокоению. Это всем ясно и все это чувствуют! Как давно мы этого не слышали! Как приятно знать, что на местах люди ожили, потому что почувствовали честную и крепкую власть, которая старается оградить их от мерзавцев и анархистов!»

В крупных городах России самой активной в террористических акциях была партия социалистов-революционеров. С приходом к власти Столыпина число терактов стало быстро сокращаться.

«Успокоение» состоялось, однако Столыпин прекрасно понимал: при помощи репрессий можно сбить волну революционного движения, но нельзя решить вопросов, вызвавших революцию. Он поставил задачу провести серию реформ, которые решили бы эти вопросы в угодном для правительства и правящих кругов духе.

Под руководством Столыпина были составлены законопроекты, некоторые из которых были проведены в августе-ноябре 1906 года по 87-й статье.

9 ноября 1906 года был издан указ, положивший начало столыпинской аграрной реформе.

На самом деле столь важная для России реформа никогда не была в чистом виде столыпинской. Аграрная программа вырабатывалась задолго до того, как Столыпин был призван на работу в правительство с должности саратовского губернатора.

Тогда это говорили многие (хотя вряд ли понимали почему). Этот понимал: не будет расцвета русскому крестьянину, пока он скован круговой порукой общины, ответом каждого за всех и принудительным уравнением.

Понимал, потому что видел: передельная община мешает плодородности земли и не даёт крестьянству ни воли, ни достатка. А потому земельные наделы должны быть переданы в устойчивую собственность крестьянина.

Многим община представлялась категорией не экономической, а творением народного духа. И не только представлялось, но и нравилось. Оно и понятно, чиновникам было удобно собирать подати и поддерживать порядок.

Народники и прочие социалисты видели в общине почти готовый социализм с общей обработкой земли и распределением продуктов.

Но это было даже не революционной лирикой, а самым настоящим бредом. Да, крестьяне стали свободными, однако деревня с появлением общины не расцвела, а попала в какую-то мёртвую зону.

Впрочем, иначе и быть не могло. Население росло, а наделы уменьшались. Именно отсюда и шел извечный русский плач о невыносимом земельном стеснении и нежелание работать в полную силу.

Да и какое там желание на разбросанных ненаследуемых полосках, где можно было получать 80 пудов с десятины, а брали только половину.

Община ослабляет. Никто из хозяев не может применить своей склонности к особой отрасли хозяйства, но все должны следовать единому способу.

Это ведь только так говориться «община», а на самом деле чересполосица с трёхпольем без права выбрать не только вид посева, но и срок обработки.

Да и зачем ломаться и вкладывать удобрения в участок, который скоро придется отдать в переделе бездельнику. И точит тоска сердце: не как улучшить свой надел, а как прихватить где побольше.

Что там говорить: заколдованный круг. Земля есть — и нет земли…

Был ли выход из этого самого заколдованного круга? Да, был! Молодой саратовский губернатор быстро понял: для России страшны не демонстрации образованной публики, не волнения студентов, не бомбы революционеров, не рабочие забастовки, даже не восстания на иных городских окраинах.

Именно обищна была причиной коренного неустройства крестьянской жизни и проходила трещиной в крестьянской душе. И исходная точка этой трещины лежала в невозможность подлинно владеть землёю. На пути к самому владению лежало общинное владение.

Что надо было сделать для спасения России? Только одно: успокоить эту самую крестьянскую душу. Как? Да не расстрелами, конечно, а открытием крестьянину пути свободного и умелого землепользования, которое и обильно бы кормило его и утоляло бы его трудовой смысл.

Сделать крестьян собственниками, фермерами, предпринимателями — и Россия станет несокрушимой на века! Вот о чем мечтал Петр Аркадьевич в отличие о психически ненормальных троцких и ульяновых, для которых Россия была только полигоном.

Царь был согласен. Пока согласен. Да и как не согласиться, когда еще полыхали помещичьи усадьбы, а войска продолжали стрелять в бунтовавших крестьян.

Конечно, Николай II имел все основания быть довольным результатами усилий своего министра. Да что там царь, дарования премьера оценила вся Россия.

При всех ярлыках, которые в разные времена навешивали на Столыпина, никто не посмел упрекнуть его в бесчестии, личной корысти, трусости, беспринципности.

Он был столь ярким человеком, что к нему нельзя было относиться безразлично. Или его уважали и преклонялись перед ним, или ненавидели до такой степени, что пытались уничтожить.

Образованность и ум, умение широко мыслить сочетались в нем с такими глубинными чувствами, как любовь к родине и готовность жертвовать всем ради ее благополучия.

О его личном мужестве ходили легенды. Он был бесстрашен, когда возникала реальная угроза для его жизни, и н Иллюстрацией к его понятиям о чести может служить нашумевший факт — брошенный им вызов на дуэль депутату Государственной Думы Ф. И. Родичеву, пустившему в обиход выражение «столыпинские галстуки».

Все та же статистика показывает, что в годы после принятия основных государственных актов, составляющих суть столыпинской реформы, последовал мощный подъем народного хозяйства, вызванный стремительными преобразованиями на селе.

Главный итог столыпинской реформы подвел журнал «Вестник сельского хозяйства» за 1910 год. «Мысль, — писал он, — разбужена, вытолкнута на новую дорогу».

Звезда Столыпина взошла на российском политическом небосклоне не случайно. Он был востребован историей именно в столь драматический момент, потому что лучше, чем кто-либо другой, был способен помочь России, а вернее, спасти ее, вывести с минимальными потерями из грозных общественных катаклизмов.

Сколько раз на него покушались! Дом взорвали, дочь искалечили. А он работал. Еще бы немного, но… не судьба…

И не его вина, что этого не случилось… Слишком уж многим он поперек дороги встал — и правым, и левым, и самому царю. И погиб от руки революционера Богрова, когда его отставка все равно уже была предрешена царем…

Мы не случайно говорили о том, что царь был доволен результатами работы своего премьера, но не самим премьером. Как и всякая бездарность, Николай II не терпел в своем окружении ни людей с твердым характером, ни тех, кто превосходил его умом и широтой кругозора. Он считал, что подобные лица «узурпируют» его власть, «оттирают» самодержца на второй план, «насилуют» его волю.

Именно поэтому не пришелся ко двору С. Ю. Витте, а теперь наступала очередь второго по величине государственного деятеля России начала XX века — П. А. Столыпина.

Да, все было именно так, и «дорогой» Столыпин в какой-то момент начал мешать царю. С беспорядками и террором было покончено, экономика процветала, и независимый премьер был больше не нужен.

Реформы, задуманные им, не грозили устоям самодержавия, но революция была побеждена, и, как считали Николай II и его подсказчики из Совета объединенного дворянства, побеждена навсегда, а посему никаких реформ не требовалось вообще.

С начала с 1909 года начались мелкие, но систематические придирки и всевозможные жалобы и наговоры крайне правых царю на главу правительства.

Сыграло свою роль и то, «святой старец» Г. Распутин, несколько вертевшийся при дворе, к этому времени уже приобрел значительное влияние на экзальтированную царицу.

Скандальные похождения «старца» заставили Столыпина попросить царя выгнать Распутина из столицы. Вот тогда-то тот и произнес свою печально знаменитую фразу.

— Я, — сказал царь, — с вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы.

Вот так вот, ни больше, но и не меньше. Пусть рушатся устои, лишь бы кликуша была спокойна.

Конечно, понять императрицу было можно: Распутин был единственным человеком, который мог влиять на болезнь сына, и его отсутствие при дворе могло, как казалась самой Аликс, привести к трагическим последствиям.

Но то, что было позволено истеричной женщине, не могло быть позволено императору огромной страны. Когда сына Петра I стал превращаться в угрозу государству, Петр предал его суду. И если говорить откровенно, то Николай II вообще не имел права жениться на женщине, наследственной болезнью которой была гомеофилия.

Как известно, история не любит сосолагательного наклонения, но можно все же представить: не было бы больного царевича, не было бы при дворе и Распутина. А если бы и был (царская чета именно так общалась с русским народом), то вряд ли бы имел такую власть.

Понятно, что узнавшая оот мужа о предложении Столыпина Александра Федоровна возненавидела Столыпина и решила использовать первую же возможность, чтобы потребовать отставки ненавистного премьера.

Долго ждать ей не пришлось, поскольку очень скоро разразился правительственный кризис при утверждении штатов Морского генерального штаба.

Поскольку это вызывало дополнительные расходы, Столыпин решил провести его штаты через Думу, которая утверждала бюджет.

Немедленно последовал донос Николаю II, который был «верховным вождем армии» и считал, что все дела о вооруженных силах — его личная компетенция. Проведенный через Думу и Государственный совет законопроект о штатах МГШ Николай II демонстративно не утвердил.

В марте 1911 года разразился новый и на этот раз более серьезный для Столыпина кризис. Он решил учредить земство в западных губерниях, введя при выборах национальные курии.

Правые поспешили дать бой Столыпину в Государственном совете и, получив негласное разрешение царя, проголосовали против национальных курий, что составляло ядро законопроекта.

Итоги голосования явились для Столыпина полной неожиданностью и означали, что Николай предал своего премьера.

Столыпин подал в отставку, заявив, что легитимистские лидеры «ведут страну к погибели, что они говорят: „Не надо законодательствовать, а надо только управлять“, т. е. отказаться от какой-либо модернизации политического строя и его приспособления к изменившейся обстановке».

Однако царь с отставкой не спешил. И не потому, что беспокоился за страну. Отнюдь. Он не признавал за министрами права выходить в отставку по собственному желанию, считая, что это принцип конституционной монархии и самодержец может лишать министров их постов только по собственному усмотрению.

Сыграло свою роль и давление со стороны великих князей и вдовствующей императрицы Марии Федоровны, считавшей, что Столыпин остается единственным человеком, способным привести Россию к «светлому будущему».

Таким образом, Николай не принял отставки Столыпина, который, уверовав в свои силы, выдвинул перед царем ряд жестких условий. Он соглашался взять отставку назад, если, во-первых, Дума и Государственный совет будут распущены на три дня и законопроект будет проведен по специальной 87-п статье, предусматривавшей право правительства издавать законы во время перерывов занятий законодательных палат. Главных своих противников — П. Н. Дурново и В. Ф. Трепова — Столыпин требовал удалить из Государственного совета, а с 1 января 1912 года назначить туда 30 новых членов по его выбору.

Царь не сказал ни да, ни нет, но после очередной встречи с великокняжеской родней уступил. Некоторым из членов Думы Столыпин показывал листок, на котором рукой царя были записаны все поставленные ему условия.

Надо было хорошо знать своего государя, никогда и никому не прощавшего подобных «силовых приемов» в обращении с собой. Но дело было уже не только в этом.

Царю было хорошо известно намерение Столыпина вводить в земство представителей крестьянства, а это была уже политика, грозившая устоям дворянского государства.

Поползли слухи о скорой отставке премьера. в этом не было ничего случайного. Аграрная политика Столыпина состояла в кричащем противоречии с его остальной политикой.

Она меняла экономический фундамент страны, в то самое время как вся остальная политика стремится сохранить в возможно большей неприкосновенности политическую «надстройку» и лишь слегка украшает ее фасад.

Конечно же, Столыпин был выдающимся деятелем и политиком, но при существовании такой системы, которая была в России, все его проекты «разбивались» о непонимание или о нежелание понять всю важность его начинаний.

Реформы, задуманные Столыпиным (преобразование местного управления, государственное страхование рабочих, введение всеобщего начального образования, введение земства в западных губерниях и т. д.) тоже не были уже нужны, поскольку Николай II и его помощники из Совета объединенного дворянства считали, что революция в стране побеждена раз и навсегда.

Царь отплатил неблагодарностью. Такое отношение царя к своему премьер-министру было на виду у их окружения, что создавало для Столыпина значительные трудности.

«Неоднократно предав Столыпина и поставив его в беззащитное положение по отношению к явным и тайным врагам, — писал видный русский юрист А. Ф. Кони, — „обожаемый монарх“ не нашел возможным быть на похоронах убитого, но зато нашел возможным прекратить дело о попустителях убийцам».

Мы уже говорили о сюрреализме русской истории, и убийство Столыпина есть не что иное, как его лучшее подтверждение. Давайте себе на минуту представим, что во главе России стоит не убогий Николай II, а мудрый и все понимающий монарх.

Будет он менять премьера только потому, что когда-то был вынужден уступить его требованиям, которые пошли на пользу страны?

Да, конечно же, нет. Он не только даст зеленую улицу всем начинаниям такого премьера, но и будет всячески поддерживать его. И тогда никаких большевиков, никакого семнадцатого года, а, действительно, великая Россия с мощной экономикой и высоким уровнем жизни. Но, увы…

Отражением такого отношения к премьеру стало и отношение к нему высших кругов российского общества.

«Я только что из Москвы, — писал один из современников, — где страшно гнетущее настроение, как и везде в России. Живем в каком-то кошмаре. Светлыми лучами в этом непроницаемом мраке является редкая энергия и вера в хорошее будущее нашего Петра Аркадьевича… Но сумеет ли он побороть ужасную силу разрушения, это большой вопрос. Необходимо отрезвление общества, а его нет».

Судьба премьера была решена. В августе 1911 года Столыпин отдыхал в своем имении, где работал над новыми проектами, которые собирался представить на заседании Думы.

Однако работу пришлось прервать из-за поездки в Киев, где должен был открыться памятник Александру II. Пребывание в Киеве началось с очередного оскорбления со стороны монарха.

Столыпину не нашлось места в автомобилях, в которых следовала царская свита — ему явно давали понять, что он лишний. Председателю Совета министров пришлось искать извозчика. В этот момент его увидел приехавший в Киев Распутин и завопил на всю улицу:

— Смерть за ним, Смерть за ним едет. За Петром… за ним!

К сожалению, он не ошибся, Смерть действительно нашла Петра Аркадьевича. Сейчас бессмысленно спорить о том, было ли убийство Столыпина провокацией полицйии, которой было известно недовольство царя премьером или же преступная халатность высших полицейских чинов.

Но когда начинаешь вспоминать, что заместитель министра внутренних дел генерал Курлов, отвечавший за охрану высших чинов империи, был близок с Распутиным и именно его агентом был убийца Богров, то невольно возникают вопросы.

Конечно, Николай II не отдавал приказа убить Столыпина. Но ему и не надо было этого делать. Вспомним гибель Первого секретаря ЦК компартии Белоруссии Петра Машерова. Вряд ли ненавидевший и, надо полагать, боявшийся его Брежнев высказывал вслух мысли о его устранении. Все дело было в умении людей из соответствующих служб читать между строк.

В результате более чем странная гибель в автомобильной катастрофе единственного партийного лидера, который пользовался неподдельной любовью народа.

Более того, на похоронах Машерова не было ни лично самого Леонида Ильчиа, ни его холуев. И это в то самое время, когда уход любого партийного бонзы воспринимался вселенской трагедией.

Именно в силу всех этих недомолвок, нелепиц и случайностей убийство Петра Аркадьевича бросило тень на высшие сферы империи. И, видимо, не случайно жена премьера Ольга Борисовна не пустила императора к умирающему мужу.

Характерно, что царь и его семья присутствовали только на панихиде, после которой уехали отдыхать в Севастополь, откуда Николай сразу же написал матери: «Тут я отдыхаю хорошо и сплю много, потому что в Киеве сна не хватало: поздно ложился и рано вставал». И ни слова о большой утрате и великом несчастье для страны.

Надо заметить, что Николай II не изобрел ничего нового. Как и многие другие люди, он был готов наступать на горло собственной песне, когда ему грозила смертельная опасность и быстро забывать сделанное для него добро. О стране здесь не было и речи.

Таким был Иван Грозный, который целых тринадцать лет терпел нравоучения Сильвестра и Адашева и быстро покончил со своими наставниками в тот самый день, как только почувствовал, что сможет обходиться без них.

Точно таким же был и Сталин, который первые полтора года войны гробил армию, а потом, стиснув зубы, был вынужден слушать Жукова. Но как только он увидел, что «победа будет за нами», он снова принялся издеваться над маршалами и генералами. И чего только стила та бесконечная нервотрепка, в которую лучший друг всех военачальников превратил жизнь Маршала Победы.

Да, любой правитель, если он, конечно, в первую очередь болеет о вверенном ему государстве, каждый день читал бы благодарственные молитвы Богу за то, что тот послал ему такого премьера. Любой, но не российский!

Этому он только мешал! А если он и нуждался в нем, то отнюдь не потому, что тот радел о процветании России, но, будучи монархистом, стоял за незыблемость монархического строя. Именно он защищал интересы царствующей династии, часто брал на себя удары за царские указы и распоряжения, не популярные в обществе и народе, хотя не имел к ним отношения.

Конечно, Николай II не состоял в заговоре против своего первого министра, но то, что его убийство было совершено с его молчаливого согласия, не вызывает сомнения. Да и как иначе объяснить тот факт, что лица, отвечавшие за безопасность премьера, были освобождены от следствия указание царя?

А знаменитая фраза Николая II новому премьеру? «Надеюсь, — сказал царь, — вы не будете держать меня в той тени, в какой я пребывал при вашем предшественнике!»

Вялость, тупость и бессилие сыграли свою роковую роль. И именно поэтому после Столыпина ни одного путного человека на посту премьера больше не находилось.

Впрочем, царскую чету это не волновало. «Мне кажется, — говорила императрица новому премьеру Коковцеву, — Вы очень чтите его память и придаете слишком много значения его деятельности и его личности. Верьте мне, не надо так жалеть тех, кого не стало. Я уверена, что каждый исполняет свою роль и свое предназначение, и если кого нет среди нас, то это потому, что он уже окончил свою роль и должен стушеваться, так как ему нечего больше исполнять. Он умер, потому что Провидение судило, что в этот день его не станет. Не говорите о нем больше никогда. Я уверена, что Столыпин умер, чтобы уступить Вам место, и что это для блага России…»

Хорошо сказано, не правда ли: «умер ради места и для блага!» И это говорит та самая Александра Федоровна, которая считала себя истинной христианской.

Впрочем, какое тут православие! Каждое ее слово о Петре Аркадьевиче пропитано ненавистью к реформатору и злобой. Фактически зомбированная старцем императрица торжествует и умывает руки.

Как это всегда бывает, истинную силу и величие Столыпина стали понимать только после роковых выстрелов в киевском театре. Даже недоброжелатели Столыпина признавали его высокий авторитет.

Крупный государственный деятель того времени Александр Иванович Гучков, относившийся к Столыпину не самым лучшим образом, вынужден был признать: «После него не видно заметного человека, который бы его заменил».

Но самое парадоксальное заключается в том, что позволив убить Столыпина, царь и его кликуша подрубили тот давно уже начинавший загнивать сук, на котором сидели они сами.

«Слушайся нашего Друга, — писала императрица мужу летом 1915 года, — верь ему… Та страна, Государь, которая направляется Божьим человеком, не может погибнуть… Передаю тебе его поручение, вызванное ночным видением. Он просит тебя приказать начать наступление возле Риги, говорит, что это необходимо».

Остается только добавить, что страна, которой управляет «Божий человек», обречена. Царскую семью расстреляли отнюдь не потому, что Распутин предрекал: «Не будет меня — пропадете и вы». Они погибли потому, что в ней к тому времени не было столыпиных и витте, ибо только эти титаны могли держать ситуацию под контролем.

Равной Столыпину по масштабу личности в России не оказалось. Она выдохлась. Страной, по сути, управляли неврастеники и непрофессионалы.

И как тут не вспомнить судьбу А. Н. Косыгина, которого с его стремлением к оздоровлению «социалистической» экономики убрали в угоду лично Леониду Ильичу Брежневу, своим безволием и нерешительностью весьма напоминавшего Николая II?

Смерть Косыгина совпала с днём рождения Брежнева, и в течение двух-трёх дней страна не знала, что Косыгин умер.

Открыто радовались покушению на Столыпина социалистические газеты Франции и Италии. Причем убийство Столыпина неразрывно связывалось с грядущим убийством императора Николая II.

«А теперь, Николай, — писал в „Юманите“ Ж. Жорес, — великий всероссийский убийца, — твой черед!» Ему вторил редактор социалистической газеты «Avanti» Б. Муссолини: «Мрачный, зловещий, кровавый Столыпин заслужил свою судьбу. Русский пролетариат торжествует и ждет, когда будут рассыпаны кости батюшки-царя, чьи руки обагрены кровью… Слава человеку, осуществившему этот священный акт мщения!»

Напротив, вся патриотическая Россия скорбела по ушедшему премьеру. И когда наступило понимание того, что из жизни ушел один из редких уже исполинов, коих так много рождала раньше Русская земля, скорбь охватила многих.

«Что ценили в Столыпине? — вопрошал известный русский филосов В. В. Розанов и сам же отвечал: Я думаю, не программу, а человека и „воина“, вставшего на защиту Руси. Вся Русь почувствовала, что это ее ударили».

Нельзя не сказать и вот еще о чем. Столыпин работал в сложное время (если простое время когда-нибудь и было на Руси). Против «вешателя» Столыпина выступали все те силы, которые боролись с самодержавием в 1905–1907 годах.

Для радикалов он олицетворял репрессивную природу царизма. Для «инородцев» он символизировал российский национализм. Против его революционных реформ сверху выступали реакционеры и консерваторы из среды чиновничества и помещиков.

Не демонстрировали политической поддержки его работе даже те крестьяне, кто выходил из общин, а сопротивление крестьянских общин было отчаянным и зачастую весьма эффективным.

Когда-то Столыпин сказал своей дочери: «Родина требует себе служения настолько жертвенно-чистого, что малейшая мысль о личной выгоде омрачает душу и парализует всю работу».

