Принц Шарль-Жозеф де Линь. Переписка с русскими корреспондентами

© А. Ф. Строев, Ж. Веркрюйс, составление, 2022,

© А. Ф. Строев, предисловие, комментарии, перевод с французского, 2022,

© В. А. Мильчина, перевод с французского, 2022,

© Е. П. Гречаная, перевод с французского, 2022,

© Д. А. Кондаков, перевод с французского, 2022,

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2022,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2022

* * *

Жером Веркрюйс, Александр Строев

«Будь Вы рядом, я бы не заставлял стенать ни печатный станок, ни читателей…»

Предисловие к русскому изданию

Не потребуется ли по прошествии времени длинный комментарий (я Вас спрашиваю), чтобы наши письма понять?

Екатерина IІ принцу де Линю, декабрь 1791 г.

О поездках в Россию литератора и фельдмаршала Шарля-Жозефа де Линя (1735–1814) писали многие исследователи, начиная с В. А. Бильбасова[1], но лишь в 2013 г. в книге «Русская переписка принца де Линя»[2], подготовленной нами, было собрано воедино его эпистолярное наследие. В нее вошли письма к более чем пятидесяти корреспондентам, стихи, воспоминания и другие документы, как напечатанные, так и опубликованные впервые, хранящиеся во многих странах: в семейном архиве принцев де Линь в Бельгии, в АВПРИ, РГАДА, ГАРФ, РГАЛИ, ГИМ, РГБ (Москва), РНБ (СПб), в Санкт-Петербургском институте истории, в библиотеке Томского государственного университета, в Одесском историко-краеведческом музее, в Государственном историческом архиве и Военном архиве в Вене, в Баварской государственной библиотеке в Мюнхене, в Немецком литературном архиве в Марбахе, в архивах в Гамбурге и Штутгарте, в Архиве Министерства иностранных дел и в Национальной библиотеке Франции, в библиотеке Неаполитанского общества родной истории, в государственных областных архивах в Праге, Литомержице, Духцове, в библиотеке Гарвардского университета в США.

Обращение к рукописям было совершенно необходимо, поскольку на склоне лет принц без передышки издавал свои сочинения и, пользуясь случаем, всякий раз улучшал, дополнял, переделывал письма или сочинял новые. Кроме того, он использовал эпистолярную форму для воспоминаний о пребывании в России, которые в результате переизданий воспринимались читателями как подлинные письма. В книге впервые были восстановлены их оригиналы и приведены последующие варианты, позволяющие раскрыть творческую лабораторию автора.

Для русского издания мы исправили и дополнили комментарии, представления корреспондентов, датировку писем. В примечаниях указываются архивные источники и первые публикации; мы сочли излишним дополнительно отсылать всякий раз к нашему французскому изданию. Некоторые материалы сократили, как об этом будет сказано ниже.

Уточним основные понятия, которые на первый взгляд кажутся самоочевидными: письмо; корреспондент; русский.

Письмо. Мы включили не только письма и записки, но и стихотворные послания, которыми принц де Линь обменивался с князем А. М. Белосельским и его дочерью З. А. Волконской, с С. С. Уваровым, с княгиней Е. Ф. Долгоруковой (далее Долгорукой, как было принято в кругу Линя), с графом Ф. Г. Головкиным и др. В духе Вольтера, следуя давней галантной традиции, Линь соединяет стихи и прозу. Но, в отличие от французского издания, мы сократили большую часть стихов «на случай». Некоторые письма содержат рисунки, шутливые (к Уварову) или грустные (к Екатерине IІ), позволяющие понять чувства автора. К письмам военных лет приложены донесения с фронта, копии писем других генералов, стратегические планы; мы не внесли их в русский вариант. Линь посылает С. С. Уварову свои воспоминания о французском дворе и о королевской семье (в русском издании их нет); для Потемкина он пишет «Меморандум о русской армии», который мы сохранили, и «Оду на взятие Очакова» — поскольку это переделка оды Державина, не было необходимости переводить ее обратно на русский. Мы предварили переписку отрывками из воспоминаний принца де Линя и его корреспондентов, а также литературными портретами Е. Ф. Долгорукой и Екатерины IІ в форме «аттестатов». Поэтому мы предпочли печатать переписку не в хронологическом порядке, а по адресатам, чтобы лучше показать отношения с каждым из них.

Корреспондент. Одно письмо составлено совместно с Потемкиным в форме диалога. Одно из первых писем императрицы к Линю написано ею от лица Л. А. Нарышкина. Сам принц сочинил от имени княгини Долгорукой любовное письмо к себе и шутливое объявление в газету, не говоря уж о куплетах, которые они пели друг другу.

Переписка Линя, а также и всех видных иностранцев, находящихся в России, включая дипломатов, перлюстрировалась. Когда принц это понял, то стал, во-первых, более осторожным, а во-вторых, как уверял позже, начал включать пассажи, рассчитанные на то, что их прочтут Екатерина IІ и Потемкин. А они читали внимательно, не говоря уж об их секретарях А. В. Храповицком и В. С. Попове. Одно письмо императрицы, посвященное политике, принц де Линь предал гласности: стал показывать знакомым, и оно попало в печать. Его письмо к Ф. М. Гримму 1787 г. разошлось по всей Европе (см. ниже).

Во французском издании книги мы старались показать максимально широко круг русских знакомых принца де Линя, а потому включили в число корреспондентов тех, кому он посвящал стихи, с кем обменивался одним-двумя посланиями, кого вспоминал в мемуарах или изображал в литературных портретах. Для русского издания критерии отбора были более строгими. За редкими исключениями (князь Белосельский и его дочь княгиня Волконская) в книгу вошли корреспонденты, с которыми была переписка, а не только обмен стихами, воспоминания, литературные портреты. Поэтому, увы, отсутствуют великий князь Константин, граф А. П. Шувалов и его дочери, княгини А. А. Дитрихштейн и П. А. Голицына, Е. А. Демидова, князь В. В. Долгоруков и его дочь Е. В. Долгорукова, княгиня Е. И. Голицына, графиня Н. П. Головкина, граф де Ланжерон, П. И. Мятлева, Е. А. Нарышкина, принц Карл Нассау-Зиген и его супруга, князь Н. А. Путятин, графиня Т. Е. Разумовская, князь Н. В. Репнин, графиня Е. С. Самойлова, барон А. С. Строганов, князь П. И. Тюфякин-Оболенский, а также две неустановленные дамы.

Русский. Напротив, мы поместили переписку с иностранцами, официально находившимися на русской службе: граф Роже де Дамас, Жан-Франсуа де Рибопьер, Фридрих Мельхиор Гримм, Август Коцебу, князь Ангальтский, Карло Андреа Поццо ди Борго, барон Георг Магнус Спренгтпортен и др.

Принц де Линь пишет на французском, за исключением шифрованных донесений в Вену, составленных на немецком его секретарями (они будут опубликованы в нашей следующей книге). Иногда он добавляет русские слова: abajay, izwoschik. На русском он мог ругаться, приказывать слугам и объясняться в любви. В мемуарах («Фрагменты из истории моей жизни») Линь рассказывает, как в Крыму в 1787 г. он пришел на выручку Иосифу ІІ, сверх меры увлекшемуся поселянкой:

Я нахожу девицу за дверью сеновала. Позволяю себе вольности. Приходит император и не может удержаться от смеха, видя, каким манером я улаживаю его дела. Говорю ему: «Ваше Величество, она больше не плачет. Это уже лучше».

Иду к хозяину. Выставляю напоказ свой русский мундир и выливаю на него ушат оскорблений и ругательств, которые знаешь на всех языках, которых не знаешь, durack и jébénamath. Говорю ему или вернее объясняю знаками, что это за то, что он побил свою крепостную, и угрожаю пожаловаться matouschka[3].

Некоторые письма, опубликованные в России в ХІХ в., в том числе переписка с Суворовым 1789 г., дошли до нас только в русских переводах, оригиналы не сохранились.

«Надо писать и переписывать заново…»

Потомство распечатывает письма; прощай, конфиденциальность. Предстаешь на публике в нижнем белье…

Принц де Линь графу Александру де Лаборду, 1811 г.

Первым издателем писем принца де Линя был он сам. Теоретически это должно было бы упростить задачу тех, кто издает их заново: достаточно взять последнее прижизненное издание и добавить к нему новонайденные письма. Однако это приводит к катастрофическим последствиям, ибо читатель не может отличить подлинные письма от переделанных и поддельных. Подобным образом издатели XIX в. превратили автобиографический эпистолярный роман госпожи д’Эпине «История госпожи де Монбрийян» в ее «Мемуары».

Идет ли речь о художественных произведениях или письмах, принц всегда уверяет читателей (и корреспондентов тоже), что никогда не перечитывает написанное, рукописи не хранит и копии не снимает. Что, разумеется, соответствует дворянской этике: для имперского князя сочинительство — праздная забава, а не профессия, как для какого-нибудь щелкопера. Линь — блестящий остроумный собеседник, умеющий шуткой «взбесить оплошного врага» (в том числе представителя враждебной державы), импровизировать стихи «на случай». Но именно потому, что он писал легко и быстро, принц в конце жизни постоянно переделывает свои романы, рассказы, пьесы, мемуары, размышления, дневники и письма. Более того, художественные и документальные произведения постоянно перекликаются, дополняют друг друга.

Принц де Линь тщательно хранил письма монархов, министров и военачальников и копии своих собственных, им адресованных. Он намеревался подготовить для потомства издание избранных писем, которое увековечит его роль в европейской истории и политике[4]. В 1796 г. принц включил их в опубликованный им план «посмертных» сочинений: «6. Интересные письма, мне адресованные, с малым числом моих ответов, с коих сняли копии без моего ведома: ибо я никогда не делал ни черновиков, ни копий» («К читателям»)[5]. Позднее Линь упоминает о них в письме к своему издателю Георгу Морицу Вальтеру (Вена, 21 февраля 1811 г.): «Письма последних великих людей, или больших и маленьких государей»[6]. Но издание так и не было осуществлено. Оригиналы, два больших переплетенных тома, остались в княжеском архиве, а рукописные копии — в Немецком литературном архиве в городе Марбахе.

В 1792 г. революционная Франция захватила территорию нынешней Бельгии (Австрийские Нидерланды и Льежское княжество) и официально присоединила в 1795‐м. Старший сын принца де Линя, Шарль-Антуан, погиб в 1792 г., сражаясь против Франции, а младший сын, Людовик, был вынужден присягнуть на верность новой власти, чтобы сохранить фамильные владения. Принц де Линь, живший в Вене, утратил основной источник доходов. В 1795 г. он заключил договор с дрезденскими издателями братьями Вальтер о собрании своих сочинений: прозы, стихов и пьес, все вперемешку. В этих 34 томах, озаглавленных «Смесь военная, литературная и чувствительная», выходивших в течение пятнадцати лет, с 1795‐го по 1811‐й, письма потерялись.

Принц включил в собрание сочинений письма к Екатерине IІ (1801)[7], а также три цикла писем, или, точнее, мемуаров в форме писем, посвященных пребыванию в России и военным действиям против Турции (1787–1788). «Письма к маркизе де Куаньи» (1801)[8] рассказывают о поездке в Крым в 1787 г. в составе свиты Екатерины IІ. «Письма о последней войне с турками» (1796)[9] адресованы «графу де С.», то есть графу Луи-Филиппу де Сегюру, послу Франции в Петербурге. Линь убрал его имя по политическим причинам, ибо дипломат не эмигрировал и не порвал с революционной Францией. Подлинники переписки с Сегюром не сохранились, но удалось найти копии в перлюстрации[10]. «Реляция о моей кампании против турок» (1801)[11]использует письма Линя к Иосифу IІ, стилистически обработанные, перегруппированные и дополненные[12]. Сопровождаются они предисловиями и комментариями, создающими иллюзию достоверности. Цель публикаций — поднять престиж автора, прозябающего в Вене, а также защитить репутацию Екатерины IІ от пасквилей, появившихся в 1797 г. сразу после ее кончины[13]. Хотя многие поколения читателей воспринимали их как подлинные письма, это автобиографические эпистолярные романы. По жанру их можно сопоставить с «Письмами русского путешественника» Н. М. Карамзина, созданными в ту же пору.

Увы, долгие годы сочинения Линя, а тем паче многотомное их собрание ни читательским, ни коммерческим успехом не пользовались. В России его переводили мало. Во время войны с Турцией, в 1791 г., была опубликована его обработка воинских инструкций Фридриха IІ[14] (1‐е французское издание, подготовленное принцем, вышло в 1779 г., а затем неоднократно переиздавалось). В 1788 г. принц де Линь находился в русской армии в качестве официального наблюдателя от союзников-австрийцев, сначала под Очаковом в армии князя Потемкина, а затем в Молдавии в армии фельдмаршала Румянцева. Тогда же в «Эрмитажном театре», собранном А. В. Храповицким под началом Екатерины IІ, вышедшем на французском в Петербурге в 1788–1789 гг. ограниченным тиражом, практически только для авторов, была напечатана его комедия-пословица «Смехотворный любовник». Во Франции появились одновременно в 1798 г. два разных переиздания, и в 1802‐м сборник перевели в России[15]. Карамзин в «Вестнике Европы» (1803, ч. 8) напечатал в оригинале и переводе письмо Екатерины IІ к принцу де Линю о политике от 6(17) ноября 1790 г., взятое из журнала А. Коцебу.

Однако издание «Писем и суждений», вышедшее в двух томах в феврале 1809 г. под редакцией и с предисловием Жермены де Сталь[16], с которой принц де Линь подружился в Вене, прославило его имя и литературный дар. Госпожа де Сталь представила автора как остроумного, блестящего и глубокого собеседника, а его воспоминания о Вольтере и Руссо и переписку — как наиболее яркое воплощение таланта рассказчика.

Принц сам отобрал письма и вместе с Марией-Каролиной Мюррей, исполнявшей обязанности секретарши[17], дополнил, переписал, отшлифовал стиль, сгруппировал по корреспондентам и убрал предисловия. Если в собрании сочинений они воспринимались как исторические свидетельства и терялись среди множества текстов разных жанров, прозаических, стихотворных, драматических, то в этом сборнике — как подлинные личные письма к Станиславу-Августу Понятовскому, Екатерине IІ, Иосифу IІ, графу де Сегюру, госпоже де Куаньи.

Читатели оценили литературный дар принца[18]. За год вышло пять переизданий, переводы на английский[19] и два перевода на русский[20]. Издание, переведенное М. Ильинским и А. В. Ивановым, распространялось по подписке в Москве, Петербурге, Туле, Костроме, Курске, Бежецке, Ряжске. Список подписчиков открывает митрополит московский Платон, хорошо знавший принца; он включает аристократов, писателей, врачей, военных и купцов, а также книготорговцев, подписывавшихся сразу на пятьдесят экземпляров. Но не будем забывать, что в Россию поступали также французские издания и дворяне читали принца де Линя в оригинале.

В том же 1809 г. появились два двухтомных продолжения, дополнявших издание госпожи де Сталь и использующих его коммерческий успех. Они включали письма и небольшие эссе. Первое выпустил К.-Ж.-Ф. Жирар де Пропиак, а второе С. Мальт-Брен[21]. Они без промедления были переведены на русский М. Ильинским, А. Ивановым, С. Немировым[22]. С. Немиров напечатал в конце 2‐го тома (Ч. 8. С. 133, 134–135) «Прибавление. Письмо графу Суворову; Ответ на сие письмо графа Суворова Рымникского». Во французских изданиях и архивах их нет. Возможно, переводчик получил копии от наследников Суворова.

В 1809 г. В. А. Жуковский напечатал в «Вестнике Европы» переводы прозы Линя: «Эгоист» (№ 14), «Щастливейшее состояние» и «Свидания Маршала Принца де Линя с Ж. Ж. Руссо и Вольтером. Отрывок из новой книги: Письма и мысли Маршала Принца де Линя» (№ 15), «Письмо Принца де Линя к Екатерине II» (№ 19, переделка письма от 17(28) марта 1792 г.), «Два письма принца де Линя. Письмо к Екатерине (писанное в Сарском Селе, после разговора с Императрицею.) Письмо к Сегюру из лагеря под Очаковом. 1788, Августа» (№ 21).

На волне успеха принц де Линь выпустил в 1812 г. «Новый сборник писем» в двух томах, добавив любовную переписку. Он уже не стремился предстать как политик и военный, а, напротив, хотел показать себя как чувствительного человека, способного говорить о своих страстях правдиво и изящно.

Таким образом, для русских читателей и историков, так же как для европейских и американских, эпистолярные мемуары принца де Линя, элегантно отшлифованные, предстали как подлинные письма. И в этом качестве они, увы, вошли в научный обиход, а также, что более оправданно, попали в образцовые письмовники («Новейший самый полный и подробный письмовник, или Всеобщий секретарь», СПб., 1822, несколько текстов из переписки Линя с императрицей и с Суворовым).

Подлинные письма Екатерины IІ к принцу де Линю были опубликованы по черновикам императрицы в «Сборнике Императорского русского исторического общества», с переводом на русский (т. 27, 1880; т. 42, 1885), в том числе четыре, ему не предназначавшиеся. По оригиналам, сохранившимся в семейном архиве, их сорок лет спустя напечатала принцесса де Линь[23].

Договор с читателем писем

Эпистолярный договор, так же как автобиографический[24], основан на доверии и тайне. Автор, печатающий при жизни подлинные письма, обязан объяснить читателю, почему он предает их тиснению и тем самым нарушает тайну переписки[25].

1. В первом параграфе принц заключает новый договор: не с корреспондентами, а с читателями. С привычным литературным кокетством он сомневается в их существовании: «А коли таковые найдутся, то с легкостью обнаружат, что послания мои писаны не для них и не для предания тиснению» («Письмо к читателям, если таковые найдутся»)[26]. Дабы соблазнить читателей, Линь признается, что его любовные письма могут ввести их во искушение, и заранее защищается от возможных обвинений: он-де следует примеру «Опасных связей» Лакло и прочих романов, призванных исправлять нравы, рисуя порок (обычный аргумент для эпохи). Линь уверяет, что его письма могут послужить противоядием и оградить невинность. На склоне лет ему приятно потешить самолюбие и поддержать репутацию завзятого сердцееда.

Принц создает образ идеального читателя: друга или наперсницы, который(-ая) издает переписку. Он обращается к госпоже де Сталь:

Любезная моя благодетельница! Никто не выглядит героем в глазах слуги. Все видели мои сочинения, но не читали и плохо понимали; одна Ваша фраза, звук вашего имени прославили меня (Б. г. [Теплице, 1 июля 1809 г.]).

Я снова тысячу и тысячу раз благодарю Вас за то, что вытащили меня из дрезденской пыли и явили миру, не подозревавшему о моем существовании (8 июля 1811 г.)[27].

Другу вменяется в обязанность вымарать все, что может смутить читателя, «исправить или очистить мои писания» (к графу де Лаборду, 1811)[28].

2. Второй параграф договора меняет статус автора: чтобы иметь право говорить о себе публично, надо умереть. В преддверии конца он обращается к тем, кто его переживет и к будущим поколениям: «Нынче любят сочинения неопубликованные и изданные посмертно» (письмо к графу Александру де Лаборду, 1811)[29].

3. Третий параграф определяет статус писем. Он содержит три взаимоисключающих пункта, тесно связанных между собой: подлинность, небрежность и редактирование.

3.1. После выхода в свет сборника, изданного госпожой де Сталь, читатели, не обратившие внимание на письма, напечатанные в «Смеси», задались вопросом, кто и как их собрал. Ведь оригиналы хранятся у адресата, а не у автора. Шевалье де Собирац писал графине Олбени 22 мая 1809 г.:

Я бы хотел, чтобы госпожа де Сталь объяснила в предисловии, каким образом эти письма были сохранены и собраны. Не то чтобы я сомневался в их подлинности, но трудно представить, чтобы принц де Линь хранил копии их всех, еще труднее, чтобы он получил, во всяком случае некоторые из них, из кабинетов, где они лежали[30].

Принц де Линь старательно объясняет происхождение копий, лукаво слагая с себя всякую ответственность:

Несколько писем к российской императрице я случайно позволил скопировать тем, кто видел, как я их писал, ибо я ей их отправил более ста, без всяких копий[31].

То, что я писал мужчинам, частенько копировали мои адъютанты, испросив у меня дозволения перед тем, как запечатать их. Письма к женщинам копировали мои дочки-наперсницы[32]. <…> Впрочем, я вообще не храню ничьи письма. <…> Я не ведаю, что я писал, я не перечитывал копии, о коих сейчас идет речь и о существовании которых я доселе не подозревал; впрочем, полагаю, что они точные, и мне дела нет до описок или пропущенных слов, коли они есть («Письмо к читателям, если таковые найдутся»)[33].

Что до меня, то я рву почти все, что получаю. <…> Малую толику моих писем, попавших в печать, скопировали добрые люди, в присутствии которых я писал, ибо я никогда в жизни не делал ни черновиков, ни копий (к виконту де Варжемону, б. г.)[34].

Принц дает понять, что адресованные ему письма не сохранились, а потому не могут быть напечатаны. Малая часть написанных им самим случайно уцелела благодаря инициативе близких или подчиненных. Напечатанные письма он не отбирал, да и писал наспех, без черновиков.

3.2. Описки и стилистические погрешности (пункт второй) свидетельствуют, что копии верны и истинны (пункт первый).

Вся эта полуправда полностью соответствует риторике авторских предисловий к мемуарам, «автобиографическому договору». Да, любовные письма от женщин принц не хранил. Но, как было сказано выше, письма монархов, дипломатов и военных собраны чрезвычайно аккуратно. Да, в отличие от Вольтера, принц не поручал снимать копии со всех своих писем (а жаль). Однако сохранились многочисленные черновики, а также правленые копии, предназначенные для публикации.

3.3. Из второго пункта третьего параграфа вытекает третий. Поскольку послания написаны второпях, автор имеет право их перечесть, отредактировать, улучшить. Опять-таки заботясь о правде: чтобы все поведать без утайки, открыть тайные чувства и помыслы, уточнить мысль. Принц включает в «Новый сборник» письмо к госпоже де Сталь от 8 июля 1811 г.:

Я пишу Вам письма, которые Вы не получите, или я вымарываю все, что написал Вам. Вот как обстоят дела: две Кристины, мои эпистолярные жокеи, хотят издать небольшой сборник писем, с которых они сняли копии, когда я писал в их присутствии.

Поскольку мои послания к Вам — излияния скорее сердца, нежели ума, то я не сетую на то, что они появятся в этом томике вместе с другими, адресованными великим людям. Я никогда не пишу ничего компрометирующего и говорю в них то, что сказал или не сказал в оригиналах. Вы увидите те, что, верно, не дошли до Вас по вине почты.

Будь Вы здесь, я бы не заставлял стенать ни печатный станок, ни читателей…[35]

Письма, отредактированные или написанные для публикации, позволяют продолжить беседу с корреспондентами, живыми и мертвыми, и завести новый разговор с читателями. В предисловии к «Новому сборнику» автор отстаивает право повторяться:

Не знаю даже, не упоминал ли я об этом в одном из моих писем; наверное, есть повторы; я верно говорю каждой женщине то же, что и всем остальным. <…> Я знаю, сказала мне однажды одна женщина, что Вы описываете все, что с Вами случилось, во всех жанрах[36].

По этой логике отредактированные письма правдивы, а ускользнувшие от автора — обманчивы.

После меня будь что будет; я не виноват, если не соизволили порвать безделки, кои я мало кому писал. <…> Если бы лукавые женщины напечатали все мои «Я вас обожаю» или, реже, «Я тебя люблю», то читатели, издатель и я, мы бы все попали впросак (виконту де Варжемону, б. г.)[37].

Таким образом, редактируется вся переписка: дипломатическая, военная, дружеская, любовная. В подлинные письма вписываются фразы и абзацы, другие вычеркиваются, сочиняются новые послания. Печатное собрание писем становится более чем «полным».

Редактирование начинается с мелкой правки и доходит до «жизнестроительства»:

— нормализация пунктуации,

— стилистическая правка,

— самоцензура (вымарываются слова, фразы и абзацы);

— добавляются построчные примечания, заголовки и преамбулы, фразы и абзацы,

— переносятся из одного письма в другое фразы и абзацы,

— одно письмо превращается в два или три,

— несколько писем, подлинных и/или поддельных, соединяются воедино,

— на основе мемуаров, литературных портретов или других писем сочиняются новые,

— пишутся новые письма.

В качестве примера рассмотрим переписку с Екатериной IІ. Хотя тем же манером принц де Линь изготовил письма к Иосифу IІ и к фельдмаршалу П. А. Румянцеву и включил их в «Реляцию моей кампании 1788 года против турок» (1801). А графу де Сегюру настолько пришлись по душе литературные письма к нему, напечатанные в 1809 г., что он цитирует их в своих мемуарах, как если бы они были подлинными. Настоящие, видимо, пропали во время Революции и войн, не говоря уж о переездах. Несколько копий, как мы уже упоминали, сохранилось в архивах.

Екатерина Великий

Принц посвящает императрице несколько стихов, пишет ее литературный портрет и выписывает ей шутливый «Аттестат в незнании». Переписка длится с 1780 по 1796 г.; до нас дошли 39 посланий Линя (в том числе три фрагмента) и 26 писем Екатерины IІ. Как минимум отсутствует одно письмо принца, от 16 января 1789 г., упомянутое в ответе императрицы. Линь уверяет, что послал сотню писем; это кажется маловероятным, ибо ни следов их, ни ответов на них нет. Письмо царицы от 6(17) ноября 1790 г., важное в политическом отношении, принц распространил среди знакомых, и оно тотчас было напечатано в еженедельнике «Année littéraire». Отрывок из другого ее письма, от 12(23) сентября 1785 г., в переводе на немецкий появился в апреле 1786 г. в «Brünner Zeitung».

В 1801 г., через пять лет после кончины Екатерины IІ, Линь печатает в 22‐м томе десять писем к ней и три фрагмента. В 1809 г. «Письма и суждения маршала принца де Линя» перепечатывают их с существенными изменениями: они отредактированы, порядок следования изменен, один фрагмент снят, два других соединены вместе. Напомним, что в 1808 г. принц начал сам редактировать письма вместе с госпожой Мюррей, а уже потом Жермена де Сталь улучшила стиль.

Общее число посланий Линя к императрице, подлинных (в том числе переработанных) и сочиненных à posteriori: 39 (36 писем и три фрагмента). Их можно разделить на несколько рубрик, по наличию или отсутствию оригиналов и публикаций.

1. В библиотеках Москвы и Петербурга хранятся 29 подлинных писем принца, плюс копии, снятые в России.

1.1. Из этих 29 писем принц не опубликовал 22, а 7 напечатал, доработав.

1.2. Из семи напечатанных в семейном архиве сохранились копии двух писем (14 июля 1790 г., 26 сентября 1793 г.) с рукописной правкой принца. Она была сделана для публикации в собрании сочинений («Смесь»); затем «Письма и суждения» добавили новую. Первое письмо сильно отредактировано, но ничего не добавлено. Второе значительно изменено при переиздании и соединено с письмом от 17 марта 1792 г.

1.3. Оставшиеся пять писем, копии которых не сохранились в семейном архиве, были существенно дополнены при публикации. В письмо от 25 мая 1791 г. изменения внесены не для собрания сочинений, а позднее, для «Писем и суждений».

Некоторые дополнения превращают письма в мемуары. Подлинное письмо от 1 сентября 1791 г., отправленное Екатерине IІ через год после войны России со Швецией, кратко упоминает о встрече принца с королем Густавом IІІ. В «Смеси» дата исчезает и появляется длинный рассказ о встрече с монархом, переделанный затем в «Письмах и суждениях».

2. 39–29 = 10. Для оставшихся десяти посланий (семь писем и три фрагмента) нет оригиналов в русских архивах.

2.1. Пять напечатаны, но нет никакого рукописного текста в семейном архиве (ни черновика, ни правленой копии). Судя по всему, они были написаны после кончины императрицы в 1796 г., в том числе письмо от 21 февраля 1790 г., оплакивающее смерть Иосифа IІ, поскольку в подлинном письме к Екатерине IІ от 12 марта 1790 г. принц говорит, что уже полгода ей не писал. Опубликовано оно в «Смеси»; правка для «Писем и суждений» улучшает стиль, смягчает резкие выражение и убирает нестыковки.

Одинокое письмо, напечатанное в «Смеси» 1802 г., «Копия найденного письма, которое я написал императрице в Царском Селе из моей комнаты в ее», развивает мотивы «Портрета» Екатерины IІ (1797) и «Писем к маркизе де Куаньи» (1801). Фраза «Прекрасная Ваша рука электризует всех, от часового, который ее целует…» напоминает сходный эпизод из «Истории моей жизни» Джакомо Казановы, которую принц читал в рукописи (на склоне лет они жили по соседству в Теплице и дружили). Но вероятнее всего, оба вдохновились «Историей революции в России в 1762 г.» Клода Карломана де Рюльера, вышедшей в 1797 г. После кончины императрицы Казанова дополнил свои воспоминания о ней.

Один фрагмент, в котором принц пишет о Сенаке де Мейяне («Фрагмент другого письма 1792 года»), по всей видимости, сочинен для «Смеси», где он напечатан. В «Письмах и суждениях» его нет.

2.2. 10–5 = 5. Для двух фрагментов, опубликованных в «Смеси», сохранились автографы в семейном архиве, но это не делает их подлинными. Они написаны рукой принца на одном листе бумаги, вероятно в 1801 г., без предуведомлений, добавленных в печатном варианте. Первый фрагмент датирован 1786 г., второй 1792‐м, в нем используется письмо Линя от 15 декабря 1792 г. и ответ Екатерины IІ от 25 января (5 февраля) 1793 г. В «Письмах и суждениях» они соединяются воедино, преамбулы вычеркиваются, между двумя фрагментами вклеиваются два отрывка из подлинного письма от 26 сентября 1793 г. и ставится дата: «1793».

2.3. Три письма не напечатаны; также сохранились автографы, написанные рукой принца, но подлинность их более чем сомнительна. Первое, довольно длинное, посвящено отставке в 1787 г. министра финансов Жака Неккера, отца госпожи де Сталь. Оно наполнено пророчествами о грядущих бедах короля и королевства. Сочинив письмо, Линь послал его в 1808 г. госпоже де Сталь, сопроводив запиской:

Беру с Вас честное слово, что Вы никому не скажете об этом письме, кое я хочу добавить к остальным, ибо все, что у Вас на сердце, трогает меня.

Если откажете мне в этой милости, я все заберу назад, мой любезный издатель, которого я обожаю[38].

Издательница письмо не выбрасывает, но и не печатает в «Письмах и суждениях».

Последние два письма сохранились в семейном архиве среди рукописей, собранных для посмертного издания: «Папка А. <…> 123. Пять копий писем к Екатерине IІ. <…> 128. Копия письма к Екатерине IІ»[39]. Среди этих шести рукописных копий, как сказано выше, четыре были изданы принцем: два подлинных письма, сильно отредактированных (15 июля 1790 г., 26 сентября 1793 г.), и два поддельных фрагмента. Два неопубликованных письма содержат примечания и преамбулы; первая прямо отсылает к посмертному изданию:

1. Среди бумаг моих, в беспорядке содержащихся, сейчас обнаружил я копию, не знаю кем сделанную, письма, которое я некогда Екатерине Великому написал. Только сейчас заметил я, что многие письма, которые я от нее получил и которые в мое посмертное издание войти должны были, утрачены. Тем хуже для потомства.

<…>

В Белёе, не знаю какого дня. Но, по всей вероятности, между Вторым и Третьим разделами Польши и до заключения трактата Базельского.

2. Копия последнего моего письма к Екатерине Великому за несколько дней до ее кончины.

<…>

Окончание письма пропало: беда небольшая.

В этих письмах нет таких очевидных анахронизмов, как в письме о Неккере; однако сочинены они задним числом. «Псевдокопии» написаны рукой принца, а не секретаря. Предуведомления показывают, что изготовлены они после кончины Екатерины IІ.

«Моя русская родина»

Поцелуи и побои

Каков был круг русских корреспондентов и знакомств принца де Линя, какую роль играл он при дворе императрицы и в русской армии? Принц де Линь и его сын Шарль-Антуан носят русский мундир, получают воинские звания и ордена. Полушутя, полусерьезно принц почитает Россию одной из своих многочисленных отчизн. Он пишет Екатерине IІ из Вены 8 мая 1793 г. о графе А. К. Разумовском: «любезнейший и превосходнейший посол моей русской родины на родине австрийской».

Пятнадцати лет от роду, году примерно в 1750‐м, Шарль-Жозеф де Линь познакомился с князем Александром Александровичем Меншиковым, сыном любимца Петра I. Князь приобщил его к любовным утехам, и подросток узнал об этом «многим более того, что желал бы знать»[40]. Эта сцена из «Фрагментов моей жизни» напоминает о юности Ж.-Ж. Руссо («Исповедь», кн. 2), который шестнадцати лет в приюте для новообращенных в Турине подвергся подобным домогательствам.

Десять лет спустя, во время Семилетней войны, молодой принц уже в чине полковника повстречал русских военных, товарищей по оружию. В «Дневнике Семилетней войны» он упоминает генерал-фельдмаршалов П. С. Салтыкова и А. Б. Бутурлина, генералов П. И. Панина, З. Г. Чернышева, Г. К. Г. Тотлебена, а также двух графов Шуваловых. Но отношения между союзниками были отнюдь не идиллические. 9 октября 1760 г., при взятии и разграблении Берлина, Линь вступил в ссору с «московским» генералом из‐за военных трофеев, и русские солдаты стали бить его прикладами в живот. Убежав от них, он повстречал Чернышева и Тотлебена и посетовал на то, что в товарищах согласья нет. В тот же день он приказал своим солдатам стрелять по казакам; двух или трех убили[41].

В конце жизни принц Линь пишет о «недобросовестности или бездарности русских генералов, наших недругов, даже если мы союзники»[42], о том, что в войнах против Турции и Миних, и Потемкин пятьдесят лет спустя подставляли австрийцев под удар и перекладывали на них все тяготы. Разумеется, русские считали ровно наоборот.

Двадцатью годами позже, в августе — октябре 1780 г., вскоре после встречи в Могилеве Иосифа IІ и Екатерины IІ, принц де Линь проводит два месяца в Петербурге вместе со своим старшим сыном. Приехали они по делам семейным: Шарль-Антуан в 1779 г. женился на польке, княгине Елене Массальской, но не получил обещанного приданого, ибо фамильные поместья находились под русским секвестром[43].

Добиться денежной компенсации не удалось, но на дипломатическом поприще успех был полный. Принц очаровал князя Потемкина и императрицу и способствовал упрочению еще негласного союза между Веной и Петербургом (официально Россия была в союзе с Пруссией). Линь картежничал, ухлестывал за юной Натальей Нарышкиной «как восемнадцатилетний мушкетер»[44], вел потешные дискуссии на придуманном «китайском языке» с ее отцом, Львом Нарышкиным. Он изящно выставил на посмешище своего дипломатического соперника, наследного принца Прусского (будущего короля Фридриха-Вильгельма IІ), приехавшего в Петербург.

Имперский посол принц Людвиг фон Кобенцль рассыпался в похвалах в донесениях Иосифу IІ (17 сентября 1780 г.):

Ее Величеству весьма по нраву принц де Линь, и он, сам того не ведая, затмевает принца Прусского. Спасибо Потемкину, который на диво проникся к нему дружбой. Принимают здесь принца де Линя самым изысканным манером, он приближен ко двору, всякий день составляет партию в карты императрицы. Она катается с ним на лодке, повезла его ужинать в Царское Село; его оригинальный склад ума безмерно веселит ее[45].

Английский посол Джеймс Гаррис сообщил в Лондон 9 сентября 1780 г.:

У него есть дар под маской шутки говорить императрице самые важные истины <…>. Его чувство юмора и комический талант нанесли невосполнимый урон партиям прусской и французской[46].

Раздосадованный французский поверенный в делах Бурре де Корберон написал в дневнике 6 октября 1780 г., после отъезда принца:

Принца Прусского так не принимали и уверяют, что именно из‐за принца де Линя ему не задавали празднеств. <…> Его шутовской тон показался русским малоприличным; граф Панин, безудержно смеясь и аплодируя, несколько раз пожимал плечами, глядя как вельможа пятидесяти четырех лет, кавалер ордена Золотого руна, забавлялся игрой «вертел-в-зад», где ему прицепляли бумажные фантики к заднице[47].

Злоязычный дипломат верно определяет причину успеха: имперский князь облекается в шутовской наряд, подобно обер-егермейстеру Льву Нарышкину, придворному философу-шуту, писателю и литературному персонажу, соавтору императрицы и объекту ее насмешек.

Как известно, императрица ради красного словца не жалеет заезжих философов, будь то Ле Мерсье де ла Ривьер или Дидро, не говоря уж о прожектерах вроде барона де Билиштейна и графа фон Редерна. Она выставляет их на посмешище, превращает историю их пребывании в России в комедии[48]. Игровая манера поведения принца де Линя, ирония и самоирония, открывают дорогу к соавторству с августейшей сочинительницей.