Лучше, наверное, не скажешь, вот только с исполнением этого завета Петра Аркадьевича дело пока обстоит не очень. Но другого пути нет, и пока во власть люди будут идти, думая в первую очередь о себе, той самой великой России, о которой мечтал Столыпин, не будет…

Но как бы там не было, для царя всея Руси прозвенел второй звонок, но и он не был услышан. Больше звонков не будет. На смену ему придет погребальный колокол, который произвестит гибель империи и начало новой, самой страшной

Тайна отставки Главнокомандующего русской армией

История знает множество мифов. К числу таковых относится миф о «выдающемся полководце» великом князе Николае Николаевиче.

Как и все члены Дома Романовых, Николай Николаевич получил хорошее военное образование, был прекрасным наездником и хорошим кавалерийским начальником.

Но уже тогда подчиненные отмечали грубость, нетерпимость и мелочность великого князя Николая Николаевича, его огромное самомнение и стремление доминировать во всем.

Эти его качества выявились в полной мере тогда, когда великий князь начал активно вмешиваться во внутренние дела государства.

«Мой двоюродный брат Николаша, — говорил великий князь Александр Михайлович, — был превосходным строевым офицером. Не было равных ему в искусстве поддерживать строевую дисциплину, обучать солдат и готовить строевые смотры. Он отличался редкой честностью, но ограниченностью ума, был превосходным строевым офицером, но никудышным политиком».

Великий князь любил публично заявлять о своих воинственных намерениях. «Если он долго проживет, — сказал о нем прославленный полководец Скобелев в 1877 году, — для всех станет очевидным его стремление сесть на русский престол. Это будет самый опасный человек для царствующего императора».

Вот этого самого опасного для себя человека Николая II и назначил 20 июля 1914 года Главнокомандующим русской армией.

Возражения и протесты против подобных утверждений тонули в панегириках, воздаваемых великому князю Николаю Николаевичу. И авторами этих панегириков были люди, перед авторитетом которых невольно отступали на второй план разоблачители.

«Великий Князь Николай Николаевич! — восторженно восклицал генерал Ю. Н. Данилов. — Кто не слышал этого имени? Первый русский Верховный Главнокомандующий в период участия России в мировой войне.

Подчиненную ему армию он умел вести к победам; ее достоинство он умел сохранить и в период тяжких неудач. Великий Князь Николай Николаевич поражал всех, впервые его видевших, прежде всего своей выдающейся царственной внешностью, которая производила небывалое впечатление».

Однако факты говорят об обратном. Первые русские победы 1914 года в Восточной Пруссии и Галиции не привели к решительному успеху, а летом 1915 года над русской армией нависла угроза катастрофы.

Фронт в районе Горлицы был прорван, и немцы устремились в пределы Царства Польского и прибалтийских губерний. В августе вся русская Польша была в руках противника, были оставлены крепости Брест-Литовск и Новогеоргиевск.

От Главнокомандующего ждали твердости духа и скорейшего исправления сложившейся тревожной ситуации. Однако, этим надеждам не суждено было сбыться. И именно он несет ответственность за провал успешно начатой кампании 1914 года и за кровавое отступление 1915 года.

Именно под руководством великого князя Россия оказалась весной-летом 1915 года перед угрозой военного поражения, при командовании великого князя были оставлены обширные территории империи, несомненно, великий князь способствовал хаотичному и бездумному исходу сотен тысяч мирного населения, что резко ухудшило внутреннее положение в государстве.

Те же самые исторические факты свидетельствуют, что только после отстранения великого князя от верховного командования ситуация была стабилизирована, а в 1916 году стала резко меняться в лучшую сторону.

Однако царь в силу сюрреализма русской истории он не спешил расставаться с Верховным главнокомандующим. Да и зачем? Самому царю горе-полководец пока еще ничем не угрожал.

А менять его было надо. Мало того, что он оказался совершенно бездарным комнадующим, великий князь страдал психическими отколнениями, выразившимися в какой-то патологической жажде крови.

Впервые его болезнь обнаружилась во времярусско-турецкой войны, в которой он участвовал молодым офицером. В мирное время он утолял свою жажду крови на животных и никогда не упускал случая убить животное. Распутин пробовал его лечить, и это послужило поводом их сближения.

Когда речь идет о кровавых действиях Николая Николаевича, то нельзя умолчать о той печальной роли, которую при этом играл его сотрудник, начальник генерального штаба генерал Янушкевич.

В противоположность Николаю Николаевичу он был совсем здоровый человек, но по жестокости он даже превосходил его. Самым настойчивым образом он преследовал евреев и в этом отношении имел тайные полномочия великого князя.

Положение ухудшилось с тех пор, как переговоры Янушкевича с евреями по одному делу кончились для него неудачей.

Дело заключалось в следующем. Янушкевич владел заложенным за четыреста тысяч рублей имением. Через своего родственника он попытался выяснить, согласятся ли еврейские банки перенять этот долг от Тульского поземельного банка.

Банки отказались, а сам Янушкевич стал страстным врагом евреев. Сотни тысяч еврейских жизней лежат на его совести.

Начальник штаба Псковского фронта генерал Бонч-Бруевич рассказывал, что, назначенный командующим фронтом генерал Рузский уверял его, что все евреи шпионы.

По его мнению, именно еврейские шпионы были повинны в поражениях русских войск, и эти преступления должны быть искуплено уничтожением всего еврейства.

Его преследования евреев усиливались, и Распутин согласился хоть как-то обуздать кровавого генерала. Узнав об этом, Рузский начал интриговать против Распутина и восстановил против него Николая Николаевича.

Вскоре они окончательно выяснили свои отношения. Именно тогда княгиня Тарханова ходатайствовала перед Рузским о помиловании евреев, уличенных в неблаговидных поступках при военных поставках.

Она предъявила письмо, в котором содержалась просьба Распутина помиловать этих евреев. Начальник штаба Рузского пояснил, что Рузский просьбу исполнить не может и очень возмущен, что Распутин осмеливается его беспокоить своими просьбами.

Борьба между Распутиным и Рузским кончилась победой первого, и генерал подал в отставку по «болезненному состоянию здоровья».

Чувствуя полное превосходство Распутина, он решил с ним помириться, явившись к нему в полной парадной форме и при орденах. Однако Распутин встретил его холодно.

— Слушай, генерал! — сказал он. — Ты — вор. Ты украл у царя ордена. Тебя стоило бы повесить, а не дать обратно твою должность. Я не хочу твоей крови, но как ты осмеливаешься являться ко мне? Ты враг царя!

Рузский побледнел и удалился.

Столкновение Распутина с великим князем было неизебжно. И дело было не только в антисемите Рузском. «Вмешательство Ставки в дела гражданские в ущерб делам военным, — отмечал В. Н. Воейков, — стало все возрастать. Корень этого зла лежал в том обстоятельстве, что, когда писалось положение о Верховном Главнокомандующем на случай войны на нашем Западном фронте, предполагалось, что во главе армии будет стоять лично сам Государь».

При назначении Верховным Главнокомандующим великого князя Николая Николаевича вопрос этот был упущен из вида, чем и воспользовался генерал Янушкевич, чтобы от имени великого князя вмешиваться в вопросы внутреннего управления.

Это породило ненормальные отношения между Ставкой и верховным правлением государства; некоторые из министров, желая застраховать свое положение, ездили на поклон в Барановичи, где получали предписания, часто противоречащие Высочайшим указаниям.

Но если раньше старец спокойно взирал на такое положение дел, то в 1915 году, когда военный авторитет Николая Николаевича сильно пошатнулся, он решил сбросить его с поста Верховного главнокомандующего. Как и всегда в таких случаях, вражда носила чисто личный характер.

Дело в том, что именно дядя царя вместе со своей женой Анастасией и ее сестрой Милицей (прозванными при дворе «галками») ввел Распутина во дворец. И причиной охлаждения, а затем и вражды между царской четой и Николаем Николаевичем стал именно «старец».

Испугавшись огромной власти и влияния, которые получил Николай Николаевич, боясь, что он воспользуется ею, чтобы расправиться с ним, Распутин пришел к выводу, что спасти его в такой ситуации может только опала великого князя.

С этой целью «старец» повел против него систематическую кампанию, доказывал царице, что Николай Николаевич, пользуясь своим положением, задумал сам сесть на престол.

Плел интригу он исподволь, умно и последовательно, исходя из точного понимания психологии своей августейшей клиентки. Переписка Николая II и Александры Федоровны донесла до нас все этапы этой кампании.

20 сентября 1914 года Александра Федоровна писала царю: «Наш Друг рад за тебя, что ты уехал. Он остался очень доволен вчерашним свиданием с тобой. Он постоянно опасается, что Bonheur, т. е. собственно галки, хотят, чтобы он добился трона в П. либо в Галиции, что это их цель, но я сказала, чтобы она успокоила его: совершенно немыслимо, чтобы ты когда-либо рискнул сделать подобное. Григорий ревниво любит тебя, и для него невыносимо, чтобы Н. играл какую-либо роль».

(Bonheur — вел. кн. Николай Николаевич. Трон в П. — трон в Польше. «Она» — Вырубова. «Галки» — дочери черногорского короля Николая: Анастасия, которая была женой Николая Николаевича, и Милица — жена его брата Петра Николаевича. Н. — Николай Николаевич).

Далее «Друг» потребовал, чтобы царь как можно чаще показывался войскам, причем без Николая Николаевича, а царица — народу, чтобы не допустить дальнейшего роста популярности Верховного главнокомандующего за счет престижа и популярности царской четы.

В последующих письмах супруга требовала, чтобы царь не сообщал Николаю Николаевичу, куда он едет к войскам, и не брал бы его в свиту во время поездок по фронту.

Вначале царица в своем давлении на царя соблюдала некоторую осторожность и сдержанность, но оченьо скоро ее просьбы и советы заменяются прямыми указаниями.

«Докажи, что ты повелитель… Будь более решительным и уверенным в себе…» — наставляет Александра Федоровна мужа в письме от 4 апреля 1915 года.

«Хотя Н. поставлен очень высоко, ты выше его. Нашего Друга так же, как и меня, возмутило то, что Н. пишет свои телеграммы, ответы губернаторам и т. д. твоим стилем — он должен бы писать более просто и скромно… Будь уверен в себе и действуй».

Тем временем положение на фронтах становилось все хуже. Поражения на Северо-Западном фронте в январе 1915 года изводили Ставку. Вместе с поражениями падал и военный авторитет великого князя, и, как всегда бывает в таких случаях, началась охота на ведьм.

На этот раз в роли ведьм выступали немецкие шпионы, которых видел повсюду. Но этого было мало, по логике вещей, нужно было громкое дело, которое сразу же бы поставило все точки над и и объяснило стране причину столь бесславных поражений русского оружия. Иными словами, был нужен козел отпущения.

И такой козел был найден. Им стал некий полковник Мясоедов, который якобы передавал немцам важные сведения, что и привело к недавнему отступлению.

Судопроизводство велось тайно, и Мясоедов был казнен в ночь вынесения приговора.

Ставка, подстрекаемая контрразведкой, ухватилась за Мясоедова, чтобы объяснить поражения на фронте. С казнью поторопились — чтобы успокоить общественное мнение.

Выбор был сделан в высшей степени удачно: у Мясоедова были враги и в тайной полиции, и среди думских либералов. Можно было вполне рассчитывать, что при царивших в то время настроениях никто не поднимет голоса в защиту этого несчастного жандармского офицера.

«Измена» бывшего жандарма устраивала Главнокомандующего в качестве причины неуспехов армии, которой он командовал. Более того, она рикошетом (и еще каким) била и по военному министру, с которым у Николая Николаевича были очень плохие отношения.

Да что там Сухомлинов? Через военного министра и его жену ниточка тянулась к «Другу», а от него — к самой императрице! Как-никак, а она была немкой со всеми вытекающими отсюда последствиями.

В армии громко, не стесняясь ни местом, ни временем, шли разговоры о настойчивом требовании императрицей сепаратного мира, о предательстве ее в отношении фельдмаршала Китченера, о поездке которого она, якобы, сообщила немцам, и т. д.

И далеко не случайно такой осведомленный в делах двора человек, как генерал Спиридович сравнивал по политической важности последствия дела Мясоедова с убийством Распутина. Чтобы там не говорили, но впервые русское общественное мнение получило официальное подтверждение немецкого влияния в высоких правительственных кругах.

Позиция Гучкова полностью оправдывалась, и все было подготовлено для решительного выражения недоверия правительству.

Нависла угроза и над военным министром. Как мы уже говорили выше, Ставке нужен был суд над изменником, чтобы изменой объяснить неудачи на фронте, и особенно поражение Десятой армии.

Когда пришло сообщение о казни Мясоедова, стало известно, что армии не хватает оружия и боеприпасов, это и была главная причина отступления летом 1915 года.

Взятие Перемышля на некоторое время укрепило померкнувший из-за предыдущих неудач военный авторитет Великого князя.

Даже его явные недруги — императрица Александра Федоровна и Григорий Распутин — вынуждены были временно снизить активность своих интриг.

Однако победная эйфория продолжалась недолго. Германское командование, обеспокоенное неудачами австро-венгерских войск в Карпатах, вновь приняло решение помочь своему союзнику.

19 апреля германские войска начали наступление, получившее название Горлицкий прорыв. К исходу дня русская оборона была прорвана на глубину до четырех километров.

Резервы Ставки и Юго-Западного фронта, вводившиеся в сражение не организованно, по частям, быстро таяли, не оказывая существенного влияния на ход операции.

В последующие дни противник настойчиво стремился расширить участок прорыва, не меняя направления главного удара. Русские войска, неся большие потери, отходили.

В это время Николай Николаевич окончательно испортил отношения с Распутиным. Все началось с того, что секретарь Григория Распутина Арон Симанович замучил великого князя своими просьбами. Весьма, надо заметить, однообразными.

Все дело было в том, что многие жившие в России немцы в самый разгар разгоревшейся в ней шпиономании были сосланы в Сибирь, и Арон с благословления старца занимался весьма прибыльным для них делом, добиваясь у Ставки их возвращения домой.

Он обращался к Николаю Николаевичу с подобными просьбами чуть ли не каждый день, и разъяренный князь, в конце концов, написал Симановичу: «Удовлетворяю ходатайство в последний раз. Если пришлете еще одно, будете сосланы в Сибирь сами!»

Обиженный торгаш пожаловался своему хозяину, и Распутин послал великому князю телеграмму, в которой сообщил о своем намерении посетить Ставку и поговорить с ним.

Через три часа он получил ответ главнокомандующего: «Если приедешь, я тебя повешу!»

Сказать, что старец пришел в ярость, значит, не сказать ничего! Да что там говорить таких ударов он не получал никогда! «С того момента, — вспоминал позже Симанович, — он задумал при первой же возможности отомстить великому князю Николаю Николаевичу».

В одно прекрасно утро Распутин отправился во дворец и поведал императору о своем «божественном видении», благодаря которому он узнал, что через три дня царь получит телеграмму от главнокомандующего, в которой тот сообщит о том, что у армии осталось продовольственных запасов всего на три дня.

Через три дня из Ставки на самом деле пришла телеграмма от великого князя, в которой говорилось о нехватке хлеба в армии. И это было сущей правдой.

Продовольствие не подвозилось вовремя из-за «пробок» на транспорте. Никаких подтверждений того, что Николай Николаевич планировал заговор, найдено не было. Тем не менее, Симанович писал: «Его судьба решена. Никто не мог переубедить императора относительно того, что великий князь задумал поход на столицу с целью свержения его с престола».

Судьба великого князя будет решена позже, однако Распутин подготовил для своей мести благодатную почву. И ничего удивительного в этом не было.

С конца апреля события на фронтах развивались не в пользу России, хотя в сражениях были задействованы лучшие войска, в том числе цвет армии и опора монархии — гвардейские части.

Весной и летом 1915 года русская армия участвовала в ряде кровопролитных сражений, однако понесла огромные потери из-за недостаточного обеспечения боеприпасами и своевременным вооружением, особенно артиллерией.

Натиск «проклятых тевтонов» вынудил русскую армию отойти на Восток, оставив Галицию, Польшу и некоторые другие районы.

События лета 1915 года походили на огромную военную катастрофу, и командование на какое-то время просто деморализовано.

Русские войска были вынуждены оставить Галицию. Серьезно ухудшилось стратегическое положение их армий в Польше. Велики были потери русских войск.

10 июня 1915 года он выехал в Ставку, где провел серию совещаний с генералитетом и министрами и пришел к заключению о необходимости обновления высшей администрации.

Во время встречи с царственным племянником дурашливый и прямолинейный «дяд» угодил в поставленный для него хитрым и прозорливым Распутиным. И будь Николай Николаевич чуть-чуть поумней, он нашел бы доказательтства связи Распутина с немцами (даже если их не было).

На свою беду Верховный пошел по знакомой тропке и вместо того, чтобы терпеливо копать шпионское дело, клюнул на то, что подставил ему «Святой черт», — пьяный скандал в «Яре».

С этим самым докладом Николаша и поторопился выступить. На что он рассчитывал? Да, наверное, только на то, что на этот раз Распутину, который оскорбил императрицу, («старуху») прощения не будет.

Верховный предъявил царю длинный доклад о распутстве и пьяных кутежах «Друга». Затем Главнокомандующий заявил, что в доме Распутина постоянно толкутся немецкие агенты, и все, что делается в Ставке, через доверчивую Государыню становится известным в квартире на Гороховой, а потом и немецкому Генеральному штабу.

— Я ничего об этом не знаю… — растерянно проговорил царь.

Тогда уверовавший в свою победу Николаша предложил привезти в Ставку Александру Федоровну, показать ей доклад и… покончить с «Другом!»

Когда императрица узнала о происшедшем в Ставке, у нее началась горячка. Она впала в беспамятство и все время умоляла оставить ей Бэби, не заточать ее в монастырь, разрешить ей хотя бы видеть мужа и Маленького.

Открыто выступить против одного из самых авторитетных представителей дома Романовых Аликс не пожелала. Она предпочитала действовать через мужа, оказывая на него все большее влияние.

В письмах, отправленных царю при его поездках на фронт или по стране, Александра Федоровна всячески стремилась очернить Ставку, а верховного главнокомандующего представить опасным честолюбцем.

Ставку она называла «предательской», советовала мужу хранить в тайне дату и маршрут поездки в войска, иначе «шпионы, находящиеся в Ставке сразу же сообщат немцам, и тогда их аэропланы начнут действовать…»

В другом письме она сообщала НиколаюII, что в обществе Николая Николаевича воспринимают, как второго императора и, не стесняясь, называют НиколаемIII. Старались и близкие к Сухомлинову чиновники.

И царь уверовал: против него строится заговор во главе с его горячо любимым дядей!

Однако даже сейчас трусливый и скрытный царь не захотел оскорблять Николашу подозрениями. Он попросту заявил министрам: «В такой критический момент верховный вождь армии должен встать во главе ее».

22 августа Николай уехал в Ставку. Это был трудный для него отъезд. Ведь именно теперь он должен был объявить «любимому дяде» свое решение. Тому самому огромному Николаше, перед которым он всегда робел.

В поезде его, как всегда, ждало ее письмо.

«22.08.15, — писала жена. — Мой родной, любимый… Никогда они не видели раньше в тебе такой решимости… Ты наконец показываешь себя Государем, настоящим самодержцем, без которого Россия не может существовать…»

Отрешение от должности прошло без эксцессов. «Николаша» сразу понял: игра проиграна, и держал себя безукоризненно.

А царь… остался верен себе. Заняв пост дяди, он и не думал заниматься делами.

«Благодарение Богу, — присал он 25 августа жене, — все прошло — и вот я с этой новой ответственностью на моих плечах… Но да исполнится Воля Божья… Все утро этого памятного дня, 23 августа, прибывши сюда, я много молился и без конца перечитывал твое письмо.

Чем больше приближался момент нашей встречи с Николашей, тем больше мира воцарялось в моей душе. Николаша вошел с доброй бодрой улыбкой и просто спросил, когда я прикажу ему уехать.

Я таким же манером ответил, что он может оставаться на два дня. Потом мы поговорили о вопросах, касающихся военных операций, о некоторых генералах и пр. — и это было все».

Игры над пропастью

Шли годы, однако царь не менялся. И именно поэтому такой умный и наблюдательный человек, как генерал В. И. Гурко, бывший в свое время товарищем министра внутренних дел, считал, что «разобраться в сложных и разнообразных причинах разрушения русской государственности без выяснения основных свойств Николая и его супруги невозможно.

Участие в государственной жизни России и влияние на ход событий не только царя, но и покойной царицы слишком для этого значительны; они должны быть признаны едва ли не решающими».

На первое место он ставит безразличие царя к государственным делам. По его глубочайшему убеждению, царь «принуждал» себя заниматься ими, но они его не интересовали. Доклады министров были для него «тяжкой обузой».

«Опять министры с их докладами», — записал он однажды в дневнике. Министры, зная эту черту, стремились при аудиенциях сокращать свои доклады, а некоторые — вставлять в них забавные случаи и анекдоты.

Любимая сфера, где царь, по его собственному признанию, отдыхал душой, была среда гвардейских офицеров, где он с удовольствием слушал беседы об охоте, лошадях, мелочах военной службы, солдатские песни, военные рассказы и анекдоты.

Как отмечает Гурко, государственными делами царь занимался «с необыкновенной усидчивостью», творческий подход был ему совершенно чужд — «синтез по природе был ему недоступен». Кто-то метко заметил по этому поводу: «„миниатюрист“, накапливаемые за годы правления сведения не претворялись у него в знание».

Что же касается слабоволия царя, то Гурко указывал, что оно «было своеобразное и одностороннее». Состояло оно в том, что царь «не обладал даром повелевать», чем в большинстве случаев и обусловливалась смена им министров: не умея заставить их осуществлять свои собственные идеи, он надеялся, что преемник найдет более послушных исполнителей.

Царь «отнюдь не был безвольным, а, наоборот, отличался упорным стремлением к осуществлению зародившихся у него намерений».

Он был настолько упрям, что сотрудники ни в чем не могли его переубедить. Лишь однажды ему была навязана чужая воля — манифест 17 октября 1905 года.