С 1780 г. принц постоянно переписывается с русским двором. Князь Потемкин предлагает его сыну Шарлю-Антуану чин полковника в русской армии и обещает позаботиться о его будущем. От этого предложения нельзя отказаться, и принц де Линь в конце года через посредство фельдмаршала де Ласси обращается к императору Иосифу IІ с просьбой о дозволении принять таковое. Он рассчитывает на ежегодную ренту в три тысячи червонцев, которая будет выплачиваться сыну в качестве компенсации за приданое[49]. Получив высочайшее дозволение, принц де Линь тотчас пишет князю Потемкину (Брюссель, 15 февраля 1781 г.):

Итак, любезный князь, я достиг вершины своих чаяний. Его Величество Император только что согласился на то, чего я желал больше всего на свете, а именно, чтобы Шарль воспользовался Вашими милостями и получил счастье принадлежать величайшей из государынь и величайшей из империй. Потрудившись сим летом в качестве инженера на возведении наших укреплений, он отправится припасть к ногам Ее Величества императрицы и броситься в Ваши отеческие объятия: ибо Вы желаете облагодетельствовать его как истинный отец. Лишь бы только Господь уберег Вас в этот час от его длинного носа.

Если у вас случится война, то я стану его адъютантом в вашей армии, прежде чем он станет моим у нас, и мы охотно погибнем, если понадобится, по Вашему приказу и ради Вашей славы.

Через несколько лет Шарль-Антуан будет с отменной храбростью сражаться с турками в армии Потемкина и получит в 1790 г. Георгиевский крест за взятие Измаила. А позднее погибнет — от французской пули.

Вольтерьянец

Вскоре после кончины Вольтера (1778) принц де Линь следует по его стопам, очаровывая императрицу. Для многоразличных практических дел Екатерина IІ с 1774 г. постоянно переписывается с Фридрихом Мельхиором Гриммом[50]. Однако ей нужен и другой корреспондент, с которым можно было бы в виде литературной игры обсудить смелые политические проекты, как с фернейским старцем накануне и во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Принц де Линь ясно осознает свою миссию: «Фанфара молвы и труба Вольтера уже рассказами о здешних чудесах, Европу изумили и пленили, и мой малый флажолет, достойный, самое большее, полей и лагерей, им порою вторил» (Вена, 15 февраля 1786 г.).

С самых первых писем оба корреспондента поминают Вольтера. А когда в 1790 г. принц читает переписку философа с императрицей, изданную Бомарше, то тотчас встревает в их беседу:

<…> только сейчас прочел письма Вашего Императорского Величества господину де Вольтеру; смеялся, восхищался и притом, Государыня, как будто Вас слышал. Невозможно мне было в разговор не вмешаться, хоть и недостоин я сего и надлежало бы мне только слушать, ни единого слова не говоря: но болтает не ум, а сердце. А ум у меня по вечерам, когда спать ложиться пора, острее, чем у господина де Вольтера. Ведь он всегда газетам верил и выдумкам их, а мне, благодарение Богу, ни злодеи, ни глупцы спать не мешают (Альт-Титшейн, 14 июля 1790 г.).

С присущей ему скромностью Линь ставит себя выше Вольтера и, восхваляя царицу, не упускает случая лягнуть Фридриха IІ и его корреспондентов, литераторов и философов:

Как несхожи эти превосходные письма, меня в восторг приводящие, с письмами великого человека, у коего ум острый, но по временам тяжеловесный одни и те же философические рацеи твердит, и с письмами Жордана, Аржанса и даже д’Аламбера — корреспондентов его, у коих ум глупый, либо неповоротливый, либо многословный, либо смутный и витиеватый! (Там же).

Подобно Вольтеру, принц в первом письме уподобляет царицу Иисусу Христу («Как Вашему Величеству все на свете известно, помните Вы слова святого Симеона: ныне отпускаешь раба твоего, ибо видели очи мои спасение твое и еще увидят» [октябрь 1780 г.][51]), затем обожествляет ее («Видел я своими глазами, как божество смеется», Вена, 12 февраля [1782 г.]), а после переходит к шутливому слогу. Но не столь галантному, как фернейский старец, позволявший себе эпистолярные вольности, не опасаясь, что его поймают на слове: «Упадаю к Вашим ногам и смиреннейше прошу дозволения облобызать их и даже руки ваши, краше которых, говорят, на свете нет» (Ферней, 14 января 1772 г., D17557). После кончины императрицы принц отдает дань ее красоте:

Еще шестнадцать лет назад была она очень хороша собой. Заметно было, что скорее красива она, чем миловидна; величие чела ее смягчали глаза и приятная улыбка, но чело было всего красноречивей. Не стоило Лафатером быть, чтобы на нем прочесть, точно в книге, гений, справедливость, правоту, отвагу, глубину, ровность, кротость, спокойствие и твердость; широкое сие чело обличало богатство памяти и воображения <…> («Портрет покойной государыни Ее Величества Императрицы Всероссийской» [1797]).

Шевалье де Корберон уверяет, что «принц де Линь был в более чем хороших отношениях с императрицей, коя удостаивала его приватных бесед, и что он даже оставался, как говорят, несколько раз наедине с ней до одиннадцати часов вечера»[52]. Но мы не обязаны ему верить.

По обыкновению, письма наполнены полунамеками, понятными лишь корреспондентам. Так, «малые колонны» обозначают великих князей Александра и Константина, «Вирвуарион» — фаворита императрицы Александра Дмитриева-Мамонова. Мы видели, что императрица сама задала шутливый тон, отправив письмо от имени Л. Нарышкина[53]. Опять-таки в духе Вольтера, подписывавшего свои письма литературными псевдонимами («покойный аббат Базен», 1765), отправлявшему ей послания, якобы адресованные турецкому султану (1771).

В XVIII столетии Вольтер предстает в качестве литературного божества, покровителя русских поэтов, пишущих на французском языке[54]. В обмене письмами и стихотворными посланиями с князем А. М. Белосельским и его дочерью княгиней З. А. Волконской, с графом А. П. Шуваловым и С. С. Уваровым принц де Линь претендует на роль его духовного наследника. В послании к графу Ф. Г. Головкину он перефразирует стихи философа, адресованные А. М. Белосельскому:

На ледяных брегах влачил Овидий дни

И повстречал там дочь Орфея;

Восторгом общим пламенея,

Недолго думая, в любви слились они.

И вот, богов благословенье,

Прекрасен, одарен, родился сын у них,

Ваш предок; знайте же родителей своих:

Вы — благородного рожденья[55].

Вольтер для русского хвалы нашел в преданье.

«Овидий в Скифии, в изгнанье, — он сказал, —

Отцом стал отпрыска, что род продолжил славный.

Я знаю: вы — его наследник полноправный.

В объятьях северных вас праотец зачал».

Я б рассказал о вас намного лучше, право…[56]

Для С. С. Уварова Линь переиначивает поэму Вольтера «Россиянин в Париже» и пишет «Россиянина в Вене». Однако для него еще более важна другая роль Вольтера — певца императрицы и победоносных русских воинов, несущих на Восток свет Просвещения. Екатерина IІ приглашает принца поехать в 1787 г. в Крым вместе с ее двором, иностранными дипломатами и венценосцами (польский король и австрийский император участвовали в поездке инкогнито). Цель путешествия — утвердить перед лицом Европы присоединение новых земель, показать их процветание в составе России и упрочить союз с Австрией накануне войны с Турцией (1787–1791)[57]. Принц де Линь рассылает повсюду свое письмо из Москвы от 3 июля 1787 г., в котором рассказывает о поездке и опровергает наветы европейских газетчиков. Ф. М. Гримм переслал копии двух писем Линя (датированных одним и тем же числом) Фердинандо Гальяни, графу Н. П. Румянцеву и барону Карлу фон Дальбергу, поместил их в «Литературную корреспонденцию» (август 1787). Однако заодно он отправил Екатерине IІ свой полемический ответ на них, но государыня велела ему не склочничать понапрасну[58]. В 1801 г., через пять лет после кончины императрицы, принц де Линь сочинит и напечатает «Письма маркизе де Куаньи» о поездке в Крым, используя письмо, разосланное в 1787‐м[59].

Екатерина IІ заранее оплатила услуги верного рыцаря, защищавшего ее репутацию. Еще в сентябре 1785 г. она пожаловала Линю земли в Крыму, выбрав символическое место: селения Партенит и Никита у подошвы горы Аю-Даг, где в античные времена стоял храм Дианы. Там происходили события трагедий «Ифигения в Тавриде» Еврипида, Расина, Гёте (1779–1781, 1786), одноименных опер Глюка (1779) и Н. Пиччинни (1781). О Тавриде Вольтер и Екатерина IІ вспоминали в своей переписке, мечтая о возрождении античной Греции. Поместье принца де Линя вписывается в «греческий проект», предусматривающий сокрушение Османской империи силами России и Австрии и создание православной державы со столицей в Константинополе. Увы, в этом столетии ничего не вышло. А принц де Линь, нуждаясь в деньгах, продал имение в 1793 г. обратно в казну за годовую ренту в 1800 австрийских гульденов (1500 рублей).

«Общество незнающих» и эрмитажный кружок

В 1787 г. принц де Линь принимает участие в создании и деятельности русско-французско-австрийского кружка (cercle), или салона. Литературного, театрального и политического, ибо хозяйкой была Екатерина IІ, а завсегдатаями — сановники, дипломаты и военные: принц де Линь, французский посол граф Луи-Филипп де Сегюр, австрийский посол граф Людвиг фон Кобенцль, принц Карл Нассау-Зиген, А. М. Дмитриев-Мамонов, И. И. Шувалов, А. С. Строганов, Л. А. Нарышкин, а также французы: актриса Эрмитажного театра Жюлиана д’Офрен и барон Анжелик-Мишель д’Эста, писатель и военный на русской службе, кабинет-секретарь императрицы[60].

Он не был первым. Подобный русско-французский литературно-политический кружок возник в начале Семилетней войны и тоже объединял дипломатов и писателей, скрепляя союз двух стран. В него входили И. И. Шувалов, фаворит императрицы Елизаветы Петровны, канцлер граф М. И. Воронцов, граф А. П. Шувалов, граф А. С. Строганов, французский посол, сотрудники посольства и французские литераторы[61]. Великая княгиня Екатерина Алексеевна, насколько известно, в нем не состояла; однако тридцать лет спустя императрица пригласила двух членов того давнего кружка, И. И. Шувалова и А. С. Строганова, в свой литературный и театральный салон[62]. По всей видимости, Екатерина IІ вдохновлялась «Блистательным орденом Лантюрлю» (Sublime ordre des Lanturlus), парижским салоном маркизы де Лаферте-Имбо, высмеивающим ученые и философские рацеи. Многие годы Гримм, настоятель шутливого ордена, расхваливал его Екатерине IІ, а в 1782 г. принял в него великого князя Павла Петровича и великую княгиня Марию Федоровну, приехавших ненадолго в Париж.

Осенью 1783 г. в сотрудничестве с Л. Нарышкиным императрица (разумеется, анонимно) напечатала в 7‐м номере журнала «Собеседник любителей российского слова»[63] «Общества незнающих повседневную записку», высмеивающую ученые собрания[64]. Ее можно истолковать как критику масонства[65] и как пародию на заседания только что созданной Российской академии под руководством княгини Е. Р. Дашковой.

Путешествие в Тавриду весной и летом 1787 г., решавшее важнейшие политические задачи, проходило в атмосфере театрального праздника, карнавала. Поскольку два венценосца, австрийский и польский, путешествовали инкогнито, по велению Екатерины IІ приближенные отбросили этикет и говорили «ты» друг другу и ей самой, что вынудило принца де Линя придумать обращение «Твое Величество». 18(29) мая 1787 г. А. В. Храповицкий занес в дневник ее отзыв об Иосифе IІ:

Он много читал и имеет сведения; но будучи строг против самого себя, требует от всех неутомимости и невозможного совершенства; не знает русской пословицы: мешать дело с бездельем; двух бунтов сам был причиною. Тяжел в разговорах. P. de Ligne, cachant sous la frivolité la philosophie la plus profonde et ayant le coup d’œil juste[66], его перевертывает[67].

Все дружно занимались сочинительством. Тон шуткам, проказам и розыгрышам задавал Л. Нарышкин, и он же был героем литературных небылиц («Leoniana ou dits et faits de sir Léon, Grand Écuyer, recueillis par ses amis», «Relation authentique d’un voyage outre-mer que sir Léon, Grand Écuyer, entrepris par l’avis de quelques-uns de ses amis»)[68].

Франсиско де Миранда, приехавший в Россию и присоединившийся ко двору в Киеве в феврале 1787 г., более чем критически отозвался в своем дневнике о тех, кто в отличие от него добился благорасположения Екатерины IІ и поехал с ней в Тавриду. Сам же он отправился в Москву, а затем в Петербург:

26 марта [1787 г.] Боже мой, до чего же низкий льстец этот Де Линь, он готов ходить на задних лапках!

22 апреля. <…> там я имел продолжительную беседу <…> с бесстыжим распутником Де Линем, который рассказывал, как предавался любовным утехам с госпожой С…б прямо на карточном столе. <…>

Я прочел шутливую эпиграмму, отпечатанную в типографии для увеселения путешествующих. Ее автор — господин Сегюр. Боже мой, каких только глупостей, вздора и лести не содержит этот листок![69]

Однако императрица гордилась коллективным творчеством, рассказывала о нем в письмах Гримму и посылала ему тексты. Пользуясь наставлениями принца де Линя и графа де Сегюра, она попробовала свои силы в стихотворчестве, но смогла сочинить только две строчки буриме (о котором Линь напомнил ей в письме от 14 июля 1790 г.):

Покоясь на софе, решеткой окружен,

В беседке золотой хан в думу погружен.

Было создано «Общество незнающих»; Линь, Сегюр, Кобенцль, принц Нассау-Зиген и Дмитриев-Мамонов выписали Екатерине IІ «Аттестат в незнании» и «Диплом о незнании», а та в ответ подтвердила лично свой титул «незнающей». Однако у стареющей императрицы были далеко идущие планы: занять и развлечь сочинительством своего молодого фаворита А. Дмитриева-Мамонова и заодно улучшить репертуар русского театра пьесами на французском языке. Они предназначались для Эрмитажного театра, построенного в 1785 г. Игровое сообщество сделалось литературным и театральным. Царица нашла соавторов, о которых втуне мечтала, посылая французские тексты «Наказа», а затем двух своих комедий Вольтеру, проводя часы в ежевечерних беседах с Дидро.

После возвращения из Крыма августейшая писательница велела всем засучить рукава и приниматься за дело. Она пишет Гримму 3(14) октября 1787 г., что «красный камзол» (прозвище Дмитриева-Мамонова) пошлет ему комическую «пословицу, наполовину мою, наполовину его; у нас их хоть отбавляй и мы решили, что это единственное средство вернуть добрую комедию на театр»[70]. Она продолжает год спустя, 3(14) октября 1788 г.:

Посылаю Вам две пословицы, сочиненные господином красным камзолом в августе месяце. Продукция авторов эрмитажного театра может уже составить по меньшей мере два тома: пятеро молодцев, видно, только этим и занимаются и наперебой задают друг другу задания: ты вот что сделаешь, велит один, а другой отвечает, а ты вот что; как если бы им за это платили: сейчас четыре пьесы в работе и примерно столько же готово[71].

Издание пьес на французском в четырех томах (декабрь 1788–1789), подготовленное А. Храповицким, было напечатано в Петербурге в типографии Горного училища в тридцати экземплярах, без указания авторов, места и года издания[72]. Фамилии появляются в двух парижских изданиях 1798 г., и там пьесы, первоначально озаглавленные по обыгранным в них пословицам, представлены под новыми названиями[73].

Граф Луи-Филипп де Сегюр дал трагедию «Кориолан»[74], а все остальные написали комедии. Посвящены они недостаткам и причудам самих авторов. Императрица издевается над дамой, которая требует от всех сочинять пословицы («Пословичный зуд» / «La Rage aux proverbes»). В «Недоразумениях» («Les Quiproquos») барона д’Эста поэт путает жизнь и сочиненную им комедию и в итоге теряет наследство и невесту. Граф Строганов, блистательный коллекционер, высмеивает любителя живописи, который не может отличить правду от вымысла и верит в существование людей, которые рождаются стариками и умирают младенцами («Утро любителя искусств» / «La Matinée de l’amateur»)[75]. И. И. Шувалов излагает теорию драмы, разоблачая продажных писак и невежественных критиков («Критиковать легко, а творить трудно» / «La Critique est aisée, mais l’art est difficile»). Дмитриев-Мамонов и Екатерина IІ издеваются над причудами Л. Нарышкина («Беззаботный» / «L’Insouciant»). Принц де Линь превозносит щедрость философа-филантропа и высмеивает скупых богачей поляков («Не все то золото, что блестит»/«Bonne renommée vaut mieux que ceinture dorée»). Он задевает не только своих свойственников, но и себя самого, ибо в 1780 г. князь Массальский, епископ Виленский, добился того, что сейм даровал Линю польское гражданство[76].

Комическая пословица графа Людвига фон Кобенцля «Не учи ученого» («On n’a pas besoin que Gros Jean remontre à son curé»), напечатанная в феврале 1789 г., но сочиненная, видимо, в 1787‐м, — превосходный пример коллективного творчества. Она основана на устных и шутливых рассказах Екатерины IІ о приездах в Россию Ле Мерсье де ла Ривьера (которого она высмеяла в комедии «Передняя знатного барина», 1770) и затем Дидро. Граф де Сегюр воспроизводит их в своих мемуарах[77]. Кобенцль добавил еще вольтеровы насмешки над Руссо, создав коллективный образ философа-утописта. Абсурдные реформы господина Закономана (M. de la Régimanie), направленные на уничтожение городов и роскоши, ограничение народонаселения и полную уравниловку, не имеют ничего общего с учением физиократов; однако они курьезным образом предвещают французскую революцию и мальтузианство[78].

Граф фон Кобенцль упоминает заглавие пьесы, посылая дипломатические инструкции принцу де Линю, отправленному наблюдателем в армию князя Потемкина:

Вы требовали, любезный князь, чтобы я написал пословицу, а меня подмывает ответить, что именно ее я и разыгрываю, Не учи ученого, ибо то, что Вы получите — не что иное, как пересказ наших совместных бесед, ваше творение в той же мере, как мое (СПб., 31 октября 1787 г.)[79].

Во время войны с Турцией принц де Линь не ограничивается письмами, донесениями и комедиями. Он видит себя певцом во стане русских воинов и прославляет взятие Очакова, в котором, впрочем, участия не принимал. С помощью некоего русского друга он переложил на французский оду Ломоносова на взятие Хотина в 1739 г., заменив фельдмаршала Миниха Потемкиным, а Анну Иоанновну — Екатериной IІ. Линь уверяет, что «Ломоносов, единственный русский поэт, был сильнее Пиндара и выразительней [Жан-Батиста] Руссо». Однако сам принц лучше воспевает любовь, а не кровь. Добавим, что и французские военные не отставали от него. Уже упоминавшийся барон д’Эста сочинил «Взятие Очакова, россиянам посвященное» (1789), а затем «Послание Его Высочеству князю Потемкину-Таврическому <…> на взятие Бендер» (1790), а граф де Ланжерон — шутливую поэму «Великая история великого отъезда, великого приезда, великого сражения, великого штурма, великой раны и великого возвращения великого носа Его Высочества принца Шарля де Линя. Великое попурри» (1790).

Пером и шпагой

Война, начавшая в 1787 г., принципиально изменила роль принца де Линя. В отличие от Вольтера, дававшего советы, принц, дипломат и военный, хотел претворять их в жизнь. Философ многократно предлагал императрице встретиться в Константинополе, когда его завоюют русские войска:

Умоляю, напишите, где я могу умереть от счастья у Ваших ног? В Яссах, Андрианополе или Константинополе? Верхом приехать не смогу, ибо я не генерал Миних, который был превосходным наездником в восемьдесят лет, но доберусь на носилках (Ферней, 12 августа 1769 г.).

Я могу добраться на носилках до Константинополя к концу октября, если буду жив (Ферней, 12 марта 1771 г.).

Принц де Линь приглашает Суворова выпить за здоровье Екатерины IІ в Святой Софии; он шутит, но только отчасти:

Я предсказал то, что Вы совершили, и предсказываю еще Ваше вступление в Константинополь. Если бы нашлись те, кто мне поверит, как бы ни малы они были числом, я бы отправился в их обществе, дабы выпить с Вами за здоровье Екатерины Великой на равнинах Софии ([Вильно], 25 февраля 1791 г.).

В такой же манере Суворов обсуждает с Линем новую военную тактику:

Толстый и плотный батальон-каре, развернутый фалангою, решит судьбу. Счастье поможет нам. Пожнем колонну огромную и колыхающуюся, подобно как бы ударяло во оную великое стенобойное орудие. Во вратах, в которых душа оставила тело Палеологов, будет наш верх ([ноябрь 1789 г.]).

В октябре 1787 г. император Иосиф IІ назначил фельдцейхмейстера (генерала от инфантерии) принца де Линя посредником между австрийскими и русскими войсками. В декабре 1787 г. он прибыл в лагерь Потемкина в Елисаветграде, получив звание генерал-аншефа русской армии. Летом 1788‐го принц принимал участие в боевых действиях под Очаковом, но в октябре, разочарованный медлительностью осады, уехал в армию фельдмаршала Румянцева в Молдавию, где пробыл до конца года. Перед Линем были поставлены задачи: войти в доверие к князю Потемкину, обеспечить обмен информацией и координировать военные действия союзников. Но в первую очередь понудить русских безотлагательно напасть на турок. Оба государства, Россия и Австрия, не были готовы к войне и вежливо пропускали вперед союзника. А потому Екатерина IІ и князь Потемкин, несмотря на личную симпатию к Линю, во время войны относятся к нему с подозрением:

Сего утра Линь получил от Цесаря повеление ехать к Вам. Он думал иметь команду, взять Белград, а вместо того его шпионом определяют. Естьли он Вам будет в тягость, то, чаю, его отправить можно в Вену с условием о будущей или нынешней кампании <…>. Кажется, по письму Императора к нему, что нас от Валахии и Молдавии отдалить хотят, да и из Галиции пропитания не обещают, а оставляют все себе (Екатерина IІ Г. А. Потемкину, 18(29) октября 1787 г.)[80].

Переписку принца (и его сына[81]) перлюстрируют и в ставке Потемкина[82], и в столице. Согласно записям А. В. Храповицкого, императрица еще 4(15) апреля 1787 г. читала письма, адресованные Линю, Сегюру и Кобенцлю[83], и, разумеется, продолжила в 1788 г.

Граф фон Кобенцль использовал письма своего «дипломатического жокея» (как иронически именует себя Линь) для интриг в Петербурге. Полагая, что Потемкин не торопится вести боевые действия, он стремился ослабить его влияние при дворе. Князь узнал об этом и пришел в ярость. Он писал императрице:

Австрийцы устраивают на меня ков, ища всячески моей пагубы. <…> Принц Линь, как человек ветреный и ничего святого не имеющий, инструментом сего мерзкого предприятия. Он писал с своим нарочным курьером к Графу Кобенцлю, что я не тот, который бы хотел вести дела здешние в пользу его государя, и что я не хочу делать движения для отвлечения сил турецких от их пределов, что я сумневаюсь в чистосердечии их. Одним словом, что теперь настоит время меня спихнуть <…> (Г. А. Потемкин к Екатерине IІ [до 5(16) мая 1788 г.])[84].

И в следующем письме: «Принц де Линь как ветряная мельница: я у него иногда Ферсит, и иногда Ахилесс. Теперь превозносит меня до небес, а навалился на капуцина здешнего» (Г. А. Потемкин к Екатерине IІ, Елисаветград, 5(16) мая [1788 г.])[85].

Скромные успехи русских войск и поражения австрийцев сделали положение принца де Линя более чем щекотливым, а миссию — невыполнимой. Письма его, адресованные русским генералам и фельдмаршалам, вежливые и любезные, шутливые и льстивые, стремятся сгладить напряжение и улучшить отношения между союзниками. Правду он пишет графу Сегюру и графу Кобенцлю. А. В. Храповицкий, секретарь Екатерины IІ, заносит дневник 17(28) декабря 1788 г.:

Замечена в перлюстрации видимая к нам злоба принца Де-Линь, в которой, может быть, участвует и гр. Кобенцль; ибо к нему и к гр. Сегюру пишет принц из Ясс, что обе наши армии многочисленны только больными и умирающими; вся тягость войны пала на Австрийцев, где ошибки шести генералов сам Император умом и присутствием своим должен был исправить; Турки пленные и Хотинские аманаты говорят о гр. П. А. Р. За-м [Румянцеве-Задунайском], что в прошедшую войну был он визирь, а теперь только сераскер; нужен мир, и не худо бы было prendre au mot Hertzberg[86], прекрасную Молдавскую провинцию сделать независимою из единой любви к человечеству: тут же наклоняет к скорейшему союзу с Бурбонскими дворами[87], и кажется, целит нападением на Пруссию[88].

Это письмо к Людвигу фон Кобенцлю от 10 ноября из Ясс сохранилось в двух копиях в фонде перлюстрации АВПРИ с рукописной пометой императрицы: «У Линье родилась противу нас престранная злоба, в которой и печаль по-видимому участь имеет»[89].

Принц знает, что его переписку перехватывали. В «Письмах о прошлой турецкой войне» (1796), оформленных как послания к графу де Сегюру, а затем напечатанных в переработанном виде в сборнике под редакцией Жермены де Сталь в 1809 г. в качестве подлинных писем, Линь оправдывается задним числом:

Мне посылают шифры. О боже мой, какой престранной штуковиной Вы пользуетесь! Да меня черт сто раз утащит, прежде чем я что-нибудь пойму[90]. Я предпочитаю посылать курьеров или пользоваться казаками; мне вообще нравится писать в простоте по почте; тебя читает Государь, хотя ты и не адресовал ему письмо: это позволяет пуститься в откровенности. Так можно выказать радость или недовольство: это спасает от лести или сатиры; это mezzo-termine[91]между плоским мадригалом и колкой эпиграммой, это избавляет от упреков и советов и нисколько не компрометирует (15 мая 1788 г.)[92].

В 1788 г. принц оправлял письма бесперебойно и во множестве; однако Екатерине IІ он написал только дважды, когда этого требовал этикет. В мае он известил ее, что Иосиф IІ пожаловал Дмитриеву-Мамонову титул графа Священной Римской империи, а в декабре попрощался перед отъездом из России. В «Реляции о моей кампании 1788 г. против турок» (1801), а затем в «Отрывках из истории моей жизни» Линь уверяет, не без сожаления, что если бы он в письмах отозвался с похвалой о военных талантах Потемкина, то был бы осыпан крепостными крестьянами, рублями и брильянтами[93].

После 1788 г. Линь продолжает переписываться с императрицей, с ее фаворитами и военачальниками, но все реже. Теплота и сердечность уступают место вежливости. После смерти Потемкина, затем Екатерины IІ и опалы ее приближенных у него не остается покровителей при петербургском дворе. Церемонные письма к Павлу I, Александру I, князю Александру Куракину посвящены делам практическим и денежным, в первую очередь выплате пенсиона.

Однако принц де Линь русских не забыл. Он радушно принимал русских аристократов, живших в Вене, приезжавших на воды в Теплице, в Богемию. Домашние спектакли и празднества, дружеская и любовная переписка, обмен стихотворными посланиями продолжались до конца его дней.

Круг русских знакомств

Русская переписка принца де Линя соответствует роду его занятий: придворная жизнь, военная служба, дипломатия, масонство, литература и любовные увлечения. Представим кратко его корреспондентов, в том числе тех, переписка с которыми не вошла в этот том. В первую очередь это члены императорской семьи: Екатерина IІ, Павел I, Александр I, великий князь Константин. Два фаворита, Григорий Потемкин и Платон Зубов, а также его брат, генерал Валериан Зубов. Напротив, отсутствует Александр Дмитриев-Мамонов, водивший дружбу с принцем де Линем, но эпистолярный жанр не жаловавший. Кобенцль писал Линю (СПб., 9 июля 1788 г.): «Вы никогда не получите от него ни строчки, он пишет только то, что абсолютно необходимо. Ее Величество Императрица тщетно приложила все возможные усилия, дабы понудить его адресовать Вам послание»[94]. Однако среди корреспондентов есть близкий друг Дмитриева-Мамонова, швейцарец Жан-Франсуа де Рибопьер, погибший при штурме Измаила.

Принц де Линь пишет в своих воспоминаниях: «Любовник российской императрицы — придворная должность. Я почти всех их знал»[95], и перечисляет дюжину имен. Впрочем, и эту формулу, и список фаворитов он позаимствовал из «Тайных мемуаров о России» Шарля-Филибера Массона (1800)[96]. Линь поносит Массона страницей раньше, а затем списывает у него. В «Предуведомлении» к «Письмам к маркизе де Куаньи» (1801) он обрушивается на сочинителей книг о приватной жизни императрицы, а сам использует фразы из них в любовных письмах. Он призывает княгиню Екатерину Долгорукую брать пример с Екатерины IІ:

Вы великолепны на вершине алтаря, но спуститесь с него и станьте смертной, станьте и впрямь человечной. Великая Екатерина нашла гений в одном Потемкине, красоту — в одном Ланском[97]. Возьмите меня как Ермолова[98] и вознаградите по меньшей мере мою скромность. Сделайте величественно Ваши три реверанса, дважды в день расставаясь с Вашим окружением, и возвращайтесь подобно ей, с таким видом, словно она удалялась лишь затем, чтобы позаботиться о своей Империи.

Сколько раз это возвращение смешило меня: я говорил себе: четверть часа тому назад Ее Величество вела себя как простое частное лицо! (Теплице, 16 августа [1805 г.? 1806 г.?]).

Среди корреспондентов больше всего военных. Два великих полководца, Петр Румянцев и Александр Суворов, и три фельдмаршала: Григорий Потемкин, Николай Репнин, Иван Салтыков. Генералы: Дмитрий Голицын, Александр Самойлов, Григорий Волконский. А в письмах принц де Линь упоминает и иных знакомых ему русских генералов: М. И. Кутузова, Ю. В. Долгорукова, П. А. Текели, В. П. Мусина-Пушкина, И. П. Горича-Бенесевского, И. Е. Ферзена, С. Ф. Голицына, П. А. Палена, И. К. Эльмпта, В. И. Розена, С. П. Максимовича, И. В. Гудовича и других, не говоря уж о низших чинах. Но отношения у них с принцем непростые. Русские военачальники с уважением относились к его титулу, славе и воинскому званию; им нравилась его общительность, обходительность, остроумие, но когда дело доходило до военной стратегии, его вежливо отстраняли. Линь и Суворов взаимно подшучивали друг над другом, нанизывая ряды гипербол в одическом стиле: «Марс — родитель твой. Минерва родила тебя. Обожают тебя Нимфы Цитерские» (Суворов — принцу де Линю [ноябрь 1789]). Принцу легче общаться с офицерами, приехавшими из Европы: принцем Ангальтским, графом Роже де Дамасом, Александром де Ланжероном, принцем Нассау, Иосифом Дерибасом, Рибопьером.

Другую значительную группу составляют дипломаты: А. М. Белосельский, Ф. Г. Головкин, Ф. М. Гримм, А. Б. Куракин, А. И. Морков, С. С. Уваров, А. К. Разумовский, Н. П. Румянцев, К. О. Поццо ди Борго (дипломат и генерал), Г. М. Спренгтпортен (дипломат и генерал). Некоторые из них были посредниками в переписке между Линем и Екатериной IІ, в том числе А. И. Морков и А. К. Разумовский, а также Платон Зубов.

Что касается писателей, то они, как правило, владеют несколькими языками, французским, русским, немецким: Август Коцебу, Юлия Крюденер, Екатерина IІ, Ф. М. Гримм, А. М. Белосельский, З. А. Волконская, А. П. Шувалов и его дочь П. А. Голицына, Ф. Г. Головкин и его супруга Н. П. Головкина, С. С. Уваров, Л. Нарышкин, П. И. Тюфякин-Оболенский, Е. И. Голицына (автор трактата по математике), Д. В. Голицын (автор книги о военном деле). С Уваровым, Головкиным, Белосельским и Коцебу обмен посланиями принимает форму поэтического соревнования, а с госпожой Крюденер — состязания в прозе: принц де Линь пишет продолжение ее романа «Валери». Неудивительно, что в письмах речь частенько идет о литературе, о новых сочинениях и замыслах.

Принц де Линь и его сын Шарль, как очень многие в ту пору, были масонами[99], но неизвестно, участвовали ли они в заседаниях русских масонских лож. Разумеется, они об этом не распространялись, тем более что в ту пору Екатерина IІ относилась к масонам резко отрицательно. Но среди корреспондентов и знакомых Линя масонов много, в том числе весьма влиятельных: А. С. Строганов, Н. В. Репнин, А. Б. Куракин, И. И. Шувалов, А. П. Шувалов, Л. А. Нарышкин, А. М. Белосельский, А. В. Суворов, Павел I, Д. В. Голицын, С. С. Уваров, а также А. Коцебу, А. Ланжерон, И. Дерибас, принц К. Нассау-Зиген, граф де Л. Ф. де Сегюр, граф Л. фон Кобенцль, Г. М. Спренгтпортен и др.

Позднее Линь напишет в «Характерах и портретах» и в письме к Иосифу IІ, датированном 1788 г., но сочиненном задним числом, что мартинизм изменил трудный характер Репнина, что чтение книги Сен-Мартена «О заблуждениях и истине» (1775) и мистическая вера превратили кичливого, наглого и вспыльчивого человека в добродетельного и скромного, со смирением переносящего обиды[100].

С князем Н. А. Путятиным и князем П. И. Тюфякиным-Оболенским принца де Линя роднит увлечение парками, тем паче что в его трактовке садовое искусство сочетается с использованием масонской символики[101].

К последнему и весьма тесному кругу относятся светские и дружеские знакомства: Разумовские, Шуваловы, Демидовы, Нарышкины, Голицыны, Варжемоны, княгиня Екатерина Багратион и другие.

Любви все возрасты покорны

Принц де Линь не упускает случай рассыпаться в комплиментах даме, посвятить ей стихи, написать их ей в альбом, сочинить куплеты. До конца жизни он хочет нравиться. Он пишет Гримму (Москва, 3 июля 1787 г.):

Поразительно, к примеру, что Грации перепрыгнули через нашу Священную империю, дабы, бросив Париж, обосноваться в Москве и за двести верст от нее, где мы нашли очаровательных женщин, прекрасно одетых, танцующих, поющих и, возможно, любящих, как ангелы.

Обидевшись на французский пасквиль, обозвавший его «престарелым Приапом, окруженным девками» и расписавший его похождения в России, Линь ответил достойно: «Несколько знатных дам и необходимость проводить почти весь день при дворе не оставляли мне ни сил, ни времени на девок»[102]. В 1801–1807 гг. он засыпает письмами и записками княгиню Екатерину Долгорукую (по большей части без даты — на записках, которые носит слуга, ее не ставят). Была ли это чисто платоническая страсть, как уверяет автор лучшей биографии принца, Ф. Менсел[103]? Трудно сказать, несмотря на более чем тридцатилетнюю разницу в возрасте:

Давно знакомый с Вами, я люблю Вас девятнадцать лет, немного или сильно, восхищаюсь Вами неизменно и обожаю время от времени. Рано или поздно Вы будете ко мне благосклонной. Став для меня мачехой в том, что касается славы или богатства, фортуна не лишила меня тех даров, кои другие скорее утрачивают: я имею в виду чувствительность. Приезжайте и посмотрите, бахвалюсь ли я (Вена, 20 апреля [1806 г.]).

Принц настаивает:

Я не обхаживаю женщин на немецкий манер, пачкая туфли моей возлюбленной, вешаясь ей на шею и марая грязью ее чулки. Я проделываю сие только с офицерскими женами. Но если мое колено, рука или плечо случайно касаются Ваших, Вы тут же впадаете в гнев [осень 1805 г.?].

Придам даже грубый тон моим письмам и скажу Вам по поводу Вашей сдержанности, лишающей меня прикосновения к Вашей руке, колену и прочих маленьких невинных милостей, навроде попыток взять Вас под руку или коснуться Вашего плеча, что я предпочитаю торговцев оптом, а не в розницу. Я бы простил Вам отказ от розницы, если бы Вы согласились на другое [осень 1805 г.?].

Сердится на строгость:

Я никогда не отправлял в отставку. Я уходил порой в отставку. Я часто получал абшид: но потому, что был уже занят в другом месте. Ныне сего не скажешь, а я его получаю. Нет, Вы не из цивилизованных русских. Вы все еще варвар тех времен, когда вы еще даже не приняли крещения. Вы делаете вид, что верите, будто мои письма и мое чувство к Вам — игра ума. (Теплице, 16 августа [1805 г.? 1806 г.?]).