Отличительной чертой царя было полнейшее равнодушие к людям. Он не испытывал никакой приязни даже к долголетним сотрудникам — с прекращением деловых отношений порывал с ними всякую связь.

Более того, с кем дольше сотрудничал, к тому относился менее дружественно, «тем менее ему доверял и тем охотнее с ним расставался».

Обычно каждый вновь назначенный министр был в фаворе, длительность которого была обратно пропорциональная его инициативности: чем последняя была больше, тем период царского расположения короче.

Инициатива расценивалась как посягательство на царские прерогативы. Естественным следствием было «стремление государя пользоваться указаниями людей безответственных, не облеченных никакой властью: поскольку они не были облечены официальными полномочиями, их советы можно было принимать без опасений: слушая их советы, царь был убежден, что „проявляет непосредственно свою личную волю“». Отсюда влияние на него таких людей, как князь В. П. Мещерский, А. М. Безобразов и др.

В общем, на взгляд Гурко, «командование кавалерийским полком его больше привлекало, нежели управление великой империей».

Царь не производил впечатления сильного человека, как Александр III. В результате обаяние царской власти стало постепенно пропадать не только в «обществе», но и в массах и, наконец, исчезло совсем. «При этих условиях ее крушение было неизбежно».

Сходную характеристику Николаю II дает в своих воспоминаниях и А. И. Мосолов. Его свидетельства тем более ценны, что автор в течение 16 лет был начальником канцелярии министерства двора, т. е. занимал пост, дававший ему возможность наблюдать царя непосредственно, а конечная цель его книги — апология покойного самодержца.

Так же, как и Гурко, Мосолов отмечал, что царь «увольнял лиц, даже долго при нем служивших с необычайной легкостью». «Для царя, — писал он далее, — министр был чиновником, подобно всякому другому».

Схема отношений с каждым вновь назначенным министром всегда была одна и та же: сначала переживался «медовый месяц», затем неизбежно появлялись «облака».

Расставался царь с очередным фаворитом «тем скорее, чем более министр настаивал на принципах, был человеком с определенной программой».

Мосолов подробно характеризует своеобразную черту царского характера, которую апологеты именовали «застенчивостью», а критики — «фальшью».

Черта эта проявлялась в том, что царь, во-первых, никогда не оспаривал утверждений своего собеседника, с которым был не согласен, и никогда сам лично не сообщал очередной жертве — министру, что уже принял решение об его отставке.

Министр являлся на очередной доклад, получал указание о дальнейшей работе, а приехав домой, находил личное письмо царя, извещавшее об отставке.

С точки зрения автора, это была не застенчивость, а отсутствие «гражданского мужества», иначе говоря, трусость. Характерно для мелочной аккуратности (не государственный деятель с размахом), что царь никогда не имел своего секретаря, сам ставил печати на свои письма, иногда просил помочь своего камердинера, но при этом всегда его проверял.

Протопресвитера русской армии в годы первой мировой войны, близко знавшего царя и пользовавшегося его расположением, Георгия Шавельского, человека умного и наблюдательного, поражал крайний эгоизм Николая II.

Царь, несомненно, любил родину, считал Шавельский, готов был даже жизнь за неё отдать, но в то же время реально, на практике, слишком дорожил своим покоем, привычками, здоровьем «и для охранения всего этого, может быть, не замечая того, жертвовал интересами государства».

Характерной чертой Николая II был «оптимизм, соединенный с каким-то фаталистическим спокойствием и беззаботностью в отношении будущего, с почти безразличным и равнодушным переживанием худого настоящего».

Он охотно слушал докладчика, когда речь шла о приятном, и проявлял «нетерпеливость, а иногда просто обрывал доклад, как только докладчик касался отрицательных, сторон, могущих повлечь печальные последствия».

Ответ всегда был один: всё наладится и устроится. Министр иностранных дел Сазонов передал автору один любопытный разговор с царем. «Я, Сергей Дмитриевич, — заявил царь своему собеседнику, — стараюсь ни над чем не задумываться и нахожу, что только так и можно править Россией. Иначе я давно был бы в гробу».

Это было его кредо. «Кто хотел бы заботиться исключительно о сохранении своего здоровья и безмятежного покоя, — умозаключал отец Георгий, — для того такой характер не оставлял желать лучшего».

Равнодушие царя и безразличие его ко всему и вся, кроме собственного благополучия, были так велики и всепоглощающи, что поражали каждого, кто сталкивался с ним.

«Было жуткое время», — вспоминал генерал Ю. М. Данилов, говоря о кануне падения Порт-Артура. «В царском поезде большинство было удручено событиями, сознавая их важность и тяжесть. Но император Николай II почти один хранил холодное, каменное спокойствие. Он по-прежнему интересовался общим количеством верст, сделанных им в разъездах по России, вспоминал эпизоды из разного рода охот… и т. д.»

Свидетелем «того же ледяного спокойствия» автору пришлось быть и в 1915 году во время отступления из Галиции.

«Что это, спрашивал я себя, — писал Данилов, — огромная, почти невероятная выдержка, достигнутая воспитанием, вера в божественную предначертанность событий или недостаточная сознательность?»

На свое счастье, Данилов недолго мучился подобными вопросами и очень скоро предельно ясно ответил на них.

«Государь, — считал он, — был человеком среднего масштаба, которого, несомненно, должны были тяготить государственные дела и те сложные события, которыми полно его царствование. Разумеется, не по плечу и не по знаниям ему было и непосредственное руководство войной… Безответственное и беспечальное житие, мне думается, Должно было бы более отвечать и внутреннему складу последнего русского монарха…»

О ничтожности царя как государственного деятеля писал и адмирал Бубнов, так же как и Данилов, постоянно видевший царя в ставке.

Его вывод был еще более категоричен. «Царь, — считал он, — не обладал, к сожалению, свойствами, необходимыми, чтобы править государством», у него просто для этого не хватало ума.

«За кровавое воскресение 9 января 1905 года, — писал в своих записках секретарь Распутина Симанович, Николай II получил прозвище „Кровавый“.

Он его не заслужил. Он был слабым, бесхарактерным человеком, и вся его жизнь была путаной, без плана. Все зависело от того, кто в данный момент находился около царя и имел на него влияние. Если не было противоположного влияния, царя можно было уговорить к любому делу и направить по любому направлению.

Его действия были противоречивы, бессмысленны, смешны и поэтому они имели пагубные последствия. Он казался безучастным и равнодушным. Его безучастие в решающие моменты жизни многих удивляло и отчаивало. Он действовал, как царь, супруг, отец и товарищ, офицер и христианин не должен был действовать».

Вспоминая о своих контактах с царем в бытность свою управляющим землеустройством и земледелием, А. Н. Наумов отмечал, что царь во время доклада не слушал, переводил речь на пустяки.

«Должен сознаться, — замечал по этому поводу автор, — что подобное отношение государя к вопросам существенного государственного значения произвело на меня в то время (1915 год) самое расхолаживающее впечатление».

Общая оценка личности царя у Наумова сводилась к следующему: «Обладая несомненным умом, острой памятью, немалой долей чуткости и любознательности, Николай Александрович все эти свои природные свойства направлял скорее на усвоение вещей, если так можно выразиться, мелочного порядка, а к государственным вопросам широкого принципиального значения относился поверхностно. Его мысли, вопросы, замечания, как я их вспоминаю, в большинстве случаев отличались относительной узостью, недостаточной серьезностью их содержания. В наших разговорах на общеполитические темы государь не проявлял глубины и широты государственно-мыслительного размаха, который так хотелось чувствовать в Верховном Правителе огромной Российской империи».

Как бы подводя итог всем этим оценкам, известный учёный-искусствовед и писатель Н. Врангель (отец белого генерала П. Н. Врангеля) писал: «Николай II ни точно очерченных пороков, ни ясно определенных качеств не имел, Он был безличен. Он ничего и никого не любил, ничем не дорожил… Талантливых и честных людей он инстинктивно чуждался и тяготел к ничтожным. Преданных не ценил, а доверялся первому попавшемуся. Для трона был непригоден».

Достоинства последнего русского самодержца, отмечаемые современниками, усугубляли его характеристику как личности, ничем не выдающейся.

Он был примерным семьянином, любил жену и детей. Именно чрезмерная привязанность к жене, как считали в «верхах» и помещичье-буржуазных политических кругах, и погубила монарха и монархию.

Переписка царской четы свидетельствует о прочной и нежной привязанности царя к своей супруге, четырем дочерям и больному сыну-наследнику.

Любимым местопребыванием царя было лоно семьи, а «чтение вдвоем, как свидетельствует Мосолов, было главным удовольствием царской четы». Царь мастерски читал на русском, английском, французском, датском языках и даже немецком. Последний он знал несколько хуже.

Один из биографов Николая II писал, что обвинения царя в пьянстве, которого якобы спаивал дворцовый комендант В. Н. Воейков, были необоснован, тем более что Воейков вообще никогда не пил.

Вряд ли это так было на самом деле. Особенно если учесть тот факт, что наследственной чертой почти всех Романовых был алкоголизм. Их кутежи принимали подчас самые непристойные формы. Рубили головы своим борзым собакам, лакали, стоя на четвереньках, шампанское из серебряной лохани…

Обычные повседневные выпивки не шли в счет. Сам Николай любовь к алкоголю унаследовал от отца. Десятки знавших его людей отмечали в своих воспоминаниях эту пагубную страсть.

Последний русский царь Николай II, в молодости служивший в лейб-гвардии гусарском полку, офицеры которого отличались беспробудным пьянством и казарменными шутками в духе поручика Ржевского, в компании приятелей частенько становился на четвереньки перед лоханью с шампанским и выл по-волчьи.

В его дневниковых записях тех лет то тут, то там мелькают фразы «пили дружно», «пили хорошо», «пили пиво и шампанское в биллиардной». Однажды за вечер выпили 125 бутылок шампанского, подсчитал Николай Александрович.

Повзрослев и оказавшись на троне, последний российский император пытался умереннее увлекаться алкогольными излишествами, отвлекавшими его от насущных дел. Но из-за частых пьянок, от которых он так и не смог отказаться, времени и сил на государственные дела все равно катастрофически не хватало.

К концу царствования дело зашло так далеко, что его почти не видели трезвым, что крайне тревожило царственную супругу.

Но в то же самое время царь любил простые здоровые удовольствия вроде охоты, особенно пешие прогулки, во время которых он приводил в изнеможение сопровождавших его флигель-адъютантов.

Адмирал Бубнов указывал, что царь был скромным человеком, приветливым и благосклонным. Никогда от него не слышали грубого или обидного слова.

Другой свидетель, генерал Данилов, выражал уверенность, что если бы Николай II не руководствовался ложными убеждениями с их трагическими последствиями, «то о нем сохранилась бы память как о симпатичном, простодушном и приятном в общении человеком».

Вот так вот, не больше, но и не меньше. Иван III стал собирателем русской земли, Петр I прославился ее преобразованием, Александр I победил Наполеона, Александр II уничтожил крепостное право, а Николай II вошел бы в историю как «простодушный и приятный в общении человек!»

Перефразируя известное изречение, в данном случае можно сказать, что достоинства царя были продолжением его недостатков. Есть еще много свидетельств подобного рода, но мы ограничились теми, которые исходят от людей, не только близко знавших Николая II, но, как правило, сочувствовавших ему и уж, конечно, целиком стоявших на почве ортодоксального монархизма.

Под каблуком Аликс

Кому не известна знаменитая фраза Николая II: «Лучше десять Распутиных, чем один скандал дома!»

И в этой фразе — весь царь, слабовольный и нерешительный. Даже сейчас сложно понять, чего было больше в царе: слабости или огромной любви к жене и нежелания причинить ей боль даже ценой ущерба стране.

Известно, что именно по этой причине все здровомыслящие люди (как штатские, так и военные) пытались отговорить царя от его намерения стать Главнокомандующим отступающей армии.

Однко Никоалй обладал удивительным качеством проявлять упрямоство там, где это совершенно не требовлаось, и умывать руки от действительно судьбоносных решений.

Он стал Гланокмоандующим, и именно с этого рокового для России момента со всем темпераментом, со всей своей страстью и, что еще страшнее, со всей неукротимой своей волей императрица начала ему помогать руководить страной и армией.

«30.08.15. Мой любимый, дорогой, — писала Аликс. — Следовало бы отделаться от Гучкова, но только как — вот в чем вопрос. В военное время нельзя ли выудить что-нибудь, на основании чего его можно было бы засадить? Он добивается анархии, он против нашей династии, которая, как говорит наш Друг, под защитой Господа…»

Напутствуя нового Главнокомандующего, царица писала: «Ты наконец показываешь себя… настоящим самодержцем… Единственное спасение в твоей твердости. Я знаю, что тебе это стоит, и ужасно за тебя страдаю. Прости меня, умоляю, мой ангел, что не оставляла тебя в покое и приставала к тебе так много». Но зато теперь все будет хорошо. «Будь в этом твердо уверен… Молитвы нашего Друга денно и нощно возносятся за тебя к небесам, и Господь их услышит».

После произведенного Распутиным и царицей «государственного переворота» царь демонстрировал полную покорность.

«Подумай, женушка моя, — писал он 25 августа, — не прийти ли тебе на помощь к муженьку, когда он отсутствует? Какая жалость, что ты не исполняла этой обязанности давно уже или хотя бы во время войны! Я не знаю более приятного чувства, как гордиться тобой, как я гордился все эти последние месяцы, когда ты неустанно докучала мне, заклиная быть твердым и держаться своего мнения».

Эта просьба означала, что царь фактически передавал власть в Петрограде жене — частному лицу, бывшему по российским законам таким же подданным царя, как и остальные 170 миллионов российских жителей.

Естественно, царица была в полном восторге. «О мой дорогой, я так тронута, что ты просишь моей помощи, я всегда готова все сделать для тебя, но не люблю вмешиваться непрошенно, только здесь (в вопросе об отстранении Николая Николаевича) я чувствовала, что слишком много было поставлено на карту!»

Супруг ей отвечал: «Будь совершенно спокойна и уверена во мне, моя душка — Солнышко. Моя воля теперь тверда и ум более здрав, чем перед отъездом».

Дальше — больше! Царя уже не просят — ему приказывают.

«Возьми клочок бумаги и запиши себе, — приказывает царица мужу 11 сентября 1915 года, — о чем тебе нужно переговорить, и затем дай эту бумажку старику (И. Л. Горемыкину), чтобы ему легче было запомнить все вопросы». Далее следовал перечень этих вопросов.

«Вот тебе, дружок, список имен… которые могли быть кандидатами на место Самарина», — пишет она в письме от 7 сентября.

«Скорей смени министров!» — получает монарх приказ на другой день.

Отставка Николая Николаевича стала началом эры «министерской чехарды», и почти все министерские назначения за тот период были произведены по требованию Распутина.

Из переписки видно, как Распутин и царица входили во вкус управления страной, расширяя сферу своего влияния. В письме от 14 сентября царица предлагает царю главнокомандующего юго-западным фронтом Н. И. Иванова взять в ставку, заменив Щербачевым, и сделать его чем-то вроде комиссара при Алексееве, которому она и «старец» не доверяют.

«Подумай об Иванове, дорогой мой. Мне думается, ты будешь спокойнее, если Иванов будет с Алексеевым в ставке».

2 ноября царица высказала свое беспокойство в отношении положении дел на Балканах: «Всегда надо энергично следить за Балканами и показывать им нашу силу и настойчивость… Надо их прибрать к рукам теперь, пока у них большие затруднения», потому что после войны «эгоистическая политика Англии резко столкнется нашей».

Внутренняя политика целиком стала сферой влияния Распутина и царицы. «Только поскорее прикрой Думу — раньше, чем они успеют сделать свои вопросы, — приказывает она мужу — Будь и впредь также энергичен!»

«Милый, запрети этот московский съезд (земского и городского союзов), это совершенно недопустимо: он будет похуже Думы».

Предметом забот и указаний царицы и «старца» становятся продовольственный вопрос, добыча угля, выпуск новых бумажных денег.

Более того, Распутин решил, что для него настало время вплотную заняться военными делами, чтобы выправить положение на фронте.

«Теперь, чтобы не забыть, я должна передать тебе поручение от нашего Друга, вызванное Его ночным видением, — сообщается Николаю 15 ноября. — Он просит тебя приказать начать наступление возле Риги, говорит, что это необходимо… он говорит, что именно теперь это самое важное, и настоятельно просит тебя, чтобы ты приказал нашим наступать».

Ответ на указания — полное послушание. Поздравляя императрицу с новым, 1916 года. Николай пишет ей 31 декабря: «Если б только ты знала, как это поддерживает меня и как вознаграждает меня за мою работу, ответственность, тревоги и пр. Право, не знаю, как бы я выдержал все это, если бы богу не было угодно дать мне тебя в жены и друзья. Я всерьез говорю это».

Не знаю, как Николай, но страна бы не только выдержала, но и помолилась бы тому самому Богу, который так неосторожно соеденил эту сладку парочку.

В 1916 году диапазон прямого вмешательства царицы и Распутина в государственные дела все более расширяется. Фактически царица уже управляет страной.

Она вызывает министров, принимает от них доклады и отдает распоряжения, против которых они не только не возражают, но которых просят. Причем делается это отнюдь не захватным порядком, а по горячему желанию самого царя.

«Да, действительно, тебе надо быть моими глазами и ушами там, в столице, пока, мне приходится сидеть здесь, — пишет он в Царское Село 23 сентября 1916 глда. — На твоей обязанности лежит поддерживать согласие и единение среди министров — этим ты приносишь огромную пользу мне и нашей стране! О бесценное Солнышко, я так счастлив, что ты, наконец, нашла себе подходящее дело! Теперь я, конечно, буду спокоен и не буду мучиться, по крайней мере, о внутренних делах».

В своих наставлениях мужу царицу прежде всего заботится об укреплении позиций «Друга».

«Держи мою записку перед собой, — пишет она 27 сентября 1916 года. — Наш Друг просил тебя переговорить по поводу всех этих вопросов с Протопоповым, и будет очень хорошо, если ты поговоришь с ним о нашем Друге и скажешь ему, что он должен слушать Его и доверять Его советам — пусть он почувствует, что ты не избегаешь Его имени».

Этот приказ повторяется снова, в конце письма: «Вели ему слушаться советов нашего Друга… пожалуйста, скажи это, пусть он видит, что ты Ему доверяешь, он знает Его. Держи эту бумагу перед собой».

Влияние Распутина к осени 1916 года было так велико, что кажется неправдоподобным даже для историка, отдаленного от описываемых событий более чем полувеком.

В этом отношении вызывает подлинное изумление факт, связанный с вмешательством «старца» в дела юго-западного фронта. Когда царь отдал Брусилову приказ о приостановке наступления, «Друг» остался «очень доволен» распоряжением «папы» и заявил: «Будет хорошо».

Однако Брусилов сумел настоять на отмене приказа и продолжал наступление. Узнав об этом, царица телеграфировала: «Он очень расстроен тем, что не последовали твоему плану… Твои мысли внушены свыше».

Вслед за телеграммой полетело письмо: «Милый, наш Друг совершенно вне себя от того, что Брусилов не послушался твоего приказа о приостановке наступления. Он говорит, что тебе было внушено свыше издать этот приказ… Надеется, что. ты все же будешь настаивать на своем решении».

В тот же день царь в ответ шлет письмо, где в извиняющемся тоне объясняет, почему изменил свое первоначальное решение и добавляет: «Эти подробности только для тебя одной — прошу тебя, дорогая! Передай Ему только: папа приказал принять разумные меры!»

Но царица была неумолима: «Ты должен на этом настоять — ты глава…»

Спустя два дня царь сообщает: «Дорогая моя, Брусилов немедленно по получении моего приказания отдал распоряжение остановиться и только спросил, надо ли отсылать обратно прибывающие войска (этим и было обусловлено решение о продолжении наступления) или разрешить им продолжать их движение».

А был ли заговор?

9 ноября 1916 года в кабинет генерала Алексеева в Ставке Главнокомандующего в Могилеве вошел Пуришкевич.

— Речь, — с места в карьер начал мятежный депутат, — пойдет о Распутине, и сегодня за обедом я попытаюсь обратить внимание императора на ту печальную ситуацию, заложниками которой все мы оказались… Дальше так продолжаться не может!

— Понимаю… — кивнул Алексеев, — только из этого ничего не получиться! Царю уже много раз намекали на ту весьма неблагоприятную роль, которую играет императрица вместе с этим… святым… Несколько дней назад великий князь Николай Михайлович прямо потребовал, что бы царь оградил себя от вмешательства своей любимой супруги в государственные дела и спас страну, которая стоит на пороге страшных потрясений!

— И что?

— Ничего! Государь все рассказал императрице, и она потребовала сослать великого князя в Сибирь по обвинению в государственной измене…

— Черт знает что! — не выдержал Пуришкевич.

Алексеев внимательно взглянул на гостя, но ничего не сказал и снова затянулся папиросой. В комнате повисла тишина.

— Что же касается Распутина, — продолжал Алексеев, — то я говорил о нем с Александрой Федоровной, когда она приезжала летом в Ставку… После обеда я прогуливался с нею по саду, и она спросила меня, как я отнесусь к приезду в Ставку Распутина. По ее словам, визит этого чудесного и святого человека, на которого все клевещут, принесет счастье нашему оружию. Я ответил, что в ту самую минуту, когда этот чудесный человек появится в Ставке, я подам прошение об отставке…

Алексеев глубоко затянулся и продолжал:

— Видели бы вы лицо императрицы! Она взглянула на меня так, словно я оскорбил ее в лучших чувствах, и отошла от меня, даже не попрощавшись! А за ужином царь посмотрел на меня с такой болью в глазах, что мне стало не по себе… Вы же знаете, как относится к своей Аликс…

— Знаю, — без особого почтения кивнул Пуришкевич. — Но было бы гораздо лучше и для него самого и для всех нас, если бы он с такой болью относился к гибнущей стране!