Принц разжигает ревность княгини, неоднократно поминает другую возлюбленную, «агнца», а также более опасную соперницу, молодую и красивую княгиню Екатерину Багратион, вскружившую голову Вене:

Что побуждает меня безумно любить прелестную малютку Багратион, так это то, что мы все время сравниваем Вас с другими и беспрерывно говорим о дюжине достоинств и полудюжине красавиц. Она мила, и ее общество прелестно (Теплице, 8 августа [1806 г.?]).

Принц называет свои ежедневные записки «сердечным бульоном», подхватывая словцо госпожи де Полиньяк, сорок лет кряду получавшей подобные послания от господина де Майбуа. Он объясняет:

Догадались ли Вы, великая угадчица, почему я пишу к Вам каждый день и проявляю такой пыл и настойчивость? <…> дабы навредить другим влюбленным в Вас, кои покажутся Вам весьма холодными и сухими, поскольку явно не пишут Вам каждое утро.

Он настаивает: «Читайте и храните меня как „Курс любовной литературы“» ([Теплице, осень 1805 г.?]). Дабы подчеркнуть литературную игру, он добавляет славную цитату из «Опасных связей», изменив ее смысл:

Не моя в том вина[104]. Я искал женщину, более достойную любви, дражайшая княгиня. Я ее не нашел. Потому приходится возвернуться к Вам (Теплице, 7 июля [1805 г.]).

И заключает: «Известно ли Вам, что моя любовная переписка близится к концу? Будь Вы благоразумны в Вене, у нас было бы время любить друг друга, а не писать об этом в письмах» (после 16 августа [1805 г.? 1806 г.?]).

Литературные аргументы не действуют, и Линь прибегает к историческим параллелям, уподобляя княгиню Долгорукую царице. Он без конца напоминает, что она была любовницей Потемкина, и сравнивает их манеру ухаживать. Письма против пушек: «Я немедля откажусь от сих любовных излишеств, каковые стоят мне дороже, чем бессарабские канонады и молдавские оркестры» ([осень 1805 г.]).

Екатерина Долгорукая предстает как Екатерина Великий, как высшее существо, одновременно мужчина и женщина:

Побыв доныне матерью, будьте женщиной, галантной дамой, а после — достойнейшим мужчиной, любезным, элегантным, образованным, совершенного тона, тем, кем Вы в конце концов являетесь, превосходя во всем оба эти пола. Вы легендарное божество (Теплице, 16 августа [1805 г.? 1806 г.?]).

Принц доводит обожествление до богохульства:

Пастушок Парис вручил всего одно яблоко. Я бы дал Вам три, ибо Вы объединяете всех трех богинь, прибегших к его суду. Я больше люблю и лучше знаю эту троицу, чем другую. Вы даже одна из них для двух наших религий, рассорившихся из‐за славного голубка, но в другом роде. Вы мать, дочь и Святой дух («Аттестат добродетели, стойкости, ума и очарования, выданный самой прекрасной и любезной из женщин после 17 лет близкого общения» (беловой вариант [1805]).

В эпистолярной игре принц де Линь постоянно меняется ролями: он сравнивает себя с Екатериной IІ и Нинон де Ланкло, а княгине отводит роль Потемкина и аббата Жедуена[105].

Скажу Вам, как императрица, отчитавшись перед князем[106] о диспозиции войск, направленных против Швеции: «Верно ли я поступила, мой учитель?» (Теплице, 21 августа [1806 г.]).

Приветствую Вас, дорогой и очаровательный аббат Жедуен, любите малость Вашу Нинон, любящую Вас всем сердцем ([лето 1805 г.]).

О, любезный мой аббат Жедуен! Как мы будем счастливы вместе! То будет урок морали, физики, теоретической и практической философии и вечного блаженства («Аттестат добродетели»).

Отведав «сердечного бульона», должны ли мы заключить, что княгиня Долгорукая была последней и самой сильной страстью принца де Линя? Или, вернее, что она занимает особое место среди русских, покоривших его сердце? Возможно. Но княгиня не случайно завещала серую тетрадь, в которой хранились письма, Сергею Семеновичу Уварову.

В 1806–1809 гг. двадцатилетний дипломат, прикомандированный к русскому посольству в Вене, не остался равнодушным к обаянию семидесятилетнего «чаровника Европы». Линь в стихах, сопровожденных шутливым рисунком, уподобляет Уварова Ганимеду, похищенному Зевсом. Посылает ему поэму в духе «Оды к Приапу» Алексиса Пирона (1710)[107].

Друзья осыпают друг друга градом похвал в стихах и в прозе.

Линь:

Добрый день, прелестная миниатюра разного рода достоинств, коим пристало быть явленными при случае, причем тому должен быть повод самого возвышенного рода. Добрый день, милейшая энциклопедия всего самого наилучшего, приятного и важного, что есть во всех народах. Добрый день, друг моего сердца (б. д.).

Я ему никогда не писал, Ваше лицо, Ваше сердце, Ваш ум, Ваши милые стихи, только Вам свойственная манера, точный вкус, тонкий такт, Ваша деликатность, Ваш превосходный тон, столько же прелести, сколько образованности и веселости в разговоре, глубина мыслей, немного меланхолии, когда Вы пишете, превращают Вас в совершенное создание (б. д.).

Уваров:

Я только вас бы восхвалил

И милое очарованье

Того, кто целый мир пленил,

Кто в сем искусстве заслужил

И впрямь профессорское званье.

Фрагмент письма господину принцу де Линю от 20 июля 1807 г. из Вены. С тех пор, как Вы уехали, я более не сочиняю стихов; сохраняю себя для Вас и духом и телом.

Принц де Линь с удовольствием беседует с Уваровым, дарит ему свои воспоминания о французском дворе, о Марии-Антуанетте. Насколько далеко заходила их взаимная симпатия? Тексты свидетельствуют о литературной игре и не более того. Вернувшись из Вены, С. С. Уваров в 1811 г. женился на Е. А. Разумовской, дочери министра народного просвещения и племяннице русского посла в Вене. У них было четверо детей, три дочери и сын. Принц де Линь женился еще в 1755 г., у него было семь законных детей и две побочные дочки. Как мы видели, женщинами он продолжал интересоваться до конца своих дней.

Напомним, однако, что за десять лет до встречи с Уваровым принц де Линь прочел в рукописи первые тома воспоминаний его друга Джакомо Казановы и написал ему восторженное письмо:

Треть этого очаровательного второго тома меня рассмешила, треть возбудила, треть ввергла в раздумья. <…> Вы убедительны в качестве умелого физика. Вы покорили меня глубиной метафизики, но в сфере антифизической Вы разочаровали меня своей робостью, недостойной вашей отчизны. Почему Вы отвергли Измаила, пренебрегли Петронием, обрадовались тому, что Белисса[108] оказалась девицей![109]

В окончательном тексте «Истории моей жизни» появляются гомосексуальные сцены (антифизические, как говорили в ту пору). В юности в Константинополе Казанова сперва отверг домогательства турка Измаила, но затем уступил, возбудившись видом обнаженных дев. Через двадцать лет подобная сцена повторилась в Петербурге в 1765 г. с А. М. Луниным. В любовном приключении с певицей Беллино, выдававшей себя за кастрата (их голоса ценились выше), Казанову привлекла именно сексуальная неопределенность. А отсылку к «Сатирикону» объясняет другое письмо Линя к Казанове: «Ваш римский ужин с хорошенькими аббатами уступает пиру Тримальхиона. Побудьте изредка Петронием, раз Вы столь часто бываете Горацием, Монтескье и Жан-Жаком»[110].

Как мы помним, А. А. Меншиков приохотил юного принца де Линя к подобным забавам. Во время Семилетней войны принц свел близкое знакомство с неким офицером, рожденным «для любви к обоим полам», и письмо от него переполнено игривыми гомосексуальными шутками, упоминаниями Эвмолпа и Гитона, персонажей «Сатирикона», а также Ганимеда, Александра Македонского, Фридриха IІ[111].

Поэтому трудно не процитировать пушкинскую эпиграмму 1835 г. на князя М. А. Дондукова-Корсакова, председателя петербургского Цензурного комитета, назначенного вице-президентом Академии наук по протекции президента Академии С. С. Уварова:

В Академии наук

Заседает князь Дундук.

Говорят, не подобает

Дундуку такая честь;

Почему ж он заседает?

Потому что <жопа> есть.

Но, разумеется, не это было главным в общении принца де Линя с Сергеем Уваровым. Вместе с госпожой де Сталь[112] он сформировал ум юноши, ставшего затем идеологом царствования Николая I, создателем знаменитой триады «православие, самодержавие, народность».

В заключение повторим, что настоящее издание впервые дает возможность русскому читателю познакомиться с подлинной перепиской принца де Линя с его русскими знакомыми и друзьями.

В настоящее время мы вместе готовим новую книгу, посвященную принцу де Линю и России. В нее войдут три мемуарных сочинения: «Письма к маркизе де Куаньи», «Письма о последней войне с турками», «Реляция о моей кампании против турок» и подлинная переписка 1787–1788 гг. с австрийскими, французскими и бельгийскими корреспондентами (в первую очередь с Иосифом IІ, Кобенцлем и Сегюром) по собранным нами архивным материалам.

Переписка принца де Линя с русскими корреспондентами

Александр I (1777–1825), император Всероссийский (с 1801 г.)

Куплеты принца де Линя на день рождения[113] Его Величества Императора Всероссийского[114]

1

Я видел некогда, как слава

С государем сим родилась.

Возвеселилась вся держава:

Столь добрым был, прекрасным князь.

Я знал: он Александром станет

Таким, как древности герой,

Но никогда не перестанет

Быть Титом мирною порой.

2

Прелестной бабушке подобен,

Источник блага и щедрот,

Он прост, любезен и незлобен,

Превозносим из года в год.

С тем, кто умел быть мира стражем

И полководцем, он сравним.

О нашем Александре скажем:

Полтавы дух повсюду с ним.

Александр I принцу де Линю, Санкт-Петербург, 10(22) мая 1801 г.[115]

Господин принц де Линь! Ваше письмо от 20‐го числа прошлого месяца, составленное в выражениях, к коим я был как нельзя более чувствителен, подало мне весьма приятный повод заверить вас в почтении, каковое ваши достоинства издавна побуждают меня питать к Вам. Я также рад уведомить Вас, что никакие пенсионы не отменены и Ваш без всякого сомнения сохранен, и если в настоящее время он задержан, то сию неисправность следует приписать иной причине, каковую постараются в будущем устранить. Почитающий вас и весьма благосклонный к Вам

Александр

Санкт-Петербург,

10 мая 1801 года

Принц Виктор-Амадей Ангальт-Бернбург-Шаумбург-Хоймский (1744–1790)

Дальний родственник Екатерины IІ. На русской службе с 1772 г., участвовал в двух войнах с Турцией. Генерал-поручик (1782). При взятии Очакова командовал колоннами правого крыла. Награжден орденами Св. Георгия, Андрея Первозванного и Александра Невского. Смертельно ранен на войне со Швецией.

Принц де Линь. Портреты

Я хочу, чтобы к двум предыдущим[116] присовокупили за его достоинства, любовь к долгу, соединенную с твердостью под самым сильным огнем, скрупулезной честностью и логикой, принца Ангальтского, убитого шведами шесть лет назад, героя перед лицом истории[117].

Принц де Линь. Письма о последней войне с турками[118]

Вижу родственника Екатерины[119], который сначала может показаться последним из офицеров ее армии: такова его скромность и великая простота! Он все, и не хочет казаться ничем! в нем соединены все дарования, все возможные качества; он влюблен в должность свою и в ружейные выстрелы; часто ввергается в излишнюю опасность; любит выставлять других и уступать им принадлежащее одному ему; нежен умом и сердцем; имеет тонкий и верный вкус; любезен, кроток; ничто не может ускользнуть от его замечания; скор на ответы; все быстро объемлет умом своим; тверд в своих правилах: снисходителен ко мне одному, но строг к себе и к другим; чрезвычайно учен и — словом, наполнен истинным гением военного человека.

Граф Л. фон Кобенцль принцу де Линю, СПб., 12 мая 1788 г.[120]

Вы скоро вновь узрите, любезный принц, старого друга, который радуется, что сможет обнять Вас: это принц Ангальтский, который едет завтра в Елисавет[град]. Императрица пожаловала ему 10 т[ысяч] рублей на экипировку и 300 рублей столовых денег ежемесячно. Вы узнаете в этом Екатерину IІ. Я был рад познакомиться с принцем Ангальтским, человеком истинно достойным.

Принц Ангальтский принцу де Линю [19 декабря 1788 г.][121]

Сего 19-го

Из вашего бывшего жилища у Дамаса[122] в углу у печки я пишу Вам, что мы едем в санях в мечеть в Очакове, где грянули и прогрохотали «Te Deum» за взятие его[123]. Дамас, у которого я Вам пишу, уже не отрок-герой, как Вы его прозвали, а искусный мастер[124], мастер по всей форме. На приступе он командовал батальоном гренадеров и первым преодолел ров и частоколы, подал руку десяти гренадерам, помогая пройти сей ретраншемент; он отнюдь не слаб. Ров глубокий, частоколы крепкие и сильно наклоненные вперед, и несмотря на это мы все преодолели, тогда как колонна левого крыла поднималась в город через брешь. Вот отчет мой, Трамсдорф[125] Вам все расскажет. Пишу Вам в Яссы; Вы не соблаговолили мне ответить, но я за это не стал Вас менее любить.

Ангальт

Княгиня Екатерина Павловна Багратион (1783–1857)

Дочь графа П. М. Скавронского, посла в Неаполе (1785–1793), масона, и Е. В. Энгельгардт, любимой племянницы князя Потемкина. В 1800 г. Павел I против ее воли выдал ее замуж за генерала П. И. Багратиона, будущего героя Отечественной войны. Красавица вскоре рассталась с мужем и переехала в Вену. Принц де Линь, госпожа де Сталь, Поццо ди Борго посещали ее салон в Вене. В 1807 г. в Карлсбаде она познакомилась с Гёте. Родила дочку от Меттерниха. После 1815 г. переселилась в Париж. Среди завсегдатаев ее салона было немало писателей, в том числе Бальзак[126].

Принц де Линь послал ей стихотворение вместе со своей книгой о фамильном парке «Взгляд на Белёй» (видимо, третье издание, вышедшее в 1795 г.)[127] и, вероятно, любовные стихи, посвященные «Кн. Б.»[128].

В 41‐й тетради своих мемуаров (1811), озаглавленной «Предисловие к посмертному изданию» и предназначенной его другу Александру де Лаборду, принц злится на преувеличенную активность благотворительных обществ: «два дурака и три глупые бабы чинят препятствия нашим невинным развлечениям под предлогом, что лучше им послать деньги, которые мы тратим на маскарадные костюмы». А затем приводит злое письмо, которое он «только что написал княгине Багратион».

Принц де Линь Е. П. Багратион [Вена, 1811][129]

Правда ли, любезная княгиня, что благотворительная болтовня чинит препятствия нашим невинным развлечениям? Если принцесса Полина[130], изменив цель празднества, видимо, не желала, чтобы ей его задали, его не будет; я отправлю свой наряд моему кюре, чтобы он продал его в пользу бедных, которых встречаешь на всех лестницах, ибо потраченной на него суммы не хватит ни на окулиста, ни на улей, ни на то, чтобы научить слепого видеть, глухого слышать, немого говорить; из‐за меня пловец может утонуть в реке Вене.

Барыш купцов за время карнавала мог послужить на благо человечества. Я ему жертвую ваше шампанское. Не желаю его больше пить; я готов проводить реформы у других, но, к сожалению, не у себя.

Я скоро самолично явлюсь к Вам, любезная княгиня, за ответом!

Князь Александр Михайлович Белосельский (1752–1809), с 1799 г. Белосельский-Белозерский

Писатель, дипломат и коллекционер, посланник в Дрездене (назначен в 1779, 1780–1790), Турине (1792–1793), причислен к русскому посольству в Вене (1790–1792), сенатор, обер-шенк, член Российской академии (1800), почетный член Академии наук и Академии художеств. Писал на французском языке: «О музыке в Италии» (1778); «Послания к французам» (1784, 2‐е изд. «Французские стихи чужеземного князя», 1789); («Дианиология»), 1790, и на русском. Был женат на В. Я. Татищевой (1764–1792), а затем на А. Г. Козицкой (1773–1846). Отец княгини З. А. Волконской. Масон.

Белосельский и Линь постоянно обменивались шутливыми стихами. Некоторые Линь напечатал в «Смеси», другие остались в архивах обоих сочинителей; несколько текстов опубликовал Андре Мазон[131]. В русское издание мы включили только два послания в стихах и прозе, наиболее соответствующие эпистолярному жанру. Перечислим остальные.

Принц де Линь: «Куплеты, найденные на приборе князя Белосельского, на мотив „Жил-был Генрих IV“, которые он обожает и превосходно поет на свой день рождения, за столом у княгини Голицыной, урожденной княжны Грузинской»[132]; «Князю Белосельскому, который написал на моем сборнике и показал, что Вольтер написал на его»[133]; «Русскому князю, приславшему мне чай. На мотив „Сельских игр“»[134]; «Его имя в сих стихах, он читал нам накануне так, как я без лести повествую тут»[135]; «Князю Белосельскому, коему дама, мною названная[136], сказала, что я передразниваю его рассеянность, и коей мстит сказками и эпиграммами на мой счет и всем, что его вежество и обходительность велят ему каждодневно говорить и делать. Четырнадцать или пятнадцать строк помещены под портретом его»[137]; стихи, записанные князю в альбом (27 марта 1792 г. в Вене)[138].

А. М. Белосельский: «Послание о рыцарстве принцу де Линю» (Петербург, 1803, дата окончательного варианта)[139].

Принц де Линь А. М. Белосельскому, Вена, 22 марта 1792 г.[140]

Ваши стихи прелестны, любезный князь, и разумны, хотя и рождены пламенем вдохновения; а я, ни тем, ни другим не обладая, отвечаю Вам и обнимаю со всей горячностью чувствительного сердца и благодарностью за добрую память.

Был трубадуром-рыцарем[141]мой князь, рожденный

В стране далекой от дикарки и Назона.

Будь он лишь трубадур, не смог бы сочетать

С суровой доблестью он дар стихи слагать.

А рыцарь и знаток лишь в воинской науке,

Он всех бы уморил в окрестностях от скуки,

Подобный нашим праотцам,

Что пеньем не прельщали дам.

Когда бы в вас, средь нег и Муз взращенном

Под сенью благосклонных к вам небес,

В самой Лютеции и всюду восхваленном,

Искатель приключений вдруг воскрес,

Безумьем обуян, с копьем наперевес,

То не были бы вы чаровником известным,

Придворным и послом, поэтом столь прелестным,

Надежною опорою царям,

Таким, как ныне вы знакомы нам.

Порою верностью неплохо погордиться,

Покуда новая не встретится девица,

Воздержность, вежество, отвагу проявлять,

В отсутствие утех печаль изображать.

Но вот близ замка, у опущенной решетки

Нечесаный сосед с пронзительной трубой,

Подняв забрало и отнюдь не кроткий,

Явился бражничать иль вызвать вас на бой.

Нет, право, наша жизнь намного веселее!

К тому же рыцаря молоденький слуга

Прекрасной даме часто делался милее

И паладину наставлял рога.

А сколь в пути небезопасно!

Вы всякий миг могли буяна повстречать:

Коверкая наречье галлов, ясно

Он предлагал вам в позитуру встать,

Поскольку жаждал увенчаться славой.

Гигантов вознамерясь извести,

Наш странствующий рыцарь был в чести,

Мечом махал налево и направо

И сокрушал прохожих по пути.

Но нравы рыцарские наконец сменила

Галантность наша, что, конечно, мило.

Жестоким был турнир: глаз Генрих[142] потерял,

С иного сбили спесь, другой безруким стал.

И рыцарь, сброшенный во всем вооруженье

С коня, убоине на вертеле под стать,

Претерпевал насмешки и мученья,

С земли не в силах встать.

Потом роскошные явились маскарады

В Версале праздничном, балеты, кавалькады.

Великолепными бывали карусели,

Где тешился Конде, пустив коня в карьер,

Где славились и доблесть, и веселье,

А в короле — галантности пример.

Богине (бог легко приискивал ей смену)

Стараясь угодить, Мольер умело сцену

Расцвечивал чредой волшебною картин[143].

Сей чести домогался и Расин.

Боюсь, учитель, как бы преизбыток

Всех этих образов не вышел мне в убыток

И надо мною не занес свой меч

Тех рыцарских времен замшелый пережиток.

Ведь вместо паладинов восхваленья,

Чему столь звучную вы посвятили речь,

Дерзаю я в моем стихотворенье

Их подвигами пренебречь.

Но вот и палинодия: в стремленье

О рыцарях стихи слагать и переврав,

Возможно, многое, в одном всегда я прав,

Когда хочу сказать: такая мука

Мне с вами долгая разлука,

Что к вам готов лететь стремглав.

Я[144] появляюсь здесь, любезный князь, после многих знаменитых личностей, но должен быть впереди них в рассуждении моего мнения о Вас. Какими бы ни были они проницательными, никто не увидит Вас таким, как я. Я однажды отчасти поведал Вам об этом стихами. Я был чересчур сонным, чтобы не сказать правду. И было слишком рано, чтобы пробудилось воображение.

Примите в прозе уверения в нежнейшей привязанности к превосходнейшему из людей, который сопряг кипучесть Севера с жаром Юга, воображение Востока со всем, что необходимо на закате. Сказать ли мне, любезный князь, о добродушии друга, отца, супруга и светского человека, каковое есть одно из первейших достоинств? Сказать ли о тысяче черточек человека самого любезного и самого легкого в общении? Поведаю ли о тех драгоценных признаках, что возвещают о благодушии? Восхвалю ли Ваш вкус, видный в Ваших вкусах и образец для любого вкуса? Оставляю сии подробности тем, кто напишет после меня в этом сборнике. Сколь прекрасно Вас восхвалять, благословлять и восхищаться Вами!

Линь

Вена, сего 22 марта 1792 года

А. М. Белосельский. Послание принцу де Линю, 1799 г.[145]

Ее вселюбезность госпожа графиня де Ромбек велела мне написать вверху письма: «Dourak!». Но утешьтесь, есть Dourak и Dourak, как есть брань и брань.

Семидесяти лет, вы нас примером

Дивите, как Шолье[146], Бернар[147].

Отвагой, верностью Баяр[148],

Дурак вы вкупе с Сент-Олером[149].

На ваш ответствуя куплет,

Вам шлю плоды моих чудачеств.

Вам одному знаком секрет

Очаровательных дурачеств,

Что рассмешат и тех, кому охоты нет

Быть жертвой каверзных трюкачеств.

Именно таков Гораций Вергильевич Овидовский.

Совершенно очевидно, почтенный принц, что Вы не постарели ни на один день с тех пор, как я видел Вас шесть долгих лет тому назад. Я в этом убежден, как и во всем, что неправдоподобно и правда.

Кристина, ваши все года

Пусть будут благость и отрада

И окружают вас всегда

Папаши с сердцем льва и с сердцем агнца чада.

Млекопитательнице дивной вы под стать,

Кибеле-матери, что любит изливать

Дары в любое время года.

Сия правдива ода.

Кстати, сия славная принцесса Кристина весьма любезна. Она помнит о моей нежной и почтительной приязни не более, чем о моих глупостях, сказанных мною ей однажды в Теплице и о коих я один храню весьма горькое воспоминание. По отношению к себе я весьма злопамятен. По отношению к другим сие слишком мучительно. Это не относится к генералу Краю[150]. Он проявил в Италии злопамятность с такой непринужденностью и легкостью, что я поражен. Надо признать, что это сущий дьявол.

Пора наконец народной морали сменить трансцендентальную философию этих господ.

И впрямь давно пора, чтоб в умопомраченьи

Наш Бог нам перестал казаться привиденьем,

Душа — шишкообразной железой,

А гений — просто в теле жилой,

Любовь же — мышцею прямой,

А вера, потерявши силу, —

Рассудка грезою пустой.

Пусть чувством нежным не бывает

Всего лишь некий нерв, от жара возбужден,

А совесть — детским страхом, что смешон,

Что вольнодумец презирает

И, не колеблясь, гонит вон.

Остаюсь с большой надеждой на настоящее, полное прошедшим, и с большой нежностью и почтением к тому, чьи сердце, ум и слава, героическая, поэтическая и эротическая, остаются неизменными.

Александр-Луи Ле Фурнье де Варжемон (1756?–1821)

Принц де Линь адресовал одно письмо виконту де Варжемону, посвятил стихи ему и его супруге Софии[151], а другое — графу де Варжемону. Возможно, речь идет об одном и том же человеке, хотя семья была большая.

Александр-Луи был сыном генерала Франсуа-Луи Ле Фурнье маркиза де Варжемона (1734–1773), пустившего по ветру фамильное состояние. Дядя, генерал Альберт-Луи Эмар граф де Варжемон, губернатор Дьепа, переписывался с Вольтером; он выкупил земли покойного брата. Старший брат Альбер-Франсуа Ле Фурнье маркиз де Варжемон (1755?–1797), капитан конных егерей, не был чужд литературе[152], его сочинения переведены на русский[153].

Капитан Александр-Луи Ле Фурнье де Варжемон служил в полку в Бургундии неподалеку от Монбельяра и женился на Софии Домсдорф, фрейлине двора принцессы Фредерики Вюртембергской, племянницы Фридриха IІ и матери великой княгини Марии Федоровны. Варжемон и его жена переписывались с Иоганном Каспаром Лафатером, духовным наставником монбельярского двора. По свидетельству баронессы д’ Оберкирх, подруги юности Марии Федоровны, Варжемон дружил с принцем де Ламбалем, сочинил поэму «Лото в замке Этюп» (1786)[154]. Он писал песенки и арии для придворных спектаклей. Супруги эмигрировали в 1791 г. в Германию и жили при принцессе Вюртембергской в Байрейте[155]. После воцарения Павла I они перебрались в Россию, и 7(18) апреля 1797 г. Варжемон стал камергером двора[156]. В 1802 г. по его просьбе он был официально вычеркнут из списка эмигрантов. Графиня Розалия Ржевусская (Ржевуцкая, урожденная Любомирская) общалась с Варжемоном в Вене; она рассказывает в мемуарах, что он был славный гастроном, легко рифмовал, сочинял программы празднеств, без устали рассылал всем письма, но все портил излишней серьезностью и занудством[157]. Принц де Линь считал, что Варжемон деликатнее других французских эмигрантов[158].

Принц де Линь виконту де Варжемону, б. г. [1814][159]

Вы были правы вчера, любезный виконт, и кажется, для Вас это не внове. Я хотел Вам ответить, когда какой-то болтун завладел беседой, и, как теперь случается все чаще, дабы его не перекрикивать, я Вам пишу на другой день. Мы говорили об изданиях писем. — Почему их напечатали? Не ведаю. Что до меня, то я рву почти все, что получаю: если они скучные, беречь их незачем, если пикантные, опасно; но когда случайно находят письмо какой-нибудь покойной знаменитости, никого не компрометирующее, это делает честь его памяти и радует его знакомых.

Малую толику моих писем, преданных тиснению, скопировали добрые люди, в присутствии которых я писал, ибо я никогда в жизни не делал ни черновиков, ни копий. После меня будь что будет; я не виноват, если не соизволили порвать безделки, кои я мало кому писал; ибо я почти никогда не пишу за пределами города[160]; предпочитаю, чтобы мне писали: «Вы мне никогда не отвечаете» и кроме тех случаев, как сегодня, когда я беседую из моей комнаты с Вашей, я пишу лишь: «Увижу ли я Вас за обедом?» или «Поужинаем вместе?»[161].

Если бы лукавые женщины напечатали все мои «Я Вас обожаю» или, реже, «Я тебя люблю», то читатели, издатель и я, мы бы все попали впросак[162]; они не ценят меня настолько, чтобы отослать мне письма, дав мне отставку; и если не знать их скрытые достоинства, подумаешь: «Какого черта писать женщинам, которые и половины не понимают?» Подлинные письма господ влюбленных скучны, а подложные всегда легко распознать, даже по притворному отпечатку правдоподобия. Все эти преувеличения… всякий старательный беспорядок или рассуждения, якобы призванные положить конец докучливой страсти, выдают автора.

Им нужен опиум[163], дуэль, самоубийство или савояры, изображающие в опере чудовищ.

Я люблю писать в духе подлинных писем: «Были ли Вы столь же счастливы, как я, вчера вечером? В который час сегодня вновь?»

Мне нравятся только письма-сплетни, письма-портреты знакомых, и досадно обходиться без них. Когда нас не станет, любезный виконт, хочется, чтобы наследники нашли наши и развлекли живых за счет мертвых. Я только что обнаружил два письма от Вас: живые картины, похожие донельзя, без всякой злобности. Да, после нас пусть пользуется кто сможет.

Отчего Вам не быть увлекательным? Вы добры, любезны, спокойны и деликатны, Вы знаете свет, обычаи, можете сравнивать. Это позволяет судить хладнокровно, бесстрастно и весело, без избытка или недостатка лукавства.

Будь Вы дожем или князем, Вы были бы светлейшим, ибо ничего не омрачает спокойствие Вашего чела и Вашей души, на нем отражающейся.

Мне нравятся исторические письма, где видишь характер правителя, генерала, министра: скромную гордость Катины[164], ум и ученость Люксембурга[165], взлеты и падения, гений Великого Конде[166], осмотрительность господина де Тюрена[167]; хотя и говорят Цезарь и Расин, я непременно именую его господином, так же как господина де Вольтера.

Я сам получил слишком много исторических писем, кажущихся слишком современными, ибо объясняют немало событий. Что до дамских писем, то я сохранил лишь от ученого философа и при этом страстной женщины; она задрожит, если это прочтет; в них моральные наставления, история ее страны и ее сердца 12 лет назад, и при этом она не француженка[168]. Вот уже 20 лет как все женщины Парижа, Вены, Петербурга и Варшавы изъясняются отменно, а до того даже правописания не знали, и ваши герцогини писали, как горничные.

Супруга маршала Люксембургского, которой господин де Вольтер послал рукопись своей трагедии, написала ему: «Посылаю Вам обратно Хореста с моими замечаниями», а он ответил: «Я прочту их, госпожа маршальша, но вынужден заметить, что у моего Ореста нету Х»[169].

Госпожа д’Эгмон[170] выделялась среди женщин, как ее отец Ришелье — среди мужчин, но писала скучно или вульгарно, или невнятно.

Генриетта Орлеанская, герцогиня и принцесса де Монпансье[171], верно, писали изрядно; после тонкого и точного стиля Вуатюра, Бальзака и герцогини дю Мен[172] заметны лишь госпожи де Ментенон и де Севинье[173]. Генрих IV писал сердцем и шпагой; спорю, что таковы были и письма Крийона[174].

У кардинала Ришелье было слишком много от Буаробера[175], а у Людовика XIV больше рассудка, нежели ума.

Я видел письмо Людовика XVІ к миледи Спенсер[176], не просто вежливое, но обходительное, любезное, даже добродушное, которое не мог бы написать его прапрадед.

Что до Французской академии, то я могу назвать двух-трех маршалов Франции и двух-трех прелатов, которые не знали ни языка, ни орфографии. Это почти педантство, любезный виконт! Хорошо, что вчера я не успел Вам это сказать. Сегодня ничего не опасайтесь и приходите вечером доставить нам удовольствие tutti quanti[177], как говаривала возвышенная и скромная письменница[178].

Принц де Линь графу де Варжемону, Теплице, 18-го[179]

Вы весьма обходительны, любезный граф, и я спешу уведомить Вас, что Вы таковы и все делаете очаровательно. Если бы все носили такую прелестную прическу а-ля Тит[180], как Вы, то говорили бы не о прическе, а об обаянии Тита.

Я предпочитаю милосердие этого Тита, а не Метастазио[181]. Эгле говорила бы всякий месяц amici, aliquos acta perdidi[182]. Но я Вам это возмещу.

Ваша посылка пришлась мне менее по душе, мы об этом еще поговорим. Но хотя я принужден считать ее очаровательной, я не решусь Вам сказать, что нельзя ничего улучшить.

Почаще рассказывайте, любезный граф, и полагайтесь на мою нежную дружбу.

В моих бедных ноэлях я оболгал Мазаньелло[183]. Я оговорил его рифмы ради и дабы позлить любимого мной автора, доказав, что рифма зачастую подводит разум. Она говорит Вергилий, а он так и не смог осмеять Кино[184]. Ровно так же маркиз де Бонне[185] срифмовал в забавной эпиграмме мою бедную фамилию: Линь — поэт, сгинь.

Он облыжно уверяет, что я не захотел ею воспользоваться, и тотчас сочинил эпиграмму на Ланжерона.

Его ноэли прелестны; я рад, что он забыл о моих персонажах; да, кстати, вот эти для Вас:

Кто в уголке укромном?

Мария хочет знать.

Не стоит быть столь скромным,

Вдали от всех стоять.

Тому ль стыдиться, кто снискал, скажу без лести,

И Муз, и Граций благодать?

Нет, должен он пред нами встать

На самом видном месте[186].

Если бы я знал какой-нибудь недостаток у графини де Варжемон, был бы и для нее куплет, но вместо этого я приветствую ее в прозе и имею честь засвидетельствовать свое почтение. Вы доставили мне превеликое удовольствие.

Все мое семейство благодарит Вас, Вы были Титом нашего утра. Жаль, что приступ ревматизма не заставил Вас остаться на весь день. Примите, любезный граф, новое изъявление моих чувств и должного к Вам почтения. Если наш друг Бюлер[187] приедет сюда, как мне хотелось бы, а не в Карлсбад, мы будем иметь удовольствие поговорить о Вас.

Теплице, сего 18-го.

Княгиня Зинаида Александровна Волконская (1792–1862)

З. А. Волконская была дочерью князя А. М. Белосельского-Белозерского, автора сочинений на русском и французском языке, давнего и доброго знакомого принца де Линя. В 1811 г. она вышла замуж за егермейстера князя Н. Г. Волконского, сопровождала вместе с мужем Александра I во время его заграничных походов, несколько лет жила в Европе, посетила Теплице, Прагу, Париж, Вену, Верону, приобрела известность как исполнительница оперных партий на сценах домашних театров. В 1817 г. вернулась в Петербург, в 1824 г. переехала в Москву, где стала хозяйкой знаменитого литературного салона. Автор поэтических и прозаических сочинений, преимущественно на французском языке («Четыре повести», 1819, «Славянская картина пятого века», 1824). С 1829 г. до конца жизни жила в Риме, перешла в католичество.

Принц де Линь. Послание (черновой вариант)[188]

В отчизне вашей никому не внове,

Княгиня, что ваш род известен сотни лет.

Его исток любитель родословий,

Вольтер, в глуби веков нашел с потерей малой:

Законнорожденных в начале рода нет.

Овидий, говорят, смазливый малый,

Красавицами был обласканный поэт.

Вздыхатель Юлии, достойный без сомненья,

Ту, что звалась, как вы, он вмиг очаровал.

От них тянулась нить до вашего рожденья.

Наследникам свои он лютню передал,

Познанья, вежество и дар стихосложенья.

Но географию изъял из обученья.

Ведь Кация[189] гора не там, где Геликон.

Та Зинаида знала только склон,

Откуда видела теченье Борисфена,

Далекий чей исток зовется Иппокрена.

Так величавой мы любуемся Невой,

Что в чудной Ладоге берет источник свой.

И никогда нотариус болтливый,

Княгиня, ни о чем

Не стал бы всем болтать.

Принц де Линь. Послание (окончательный вариант)

В отчизне вашей никому не внове,

Княгиня, что ваш род известен сотни лет.

Вольтер, Фернейский принц, любитель родословий,

В глубокой древности его открывши след,

Вам предков отыскал. Теряете вы мало:

Законнорожденных в начале рода нет.

Конечно, дабы избежать скандала

И соблюсти божественный завет,

Платон архиепископ это дело

Уладил бы, покрыл влюбленных грех,

Свершив обряд, как церковь повелела.

Овидий молодой пленял стихами всех,

На меланхолию тогда явилась мода.

Близ Понта ярого, средь чуждого народа

Той, что звалась, как вы, он был обворожен.

Она стихи его певала. Ублажен,

Он Юлию забыл другой любви в угоду

И тезку вашу без труда прельстил.

Гораций и Марон ожили в том, кто был

Познаний кладезь, гармоничный гений.

И вот настал черед и вашего рожденья.

Наследникам своим он лютню передал,

Любезность, грацию и сладость песнопений.

Но географию изъял из обученья.

Ведь Кация гора не там, где Геликон.

А Зинаида та, что вам без завещанья

Оставила талант, и вкус, и обаянье,

Потом по-прежнему возделывала склон,

Откуда видела теченье Борисфена,

Далекий чей исток зовется Иппокрена.

Так мы спокойною любуемся Невой,

Что в чудной Ладоге берет источник свой.

Вольтер был болтуном. Того нет и в помине,

Чтоб я осведомил, любезная княгиня,

Толпу, которая других судить не прочь,

О том, что не блюла себя Эрика[190] дочь.

Князь Григорий Семенович Волконский (1742–1824)

Генерал-поручик (1780), генерал-аншеф (1794), генерал от кавалерии (1805), оренбургский военный губернатор (1803–1817), член Государственного совета (1817). Женился на княжне А. Н. Репниной. Участвовал в двух войнах против Турции. Командовал дивизией в армии Румянцева, затем состоял под началом Потемкина, потом командовал корпусом в армии своего тестя Н. В. Репнина. За победу при Мачине (1791) был награжден орденом Св. Георгия IІ степени.

В письме, составленном по приказу фельдмаршала Румянцева, преувеличенная вежливость и лесть подчеркивают решительный отказ.

Г. С. Волконский принцу де Линю, Цецора[191], 14(25) ноября 1788 г.[192]

В лагере в Цецоре, 14 ноября

Вы хотите, любезный принц, чтобы я выдал секрет господина маршала; не зная его, пришлось выдать Ваш: пришлось вручить очаровательное письмо, кое я имел честь получить от Вашего Высочества. Вот собственные слова Его Превосходительства:

Если бы все соответствовало моим желаниям, я бы ускорил отъезд в Яссы, дабы скорее и лучше насладиться удовольствием, всегда для меня новым, видеть принца; однако только что полученные донесения отдаляют вожделенный миг; и поелику я не могу точно назвать конечный срок пребывания моего в лагере, я был бы бесконечно рад лично засвидетельствовать мои сожаления Его Высочеству, если бы не боялся подвергнуть опасности его драгоценное здоровье.

Я совершил бы великий грех, любезный принц, если бы не думал постоянно про себя о продлении дней жизни нашего героя, покровителя и благодетеля — из уважения, почитания, личной преданности, благодарности. Однако я бы упал в глазах его, признавшись ему в том.

Вы знаете, любезный принц, и все знают, что самолюбие — жертва, которую ценят менее всего; что даже осмелиться нельзя напомнить ему обо всем, что он делает всякий день для родины, на благо армии и всех нас, гордых тем, что служим под его началом.

Если я дурно справился с поручением, которое имел честь получить от Вас, простите меня, любезный принц, извините меня. Но я искренне ценю доверие Ваше и память обо мне. Я исполнен искренним восхищением достоинствами Вашими, ставящими Вас превыше всех, глубокой привязанностью, что Вы так легко пробуждаете, и совершеннейшим почтением, с которым я имею честь пребывать, и прочая.

Светлейший князь Дмитрий Владимирович Голицын (1771–1844)

Сын В. Б. Голицына и Н. П. Голицыной, урожденной Чернышевой (прототип пушкинской Пиковой дамы). В 1782–1790 гг. учился в Страсбурге вместе с братом Борисом, с родителями путешествовал по Европе и жил в Париже. Участвовал в войнах против Франции и Швеции. Генерал от кавалерии (1814), московский генерал-губернатор (1820–1844), член Государственного совета (1821). Женился в 1800 г. на Татьяне Васильевне Васильчиковой (1783–1841). Масон. Печатал труды на французском.

С принцем де Линем Д. В. Голицын виделся в Вене, видимо между 1809 и 1812 гг., когда, уйдя со службы, путешествовал по Германии и слушал лекции в университетах.

Принц де Линь Д. В. Голицыну, б. г. [Каленберг, > 1809 г.][193]

Не правда ли, любезный князь, что Вы сможете приехать завтра с милейшей княгиней, любимой здесь так же, как Вы, отобедать у меня на горе[194], дабы взглянуть на мир сверху вниз.

Вам понадобятся только коляска с двумя лошадьми и час с четвертью на дорогу. Вы доставите мне огромное удовольствие. Вас любят, уважают, грустят в разлуке и хотят видеть вновь. Я во главе, любезный князь, всех, кто нежно привязан к Вам.

В пятницу утром.

Принц де Линь Д. В. Голицыну, б. г. [Каленберг, > 1809 г.][195]

Любя князя и княгиню, я не хочу им досаждать и из‐за погоды и дорог с глубоким сожалением освобождаю от данного ими обещания, тешившего меня. Надеюсь по крайней мере увидеть их сегодня вечером и прошу их принять уверения в моей нежной, почтительной и вечной приязни.

В субботу.

Принц де Линь Д. В. Голицыну, б. г. [Каленберг, > 1809 г.][196]

Я слишком рано испугался, любезный князь. Вот что значит быть скверным генералом, за неимением практики.

Распогодилось, небо ко мне благосклонно. Будьте и вы благосклонны, любезный князь и княгиня. Приезжайте ко мне на гору. Через Дёблинг и Гейлигенштадт.

Граф Федор Гаврилович Головкин (1766–1823)

Дипломат и литератор, Ф. Г. Головкин был внуком А. Г. Головкина, полномочного посланника в Голландии (1731). А. Г. Головкин не вернулся в Россию, так как его брат, вице-канцлер М. Г. Головкин, был сослан в Сибирь после воцарения императрицы Елизаветы Петровны. А. Г. Головкин был женат на Катрин-Генриетте Дона де Феррасьер, из семьи французских протестантов. Все их дети и внуки были крещены по протестантскому обряду. Отец графа Федора Головкина Гавриил Александрович, носивший имя Габриэль-Мария-Эрнст (1731–1800), стал генерал-лейтенантом на службе в Голландии и женился в 1765 г. на представительнице знатного голландского рода. Ф. Г. Головкин, обучавшийся в Берлине, приезжает в Россию в 1783 г., где он с 1775 г. числился на военной службе, и становится камер-юнкером и сержантом Семеновского гвардейского полка. Участвовал в войне со Швецией как адъютант генерала И. П. Салтыкова. В 1794–1795 гг. — посланник России в Неаполе. Из-за его сатирических стихов, компрометирующих королеву Марию-Каролину, был отозван со своего поста Екатериной II и сослан в Лифляндию. После воцарения Павла I вернулся в Петербург и был назначен придворным церемониймейстером. В царствование Александра I жил в основном за границей: в Германии, Австрии, Франции, Италии и Швейцарии, где он окончательно поселился. Издал на французском языке роман «Принцесса Амальфи» (1820), публицистический текст «Иностранец к французам» (1814), трактат «Воспитание в его отношении к правительству» (1818), а также «Разные письма, собранные в Швейцарии» (1821), где были опубликованы в том числе неизвестные письма Вольтера и Ж. Неккера. Мемуары Ф. Г. Головкина вышли в 1905 г. под названием «Двор и царствование Павла I: Портреты, воспоминания и анекдоты». Его жена, Н. П. Головкина (урожд. Измайлова; 1765–1849), написала два романа на французском языке. Принц де Линь сочинил куплеты в ее честь.

Граф Головкин в воспоминаниях оставил язвительный портрет принца, в стиле самого Линя:

Шарль, принц де Линь и князь Священной Римской империи, был испанским грандом первого класса, кавалером Ордена Золотого руна, командиром немецких гвардейцев Императора, фельдмаршалом и т. д., что в сочетании с высоким происхождением, значительным состоянием, пущенным по ветру, большой гибкостью и веселостью, нравственностью в зависимости от обстоятельств и многочисленными путешествиями сделало из него то, что обычно называют большим вельможей и одной из тех знаменитостей, коим недостает только таланта и признания. Он провел молодость между Венским двором, который из политических соображений отличал бельгийцев, и двором Версаля, где король и принцы называли его не иначе как Шарло. Иосиф II, предпочитавший услуги людей посредственных, полагая их более покладистыми, и любезных, как более способных вкрасться в доверие, использовал его в особенности для ведения различных переговоров с Россией, считая, что от его мнения всегда можно откреститься, и в армии, где тот проявлял доблесть и предприимчивость, поскольку видел в нем генерала, которого можно окружить равными по званию и даже теми, у кого он окажется в подчинении, при том, что его это нисколько не заденет. Господин де Линь был высокого роста и хорошо сложен, лицо его, видно, было красивым, хотя и несколько женственным. В двадцать лет он, наверное, походил на того, кого принято называть фатом. При первой встрече его манеры были прекрасными и величавыми, но на следующий день поражали своей развязностью. Он говорил и делал вещи, которые никак не соответствовали его имени и еще более — его званиям. Его неряшливость притязала на оригинальность. На его горе[197] близ Вены, любимом его местопребывании после потери Белёя и поместий в Нидерландах, царили крайний беспорядок и убожество, и если его не призывали дела, он покидал постель только к обеду, туда забредали осел или коза, а он, взлохмаченный, поручал заботу о своей прическе проворным перстам камердинера или мулата-наперсника. Опрокинутая чернильница, неразборчивые и покрытые помарками рукописи уведомляли вас о том, что он предавался сочинительству, но его писания, будь то в прозе или в стихах, отличались совершенной посредственностью. Его любимая дочь Кристина, принцесса де Клари, «единственная», как он говорил, «кто была действительно от него», сидя в уголке за расшифровкой и переписыванием его рукописей или возле него, лакомясь фруктами и не переставая попрекать его за то, что он говорил, дополняла картину. Его произведениям не было числа, и госпожа де Сталь с невероятным трудом составила из них два тома, ибо даже анекдоты, которые могли добавить им занимательности, были плохо рассказаны.

Когда было решено, что Фридрих II направит в Петербург своего наследника, Венский двор послал туда принца де Линя, приказав ему расстроить планы именитого участника переговоров, который, будучи от природы застенчивым, выехал к тому же из Берлина с весьма мучительным недомоганием, в каковом он не решился признаться королю, своему дяде. Спустя несколько дней после прибытия наследный принц посетил Академию и от обилия речей, от вида минералов, воинских доспехов и эмбрионов в банках упал в обморок. Принц де Линь тут же садится в карету и летит во дворец. Екатерина, узнав, что он находится в ее апартаментах, велит ему войти и спрашивает, отчего он так скоро явился. «Увы, Государыня! Я сопровождал принца Прусского в Академию и, когда увидал, что он от обилия знаний потерял сознание, поспешил уведомить об этом Ваше Величество». Эта шутка и множество других словечек того, кто в остальном не вызывал приязни, позволили Венскому двору полностью достичь своей цели.

Иосиф не так быстро схватывал смысл шутки, как его славная сестра в России. Вернувшись весьма недовольным из Нидерландов, он пожаловался принцу де Линю на недружелюбие фламандцев. «В конце концов я желаю только их добра». «Ах, Государь! Поверьте: они в этом совершенно убеждены». Император не понял игру слов, которые спустя три недели облетели всю Европу[198].

Стихи

Ф. Г. Головкин принцу де Линю[199]

При Александровом дворе не стану

Выпрашивать оков иль фимиам курить.

К иным благам стремитесь неустанно!

На них я смог глаза открыть.

Хочу сравняться с мудрецами

И жить лишь в обществе природы и друзей.

Тщеславье позабыв, не знаясь с гордецами,

Быть может, обрету я радость давних дней.

В вас вижу образец, которого нет краше:

Вы счастливы, хоть рок порой вас не щадил.

И было б храмом сердце ваше,

Когда бы в нем амур лукавый не царил.

Сего чуждаясь заблужденья,

Зачем бы я его потщился осудить?

Кто юности и наслажденья

Нашел источник, тем мы можем все простить.

Карлсбад, сего 13 июля 1806 года

Ответ принца де Линя[200]

С твоим возвратом небо просветлело.

И ты, из Теплице негодный дезертир,

В моих объятиях обрящешь снова мир.

Тебе Швейцария, надеюсь, надоела.

А родиной своей, прошу, пожертвуй смело.

Постарше, чем Гефестион[201],

Моложе, чем Парменион[202],

Ты Александров двор предай, мой друг, забвенью.

Моих же четырех сортов

Детей и мой укрась гостеприимный кров.

Тебе давно пора обосноваться в Вене.

Ф. Г. Головкин принцу де Линю

Прощание с Теплице[203]

Долины мирные, пора покинуть вас,

Здесь Эпидавра бог, Церера и Помона

Обильной жатвою мне радовали глаз.

Здесь Линь[204] из года в год поет неугомонно

На ложе лавровом и славу, и любовь.

Увы, не стану я идти вслед за Титиной[205],

По тропам, средь цветов блуждая вновь и вновь,

Обласканным не быть мне милою Кристиной[206].

Советом, дружбою меня не ободрят

Клари, отец и сын[207]; на радость неизменно

Всем жителям они здесь с кротостью царят.

Прощаюсь я с тобой, предел благословенный,

Где в неге, посреди бесхитростных забав

В однообразии нам все как будто внове,

Где чудом я обрел желанное здоровье,

К истоку радостей живительных припав.

Одно мгновение — и милый сон умчится.

В то время, как пишу, мой приговор вершится.

Порой с трудом взойдя на гребни ближних гор,

В восторге я смотрел, как дивная природа

Бескрайний, красочный являла мне простор.

И, на гранитный трон воссев близ небосвода,

Я тучные стада и подданных считал,

Потоки направлял в безводные долины,

Изгибы ручейков и пашни рисовал,

Повелевал разбить цветущие куртины,

Да служат яркими границами садов,

И, оплетя стволы, как стройные колонны,

Простым венком чело украсив пастухов,

Сияют их цветы в беседке затененной.

И ум, и сердце я всегда звал на совет,

Я правил как отец и, жизнью умудренный,

Знал, что достаток, вкус, без коих счастья нет,

Всегда украсят мой приют уединенный.

Порой минувшего найти желая след,

Я с трепетом вступал в священные дубравы,

Где словно времени остановился ход

И в сумерках донжон, свидетель ратной славы,

Нам достопамятный урок преподает.

Я в ужасе бродил под сводами меж терний,

Где видятся вожди, поверженные в прах;

Я слышал стоны их, я вопрошал их тени

И словно с ними жил в промчавшихся веках.

Развалины сих стен со мною говорили,

От эха гулкого я, вздрогнув, замирал

И, воздохнув о тех героях, что почили

Во мраке гробовом, скорее прочь бежал.

Порой хотелось мне вернуться в наши годы.

Как не восславить нам героев наших лет!

Я легендарные воспоминал походы

Того, кто множество здесь одержал побед[208].

В полях Богемии его влекомый славой,

Я шел за Фридрихом, что путь мой направлял.

Он, на поверженных взирая величаво,

Увенчан лаврами, победы воспевал.

Порой во власти дум и вдохновенной лени

В мой тихий уголок укрывшись ото всех,

Свободный от страстей, иллюзий, заблуждений,

Не внемля голосу соблазнов и утех,

Богине мудрости я посвящал занятья,

В воспоминаниях отраду находил,

Старался разумом прошедшее объять я

И мысль свою в слова облечь по мере сил.

Но чаще, признаюсь, я с лирой на поляне,

Увенчан лозами, утехи воспевал,

Всей нашей жизни цель, единое желанье,

И гармоничный звук округу чаровал.

Порхали стаи птиц и волновались воды,

Расцветшие цветы овеивал зефир,

И, славя радость, я был братом всей природы,

Для наслаждения тогда жил целый мир.

Промчалось все, уж нет Цереры и Помоны;

Светило дня от нас уходит на ночлег,

Из сумрачной дали подули аквилоны

И скоро гребни гор покроет белый снег.

Земля обнажена. Природа, коченея,

Теряет прежний вид в печальном полусне.

Свои целебные источники Гигея[209]

Скрывает медленно в скалистой глубине.

Пора прощаться мне с утехами, венками,

Час увядания, бесславья настает.

Быть может, буду я, увы, забыт друзьями.

Что ж мне останется? Унынья тяжкий гнет.

Принц де Линь. Ответ на прощальные стихи господина графа Головкина[210]

Пора с прелестными проститься вечерами,

Венчавшими все дни, подаренными вами.

Искусства — в трауре, умелый карандаш

Не набросает нам окрестностей пейзаж.

Изящный клавесин, чье стройное звучанье

Сопровождало столь привычно голос ваш,

Отныне предпочтет унылое молчанье.

Готовы наши все источники застыть

И нас горячих ванн и радостей лишить.

То кресло, в коем вы всегда по окончаньи

Игр Талии о них судили, пустовать

Останется. Перо, что гения призванью

Служа, все грани чувств могло передавать,

Конечно, выскользнет из слабых рук другого.

Да кто бы вашего пера коснуться смел?

Вы в неге, в праздности вершите столько дел!

И тем катаниям не повториться снова,

Которыми развлечь был вас любой готов.

Одни усталые возницы будут рады

Распрячь блистательных, горячих скакунов

И ваш отъезд почтут нежданною наградой,

А нам всего на миг без вас остаться жаль.

Итак, блеснет заря и унесет вас вдаль.

Нас обрекаете на мрачные стенанья,

Нам оставляя скорбь и наши души раня!

Напрасно силюсь я унять мою печаль.

Порою обходя окрестные долины,

Встречая груды скал, пастушек и руины,

Умели вы смягчить их хладные сердца.

Чарует нас ваш дар писателя, чтеца!

Ваш вкус, любезный граф, для нас — законодатель.

Вы — мой учитель, друг, а я — ваш обожатель!

Взгляните на Кристин, внемлите их слезам

И, умоляю вас, скорей вернитесь к нам.

Графу Головкину; прикреплено к его собранию стихов

Немило слово мне германское штамбух,

Альбом латынью режет слух.

А в книге сей писать не всяк решится.

Ужель мне о тебе суждения лишиться?

Нет, нет, упрочу память чувств и дум,

Приязни прочной здесь навечно.

Головкин в сердце у меня. А вкус и ум —

В согласии с сей склонностью сердечной.

Принц де Линь графу Федору Головкину

В ответ на весьма прелестные стихи[211]

Нет, нет, не думайте, что жалкий фимиам

Уму и глупости курю я в равной доле;

Мне б дым разъел глаза. Скажу я слово вам,

Что слога чистоту мне не поддержит боле,

Но все ж пришло на ум. Вот: якаю я вволю.

Любовь к себе искать повелевает нам

Одни любезные предметы и созданья.

Вольтер для русского хвалы нашел в преданье.

«Овидий в Скифии, в изгнанье, — он сказал, —

Отцом стал отпрыска, что род продолжил славный.

Я знаю: вы — его наследник полноправный.

В объятьях северных вас праотец зачал»[212].

Я б рассказал о вас намного лучше, право,

У вас не счесть даров, чтоб увенчаться славой,

На службе, на войне вы можете стать всем,

Но Эпикуру вслед хотите быть никем.

Екатерины друг и верный подопечный,

Воспоминанье вы о ней храните вечно.

Посредственность мила, с ней ладить всяк готов.

А вам среди глупцов легко найти врагов.

Претит соседство мне с такими господами,

Я на Парнас стремлюсь, где буду рядом с вами.

Фрагмент послания графу Федору Головкину в стихах и прозе[213]

Как мне сия приятна мина,

Где благодушие царит,

Лукавство легкое — невинно

И доброты не утаит.

Улыбка, ваш залог успеха,

Всегда достоинство хранит.

Когда ж вы шутите — потеха

Нам ваш невозмутимый вид.

Вам уготовано судьбою

Смешенье разных стран являть.

Вы ангел ликом и душою,

И вам даров не занимать.

Вам легкость подарили галлы,

В вас есть сметливый ум славян,

Батавов здравый смысл немалый,

Глубокомыслье англичан.

Камзол ваш, что расшит в Валере[214],

Ворчанье ваше, милый смех,

Ленивца утро в интерьере

Особняка, прелестней всех[215],

Приходят мне на ум всечасно,

В тиши покоя не дают.

Как подошел бы, вижу ясно,

Вам на моей горе[216] приют.

Когда б отъезд вам предписала

Полиция де Ровиго[217],

Здесь с нами, не грустя нимало,

Вы зажили бы ого-го!

Не надо вам напоминать

Героев прошлого свершенья.

Здесь некогда поляков рать

Смогла в неудержимом рвенье

Турецкое кольцо прорвать

И даровать свободу Вене.

На праздность вознегодовав,

Потом мы, камальдулов[218] кельи

У сих бездельников забрав

И их жилища приубрав,

Отпраздновали новоселье.

Письма

Ф. Г. Головкин принцу де Линю, б. г.[219]

Суббота, 27‐е

Благодарю Вас, принц, за книги, которые Вы любезно дали мне почитать; но сколь различно я с ними простился! Я сказал нежное «до свидания» детищу всегда плодовитого и блистательного вдохновения, коего даже небрежности кажутся оригинальными, но я, конечно, выгнал вон гадкого маленького бастарда Макиавелли, жалкий плод злобы и фанатизма. Я даже склонен предположить, что сей якобы министр был всего лишь безвестным писакой, подкупленным врагами Леопольда[220], дабы встревожить и взбудоражить все окружающие его партии. Если бы министр, придерживающийся подобных принципов, и впрямь существовал, то он бы не утерпел и выдал себя. К сожалению, только бездарных и тупых советников узнают, когда зло уже сделано; мерзавец всегда сделает меньше зла, чем глупец, ибо мерзавцев вешают, а глупцы уходят в отставку с хорошим пенсионом и насмехаются над нами. Полагаете ли Вы, что переводить немцев значит оказывать им услугу, да и французам тоже? Вот сомнение, каковое я смиренно предлагаю разрешить вашему всемогуществу в области доброго и прекрасного. Коли бы я посмел, то поделился бы как-нибудь с Вами кое-какими мыслями по сему вопросу, ибо он меня уже занимал. Довольно Шиллеру того, что Вы сочли его достойным вашего пера[221].

Признаюсь, я был даже удивлен вашим беспристрастным суждением. Не всем даны превосходство и непредвзятость; прежде надобно их проявить и в других обстоятельствах. Большинство немецких трагедий — драмы только по форме. В сущности, это диалоги на тему исторических событий. Когда же решили избежать сего недостатка, то стали сочинять исторические романы, страдающие противоположным изъяном: смесью исторической правды с играми воображения. Или нет средства найти золотую середину и представить нам великих людей, перенеся нас в самые интересные эпохи их жизни и заставив их действовать посредством речей и диалогов?

Избежав, с одной стороны, строгих условностей драматического искусства, а с другой, бесчисленных исторических подробностей, возможно было бы дать сжатый и точный портрет великих людей в самые занимательные эпохи их общественной и личной жизни. Вот что составляет одну из самых чувствительных прелестей Плутарха, мемуаров, изобилующих анекдотами, и вообще всех сочинений, позволяющих нам увидеть человека вблизи. Мне нет надобности говорить Вам, кому я предназначаю сие предприятие как самому достойному и способному его свершить, но при одном условии: он должен великодушно пожертвовать теми очарованием и превосходством, коими проникнуты все его слова и мысли, и спуститься на уровень сих действующих лиц. Сойдет, если Вы найдете мне подобного Вам; покамест же позвольте мне, дорогой принц, питать лишь к Вам чувства самого глубокого почтения и самой нежной привязанности.

Головкин

Принц де Линь Ф. Г. Головкину [Кальтенберг[222], 11 апреля 1805 г.][223]

Хотите знать, что я делаю и что буду делать? Спросите нашу княгиню. Хотите знать, кого я и впрямь люблю больше всех? Посмотритесь в зеркало, состройте хорошенькую мину и выпейте за Ваше здоровье. Вы еще недостаточно глупы, чтобы отправляться в Голландию, Вас сожгут как колдуна, дорогой друг, или примут за комету, чей хвост напрасно станут искать. Нежные звуки Вашего голоса настроят против Вас всех лягушек[224], а примкнувшие к ним жабы умертвят Вас[225].

Наша Жанна, которая не была безумной[226], поскольку она сочеталась браком с Головкиным[227], принесет Вам несчастье, как моя прабабка Нассау[228], к коей в подобном положении я так некстати взывал; она стоила мне пятидесяти ударов короткой саблей полицейских. Ваши голландцы, весьма далекие от греков, заподозрят, что Вы стали греком[229] в России. Любимец Фульды[230] не придется им по нраву. Любимец Аполлона их встревожит. Префект станет обращаться с Вами, как начальники коллежей, которые пороли смазливых мальчиков. Ваши два красивых бархатных камзола, в особенности алый, будут составлять контраст с коричневым одеянием бургомистров, а Ваш благородный и важный вид входящей в зал знатной особы и завсегдатая двора Людовика XIV — с угрюмым видом, как я предполагаю, господина Шиммельпеннинка[231], чье слишком длинное и не слишком благозвучное имя наводит на меня скуку в газетах.

Пошлите вместо себя вашего зятя господина де Брюжа[232] в качестве моряка, который образумит их всего одной рукой. Передайте ему все ваши полномочия и, не будучи без ума от морских купаний, приезжайте просто принимать ванны в Теплице, кои Вы так славно восхвалили и кои Вас пленили. Или Вам надо всегда говорить, как я говорю в подходящем случае, что Вы лишены здравого смысла? Вас и впрямь следует признать любезнейшим на земле человеком, и на такое с Вами не дерзнешь. Сие звание выгравировано Вами, а мной напечатано. Что же делают Ваши русские, марширующие вкривь и вкось и никогда не доходящие до цели? Из всех посланных ими нот можно составить оперу. Как жаль, что лед приковывает их к берегу! Европа — бал-маскарад, где немногие узнáют друг друга. Ваш кузен-китаец[233], любезный, остроумный, великолепный собеседник, весьма преуспел в Вене. Преуспейте так же, мой дорогой идол Теодор, коего израильтяне боготворили бы более, нежели своего золотого тельца, а император Пекина, возможно, — подобно тем, кто приходит его лицезреть. Если сей император может сочинять стихи о чае, как тот, кому написал Вольтер[234], то он должен любить Головкиных! Не курит ли он нынче в моей бедной маленькой обители, ибо я пишу Вам 11 апреля с моей горы? Сие невиданно, а я, бросивший курение и воскурение, прихожу в бешенство. Боги завидуют моему удовольствию, когда я даю Вам повод подумать обо мне.

Вот совсем другая неприятность: то моя славная Кристина. Я дрожу от страха, что она поручит мне послать множество нежностей, да, господин граф, нежностей, как бы Вы ни негодовали и ни кусали красивые пальцы Ваших красивых рук. Я целую их и лечу в объятия моей более чем половины.

Принц де Линь Ф. Г. Головкину [1808 г.][235]

Чувствуете ли Вы, подобно мне, удовольствие не быть ничем по той причине, что Вы что-то из себя представляете? Думаю, что Вы сим гордитесь так же, как и я, ибо гордость мешает впадать в гордыню, и я не вижу трона, кроме вознесенного над четырьмя краями света, который мог бы удовлетворить мое честолюбие. Слава, к примеру, сколько она длится, и не притязают ли на нее, не приуготавливают ли ее те, кто о ней понятия не имеет? Полагаю, что если бы я родился заново, то стал бы зодчим, ибо моя слава была бы столь же прочна, сколь мои сооружения; блистательнее не может быть, к примеру, у первого танцовщика оперы, ибо нельзя будет сказать, что это случай или какой-нибудь адъютант управляет моими ногами. Я бы тут же получил зараз и почет, и деньги. За исключением некоторых городов, где есть двор, кофейни и газеты, четыре стороны света не знают ни властелинов, ни генералов, ни герцогов, не помнящих родства[236], ни графов.

У них благородный вид, когда они походят на Вас. Торговка зеленью не приняла бы Вас за фессалийца[237], и никто — за беотийца, а в Париже скорее приняли бы Вас за призрак, чем поверили, что Вы там никогда не были[238]. Скажите, что Вы были камергером и немного воином, фаворитом Франциска I, дружком Генриха III, но не оскорбляли целомудрия, входили в общество Людовика XIV и госпожи Генриетты де Мортимар[239], госпожи де Лафайет[240], Нинон[241] и т. д., и никто в сем не усомнится. Я и впрямь верю, что Вы Сен-Жермен[242], который вместо того, чтобы уныло брести на свадьбу в Кане, подслушивал под дверями Рима и Афин. Если я встречу Вас в долине Иосафата, то услышу, держу пари, как Вас приветствует славная компания этих двух краев[243]. Напрасно Вы напустите на себя непроницаемый вид, благородный, спокойный и безмятежный, Вы не сумеете ничего возразить.

«Гораций, скажете Вы, или мой дорогой Алкивиад, с одной стороны, у меня жена, с другой своего рода мать, с третьей — тетка; надо было их щадить, дабы еще иметь возможность делать всем добро. — Так ты богат? — Нет, господа, помилуйте, я оставил все сие и вместо денег у меня, мой дорогой Гораций, есть Ваша aurea mediocritas»[244]. Пусть она позволит Вам приехать и освободить меня от посредственностей, коих я встречаю повсюду, а нашему Теплице — позволит видеть Вас каждый год.

Пишите мне, мой дорогой Севинье[245]; пусть я буду Вашим Корбинелли[246] или кем Вы пожелаете. Какая радость, когда узнаешь Ваш почерк, свечи и очки приходят в движение… это в моей душе я чувствую движение, а мой ум ликует. Наши знакомые tutti quanti[247] передают Вам тысячи пожеланий. Перенесите все Ваши чувства благодарности и дружбы, почти любви, на меня.

Принц де Линь Ф. Г. Головкину, б. г.[248]

Звезду севера, неподвижную звезду, видную отселе или из окрестностей, Вы, стало быть, превратили в комету. Если бы и впрямь было так, то я бы, как при встрече с волком, увидел хотя бы ее хвост и порадовался. Какую радость находите Вы, носясь по горам и долам? Лучше быть планетой, как мы, на наших целительных водах. Вы созданы для нас, мы созданы для Вас. Вы любите нас в сто раз более, чем Вы думаете. Из страха обидеть Ваш желудок, Вы обижаете Ваше сердце и Ваш ум, воображая, что оголодаете, но, проехав пятьсот лье, я увидел странный город, и здесь всего в изобилии, хотя и дороговато, безумно дорого, ибо мудрецы похожи на Вас [и им благоприятствуют внешний облик и кредит][249].

Я вдруг ощутил потребность в том, чтобы меня почитали. Мне остается только воинская служба. Я посвятил себя моему полку и отправился в Польшу на поиски успехов в казарме и в обществе. Я увидел магию сельских пейзажей [1 слово нрзб], коими в первый день восхищаешься, а назавтра они нагоняют на тебя скуку, ибо привлеченная празднествами толпа исчезает и никого не остается. Не избавлю Вас в качестве горького апельсина от давних политических пересудов, которые вынудили принцессу [1 слово нрзб] взять на себя обязательство, вследствие коего я до сих пор сокрушаюсь о том, что должен был выплатить за счет моих владений в Эно[250] две значительные суммы ее горничной и интенданту. Как при сооружении здания закладывают первый камень, так, разрушив его, она сей камень вынула. Но я в восторге от Вашего сладкого апельсина. Приезжайте лучше воссесть под тенью апельсиновых дерев, напоминающих о Вас, они заменяют плакучие ивы, оплакиваемые нами.

Столь же восторженное желание [1 слово нрзб] какой-нибудь герцогини, чистой сердцем, свежей телом и умом. Вы найдете нас здесь всенепременно. Как Вы поживаете, все ли по-прежнему, а к примеру, мой Клари не может выбрать, ворча и наводя лорнет, между фиолетовой полоской и светло-зеленой краской, коей надо выкрасить потолок в прихожей. Прошу прощения у всех тех, кого крестная забыла пригласить на чай. Лоло[251] рисует без затей [2 строки зачеркнуты, нрзб] деревья, лица.

На наших балах больше не танцуют, а на концертах не поют с тех пор, как Вас на них нет. Природа мертва; газон кажется мне не таким зеленым, а наши два пруда не такими чистыми, как в прошлом году.

Что до нашей ученицы[252], то она, как никогда, умна с умными людьми, но гораздо глупее с глупыми, например со мной, с коим она говорит только рифмованными строчками, и какие рифмы! Ее замучили друзья, и недавно она спросила крестную: «Отчего меня так любят?»

Приезжайте сочинять стихи вместе того, чтобы писать Вашу жалкую прозу в Stammbuch[253] барона***[254]; приезжайте помешать распутству госпожи д*** и ее конюшего, который, как скрипка, сопровождает ее, когда она ездит верхом и играет на клавесине; приезжайте утяжелить Ваш слишком легковесный для голландца ум в обществе господина и госпожи де***; приезжайте заговаривать со мной, когда я возле той, кого люблю.

Намедни одна графиня сказала мне: «Что Вы делаете? Вы погубите меня, я себя не узнаю; ежели моя добродетель не выдержит, ежели Вы ее не уважаете, то по крайней мере уважайте то состояние, в коем я нахожусь…» «О да», — ответил я и сбежал, как это обычно делается, когда самолюбие не утрачено.

Если бы Вы отправились вместо Вашего кузена в Китай, мой кузен, то, сдается мне, я поехал бы с Вами. Сколько китайской чертовщины Вы бы привезли Вашей родственнице, ангел и отец демонов!

Будь у Вас здравый смысл или родственные чувства, Вы бы поведали мне, как Ваше здоровье, ибо мне это не безразлично. Мне хорошо известно, что Ваш ум в порядке, но Ваше тело? Сообщите мне немедля, как оно поживает; можете не говорить мне: «Я Вас люблю, Вы меня любите, мы друг друга любим», ибо я в этом вполне уверен. Да, любезный крестный и родня, Вы в моем сердце и на всю жизнь. Но не будьте столь молчаливы. Вот тот час, когда я вижу, как Вы заходите, румяный и покрытый пылью, после смехотворной прогулки, или в башмаках, покрытых росой наших лугов. «Отчего Вы не присаживаетесь?» — спросил я вчера во время спектакля у Вашего врача. «Дабы меня было видно издалека, ответил он мне, если знатные особы пошлют за мной…» — Прощайте!

Барон Фридрих Мельхиор Гримм (1723–1807)

Ф.-М. Гримм начал свою литературную карьеру в Германии, но скоро перебрался в Париж, познакомился с энциклопедистами и подружился с Дидро. Журналист и литературный критик, он снискал успех, рассылая свою «Литературную корреспонденцию» (1755–1773) европейским монархам и князьям, в том числе в Германию, Россию, Швецию, Польшу. Посланник герцога Саксен-Готского в Париже, он получил титул барона Священной Римской империи (1772). Дважды съездив в Россию (1773–1774, 1777), Гримм пришелся по душе Екатерине II, стал ее доверенным лицом во Франции и до самой ее кончины поддерживал с ней постоянную переписку, деловую и доверительную. Во время Революции он убежал из Парижа в Германию; в 1796 и 1798 гг. был посланником России в Гамбурге.

Познакомившись с принцем де Линем, Екатерина IІ расхвалила его в письме к Гримму (СПб., 7(18) сентября 1780 г.): «Здесь еще принц де Линь, один из самых забавных и приятных в общении людей, каких я когда-либо видела; истинный оригинал: он мыслит, как философ, и дурачится, как дитя. Мне по нраву его общество; он друг моего герцога Браганса[255]». Завистливый Гримм, приревновав к чужому успеху, подхватил слова императрицы о дурачествах принца, чтобы выставить его глупцом. Тем же манером он раньше поносил Руссо, потом будет осмеивать аббата Рейналя, а позднее — Дидро[256]. Гримм нападает на книгу принца де Линя, не снизойдя до того, чтобы прочесть ее:

Не знаю, послал ли принц де Линь Вашему Императорскому Величеству свои военные предубеждения и фантазии[257]. Боюсь, он недостаточно проникся духом высокой петербургской учености. Говорят, сочинение его кишит несообразностями и даже банальностями. Я рад, что не читаю более всего, что выходит в свет[258]; приятно также, что не все дураки живут во Франции; меня бы не обрадовала такая исключительная привилегия. У нас их пруд пруди, а потому не жалко, когда они размножаются у соседей. Мне прочли несколько страниц из сочинения принца де Линя, и я успокоился, что не читал остального. Не знаю, предубеждение это или фантазия, но он, к примеру, сообщает читателям, что только у императора есть народная армия, с которой он, когда вздумается, может двинуться прямо на Константинополь или на Петербург, или… по всей очевидности, на Париж. Поздравляю автора с этим открытием. Ранее, по глупости своей, я полагал, что если на свете есть народная армия, то это армия русская. Вовсе нет. Я также узнал о бесчисленных народах, которыми император правит без моего ведома. По правде сказать, я подозреваю, что большинство этих народов, перечень коих столь внушителен, состоит из пяти-шести голодранцев, населяющих несколько лачуг, которые называются деревней, и что один из тех многочисленных народов, кои живут под скипетром Православной Императрицы, зараз проглотил бы все эти народы, созданные принцем де Линем; я также не забываю о том, что если Иосиф со временем увеличит население Венгрии до размеров, коих оно способно достичь, то у него будет больше жителей и меньше народов. И к тому же надлежит сказать вслед за царем Соломоном[259], что люди весьма глупы, но не все глупости — забавны (Париж, 23 апреля (4 мая) 1781 г.)[260].

Высмеивая Священную Римскую империю и ее императора, который сделал его бароном, Гримм, сын пастора из Регенсбурга, насмехается над самим собой. Его намеки на возможную войну идут вразрез с дипломатией Екатерины II и Иосифа IІ, встретившихся в 1780 г. Императрица охлаждает его пыл: «Я не знакома с воинскими предубеждениями и фантазиями принца де Линя, но я знаю, что у него совершенно необыкновенная голова» (письмо от 23 июня (4 июля) 1781 г.[261]).