— Владимир Михайлович, — укоризненно взглянул на гостя Алексеев, — зачем вы заставляете меня напоминать вам о том, что вы говорите о самодержце земли русской?

— Боже ты мой! — воскликнул Пуришкевич. — Да когда же кончится все это пустословие! Как я устал от всех этих слов! Самодержец, русская земля, святая вера! Да неужели вы не видите, что все мы стоим на краю пропасти, в которую нас тянет этот самый самодержец?

— Я прошу вас успокоиться, Владимир Михайлович, — произнес Алексеев, — и понять меня! Это вы в своей Думе говорите все, что хотите, но как вы прикажите вести себя мне, если только при одном намеке на Распутина, император морщится, словно от зубной боли, и просит не касаться этого столь болезненного для него вопроса? Государь никогда не пойдет против жены. И вам это прекрасно известно!

— Известно, — махнул рукой Пуришкевич, — я и не надеюсь уговорить его…

— Зачем же вы приехали?

— К вам, генерал! Потому что у нас остается только один выход…

Алексеев вопросительно сморит на Пуришкевича.

— И если мы не можем уговорить царя покончить с Распутиным и вмешательством императрицы в дела государства, то… — развел он руками.

— Его надо заставить? — договорил за него Алексеев. — Так?

— Именно так! — снова повысил голос Пуришкевич.

Алексеев грустно усмехнулся и ничего не ответил.

— Михаил Васильевич, — раздраженно заговорил Пуришкевич, — мне порядком надоела вся эта возня вокруг трона, напоминающая сказку Андерсена о голом короле! Мы все ратуем за великую Россию, но когда для этой самой России надо что-то делать, никто ничего делать не хочет! И даже вы не хотите быть со мной откровенным!

— Что вы имеете в виду? — удивленно взглянул на Пуришкевича Алексеев.

— Я имею в виду, — понизил тот голос, — вашу недавнюю встречу с эмиссаром князя Львова Вырубовым, который предложил вам покончить с влиянием царицы на Николая II и добиться ее отправки в Крым или Англию. Вы не сказали ни да, ни нет, но при этом показали на календаре на 16 ноября сего года! Или это не так?

Алексеев не ответил.

— И мне непонятно, почему вы не хотите объединить усилия всех честных людей, болеющих за будущее России и не покончить с той унизительной ситуацией, заложниками которой все мы оказались? Или вы на самом деле думаете, что о тех заговорах, которые вольно или невольно плетутся в самых высших кругах, никто ничего не знает? При этом вы почему-то забываете о том, что счет идет уже не дни, и может быть завтра будет уже поздно! А вы не думаете, что могут найтись другие, куда более решительные люди, которые уже не будут ходить вокруг или около, а прямо потребуют то, о чем мы только шепчемся? И все мы в таком случае можем оказаться не у дел?

Алексеев бросил взгляд на часы и поднялся со своего кресла.

— Через пять минут начнется обед, — произнес он. — Что же касается нашего разговора, то мы закончим его после вашего разговора с царем… Идемте!

Из разговора с царем у Пуришкевича ничего не вышло, тот просто не стал его слушать. Но нас сейчас гораздо больше интересует фраза Владимира Митрофановича о встрече генерала Алексеева с князем Львовым и таинственная дата 16 ноября, на которую якобы был назначен переворот.

Так ли было все на самом деле, и действительно ли существовал заговор генералов против царя, в который и по сей ден верят многие историки.

Оно и понятно, для русских людей вообще нет ничего слаще, нежели оправдание любого поражения вмешательством третьих сил. И вместо того, чтобы сказать открвоенно: «Ды, в случившемся виноваты мы, потому что мы не способны на настоящее дело, а можем только скулить о всесильных масонах, евреях и прочих таинственных силах, которые вот уже столько лет гробят русскую историю!»

Но нет! Чуть что: заговор! Если что не так: виноваты жидомасоны!

А теперь давайте посмотрим, что такое заговор и откуда он берется. Заговор по большому счету есть не что иное, как организация недовольных чем-то лиц с целью изменить существующее положение.

При этом словоу заговор всегда придается некий негатив: вот, мол, собрались нехорошие люди и решили сбросить царя. Но при этом не надо забывать и то, что заговорщики заговорщиками рознь.

Заговорщики, убившие Павла I, весьма отличаются от заговорщиков, которые собирались покончить с Николаем II. Первые действовали во имя собственного блага, поскольку первый антидворянский русский царь весьма напугал их своим намерением заставить служить родине.

И все сказки о заговоре масонов есть опять же крик бабьей русской души. Да, почти все дворяне были масонами, но действовали они в интересах своего класса, а отнюдь не для достижения масонских целей, которые по своей утопичности весьма напонимают маркистские.

Да и масонами они были весьма отногсительными. Скорее для них это была игра. Не способные на поступок, все эти уже начинавшие вырождаться люди искали утешения в таинственных обрядах и надували щеки от сознания своей причастности к чему-то великому.

Чего на самом деле не было и в помине, и, говоря откровенно, все их покртые завесой густой тайны заседания напоминали устроенный Остапом Бедером вечер, на котором он собирал с доверчивых простаков деньги по помощь детям.

Теперь давайте посомтрим на сложившуюся осенью 1916 года ситуацию. Были ли в стране недовольные царем? Конечно, были! Были ли среди ни генералы? Тоже были!

Да что там генералы, если, начиная с осени 1916 года, в оппозицию к Николаю II встали не только левые радикалы и либеральная Госдума, но даже ближайшие родственники самого царя — великие князья, которых на момент революции насчитывалось 15 человек. Их демарши вошли в историю, как «великокняжеская фронда».

Общим требованием великих князей стало устранение от управления страной Распутина и царицы-немки, и введение ответственного министерства.

Особенно радикальными для великого князя взглядами отличался Николай Михайлович, за свой радикализм даже получивший от современников прозвище «Филипп Эгалите», подобно своему «тёзке».

1 ноября 1916 года Николай Михайлович направил царю от имени всей семьи письмо, потребовавшее отстранения императрицы от управления страной и введения ответственного министерства.

«Пока производимый тобою выбор министров при том же сотрудничестве был известен только ограниченному кругу лиц, дела могли ещё идти, но раз способ стал известен всем и каждому и об этих методах распространилось во всех слоях общества, так дальше управлять Россией немыслимо…Ты веришь Александре Федоровне. Оно и понятно. Но что исходит из её уст, есть результат ловких подтасовок, а не действительной правды…Если бы тебе удалось устранить это постоянное вторгательство во все дела тёмных сил, сразу началось бы возрождение России и вернулось бы утраченное тобою доверие громадного большинства твоих подданных. Все последующее быстро наладится само собой; ты найдешь людей, которые, при изменившихся условиях, согласятся работать под твоим личным руководством… Когда время настанет, а оно уже не за горами, ты сам, с высоты престола можешь даровать желанную ответственность министров перед тобою и законодательными учреждениями…»

7 ноября 1916 года с аналогичным письмом к царю обратился великий князь НиколайНиколаевич.

«Опомнись, — писал он, — пока не поздно. Дай ответственное министерство. Еще в июне того года я тебе говорил об этом. Ты все медлишь. Смотри, чтобы не поздно было потом. Пока еще время есть, потом уже поздно будет…»

11 ноября похожее письмо написал великий князь Георгий Михайлович, особо отметивший всеобщую ненависть к премьер-министру Штюрмеру, в тот же день — Михаил Александрович, а 15 ноября и Михаил Михайлович.

Среди других членов императорской фамилии следует отметить великого князя Александра Михайловича, зятя Николая II принца Ольденбургского П. А., тётю Марию Павловну и даже будущего предполагаемого преемника на престоле, великого князя Михаила Александровича, который прямо заявлял, что «сочувствует английским порядкам».

Более того, в оппозицию к царю встала даже его собственная мать, вдовствующая императрица МарияФедоровна, 28 октября в Киеве потребовавшая отставки Штюрмера.

Хватало среди недовольных царской политикой и генералов. Но в то же самое время их объединяла любовь к России, а отнюдь не какие-то там отвлеченные масонские лозунги.

Понятно, что тема любого заговора — самый настоящий Колондайк для историков и, особенно, романистов. Писать на эти темы можно вечно, и каждый раз выдвигать все новые и новые версии. А знаете, почему? Потому что никакого заговора не было. Заговор есть всегда резултьтат. Тот или иной.

Но разве можно упрекнуть генерала Алекссева в том, что он шел на поводу у масонов и стремился только в угоду им свергнуть бездарного царя, которой управляла его кликуша-жена?

Да тысячу раз нет! Ведь именно он, генерал Алексесев, возглавил Белое Дело и прошел с Белой армией свой крестный путь. А если его и можно в чем-нибудь упрекнуть, так это только в том, что он на самом деле не возглавил заговор и не скинул бы бездарного царя еще в ноябре 1916 года!

И где же, спрашивется, были эти самые масоны, когда Белая армия замерзала во время Ледяного похода в южных степях?

Как известно, в августе 1915 года государь, под влиянием кругов императрицы и Распутина, решил принять на себя верховное командование армией. Официальными мотивами выставлялись с одной стороны трудность совмещения работы управления и командования, с другой — риск брать на себя ответственность за армию в тяжкий период ее неудач и отступления.

Но истинной побудительной причиной этих представлений был страх, что отсутствие знаний и опыта у нового Верховного главнокомандующего осложнит и без того трудное положение армии, а немецко-распутинское окружение, вызвавшее паралич правительства и разрыв его с Государственной Думой и страной, поведет к разложению армии.

Ходила молва, впоследствии оправдавшаяся, что решение государя вызвано отчасти и боязнью кругов императрицы перед все более возраставшей, невзирая на неудачи армии, популярностью великого князя Николая Николаевича.

Фактически в командование вооруженными силами России вступил генерал Михаил Васильевич Алексеев. Не всегда достаточно твердый в проведении своих требований, в вопросе о независимости Ставки от сторонних влияний Алексеев проявил гражданское мужество, которого так не хватало жадно державшимся за власть сановникам старого режима.

Несколько раз, когда Михаил Васильевич, удрученный нараставшим народным неудовольствием против режима и трона, пытался выйти из рамок военного доклада и представить царю истинное освещение событий, когда касался вопроса о Распутине и об ответственном министерстве, он встречал хорошо знакомый многим непроницаемый взгляд и сухой ответ.

Связь Думы с офицерством существовала давно. Работа комиссии государственной обороны в период воссоздания флота и реорганизации армии после японской войны протекала при деятельном негласном участии офицерской молодежи.

А. И. Гучков образовал кружок, в состав которого вошли Савич, Крупенский, граф Бобринский и представители офицерства, во главе с генералом Гурко. По-видимому к кружку примыкал и генерал Поливанов, сыгравший впоследствии такую крупную роль в развале армии.

Там не было ни малейшего стремления к «потрясению основ», а лишь желание подтолкнуть тяжелый бюрократический воз, дать импульс работе и инициативу инертным военным управлениям.

По словам Гучкова, кружок работал совершенно открыто, и военное ведомство первое время снабжало его даже материалами.

Но в области внутренней политики положение не улучшалось. И к началу 1917 года крайне напряженная атмосфера политической борьбы выдвинула новое средство.

В Севастополь к больному Алексееву приехали представители некоторых думских и общественных кругов. Они совершенно откровенно заявили, что назревает переворот. Как отнесется к этому страна, они знают. Но какое впечатление произведет переворот на фронте, они учесть не могут. Просили совета.

Алексеев в самой категорической форме указал на недопустимость каких бы то ни было государственных потрясений во время войны, на смертельную угрозу фронту, который по его пессимистическому определению «итак не слишком прочно держится», и просил во имя сохранения армии не делать этого шага.

Целый ряд лиц обращались к государю с предостережением о грозившей опасности стране и династии, в том числе Алексеев, Гурко, протопресвитер Шавельский, Пуришкевич, великие князья Николай и Александр Михайловичи и сама вдовствующая императрица.

В то же время большая группа прогрессивного блока, земских и городских деятелей, причастная или осведомленная о целях кружка, имела ряд заседаний для выяснения вопроса «какую роль должна сыграть после переворота Государственная Дума».

Тогда же был намечен и первый состав кабинета, причем выбор главы его, после обсуждения кандидатур М. Родзянко и князя Львова, остановился на последнем.

Но судьба распорядилась иначе. Раньше предполагавшегося переворота началась, по определению Альбера Тома, «самая солнечная, самая праздничная, самая бескровная русская революция…»

Но мне думается, что никакого переворота не было бы и без самой «солнечной». В силу опять все того же бабьего русского характера и неспособности к делу. Что все эти люди так блистательно и доказали в период между Февралем и Октябрем…

Пройдет всего двадцать лет, и вся страна снова заговорит о заговоре, на этот раз Тухачевского. Правда, теперь без масонов. А вот результат будет тот же самый, и люди, за которыми стояли армии и фронты, окажутся бессильными против кремлевского сатрапа, который с великим знанием дела и наслаждением постреляет их как куропаток.

И как тут не вспомнить того же Жака Кладудаля, который бесконечным разговорам о тиране Бонапарте предпочтет взрывчатку.

Сталин «достанте» ненавистного Троцкого в далекой Мексике, а здесь все эти говоруны не могли разобраться с человеком, который у них на глазах губил Россию, в каком-то Могилеве.

А вы говорите заговор…

Было ли убийство Николая II ритуальным

Сразу же после убийства семьи Николая II во многих посвященных царю книгах появилась версия о «ритуальном убийстве» и участии в нем неких «тайных сил».

Но сначала не много истории. После того, как Англия отказалась принять русского царя, министры Львов, Терещенко, Некрасов и Керенский решили отправить царскую семью в Тобольск.

В Тобольск царь отправился с семеьй и свитой (около 40 человек), где проживал под наблюдением комиссара Временного правительства Панкратова.

В октябре к власти пришли большевики и собирались устроить над царем публичный суд, на котором главным обвинителем собирался выступить Троцкий. Но раздумали и ограничились лишь тем, что сменили в Тобольске Панкратова на большевика Дуцман.

Именно тогда не на шутку взволновался Уральский областной Совет, председателем которого был Белобородов, а в руководство входили Голощекин, Войков, Сафаров, Дидковский, Вайнер, Сыромолотов, Юровский, Быков, Жилинский и Чуцкаев.

Все эти люди, за исключением Голощекина, Войкова и Сафарова, являлись в конце 1905 — начале 1906 года боевиками Уральской боевой организации РСДРП под руководством Я. М. Свердлова.

Но это вовсе не означало того, что они не знали Якова Михайловича. Отнюдь! Знали и еще как знали! По той простой причине, что все трое были его выдвиженцами, Голощекин — доверенным лицом.

Взволновались же все эти подручные Свердлова из-за навязчивой мысли о том, что царь может убежать. При этом почему-то забывалась такая простая вещь, что Тобольск не входил в территорию, находившуюся в компетенции Уральского Совета.

Он был подчинен Западносибирскому Совету. И тем не менее, уральцы приняли решение о переводе Николая II в более надежное место.

Голощекин, Войков и Дидковский «переговорили» (больше им подходит современный криминальный глагол «перетерли») по этому делу со своим паханом, и Свердлов, конечно же, дал добро.

Ну а пока суд да дело, уральцы перерезали с помощью специльных групп возможные пути бегства. Однако хозяевам Западносибирского Совета вторжение на их территорию не понравилось, и они арестовали несколько вооруженных групп.

Что было на самом деле. Валерий Шамбаров в своей книге «Оккультные корни Октябрьской революции» приводит версию о том, что большевики очень боялись того, что немцы на переговорах о Брестском мире могли потребовать выдачи царя.

«А Свердлов, — пишет Шамбаров, — и стоявшие за ним „силы неведомые“, очевидно, решили ни в коем случае не выпускать Николая Александровича живым из своих лап. Вот на подобный вариант увоза и предназначались бандгруппы. Но нет, кайзер про „кузена Никки“ даже не вспомнил».

Уральцы с неудачей не смирились, дело дошло до открытого конфликта, и председатель коммунистической ячейки Лупин отправился в Москву.

Из всей это склоки Свердлов понял только одно: надо срочно посылать в Тобольск более хитрого человека, благо, что таковой в наличии имелся. Естественно, его же бывший боевик К. А. Яковлев.

Как вспоминал позже Яковлев, Свердлов сказал: «Совет народных комиссаров постановил вывезти Романовых из Тобольска на Урал… Мандат получишь за подписью председателя Совнаркома т. Ленина и моей, с правами до расстрела, кто не исполнит твоих распоряжений…»

Чтобы окончательно убедиться в правильности понятых мною инструкций, я переспросил: «груз» должен быть доставлен живым?

Тов. Свердлов взял мою руку, крепко пожал ее и резко отчеканил: «Живым. Надеюсь, выполнишь инструкции в точности. Все нужные телеграммы отправлены. Действуй конспиративно».

Надо заметить, что Сврдлов врал самым наглым образом, так как постановление о переводе Романовых было принято президиумом ВЦИК. А если говорить проще, то самим Свердловым.

При этом Яковлев получил всеразрешающий мандат, пять миллионов рублей, поезд и прекрасно вооруженный отряд. В письме Уральскому исполкому Свердлов писал: «Без нашего прямого указания из Екатеринбурга никуда не увозите. Задача Яковлева — доставить Николая в Екат. живым и сдать или председ. Белобородову или Голощекину».

Всего через день после отъезда Яковлева на Урал выехал отряд латышских стрелков во главе с Я. М. Родионовым. Сына царя был болен, и Яковлев настоял на том, что сначала поедут царь, Александра Федоровна и дочь Мария. Остальные присоеденится к ним после выздоровления Алексея.

Однак не все оказалсоь так просто даже сайчас, когда на руках у Яковлева было письменное разрешение его пахана. Находившиеся в то время в Тобольске екатеринбургские боевики порешили покончить с царем, и их главарь Заславский заявил Яковлеву, что «надо с этим делом».

«А если вы царя и увезете, то, — грозил он, дорогой всякое может случиться! И мой вам совет: не сидите рядом с Романовым!»

Однако Свердлов знал, кого посылал. Смерив Заславского презритльным взглядом, Яковлев с неприятной усмешкой сказал:

— Я сам буду сидеть рядом с Романовым! А если среди вас найдутся безумцы, которые нарушат приказ Москвы, то, что ж, милости прошу! Только запомни: проживут они чуть больше царя!

Угроза подействовала, и 27 апреля царя в сопровождении хорошо вооруженного отряда отвезли в Омск.

«В Екатеринюбург нельзя, — писал в телеграмме Яковлев Свердлову, — царя срзу убьют!»

В это время Голощекин в Екатеринбурге объявил тревогу и объявил о бегстве царя. На розыски беглеца был послан специальный позед. В Омске местные партийцы перекрыли все пути.

Поезд Яковлева повернул на Екатеринбург. «Все, что делается Яковлевым, — не без раздражения напоминал Свердлов Голощекину, — баявляется прямым выполнением данного мной приказа. Сообщу подробности специальным курьером. Никаких распоряжений относительно Яковлева не делайте, он действует согласно полученным от меня сегодня в 4 утра указаниям. Ничего абсолютно не предпринимайте без нашего согласия. Яковлеву полное доверие. Еще раз никакого вмешательства. Свердлов».

Когда 30 апреля поезд с царем подошел в Екатеринбург, на вокзале уже бушевала пьяная толпа, требовавшая выдать ей царя.

Яковлев пригрозил пулеметами.

— Плевать мы хотели на твои пулеметы! — орали ему из толпы. — У нас на твои пулеметы пушки найдутся!

Пьяные буяны не ограничлись угрозами и на самом деле выкатили несколько трехдюймовок. Но до выстрелов не дошло, поскольку машинистам царского поезда удалось прорваться на станцию Екатеринбург-2.

Там Яковлев передал царя и его родных Белобородову, Голощекину и Дидковскому, которые отвезщли. А вернее сказать, отконвоировали его в дом Ипатьева, который они заботливо превратили в тюрьму.

Очень скоро к ним приседенелись царевич Алексей, царевны Ольга, Татьянуа и Анастасия, которых латышские стрелки уже везли В Екатеринбург.

Им недолго придется наслаждаться обществом своих любимых родителей, посольку уже очень скоро их всех расстреляют. И невольно возникает вопрос: а для чего были нужная вся эта суета с переездом, переговорами и угрозами? Не проще ли было расстрелять царскую семью сразу? Или отдать ее на вокзаел в руки озверевшей толпы?

Если верить версии О. А. Платонова, то убийство Николая II и его семьи не было обьчным, пусть и громким политическим убийством. Свердлов готовил ритуальное убийство, «тайное каббалистическое жертвоприношение». Осорбенно если учесть, что в доме Ипатьева когда-то фукционировала тайная синагога.

Что же касается инженера Ипатьева, который купил этот дом в январе 1918 года… Выглядит это весьма странным, да и кто, пребывая в здравом уме, стал бы покупать в Советской России дома?

Но если Ипатьев был на самом деле дружен с Войковым, то цепочка замыкается. Ипатьеву «разрешили» купить дом, после чего он куда-то бесследно исчез. Платонов утверждает, что это покупка была сделана только с одной целью: замкнуть каббалистический круг между Ипатьевским монастырем и местом убийства.

Охраняли этот дом так, словно в нем поселился боявшийся своей тени и дома ходивший в парике В. И. Ленин. Серьезно охраняли…

12 июня прозвенел первый звонок, поскольку в этот день пьяные пермские чекисты убили в лесу великого князя Михаила Александровича и его секретаря Джонсона. После чего объявили о «бегстве» великого князя.

Михаила Александровича убили без всякого ритуала, поясняет Платонов, только потому, что истинным православным царем оставался Николай II.

О. А. Платонов считает, что убийство Михаила Александровича было своеобразной пробой, так как большевики решили посмотреть, как отреагируют на убийство великого князя за границей.