Рассказывая в письмах Гримму о путешествии в Крым, Екатерина II регулярно упоминает принца, а заодно посылает его стихи: «Храм Дианы принадлежит принцу де Линю, он здесь и едет с нами на полуостров…» (2(13) апреля 1787 г.), «Принц де Линь говорит, что это не поездка, а бесконечные и разнообразные празднества, каких нигде и никогда не увидишь. Скажут, что он льстец, этот принц де Линь, но быть может, он прав» (Херсон, 15(26) мая 1787 г.)[262].

Вернувшись из Тавриды в Петербург, Екатерина IІ отправила Гримму 29 июня (10 июля) 1787 г. курьера[263], который привез ему почту из России, в том числе два письма от принца де Линя[264]. Гримм известил государыню, что получил сочинение принца, опровергающее наветы европейских газетчиков[265].

По свидетельству Де Бюсше, порученца принца де Линя[266], принц «разослал письмо всем своим друзьям и знакомым с просьбой распространять копии», а также отправил его по дипломатическим каналам[267]. Европейская пресса перепечатала письмо, отредактировав[268], а Жан-Пьер Бриссо де Варвиль включил его в свою брошюру «Банкротства не будет, или Письмо к государственному заимодавцу» (1787), сопроводив язвительными комментариями[269].

Ф. М. Гримм переслал копии двух писем принца де Линя (датированных одним и тем же числом, 3 июля 1787 г.) Фердинандо Гальяни, графу Н. П. Румянцеву и барону Карлу фон Дальбергу[270], поместил их в «Литературную корреспонденцию» (август 1787 г.)[271]. А до того, в июле 1787 г., «Литературная корреспонденция» поместила «Стихи по случаю поездки Ее Величества Императрицы всея Руси» Л.-Ж.-Б. Симонне де Мезоннева[272]. В 1801 г., через пять лет после кончины императрицы, принц де Линь сочинит и напечатает «Письма маркизе де Куаньи» о поездке в Крым, используя письмо, разосланное в 1787 г.[273]

Гримм делает все, чтобы поддержать репутацию императрицы, но отнюдь не принца де Линя. С ним он сохраняет деловые отношения и пересылает в Петербург с русским курьером почту для него, полученную от Де Бюсше. Однако он присовокупляет свой полемический ответ на открытое письмо принца, ибо считает, что это его прерогатива. Императрица подтверждает получение корреспонденции 29 июня (10 июля) 1787 г.[274] Но Гримм хочет, чтобы его прочли, и напоминает, что послал свой «контр-манифест против манифеста принца де Линя» (Париж, 20 сентября (1 октября) 1787 г.)[275]. Екатерина IІ отвечает, что письма получены, все пакеты переданы по назначению, и добавляет не без иронии: «Слава богу, Вы довольны мной и моей поездкой в Тавриду. Ваш ответ принцу де Линю не был запечатан, но я не стала его читать за недостатком времени; если он ко мне вернется, прочту, когда время найду»[276]. В конце концов она его прочла, но не одобрила: «Принц де Линь отправился в армию фельдмаршала князя Потемкина; я сообщу ему, что Вы придрались к словам, которыми он живописует или описывает мое путешествие…» (30 ноября (11 декабря) 1787 г.)[277].

Гримм продолжает пересылать почту для принца де Линя: «Итак, принц де Линь не смог покинуть чертоги славы. Вот пакет от его комиссионера Де Бюсше, который убежден, что Ваше Величество помнит его физиономию»[278].

Добавим, что за девять лет до того, 13 апреля 1778 г., Де Бюсше предложил Гримму коллекцию картин для Екатерины IІ, присовокупив, что раньше жил в Петербурге под именем Дюбоске (перевод его фамилии, значащей «Лесной», с нидерландского на французский). Действительно, отец и сын Дюбоске упоминаются в переписке шевалье д’Эона, первого секретаря французского посольства в России во второй половине 1750‐х годов, а граф М. И. Воронцов прибег к услугам Дюбоске в сентябре 1764 г. в Брюсселе[279]. Императрица отказала. В 1787 г. Де Бюсше осмелился напрямую написать Екатерине IІ, осыпать ее похвалами и предложить свои услуги. Императрица сообщила Гримму свой категорический отказ и добавила: «Когда принц де Линь захочет, чтобы я занималась его делами, он мне напишет сам или поручит своему доверенному лицу»[280]. В 1788 г. Гримм и Екатерина IІ решают оставить без внимания послания Де Бюсше.

Время от времени императрица (не без кокетства) сообщает Гримму изящные фразы его «соперника»: «Принц де Линь признался мне, что в первый свой приезд, перед встречей со мной, он ожидал узреть великую женщину, прямую как палка, изрекающую сентенции и беспрестанно требующую восхищения, и был рад обмануться в своих ожиданиях, встретив существо, с которым можно говорить и которое любит поболтать» (1(12) декабря 1787 г.)[281]; «Принц де Линь говорит, что ни в одной стране не встречал людей, столь искусных в делах. Они всех умыли и с Божьей помощью умоют господина Гу. [Густава IІІ] не хуже других» (24 июня (5 июля) 1790 г.)[282]; «Когда я вижу адмирала Чичагова, то всегда вспоминаю словцо принца де Линя, которого кто-то спросил, как узнать маршала Лаудона. Проще простого, ответил он, Вы найдете его за дверью, смущающегося своих заслуг и своего превосходства» (14(25) сентября 1790 г.)[283].

Когда еженедельник «Анне литтерер» напечатал письмо Екатерины IІ к принцу де Линю (СПб., 6(17) ноября 1790 г.), важное с политической точки зрения, Гримм не на шутку обиделся, ибо некогда императрица строго отчитала его и запретила передавать гласности ее письма. Он послал номер в Петербург и дал волю ревности:

Он [Линь] выпустил из рук письмо нашей императрицы, позволил украсть его, из Вены оно попало в Париж и появилось на страницах антидемократического листка, так что газетчик посвящает целую колонку половине Азии и Европы, прилично наряженной в большом эрмитажном магазине в Петербурге. <…> Так значит у нашей императрицы две мерки: одна для принца де Линя, коему все позволяют и заранее прощают, другая для козла отпущения [Гримма], коему ни в чем спуска нет? <…> Я принужден безжалостно прятать мои сокровища, а принц де Линь выставляет их напоказ и не заслуживает ни малейшего порицания за сию любезность <…>. Я принялся доказывать, что письмо не ее, что это подделка газетчика, осмелившегося укрыться за августейшим именем для сподручного изготовления своего политико-комико-эксцентрико-философского журнала. <…> и пока я так разглагольствовал, один из моих оппонентов вытащил из кармана письмо из Вены, где говорилось, что видели подлинник, держали его в руках и что в нем немало не менее сильных пассажей, кои сократили в опубликованном письме, так что я не теряю надежду увидеть вскоре исправленное и дополненное издание. <…> кто виноват? Та, кто пишет подобные письма, или тот, кто их получает и показывает всего лишь пяти-шести друзьям, обладающим хорошей памятью и заучивающим его наизусть, или тот, кто, рассудку вопреки, вотще вопиет, пытаясь посеять сомнения? (Париж, 20(31) января 1791 г.)[284].

Екатерина IІ тотчас приструнила Гримма:

Что Вам дался Ваш принц де Линь? <…> И наконец, перечитав письмо в антидемократическом листке, который Вы мне прислали, я не понимаю, в чем Вы меня обвиняете. <…> Нет у меня никаких двух мерок, Вы склочничаете понапрасну (12(23) мая 1791 г.)[285].

Принц де Линь Ф. М. Гримму, Москва, 3 июля 1787 г.[286]

Вас весьма любят, господин барон, о Вас часто говорят; но пишут ли Вам? Екатерина Великий (из‐за нее потомки допустят ошибку во французском языке), возможно, не располагает временем; возможно, кое-какие мелкие подробности, продиктованные мной, дадут Вам представление, хотя и слабое, о том, что мы видели[287]; впрочем этот отчет indignatio fecit[288]; ибо меня возмущает низкая зависть, каковую Европа питает к России. Я хотел бы научиться жить в той части Европы, которая старается опорочить другую, более обширную часть; коли она дала бы себе труд сдвинуться с места, то увидела бы, где больше варварства. Поразительно, к примеру, что Грации перепрыгнули через нашу Священную империю, дабы, бросив Париж, обосноваться в Москве и за двести верст от нее, где мы нашли очаровательных женщин, прекрасно одетых, танцующих, поющих и, возможно, любящих, как ангелы.

Император был в высшей степени любезен в течение трех недель, проведенных с нами. Беседы в карете двух лиц, имеющих 60 миллионов жителей и 800 тысяч солдат, не могли не быть занимательными, и я сим весьма пользовался, зачастую вставляя какую-нибудь глупость, смешную для меня, и ожидая, что она рассмешит других; ибо мы все время наслаждались свободой, единственно составляющей усладу общества, и Вам известна простота, царящая в обществе императрицы: ее забавляет пустяк, и она возносится в высокие сферы, только когда речь заходит о великих предметах.

Совершенно необходимо, господин барон, вернуться нам сюда вместе; то будет споспешествовать тому, что я буду еще лучше принят. Не потому, что Вам надобно напомнить императрице, сколь Вы любезны, ибо, коль нет Вас, Вы пред ней, но ей будет весьма приятно сказать: он здесь, искать не надо[289]. Вы сделаете прелестные знакомства; господин Мамонов, к примеру, подает самые большие надежды; он полон ума, любезности и познаний. Вы догадываетесь о том, сколь украсил все наше путешествие граф де Сегюр. Мне весьма жаль, что оно почти завершилось.

Я велел соорудить храм, посвященный императрице, о чем говорит надпись на нем, близ той скалы, что неподалеку от скалы Ифигении, и алтарь дружбы, посвященный князю Потемкину, посреди прекраснейших и самых могучих фруктовых деревьев, какие я когда-либо видел, и на берегу моря, где сливаются все горные потоки. Сей небольшой участок земли, дарованный мне императрицей, называется Партеница, или Девственный мыс; здесь проживает пятьдесят шесть татарских семейств, вовсе не таких татар, как богини и цари, требовавшие, как известно, жестоких жертв. Не знаю более прелестного места; я мог бы сказать:

Вот так же на брегах Идалии счастливой

Европа с Азией встречались всем на диво[290].

Ибо здесь видны горы Анатолии. Весьма необычно то, что именно на берегах Черного моря, спокойно живя среди неверных, я узнал, что верноподданные Австрийского дома восстали на берегах океана. Не ожидал, что для меня будет безопаснее на моих землях на берегу Понта Эвксинского, нежели на землях Фландрии.

Будьте добры передать сей пакет по указанному адресу и принять уверения в совершенном почтении, каковое я питаю к Вам наряду со всеми, кто с Вами знаком или слышал о Вас, так же, как я разделяю с Вашими друзьями нежную привязанность, внушенную Вами, и, выражая Вам оную, имею честь

Подпись: Принц де Линь.

Принц де Линь Ф. М. Гримму, Москва, 3 июля 1787 г. (н. ст.)[291]

Нынче прошло два месяца с тех пор, как мы выехали из Киева, и мы все прибыли сюда в добром здравии после занимательнейшего, самого триумфального и великолепнейшего путешествия из всех когда-либо совершенных, не испытав ни малейшей неприятности и не подвергшись никакой беде. Не могу удержаться и не сказать, что газеты, благосклонно нами занимавшиеся, нас весьма повеселили. Дабы успокоить стольких доброжелателей России, скажу им, что после прелестного плавания по Борисфену мы обнаружили порты, армию и флот в самом блистательном состоянии; что Херсон и Севастополь превосходят все, что можно о них сказать, и что каждый день был отмечен каким-нибудь важным событием; то это были маневры семидесяти эскадронов регулярных и великолепных войск, превосходно атаковавших строем; то взметающие пыль казаки, упражняющиеся вокруг нас на свой манер; то китайские татары, некогда изменившие своему хану Сахин-Гирею[292], который хотел заставить их вступить в военную службу, и сами составившие полки с предложением императрице взять их под свое начало. Пустынные пространства, по коим мы проезжали в течение двух-трех дней, те места, откуда Ее Императорское Величество изгнало ногайских и запорожских татар, которые всего десять лет тому назад опустошали империю или угрожали ей, были во время ужина и отхода ко сну украшены великолепными палатками, и эти лагеря азиатской пышности на воде и на земле, имевшие вид празднества, которое следовало за нами повсюду, представляли собой самое воинственное зрелище.

Пусть сии пустыни не слишком тревожат доброжелателей, подобных газетчикам Нижнего Рейна, Лейдена, «Вестника Европы»[293] и т. д., вскоре их покроют всходы семян, леса и села; здесь уже построены военные поселения, где теперь вместо солдат будут жить крестьяне, привлеченные плодородной почвой. Если эти господа узнают, что в каждом губернском городе императрица оставила подарки на более чем сто тысяч экю, и что каждый день был отмечен дарами, балами, фейерверками и иллюминацией на два или три лье кругом, то их, возможно, станут беспокоить финансы империи. К сожалению, состояние финансов — самое цветущее, и национальный банк под управлением графа Андрея Шувалова, одного из самых умных и образованных людей, неиссякаемый источник для государыни и ее подданных, должен сих доброжелателей успокоить. Ежели по причине любви к человечеству они беспокоятся о счастье сих подданных, то пусть знают, что они рабы только затем, дабы не причинять зла ни себе, ни другим, но при этом вольны обогащаться, что они зачастую и делают, о чем свидетельствуют богатые костюмы жителей в тех областях, по коим мы проезжали. Что касается иностранных дел, то пусть доброжелатели положатся на саму императрицу; во время путешествия она каждый день работала, по утрам с графом Безбородко, весьма заслуженным министром[294]; и кроме того, пусть узнают, что князь Потемкин, редкостный гений, человек широкого ума, со всеохватным взором, в совершенстве содействует намерениям императрицы либо предупреждает их в качестве главы военной коллегии и главнокомандующего армиями или управляющего несколькими губерниями. Императрица, которая не боится обвинений в том, что кто-то ею управляет, наделяет его полнотой власти и полностью ему доверяет, как она поступает со всеми, кто ей служит; только творить зло она не позволяет никому. Она оправдывает свою щедрость тем, что раздача денег приносит ей большую прибыль и что ее долг — вознаграждать и поощрять; создание большого количества должностей в провинциях — тем, что это усиливает денежный оборот, создает состояния и заставляет дворян жить там вместо того, чтобы толпиться в Петербурге и Москве; строительство двухсот тридцати семи каменных городов — тем, что построенные из дерева села, часто горевшие, дорого ей стоили; создание великолепного флота на Черном море — тем, что Петр I весьма любил флотилии. Вот так она всегда находит скромные извинения за те великие дела, кои вершит. Невозможно вообразить счастье тех, кто следовал за ней. Утром мы проезжали пятнадцать лье; к обеду останавливались в маленьком красивом деревянном дворце, а к ужину — в другом; затем — еще пятнадцать лье, и для ночлега — еще один дворец обширнее, красивее и превосходно обставленный, если не губернский город, где у генерал-губернаторов великолепные каменные особняки с колоннадами и всяческими украшениями. Во всех городах начиная с Кременчуга, Курска, Орла и вплоть до сих мест имеются очень богатые купцы и бурная торговля, а также поразительное население, боготворящее императрицу. Его исчисляют по количеству лиц мужского пола, о чем иногда сообщается в печати, в то время как в других странах считают всех. Ежели доброжелатели (ибо я пишу только для них) опасаются, что Таврида может оказаться плохим приобретением, то пусть они утешатся, узнав, что после ряда пространств, покинутых татарскими семьями, кои ныне просят дозволения туда вернуться, начинается совершенно благоустроенная область; что горы покрыты великолепными лесами; что морское побережье украшено селами в виде амфитеатра, а все долины засажены виноградниками, гранатами, пальмами, инжиром, абрикосами и всякого рода фруктовыми деревьями и ценными растениями, весьма прибыльными. Наконец я полагаю, что недостаточно того, что мы были весьма счастливы следовать за императрицей и что счастливы также ее подданные, но надобно также, чтобы газетчики и те, кто им поверил, стали счастливы, узнав о лживости их новостей, и были нам навеки обязаны, поскольку мы их успокоили и можем обещать награду в тысячу луи тому, кто докажет ложность хотя бы одного из фактов, приведенных нами здесь из самых чистых побуждений послужить их просвещению, что должно заставить их поверить в то, что, сберегая нашу тысячу луи, мы не столь заботились о сбережении нашего времени.

Принц де Линь Ф. М. Гримму, Елисаветград, 16(27?) марта 1788 г.[295]

Два слова для господина барона. Господин Баур[296] уезжает. У меня нет времени болтать, но у меня всегда есть время вспоминать друга и покровителя Севера, любимца великого Фридриха и Екатерины Великого, наконец, того, коего я полюбил по рассказам еще до знакомства с ним. Надеюсь вскоре повидать Хотин вместе с австрийцами и Очаков вместе с русскими. Пьешь с одним, пьешь с другим, все перемешано, и хочется из всего этого сделать себе лавровый пучок. Но вместо этого замечаю, что несу чепуху, и заканчиваю, обязывая Вас силой оружия принять уверения в моей нежной привязанности и отнюдь в них не сомневаться.

Принц де Линь, Елисаветград, сего 16 марта

[Адрес] Милостивому государю господину барону де Гримму в Париж.

Граф Роже де Дамас (1765–1823)

В 1787 г. юный Роже де Дамас, капитан королевских гвардейцев, которыми командовал его дядя, герцог дю Шатле, дрался на дуэли из‐за маркизы де Куаньи и ранил герцога Брея. В декабре он покинул Францию, через Германию приехал в январе 1788 г. в Россию и отправился в армию Потемкина в Елисаветград. Благодаря покровительству Линя и Сегюра получил разрешение служить под командованием принца Нассау-Зигена. Отличился летом в морских сражениях и в конце года при штурме Очакова. Разозлил Суворова своим нахальством:

Проклятые волонтеры, самый проклятый Дамас <…>. Сопливец Дамас, друг его [князя Ангальтского] возомнил, что он мне равен <…>. Хотя бы Светлейший воздал по заслугам молодому человеку <…> берется в полный голос распоряжаться <…> а меж тем я, командующий, ни единого слова, кроме его приказов, услышать не могу. Я в бешенство пришел[297].

Назначен адъютантом Потемкина. В 1789 г. приехал с князем в Петербург, произведен в полковники и награжден императрицей золотой шпагой с надписью «За храбрость». Вернулся в конце года на родину, но в мае 1790 г., попросив Ф. М. Гримма составить ему протекцию, отправился снова в Россию и в июне 1790 г. присоединился к русской армии в Яссах. Участвовал в штурме Измаила (декабрь 1790 г.) и получил орден Св. Георгия III степени (25 марта (5 апреля) 1791 г.). В 1791–1797 гг. служил в армии французских эмигрантов, в свите графа д’Артуа (будущего Карла Х) приехал в Россию зимой 1792–1793 гг. Затем воевал в неаполитанской армии (1798–1801, 1804–1806), жил в Вене (1801–1803, 1806–1814). Людовик XVIII произвел его в генерал-лейтенанты (1814)[298].

Весной 1791 г. Дамас с братом аббатом и сестрой, госпожой де Симиан, гостил неделю в Белёе. В 1793 г. он участвовал в боевых действиях в Бельгии неподалеку от поместья принца де Линя и в сентябре снова посетил его. Возможно, что письмо, обращенное к «любезному графу» (Белёй, 27 сентября)[299], адресовано ему, но мы не можем быть в этом уверены. В 1794 г. Линь навсегда покинул Белёй и переехал в Австрию.

Принц де Линь. Письма о последней войне с турками[300]

Вижу феномен, из Вашего края — и что еще лучше, феномен очень милый. Это француз трех веков: он имеет рыцарский дух одного, приятность другого, веселость нынешнего. Франциск I, Великий Конде и маршал Саксонский[301]захотели бы иметь подобного ему сына. Он ветрен, как стрекоза, в минуту самой ужасной канонады; беспрестанно шумит, безжалостный певун, всякую минуту жужжит мне на ухо лучшие арии французских опер; читает сумасшедшие стихи под сильным огнем[302], и судит о вещах как невозможно лучше. Война его не восхищает, но жар его есть тот милый жар, который мы чувствуем при конце ужина, в веселом разговоре, от нескольких бутылок шампанского и мадеры, и только тогда подмешивает он воды в свое вино, когда объявляет Вам приказ, или сказывает свое маленькое мнение, или готовится что-нибудь исполнить. Он отличился на трех морских сражениях, которыми Нассау Зигер[303] угостил капитан-пашу[304]; я видел его на всех вылазках янычар, на всех ежедневных сшибках со спагами[305]; он получил две раны. Будучи французом в душе, он русский по своей подчиненности и порядочному образу действия, любезен, любим[306]; словом, милый француз, милый и храбрый дитя[307], приятный придворный Людовика XIV: все это называют у нас Рожером де Дамасом.

Мемуары графа Роже де Дамаса

Я знал принца де Линя, уже успел оценить его любезный характер, его прекрасное сердце, его рыцарский дух <…>[308].

Нам понадобилось полчаса, дабы добраться до вершины горы, и наконец я вошел в крепость[309]; слуга ввел меня в дом, где были две плохие маленькие комнаты, изрядно грязные: я был у принца де Линя. <…> Напомним, что он никогда не забывал тех, кто напоминал ему о парижском свете, где он чувствовал себе лучше всего, и просто был рад снова меня увидать, как если бы любил до безумия. <…> Принц де Линь обнял меня, понял и одобрил прежде, чем я докончил фразу[310].

<…> я хочу упомянуть лишь одно качество принца де Линя, никому не известное так хорошо, как мне, и самое редкое в свете, — всю свою жизнь, в любой момент дня и ночи, когда бы к нему ни обратились, пребывать в ровном настроении, добром расположении, быть скорым на ответ, всегда готовым перейти от забав к делам, а затем, сколько бы времени он им ни уделил, к веселью. Чтобы сохранить такую образцовую светскость, коей никто не может похвалиться, надо, полагаю, обладать его здоровьем: ни насморка, ни головной боли, ни плохого пищеварения в течение всей жизни <…>[311].

Принц де Линь Роже де Дамасу [Вена, начало 1804 г.][312]

Я слишком поздно догадался, любезнейший граф, что следует быть гордым, но все же я горд тем, что рано увидел [?][313], каков есть свет, каким он может стать и что не стоит труда заботиться о нем. Мы старались заботиться. Вы летали на шаре, что удерживал канат, и возвратились домой, когда пожелали; я же поднялся на шаре ввысь безо всякой страховки, так что хоть и не рухнул, но, плавая без руля, не смог вернуться туда, где был. Увидав революцию бельгийцев, которые до того времени не ведали даже имени себе такого и устроили оную, по правде говоря, вполне невинно, даже по-ребячески, разве что отрезали голову из-за шутки над капуцином[314], мы оба пожали плечами, но, увидав революцию тигров-обезьян, сбежали с театра заблуждений и ужасов. С тех пор мы были зрителями различных сцен, что разыгрывались на нем и мало-помалу превращались из трагедии в лицедейство. Уж больно это все напоминает Корнеля, притом недурно сыгранного. Мы видели завоевателей, которым нужны были лишь провинции. Но, полагаю, о великом похитителе невинности я прочел в некоей сказке[315]. И се мы зрим его ныне. Он лишил чести 2 отнюдь не [?] воинственных двора, один двор, который прикидывался таковым, двор, который втянул их всех в войну, 3 королевства, скроенных по его лекалам[316], двор, который был его союзником, Папу Римского[317], Священную Империю и Италию. Александр не лишал чести Пора[318], Цезарь — Помпея, Ариовиста[319], Верцингеторикса и проч. Они были всего лишь побеждены и могли оправиться от поражения. Но[320] сей раз покинешь брег, пути обратно несть[321].

С грустью взираем мы на то, что творится ныне: не иначе, как забавное землетрясение или салонная игра, в которой всяк ищет себе место, а не найдя, грохнется оземь. Но не все еще кончено, хоть в сей час грудная жаба стесняет нам дыхание и угнетает нас.

Мы рождены, любезнейший граф, дабы болтать и, следовательно, жить в обществе, ибо общежительность и болтовня суть одно и то же. Таково счастье, что испытываю я с душою Вашей молодости и своей старости, сохранившей глаза прекрасными, а [душу?] и здравомыслие сделавшей еще более обворожительными. Она живет этими богатствами в сей стране, будто медведь, что в зимней спячке питается жиром, слизывая его с огромных лап, только на медведя она не имеет счастья походить, ибо пользуется всеобщим вниманием. И только всеобщая любовь [?] утешает ее в необходимости покидать порой свое логово.

Логовом, коего я никогда не покидаю, мне служит семья. Литературным чтением мне служит франкфуртская газета, театром — представления наследников Ганса Вурста[322], кои Вы видели здесь прежде, а правила жизни сводятся к хорошему аппетиту и крепкому сну. Мой моральный закон призывает меня не доставлять горестей своему весьма узкому и простому окружению.

Вена лежит на пути между жизнью и смертью, здесь нет ни повода, ни желания, ни случая злиться. Горечь ощущаешь, лишь пригубив австрийского вина. Так что мы, пожалуй, пребываем в чистилище, ибо совершенно невинны.

Приезжайте и живите скучно вместе с нами. Вкусите покоя, достойного ничтожеств, ибо там, где Вы есть сейчас[323], его не испытать: Вы встречаете знаменитых и прославленных людей, которые замечают, что Вы рождены и для знаменитости, и для славы. Здесь в этом никто не усомнится. А там, где Вы есть сейчас, Ваша любезность, Ваши бездонные знания, Ваша обходительность в свете требуют от Вас осознавать свой долг и налагают на Вас обязательства.

Небо, что непрестанно перебивает меня, хоть я и не могу сказать о нем ничего дурного, ибо оно создало меня совершенно счастливым, отняло у меня господина де Мейяна[324], который часто беседовал со мной о Вас и говорил: «Ну и болваны же вы, милостивые государи, коль не заставили такого человека приносить пользу». Он отчасти знал Вас и отчасти разгадал.

Между прочим, что сказал бы о достойном человеке Ваш батюшка[325], чья голова, одна из самых светлых, что мне встречались, вмещала знания о 4 сторонах света и всех уложениях, правах, нравах и обычаях? Отчего нет астрономов, что смотрят на землю? Они высчитывают, угадывают и предсказывают небесные явления, но отнюдь не земные. Пирр с удовольствием судачил о том, говоря: «Дражайший Синеас, победой наслаждайся и благовременьем и смеху предавайся»[326]. Ему стоило бы ответить[327], что наслаждаться нужно не откладывая. Но наш Вильгельм Оранский тоже был молчалив[328]. Мне от этого досадно, ибо во всей истории я не нахожу ни одного великого человека с веселым нравом.

Впрочем, мы чувствуем себя отменно. На досуге мы вспоминаем театр китайских теней: их исчезновение восхитительно, и тот, кто показывает их нам, изъясняется философически, подобно тому, как мещанин во дворянстве изъяснялся прозою, не подозревая о том[329].

Коли я и признаюсь Вам, любезнейший граф, что всегда любил и высоко ценил Вас, так совершенно невзначай. Ибо не прибудь я к нашей подруге одновременно с Вашим письмом, я бы сохранил сей секрет до конца своих дней. Меж тем Вы могли и разгадать его, заметив удовольствие, с которым я всегда видел и слушал Вас.

Поскольку ради Вас, любезнейший граф, я нарушил свой обычай никогда не писать [?], находясь за пределами города, в котором живу, примите мои и т. д.

Принц де Линь Роже де Дамасу [не ранее 18 августа 1807 г.][330]

Как нравится Вам мозаика европейская? Вестфалия чересчур велика, чтоб ее король звался Жеромом мнительным[331]. Если бы мы вмешались в сию глупую войну, Наполеон, словно гордый Гораций, отправив на тот свет 2 Куриациев[332], указал бы туда дорогу и нам, хоть мы курам не чета, а разбив на свой манер и нас, и союзников, он заключил бы не мешкая мир с Россией, которая, как видите, с великой приятностью согласилась на него[333].

Отчего Россия помешала Пруссии прекрасным образом заключить мир? Ведь друзья в политике учат друг друга, а упрямцы остаются в дураках. До меня доходят здешние глупые сетования на Пруссию. Мелодия, что играл на волшебной флейте Фридрих Великий, превратилась в барабанную дробь.

Принц де Линь Роже де Дамасу [Теплице, осень 1807 г.][334]

Вот как — мать и дети[335] не показывают Вам наши письма и не держат в курсе событий в Теплице! Ну и семейка у Вас! А как они обращаются с моим младшеньким[336]? Ваша бурная жизнь, которая мне безмерно нравилась, сменилась тихой жизнью, которая нравится мне[337], к тому же двух хорошеньких женщин сменили две остроумные[338], утверждающие, будто все прочие — дураки. Что ж, так тому и быть. Дрезденские девицы, словно ласточки в конце лета, возвращаются в свои места и покидают сад — пускай. Идет дождь, погода скверная — тем лучше, на прогулку мы не ходим. В замке стало меньше народу, значит, будет не так жарко. В замок часто заглядывает с поклоном ревматизм. Хорошо, мне приходится распоряжаться закрывать окна, по крайней мере в 11 часов вечера. В обществе говорят все больше по-немецки, посему услышишь меньше глупостей. Так вдруг повелось, что все самые хорошенькие женщины, самые приятные в общении мужчины могут приходить в замок на ужин всякий день. И от этого в замке водворяется чрезвычайный уют, а мы избавляемся от редких[339], больших и скучных обедов, которые господин Клари[340] полагал своей обязанностью давать для всех иноземцев. По вечерам он играет партию, а Кристина[341] играет свою, то бишь склеивает, вырезает и рисует по своему обыкновению. В это же время юная девица Линь[342] чарует своим пением. Обе они получают лестные похвалы. Приверженцы Кристины[343] заказывают ей ширмы, а когда являются значительные особы, она показывает им свои покои quod libet[344]. Я уже подстрелил кабанчика, несколько косуль и уток, и та же причина, по которой любезнейший Роже не приезжает сюда, мешает мне поехать в Веймар, куда герцог непременно хочет меня отвезти[345]. Людовики, что посещали Вас, похожи на того, который гостит у нас[346]. К нам едва было не заглянул некий Густав Адольф[347], а со дня на день, возможно, пожалует и некий Фридрих Вильгельм, ибо поговаривают, что он хочет отречься[348]. Увы, его горести запятнали и меня, ибо он передал мне рассказ о них через принцессу фон Сольмс[349], которая так больна, что я опасаюсь, как бы она не последовала за своей несчастной сестрой[350].

Я отчитываю здешних немецких разумниц и разъясняю им, что их сочинения полны всяческих преувеличений, вроде череды любовников и любовниц, покойников и покойниц, повинных в собственной смерти; что сих персонажей следует хорошенько оттаскать за волосы, дабы придать им больше правдоподобия и жизни, и что незачем следовать моде, которая требует, чтобы до самого гроба они утопали в цветах и поцелуях[351].

Если удается не уступить в споре с сими притворными (на днях в беседе со мной это слово употребили вместо «придворный») личинами, можно [1 слово нрзб] и холодно произнести: «Ее душа отлетела на небеса». Мы [нрзб] род, коего нет более в природе. Кажется, рана не сквозная, но шрам от нее по-прежнему заметен, хоть внимание[352] к ней прочих лиц и время позволили ей немного затянуться. Ах, Франция, Франция! Она хорошо воспитала нас и научила не выставлять напоказ ни нрав, ни характер (сказывают, что я даже [сержусь?] на солдата, коего хочу принять в свою роту, за его высокий рост). Мы обладали настоящим нравственным чувством, знали честь и изящество во всех проявлениях, а еще я очень любил то, что называется духом общества, то есть состязания в декламации зимой и в публичных выступлениях летом. Все проходимцы, набранные в рекруты на Новом мосту, из коих некоторые распевали изредка куплеты, одерживали верх в битвах с маршалом Саксонским и врагом морали и природы герцогом Вандомским[353].

И чем же я плачу Вам, дорогой Роже? Рассказами, размышлениями и проч.

Вы пишете, что у княгини Багратион весело проводят время. Фердинанд[354] и [Штадион?][355] уже не столь влюбчивы. Барон Биндер[356] стал менее мнительным[,] [Анна-Роза?] более колкой, Генриетта Лихновская[357] более бойкой. Граф C. не уступает в любезности Фонтенелю, своему земляку[358]. Сие означает, что только Вам и присуще это качество, но Вы полагаете, что оно присуще и прочим. Боже мой, сколь любезно[359] Ваше письмо. Каждая строка, черта и линия насмешили Клари и Линей.

Прощайте, любезный граф Роже. Если Вам повстречается какой-нибудь [олух?] из Палермо с карманами, набитыми золотом, сжальтесь над своим кошельком и над нами и приезжайте сюда. Горе мне и многим прочим, если возникнет надобность прервать почтовое сообщение.

Принц де Линь Роже де Дамасу, б. г.[360]

Уверяю Вас, что не осталось более[361] почти ни одной роли, которую хоть кому-нибудь[362] дано сыграть. Я по-прежнему раздосадован, что несмотря на все достоинства Вашего ума, Вы не обладаете тем, которое позволяет Вам наслаждаться успехами.

Лавры живут на 6 месяцев дольше роз. Сие мне ведомо. Но их нельзя оживить по желанию, а мои лавры увяли без 3 месяцев 20 лет тому назад. Ваши же даже не потускнели за прошедшие 3 года, как уж к ним прибавились новые[.] Однако Вы нарубили их такую груду, что ее достанет соорудить вокруг Вашей славы засеку, отчего она не только никогда не истреплется, но и уж тем более не увянет.

N. по-прежнему жив. Вам ведомо, что N. означает того, чье имя неизвестно. N. не может не одобрять, что я сам не одобряю собственного предпочтения[363] 3 привлекательным особам, о коих я скорблю в сей час. N. не близок мне, в противном случае я учуял бы запах серы[364].

Княгиня Екатерина Федоровна Долгорукая (Долгорукова, 1769–1849)

Дочь обер-гофмаршала князя Ф. С. Барятинского, фрейлина императорского двора. В 1786 г. вышла замуж за князя Василия Васильевича Долгорукова (1750–1812), генерала, участника двух Русско-турецких войн, в том числе взятия Очакова. В 1790 г. она последовала за ним в армию и жила в Бендерах, где за ней ухаживал князь Г. А. Потемкин. В 1799 г. Павел I уволил В. В. Долгорукова со службы, из-то того что его тесть, Ф. С. Барятинский, участвовал в убийстве Петра III. Супруги жили в Берлине, а затем в Париже, где князь помогал барону Г. М. Спренгтпортену, посланному с дипломатической миссией (декабрь 1800 г. — январь 1801 г.). Княгиня была принята в кругу Бонапарта, первого консула; ее салон посещали видные аристократы и известные литераторы.

В 1804 г. Долгоруковы уехали в Неаполь, в 1806 г. жили в Вене. Вернулись в Россию в 1807 г. Е. Ф. Долгорукова (далее — Долгорукая) стала кавалерственной дамой (1816), затем статс-дамой (1826). В 1841 г. она получила орден Св. Екатерины большого креста. У Долгоруковых было пятеро детей: Василий (Базиль; 1788–1858), впоследствии обер-шталмейстер, Николай (1789–1872), гофмаршал, Александр (1794–1795), Екатерина[365] (Катиш; 1791–1863), замужем за князем С. Н. Салтыковым, и Софья (р. и ум. 1798).

Осенью 1780 г. принц де Линь познакомился в Петербурге с отцом княгини и с ее дядей И. С. Барятинским, русским посланником в Париже, а также с ее будущим супругом[366]. Он уверял, что влюбился в нее в следующий приезд в Россию, в 1787 г.[367] Ф. Мансел, автор лучшей биографии Линя, полагает, что страсть была платонической и принц на склоне лет всего лишь засыпал красавицу письмами[368]. Трудно сказать, хотя, конечно, Линь получает удовольствие от эпистолярной игры в духе «Опасных связей».

Элизабет Виже-Лебрен, придворная художница Марии-Антуанетты, подружилась с Долгорукой в Петербурге в 1795–1796 гг. Она гостила неделю в ее поместье, посещала ее салон, написала ее портрет и вспомнила о ней в мемуарах:

Красота княгини Долгорукой поразила меня. Ее черты были совершенно греческими с примесью чего-то еврейского[369], особенно в профиль. Ее длинные темно-каштановые волосы, небрежно приподнятые, ниспадали на плечи; восхитительный стан и весь ее облик дышал благородством и изяществом без всякой принужденности[370].

Художница пишет, что князь Потемкин страстно любил княгиню и граф Кобенцль, имперский посол, также был увлечен ею.

Ужины у княгини Долгорукой были восхитительные; она принимала всех дипломатов и самых видных иностранцев, и каждый стремился в гости к столь очаровательной хозяйке[371].