Что выглядит с его стороны довольно странно. Где и когда большевики дорожили чьим-то мнением? Когда им понадобилось, их главарь самого Папу-Маркса пустил по боку. А тут…

Но как бы там не было, наступала очередь Николая II. Хорошо знавший чекистскую кухню В. Г. Орлов писал, что «Войков… Голощекин и Сафаров сыграли решающую роль в споре о необходимости расстрела… Хотя смертный приговор был подписан Белобородовым по указанию Свердлова, он был лишь слепым орудием в руках этой троицы».

Вряд ли это так. Думается, что не было никакого спора, а был только разговор, как и когда это сделать. Вряд ли можно сомневаться и в том, что сценарий убийства был разработан в Москве.

По официальной версии Голощекин отправился в начале июля в Москву на съезд Советов. На самом же деле он ездил в столицу за окончательными инструкциями, скоторыми его и ознакомил Свердлова.

4 июля охрану дома Ипатьева под совершнно надуманными предлогами смени отряд латышских стрелков особого назначения Родионова. Была определена и приблизительная дата убийства.

Вернувшись в Екатеринбург, Голощекин приступил к подготовке казни. По его приказу Юровский несколько раз исследовал местность рядом с Ганиной Ямой, находившейся среди болот в густом лесу.

Там, среди старых шахт и штолен, он выбирал «подходящее» место для сокрытия трупов. Он же приобрел несколько канистр керосина и серной кислоты для уничтожения тел. Ну и конечно, спирта: поить участников убийства.

«За день до казни царя в Екатеринбург, — пишет Шамбаров, — из Центральной России прибыл специальный поезд, состоявший из паровоза и одного пассажирского вагона. В нем приехало лицо в черной одежде, похожее на иудейского раввина. Это лицо осмотрело подвал дома» (т. е. место ритуала).

О неизвестном еврее с «черной, как смоль, бородой» пишут Дитерихс и Вильтон. Он был важным лицом, прибыл с собственной охраной из 6 солдат. Доказательством его присутствия стал и найденный в камине дома Ипатьева незаполненный бланк на идиш — бланк органа центрального комитета еврейской коммунистической организации в Москве. Той самой, созданной под эгидой Свердлова на Варварке.

Очевидно, «инспектор» проверил и готовность местных сил. А дата уточнилась 16 июля. Голощекин и Сафаров направили Свердлову телеграмму, что «условленного Филипповым суда по военным обстоятельствам ждать не можем» (Филиппов, Филипп — псевдонимы Голощекина, суд — условное название убийства). Но и Яков Михайлович в этот день дает команду.

Если верить известной «Записке Юровского», то «16 июля была получена телеграмма из Перми на условном языке, содержавшая приказ об истреблении Романовых».

Ну а поскольку Пермь находилась в подчинении Екатеринбурга и тамошние большевики никак не могли приказывать своим старшим собратьям, то становится совершенно ясно, что приказ пришел из Москвы.

Юровский в эти дни обменивался со Свердловым и другими шифровками, которые попали в руки следствия. Из текстов стало ясно, что Яков Михайлович имел контакты с заокеанскими воротилами иудейских масонских лож.

«В 1922 году, — пишет Платонов, — следователю Н. А. Соколову с помощью специалиста по шифрам удалось прочитать телеграфные сообщения, которыми большевистские вожди обменивались перед убийством Царской семьи.

В одном из этих сообщений Свердлов вызывает к аппарату Юровского и сообщает ему, что на донесение в Америку Шиффу об опасности захвата Царской семьи белогвардейцами или немцами последовал приказ, подписанный Шиффом о необходимости „ликвидировать всю семью“.

Приказ этот был передан в Москву через Американскую Миссию, находившуюся тогда в Вологде, равно как через нее же передавались в Америку и донесения Свердлова.

Свердлов подчеркивал в своем разговоре по прямому проводу, что никому другому, кроме него, Свердлова, обо всем этом неизвестно, и что он в таком же порядке передает приказание „свыше“ — ему, Юровскому, для исполнения.

Юровский, по-видимому, не решается сразу привести в исполнение этот приказ, но на следующий день он вызывает к аппарату Свердлова и высказывает свое мнение о необходимости убийства лишь главы семьи — последнюю же он предлагал эвакуировать. Свердлов снова категорически подтверждает приказание убить всю семью, выполнение этого приказа ставит под личную ответственность Юровского».

Убийство бьыло назначено на 17 июля. Бригаду палачей возглавил, как того и следовало ожидать, сам Юровский. В нее вошли Ермаков, Никулин, П.С. и М. А. Медведевы, Свикке со своими латышами.

Двое стрелков отказались стрелять в безоружных девушек, за что и были на следующий день расстреляны сами.

Поздним вечером 17 июля команда была в сборе. Вскоре приехали Голощекин, Белобородов и неизвестный еврей из Москвы.

В два часа ночи Юровский разбудли царскую семью и обслугу. Им приказали спуститься вниз. В подвале Юровский попросил всех подойти к восточной стене (смерть должна была прийти с запада на восток, направление антихриста).

Юровский со знанием дела (как-никак фотограф) расставил приговоренных в два ряда. Когда появились убийы, Юровский зачитал приговор.

Царь попытался что-то уточнить, но в этом момент Юровский выстрелил в него. Словно по сигналу, остальные палачи открыли бешеную стрельбу, причем, некоторые стреляли с двух рук.

Опасаясь получить от рикошета рану, Юровский приказал прекратить стрельбу и осмотрел несчастных, многие из которых были еще живы.

«Наследник, — рассказывал позже охранник Стрекотин, — все еще сидел на стуле. Он почему-то долго не упадал со стула и оставался еще живым. Впритруть начали стрелять ему в голову и в грудь, наконец, и он свалился со стула.

Второй на носилки стали ложить одну из дочерей царя, но она оказалась живой, закричала и закрыла лицо рукой. Кроме того, живыми оказались еще одна из дочерей и та особа, дама, которая находилась при царской семье…

Тогда тов. Ермаков, видя, что я держу в руках винтовку со штыком, предложил мне докончить оставшихся в живых. Я отказался, тогда он взял винтовку и начал их доканчивать.

Это был самый ужасный момент их смерти. Они долго не умирали, кричали, стонали, передергивались. В особенности тяжело умирала та особа, дама. Ермаков ей всю грудь исколол…»

Другой охранник, Нетребин показал, что «младшая дочь б. Царя упала на спину и притаилась убитой. Замеченная тов. Ермаковым, она была убита выстрелом в грудь. Он встал на обе руки и выстрелил ей в грудь».

По воспоминаниям М. А. Медведева, Демидова, закрывшаяся при расстреле подушкой, закричала: «Слава Богу! Меня Бог спас!» Подошли, ударили штыками.

«Один из товарищей в грудь фрельны стал вонзать штык американской винтовки „Винчестер“, — повествовал другой охранник. — Штык вроде кинжала, но тупой, и грудь не пронзал, а фрельна ухватилась обеими руками за штык и стала кричать. И ее добили прикладами ружей».

После того, как все было кончено, трупы погрузили на машину и увезли к Ганиной Яме. Залитый кровью подвал вымыли до блеска, после чего в него вошли, как считает Платонов, люди для исполнения каббалистических ритуалов.

По его мнению, это были неизвестный раввин, Юровский и Голощекин.

«Какие ритуальные танцы они совершили на месте злодеяния, нам неизвестно, — рассказывал последний, — но после их ухода на южной, обращенной к храму Соломона, стене комнаты, где погибла Царская семья, остались две надписи, объясняющие значение совершенного здесь ритуала».

Первая была написана по-немецки и являла собой две строки из стихотворения Гейне «Валтасар».

Belsatzar ward in selbiger Nacht

Von seinen Knechten umgebracht.

Другая надпись представляла собой четыре каббалистических знака.

Следствие решило, что первую надпись сделал еврей, хорошо знавший Гейне, написавшего о Валтасаре, не любившего евреев и за это понесшего кару. Так что паралелли прослеживались.

Расшифровкой второй надписи долго занимался востоковед М. В. Скарятин. «Здесь, — гласила его дешофровка, — по приказу тайных сил, Царь был принесен в жертву для разрушения Государства. О сем извещаются все народы».

Понятно, что официальная версия было совершенно иной. «Ввиду приближения контрреволюционных банд к красной столице Урала Екатеринбургу, — писал в своем донесении в Москву Белобородов, — и ввиду того, что коронованному палачу удастся избежать народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев с целью похищения бывшего царя и его семьи) президиум Уральского Областного Совета Рабочих, Крестьянских и Красноармейских Депутатов Урала, исполняя волю революции, постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых насилиях над русским народом. В ночь с 16 на 17 июля приговор этот приведен в исполнение».

Получив это послание, Свердлов отреагировал соответственно.

«Протокол № 1 выписка из заседания ВЦИКа от 18.07.1918. Слушали: сообщение о расстреле Николая Романова (телеграмма из Екатеринбурга).

Постановили: По обсуждении принимается следующая резолюция. ВЦИК в лице президиума признает решение облсовета правильным. Поручить т.т. Свердлову, Сосновскому, Аванесову составить соответствующее извещение для печати. Опубликовать об имеющихся во ВЦИК документах (дневник, письма). Поручить т. Свердлову составить особую комиссию для разбора».

Остается лишь добавить, что 18 июля заседал только президиум ВЦИК (если, конечно, заседал).

Так закончил свой земной путь последний император российский император Николай II.

Можно ли верить всему рассказанному выше? Конечно, можно. Во всей этой истории непонятно только одно: за что большевики так возненавидели Николая II.

По большому счету они просто оябзщаны были поставить ему памятник, поскольку именно он сделал все возможное и невозможное для того, чтобы именно они в октябре 1917 года пришли к власти.

Если же царя на самом деле убили согласно еврейскому ритуалу, то понять инициаторов этого убийства можно. Таким образом, они отомстили за все те унижения, которые выпали на долю евреев в России за время царствования дома Романовых.

Тайна золота Николая II

В начале осени 1916 года, опасаясь вторжения немецких войск в столицу, царь приказал эвакуировать золотой запас Санкт-Петербургского монетного двора в Москву.

«Золотой эшелон» отбыл из города на Неве как раз в канун Февральской революции. Прибыв в Москву и доложив градоначальнику о прибытии спецгруза, начальник охраны понял, что городским властям не до эшелона: по городу бродили толпы пьяной черни, по ночам гремели выстрелы.

Поручик контрразведки телеграфировал лично царю о положении дел, на что получил четкий приказ: «Эвакуировать поезд в Екатеринбург! Сдать груз на хранение в подвалы государственного банка!»

Поезд ушел и… пропал. Только в 1919 году в протоколах допросов Екатеринбургского ЧК всплыла фамилия молодого поручика, агента 4-го отделения Тайной полиции, офицера контрразведки, доставленного, а вернее выкраденного большевиками из Китая.

Но офицер не нарушил клятву верности, данную императору всея Руси, и умер, не проронив ни слова, не выдав своих солдат и место захоронения груза.

Чекистам удалось узнать, что, прибыв в Екатеринбург, офицер счел благоразумным не передавать золото продажным временщикам, а зарыть его.

Поезд, состоящий из трех вагонов и паровоза, ушел по одной из железнодорожных веток, и на пустынном переезде ящики сгрузили. В них (по данным отгрузочных накладных Монетного двора Санкт-Петербурга) находилось 1360 килограммов золотых монет.

Досконально известно, что сопровождали груз пятеро солдат, капрал и поручик. В поезде ехала «приблудная баба», то ли спекулянтка-мешочница, то ли беженка, неизвестно каким загадочным образом попавшая в эшелон.

Закопав драгоценный груз в землю, капрал и поручик с несколькими слитками золота в вещмешках ушли за кордон, а солдаты вернулись к своим семьям.

Золото Николая II не найдено до сих пор. Уральский НКВД, а позднее УФСБ почти каждое десятилетие снаряжал на его поиски своих людей, но безрезультатно. Уральская земля хранит тайну и, судя по всенму, очень опассется того, что найденное царское золото будет немедленно разворовано очередными строителями каких-нибудт нужных только им стадионов.

Михаил II (1878 —)

Некоторые авторы неверно называют Великого Князя Михаила «последним императором», исходя из того, что Государь Николай II «передал ему трон».

Михаил не принял трон, сначала передав решение этого вопроса Учредительному собранию, а потом отказавшись от оставленного ему Николаем II престола.

Любовь и тайна брасовских сокровищ

История царственных домов знает много примеров большой любви, и чего только в этом отношении стоит любовь Александра II к Екатерине Долгорукой.

Но даже среди всех этих романов любовь Михаила Романова к Наталье Брасовой стоит особняком. Да и не роман это был, а любовь, удивительная и печальная, до гроба.

Эти люди познали настоящее чувство, которое, преодолев все преграды, изменило их судьбы и могло поменять ход русской истории.

Великий князь Михаил был младшим сыном императора Александра III и Марии Федоровны. Он рос добрым мальчиком. Великий князь получил прекрасное образование. Он знал несколько иностранных языков, хорошо разбирался в естественных науках, любил музыку и искусство.

В двадцать три года он страстно влюбился в красивую фрейлину своей сестры, на которой пожелал жениться. Недовольные этим романом родители поспешили удалить девушку от двора, а сына направили в Гатчину: заниматься военным делом.

Наталья Брасова, урожденная Шереметьевская, родилась в 1880 году в семье адвоката. Она была прекрасно образована и воспитана. С млодых лет она слушала разговоры приглашенных в их дом музыкантов, писателей и многих других известных людей.

Наталья отличалась не только редкой красотой, но и удивительной сообразительностью и уверенностью в своих силах.

Вскоре она вышла замуж за понравившегося ей богача Сергея Мамонтова, дирижера Большого театра. Однако первый брак не принес ей радости. Муж мало интересовался супругой. Все свободное время он посвящал музыке и подолгу находился за границей на гастролях.

Наталья развелась и вышла замуж за офицера Алексея Вульферта. Но и здесь ее ждало разочарование, и в поисках лучшей участи молодая женщина стала флиртовать со своими поклонниками.

Михаил Александрович встретил Наталью на гатчинском балу летом 1908 года. Она была самой блистательной дамой на вечере, и французский посол откровенно заявил, что «смотреть на нее — одно удовольствие.

Ее аристократическое лицо очаровательно вылеплено. У нее светлые бархатистые глаза, а от каждого движения веет величественной, мягкой фацией».

Михаил несколько раз приглашал ее на танец, чем вызвал возмущение императорской семьи, поскольку танцевать с замужней женщиной члену царской фамилии было нельзя.

Однако увлекшийся тридцатидвухлетний князь не отходил от своей красавицы и в конце вечера, взяв ее за руку, вывел из зала.

Ночь они провели за разговорами в тенистых аллеях дворцового парка. Михаил просил о новой встрече. Однако Наталья сразу отрезивла великого князя, заявив, что ни любовницей, ни содержанкой она никогда не будет. А вот серьезное предложение принять она была готова.

Михаил отправился к императору и попросил благословить его на брак с любимой женщиной. Однако Николай возмутился и отправил его в Орел, подальше от «хитрой, злой бестии».

Наталья оказалась достойной своего возлюбленного и, взяв с собой маленькую дочь, отправилась вслед за опальным великим князем.

После чего Никоалй написал матери: «Бедный Миша, очевидно, стал на время невменяемым. Он думает и мыслит, как она прикажет… о ней противно говорить».

Вскоре влюбленные решили уехать за границу и там обвенчаться. Но пока этого сделать не представлялось возможным. Император пристально следил за младшим братом и в случае нарушения запрета обещал посадить его в Петропавловскую крепость.

Через два года у влюбленных родился мальчик, которого назвали Георгием. В том же году Брасова получила развод от мужа. В 1912 году Михаил сообщил брату, что отправляется путешествовать по Европе. Николай приказал следить за влюбленной парой. Если же они будут замечены у православного храма, их силой надлежало привезти в Россию.

Михаил и Наталья действовали осторожно. До Германии они ехали на поезде, затем пересели в машину. Им удалось уйти от слежки и найти в Вене православный сербский храм, где за хорошую плату их обвенчали. Так Наталья стала морганатической (не имеющей права на наследство) супругой великого князя.

После начала войны Михаил Александрович запросил у Николая разрешение вернуться на родину и служить в армии. После положительного ответа он возглавил Кавказскую туземную конную дивизию, сформированную из добровольцев-мусульман, уроженцев Кавказа и Закавказья, которые по российскому законодательству не подлежали призыву на воинскую службу.

В 1915 году Наталья и её сын получили от императора титулы графов Брасовых, Николай II признал Георгия племянником, но тот по-прежнему не имел прав на трон. С 26 марта 1915 года ему был присвоен титул графа Брасова.

Этот брак принес Наталье Сергеевне скандальную популярность и титул графини Брасовой. Она не была принята в дворцовых и велокосветских кругах и проводила все время в своей усадьбе.

Когда Великий князь на фронте командовал «дикой дивизией», графиню постоянно преследовали мрачные предчувствия, в итоге оказавшиеся вещими.

Она писала мужу: «Последнее время все сделалось только в тягость и ничего не радует… У меня опять такое беспокойство на душе, что я ни днем, ни ночью не знаю покоя… Мысли о смерти меня больше не покидают ни на одну минуту…»

Это чувство безысходности и одиночества прекрасно передал художник на своем полотне художник С. Ю. Жуковский, в августе 1916 года приглашенный графиней «писать интерьеры» в ее имении Брасово в Орловской губернию.

Как мы уже говорили выше, Наталья Сергеевна Брасова была личностью неординарной и хорошо разбиралась в искусстве. Став и хозяйкой усадьбы Брасово в Орловской губернии, она собрала богатые коллекции живописи, старинной мебели, фарфора, хрусталя.

После революции дворец со всем содержимым был национализирован и перешел в ведение волостного Совета. Архивы свидетельствуют, что весной 1918 года оттуда в Народный комиссариат имуществ Республики поступило предложение отдать вагон серебра за 10 вагонов хлеба.

После длительных переговоров с брасовскими ходоками комиссариат согласился в обмен на серебро выделить лишь вагон хлеба.

В Москву прибыло 16 ящиков с серебром: более тысячи изделий, составляющих одну из наиболее крупных и художественно значимых коллекций в России.

В семнадцатом ящике, как указано в документе, находились «иконы» — серебряные оклады и предметы церковного обихода, подчас украшенные драгоценными камнями.

В описи перечислялись блюда, кубки, чашки, тарелки, ложки, солонки, сахарницы, соусницы, вазы, молочники, подсвечники, кастрюли, наборы ножей и многочисленные украшения.

Большинство предметов являлись произведениями прикладного искусства, созданными мастерами Нюрнберга, Ауссбурга, Гамбурга, Лондона, Парижа, русских фирм Сазикова, Овчинникова, Губкина, Орлова, Николаева и Фаберже.

Многие из них были исполнены по рисункам и эскизам знаменитых художников — Витали, Клодта, Лансере, Борникова, Быковского.

В Брасовском дворце находились и другие исторические и художественные ценности. Когда-то Наталья Сергеевна писала мужу о «портретах предков» (вероятнее всего, о портретах Романовых, принадлежавших, как правило, кисти именитых художников), а также восхищалась тем, что во дворце «каждая комната лучше другой, это прямо музей».

В мае 1918 года в Брасово приехали специальные эмиссары, художники А. Т. Матвеев и П. С. Уткин, которым предстояло оценить и отобрать произведения искусства. С ними прибыл агроном И. А. Малахов для организации в Брасове сельскохозяйственной школы.

Именно на этих условиях волостной Совет соглашался отдать художественные предметы. Описей того, что эмиссары привезли в Москву, в архивах пока не обнаружено: либо они не сохранились, либо лежат в закрытых фондах.

Однако по косвенным упоминаниям можно сделать вывод, что брасовские ценности поступили в специальные хранилища Государственного музейного фонда, которые размещались в подвалах Румянцевского и Исторического музеев.

Инвентарные книги Исторического музея за 1918 год как будто бы приоткрывают «брасовский» след: здесь существует запись о том, что летом в музей поступило большое количество серебра, а также изделий из фарфора, бронзы, хрусталя — с пометкой «из Орлов. губ».

К сожалению, без дальнейших уточнений. Есть и копия телеграммы, посланной в марте 1919 года из Орла в Москву — во ВЦИК, секретарю В. А. Аванесову и члену Президиума наркому госконтроля К. И. Ландеру.

Текст сохранился плохо, но из него можно погнять, что речь идет о задержке вывоза имущества из Брасова в Москву. Какого конкретно — не говорится, но, несомненно, весьма ценного, если его судьба интересовала столь высоких государственных руководителей.

Из телеграммы также явствует, что она была не единственной, однако другие не обнаружены. Наиболее художественно значимые произведения из серебра в 1920 годах передаются из всех хранилищ в Оружейную палату.

Есть соответствующие пометки — «из Госхрана», «из Государственного музейного фонда», но имена и адреса бывших владельцев не указаны, так что установить, какие из них принадлежали графине Брасовой, не представляется возможным.

Брасовские картины, гравюры, рисунки, акварели, скульптура разошлись по разным московским и периферийным музеям, книги попали в библиотеки, фамильные бумаги — в архивы. Проследить их пути пока не удается.

Что же касается самой Брасовой, то летом 1918 года ей удалось уехать во Францию. С собой она увезла лишь переписку с мужем (сотни писем и телеграмм, которые хранятся у ее внучки Паулины Грей).

Наталья Брасова скончалась 23 января 1952 года в Париже. Умирала она в богадельне для нищих и бездомных, куда незадолго до смерти ее привели добрые женщины, нашедшие оборванную и больную старуху на скамейке парка.

Когда нищенку попросили назвать ее имя, она представилась графиней Брасовой, супругой великого русского князя Михаила Александровича Романова.

Ей не поверили даже после того, как она сумела доказать, что выкупила участок земли на кладбище Пасси, где был похоронен ее сын.