Принц де Линь не ставил дату на записках (согласно эпистолярному этикету, ибо их посылали со слугой), да и на письмах, которые он отправлял по почте, часто нет года. Писал он ей регулярно в 1800–1801 гг., как об этом свидетельствуют заглавия стихов, которые он напечатал в «Смеси» в 1801 г. вместе с «Портретом»: «Среди множества записок, кои княгиня Долгорукая требует каждое утро…» «Другая записка о книге, присланной мне, и утреннем визите, коим я ей ежедневно грозил»[372]. В 1805 г. град посланий участился. Мы указываем примерную дату, исходя из исторического контекста, внутренних отсылок и перекличек.

Е. Ф. Долгорукая передала С. С. Уварову, близкому другу принца де Линя и страстному коллекционеру, тетрадь, куда она включила автографы писем Руссо, Вольтера и Линя и его литературные портреты Екатерины IІ и ее самой[373].

Е. Ф. Долгорукая С. С. Уварову, б. д.[374]

Вот что значит самолюбие! Я Вас читаю в очках. Я могу только диктовать письма, но несмотря на это я была уверена, что Вы мне пришлете и всегда будете присылать все, что выйдет из-под Вашего пера, приятно, когда Вас читают те, кто умеет Вас ценить; в ответ в знак признательности я отправляю Вам то, что давно обещала: письма и записки принца де Линя; последние посылались из замка Клари в «Златое сердце», дом напротив, в котором я жила в Теплице.

Вы найдете в той же тетради два собственноручных письма Руссо и Вольтера, которые мне подарили те, кому они были адресованы. Если смерть постигнет меня, когда тетрадь будет у Вас, и если сын Ваш унаследовал Ваше обаяние вместе с государственным умом, он оценит посланное мной[375].

Вы узнаете в эпистолярном слоге принца де Линя все то, что мы всегда отличали в бесчисленных творениях, кои он защищал со шпагой в руках, когда девица Мюрер[376], с которой Вы встречались у госпожи Ромбек[377], а отнюдь не госпожа де Сталь, одолжившая свое имя, отвергла весь ворох его сочинений, составив из них один-единственный том.

Жду ответа, ибо я храню нашу переписку в коллекции, составленной из всего, что вышло из-под замечательного и дружеского пера.

Подпись: немощная кн. Долгорукая[378]

Линь. Портреты

Портрет княгини Долгорукой [не позднее 1801][379]

Хотите загадку? Вот она. Вы увидите самый неумелый в мире и при этом чрезвычайно похожий портрет самой восхитительной на свете женщины; портрет готов: могу на этом остановиться. Вы находите его занимательным? Что такое портрет без теней? Мне нравится и китайская бумага[380]. Вы все же хотите знать, что собой приблизительно представляет госпожа Абажай?[381]

У нее вид и нимфы, и богини. Первая — всего лишь милая, вторая — всего лишь величественная. Госпожа Абажай всего лишь женщина; но какая! Выражение ее лица — словно просьба о прощении за его полные благородства черты; сладостная нега в ее глазах, которую ей хотелось бы скрыть, также молит о пощаде; зато ее плавные, мягкие движения ей нравятся. Она и не против своих плечей и шеи, на коей так прочно высится ее красивая головка. Непостижимая умеренность и такт, мною ни у кого не виданный, руководят ее поведением, тогда как ум, не нанося урона душе, управляет ее внутренним миром. Ум не властвует над ней, но служит упорядочению ее жизни и не остановил бы ее, завладей им кто-нибудь достойный ее. Тем, что называют добродетелью, она обязана всего лишь обстоятельствам; но, потеряй она добродетель, ее репутация не пострадала бы. Ею восхищаешься невольно, и об этом не догадываются в особенности женщины, рядом с коими столь явно ее превосходство. Ее искусство состоит в том, чтобы придать ценность другим, и она обращается с ними с такой мягкостью, что быть ей за это благодарным даже не приходит в голову. Непринужденно и словно не помышляя об этом, более или менее весело или просто, с большими или меньшими затратами она находит способ проводить всех своих гостей довольными. Она распределяет их по разрядам, прекрасно судит о них и, не принимая скучающего вида, очаровывает тех, кто нагоняет скуку, или избегает их.

Когда все столь необычным образом сочетающиеся с грацией и красотой таланты производят слишком сильное впечатление, так что какой-нибудь восторженный поклонник не отстает от нее, что ей немного досаждает, она списывает это на свою страну и говорит (с видом, который я всегда предвижу и над которым всегда потешаюсь): «мы рано выходим в свет», «мы приучены ко всем этим невзгодам»; «женщины Севера, их манеры… не знаю, что Вам сказать…».

Вы можете сказать: «Мы, госпожа Абажай, милостию Божией и милостию Граций»; ибо кто подобен Вам на Вашем Севере и на европейском Западе? У Вас, конечно, в изобилии прелестные манеры, очарование и обольстительность, свойственные жительницам Франции, но в Ваших чарах есть добродушие (если можно так сказать), которого там не знали. Стань француженка такой, как Вы, она бы смутила и была невыносимой. Госпожа Абажай, дабы простить ее за то, что она так нравится, прибегает, быть может, к чему-то азиатскому, восточному, являет нам нечто весьма необычное. Я посмеиваюсь над госпожой Абажай: я вижу, что ее скромность, отнюдь не наигранная, — не более, чем ее немного забавная черта. Не замечает ли она и того, что она добра к своему мужу, к своим детям, друзьям, что она сама — душка, галантный человек, славная княгиня, уживчивая, надежная, ни безудержная, ни восторженная? Ее возвышенная натура, как и ее чувствительность, скрыты до той поры, когда они должны проявиться. Госпожа Абажай, между нами говоря, Вы — истинное совершенство: но я о том никому не скажу.

Аттестат добродетели, стойкости, ума и очарования, выданный самой прекрасной и любезной из женщин после 17 лет близкого общения [1805][382]. Исправленный черновой автограф[383]

Я готов, дражайшая княгиня, выдать Вам и свидетельство о Вашем превосходстве над всеми женщинами, если Вы станете одной из них[384]. Я видел, как Вы появились на свет, явились в свете и стали той, какая Вы сейчас[385]. Эту великолепную голову ничто не взволновало, не вскружило. Лицом Вы стали краше, а разумом еще краше. Усыпанный розами, он оградил Вас от их шипов.

Ваша жизнь была нескончаемым торжеством. Всегда было модным восхищаться Вами, и Вас более боготворили, нежели любили.

Именно эти три вещи Вы испытаете со мной. Красив, как амур, и восемнадцати лет, в Вашем присутствии я бы даже не рассчитывал обольстить Вас. Ваш ум тут же указал бы Вам на опасности. Ничто Вас не ослепило. Вы побоялись отречься от престола, если воспользоваться выражением госпожи де Куаньи[386], а если Вам и приходила в голову сия фантазия, Вы не нашли никого, кто был бы этого достоин.

Я не могу объясниться с Вами взглядом. Надо быть похожим на Вас. Я не могу говорить с Вашей душой. Бог весть, какие струны надо было бы задеть, чтобы найти в ней отзыв. Я могу только обратиться к Вашему слуху и проникнуть через него в Ваш разум, тот самый, который некстати уберег Вас от стольких очаровательных, но рискованных ловушек, и должен был бы в этот самый момент не выдержать собственной тяжести[387]. У Вас на голове явно был громоотвод, отводивший молнии.

Именно Ваш покой, Вашу безмятежность я предлагаю Вам нарушить. То была бы русская баня с резким переходом из сильнейшего холода в сильнейшую жару, что укрепляет здоровье и делает Ваш народ превосходящим другие. Со всей Швейцарии сбегались посмотреть на вулкан, извергавшийся посреди прекрасного озера Леман. Какой повод для удивления, если бы это произошло в Вашем сердце. Поскольку завистники самого безоблачного счастья могли бы его нарушить, я бы предпочел взять в качестве нашего девиза стих, который я Вам вчера цитировал: «любовь, но без молвы, и нега без тревог»[388]. Дражайший, любезный Платон Московский[389] освободит Вас от обетов, данных Вами Платону Греческому[390]. Порой Вы сами, быть может, думаете о том, чтобы покинуть его школу. Вы отнюдь не ищете кого-нибудь, кто подал бы Вам руку, дабы выбраться из нее. К счастью, ради счастья господина С. и П. Вы бы пожертвовали своим счастьем [1 слово нрзб.][391].

Я бы рассердился, кабы Вам пришла в голову эта ничтожная мыслишка, что новое счастье заставляет пройти прежнее[392]. Но мне-то, некогда следовавшему за знаменами славы, остается еще много чести. Она бы стала основой моего удовольствия. Это как если бы я устал одерживать победы над нашими врагами[393]. Последняя доставила бы мне столько же удовольствия, сколько и первая. Удивление и радость от первой победы не заставили бы меня немедленно начать блистать на поле битвы. Я бы решил, что это сон. Но, весьма пристально глядя на Вас, я бы убедился, что это не обман. Пастушок Парис дарит всего одно яблоко. А я подарил бы Вам три, ибо в Вас сочетаются три богини, коих он судил и долго разглядывал[394].

Нисколько не унижусь, уверяя Вас, до какой степени я почувствовал бы и оберегал свое счастье. Только взаимные интересы заставляют заключать союзы. В моих интересах было бы сохранить мою добродетель, а в Ваших — потерять свою. Было бы забавно одурачить свет, который не догадался бы о Вашем благоразумном безумстве, и Вашей добродетели добавилось бы пряности. Ни единого дня однообразного, пресного или проведенного в дурном настроении. Господин Нинон не был бы вправе быть требовательным. Он позволил бы Вам играть по-крупному. Вы отдавали бы ему отчет о Ваших успехах. Он радовался бы им вместе с Вами. Он, возможно, управлял бы ими и был бы Вам полезен во многих отношениях. Я любил бы себя в Вас. Я любил бы Вас в себе.

О![395] Как мы оба были бы счастливы! Не отвечайте мне. У Вас нет ни единого возражения. То был бы курс нравственности, спекулятивной и практической философии и непрерывного удовольствия, коего недостает, дражайшая княгиня, Вашему воспитанию. Вы добавите весьма приятный эпизод в историю Вашей жизни: и Вы завершите мою всем тем, что может наиболее украсить весьма благородную и удачную карьеру.

Наша жизнь была бы как ни у кого другого. Ибо мы ни на кого не похожи. Когда Вы только вступали в свет, у меня не было бы больше надежд, чем сейчас. У Вас явно громоотвод на голове, который предохраняет от гроз. Впрочем, молния редко ударяет в сердце. У меня уже тогда не было юношеской одержимости, которая мешает изучить внешность.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 7 июля [1805 г.][396]

Не моя в том вина[397]. Я искал женщину, более достойную любви, дражайшая княгиня. Я ее не нашел. Потому приходится возвернуться к Вам.

Не довольно ли Вы были красавицей во всей Европе? Приезжайте сюда и станьте душкой[398]. Любовь, а вернее то, что, как Вам известно, является ее наградой, заставит меня примчаться в Берлин; а дружба не может заставить меня проехать далее Дрездена.

Потому поезжайте все же в Дрезден, если здесь Вам не будет лучше. Приезжайте сюда очиститься от всех Ваших пакостей, ежели Вы таковые сотворили, невзирая на Ваши клятвы, что Вы будете верны мне и равнодушны ко всем остальным. Приезжайте пить воды Эгры в Теплице и подготовить небольшой премилый репертуар. Недавно армейским запретили играть в комедиях. Но я добился столь малого на армейском поприще и мне так славно помешали играть значительную роль на сцене мира, что, полагаю, меня не осудят за маленькую роль в театре Кристины[399].

Намедни я сам себя дурачил все утро: я не мог поверить, что господин Бейме, секретарь кабинета министров короля Пруссии[400], в карете с восемью лошадьми и восемью людьми, не был самим королем. Мне пришлось разоблачить его инкогнито: я был уверен, памятуя о его благодеяниях и о том, что я не переставал возвещать о моей к нему любви, что сие не придется ему не по нраву.

Как славно королева Неаполя[401] отделала Щербатова[402]! Приезжайте и заставьте меня погоняться за зайцем. Я устрою Вам милое жилище. Я хочу простереться у Ваших ног, кои покамест лобызаю, дражайшая княгиня, и люблю Вас более того, что мне любо.

Теплице, сего 7 июля

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 25 июля [1805 г.?][403]

Вы понимаете, конечно, дражайшая княгиня, что я не нарушу ради Вас моей клятвы никогда не посылать писем тем, кто находится за четыреста или пятьсот шагов от моей постели. Но поскольку Вам, должно быть, смертельно скучно, Вы могли бы отправиться в Вену, а мне бы так хотелось, чтобы Вы прибыли во главе Вашей колонии и устроились на моей горе.

У меня даже нет желания сказать Вам, что я Вас люблю, ибо если сие не похоже на обмен признаниями в любви, то мое письмо превратилось бы в грамоту, жалованную за дурной вкус, а я не хочу посягать на Вашу честь. Ради нашей с Вами чести у меня даже есть желание велеть начертать на моей могиле «Здесь покоится тот, кто был по нраву княгине Долгорукой, супруге князя Василия». Вы советуете мне сие? Разве не лучше сделать так, чем свидетельствовать всему миру о Вашей хладной добродетели и опрометчивой, воплощенной суровости?

После Вашего отъезда Теплице на семь часов без перерыва превратился в звенящий[404] и пляшущий остров, неслыханно блистающий обнаруженными в нем красавицами. Мои австрийские офицеры, руководимые моими валлонскими офицерами, дали вчера великолепный бал. Зал был весь в цветах. Турецкая музыка — в течение ужина, сервированного на столе на восемьдесят приборов и еще на сотне столов вокруг. Наш славный герцог Альберт[405] в качестве сына польского короля танцевал полонез, выделывая все па прежних времен.

Поверьте мне, дражайшая княгиня, вернитесь к нам, не стыдитесь покинуть Эгру как [излишества]. Расстаньтесь и с Вашими заблуждениями и любите меня не умом, ибо таковой отсутствует, но безумно. Обнимаю моих дражайших любезных князей и бесценного аббата. Не желая хвалить Вас, я вынужден признать Ваше благоразумие и сердечное к ним отношение.

Теплице, сего 25 июля

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 30 июля 1805 г.[406]

Я славно спал. Я не пролил ни единой слезы и на следующий день, то бишь нынче, в ясном уме, проходя мимо домов, где Ваши путешествия давали мне пищу для забав и где последнее из них внушило мне любовь к Вам, я почувствовал нечто необычайное. Люблю ли я Вас еще более, чем могу вообразить? Ну, что ж, в этом нет беды. Судя по тому, как обстоят дела, два-три моих чувства будут всегда удовольствованы в вашем обществе, дражайшая княгиня, и я не соскучусь. Мне будет жаль Вас, если Вам откажут в такте и вкусе: покамест же я скажу себе: она играет с любовью, это месть дитяти. Тут-то она и поймается.

Когда, после того как Вам придется попоститься из‐за отсутствия восхвалений, поскольку мои для Вас — ничто, и, обшарив всю Вену, Вы возьмете меня за неимением лучшего, то будет для меня бесчестьем. Но я не гордец. Я испью мой позор в чаше сладострастия. Вы у меня в голове, в сердце и повсюду. Мне хватает ума остановиться, когда я вижу вещи невозможные; но таковых нет: их заменили бесчисленные возможности, удобные случаи и огромная пустота, о коей я Вам объявляю.

Маловато для всевозможных успехов. У Ваших ног среди прочих будет Пейджет[407]; но наследовать двум-трем козявкам дурного тона не польстит Вашему самолюбию: и потом Вы узнаете, что он любит другую и что на него всякий раз находит причуда жениться. Вы станете прекрасной Арсеной, я стану инкогнито вашим угольщиком[408].

Чем больше Вы будете твердить о странности моей поздней любви, тем легче Вам будет вознаградить ее. Этому никогда не поверят. Никто не знает, что такое купить друга ценой мнимой жертвы, и ценой чего еще? Разделенного удовольствия, доверия и веселья. Вы меня всегда воодушевляли. Я увидел Вас как первую женщину.

Ныне я люблю Вас как самую желанную. Я почитал Вас как мужчину и обожал как божество. Сделайте так, чтобы я любил Вас как друга после того, как чувству дружбы предшествовало другое.

Я попросил бы у Вас любви, если бы мог внушить ее: но она никогда бы не дала мне власти над Вашими прелестями. Сие могло бы быть следствием легкого интереса, благодарности, любопытства, шутки, своенравия, праздности и того, как я Вам говорил, дражайшая княгиня, что должно было произойти лишь три-четыре года назад и чему я окажу честь.

Не ведаете ли Вы, великолепная женщина, счастья от неверности без веры? Напрасно я бы объявлял об этом, никто бы не поверил, а я, коему известна история Вашей жизни, стал бы славен тем, что многому научил Вас.

Я позволяю здесь немного любить меня моему агнцу[409] только затем, чтобы доказать, что еще возможно, не бесчестя себя, даровать мне то, что я прошу. Но все же у меня мало надежды, отчего мне трудно явить то, что я тогда бы почувствовал. Ныне меня вдохновляют честь и желание. Придерживаясь принципа расход сверяй с приходом, я не дерзаю предаться пылу, который сдерживаю в груди. Я говорю Вам обо всем этом рассудительно и не произношу слова любовь, столь пресного и избитого, но я уверен в том, что на два десятка степеней выше этого слова, которое слишком мало для Вас значит, и в страсти, никогда доселе не виданной… как Вы бы удивились и посмеялись, посмеялись, быть может, даже больше, чем предполагаете. А я, Геракл, поразивший чудовищ добродетели, гордости, властолюбия, легкомыслия, равнодушия и превосходства над всем женским полом, сколь был бы я горд! Вашему взору предстал бы новый мир. Иная жизнь придала бы остроты той, коей Вы живете, блистательной, это правда, но каковой в отсутствие иного Вы пресыщены.

Ваши придворные доставят Вам удовольствие, на миг. Вы очаруете их взор, но не их ум, ибо он не сможет оценить Ваш, и бесчисленные оттенки Вашей грации и Вашего совершенства. Только я, дражайшая княгиня, по-настоящему способен на это в мире. Потемкин ничего не смыслил в Ваших прелестных европейских формах. Французы — в восточных. И никто ничего не смыслил в красоте Вашей души, ибо ни у кого нет ни времени, ни желания искать в Вас глубины. Ваша логика, Ваш разум ускользнули от ослепленных Вашими прелестями. Все скорее окаменели, нежели были обольщены. Ваш красивый греческий нос, Ваш римский профиль произвели впечатление, обратное тому, что производила голова Медузы. Европа и Азия упали к Вашим ногам. Там же был бы и я, но дабы в этой позе попытаться достичь вашего сердца. О да, дражайшая княгиня, несмотря на Ваш отсутствующий вид и насмешки всего мира, я буду любить Вас новым образом, по-своему, всю жизнь.

Теплице, сего 30 июля 1805 года

Кристина получила коров и ящики и не думает, что я столь глуп из‐за Вас, во всяком случае столь глуп, сколь на самом деле.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [после 30 июля 1805 г.][410]

Я все решил с Casoupola, Gasgonapol и Poskapol[411]. Будьте покойны. Я умру с Вами, ибо не могу там жить, и дабы и другие там никогда не жили. Вот что значит то, что Вы попали в их руки вместо того, чтобы оказаться в моих объятиях.

Сударыня, сказать лишь слово мне осталось[412].

Если Вы бессильны или притворяетесь, Бог Вас наказывает. Если Вы прекрасная Арсена, Вас накажет Амур. Богу ведомо, какого угольщика Вы возьмете в Вене.

А покамест мы обедаем в 5 часов. Сказала я — довольно![413]

Прощаюсь с Вами письменно, мой дорогой аббат; Ваша Нинон[414], если только Вы на нее не нападете, больше Вам не напишет.

Завтра — помехи из‐за великолепного празднества, послезавтра — из‐за жестокого отъезда. Потом охота, потом агнцы, а потом — в Вену трех баронесс…

Все сие — с мыслью о Вас, которую люблю более всего земного.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [лето 1805 г.][415]

Не ждите того, что старая госпожа де Полиньяк из Пале-Рояля[416] называла сердечным бульоном. Это было письмецо, которое она в течение сорока лет получала от господина де Майбуа[417]. Но я хочу побранить Вас за то, что Вы слишком хорошо отозвались о моем так называемом образчике красноречия.

С ним случилось то же, что с одной хорошенькой парижанкой и молодым аббатом, который исповедовал в первый раз. Красотка, явившаяся в обществе, где он рассказал, что его каявшаяся грешница обвинила себя в самом прелестном в мире грехе, воскликнула: Ах! вот духовник, начавший свое служение с того, что понял меня. Все узнали, что у нее есть любовник.

Вчера Их Сиятельство Титина[418] входит в мою опочивальню со словами: вот бумага, которую я Вам дала. Посмотрим, достойно ли ее то, что Вы пишете; и, не сказав ей, кому я пишу, я читаю ей две-три последние написанные фразы, уже не помню, какие, в том месте, где «увенчанный розами разум» обращается к «Вашей душе», «Вашему слуху», что-то в этом роде и ничего больше.

Вы говорите о моем любовном письме, а она Вам говорит, что знакома с ним. Остальное не было написано, и зачитывать что-либо не следовало.

Не показывайте мой патент и прошение от минувшего дня. Кристина, которая подняла бы меня на смех, если бы узнала, что я говорю с Вами серьезно, их отнюдь не видела.

Приветствую Вас, дорогой и очаровательный аббат Жедуен, любите малость Вашу Нинон, любящую Вас всем сердцем.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 16 августа [1805 г.?][419]

Я никогда не отправлял в отставку. Я уходил порой в отставку. Я часто получал абшид: но потому, что был уже занят в другом месте. Ныне сего не скажешь, а я его получаю. Нет, Вы не из цивилизованных русских. Вы до сих пор варвар тех времен, когда вы еще даже не приняли крещения. Вы делаете вид, что верите, будто мои письма и мое чувство к Вам — игра ума. Как раз напротив, сударыня. Не стану более объясняться. Первое впечатление, возможно, против меня. Я не буду ничего должен вкусу. Но я обязан всем размышлению. «Октавиан, в себя вглядись»[420]. Что Вы совершили с тех пор, как появились на свет? Вы столь самодовольны, моя княгиня, что говорите мне: у меня был господин такой-то, после этот, а за ним тот, а после еще другой господин такой-то. Сие неправда. Подобное опровержение должно побудить Вас вступить в необычное сражение. Вспомните о том времени, когда Дамон посоветовал Селианте взять его, дабы «наши распри мы свести на нет смогли», и ответьте вместе с ней: «Что ж, шутка неплоха, по нраву мне она»[421].

Кто говорит Вам о бедной любви, о несчастной страсти? Мое чувство и больше, и меньше всего этого. К оружию меня зовет слава. Вас должно заставить сдаться удовольствие, а подготовить к сдаче — разум. Эгра предвосхищает то, что должен свершить Теплице. Мне было бы желательно, дабы доктор Амбрози[422] прописал меня Вам как необходимое средство Вашего лечения. Многим от сего стало весьма недурно, и вовсе не нужен красивый парк с купальнями, ибо им не дадут воспользоваться ни их владелец, ни его сын[423]. Подумайте о долгих сентябрьских вечерах, когда, придя в себя после кутерьмы Кристины, совершив прелестную прогулку, Вы возлегаете на диван, где Вам надо разобраться в сумятице, царящей в вашем сердце. У Вас никогда не было времени понять, что там происходит. Рассудительная, Вы меня берете. Взбалмошная, Вы меня берете.

Я только что говорил с Вами с семи часов вечера до десяти; но подумайте о плохой погоде, которая мешает прогуливаться с полудня до трех. Побыв доныне матерью, будьте женщиной, галантной дамой, а после — достойнейшим мужчиной, любезным, элегантным, образованным, совершенного тона, тем, кем Вы в конце концов являетесь, превосходя во всем оба эти пола. Вы легендарное божество. Вы принцесса из романа. Станьте той, что войдет в историю. В Вашем лице есть нечто мифологическое и римское, и у Вас подлинно античные черты. Но Ваше изящество — нынешних времен, и у Вас есть все, что надо, дабы появилось желание нарушить почитание, предписываемое сим красивым внушительным видом. Вы великолепны на вершине алтаря, но спуститесь с него и станьте смертной, станьте и впрямь человечной. Великая Екатерина нашла гений в одном Потемкине, красоту — в одном Ланском[424]. Возьмите меня как Ермолова[425] и вознаградите по меньшей мере мою скромность. Сделайте величественно Ваши три реверанса, дважды в день расставаясь с Вашим окружением, и возвращайтесь подобно ей, с таким видом, словно она удалялась лишь затем, чтобы позаботиться о своей империи.

Сколько раз это возвращение смешило меня: я говорил себе: четверть часа тому назад Ее Величество вела себя как простое частное лицо!

Вы полагаете, что я когда-либо беседовал в письмах с другой? Только Вам можно так писать[426]. Так я и говорю Вам, что, несмотря на всю очевидность, что война идет, ее не будет[427]. Так, как и прихода русских войск, о котором постоянно твердят. У Вашего Адама[428], отнюдь не первого человека на земле, достаточно врагов при дворе и он не станет искать их за тысячу лье от дома. У Александра и Гефестиона, хотя они и посылают время от времени кое-какие войска в Персию, никогда не будет Квинта Курция[429], но их будут любить за доброту и умеренность.

Не проходит и дня, чтобы я не провел двух часов с едким, ироничным и остроумным Марковым[430], приятным государственным мужем, говоря с ним о прошлом и будущем, ибо настоящее ему не по нраву. Поспорив немного, мы расстаемся, вполне довольные друг другом.

Я сопроводил моего агнца с ее ягненком к [Мамаке] на корабле в Дрезден. Я встретил там Курляндских[431], все таких же хорошеньких и непотребных. Беласет [?], сохранивший у них свое место, пожелал остаться здесь на службе у Вюртемберга[432], но не вышло, и он уехал. Здесь нынче только на нее приятно посмотреть и на русских дам, вскоре отъезжающих, как и дорогой агнец.

Я почти снял для Вас, дражайшая княгиня, Ваше «Златое сердце»[433] на весь сентябрь; если Вы приедете раньше, чего я желаю, то сможете там сразу же поселиться. Это именно то, что Вам нужно, и мне тоже: если быть только Вашим другом, дистанция вполне благоразумная. Если быть Вашим возлюбленным, Тора и Шлосберг[434] меня не испугают.

Пишите мне, вернее приезжайте; и проявите, моя дражайшая пантера, чувства, если не нежные, то более человечные и благоразумные. Ручаюсь, что Вы не сделаете меня очень несчастным, только видеть Вас — для меня величайшее счастье[435].

Теплице, сего 16 августейшего месяца, как писал Вольтер, для которого август был недостаточно звучным.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [после 16 августа [1805 г.?][436]

Судите сами, дражайшая и несправедливая, почитаю ли я Вас. Верните мне немедля мое письмо. Я еще люблю Вас как достойнейшего господина, перестав любить Вас как достойнейшую женщину, ибо Вы не галантная дама. Я не люблю Вас, когда Вы строите глазки, притом отнюдь не добрые, когда Вы говорите о клюве и когтях, когда, не слушая, Вы полагаете, что Ваше самолюбие оскорблено. Я буду любить Вас на свой манер, пока буду видеть Ваше упоительное личико, а на Ваш манер, когда перестану Вас видеть. А если Вы купите ценой того, о чем Вы знаете, мою дружбу, она будет столь же пылкой в ваше отсутствие, сколь мои желания пламенны, когда Вы поблизости.

Приходите же сегодня на обед. Вы мне совершенно необходимы нынче в течение восьми часов.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [после 16 августа [1805 г.?][437]

Вчера я был почти доволен. Я видел Вас в течение восьми часов, но одну — ни единого мгновения. Я не смог проворковать Вам по моему обыкновению миллион раз «Я люблю Вас», полуподавленных, полуслышных. Что это было бы, коли между нами было возможно «Я люблю тебя»? Известно ли Вам, что моя любовная переписка близится к концу? Будь Вы благоразумны в Вене, у нас было бы время любить друг друга, а не писать об этом в письмах.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [1–2 сентября 1805 г.][438]

Свои дротики только со всеми предосторожностями. Я не говорю с Вами, сударыня, на чужом языке. Мой Арриан[439] уже слышал любовный говор. Мои слова не бросаю на ветер и потому не потеряю их на свежем воздухе во время прогулки. Если бы я стал счастливым, во что вовсе не верю, ведь пришлось бы рассчитывать на Ваш разум, я бы по-прежнему писал Вам письма бедняка, просящего милостыню, полные отчаяния из‐за вашей суровости, дабы продолжать сочинять Вам патенты на добродетель.

Счастливые или несчастные, только глупцы скучают, когда любят друг друга. Говорят: гляньте, как они зевают. Это пресыщенность удовольствием. Понравившись друг другу, больше не стараются нравиться. Вовсе нет, это значит, что господин или дама — животные. Когда счастлив, сколько блесток ума! Сколь подлинно милыми тогда становятся! Какое доверие! Какая непринужденность! Сколь приятно красивой женщине видеть восхищение ее прекрасными формами и неизменно возрождающиеся желания!

Будь я таковой, мне было бы грустно, ложась спать и глядя на себя, сказать: «Увы! Никто их не видел, эти прелестные формы, эти красивые очертания бедер и умеренную округлость, возбуждающую сладострастие. Никто их не видит. О! Будь я уверена в ком-нибудь…»

Подумайте об этом, моя любезная. Зовут юного Ипполита[440]. Он отправляется в леса и любит Вас до безумия.

Посмотрите, как Вы небрежете письмами, сердцами и временем. Не прелестным ли было вчера вечером зрелище двух статных княгинь (не в объятиях, к несчастью для них), но опиравшихся на руку двух принцев дома Линей? Не говорит ли Вам картина не Парижа Мерсье[441], но Вены, представленная этими господами, что ничего лучше Вам не сотворить, кроме как потщиться полюбить меня или взять меня, ничуть себя не утруждая.

Вы погибли, дражайшая княгиня, если Вам на время подвернется любезный первый встречный. Сего не скроешь. Если то будет страсть, Вы станете страдать. Используйте меня как поручни, чтобы не упасть в пропасть.

Прощайте, всех благ, аббат. Я отправляюсь на охоту и все еще остаюсь Ипполитом, который не бросит своего лука. Хочу, чтобы Вашей первой мыслью была Нинон, как ее последней будете Вы, подобно тому как последней мыслью Генриха была Габриэль[442]. Нынче, мой дорогой аббат, я пошлю Вам дружеский поцелуй и паду к Вашим ногам из почтения к Вам. Вам не нужно мне отвечать. Передайте только мне, когда Вы пробудитесь, и я сделаю всего один скачок с моего ложа к Вашему. Отдыхайте себе на славу и далее почти весь день. А вот распорядок моего дня. В половине одиннадцатого я пойду встречать моего агнца и привезу его в город, потом мы расстанемся с одиннадцати до часа дня, в час мы будем обедать в саду: я обещал ей сие, потому что она одна, и потом я думал, что моя княгиня приедет только третьего, как она мне сообщила. Ее муж уехал вчера, и я должен оказать ей в последний день малую толику внимания. В три часа я направлюсь к моей княгине, где бы она ни была. В шесть часов — на спектакль. В восемь прощаюсь с агнцем, который уезжает завтра, поскольку я предписал ей отъехать третьего сентября, и возвращаюсь к моей княгине на весь вечер и на весь вечер моей жизни.

Знаете ли Вы, что вчера, глядя на Вас, я испытал два или три разных чувства? Я должен был дважды убедиться, не открыли ли Вы самые прекрасные в мире глаза.

Приветствую Вас, дражайшая и бесценная для меня.

Понедельник[443], после пробуждения в шесть утра.

А знаете, весь вчерашний день я не слишком Вас любил. Вы ни на миг не оставались одна. Вы совершали долгие, утомительные и смехотворные прогулки. Вы не пришли на спектакль. Вечером Вы были прекрасной спесивицей. Вы ничего не слушали и не слышали. Вы зачем-то уселись за стол. В общем, все утро, послеобеденное время и вечер ничего не стоили. Нынче Вы будете трястись два лье, отправившись на ужин. Мне по-прежнему не придется увидеть Вас, как мне того хочется, но хотя бы доверьте ухабам заботу о том, чтобы выпитые воды прошли легко. Не оставляйте валяться на Вашем столе мои бедные записочки. Они не стоят того, чтобы их прочитали. Нынче Вам будет весьма жарко. Оставайтесь спокойно дома, как обычная женщина, не очень нежная, по правде сказать, но благодарная. Довольно того, что Вы теряете Ваши ночи; не теряйте же Ваших дней. А терять их означает не слышать и не видеть, что Вас обожают даже в те дни, когда Вас не любят.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [Теплице], 9 сентября [1805 г.][444]

Я люблю чудеса. А Вы одно из них: но я люблю и чудесное и изрядно верю в него. Вот, к примеру. Нынче — девятое сентября, и мне приснилось, что Бонапарте умер. О чем мне сказали три человека. Один тому радовался, другой о нем сожалел. Сие можно увидеть повсюду. Поговорим о моем процессе, покамест я его еще не выиграл. Вы полагаете, сие доставляет мне удовольствие? Я бы лучше предпочел написать одной даме, всего один раз:

Я счастлив был! Люблю тебя и обожаю,

а потом поговорить о чем-нибудь другом.

Найдите же мне ту, что похожа на Вас, и я пошлю ей тысячу «Люблю», тысячу «Обожаю». Вы же — словно кивот завета, к коему нельзя прикасаться, иначе тебя поразит молния. Отчего Вы не похожи на тетку доброго Генриха[445], о которой я рассказывал Вам вчера? Вы могли бы стать божеством, как она, в глазах своего возлюбленного (ибо Вы и впрямь похожи на божество), и в то же время простой смертной, как гласят ее два стиха.

Вместо моих патентов на добродетель (не на суровость, что было бы смешно) не хотите ли еще один на веленевой бумаге с моей гербовой печатью и зачином «Мы, Божьей милостью…» от Того, кто превыше всех мертвых и живых? Посылаю его Вам. Когда я перестану быть последним, приобретите мои посмертные сочинения. Вы найдете его (даю слово чести) во «Фрагментах истории моей жизни»: я недавно написал относящийся к Вам пассаж[446]; Вы найдете и все то, что случилось со мной веселого, необычного и достойного внимания с тех пор, как я появился на свет. Все сие будет напечатано у братьев Вальтер. Не хочу уязвлять мое самолюбие и винить Вас или быть нескромным и потому беру только нынешней момент и больше ничего не скажу о моей глупой химерической страсти: я и впрямь верю, что она такова, если это не несчастье, коему я не позволяю причинить мне боль.

Мне пришло на ум, восхитительная во всех отношениях женщина (если только у Вас достанет ума поверить, что я признаю Ваш), что Вам надо выписать при помощи Катиш[447] из Вашего Мийо[448] анекдоты и случаи из жизни Карла Великого, Франциска I, Карла V, Людовика XII и Генриха IV вроде тех, что мы читаем у Франшвиля[449] и выписываем из Вольтера.

Что Вы об этом думаете? Пусть она составит такие же выписки о жизни ваших великих князей, наименьших варваров, а также Петра I и четырех императриц. Я поищу самые забавные царствования Империи[450] и Англии, и Вы увидите: Катиш будет знать больше прелестных и занятных анекдотов, чем Базиль и Николя. Нам во славу и какую!

Тьфу, пропасть! Надо встать ни свет ни заря, чтобы Вас поймать. Держу пари, что Вы уже в полях.

Добрый день, дурной друг (Вы могли бы отдаться мне по дружбе), дурная возлюбленная (ведь тот, кто обладал бы Вами, никогда бы Вас не бросил), дурная мать (ибо Вы всегда затмите Катиш), но отнюдь не дурная точка над i… (ибо природа Вас всем одарила). Я люблю Вас такой, как Вы есть, и дабы Вас изловить, приятным манером, не пугая Вас, мне не хочется нынче говорить Вам об этом.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [осень 1805 г.][451]

Хотите знать, что происходит? Я буду счастлив видеть Вас всю эту зиму, порой несчастлив, ежели Вам взбредет в голову не уступить мне, но понравиться какому-нибудь остготу или же какому-нибудь пустомеле, коему перепадет от изобилия Ваших прелестей. В Вене Вас будут боготворить и женщины, и мужчины. Когда Вы соберетесь уезжать, то весь в слезах, не понимая, что делаю, и больше ничем не рискуя, я буду сжимать Вас в объятиях целый час, пока Вы не сядете в карету. Вы растрогаетесь не ранее первой почтовой станции, размышляя о моем разбитом сердце. На второй почтовой станции Вы пожалеете обо мне и полюбите на третьей. Я не выеду из города, как Вам известно. Вы не узнаете, что со мной творится, и Вас сие не озаботит. Выстрел из ружья на войне (если у них хватит наконец ума пустить меня в дело), или на охоте какого-нибудь неловкого охотника-недотепы вроде Уинна[452], или же падение с лошади отправят меня в мир иной.

Тогда с моей княгиней, случайно узнавшей об этом из «Журналь де Франкфор», случится нервный припадок, она придет в себя, только чтобы лить по мне слезы, вспомнит, что ей следовало любить меня и что она способна приехать из Петербурга и Москвы утешить мою бедную безутешную Кристину. Вы скажете себе: «Он так любил меня. Я его тоже немного любила. Но недостаточно. Никто не любил меня так, как он. Ах! если бы он был жив…» Дражайшая княгиня, будет поздно. Земля покроет безжизненную оболочку самого пылкого сердца: и только два-три кипариса осенят тяжелый камень на моей горе в Вене, под который я уже велел меня положить. Вы придете туда всплакнуть и отправитесь весело отобедать в «Мое убежище», как тогда, когда Вы побывали на могиле шевалье де Сакса[453].

Мне приятно, что вчера Вы спросили, опубликую ли я мои письма к вам. Или Вы думаете, что у писем, продиктованных сердцем, бывают черновики? Если бы эти письма были плодом ума или я писал их для публики, то бумага пылала бы, я бы сочинял красивые фразы, избитые или столь вычурные от избытка чувств, о бремени жизни, ее крутом склоне, неодолимой тяге и т. п., что никто бы ничего не понял.

Придам даже грубый тон моим письмам и скажу Вам по поводу вашей сдержанности, лишающей меня прикосновения к Вашей руке, колену и прочих маленьких невинных милостей, вроде попыток взять Вас под руку или коснуться Вашего плеча, что я предпочитаю торговцев оптом, а не в розницу. Я бы простил Вам отказ от розницы, если бы Вы согласились на другое.

«Что знаем мы?», как я всегда говорю. Быть может, Вы любите меня больше, чем Вам кажется.

Как я добр! Я слишком милосерден. Я забыл побранить Вас за то, что Вы хотели помешать мне вчера проводить Вас. Похоже, то было мне в угоду. Вы не только не умеете быть нежной, но и не хотите, чтобы другой выказывал нежность, и не замечаете, если, несмотря на это, Вас ею окружают.

Катиш должна внести в свои выписки об угодничестве герцога д’Антена[454] то, каким оно было: «Спиленные деревья», «свист» и т. п., а не то, что говорится у Франшвиля[455].

Мой 19‐й том[456] расскажет ей историю за 170 лет, при том, что о последних годах никто не писал.

Вот письмо щелкунчика. А вот другое, которое намарала Кристина и которое сильно рассердило бы маленького великого человека[457], будь оно напечатано. Каждую минуту я ловлю себя на том, что почитаю Вас. Решайте сами, когда Вы придете, но я отправлюсь на охоту и обедать буду в пять часов, я смогу Вас увидеть только с половины одиннадцатого до полудня.

Известно ли Вам, что весь вчерашний день я был у Вас всего лишь полторы минуты? Трепещите. Исправляйтесь, моя княгиня. Иначе я расскажу о Вашей холодности всему свету. И помешаю любить Вас.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [осень 1805 г.][458]

Хочу взять Вас измором или заставить сдаться из чувства благодарности. Курфюрстина[459] поручила мне пригласить Вас на ужин и сопроводить на прогулку, со всей решительностью. В особенности не пропустите ужина. Что до прогулки, то доколе я у Вас не под прицелом, она мне безразлична. Не отказывайтесь побаловать Ваш желудок. Довольно того, что Вы не балуете кое-что другое.

Бедняжка, Вы отказываетесь от меня! Меня поддерживает мое собственное желание. Со мной происходит противоположное тому, о чем сказано в сонете «Мизантропа», и мне «надежду дарит безнадежность»[460].

Вы не представляете, какой восхитительной делала Вас вчера вечером Ваша столь милая, столь мягкая, столь простая манера держаться. Я никогда Вас так не любил. Попробуйте только завлечь этой зимой кого-нибудь другого. О! как я Вас возненавижу!

Золото течет к Вам без всяких с Вашей стороны затрат. Вы меня этим бесите, но я покамест безумно влюблен.

[Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, на отдельном листке][461]

Сия записка предназначена также для архивов Киферы, но не для разделов, посвященных любви или благодарности. А для раздела, посвященного упрекам.

Я не собираюсь ехать в Айзенберг с тремя камердинерами, потому скажите мне, прошу Вас, предполагаете ли Вы по дороге сесть в коляску господина Уинна.

Мне было жаль видеть вчера, как господин Кинар[462] выбрал неподходящее место возле трех малышек, проявив так мало любезности и так худо понимая свои обязанности.

Это должно отвратить от поездки в Англию или с англичанами. Если нынче сие не возобновится, то я найду мою княгиню столь же прекрасной и достойной любви, как обычно.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [осень 1805 г.][463]

Если не добился женщины в течение трех недель, то не добьешься никогда. Если тебя больше не опьяняет надежда — на наслаждение или благодарность, то в письмах совсем мало души, а ума и подавно не видать.

Потому душа ваша вовсе не затронута. А ум ничто не веселит. Вы пресыщены похвалами и не различаете, лесть то или нет и не восхищение ли знатока заставляет воздавать их Вам.

В то время, как Вы проезжаете через Тироль, занимаетесь здесь Франшвилем, векселем, дочерью, а там сыновьями и родней, и с радостью сообщаете мне, что у Вас нет ни минуты и что я преследую Вас своими визитами, я почти не могу с Вами поговорить.

Подумайте вновь об этом в Эйзенберге, где я буду проводить скучные утра и отнюдь не веселиться вечерами. Посмотрим, будете ли Вы добры и смогу ли я видеть Вас четверть часа каждый из этих четырех мрачных дней. Не поджимая губ, как Исмена[464], Вы не щадите Ваших друзей. Отчего Вы не столь же великолепны и справедливы, сколь прекрасны, неизменно, а порой столь же достойны обожания, сколь обожаемы!

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [осень 1805 г.?][465]

Вчера отдыхала моя рука, но не сердце. Вы сего вовсе не заметили и выпили шоколад, словно прочитали мое письмецо. Вы заслуживаете наказания: вчера Вы богохульствовали, уверяя, что никто Вас не полюбит, как наш Полифем[466]; стал бы он писать Вам стихи? Вот мои, сочиненные на охоте, когда я глядел на небо, вдохновившее меня; речь в них лишь о силе владычества и о Вас, ибо для меня это едино.

Прекраснее зари рассветная звезда,

Блистанье всех светил затмившая собою,

Вы властны над моей и жизнью, и судьбою,

И милостей от вас одной я жду всегда.

Украсьте мой закат красою неземною.

Как стрелкой компаса руководит магнит,

Надежней на морях став путеводной нити,

Так и ваш взор мой путь и правит, и хранит.

Бег времени остановите.

Светило жаркое, что нам явил восток,

Вы сердце бросили мое в костер желанья,

Ведь для него любовь — пылающий поток.

Закатных дней моих ловите же сиянье!

Не находите ли Вы, что сие отдает чем-то турецким? Ведь я становлюсь турком, стоит мне Вас увидеть. Это я пришлец с Востока, а Вы — северянка; отчего Вы обитаете не там, где проходит линия экватора, как в моем случае[467]? У Вас глаза афинянки, грация парижанки, ум римлянина и сердце обитателя Тобольска. А у меня сердце Овидия. У Вас же сердце казака, княгиня-улан. Я бы пристрелил двух-трех кабанов, вероятно пробежавших неподалеку от меня, но в это время я марал на моих дощечках приведенные выше стишки, кои мне было нынче так трудно расшифровать.

Читайте и храните меня как «Курс любовной литературы». Я Ваш Лагарп[468]; а Вы, бросив взор на мой сердечный Лицей, больше о нем не думаете. Если бы я перестал Вас любить, Вы, быть может, влюбились бы в меня безумно; хотелось бы попробовать. Но, к сожалению, сие для меня невозможно. Я не могу сказать:

Что ж, притворюсь лишь раз, и боле — никогда[469].

Но что знаем мы? Я лучше Азора, а Земира при виде такой нежности полюбила его[470]. Она лишь возмущалась, если их колени случайно встречались. Покажите, что Вы не придаете сему значения и что Вы верите: я поступаю так же; и будьте столь же доброй, ровной и великодушной в любви, что и во время ваших путешествий, женщиной, почти совершенной, столь же обожаемой, сколь достойной обожания.

О женщины, о женщины! И женщина![471]

Под тем предлогом, что она желает спросить у меня совета, она хочет меня поразить. Поскольку до Тюренна мне весьма далеко, не знаю, поведаете ли Вы о моей смерти, как госпожа де Севинье[472]; но она бы не написала так хорошо письмо, в коем столько сердца, ума, вкуса, верного тона, скромного достоинства и нежной любви, сколько в этом.

Да. Да, отправьте его. Аббат одобрит его. И вашему беспокойству тотчас же придет конец. Вот по меньшей мере четыре стрелы для Вашего лука. А на луке моего амура всего одна.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [осень 1805 г.][473]

Вчера я забыл Вам сказать, что на Вас невыносимо было смотреть, когда Вы удалялись от меня на würst’е[474], не дозволяя мне приблизиться и помешать Вам упасть. В этих повозках седоки обычно тесно прижаты друг к другу. Предуведомление моей княгине, прежде чем мы в первый раз отправимся на охоту.

А знаете, хотя Вы не влюблены в меня, но почитаете меня более достойным любви, чем я заслуживаю, этого в три раза более достаточно, дабы соединиться. Говорят о страсти. Ее почти не бывает.

Это вроде бешенства. В обществе немного покусанных. Им не дают разойтись, а следовало бы дать волю страстным господам и дамам. Я первым установил этимологию этого слова (сие в духе вашего Великого Могола Потемкина). Оно происходит от латинского глагола pati, что значит «страдать». Когда страдаешь, перестаешь быть любезным: и Вы видели, что эта горячка привела к тому, что он впал в детство. Победитель мусульман носил одежду пастушка и вел себя соответствующим образом. Вы весьма снисходительны, Сударыня, уверяя нас, что красота, возраст, брови, волосы не играют для Вас решающей роли. Что касается меня, то признаюсь, что в моем случае все решают лоб, глаза, нос, уста, изящество, благородство, фигура, грация, великосветский вид, тон, такт, вкус, ум и то, что внушает восхищение или желание.

Самый красивый мужчина, самый молодой и даже самый остроумный — ничто в сравнении с обычной женщиной. Итак, судите сами, найдете ли Вы во всем мире кого-нибудь, кто приблизится к Вам. Вы будете долго ждать, чтобы вскружить головы. Мою голову я с каждым днем все больше теряю, но я-то знаю причину. Это происходит с моего полного согласия. У меня нет горячки, иначе я бы Вам смертельно наскучил: и я бы огорчился, если бы не заразил ею Вас.

Я противлюсь тому, чтобы стать из‐за Вас несчастным. Вчера, к примеру, на ужине я был доволен. Я становлюсь доволен, как только вижу Вас и слышу. Если бы у меня была горячка, я бы стоял сейчас перед Вами и тяготил Вас. Я бы стеснял себя и Вас, когда Вы пьете Вашу воду. Вода Эгры сделала бы Вас кислой[475]. Вы бы сказали: повсюду один он. Если бы мы были вместе, тогда другое дело. Два часа, что длится спектакль, я бы провел у Ваших ног. Сколько всего Вы не изучили, не определили и оставили на полпути! Моя княгиня всегда была опьянена успехами. Пусть ее опьянят утехи, и она станет совершенной.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [Вена? осень 1805 г.][476]

Скажу Вам, как в «Никомеде»: «Порой остер ваш ум, что ж сердца нет подчас!»[477] Я столько раз клялся никогда не любить женщину, у которой будет ум, ведь он всегда у нее в ущерб сердцу. Хорошо известно, что любовь — глупость, а страсть — безумие. Но первая столь очаровательна, что перед ней не устоишь. Потому я не раскаиваюсь и не расстаюсь с ней. Мне жаль, что у Вас нет стольких радостей, как у меня. К примеру, для меня большая радость видеть Вас, писать Вам, встречать Вас, ждать, когда пробьет час, приближающий меня к Вам, а моя бедная княгиня ничего подобного не чувствует, и одинаково обращает ко всем свои прекрасные взоры и свои слова.

Когда Вы говорите мне: «я это уже слышала», я не верю. Мне известны все Ваши говоруны. Ни один не разобрал досконально Ваши совершенства и Ваши недостатки. У Вас отрицательные недостатки, представляющие собой отсутствие некоторых достоинств. Вы нечасто слушаете и потому полагаете, что Вам пытались доказать то же, что и я, который всю жизнь изучал свое сердце и не только свое.

Вот что спасло бы нас от вечного проклятия, на каковое обрекло нас съеденное яблоко. Как и Ева, Вы первая в мире женщина: но Вы не стали бы, как она, слушать змия. Быть может, в качестве наказания Вы оказались бы однажды порабощены, но отнюдь не соблазнены. Вы сами скорее поработительница, нежели соблазнительница. А если Вы все же таковой являетесь, то времени не хватает, дабы в этом убедиться. Стоит только Вас увидеть, услышать, и дело сделано. В Вас нет того прямодушия, той воли, которые с каждым днем незаметно, искусно все более покоряют волю другого. Не бываешь доволен ни Вами, ни собой. Вы в большей мере околдовываете, чем очаровываете. Мы скорее похищены, чем восхищены. Еще лет пятнадцать Вы будете одерживать победы, но не столько потому, что Ваши поклонники питают к Вам нежную любовь, сколько потому, что для них это дело чести, той чести, о которой я поведал Вам вчера в моем маленьком куплете-экспромте. Я и впрямь думаю, что в смысле духовном моя любовь к Вам — всего лишь любовь к славе, а в смысле физическом — всего лишь любовь к изящным искусствам.

В Вашем уме, манерах, в Вашей очаровательной беседе есть прелестнейшая непринужденность, которая покорит Вам весь мир; но если бы с такой же непринужденностью Вы дали волю Вашим чувствам, в том числе чувству благодарности, Вашей склонности и более или менее ощутимому, более или менее явному расположению, Вы стали бы тем, чего никогда не существовало: смесью божественного, что в Вас есть, и человеческого, чего в Вас нет, и это вознесло бы Вас над всеми созданиями.

Ныне Вы такая же женщина, как все другие: живущая без любви. Другие — потому что они никому не нравятся. А Вы — потому что слишком нравитесь: но результат один и тот же. Скажут: сия княгиня не столь добродетельна и потому ей нечего терять; она устояла отчасти из долга, отчасти из опасения, отчасти из недоверия, а также от того, что репутация дороже ей, чем тот, чья нежная привязанность была бы с ней неизменно.

Ах! боже мой! Сколько мне еще надо Вам сказать! Но я жду Кристину и ее лошадей. И отправляюсь на мою гору[478], откуда, быть может, прокричу Вам, как вчера, еще одну великую истину:

Дражайшая княгиня, я Вас обожаю.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [осень 1805 г.][479]

Хочется не расставаться с моим сердечным бульоном, хотя, боюсь, Вы им пресыщены, подсматривать в замочную скважину и перестать этим заниматься. Если, протерев глаза, потянувшись, справившись о том, который час, и побранив Вашу милую француженку[480], Вы небрежно берете мое бедное письмецо, со свойственной Вам грацией держите его в руках, читая с конца или просто бездумно пробегая глазами, я хотел бы знать об этом. Дозволяю Вам немедля дать мне ответ на сей счет.

Я тут же откажусь от сих любовных излишеств, каковые стоят мне дороже, чем бессарабские канонады и молдавские оркестры[481].

Пусть Вас утешит то, что у Вас нет ко мне любви. У Вас ее не будет ни к кому, ибо Вы не способны понять ту радость, что я испытал вчера и испытаю нынче, пробыв с Вами, не считая четвертьчасового перерыва, четырнадцать часов. «Ах! Боже мой, — говорят две мои принцессы, вольнодумицы в любви. — Не следует долго видеть своего воздыхателя. Это плохой ход в игре». Так, слегка обуздывая свое сердце, оставаясь милыми, произнося столь смелые фразы, становятся неисцелимыми еретичками.

Из сих четырнадцати часов Вы ни на минуту не уступили в любезности Вашим старицам старого режима и красоткам нового, и каждое Ваше слово делало Вас еще прекрасней. Держу пари, что Вы не столь соблазнительны, когда хотите нравиться. Вы знаете, что я против того, чтобы Вы были матерью. Потому нынче не надо материнских забот. Нынче воскресенье. Пусть хорошенькая головка Катиш отдохнет. Так она сможет заметить, что моя голова работает и что я не такой уж пустой забавник, прочитайте ей мое письмо и мой упрек.

Я не обхаживаю женщин на немецкий манер, пачкая туфли моей возлюбленной, вешаясь ей на шею и марая грязью ее чулки. Я проделываю сие только с офицерскими женами. Но если мое колено, рука или плечо случайно касаются Ваших, Вы тут же впадаете в гнев.

Вы воистину невыносимы. Но нечто, чуждое разуму, треклятое влечение привязывает меня к Вам. Я спешу предаться на его волю, ибо Ваша столь великодушная любезность или Ваше кокетство, даже неумышленное, не рассчитанное на датчан и остготов, станут лоханями воды на мою жаровню.

Что ж, покамест будем пить воды Эгры. Будем прогуливаться, писать друг другу письма, хотя я не люблю ни того, ни другого: и продолжим попытки. Вы заметили, как я был почтителен вчера в охотничьем домике? Я могу выступить в любом жанре. Впрочем, одному Богу ведомо, в какое состояние Ваш небесный лик и Ваше неотразимое очарование повергают меня с утра до вечера и с вечера до утра, когда я, к несчастью, думаю о Вас.

Я отнюдь не против потерять сердце. После Вас оно мне больше не понадобится; но я не хочу растрачивать мой ум, коль скоро мой дрезденский издатель мне за сие не платит.

Перепишите, дражайшая княгиня, мои стихи, обличающие Вас, и пришлите мне их.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [осень 1805 г.?][482]

Да, несомненно, дражайшая княгиня, каковую я обожаю сыздавна, сегодня в храме[483], где хотел бы заставить Вас пить до положения риз.

Как же великий визирь[484] не испробовал сие средство? Ему не хватило утонченности. Но о нем с приятностью читается в «Туберозе»[485]. Ежели он не мог сравниться с ним в любезности, то отчего он не попробовал китайский опиум? Хотел бы я, чтобы Вы услышали пальбу из пушки от отчаяния. Вы бы напрасно стали звать на помощь.

От Вашего оскорбительного доверия, Вашей невыносимой самоуверенности не осталось бы и следа.

Но Вы боитесь пуститься в большую авантюру. Вы храбритесь только на словах. Вы способны только на крайности. Потому возьмите меня сперва, а потом малыша Вюртемберга[486], коего мы видели вчера вечером.

Я горжусь тем, что, объявляя о том, какая Вы есть, я доставляю Вам друзей; но таким путем я не могу доставить Вам любовников. Поверьте, дражайшая княгиня, в сии времена всеобщего голода Вы можете насмехаться над собой и надо мной, но последуйте моему совету: полюбите меня. Только тогда я и впрямь стану немного достойным любви.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [лето — осень 1805 г.][487]

Мой сердечный бульон не по вкусу Вам так же, как и бульон в таверне. Вы вкушаете оба с презрением. Воздать Вам должное, восхваляя Вас, было бы лестью. Упрекнуть Вас за мелкие провинности было бы оскорблением. Не делать ни того, ни другого означало бы пренебрежение. Тем не менее добрый день, обожаемая глупышка. Вы, несомненно, являетесь таковой, полагая, что я настолько глуп, что принимаю Вас за таковую. Я все еще люблю Вас, как если бы Вы сего заслуживали. Вы напишите в Раудниц[488]. Непременно нынче, не так ли? Съешьте только одну котлету[489]. Двор ужинает в половине седьмого.

Пусть мы станем Вашим шоколадом.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [лето — осень 1805 г.][490]

Вы обо всем догадываетесь и потому отлично знаете, что я начну мое письмо с Agapos[491]. Догадались ли Вы, великая угадчица, почему я пишу к Вам каждый день и проявляю такой пыл и настойчивость? Я делаю это не для моего блага или удовольствия, или ради выгоды, на каковую почти не рассчитываю, не будучи уверен в Вашей рассудительности, но дабы навредить другим влюбленным в Вас, кои покажутся Вам весьма холодными и сухими, поскольку явно не пишут Вам каждое утро.

Мне сие весьма досадительно, но помимо той причины, о коей я Вам сказал, я просто не могу перестать писать Вам. Мне кажется, что я с Вами говорю. И предаюсь иллюзии. Меня по-прежнему переполняют нежность и изобилие чувств.

Вы для меня вторая жена, мой сердечный бульон; был еще один, другого рода, коим я потчевал до Вас всего одну-единственную.

В обоих случаях не было ни риторической логики, ни метафизики, но, к примеру, сие:

Ваши прелести вчера вечером были еще неотразимее! Я видел Вас столь же прекрасной лишь в восторгах сладострастия. Ваши прерывистые слова казались мне более полными гармонии, чем самая прекрасная ария Глюка; а наше последующее воркование — слаще наипрекраснейших стихов Расина и т. п., и т. п.

Писать так легко: и за это получаешь награду, но каждый день давать Вам уроки, коими Вы не пользуетесь, нестерпимо.

Оцените и мою любовь, и мой разум. Вчера я не ревновал к красивому, любезному, остроумному англичанину, человеку хорошего тона; такие могут питать к Вам страсть, и со всем этим роман тянется весьма долго. Но Ваш великий человек, невесть кто, невесть откуда, ничем не рискует и может приглянуться Вам и быть законченным авантюристом.

Я видел весьма добродетельных и умных женщин, которые были весьма удивлены и весьма раскаивались в том, что поспешили принять немного дерзкие предложения. Дьявол хитер. «Дух бодр, плоть же немощна», — говорится в Евангелии[492] и, полагаю, было сказано и раньше, в Священном писании. Не стану ничего добавлять. От сильного желания и стараний понравиться путь не так долог, как думают. Наконец, если этой зимой собаке садовника не дадут есть, то Вы услышите, как она захлебнется от лая.

Погладьте покамест сего бедного пса, столь привязанного к Вам, самого преданного из всех зверей, всегда готового дать Вам лапу, прыгнуть Вам на колени и исполнить всевозможные трюки для своей обожаемой хозяйки, стараясь, как и все остальные псы, прочитать дозволение на сие в ее глазах.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, вторник [осень 1805 г.][493]

Прекрасно знаю, что не могу ждать еще одного ответа на мое письмо. Но разве написать мне по прибытии не было вашим долгом? Прекрасно знаю, что Вы бы вновь дивились, не верили, шутили. Но я-то не шучу, дражайшая княгиня, и дам Вам понять, что пишу сие не для смеха. Но и слез не будет, ибо питать несчастную страсть невозможно. В любви я финансист и всегда сверяю приход с расходом. Разумеется, я не могу полностью привести первый в соответствие со вторым; но вместо большой нежности, каковой я не вправе требовать, проявите некоторое расположение, что утешило бы меня и возместило бы отсутствие нежного чувства. Предайтесь чувству благодарности и чувству удовольствия, каковое испытывают, делая приятное тому, кто полностью Вам принадлежит, любит Вас, пишет Вам, думает о Вас, чувствует радость и восторг. Я пресыщен восхищением, каковое Вы мне внушили. Ныне нужно то же в другом роде, восхищение вкупе с истовым преклонением, и я Вам таковое обещаю, дражайшая княгиня, ежели оно будет вознаграждено. Чего Вам боле? Я обещаю Вам радости, доставляемые пороком, и почести, доставляемые добродетелью. Кто поверит, что у Вас плохой вкус и Вы выбрали человека с дурной репутацией, Нерона? Повторюсь: возьмите меня. Каким рабом я стану! Какими заботами окружу Вас! В том числе в возвышенном роде. Я воздам хвалу моей княгине. Восхвалю ее прекрасные глаза, и свидетельство такого знатока, как я, доставит ей тысячу поклонников. Появятся один-два приемлемых. Тогда я отойду и подожду их ухода, ибо я не опасаюсь местных жителей. Подумайте, сколь мы будем счастливы! Вы отречетесь от меня столько раз, сколько Вам будет угодно, и вновь прогоните, вновь возьмете, вновь прогоните, вновь возьмете, когда захотите. Я своего рода подчиненный, который может стать Вашим ровней? Мне досадно, что вдова[494] (надеюсь, она уже ею стала, поскольку ее Константин был при смерти после падения) развлекает Вас и, возможно, удерживает. Без нее Вам будет скучно, а Вам всегда нравится очаровывать женщин, мужчин, детей, собак и кошек. Лишь бы Ее Высочество царствовала, тогда она была бы довольна и украсила бы трон и королевства Ивето[495], и более обширной империи. Увы! это уже не империя Екатерины. Это империя отжившей свой век и коронованной на нашу голову Жозефины[496]. Я почти вижу в Вас ту, которая не захотела стать царицей Савской тигра Соломона. Вы бы его обожали и придали новый облик вселенной. Я упрекаю себя за столько потраченных усилий. Я себя бесчещу. До такой степени преклониться перед Вашими прелестями Вы заставили меня не как творящая чудеса Святая Дева, коей поклоняетесь вы, суеверные варвары, христиане-язычники, но как женщина-чудотворица, чудо сама по себе. Конечно, меня очаровывает Ваше лицо. Ибо грацию и ум так не любят. Нежно целую мысленно их прелестную оболочку.

Теплице, вторник.

Было бы превосходно, если бы Вы там были, ибо у нас будут прелестные и великие персонажи.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой[497]

Знаете ли Вы, что лучше быть досточтимым мужчиной, нежели досточтимой женщиной? И вот надобности быть таковыми у женщин, живущих без любви, нет. Вам не хватает только набожности, чтобы стать совершенной, но Вы слишком горды и не станете целовать грязную руку архиепископа. Для Вашего странного поста у Вас нет прованского масла, и Вы не станете нагонять скуку на одного из Ваших бородачей Вашей пресной исповедью, ибо и ему Вы захотите понравиться. Я словно вижу, как вокруг Вас увиваются два-три поклонника. Будь они любезны, я отойду и подожду, когда они исчезнут, ибо я не опасаюсь местных жителей. Вы отречетесь от меня столько раз, сколько Вам будет угодно, и вновь прогоните меня, вновь возьмете, когда захотите. Я своего рода подчиненный. Продолжайте очаровывать женщин, мужчин, детей, собак и кошек. Лишь бы Ее Высочество царствовала, тогда она была бы довольна и украсила бы трон и королевства Ивето, и более обширной империи. Я упрекаю себя за столько потраченных усилий, я себя бесчещу. До такой степени преклониться перед Вашими прелестями Вы заставили меня не как творящая чудеса Святая Дева, которую вы, суеверные варвары, христиане-язычники, храните у себя в постели, но как женщина-чудотворица, чудо сама по себе.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 13 [октября] [1805 г.?][498]

Вот все, что я мог сделать, любезная княгиня. Времена тяжелые, надо довольствоваться малым. Я решил не наряжаться и провести за столом не более получаса, дабы не отпугнуть того, кто явится. Беру на себя труд дать ему прочитать Ваш портрет и Ваше прелестное письмо от третьего дня, коего нет ничего милее. Если никто не придет, то Вы знаете, как поступить на худой конец. Я весь Ваш, ибо я уверен, что Вы не уморите меня Вашей любовью. Меня всегда слишком любили или любили слишком мало. Вы станете временно золотой серединой.

Покончим еще с одним делом, важным в сем случае. Я приеду в конце месяца и обязуюсь найти жилье за 1200 или 1500 флоринов, а также объяснить вашему бывшему обожателю, что еще одно вице не должно освобождать его от признательности и угодливости. Если он о сем забудет, я его пристыжу; и скажу о том в лицо самому вице и всей его вице-канцелярии[499], а также Разумовскому[500]. Это уж очень по-австрийски. Я покончу со всем этим до 15 ноября. Так что приезжайте сразу после.

Я Вас abajey и loublou, как все то, что на мой вкус в высшей степени превосходно и достойно любви.

Теплице, сего 13-го.

Вся труппа комедиантов передает Вам нежное почтение.

Княгиня Е. Ф. Долгорукая принцу де Линю [1805 г.][501]

Копия Вашего письма от сего дня

Знаете ли Вы, что только от меня зависит разгневаться на Вас за то, что Вы не умираете от моей суровости? Следует прибегнуть к иному способу избавиться от Вас, ибо нынешней зимой Вы станете нестерпимы, ежели я вознамерюсь больше понравиться одному, чем другому. Вот тут надо будет непременно последовать Вашему совету. Впрочем, если Вы перестанете требовать, чтобы Вас обожали, было бы смешно не вознаградить Ваше преклонение.

За те восемнадцать лет, что мы знакомы друг с другом[502], я не видела, чтобы Вы кого-нибудь так обхаживали, как меня, были с кем-нибудь так нежны, как со мной, и беспрерывно заботились о том, чтобы кому-нибудь так понравиться, как мне.

Вы бы покорили весь мир, если бы направили на других столько усилий сердца и ума, как на меня. Я вглядываюсь в себя и признаю также, что сие почтительное расстояние, на коем я всегда держу Вас, является следствием неосознанного недостатка воспитания. Словно я Вас опасаюсь или опасаюсь себя самой. Чрезмерная благопристойность означает ее нехватку, ибо внушает мысль о том состоянии, когда более невозможно сопротивляться.

Дружба в силу своей холодности оберегает от опасности. Вы не любите этого слова, которое ущемляет Ваше застарелое самодовольство. Ну что ж, пусть будет так, раз Вы сего хотите. Сближение оправдывают, и его же требуют взаимный интерес, своего рода склонность, сходство, общие вкусы, наше общение, наше удовольствие видеть друг друга.

В худшем случае не будет большой беды от последствий вашей неистовой любви ко мне. Я не раз предлагала Вам исправиться: потому, ежели случайно приступ веселости или что-то другое заставит меня совершить оплошность, мне не в чем будет себя упрекнуть.

Те, с кем я слишком хорошо обращаюсь, полагают, что я над ними насмехаюсь, и уходят. Я могу рассчитывать только на тех, с кем я плохо обращаюсь, и, по правде сказать, мне хочется и впрямь любить Вас круглые сутки.

Принц де Линь княгине Е. Ф. Долгорукой [ок. 1805 г.][503]

Мое сердце и голова были неуязвимы, как Вам известно. Но обоих постиг недуг. Голова мешает мне явиться к Вам рассказать о том, что у меня на сердце. Кристина хочет, чтобы Вы научили меня, как исцелить хотя бы лицо, и потому приглашает Вас на ужин.

Матильда[504] не оказала бы мне такого сопротивления, как Вы: она дозволяет прикосновения, похлопывания рукой, сближения и объятия.

Малек мог дважды поиметь ее до того, как они оказались в пустыне, а там — каждый день. Отчего Вы не столь чисты, не столь доверчивы, как Матильда!

Отлично видно, что в любви, как и в религии, Вы православная и раскольница. Если у меня есть надежда Вас обратить, я подарю Вам ладанку с мощами, которую ношу на шее.

Госпожа Коттен в этом знаток. Она великолепно описывает самыми яркими красками те мгновения, когда героиня готова сдаться. Я бы не стал, подобно ее знаменитому Аделю, отнимать жизнь у стольких христиан, мусульман и бедуинов, но вдохнул бы жизнь в такое прелестное маленькое существо, как Вы.

Дозволяю Вам, любезная княгиня, мне ответить.

Принц де Линь княгине Долгорукой, Вена, 20 апреля [1806 г.][505]

Нет, нет, я не стану писать Вам, любезная княгиня, тем паче, что я люблю Вас на этом расстоянии, но я все же хочу немного поболтать с Вами и Вас побранить. Как можно быть такой безмозглой курицей? Пуститься в бегство по полям, военным лагерям вслед за беспорядочно отступающими войсками? А после этого отправиться в Дрезден и провести там зиму. Вам следовало поехать с нами в Пресбург[506]. Мы там жили очень спокойно. Но Вы ищете тревог и досадуете, если с Вами не приключится какая-нибудь беда. Французы бы Вас не побеспокоили, они не потрудились выяснить, кто здесь, равно как и в Венгрии, находился, из какой страны, какого ранга. Они даже не удостоили нас, никчемных генералов[507], чести взять в плен.

Они воспользовались лишь теми, кто был им полезен, обесчестив себя, равно как и министров, которые тех выбрали, и глупейшую, бездарнейшую коалицию.

У меня нет желания платить за проигранные пари, что войны не будет, поскольку все продолжается и пари недействительны. Состоялся всего один забег, в котором одни люди столкнулись с другими. И было сказано, что более не надо сталкиваться. Более не надо сталкиваться.

Вот история шести недель, которые не стоят шести недель кавалера де Фобласа[508]. На то, чтобы описать ее иначе, ушло бы больше времени, чем на совершенные глупости. Если бы Пруссии не угрожали и в Эгере[509] состоялась бы встреча, на чем я в свое время настаивал, то не пришлось бы встречаться в Аустерлице. Славный Пейджет, прочитавший напечатанные депеши, сказал мне: «Никаких военных действий, если нет уверенности в кабинете Берлина», и был прав. Его отозвали, к моей досаде.

От стыда, от коего никак не избавлюсь, я ни у кого не бываю, ни у посла, ни у кого-нибудь на ужине, ни при дворе, ни в собрании. Занимаю себя чтением до трех часов ночи записки к одной баронессе[510], составленной из сих оборотов, в коих блещет острый ум и дышит любовь. «В котором же часу узрю мою красу?»

Славный Борис[511] и почтенная Шувалова[512] не будят меня звуком своих голосов. Неугомонная Демидова пребывает в восторге от того, что приехал ее разлюбезный[513], неизвестно откуда. «Какое счастье — говорит она — вновь увидеть своего мужа!» Кобенцль и его сестра[514] говорят, что они счастливы. Следует, конечно, им верить. Поговаривают, что Клеменс[515] станет послом в Париже, а Мероде[516] (что более странно) в Петербурге. Говорят, что Наполеон отказал и велит отказывать и впредь в паспорте госпоже де Сальмур[517], собиравшейся приехать сюда к своему любезному послу[518] (коего я еще не видел), поелику он блюдет нравы. Только, умоляю, чтобы эта новость не дошла благодаря мне до ушей ее мужа[519].

На протяжении четырнадцати лет Вы слышали, что неприятель не может появиться ни там, ни здесь, ни, как о том недавно говорили, в Вене, ни в Калабрии, где его разобьют наголову; теперь говорят, что он не двинется в Сицилию. Но если он все же туда двинется, несчастная королева[520] прибудет к нам со своим адъютантом Елизаветой[521] и их генералом.

Я больше не хочу, чтобы Генц[522] здесь появился, пусть лучше приедет в Теплице, где я приглашу Вас на чай в посвященном Вам храме[523]. Обождите меня, дражайшая княгиня. Велите, дабы туда прибыли два Ваших гельветических чуда вместо того, чтобы ехать за ними, и если Вы будете пребывать в этом умонастроении, другой Ваш храм, воздвигнутый в моем сердце, окажется также в Вашем распоряжении.

Давно знакомый с Вами, я люблю Вас девятнадцать лет, малость или сильно[524], восхищаюсь Вами неизменно и обожаю время от времени. Рано или поздно Вы будете ко мне благосклонной. Мачеха-фортуна, лишив меня славы и богатства, сохранила дар, который другие скорее утрачивают: чувствительность. Приезжайте удостовериться, бахвалюсь ли я. Но только в Теплице. Я призову оттуда Генца в октябре, этим летом он там смертельно скучал. Пусть остается в Дрездене или покамест съездит в Берлин. На спасительных водах Кристины у нас ожидается великолепное общество. Одноименная малышка восхищается Вашей добротой, благословляет ее и заслуживает.

Прощайте, дражайшая, только не друг. Ныне, после Теплице, как Вам известно, ни дружеских чувств, ни равнодушия к Вам. Но либо страсть, либо забвение.

Вена, сего 20 апреля.

Бог мой! Как меня печалит кончина Ривароля[525]! Почему Вы позволили также убить бедного курляндского графа[526]? Вы знаете, как принц Луи обошелся с Полиной[527]. Думаю, что нежных чувств к Курляндии никто не испытывает.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 8 августа [1806 г.?][528]

То, что Вы всегда заставляете меня делать. Я люблю и пишу. Я не узнаю себя. Первое слегка приостановлено за Вашим отсутствием, но возобновится у Вашего камина, ибо таковой у Вас имеется. Как же госпожа Ланскоронская[529] не сняла этот дом для себя? Все потому, что вы обе, мои дамы, ангелы дружбы, готовые к лишениям и т. п.

Ах! Боже мой, эта бедная Мишель![530] Какое лицо! Остерегайтесь, дражайшая княгиня, если Вы пожелаете меня отвергнуть, Вам предстанет нечто подобное.

Говорят только о Вашем прелестном семействе и о том, к чему оно имеет касательство. Я горд, что мне все сие нравится. Меня поздравляют, словно я отец семейства или наставник-аббат. Можете ли Вы поцеловать от меня Ваших домочадцев? Держу пари, что им это понравится и что все обойдется: они только чуть покраснеют, а после три князя посмеются, но Катиш[531] не станет смеяться; Госпожа Жиру[532] улыбнется, а другой аббат заплачет.