Тайна великого князя

Судьба Михаила Александровчиа Романова стала самой таинственной из всех Романовых, поскольку он бесследно исчез в 1918 году.

2 марта 1917 года Николай II отрёкся от престола в его пользу. Манифест об отречении заканчивался так: «В согласии с Государственной Думой признали Мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с Себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым Сыном Нашим, Мы передаем наследие Наше Брату Нашему Великому Князю Михаилу Александровичу и благословляем Его на вступление на Престол Государства Российского».

3 марта теперь уже бывший царь отправил Михаилу телеграмму. «Его Императорскому Величеству Михаилу Второму, — говорилось в ней. — События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Остаюсь навсегда верным и преданным братом. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине.

Ники».

Такой телеграммой попытался известить брата о тяжёлой ноше, возлагаемой на него, новоиспечённый гражданин Николай Александрович Романов. Однако это послание так никогда и не дошло до адресата.

Михаил Александрович отказался от восприятия власти, передав решение вопроса об «образе правления» Учредительному собранию, которое должно было быть созвано Временным правительством.

3 марта 1917 года в своём ответе на манифест отречения Николая II, он писал, что примет верховную власть только в случае, если народ выразит на то свою волю, посредством всенародного голосования на Учредительном собрании.

«Монархом на бумаге» он пробыл около суток, после чего отрекся от престола. Михаил Александрович поселился в Гатчине.

Там его и графиню Брасову 21 августа 1917 года по постановлению Временного правительства арестовали. Причина ареста была достаточно проста: власти новой России опасались возможности использования «контрреволюционерами» брата бывшего самодержца в качестве знамени.

Арест был снят 13 сентября. Однако всего через два месяца Военно-революционный комитет принял решение об аресте и переводе Михаила Александровича под арест из Петрограда в Гатчину.

Нормальной жизнь «гражданина Романова» в постреволюционной России быть не могла, хотя он старался делать все, чтобы показать свою лояльность и намеревался сменить фамилию Романов на фамилию жены.

Однако большевики не желали помогать «бывшим» встраиваться в новую жизнь. Тем более «бывшим великим князьям».

9 марта 1918 года Совнарком под председательством В. И. Ленина слушал проект постановления о высылке Михаила Александровича и других лиц в Пермскую губернию, «впредь до особого распоряжения».

И, хотя в силу постановления Михаил Александрович и высланные с ним лица имели право жить на свободе (под надзором местной советской власти), сам факт высылки был весьма показательным.

В пермской гостинице «Королевская» великий князь поселился вместе со своим секретарем англичанином Брайаном Джонсоном. Никакого указания о репрессиях против Михаила со стороны местных и центральных советских властей не было.

Из его дневника о его жизни в Перми можно узнать, что жизнь была весьма однообразной и скучной; пытаясь хоть как-то разнообразить ее.

Великий князь играл на гитаре, гулял по городу, много читал, посещал знакомых и театр. Некоторое время вместе с Михаилом Александровичем жила и его супруга Н. С. Брасова, но 5 мая она уехала из Перми в Гатчину.

Для Михаила Александровича это стало самым настоящим несчастьем, поскольку он был очень привязан к Наталье Сергеевне. Но как бы там не было, до конца мая 1918 года положение Михаила Александровича в Перми было нормальным. Однако в ночь с 12 на 13 июня 1918 года он пропал.

Как и куда — до сих пор загадка. Есть версия, что его тайно убили большевики. Нашлась «инициативная» группа пяти вооруженных рабочих, которые в ночь с 12 на 13 июня 1918 года похитили его из гостиницы вместе с секретарем и вывезли за город.

Не исключено, что Михаилу удалось спастись, и он скрывался под именем безграмотного туркмена Берды Кужука, что в переводе означало — Собачий Сын.

47 лет спустя один из членов этой группы, Андрей Марков, рассказывал Пермской комиссии по изучению истории Октябрьской революции: «Мы проехали керосиновый склад, что около шести верст от Мотовилихи и повернули в лес. Отъехав метров сто, Жужгов приказал вылезать. Я спрыгнул на землю и приказал сделать то же самое Джонсону. Как только он вышел из фаэтона, я выстрелил ему в висок и он упаал. Колпащиков тоже выстрелил, но у него застрял патрон браунинга. Жужгов выстрелил в Михаила Романова, но только ранил его. Романов побежал по направлению ко мне, прося проститься с секретарем. У товарища Жужгова застрял патрон, и я с близкого расстояния выстрелил Романову в голову и убил его».

Ночь была темная, лил дождь, и полупьяные палачи вернулись в город отоспаться, оставив тела в лесу. Что было потом, до сих пор неизвестно. По одной версии, вернувшись на место преступления, они закопали трупы в лесу. А чтобы скрыть факт убийства, распустили слух, что царь с секретарем сбежали.

По другой версии, трупов на месте не оказалось, и раненые Романов и Джонсон могли скрыться в неизвестном направлении. По третьей — никакого убийства вообще не было, Марков нафантазировал, а князю и секретарю помогли бежать из гостиницы эсеры.

Как бы там ни было, до сих пор останки Михаила Александровича и Джонсона не найдены. На окраине Перми, в районе Мотовилиха, на предполагаемом месте гибели великого князя лишь построили часовню. Так, может быть, действительно спаслись?

В Постановлении о прекращении уголовного дела «О выяснении обстоятельств гибели членов Российского императорского дома в период 1918–1919 годов» говорится, что 13 июня 1918 года чекисты арестовали по подозрению в организации побега Михаила Романова нескольких его единомышленников.

Среди этих людей был жандармский полковник Петра Знамеровского, который, согласно свидетельству доктора исторических наук В. Семьянинова, успел отправить в Гатчину жене Михаила телеграмму. «Наш общий друг и Джонни, — писал он, — уехали. Назначение неизвестно».

Конечно, Романова искали. «Сегодня ночью, — сообщали пермские чекисты в своих телеграммах в Москву, — неизвестными в солдатской форме похищены Михаил Романов и Джонсон. Розыски пока не дали результатов. Приняты энергичные меры». Все это наводит на мысль о том, что даже они не знали, что же произошло с великим князем.

Л. Юзефович в книге «Барон Унгерн-2» рассказывает о сообщении писателя Ф. Оссендовского, выполнявшего в 1921 году поручения начальника азиатской конной дивизии генерал-лейтенанта Унгерна фон Штернберга. Согласно ему, этот писатель «сумел внушить Унгерну, будто он один знает место, где скрывается Михаил Александрович, обещал доставить его в Монголию и, конечно же, получил деньги на расходы, связанные с выполнением этой ответственнейшей миссии».

А вот какие показания по делу побега князя Михаила дал Роман Нахтман 10 декабря 1919 года, которого допрашивали вместе с князем В. А. Вяземским, адъютантом Михаила Романова. Согласно его показаниям, побег действительно планировался по Каме в монастырь. О плане знала супруга Михаила, которая просила довернных людей искать мужа.

Многие партийные активисты были недовольны тем, что по их городу совершенно беспрепятственно разгуливает брат «кровавого» царя.

Один из них, рабочий-большевик А. В. Марков, указывал, что прогулки великого князя совпали по времени с описью церковных имуществ.

«Набожные старухи», узнав о пребывании в городе царского брата, начали совершать «паломничества» к тем местам, где он гулял, «чтобы хоть глазком взглянуть на будущего помазанника Божия».

Оценив все это как угрозу революции и опасаясь бегства великого князя, «активисты» решили «изъять» Михаила Александровича, похитив из «Королёвских номеров», где он жил. Идея эта зародилась у партийного вожака местных рабочих Г. И. Мясникова — человека крайне «левых» (даже по большевистским меркам) взглядов.

Именно эти «активисты» похитили великого князя и его секретаря Н. Н. Джонсона из гостиницы, отвезли за город и предположительно у Соликамского тракта в районе Мотовилихи расстреляли. На следующий после убийства день «активисты» вернулись и закопали тела убитых.

Никакого раскаяния в совершенном преступлении они не испытывали, более того, гордились содеянным, ведь, как писал Мясников, «Михаил II может стать знаменем, программой для всех контрреволюционных сил.

Его имя сплотит все те силы, мобилизует эти силы, подчиняя своему авторитету всех генералов, соперничающих между собой. Фирма Михаила II с его отказом от власти до Учредительного собрания очень удобна как для внутренней, так и для внешней контрреволюции».

Получалось, что Михаила Александровича убили ради «великой идеи» революции, тем паче, что и он, и расстрелянный вместе с ним Н. Н. Джонсон «отвечают за дела царственных поколений»[16]. Логика простая и четкая.

Правда, гласно власть тогда не смогла поддержать убийц, и 13 июня ЧК Пермского округа послала в центр телеграмму о похищении великого князя и его секретаря.

Розыски результатов не дали, но самые энергичные меры были приняты. А в «Известиях Пермского уездного исполкома Совета крестьянских и рабочих депутатов» от 18 сентября 1918 г. должно было появиться сообщение Пермской ЧК о задержании «сбежавшего» Михаила Александровича с историей его «поимки».

Однако в последний момент информацию предпочли снять, забив набранный материал черной краской. В других губернских и уездных газетах подобные сообщeния также сняли; на их месте появились белые квадраты.

Современные исследователи полагают, что «перед нами одно из звеньев сложной операции со всеми ее элементами, включая дезинформацию». Убийство в Перми стало репетицией главного акта драмы, случившейся в Екатеринбурге и Алапаевске.

Есть и другие свидетельства о том, что Романова после «расстрела» видели живым. В книге Мориса Симашко «В черных песках» рассказывается о разгроме в конце 1919 года в Туркестане банды Шамурад-хана.

В этой банде было два белых офицера и англичанин, «которых давно разыскивали особисты». Как потом выяснилось, Шамурад-хан в Петербурге служил в царской охране и знал Михаила. Красноармейцы убили одного офицера и иностранца из его банды, а вот другой офицер сбежал.

Жительница Рязани Надежда Лобашева раньше звалась Шасемен Мустафаевной Бердыевой из города Мары (раньше — Мерв) в Туркмении. Она часто говорила о том, что пропавший великий князь был очень похож на ее деда.

«Говорю как художник по образованию, — заявляла она. — У обоих характерные вытянутые вверх черепа. Разрез глаз совпадает. Одинаковый рост. Покатые плечи. То, что дед был офицером, выдавала его офицерская выправка. Он носил пышную бороду, видимо, для того, чтобы скрывать лицо. На туркмена не был похож: серо-голубые глаза, правильный нос. Был белокожий… У меня есть документы».

Дед Надежды умер в 1975 году. Но самое удивительное было в том, что те самые документы, которые он носил с собой в кожаном портмоне и никому никогда не показывал, пропали с двумя крупными бриллиантами. Когда портмоне все же нашли, то в нем обнаружили пожелтевшие от времени бумаги. Как следовало из них, жизнь деда оказалась на редкость таинственной.

Родился он, по словам аксакалов, в 1877 году, что почти совпадает с годом рождения великого князя. До 1920-х годов он жил в Афганистане, Иране, Монголии. По рассказам деда, в Туркмению он переплыл через реку Мургаб в глиняном кувшине.

Дед прожил всю жизнь в городе Мерв (Мары). Согласно записям в его профсоюзной книжке, он был безграмотным сыном батраков и всегда ставил вместо подписи палочку. Однако его дети и внуки много раз слышали, как он слушал радио на английском языке.

Более того, согласно некоторым документах, он часто работал переводчиком и знал несколько языков. По словам родственников, дед говорил как минимум на восьми языкых и учил внуков арабскому языку.

Есть сведения и о том, что «безграмотный» Берды Кужук был помощником начальника Пуль-и-Хатунских изысканий Д. Д. Букинича. Пуль-и-Хатун — мост на границе с Персией и Афганистаном. Дмитрий Букинич был русским археологом, инженером-ирригатором, специалистом по водным ресурсам Средней Азии. Работал в Афганистане вместе с выдающимся русским ученым Николаем Вавиловым. Простого «сына батрака» вряд ли попросили бы помогать эти известные ученые.

Другие документы свидетельствуют о том, что Собачий Сын был человеком большого ума. 20 сентября 1920 года он получил мобилизационный лист Революционного комитета Закаспийской области «для производства переписи Закаспийской области».

Позже ему выдали мандат члена Горсовета города Мерв — охранную грамоту от расстрела. В приложении к мандату сохранилась памятка, в которой написано: «Члены городского совета не могут быть арестованы без предварительного уведомления об этом Президиума Городского Совета, а в срочных случаях — Председателя Совета».

По словам Надежды, у деда был мандат от самого Ленина, дававший ему право приходить к вождю. Родители отослали его в петербургский Музей политической истории России. И как знать, не доставили в 1918 году Михаила к Ленину, который «разрешил» ему поработать на советскую власть в Афганистане и Туркмении? После революции иностранцев там хватало, и затеряться даже великому князю не представляло труда.

Со слов родственников дед часто повторял: «Гордитесь своим родом, он очень древний и богатый». В день своей смерти, 13 февраля 1975 года, он сказал матери Надежды: «Уезжай из Туркмении, скоро русским здесь будет жить плохо».

Она выполнила волю умирающего, а через 15 лет СССР не стало. Возникает естественный вопрос: почему туркмен беспокоился о русских? Да и внучку свою он называл весьма странно: Джонни. Не в память ли о своем верном секретаре? Да и всех своих детей, имевших туркменские имена, он звал по-русски.

Когда он умер, на похороны приехала вся местная власть. Что было само по себе удивительно. «У нас, — рассказывала Надежда, — складывалось впечатление, что дед был местным авторитетом. За ним раз в месяц приезжал „газик“, он садился в него и исчезал на неделю. Возвращался всегда с большими деньгами и кормил всю семью — 12 человек».

После похорон в доме «авторитета» был сделан обыск. Дело дошло даже до металлоискателей, с которыми искали какие-то документы. Несколько позже одна из сестер нашла у себя в доме дедов кейс с двойным дном. Что он в нем хранил — неизвестно.

Сохранился автограф Берды Кужука, оставленный на фотографии: «На память дочурке от отца 1886–1957 гг. октябрь м-ц. 25 число. г. Мары».

Почерк почти каллиграфический. Такому не научиться на старости лет не только совершенно неграмотному человеку.

Скорее всего, это только красивая легенда, но если взглянуть на фото таинственного деда и великого князя Михаила, то можно без особого труда увидеть необычайное сходство сына батраков и особы царской крови…

Загадочный старец

Людмила Садаева умерла в день Вознесения Господня. Ей было 88 лет. За три дня до смерти женщина почувствовала, что скоро покинет этот мир и попросила позвать священника, чтобы рассказать ему о тайне, которую под страхом расправы хранила всю жизнь.

Когда священник пришел, Садаева рассказала ему, что бывший архиепископ Серафим Соловецкий, умерший в 1971 году, являлся великим князем Михаилом Романовым и младшим братом последнего русского царя Николая II.

Сама Людмила была келейницей отца Серафима и стала свидетелем того, как перед смертью старец открыл эту тайну своим духовным чадам сестре Анне и Марии, Вере Колюжной, Клавдии Хорохориной, поклявшись при этом на Святых Дарах.

— О своем происхождении, — рассказывала другая духовная дочь отца Серафим, Матрена Федоровна Богданова, — он не говорил никому до самой смерти. Но много таинственных людей приезжало к нему, и многие его узнавали. А перед самым уходом из жизни он открыл свою тайну духовным чадам. Старец поклялся в этом на Чаше причастия…

После смерти старца в кармане его пиджака нашли вырезку из немецкой газеты за 1928 год с публикацией о том, что в Дании скончалась императрица Мария Федоровна.

Как уже говорилось выше, следы великого князя Михаила теряются в начале 1920-х годов. Версий об его изчезновении хватало. В 1925 году появилась еще одна: о преподобном Серафимом Соловецким, объявившим себя спасшимся Михаилом.

Как мы уже знаем, в 1918 году большевики сослали Михаила Романова в Пермь. Летом того же года был отдан приказ о его казни и назначена команда из пяти красноармейцев.

Считается, что князя Михаила и его секретаря расстреляли 12 июня 1918 года под селом Мотовилиха Пермской губернии. Но их тела не были обнаружены. С тех пор следы Романова искали по всему миру, в особенности в Лондоне, куда эмигрировала его супруга Наталья Брасова.

Что же касается отца Серафима… Приблизиетльно в то же самое время, когда пропал великий князь, в Белогорский монастырь, который находится недалеко от места расстрела Михаила Романова, постучался истекавший кровью человек.

Иноки монастыря его узнали и выходили. Он прожил в обители несколько лет под именем Михаила Поздеева. Настоятель Белогорского монастыря отец Николай был духовником российского Патриарха Тихона.

Михаил стал посредником между ними, он доставлял письма настоятеля Тихону в Москву. В 1925 году, за три дня до своей смерти, Тихон рукоположил Михаила в священники с именем Серафим.

В этом рассказе нет ничего необычного, если бы не две вещи. От Белогорского монастыря от Перми более 120 километров, и пройти такой длинный путь истекающему кровью человеку вряд ли под силу.

Но если это даже так, то каким образом монахи могли узнать в этом человеке великого князя? Вряд ли кто-нибудь из них встречался с ним.

Впрочем, при очень большом желании можно объяснить и эти два противоречия. И если раненный Мересьев смог ползти почти две недели, то почему великому князю, даже раненному, не пройти сто километров? К тому же никто не знал характер его ранений.

Что же касается того, каким образом иноки узнали великого князя, то и здесь можно найти объяснение. Не исключено, некоторые из них видели Михаила в Перми, где он поначалу передвигался совершенно свободно.

Чудом оставшемуся в живых Михаилу Романову дали документы одного из расстрелянных монахов Серафима Поздеева.

«Постились на хлебе и воде, — рассказывал Серафим о своей жизни в обители. — Трудно было. Восставал вначале по привычке царской, еще от Петра I идущей, на монашество. Белогорские старцы покорили меня почти тотчас же. Вот где увидел царское достоинство нищеты и впервые припал к источнику Евангелия. Увидел в монахах небожителей будущего. С тоской думал: „Если бы при дворе жил хотя бы один старец! Брат мой старший Николай, царь последний, хотел стать старцем при дворе. Григория-старца призвал на помощь династии, и что из этого вышло?“

Старец мой Николай оставался для меня идеалом подвижника и средоточием афонской благодати Пресвятой Владычицы. Истинным сокровищем был этот великий подвижник.

Я боготворил его и подражая образу его молитвы, мысли и созерцания. Я не хотел уходить от старца, но он, зная волю Божию, говорил мне: „Другой предстоит тебе путь, не монастырский. Монастырское монашество пришло к концу. Больше монашеского даст венец тебе Господь“.

И сложил я царский венец, чтобы стяжать старческий, видя в немсовершенную радость и призвание. Деланию монашескому предалсяя я, как раньше военному, — со всей страстью своей. Клобук носил, не снимая и ночью, чтобы не обнаружили сходство внешнее с отцом моим, Александром III.

Неудавшееся убийство навело всеобщий страх на красных. Объявили всероссийский обо мне розыск. Разослали тайные предписания по всем российским городам, как опознать меня — о моей внешности, манерах, окружающих и т. п. Ни один из злодеев не мог догадаться, что я подамся в духовные.

После трехмесячного пребывания в белогорском старческом блаженстве отцы послали меня к патриарху Тихону передать письмо от них. Патриарх считал старца Николая своим духовником и по его прямому благословению посвятил меня в епископы как преемника.

Отец мой, Александр III, и мать, императрица Мария Федоровна, знали и предсказывали, что я буду последним русским царем согласно им известным пророческим источникам. Но как буду царствовать, не говорили (не знали).

Истинным помазанником был не я, а брат мой Николай II. И расстрельное шоковое состояние, пережитое после расстрела под Мотовилихой, и общий шок коммунистического режима, глухие выстрелы и расстрелы в бараках близ набережной Камы способствовали быстрому вхождению в инобытие — как бы исчерпалось в упор расстрелянное прошлое. И Господь позволил мне питаться от иных источников. Поменялось имя мое, поменялось царство и с ним — помазание…»

Первыми сходство между Серафимом Соловецким и Михаилом Романовым обнаружили последователи почитаемого старца. Они нашли не только физиономические сходства между ними, но и много общих деталей в биографиях старца и князя Михаила.

— Мы, — рассказывал последователь отца Серафима отец Иоанн, — догадывались, что отец Серафим был не тем монахом Михаилом Поздеевым, за которого себя выдавал. Настоящий Поздеев был неграмотный. А старец Серафим был высокообразованным, знал несколько языков. Но мы не хотели предавать его тайну огласке, пока не найдутся живые свидетели.

Вскоре после смерти патриарха отец Серафим попал в ГУЛАГ.

— Мы, — рассказал отец Иоанн, последователь отца Серафима, — с братьями побывали и изучили Соловецкие острова, подняли документы, разыскали свидетелей. Он попал в Соловецкий лагерь особого назначения. Там он организовал из зэков-священников братство.

Второй срок — 25 лет — старцу Серафиму дали за почитание царя. При обыске у него нашли книгу «Царская семья».

Личность Серафима вызывала страх и трепет у окружающих. Политические перед ним заискивали, верующие поклонялись, а бандиты боялись подходить к Серафимову бараку.

«Отцы, — вспоминал Серафим, — служили в дырявых ватниках, в промерзлых портках. На стеклянном море в сизых дымах слезами текла роса небесная, открывались небеса.

В теле Христа возносился. Ни антиминсов у них, ни псалтырей. Рваная тряпочка да старая кепка вместо покровца. А вместо храмовой евхаристической чаши в руках владыки общепитовский грязный стакан с отколупнутым стеклянным краешком.

Кому-то из незадачливых братьев зэков ударили металлической рукавицей палача, да так, что отколупался краешек стеклянного стакана.

Сверхъестественные дары давались — неслыханные. Встанешь утором, едва кожу отодрал от ледяной нары, воздел руки — и восхитился. Легко проходил через крышу. Огонь объял чело.

Купина зажглась в сердце, и зачалась литургия соловецкая.

Трижды голым на мороз выгоняли. Замерзал в снегу и отогревался ангелами. И как радовался, когда чьи-нибудь дырявые носки одевал, или ботинки с отлетевшими подметками…

Зато облек меня Господь в порфиру небесной любви. И жил я одной любовью — в другом теле. Я был как бы ангел живой, ходящий по земле сосуд Его любви. Господь даровал мне силу чудотворную, истинно царскую. И по моей молитве исцелялись и сопровождались в мир блаженный.

От одного взгляда моего воскресали. Одним касанием руки приходили в чувство. Одним помазанием крестным приходили в блаженство, и одним движением руки восхищались вместе со мной к небесам.

За скорби, мною претерпленные, сподобился я дара. Владычица небесная не только приходила часто ко мне, но являлась почти ежедневно, где бы я ни был.

На Соловках Она стояла бессменно, всегда с закутанным Младенцем на руках. И с каждым убитым роняла слезы, прижимала его к сердцу, пеленала. И каждый из закланных казался мне этим ребенком на Ее небесных рученьках, покоящимся маленьким Христом. Богородица над Соловками стояла в голубом небесном облачении с белой или багряной лентой, перекинутой через плечо. Ребенок же маленький был завернут в белые пелены с головой. Царица нежно к сердцу прижимала беззащитное дитя, лаская и часто смотря на Него.

Помимо меня Ее такою видели тысячи зэков соловецких. Я спросил однажды Божию Матерь, с глубокой скорбью смотревшей на меня: кто этот Младенец на Ее руках? И Она сказала: „Христос, страдающий во всех избитых“.

Многих охватывал такой ужас при одном приближении к Соловкам, что умерли бы, не доходя до ворот лагеря. Но их укрепляли ангелы. И чем больше было непосильных скорбей, тем больше покров ангельский стоял.

Как легко смерть переживалась. Иные трижды воскресали, умирали и добровольно возвращались. Голгофа всегда вольная. Там уже была стерта граница между смертью и жизнью и побеждено царство греха.

Помутняется сознание от небесной статистики: сто тысяч увенчанных, тысяча восхищенных плотью и душой на небеса, восемьдесят тысяч малых венцов, восемь тысяч великих венцов. Три с половиной тысячи мощей. Из них восемьсот мироточащих.

Чем занимались? Валили лес, спускали плоты по Белому морю. Умерших не считали. Многие умирали от укусов комаров, гнусов. И горячка, недоедание… Верующих узнавали по поклонам. Кланялись особым образом.

Ходили отекшие и опухшие. Лица узнать было нельзя. Одна пытка гнусами чего стоила — вводила в ступор. А после него — вначале гнетущее, потом и мирное, а для христиан блаженное молчание. Над кем безмолвный становился ангел, тот выживал. Выжить могли только те, с кем Бог.

На третий год уже и избиений не боялись. Страх пропадал. Ничего не боялись вообще. Смотрели в глаза смерти бесстрашно и открыто. И на вес золота было слово Божие, если кто мог учить о Царстве Божием, ожидающем за гробом.

Были случаи: воскресали из мертвых, вставали из братских могил, возвращались на нары и отдыхали, пока конвоир на разбудит ударом приклада по голове.

Смерть была скорее наградой, как для жертв Освенцима. Ее давно никто не боялся. О ней не принято было говорить. Для братства нашего смерть вообще не существовала», — вспоминает Серафим.

Смерть была нами побеждена. В полночь раскрывался небесный иконостас величиной во весь горизонт. Смежались пространства и повторялись чудеса древних житий, поскольку совершались мученические подвиги. Реками текла кровь праведников на земле.

Господь и Божия Матерь неотлучно пребывали на Соловках среди мучеников. Приходили святые и ангелы. Наставляли, врачевали, укрепляли.

Давались преизобильные сверхъестественные дары: «Мог одновременно пребывать в двенадцати местах: ходить по воде, спускаться на дно моря, возноситься по воздухам, лежать на лютом морозе на обледенелых нарах и не замерзать, согреваясь сердечной свечою, созерцать Лик Господа и не нуждаться ни в ушанке, ни в дырявом ватнике. Свеча внутренняя грела, согревала. Тело казалось бесплотным».

Поднимали замерзших утопленников со дна Белого моря, проходили через льды и приставляли пакибытийную свечу к закоченевшим телам. Загорится — оживает усопший. Горячие слезы источаются из его просыпающихся глаз, и от этих слез теплота разливается по всему телу. И от теплоты воскресает. Никакими словами не описать то, что пережили мы на Соловках.

Свидетельствую, в миру не было нигде и никогда такой любви. Никогда среди невыносимых и нечеловеческих скорбей, среди бесчестий и несправедливости — свет не видывал, не изливалось столько неземной любви.

Какую любовь дал нам Господь среди каторжных трудов, среди молитв и ежедневной угрозы смерти, среди нескончаемых скорбей и слез! Любовью Его покрывались все кресты. Ангелы роняли слезы и смотрели на нас с неба, и говорили: «Не было такой любви между людьми от сотворения мира, как между братьями Серафимовыми».

В ГУЛАГе Серафима называли русским богом, ибо в нечеловеческих страданиях он достиг ступени бессмертия и творил неслыханные чудеса, какие творил Сам Спаситель в земные дни.

После войны Серафима амнистировали. Еле живого отпустили умирать. Но он выжил и продолжал служить.

Впрочем, как и всегда бывает в таких случаях, есть и другие версии спасения великого князя. Согласно одной из них, Поздеев был потомоком древнего аристократического рода.

В 1950-х годах его посадили в тюрьму за хранение книги о царской семье, но затем выпустили за весьма успешное сотрудничество с тюремной администрацией, а говоря проще, за стукачество.

По другой версии, он был иеромонахом, и с 1925 года по 1944 год с небольшим перерывом находился в заключении. Ближе к истине была биография, которую установило ОГПУ по Уралу.

Оказалось, что Серафим был сиротой из маленькой вятской деревушки. В начале своего жизненного пути он работал балаганным актером, цирюльником и сменил еще несколько профессий, пока, наконец, не стал монахом-отшельником Белогорского монастыря.

За царя Михаила Романова он себя стал выдавать после того, как какая-то полумная старушка в 1925 году признала в нем «князя Михаила».

«Согласился я выдавать себя за князя лишь потому, — заявил лже-Михаил на следствии, — что хотел узнать, действительно ли на самом деле они живы, и сообщить об этом куда следует. Цели какой-либо наживы или еще чего с моей стороны не было».

Обещание сообщить «куда следует» не прошло мимом ОГПУ, осведомителем которого Поздеев стал сразу же после окончания следствия.

Конечно, сейчас можно говорить все, что угодно, и строить какие угодно версии. Несомненно одно: мы теперь уже никогда не узнаем того, что на самом деле произошло 12 июня 1818 года в окрестностях Перми и где на самом деле нашел своей последний приют великий князь Михаил.

Версия

Как мы уже знаем, 9 марта 1918 года Совет Народных Комиссаров решил: «Бывшего великого князя Михаила Александровича Романова, его секретаря Николая Николаевича Джонсона, делопроизводителя Гатчинского дворца Александра Михайловича Власова и бывшего начальника Гатчинского железнодорожного жандармского управления Петра Людвиговича Знамеровского выслать в Пермскую губернию впредь до особого распоряжения»…

Почти неделю высланные из столицы Михаил и его товарищи по несчастью просидели в больнице пермской губернской тюрьмы. Отношение, по всей видимости, к ним было соответствующее, и они каждый день писали жалобы на местные власти Бонч-Бруевичу.

25 марта их мучения кончились, поскольку именно в этот день Бонч-Бруевич сообщил местным властям, что Михаил Романов и Джонсон будут жить на свободе под надзором местной Советской власти.

Великому князю и его спутникам выделили в бывшем доме Благородного собрания помещения для проживания. Несколько позже Михаил переехал в Королёвские номера. За несколько дней до своего исчезновения он просил разрешить ему жить на Екатерининской улице в дом Тупициных, но ему отказали.

Говоря откровенно, никакого события приезд Михаила Романова в Пермь не представлял. Великий князь и его спутники свободно передвигались по Перми и ее окрестностям.

Михаил часто гулял по закамским борам с женой и Джонсоном, обследовал все три курьи. Часто его можно было видеть в магазинах, Городском театре и в кинематографе. Нередко его можно было увидеть сидящим в театральном сквере. Выглядел он (князь страдал язвой желудка) весьма болезненно и даже обречённого.

Великий князь часто заходил в магазин Добрина на Сибирской улице, где беседовал с его доверенным о разных делах. Однажды тот спросил его, почему он не бежит.

— Куда мне, — усмехнулся князь, — с моим ростом. Быстро поймают!

Его присутствие в Перми не вызывало среди местных жителей особого интереса, и только некоторые рабочие возмущались его, как они почему-то полагалаи, роскошным и праздным образом жизни. Понятно, что за князем наблюдали. В ожидании возможных провокаций, власти держали в потсоянной готовности пулеметную команду.

Михаил с Джонсоном занимали две небольшие комнаты на третьем этаже Королёвских номеров. В номерах жил ещё один комиссар, который чувствовал себя там полным хозяином, и несколько других постояльцев. Находясь под надзором, великий князь переписывался с друзьями и родственниками. Была у него и живая связь между Пермью и Петроградом. Более того, в начале мая в Пермь приезжала его жена, которая оставалась с ним до 18 мая.

О своих планах Михаил никогда не рассказывал, но, будучи в высшей степени человеком доверчивым, однажды проговорился.

«Я, — вспоминал чекист М. Ф. Потапов, охранявший его, когда великий князь ещё жил в Благородном собрании, — как-то спросил его, долго ли он собирается находиться под арсестом?» «Думаю, что недолго, — ответил Михаил, — скоро будут выборы и выберут президентом… Я как будто бы ранее не давал согласия, чтобы заменить Николая».

Вполне возможно, что Михаил пожил бы еще такой размеренной и сторого контролируемой жизнью. Но в середине мая восстал Чехословацкий корпус, а в июне белочехи контролировали Челябинск и Самару.

В Перми тоже было неспокойно, в уже феврале возник серьёзный конфликт между властями и населением из-за изъятия церковных ценностей. В мае из-за плохого продовольственного снабжения начались волнения, и Пермский округ был объявлен на военном положении.

Как и во многих других городах, в Перми существовала контрреволюционная офицерская организация. В начале лета она не проявляла особой активности и, судя по всему, и не думала готовить побег Михаила.

Однако один из местных большевистских вождей Гавриил Мясников по прозвищу Ганька думал иначе. Именно он первым заговорил о необходимости нейтрализации великого князя. А если говорить проще, об убийстве.

Для этого он перешел с поста председателя Мотовилихинского совета в ЧК, и с 20 мая гражданину Романову было приказано «ежедневно в 11 часов утра являться в Чрезвычайный Комитет».

До этого за Михаилом наблюдала милиция во главе с хорошо знакомым Мясникову Василием Алексеевичем Иванченко. Исполнению замысла мог помешать председатель горсовета Александр Лукич Борчанинов. И Мясников решил избавиться сначала от него. В один прекрасный майский день он зашёл в горсовет и увидел Борчанинова пьяным. Мясников вызвал наряд милиции, который препроводил председателя Пермсовета в каталажку.

Дело о пьянстве высокопоставленного большевика разбирала партийная организация, и общее районное собрание Мотовилихинской парторганизации постановило «делегировать тварища Мясникова в Губернский комитет по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией».

Став во главе одного из отделов ЧК, Мясников взялся за Михаила. 7 июня он в первый и последний встретился с ним.

«После того, как я принял отдел, — вспоминал чекист, — я послал за Михаилом. Через некоторое время входят ко мне в кабинет двое: Михаил и его секретарь Джонсон. Михаил высокого роста, сухой, непропорционально тонок, длинное и чистое лицо, прямой и длинный нос, серые глаза, движения неуверенны, на лице растерянность. Явно не знает, как себя держать. Глядя на него всё можно предположить, но только не наличие большого ума. Этого порока ни на лице, ни в глазах, ни в движениях не заметно. И увидев такую глупую фигуру, я спрашиваю:

— Скажите, гражданин Романов, вы, кажется, играете роль спасителя человечества?

Ответ, который последовал, соответствовал моему впечатлению.

— Да, я вот дай [поеду на свободу], а он вот меня в ЧК приглашает, — сказал, двинув как-то нелепо рукой при этом.

Секретарь Джонсон, человек среднего роста, а рядом с Михаилом кажется низкого роста. В противоположность Михаилу, движется уверенно, сдержанно, расчётливо, лицо продолговатое, умное, энергичное, светящиеся серо-тёмные глаза приковывают к себе внимание и как будто мешают разглядывать детали лица.

Заметив на моём лице усмешку, он понял, что я хохочу от всей души над глупым Михаилом, и поспешил вмешаться в разговор, стараясь сгладить впечатление, произведённое гениальным ответом Михаила.

— Михаил Александрович хочет сказать, что центральная власть отдала распоряжение оставить его без надзора ЧК, вполне свободным и не рассматривать его как контрреволюционера.

— Думаю, что это сенатское разъяснение мне не нужно. Обо всех распоряжениях центра я осведомлён. И, тем не менее, я вам приказываю приходить сюда каждый день на отметку, а теперь распишитесь в явке и будете свободны, — ответил я.

Они расписались и, поклонившись, со словами „до свидания“ удалились».

Михаил вернулся к себе и записал в днвнике: «Пермь, 25 мая. Пятница. В Чрезвычайном Комитете я слегка сцепился с одним „товарищем“, который был очень груб со мною…»

Великий князь очень быстро забыл об этой встрече. Чего нельзя сказать о Мясникове. По воспоминаням его соратников, после беседы с великим князем он еще больше проникся к нему злостью и буквально бредил планами его убийства.

Вечером 12 июня состоялось встреча заговорщиков. В нём участвовали Мясников, Иванченко и старый большевик Андрей Марков. Мясников посвятил обоих сообщников в свои планы. По рекомендации Иванченко решили привлечь к делу Николая Жужгова, бывшего эсдековского боевика.

Марков предложил использовать еще и красногвардейца Ивана Колпащикова. Было решено инсценировать побег Михаила и застрелить его при попытке к бегству. Несмотря на всю ненависть пролетария к аристократу, сам Мясников убивать Михаила не собирался, а лишь выступил в роли организатора этого преступления.

В заводской конюшне по распоряжению Мясникова взяли двух лошадей, запряжённых в фаэтоны, отправились в Пермь. Марков напечатал «ордер» на арест. По словам Мясникова, вместе с начальником ЧК Малковым при этом событии присутствовал и председатель губисполкома В. А. Сорокин. Они были в кусре дела, но возражать не стали.

Затем Иванченко, Жужгов, Марков и Колпащиков поехали к Королёвским номерам на фаэтонах. Около полуночи Жужгов вошёл в номер к Михаилу Романову, предъявил «ордер» и потребовал, чтобы великий князь следовал за ним.

— Мне, — натянуто улыбнулся он, — приказано увезти вас подальше от фронта…

После столь неоожиданного известия в поднаялась паника, Колпащиков выбежал на улицу за помощью, а Михаил не хотел идти и требовал вызвать по телефону «Малькова».

Мясников послал на помощь Жужгову Маркова. Жужгов заставить князя одеваться, но тот не шёл и требовал доктора и «Малькова».

В конце концов, Михаил в сопровождении Джоносна вышел на улицу и тут же упал в обморок. Его подняли и засунули в фаэтон. С ним сел Иванченко. На втором экипаже ехали Марков с Джонсоном. Погода стояла пасмурная, шёл дождь. Дальнейший маршрут не известен и по сей день.

Тем временем Мясников направился в пермскую милицию, где встретил помощника начальника мотовилихинца. Он рассказал ему обо всем и взял у него лошадь.

Джонсон быстро догадался куда их везут, но вёл себя спокойно, Михаил нервничал, но, узнав начальника пермской милиции Иванченко, успокоился. Всю дорогу ему говорили о том, что Перми грозит опасность в связи с наступлением белогвардейцев и что его везут на разъезд за Мотовилихой, где посадят в поезд.

У мотовилихинской милиции фаэтоны дождались Мясникова. Затем убийцы поехали к разъезду № 100. Проехав по Соликамскому тракту около версты после склада товарищества братьев Нобелей, заговорщики свернули и вскоре остановились.

Все вышли из фаэтонов. Без дишних слов Марков выстрелил в голову Джонсона. Жужгов ранил великого князя. Михаил бросился к Маркову, умоляя его разрешить ему проститься с Джонсоном, но был убит выстрелом в упор.

Затем трупы забросали сверху ветками. На близлежащей сосне кто-то из убийц буквы В.К.М.Р. На следующую ночь трупы были захоронены.

Вопреки указанию Мясникова убийцы оставили личные вещи убитых себе. Иванченко взял золотые шестиугольные золотые часы с надписью на одной из крышек «Михаил Романов». Золотое именное кольцо, пальто и штиблеты князя отдали начальнику милиции А. И. Плешкову. Вещи Джонсона достались Маркову и Колпащикову.

На другой день местные власти стали изображать невероятную активность в поисках «бежавшего» Михаила. 13 июня 1918 года в Москву была послана телеграмма следующего содержания: «Москва. Совнарком. Сегодня ночью неизвестными в солдатской форме похищены Михаил Романов и Джонсон. Розыски пока не дали результатов, приняты самые энергичные меры».

В тот же день Губернская ЧК приказало арестовать всю свиту великого князя Михаила.

«1918 года, июня 13 дня, — говорилось в ее постановлении, — Чрезвычайный Комитет по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем, рассмотрев настоящее дело о похищении из Королёвских номеров Михаила Романова и имея в виду, что в данном случае усматриваются признаки преступного деяния, предусмотренные постановлением Всероссийской Чрез Ком, и что в совершении сего подозреваются гр Челышев, Борунов, Сапожников и Знамеровский, постановил: мерой пресечения уклониться от следствия избрать содержание их под стражей в Пермской губернской тюрьме». В начале сентября все они будут расстреляны.

Через несколько дней в газете «Известия Пермского окрисполкома Совета рабочих, крестьянских и армейских депутатов» появилось следующее сообщение: «В ночь с 12 на 13 июня в начале первого часа по новому времени в Королёвские номера, где проживал Михаил Романов, явилось трое неизвестных в солдатской форме, вооруженных.

Они прошли в помещение, занимаемое Романовым, и предъявили ему какой-то ордер на арест, который был прочитан только секретарём Романова Джонсоном. После этого Романову было предложено отправиться с пришедшими. Его и Джонсона силой увели, посадили в закрытый фаэтон и увезли по Торговой улице по направлению к Обвинской.

Вызванные по телефону члены Чрезвычайного Комитета прибыли в номера через несколько минут после похищения. Немедленно было отдано распоряжение о задержании Романова, по всем трактам были разосланы конные отряды милиции, но никаких следов обнаружить не удалось.

Обыск в помещениях Романова, Джонсона и двух слуг не дал никаких результатов. О похищении немедленно было сообщено в Совет Народных Комиссаров, в Петроградскую коммуну и в Уральский областной Совет. Производятся энергичные розыски».

Это было только началом, через месяц в Екатеринбурге и Алапаевске будут убиты царская семья и другие великие князья.

Конечно, убийцы радовались. Но, как очень скоро выяснилось, рано. На них легло проклятье. Мясников после конфликта с партийным руководством был выслан заграницу, в 1945 году был осуждён и расстрелян.

Жужгова в 1921 году за пьянство исключили из партии, и он продолжал спиваться дальше. О Колпащикове ничего не известно. Марков всю жизнь боялся мести монархистов и умер в 1965 году. Иванченко потерял уважение коллег по партии, когда через много лет выяснилось, что он украл некоторые вещи Михаила.

А вот какой была последняя запись Михаила Романова в его дневнике: «Пермь, 11 июня. Вторник. Сегодня боли слабее и менее продолжительные. Утром читал. Днём я на час прилёг. К чаю пришел Знамеровский и мой крестник Нагорский (правовед), он кушал с большим аппетитом, ещё бы, после петроградского голода.

Потом я писал Наташе в Гатчину. Доктор Шипицин зашёл около половины девятого. Вечером я читал. Погода была временами солнечная, днём шёл недолго дождь, вечером тоже. Около 10 зашёл мой крестник правовед Нагорский проститься, он сегодня уезжает в Петроград…»

В поисках останков

Понятно, что у людей сейчас есть куда более насущные проблемы, нежели поиски могилы и останков несостоявшегося императора. И все же кое-какие попытки в этом направлении предпренимаются и по сей день.

Особенно если учесть тот факт, что мест предполагаемой гибели великого князя Михаила Александровича и его секретаря в окрестностях Перми предостаточно.

Один из главных организаторов похищения и убийства великого князя — «императора Михаила» — мотовилихинский революционер Гавриил Мясников в своей книге «Философия убийства, или почему и как я убил Михаила Романова» так обосновывает свой шаг: «А странно все-таки: Иван Сусанин. Крестьянин. Спасает Михаила Романова. Михаила Первого. А я — рабочий, изгой, смерд, закуп, тоже сын крестьянина, уничтожаю Михаила Второго и последнего. Начало и конец, альфа и омега: Михаил…»

Да, убийца откровенно говорит о своем преступлении, но вот о месте захоронения великого князя он молчит. А ведь именно он через два дня после убийства созвал участников ликвидации и сказал, что ввиду того что по Перми пошли толки о побеге Романова, «необходимо вырыть трупы и подкинуть их на Егошихе или к Королевским номерам».

Как мы уже знаем, сам Мясников участия в расстреле похищенных не принимал, он организовал его и обеспечивал прикрытие по телефону, выдавая заранее ложную дезинформацию и запутывая следы.

Но именно он первым понял опасность замалчивания убийства и весьма серьезно полагал, что подкинув трупы, можно заставить замолчать обывателей и успокоить рабочих. Ну и предотвратить появления самозванных «Михаилов», которые, надо заметить, не замедлили явиться.

И он знал, что делал. Обстановка в Перми была напряженная, народ был недоволен гонениями на церковь, обыватели интересовались жизнью Романова и желали взглянуть на будущего помазанника Божьего. И не трудно догадаться, что место последнего успокоения царя мгновенно превратилось бы в место паломничества. Но самое удивительное заключалось в том, что никто из убийц не показал Мясникову место преступления.

Почему? Вполне возможно, что убийцы не успели захоронить Романова в темное время суток, а когда приехали на другой день, трупа на месте не обнаружили. Если это так, то они сами не знали, куда исчезло тело великого князя.

Если же все-таки знали, то все их разговоры о захоронении у Нобелевских керосиновых складов выглядят попыткой отвлесь внимание от места захоронения. Именно поэтому они так путались в своих воспоминаниях о содеянном ими преступлении.

Но как же тогда известный пермский краевед С. А. Торопов неоднократно водил целые экскурсии на места предполагаемого убийства великого князя. Правда, водил он эти экскурсии почему-то в сторону речки Архиерейки. По всей видимости, он брал за основу совершенно другую версию, димаетрально противоположную той, которую озвучивали палачи из группы Мясникова.

Более того, несколько лет назад по инициативе газеты «Пермские новости» были начаты поиски места захоронения великого князя. Начались они с того, что местный старожил Юрий Александрович указал опушку пригородного леса, где, по его мнению, в июле 1918-го разыгралась трагедия.

— Старики наши многое знали, — говорит Юрий Александрович, — про это дело, но молчали. О тех, кто стрелял в Романова, говорили так: «Марковы и раньше разбойниками были…»

Больше старик ничего не сказал, и стало создаваться такое впечатление, что убийство произошло не в многолюдном городе, а на каком-то затерянном в океане необитаемомо острове. Ничего нового не узнали и после того, как к работе подключились археологи Пермского госуниверситета под началом кандидата исторических наук А. Ф. Мельничука.

Как-то утром к палатке археологов подошло несколько собиравших грибы и ягоды старушек. К их неописумемому удивлению и восторгу, они заявили, что Михаила Романова расстреляли «где-то здесь».

Но радовались ученые рано. По словам все тех же старушек, великого князя тайком перехоронили на местное кладбище, а вот куда точно, никто не знал.

Вариант с кладбищем нам показался вполне возможным, особенно если учесть тот факт, что тогда еще жили на русской земле христиане, которые вряд ли бы допустили, чтобы родственник помазанника божьего валялся непогребенным. Да и старики частенько выпивали на том кладбище, обмениваясь при этом многозначительными фразами, за которыми явно крылоась какая-то тайна.

«Вот сказали давеча, — говорил местный староджил Запруд, — что старушки предполагают про Романова, что перезахоронили его на нашем кладбище, и мне вспомнилось про кладбище. Вот бывает так, как будто восстановилась в мозгах картинка из детства. Сидят, значит, старики у нас на кухне, выпивают. Дед мой и дядя Леня, сосед, тоже всю жизнь робил на заводе. Зажиточный, справный был хозяин, дядя Леня-то, я помню, дом у них был хороший. Мне сколько…лет семь было тогда. Жарко в тот день было, я в трусах одних крутился рядом… Слышу, говорят про Романова, а я уже знаю про царя, слышал от бабки.

— Так его перехоронили из леса, на это кладбище, сразу после убийства, — говорит дед и показывает примерно на то место, где тополя и посейчас растут.

Ну, я пошел туда, на кладбище и нашел ведь могилу, похожую на ту, о которой говорили старики. Но она оказалась на татарском участке. И вспомнил, как дядя Леня Чащухин рассуждал, почему Михаил лежит на татарском кладбище. У православных каждую могилку знают, потому что она с крестом, с фамилией, священник отпевал опять же раньше. А Михаил немец был — „они все немцы, Романовы“. Вот старики и схоронили его на том участке, недалеко от мусульман, где иногда хоронят вообще без табличек. Спрятали, в общем…»

Тем не менее, городские власти решили определить место расстрела Романова и хоть как-то отметить его. И они сделали это, начав строить в Чапаевском микрорайоне Михайло-Архангельскую часовню.

Воспоминания старожилов позволяют уточнить обстоятельства похищения и расстрела Михаила Романова со «слугой» и место их захоронения. Так, один из таких очевидцев вспоминал, как местный чекист, будучи в нетрезвом состоянии, в июне 1918 года сказал: «Сегодня с последним Романовым разделались!»

Загадочная жилица и другие таинственные романовы

Если отец Серафим и являлся самозванцем, то он было далеко не дединственным человеком, кто пытался себя выдавать за члнов семьи Романовых.

Так в августе 1945 года в Белгороде сотрудники госбезопасности арестовали женщину, которую называли «царицей Александрой Федоровной» — чудом спасшейся женой последнего царя Николая II. А «царевич Алексей» попал в НКВД еще в середине 30-х, в Курске.

О судьбе необычных самозванцев поведали несколько толстых томов уголовных дел, хранящиеся в архивах управлений ФСБ по Белгородской и Курской области.

Иван перебрался в Белгород вскоре после Победы, в начале лета 1945-го. Устроился водителем в автоотряд. Подыскал жилье — в доме 11 на улице Выгонной ему сдали угол.

Вскоре пришлось потесниться, у хозяев появились новые квартиранты. Пожилой мужчина Иосиф, его жена Марфа. Необычной была прибывшая с ними жилица — звали ее матушкой Степанидой.

Степаниде отвели отдельную комнату. Матушка была явно на особом положении. Иосиф, Марфа и даже хозяева — относились к ней с особенным почтением, прислуживали, стараясь угодить, временами открыто лебезили. К постояльцам зачастили гости — в основном женщины, из сел. В голодное время (еще и карточки не отменяли) они привозили Степаниде продукты. Степанида принимала их в своей комнате, затворив двери.

Однажды квартирная хозяйка разоткровенничалась с Иваном: оказывается, в 1917-м году вместо царской семьи расстреляли совсем других людей; а сама спасшаяся царица Александра Федоровна тайно проживает в их квартире под именем матушки Степаниды.

Словам хозяйки Иван не то чтобы поверил, но на всякий случай сообщил «куда следует» — в МГБ. Степаниду и Габелковых арестовали.

— В царскую семью меня пригласила некая Агриппина Гридасова. Это было в 1935 году, но тогда я смогла избежать ареста, — рассказала следователю «Александра Федоровна», на самом деле оказавшаяся 72-летней черницей Степанидой Тишкавцевой.

Царская семья, слуги и врачи были расстреляна в подвале особняка Ипатьева в ночь на 17 июля 1918 года. В обстановке строгой секретности тела одиннадцати казненных вывезли и захоронили в окрестностях Екатеринбурга.

Спустя три дня о расстреле бывшего царя сообщили московские и екатеринбургские газеты. Однако советское правительство целых восемь лет скрывало, что вместе с императором были казнены его жена и дети.

Их судьба была окутана густой пеленой дезинформации и дипломатической игры. Во время Генуэзской конференции в 1921 году нарком иностранных дел Чичерин сказал журналистам: «Я читал в газетах, что царские дочери сейчас находятся в Америке».

Только в середине 20-х в СССР начали говорить о том, что семья Николая Второго погибла.

Но процесс уже пошел, и то в одной, то в другой стране появлялись люди, называвшие себя «царевичем Алексеем» или «царевной Анастасией». Появлялись самозванцы, как ни странно, и в Советском Союзе. В частности, в Курской и Белгородской области.

В 1923 году в Маровский женский монастырь (в Нижегородской губернии) пришла молодая странница. Ее приняли в обитель под именем Акулины и определили работать на кухне.

Акулина вела себя необычно: кругленькое симпатичное лицо было вечно замазано сажей; девушка спала, не раздеваясь, и вместе с другими в баню не ходила.

Лишь немногие обитательницы монастыря спустя время узнали: под платьем скрывается вовсе не девушка, а молодой парень, который к тому же оказался охочим до монашек.

Настоящее его имя было Николай Бронников. После гибели отца, в четырнадцатилетнем возрасте Николай отправился из родного Архангельского (в Казанской губернии) «искать свою жизнь».

В голодное время побывал в двух мужских монастырях, но понравилось ему только в Маровском. Однако подлинной его биографии монахини не знали.

Некоторых из них Бронников посвятил в свою «тайну»: будто он есть ни кто иной, как чудом спасшийся цесаревич Алексей, сын Николая Второго и наследник царского престола.

Сейчас можно только предполагать, когда и для чего Николай Бронников сочинил эту историю и заставил поверить в нее некоторых из окружающих. Быть может, чтобы объяснить свою женскую одежду, или просто из склонности к авантюризму и фантазиям.

Но так или иначе, придуманная легенда определила его дальнейшую жизнь. Кому-то покажется невероятным, что монахини поверили в историю Бронникова. Но не стоит забывать, что в те сумбурные годы крушения одного и устройства другого общества происходило много необычного.

Кстати, даже мать Николая II, Мария Федоровна, доживавшая свой век в Дании, до конца дней продолжала поиски своей невестки и внуков, уверенная, что им удалось избежать гибели…

В 1925 году власти закрыли Маровскую обитель. «Акулина»-Бронников (продолжавший рядиться в женское платье) поселился на квартире, вместе с бывшей монахиней Александрой Ванеевой — они подружились еще в монастыре.

По некоторым данным, 32-летняя Ванеева тоже верила в царское происхождение «Акулины». Между ними завязался роман, продолжавшийся многие годы. В трудные времена влюбленная женщина снабжала Бронникова деньгами, одеждой, и готова была поехать за ним хоть на край света.

Вскоре так и получилось. Два года спустя кто-то из монахинь написал донос в ОГПУ. На квартиру нагрянули чекисты. Во время ареста настоящий пол «девушки» был обнаружен.

При аресте Бронников назвался Александром Савиным. Под этим именем его и сослали на три года в Соловки, туда же отправили и Ванееву. Освободившись, Николай в 1931 году отправился в Курск навестить названную «бабушку» — Мавру Куликову, с которой познакомился еще в монастыре.

В начале 30-х слухи о живом наследнике стали распространяться в нескольких селах Пристенского и Солнцевского районов. Говорили: цесаревич Алексей тайно наведывается в Курск к своей бабушке!

Коль Бронникова называли «Алексеем», его названную «бабушку»-Куликову стали считать за императрицу Марию Федоровну.

Ссельчане не ведали, что настоящая Мария Федоровна умерла на своей родине в Дании в 1928 году. Источником информации о наследнике стала жительница села Лещ-Плоты Елена Енютина.

Она частенько бывала на квартире у Куликовой, которой помогала по хозяйству. Легенда снова начала работать на Бронникова: прослышав о живом наследнике, недовольные советской властью и религиозные сельчане, принялись тайно собирать деньги и вещи в его поддержку.

В доказательство происхождения Бронников, показывая на снимок цесаревича, говорил, что это — он в детстве.

Вскоре после первого визита в Курск Бронникова снова арестовали. Освободившись, он уже не застал Куликову в живых, и сумел приехать только на ее сороковины, в августе 1935 г. Играть роль «Алексея» Бронников тоже не забыл. На поминки собралось много народу, в том числе несколько крестьян.

— Задержался немного. Приехал вот вас подвеселить, поддержать, — сказал им «царевич».

Один из приехавших, Зеленин, принялся жаловаться на трудности крестьянской жизни — задавила власть непосильным налогом:

— Заплатить надо до 15 сентября, а нечем.

— Не плати, — посоветовал «царевич». — Я знаю — 1 сентября Германия и Япония начнут войну, советскую власть разгромят, восстановят царское правительство!

— Да, разгромят! Счас сильная армия, техника…

— У немцев такие самолеты — 400 километров в час делают. С советами за два часа справятся. Главное — разбомбить большие города, Москву, Нижний Новгород.

Как это ни удивительно, но Бронников рассуждал в духе так известной тогда «доктрины Джулио Дуэ» — итальянского генерала, полагавшего, что в будущей войне главная роль будет принадлежать именно бомбардировочной авиации.

Беседа была неожиданно прервана. В дом ворвалась женщина, громко крича, чтобы ее пропустили к наследнику и «названному супругу».

Оказавшись в комнате, она упала перед «Алексеем» на колени. Это происшествие оказалось первым неожиданным последствием самозванческой легенды.

Ворвавшаяся женщина была 45-летней Матреной Константиновой. Матрену хорошо знали в родной Орлянке и соседних селах. Одни считали эту старую деву деревенской дурочкой, другие — пророчицей.

Матрена кликушествовала в церкви, рассказывала, что ей бывают откровения. У Матрены и ее подруги Агриппины Гридасовой (также видевшей шестикрылых серафимов и побывавшей в психиатрической больнице) находилось немало последовательниц среди недалеких деревенских женщин.

Когда Матрена отправлялась в очередное паломничество, ее сторонницы говорили, что она «вознеслась на небо». Более того, некоторые видели, как она неслась по небу чуть заметным пятном…

Матрена прослышала про царевича Алексея, и у нее случилось «откровение»: именно она должна стать его женой, чтобы родить наследника Михаила, который спасет мир.

К свадьбе Матрена готовилась несколько лет: шила одеяния, украшала пеленки для будущего младенца. Все попытки разубедить несчастную женщину были бесполезными.

Узнав в августе 1935 года о приезде Бронникова, Матрена отправилась в Курск. Надо ли говорить, что такая свадьба никак не входила в планы самого «жениха».

Неизвестно, чем бы закончилось дело. Но в квартире появились сотрудники НКВД, арестовав «наследника», Ванееву, Константинову и других.

Следствие шло несколько месяцев и закончилось приговором. Николай Бронников (под именем Савина) получил 10 лет лагерей, его подруга Ванеева — 8 лет.

Были осуждены еще 16 человек, так или иначе причастных к делу. Курское управление НКВД отчиталось о ликвидации «кулацко-сектантской группы „Самозванцы“», занимавшейся «агитацией против мероприятий советской власти в деревне».

Но история на этом не закончилась. Была еще одна участница, которую упустили следователи НКВД. Это та самая Тишкавцева, о которой шла речь в начале очерка.

Загадочная императрица

Коренная пустынь неподалеку от Курска издавна была религиозным центром края. Поклониться знаменитой иконе Знамения Богородицы туда издавна стекались паломники и странники, молящиеся из окрестных городов и уездов.

В 1935 году, за несколько месяцев до ареста всей группы, Агриппина Гридасова повстречала в Коренной пустыни монашку Степаниду Тишкавцеву. И предложила ей… войти в «царскую семью» под именем «жены Николая II, матери царевича Александры Федоровны».

Вероятно, это была инициатива самой Гридасовой в виду приближающейся «царской свадьбы», подготовкой которой она занималась вместе с Матреной Константиновой. Тишкавцева не сразу, но согласилась. После ареста самозванцев Тишкавцеву никто не разыскивал — о ее существовании Гридасова ничего не рассказала в НКВД.

Зато под Прохоровкой (Белгородская область), где жила Тишкавцева, узнали, что она не просто «пророчица», а еще и скрывающаяся царица.

Сама Степанида привыкла в новой роли и принялась щеголять именами великих князей и «вспоминать», как ей жилось при дворе. Теперь самозванческая легенда стала работать на Тишкавцеву, что немало помогло ей в трудные военные годы — жители окрестных сел кто как мог не давали пропасть «императрице».

Летом 1945 года Тишкавцева вместе с семьей Габелковых перебралась в Белгород. Переезд сыграл роковую роль, и если в селе «императрица» жила в относительной безопасности, то в большом городе она сразу же стала привлеклать к себе внимание.

Кончилось это тем, чем и должно было кончиться — арестом.

Дело Тишкавцевой тоже оказалось большим и «многолюдным». Выяснилось, что Габелков во время немецкой оккупации служил старшиной Петровской сельуправы. Нашлись грехи (антисоветская агитация) и у других.

Курский военный трибунал приговорил Тишкавцеву и Габелкова к 10 годам.

Большие сроки получили еще 12 человек.

О судьбе прочих самозванцев ничего не известно.

~ ~ ~

Content

Александр Ушаков
Великие тайны русского престола

От автора

Часть I Тайны и загадки Рюриковичей

Иван III (1440–1505)

Как убить Шемяку

Как покорить непокорных

Царевна-отравительница…

Палач собственной семьи

Загадки Угры

Василий III (1479–1533)

Семейные тайны

Как брали Псков

Конец последнего удельного князя

Тайна рождения Ивана

Загадка завещания

Иван IV Грозный (1530–1584)

Тайные знаки

Кто убил Елену Глинскую

Как воспитывали царя

Тайна преображения

Тайны покорения Казани

Почему Грозный стал Грозным

Тайная сторона опричнины

Загадка митрополита Филиппа

Почему Грозный испугался юродивых

Смертельные тайны Малюты Скуратова

Одиссея капитана русских пиратов

Кто травил царских жен

Загадка сыноубийства

Тайна смерти

Федор Иванович (1584–1598)

Две ипостаси Блаженного царя

Тайна Углича

Как выбивали патриаршество для Руси

Загадка смерти Блаженного царя

Часть II Тайны Смутного времени

Борис Годунов (1598–1605)

Теневой правитель

Загадки избирательной кампании

Призрак царевича Дмитрия

Выступление Самозванца

Загадка смерти

Фёдор Борисович Годунов (1605–1605)

Конец династии

Лжедмитрий I (15.. — 1606)

Вечная тайна самозванца

Приключения самозванца за границей

Взлет и падение

Заговор

Был ли Лжедмитрий I сексуальным маняьком

Загадка Ксении Годуновой

Тайны польской Маты Хари

Василий Шуйский (1606–1610)

Царь-заговорщик

Он так и остался неизвестным

Падение

Тайна коломенской кельи

Владислав IV (1610–1613)

Тайна вступления на престол

Тайная война патриарха Гермогена

Загадки Второго ополчения

Часть III Тайны дома Романовых

Михаил Федорович (1613–1645)

Странные выборы

Иван Сусанин, или тайна исуповского болота

Тайна первой любви

Кто убил первую жену Михаила

Загадочный государь-патриарх

Конец правления

Алексей Михайлович (1629–1676)

«Тишайший» на троне

Загадки Соляного бунта

Тайны Приказа тайных дел

Закулисные игры Переяславской рады

Кто стоял за Разиным

Тайны кладов Разиных

Никон

Причины раскола

О том, как поссорились Алексей Михайлович и Никита Минич

Раскол

Петр I (1672–1725)

Загадка рождения

Через плаху к власти

Тайна первой любви

Утро стрелецкой казни

Дело Монса

Загадочные дети императора

Загадки Прутского похода, или кто выкупил царя из плена

Тайны Сухаревской башни и общества Нептуна

Самая загадочная медаль России

Дело царевича Алексея

Дело Глебова

Тайны двух Марий

Тайна смерти и Завещания

Екатерина I (1725–1727)

Как занять чужой престол

Тайная биография Екатерины I

Как прачка управляла государством

Рождественнский подарок для императрицы

Пауки в банке

Загадки «банного» дела

Петр II (1715–1730)

Юноша на престоле

Падение Меншикова

Временщик умер, да здравствует временщик!

Будни императора

Загадка последней воли императора

Анна Иоанновна (1730–1740)

Как вор у вора дубинку украл

Тайна характера

Правление из объятий Бирона

Дело Волынского

Тайна Летнего дворца

Иван VI Антонович (1740–1741)

Как, ничего не делая, стать правительницей России

Заговор

«Железная маска» русской истории

Елизавета Петровна (1741–1761)

Тайные нити переворота

Ночной император, или тайны интимной жизни

Одиссея графа Шувалова

Императрица, София Фредерика Августа и интриги

Cекрет «бестужевских капель»

Пряник и кнут

Конец царствования

Петр III (1761–1762)

Загадки инфантильного императора

Тайна падения

Жизнь после смерти

Екатерина II (1762–1796)

Долгий путь к престолу

Кто вы, граф Орлов?

Загадка графа Бобринского

Тайна Потемкина

Наследники Потемкина

Загадка Пугачева

Царская охота, или конец княжны Таракановой

Тайна смерти Екатерины

Павел I (1796–1801)

Тайны характера

Павел и масоны

Противодворянский царь

Загадки Мальтийского ордена

История одной провокации

Разборки с масонами

Тайна заговора

Александр I (1801–1825)

«Северный Сфинкс», или заблудившийся византиец

Тайны интимной жизни

Невесты Наполеона и бриллианты для Луизы

Загадка Аркачеева

Секреты Секретной экспедиции и Анна Ивановна Талейран

Господи! Отбери у меня красоту!

Вечная тайна императора

Николай I (1855–1881)

На престол под грохот пушек

Почему их так тянуло к нему

Фаворитка

Загадки Бенкендорфа

Святые места и Крымская война

Тайна смерти

Ник, я иду к тебе…

Александр II

Его Высочеству нужно быть не ученым, а просвещенным

Тайна великой любви

Призванная прощать…

Загадки семи покушений

Как отменяли крепостное право

Александр III (1881–1894)

Царь-«миротворец»

Тайна первой любви

Загадка несостоявшегося покушения

О бедных еверях замолвите слово…

Тайна смерти

Николай II (1894–1917)

Рожденный не царствовать…

Загадка покушения

Загадки «Мадам Семнадцать»

Тайны кровавого воскресения

Как убирали Витте

Загадки жизни и смерти Петра Столыпина

Тайна отставки Главнокомандующего русской армией

Игры над пропастью

Под каблуком Аликс

А был ли заговор?

Было ли убийство Николая II ритуальным

Тайна золота Николая II

Михаил II (1878 —)

Любовь и тайна брасовских сокровищ

Тайна великого князя

Загадочный старец

Версия

В поисках останков

Загадочная жилица и другие таинственные романовы

Загадочная императрица

~ ~ ~