Белосельский[533] уехал 5 июня, и мой толстый князь Василий не страдал головной болью. Желал бы я, чтобы молодой князь Василий никогда не заговаривал в Вене с моими близкими знакомками. Ибо вместо того, чтобы сказать ему «Идите спать, дорогой Базиль»[534], ему скажут «пойдем». Проследите за сим как мать или как женщина, на Ваше усмотрение. Что побуждает меня безумно любить прелестную малютку Багратион[535], так это то, что мы все время сравниваем Вас с другими и беспрерывно говорим о дюжине достоинств и полдюжине красавиц. Она мила, и ее общество прелестно. Но, бог мой, какую скуку нагоняют на меня капуцинские носы. И до чего госпожа Демидова похожа на юную дикарку некоего Баллотона[536]!

Дозволяю Вам писать мне и советую меня любить.

Прощайте, достойнейший господин, если бы Вы были вдобавок и галантной дамой, то стали бы не Евой, матерью человеческого рода, но первой в мире женщиной.

Теплице, сего 8‐го дня августейшего месяца

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой [середина августа 1806 г.][537]

В «Златом сердце» я услыхал голос моего нежного сердца. Моей распятой страсти. Я обошел площадь. Вы не хотите иметь дело с моими евреями. Возьмите мою еврейку Кристину. Она проявила доброту: не захотела ничего с Вас взять. Я проявил гордость. Я отказал. И получил за 50 флоринов жилье на ту счастливую неделю, которую Вы мне только что подарили. Израэлитка скинула 30 флоринов с 80, кои она дерзает требовать; но, по правде сказать, жилье сдается с конюшней, в коей у Вас нет необходимости. Так что она нам ничего не уступает.

Генц может там поселиться, и мои кровосмесители тоже, когда прибудут. Я отвечаю за то, что снял. Там девять или десять комнат, а наверху две или три комнаты для Ваших людей.

Вы перестаете что-либо понимать (как только я Вас покидаю) и больше не умеете читать: Колинетта, покинутая Колен-Куром[538], это Ваша знаменитая Мишель[539].

Как приятно вновь увидеть Вас, дражайшая княгиня.

Мои чувства разделяют все в замке и поручают мне передать Вам сие, а Кристина, хотя и прекратила заниматься танцами, подпрыгивает от радости. Скорее уезжайте из Дрездена, ибо я все еще боюсь, как бы Grüne Gevölb[540] не привлек мух, которые повсюду ищут мед. Говорят, король Голландии[541] просит у Вас княжну Катиш. Приезжайте, приезжайте, славный малый, обожаемая женщина. Пейте Вашу Эгру здесь. Ручаюсь Вам, что Вы найдете ее не хуже прежней, а наше общество гораздо лучше.

Две ночи в гостинице для моих юных, любезных князей будут стоить около двух десятков флоринов.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 21 августа [1806 г.][542]

Так вот, ни моральный дух, ни мораль, ни морализирование, высокоморальное к тому же, дражайшая княгиня, не дают мне объяснения, по какой уходящей вглубь веков причине я прозываюсь Шарль Ламораль, как мои предки и мои сыновья. Кто знает? Быть может, дьявол тут вмешается, сам того не ведая, ведь рабу нужен маленький луч надежды, дабы продолжать свое служение. Вечер, весьма долгий и жаркий в нагретой комнате, и оживленная беседа; широкий диван… откровения, соблазнительные истории, полные отчасти сладострастных картин… дерзкие фразы, смешанные с почтением, кое немного сдерживает едва скрываемый пыл…

Наконец с небес снидет справедливость, я на сие надеюсь и заранее их благословляю.

Только приезжайте, если осмелитесь: предупреждаю Вас, что это, как если бы Вы летели на огонь.

Я вовсе не хочу набивать перед Вами цену моей услужливости, моих визитов. Если бы Вы были уродливы, как та датчанка, которую Вы здесь видели, я бы приходил к Вам каждый день из‐за изящества Вашего ума. Если бы Вы были глупы, как госпожа Самойлова[543], я бы видел Вас каждый день из‐за прелести Вашего лица. Отдавать Вам предпочтение и беспрестанно искать встречи с Вами в Теплице и Вене не так трудно; но я бы предпочел Вас и в прекрасные времена Парижа, Рима и Афин, где оставлял бы Вас только на миг ради свидания с Аспазией, если бы Вы не пожелали быть моей.

Я так исправно Вам пишу, что не узнаю себя. Обычно я посылаю куплет, букет. Что-то получаю или не получаю взамен. Неважно. Когда я бываю вознагражден, благодарность мне диктует и сердце пишет. На сей раз есть одно безрассудство и очень мало надежды, хотя, дабы ослепить себя, мне порой хочется ее питать. Я говорю себе: по законам физики, логики и риторики Вы должны были бы стать моей; но любовь — это дитя, не ведающее ни о каких законах, слепое, глухое, но очень любящее все выражать жестами.

Дабы все же доказать Вам, что я во всем разбираюсь, сообщаю, что снял за 40 флоринов то же, что неделю назад сдавалось за 50; и, хоть и против моей воли, предоставляю на одну спальню больше, чем Вам надо, и кухню. Скажу Вам, как императрица, отчитавшись перед князем[544] о диспозиции войск, направленных против Швеции: «Верно ли я поступила, мой учитель?»

Все сие ждет Вас 1 сентября, когда начинается плата за жилье. Потому, дражайшая княгиня, оставьте Ваши беспокойные воды и приезжайте сколь можно быстрее лишить покоя меня. Вы очаруете более, чем обычно, двор Клари, который любит Вас, как и следует. Титина шлет Вам добрые пожелания, что до меня, дорогой аббат, то Вы знаете обещание Вашей Нинон.

Теплице, сего 21‐го августейшего месяца.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, суббота [вторая половина августа 1806 г.][545]

Вот я в Вашем предместье, дражайшая княгиня, и люблю здесь Вас в 120 раз больше, чем когда три дня назад находился в 120 лье от Вас.

Буду любить Вас еще в 120 раз сильнее, ежели Вы немного помешкаете, ибо мне стало известно, что мои баронессы, намного более упитанные и умные, чем Вы, уже здесь. Потому трепещите, как бы я не покинул Вас ради них. Мой агнец скоро приезжает. Это серьезнее. А также великолепные сестры великолепной королевы[546] и, наконец, весь театр Праги.

Оказали ли Вы мне большую любезность, не доставив себе удовольствия заловить какого-нибудь посла в Дрездене, где Вы провели зиму? Посмотрим. Я милостив к Вам. И прощу Ваши преступления, ежели Вы их совершили.

Но я отказываюсь чествовать Вас. Я уже весьма навредил Вам в свете, где я клялся, что у Вас никогда никого не было.

Быть может, я бы ныне опасался Федры и Иокасты[547], ибо Базиль не будет столь суров, как Ипполит, а Николя любит… quiproquo. Вы, вероятно, будете их превозносить, но я ничему не поверю, предупреждаю Вас. Наш министр финансов Цихи[548] прибыл поправить дела монархии, ввести налог с почтовых штемпелей на всех моих любовных письмах, посему, дражайшая княгиня, Вы получите только это до Вашего приезда и гораздо меньше, чем обычно, — здесь. Впрочем, надо быть ушибленным, чтобы любить Вас так же, как в прошлом году. Посмотрим все же, хорошо ли Вы будете себя вести.

Но если нас заново погонят, я больше не хочу, чтобы Вы вновь купили место эмигрантки и меня покинули. Впрочем, будьте покойны. Несмотря на некоторые внешние остатки гнева, всеобщий мир, думаю, наступит ранее, чем через полгода.

Обнимаю моих дорогих всесильных князей и славного аббата, чьи такт, вкус и познания столь часто меня восхищали. Они, конечно, велят Вам безумно любить меня. Княжна Катиш, которая не знает, что это такое, сделает тем временем свои выписки и получит мои похвалы. И я отвезу госпожу Жиру на Гору Линя обсудить правительственные дела. Напомните ей обо мне.

В моей же памяти только Вы и Вы, и тот куст, за который мы зацепились: вчера я вновь увидел его с ужасом.

То была неопалимая купина, ибо я пылал к Вам все так же. Привезите с собой или, если Вы не тотчас же приедете, пришлите мне Генца. Как много у нас будет сказать друг другу! о нас с Вами, дражайшая княгиня. Я буду повторяться. Говорить, что Вы не только восхитительное, но и превосходное создание. Я первый открыл и объявил, что Вы сама доброта. Кстати, о недоброте, правда ли, что Колинетта, брошенная своим Колен-Куром, находится в Дрездене и собирается сюда? Будьте осторожны, мне сдается, что нам было плохо вместе. Оттуда едут, чтобы любить друг друга, и, к несчастью, я с Вами ни разу не ссорился.

Поручите мне снять для Вас дом, иначе я приеду к Вам в Дрезден, и сие меня разорит: мы покупаем дукаты по 9 флоринов. Приезжайте к нам из экономии. Но не экономьте на Ваших чувствах ко мне. Будьте щедры. Дайте себе волю. Я готов Вас вновь обожать.

Теплице, суббота, пробудившись.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Вена, 20 ноября [1806 г.?][549]

Заставить Вас обожать меня — еще не все, надо не заставлять Вас сожалеть обо мне. К чему Вам служат мое восхищение маленькой юной княжной Барятинской, мое знакомство с ней, затем мое общение с княгиней Базиль[550], затем чувства расположения, дружбы, а потом мое обожание, о коем я не сразу догадался, и моя страсть?

О! Начнем жить заново, и будьте благоразумнее. Вернемся на десять лет назад: подумайте, не лучше ли было бы вместо Ваших треклятых вечных успехов полюбить меня раз и навсегда и доверить заботу о Вашем здоровье климату, в котором по меньшей мере есть какой-то здравый смысл? Быть может, мы бы даже отделались всего одним бегством. Быть может, Вы бы упасли нас от второго, возгласив громогласней тех, кто способствовал этой второй войне, что в ней ничего нельзя выиграть, но можно все проиграть.

Божество, перед коим преклонялся Потемкин, воспитанница великой matuschka[551], Вы должны были парить над нашими головами и помешать нам поверить в испанские и английские басни. Вернитесь к нам. Я пришлю Вам мое меню. Вы бы немного чаще, чем в последний раз, бывали в особняке-гостинице Линя, где почти не появлялись, не знаю, почему, и я бы предложил Вам прекрасное жилище, более светлое, чем в последний раз, возле городских стен или на эспланаде[552].

Обед для четырех-пяти мужчин и порой ужин для четырех-пяти женщин. Затем — Теплице вволю и почитание Вас всем миром, при условии, что мое будет особенным. Я окружу приятным всеобщим вниманием моего дорогого князя Базиля. Привезите его, дражайшая княгиня, и наслаждайтесь обществом Ваших детей. Славного, любезного Николя здесь все очень любят. Мы не устаем его хвалить.

Поздравляю Вас с именинами[553]; я дал бы для Вас небольшой спектакль, если бы Вы были здесь; в моем безразмерном доме я устроил в этом году несколько представлений, и на скамьях и соломенных стульях сидели 22 женщины, а столько же мужчин размещались, как могли.

Не забывайте, обожаемая княгиня, Вашего давнего почитателя, который смог оценить Вас лучше всех.

Вена, сего 20 ноября.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.[554]

Извещение, напечатанное в «Журналь де Франкфор» и посланное господам Вальтерам в Дрезден для помещения в других немецких газетах.

Красивая княгиня, еще молодая, хотя она столь прославлена и наделала столько шума в свете, что ей можно дать сто лет, вступившая в свет, будучи ребенком, и уставшая от поклонников, хотела бы завести любовника. От коего требуются лишь красивое лицо, ум и любезность, а также быть весьма обходительным на публике, не слишком хранить верность, если об этом ничего не узнают в обществе, дозволять ей нравиться и не пытаться ни заточить ее в доме, ни стать самому затворником, уметь играть в комедиях, стяжать в свое время разного рода успехи, отличаться приятными талантами, отменным умением вести беседу и не быть чересчур нежным. В особенности нет нужды в его страсти и восторгах. Он даст знать о себе, обратившись в отдел извещений.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.[555]

Уходите каждый вечер на две-три минуты раньше остальных, дабы доставить мне удовольствие услышать, как о Вас говорят. Вот и вчера вечером раздался всеобщий хор похвал достоинствам Вашего лица, сердца и ума. То я, дражайшая княгиня, знающий Вас, воздал хвалы Вашему сердцу. Что до остального, довольно увидеть Вас всего одно мгновение. Так вот, сие сердце, стань оно податливым, еще более украсит лицо и ум. Больше никаких «Спасибо за ответ», если только Вы не хотите сказать мне, как та глухая дама, которую Ванчура[556] так смешно передразнивал: «Я сдаюсь все же». Вы разменяли, не знаю, как, Ваше сердце на россыпь мелочи. Вы не сможете собрать всю эту россыпь так же, как части нашего тела соберутся вместе в долине Иосафата. Потому Вы не обязаны любить меня более, чем у Вас получается. Но Вы могли бы поступать так, словно Ваше сердце вполне цело, а я бы скрыл от общества, от Вас и от себя мое глупое сердце, то, что, движимое желанием, клянусь Вам, все переполнено нежностью.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.[557]

Меня разбудили и подали Ваше письмецо, и я не сержусь, хотя мой сон священен. Сие вполне доказывает, что я Вас люблю. Но как оно мило, это письмецо. Милее тех, что я получаю от Вас каждый день. Да, я знаю: Вы меня любите. Зачем Вы оправдываетесь? Мне известна разница между кокетством и желанием нравиться. Вы хотите нравиться всем, и в этом нет ничего плохого. Впрочем, разговор о путешествиях весьма невинен. Этот господин весьма любезен, и я почти заставил его обещать, что он будет в Вене тогда же, когда и мы. Конечно, Тит влюблен, но вовсе не ревнив[558]. Я уверен в Вас, дражайшая княгиня. Репетиция — в час дня. До того времени я надеюсь еще встретить Вас не раз. Но я должен отправиться на завтрак к хорошенькой малышке-еврейке[559], она придет посмотреть, как мы играем.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д. [Теплице, осень][560]

Ваш ум слишком привык ко мне. Ваши чувства притупляются, хотя и не служат Вам. Ваше сердце пресыщается, хотя его ничто не питает, а Вашему вкусу для пробуждения необходима моя чрезмерная любовь. Нынче, любезная Араминта[561], я хочу, чтобы Вы написали мне в ответ записочку, не оставляющую без надежды, хотя и не подающую ее, и доказывающую, что я не совсем не прав, любя Вас.

Бог мой! Весь день Вы всех околдовывали! Как Вас слушали и восхищались Вами! Видели ли Вы, как все глаза были устремлены на Вас, как Вас слушали, замерев? Мне все сие не нравится; ибо так Вы вскружите голову тем немногим в Вене, у кого она еще на месте.

Ваш голос столь же прекрасен, сколь другой голос мил. Мы и впрямь стоим сей пары, не так ли? Мой приятель одержал блистательную победу, так как Бельмонте[562] не осмелился прийти. Проницательный Кастелафар[563] написал ему, чтобы он не приходил, и что с другим обращаются лучше, чем с ним. Итальянец побежден Бельгией, но Пруссия и Америка не побеждены. Между тем Бельгия принесла бы Вам больше. У моего приятеля более трогательная любовь. Моя всего лишь вызывает сочувствие. Он ничего не получил, а я и того меньше. Сие трудно осознать. Вчера Марков, дав нам понять, что мы ничего не стоим, что нам это известно и что мы хорошо знаем друг друга, собрал нас вместе. Наш кюре благословил наш союз. Наш нотариус составил контракт.

Опасайтесь воздуха Теплице, моя бесценная. От отчаяния травятся. Я не хочу давать жизнь: но я не хочу и терять ее, как та бедная девица, которая, умирая от руки своего любовника, продолжает справляться о его самочувствии, ухудшившемся от того, что на него подействовал тот же яд или с ним случился апоплексический удар от угрызений совести.

Здесь больше великодушия, чем в России. Там больше любезности. Вот разница. Запрещаю Вам быть столь любезной. Но я бросаю вызов той, которую Вы заставите меня любить: мне было бы невозможно повиноваться Вам. Спасибо за ответ.

Я не пишу Вам стихов. Это хуже. Кристина только что вошла. Я закончил мое письмецо. Я не хочу, чтобы подумали, до какой степени я глуп, чтобы так любить Вас; я всегда скажу, что это шутка, что Вы слишком восхитительны, чтобы любить Вас и чтобы я мог когда-нибудь поверить в Вашу благосклонность.

Но это подлинная правда, и не бахвалясь своей любовью, искренней, идущей от сердца, скажу, что третьего дня, не зная, где это сердце успокоить, освободив его от всегдашней заботы, предавшись на волю случая, предпочтя пастораль, я отправился в сад и был очарован встречей со служанкой, очищавшей газон от опавших листьев, которые она складывала в корзину. Любовь (вовсе не к ней) понудила ее освободиться от этой корзины и позволила мне вспомнить о Вас.

Вчера Ваши волосы заставили меня продаться дьяволу, поскольку я не мог отдаться Вам. Бог мой, как милы ваши записки, Ваша и Катиш, сколько в них хорошего вкуса. Я, конечно, прав, но все же я браню себя за то, что вижу Вас такой, какой вижу. Выражение «любить до безумия» было придумано для меня.

Прикажите подать лошадей в половине седьмого, дражайшая княгиня.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.[564]

Любовный вздор на время прекращен по причине своего рода усталости, выказанной Вами с приятностью по его получении. Есть только одно средство исцелиться, и то, что Вы послали мне, дабы доставить мне радость, повергает меня в страх. Мои недуги меня вовсе не мучают. Вы не услышите меня как томного влюбленного, который говорит с Вами о своей несчастной любви. Оставьте у себя Вашу склянку и заберите у меня подаренный Вами любовный напиток, дражайшая, прекрасная, божественная и невыносимая, которую я устыжаю и обожаю.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.[565]

«Она гордая, но честная», — говорит Фрипорт о Линдане. «Она часто отказывается от ужина… по причине здоровья», — говорит Полли[566]. Полагаю, Вы и впрямь такая, но надеюсь, что нынче голод выгонит волка из леса и благодаря сему мы будем лицезреть Вас на два с половиной часа дольше.

Если бы Вы были женщиной из плоти и крови, Вас тронул бы сей счет до минуты. Я похож на иудеев, бросивших своего Бога ради идола. Мой идол — Вы, и Вам известно, из чего идолы сделаны. Статуя красива. Я доволен скульптором. Но вот беда. Ее выражение лица не дает к ней приблизиться. Страшно услышать ужасное пророчество. Если бы Вы были только статуей, Вас можно было вертеть, как угодно. И держу пари, что я бы смог Вас полюбить.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.[567]

Порой, дабы остудить кипящую кровь и утишить буйство чувств, надо уйти от Вас, как вчера, и подумать, не веря в это, что, раз нам было хорошо вместе, стало быть, мы живем, как муж и жена.

К примеру, я был вполне счастлив вчера провести рядом с Вами девять часов кряду. Вам-то это все равно, бездушное тело и бестелесная душа. Кристина велит осведомиться у Вас, не желаете ли Вы прогуляться. Страх остаться без Вас победит мой страх, когда я буду в карете.

Отвечайте поскорее и по оплошности (ибо, как Вы говорите, она не доказывает любви) напишите: да, прогуляемся, люблю тебя.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д. [лето или осень 1805 г.?][568]

Порой за вас ходатайствует передо мной Ваше лицо. Порой — Ваш ум. Ваше письмецо, к примеру, — очаровательно. Довожу все же до Вашего сведения, что Лобковиц, когда после ужина она уединяется со своим мужем[569] в амбразуре окна, Вас намного превосходит.

Отчего у Вас не курносый носик? Обладатель черного портфеля пролез бы в окно, и меня бы уже любили или ненавидели.

Ужасно то, что нет ни того, ни другого. Как можно притязать на благоразумие и отправляться гулять по такой погоде?

Ваше сердце похоже на гору Теплице, какой она видится нынче. Гору, покрытую снегом.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.[570]

Вы, должно быть, не так понятливы, чтобы поверить, что кого-то любят больше, чем Вас? Условимся покамест, что невозможно, чтобы Вы в это поверили. Сей господин и я не сказали ничего, достойного внимания. Мне захотелось потешиться и над Вами, и над ним и посмотреть, станете ли Вы ревновать или останетесь уверенной в себе. Мне немного досадно, что мои обхождения не принесли большего. Отлично видно, что это человек из другого мира. Довлеет Вам быть человеком мира сего, коего я люблю более всех.

Приходите как можно раньше.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.[571]

Я обещал Кристине быть нынче добрым отцом. Но я поспешу навстречу любви и дружбе, как только вырвусь из рук брадобрея.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д. [1805 г.?][572]

Отчего Вы нынче лишаете омовения столько прелестей? Если к Вам придут с визитом, пришлите мне срочно, дражайшая княгиня, жителя полей[573]. Вы заставите меня носиться по ним, дабы Вам понравиться: если бы я его искал, Вы бы меня туда отправили.

Вы уже отходите ко сну? Вы меня ждете? Мой аббат, поскорее, иначе лечу к Вам.

[Приписка по-немецки: приглашение на представление комедии «Барого»[574].]

Екатерина II (1729–1796), урожденная София Фредерика Августа, принцесса Ангальт-Цербстская, императрица Всероссийская (с 1762 г.)

Портреты

В 1783 году Екатерина II сочинила по-русски совместно с Львом Нарышкиным «Письмо каноника» и «Ежедневную записку общества незнающих» и опубликовала их в журнале «Собеседник любителей российского слова» (1783, т. VII и VIII), который выходил под руководством княгини Екатерины Романовны Дашковой. Между тем «Записка» пародировала заседания Российской академии, председателем которой была та же самая княгиня Дашкова; отношения между ней и Нарышкиным после этой публикации испортились, и продолжения публикаций не последовало[575]. Екатерина писала об этом Гримму: «Чтобы Вас посмешить, хотела я Вам послать переводы кое-каких шуток из журнала со всякой всячиной: среди прочего рассказано там про „общество незнающих“, на две палаты разделенное <…>. В палатах этих толкуют обо всем вкривь и вкось: вторая рассуждает, а первая ей материи подбрасывает; и все сие так серьезно, так натурально, что читатель может со смеху лопнуть, а кое-какие фразы войдут в пословицы: но слишком уж хорошо написано, и авторы с издателями повздорили; издатели тем сами себе повредили: ведь прежде веселил их журнал и город, и двор» (19(30) декабря 1783)[576]. Тем не менее в 1787 г. Екатерина вернулась к идее создания игрового литературного общества и основала вместе с теми, кто сопровождал ее в путешествии в Тавриду, эрмитажный кружок, в рамках которого было сочинено несколько комедий и драматических пословиц.

Принц де Линь [Аттестат в незнании] [1787][577]

Пред лицом знатоков незнания всем незнающим привет.

Изучили мы распорядок дня великой государыни и, удостоверившись, что помимо познаний своих не знает она ничего, полагаем, что можем выдать ей аттестат, о коем она нас просила. И вот почему.

Встает она в 6 утра и чем занята? Только и делает, что читает, сочиняет безделки вроде кодексов, уставов и законов, в малом своем хозяйстве наводит порядок и по временам взгляд на него бросает. Все сие дело нехитрое. Обедает в полдень и о чем беседует? Об одних лишь пустяках, вроде вещей, каких сроду никто не говорил и не делал, ибо ежели, пользуясь свободой, ею предоставляемой, на хитрость пойти и заставить ее о себе самой говорить, станет она отвечать, и понимая, что слова и дела ее сплошь вздоры, незнание свое охотно обнаружит.

Два часа она тому доказательства предоставляет, а затем в свои покои возвращается. О чем там говорит? что там делает? Ничего не говорит, потому что пребывает в одиночестве и думает только о безделицах, вроде участи подданных своих, которых, как слышно, желает счастливыми соделать.

В чем же сие счастие заключается? В милостях, благодеяниях, подарках. Хорошо счастие.

Из покоев своих выходит в шесть пополудни. Чем занята? Только и делает, что всем угождает, ибо незнающих ищет: но кто ж ее в том превзойдет?

Так велика ее простота, что сочли незнающие делом самым почтенным незнанием щеголять: но в том не преуспели, и коль скоро лишились мы незнающих в том же роде и ей немногим уступающих, как то Монтескье, частенько подобными же вздорами забавлявшийся, Вольтер, к ее незнанию ревновавший, Руссо, вялости ее слога могший позавидовать, принуждены мы от их имени выписать ей сей аттестат в незнании, не надеясь никогда с нею сравняться: однако ж льстим себя надеждой, что в деле сем знаем толк.

Вследствие чего объявляем ее не знающей вовсе ничего и братьям и сестрам ее возлюбленным ставим в пример, дабы следовали они по ее стопам. Ибо так нашей душе угодно.

Людвиг Кобенцль. А. Д. Мамонов. Линь. Нассау. Сегюр

Принц де Линь [Диплом о незнании] [1787][578]

Верным друзьям нашим, незнание привечающим, а от дверей любой академии удаляющимся, привет. Получив от славной незнающей прошение об аттестате, потребном для того, чтобы вступить в пользование правами, привилегиями, прерогативами и льготами, нашей августейшей корпорацией предоставляемыми, предписали мы ей вручить нашему секретарю доказательства и грамоты, на коих она оное прошение основывает. И коль скоро следует из сих подлинных документов, что:

1) вышеозначенная незнающая ни читать, ни писать не умеет;

2) ни на одном языке говорить красно не способна;

3) в малых владениях своих насадила незнание самое удовлетворительное, загасивши яркий свет нетерпимости, заменивши древние и почтенные обычаи такими законами и указами для дворянства, купечества и стражей, ее земли охраняющих, какие по вкусу могли бы прийтись только незнающим вроде Монтескье, Локка и проч.;

4) мысли об истории ее прихода, под ее диктовку записанные[579], чуждаются благородного педантства и изящного многословия, какое отличает все истории мира, монахами и отцами церкви сочиненные;

5) вместо того чтобы приходы свои охранить от шарлатанства и безумств мистических ученою методой и властным произволом, ограничилась она тем, что сии заразительные безумства высмеяла в комедиях[580], где морали, веселости и острого ума полно, а учености нет ни капли;

6) составила она словарь на двух-трех сотнях языков[581], с благородной целью множество других толстых книг отменить и сделать так, чтобы никто их не читал;

7) наконец, предоставила тысячу других доказательств полного незнания всего, что касается до практической философии, которую по незнанию своему предпочитает она философии умозрительной, и стремления мораль почерпывать в собственном сердце, а не в книгах преподобных отцов-доминиканцев,

по всем этим причинам, желая прошение истицы удовлетворить, мы ей выдаем, даруем, уступаем, жалуем аттестат в незнании и желаем, чтобы вследствие сего смогла она принимать участие в наших собраниях и после нас в оных председательствовать, невзирая на протесты всех академий европейских.

Как мы наше имя написать не умеем, вместо сего ставим крест.

Екатерина II. [Грамота о незнании][582]

Я, из незнающих самая незнающая, имею два аттестата подписанные: под первым подписи поставили пять владетелей, себя незнающими объявивших, под вторым — почтенный собрат, утверждающий, что имя свое написать не умеет и посему ставит вместо подписи крест, однако ж утверждает он сие в двух строках весьма четко выведенных и без единой ошибки против орфографии, а креста никакого в конце сего аттестата не видать, по каковой причине объявляю я свои права незнающей стесненными по вине секретаря или составителя оного аттестата, ибо говорит он, что имеет доказательства и грамоты, на коих я свое прошение основала. Но как не представляла я ему никогда ни доказательств, ни грамот, ни прошений, сомнительно, чтобы он их видеть мог. Засим заблагорассудилось ему мои права не на том основать, на чем должно. Права мои во мне самой заключаются и нигде кроме. Вот в чем состоят:

1) Родилась я незнающей.

2) Никогда ничему не училась, разве что читать и писать, да и то недолго.

3) Сама только то и делаю, что с пятого на десятое перескакиваю, а сие для науки отнюдь не сподручно.

4) Никогда не случалось мне чужие речи слышать без того, чтобы не взяла меня охота из сих речей кое-что исключить или кое-что к ним прибавить, не оттого, Бог свидетель, что желаю себя знающей выставить, но исключительно оттого, что желаю сбыт этого товара, который, признаюсь, может нам порой очень сильно пригодиться, облегчить для себя и собратьев своих.

5) Наивернейшее доказательство незнания моего сводится к шести бесценным словам; сей Палладиум незнающих в том заключается, что там, где недостает мне образования, говорю со всем смирением: Я об сем ничего не знаю[583].

6) Никакой ученый лучше не скажет.

7) Сказанные ученые на мои вопросы отвечать не умеют.

8) Нет у меня грамот о познаниях и учености ни от какой компании, которая ими промышляет.

9) Я спорить не люблю.

10) Других слушаю охотно.

11) Надеюсь, что все доказательства сии вместе собранные за меня говорят со всею очевидностью[584].

12) Вверяю судьбу свою праведному судье, которого на сей случай изберут.

NB. Само собой разумеется, что покорюсь любому решению, какое он вынесет, и приму его с радостью.

Принц де Линь. Портрет покойной государыни Ее Величества Императрицы Всероссийской [1797][585]

Екатерина Великий (надеюсь, что согласится Европа с сим именованием, какое я ей присвоил), Екатерина Великий преставилась[586]. Страшные эти слова с трудом произнести можно. Вчера не сумел бы я их вывести; но сегодня стеснение одолею, чтобы ее изобразить, как должно.

Сей набросок ее черт или, вернее сказать, все сии маловажные черты на звание анекдотов не притязают: только для того их здесь привожу, чтобы ее портрет хоть сколько-нибудь сходный набросать; вот что мне на ум приходит нынче, когда стремлюсь сердце, сим ужасным происшествием уязвленное, чем-либо занять.

Фигура ее известна по картинам и реляциям и почти повсюду воспроизведена достоверно. Еще шестнадцать лет назад была она очень хороша собой[587]. Заметно было, что скорее красива она, чем миловидна; величие чела ее смягчали глаза и приятная улыбка, но чело было всего красноречивей. Не стоило Лафатером быть[588], чтобы на нем прочесть, точно в книге, гений, справедливость, правоту, отвагу, глубину, ровность, кротость, спокойствие и твердость; широкое сие чело обличало богатство памяти и воображения; заметно было, что в сей голове для всего есть место; подбородок слегка заостренный вперед не слишком выдавался, но и втянут не был и вид имел благородный[589]. Правда, овал лица обрисован был нечетко, но не мог не нравиться бесконечно, ибо на устах прямота и веселость обитали. Надо полагать, была она некогда свежа и с красивой грудью: впрочем, не в ущерб талии, тоненькой и хрупкой; но в России быстро женщины полнеют. Была она опрятна, и когда бы не стягивала волосы слишком туго, а позволила им свободно падать, имела бы вид куда более привлекательный.

Не заметно было, что она малого роста[590]; сказала мне однажды очень неторопливо, что отличалась прежде чрезвычайной живостью, — однако ж в сие поверить не было никакой возможности. При входе в гостиную неизменно делала по-мужски три русских поклона: направо, налево и вперед. Все в ней размеренно было и продуманно. Искусством слушать владела в совершенстве, а ума имела столько, что даже когда думала о другом, казалось, что все слышит. Никогда не говорила ради того, чтобы говорить, а тех, кто с нею говорил, возвышала. Впрочем, у императрицы Марии-Терезии чар пленительных больше имелось: с первого взгляда всем угождала и всех покоряла: увлекалась сама желанием нравиться всем на свете, а изящество ее давало к тому средства более естественные.

Наша императрица восхищала. Российская производила поначалу впечатление менее сильное и покоряла постепенно.

Обе в том сходствовали, что даже при конце света, когда impavidas ferient ruinae[591], остались бы непреклонны. Великие их души от превратностей броня защищала: энтузиазм предшествовал одной и следом шел за другой.

Не будь Екатерина Великий женщиной, имей она возможность мужскими делами заниматься и все самолично видеть, повсюду бывать, во все подробности входить, не осталось бы в ее империи ни единого злоупотребления. В остальном же была без сомнения более великой, нежели Петр I, и никогда бы позорный прутский мир не заключила[592]. Напротив, из Анны и Елизаветы мужчины получились бы посредственные, но родившись женщинами, правили они не без славы[593]. Екатерина II их достоинства присоединила к другим, которые ее соделали не столько самодержицей, сколько созидательницей собственной империи. Политиком была несравненно более великим, нежели сии две императрицы; в отличие от Петра Первого, никогда на риск не шла и хоть воюя, хоть миротворя, из всех испытаний победительницей выходила.

Были у императрицы все прекрасные, то есть все великие свойства Людовика XIV. Сходствовала с ним щедростью, празднествами, пенсиями, приобретениями, роскошью. Двор свой содержала лучше, ибо ничем театральным и преувеличенным не грешила. Зато смесь мундиров военных c пышными азиатскими нарядами тридцати различных народов вид имела внушительный. Не столько тратя, Людовик себя почитал nec pluribus impar[594], а Александр — сыном Юпитера Амона[595]. Речи ее без сомнения драгоценны были. Но сама она им по видимости значения не придавала. Внешнего обожания не требовала. При виде Людовика XIV все трепетали. При виде Екатерины II все успокаивались. Людовик от славы хмелел: Екатерина ее искала и добывала, но головы не теряла. А было от чего во время триумфального нашего и романического путешествия по Тавриде — нескончаемой феерии с сюрпризами, эскадрами, эскадронами, иллюминациями на каждом шагу, волшебными замками, садами, ради императрицы разбитыми за одну ночь; было от чего посреди побед и почестей, когда видела она у своих ног валахских господарей, кавказских царей, лишившихся престола, семьи гонимых государей, которые у нее помощи или убежища просили. Не вскружилась у нее от всего того голова; на поле Полтавской битвы[596] услышал я от нее: «И вот на чем держатся империи: один день все решает. Не сделай шведы той ошибки, на какую вы, господа, мне указали, мы бы здесь не стояли».

Ее Императорское Величество о роли рассуждала, какую должна в мире играть, но знала, что сие всего лишь роль. Пришлось бы ей другую роль играть в другом звании, так же хорошо бы ее исполнила благодаря своему здравому уму. Но роль императрицы лучше шла к лицу ее, к походке, к величию ее души и к огромности ее гения, столь же обширного, что и империя, коей она управляла. Она себя знала и знала цену заслугам. Людовик людей выбирал по вдохновению или склонности. Екатерина выбор совершала на свежую голову и каждого человека на место ставила, ему подобающее. Часто мне говорила: «Не могу без смеха видеть, как пугается генерал или министр, когда я с его врагами милостиво обращаюсь. Но мне-то, думаю, они не враги. К их услугам прибегаю, потому что есть у них таланты: а прочие мне смешны, коли полагают, будто откажусь я от услуг тех, кого они не любят».

Часто даже милости оказывала попеременно то одним, то другим, и оттого все они усердие удваивали и за собой больше следили. Именно насчет всех этих способов себе покорять, но самой никому не покоряться, написал я ей однажды: «Сколько разговоров о кабинете петербургском! Между тем не знаю я кабинета более крошечного, ведь всего-то в нем несколько дюймов. Простирается он от одного виска до другого, от переносицы до лба»[597].

Покидая одну из губерний, ею посещенных, и уже садясь в карету, продолжала императрица осыпать тамошних жителей похвалами, благодарностями и дарами. Я ей сказал: «Кажется, Ваше Величество всеми этими людьми премного довольна. — Вовсе нет, — отвечала она. — Но я хвалю очень громко, а браню очень тихо»[598].

Всегда произносила она добрые слова, и я могу таковых тысячу привести: но никогда острых слов не произносила[599]. «Разве не правда, — спросила она у меня однажды, — что вы от меня никогда игры словами не слышали? Вы не ожидали, что я так глупа?» Я ей отвечал, что, по чести говоря, почитал нужным в разговоре с ней всегда ум свой брать на изготовку, что она себе все позволяла и с истинным фейерверком сходственна: и что больше мне по душе ее небрежная беседа, которая возвышенной становится, лишь только доходит дело до прекрасных страниц истории или государственного управления, до эпизодов трогательных или великих.

«Какой вы себе меня представляли?»[600] — «Высокой, сильной, с глазами, как звезды, с большими фижмами». Она об сем вспоминала со смехом: и частенько меня в сем упрекала. «Думал, — прибавил я, — что надобно Вами только восхищаться. А сие дело очень скучное». Именно в сем контрасте простоты во всех ее речах с великими ее деяниями и был источник ее пленительности. Смеяться могла над убогостью, над цитатой, над глупостью, забавляться разным вздором. Запоминала самую ничтожную шутку и пускала ее в ход самым курьезным образом. Рассказал я ей, как ответил одной петербургской даме, которая меня тем попрекнула, что я у нее в гостях говорил мало и вид имел скучный. Сказал, что узнал о тяжелой болезни тетушки, которая меня воспитала: мол, она уже одной ногой в могиле. С тех пор когда императрица в дни больших празднеств начинала скучать, говорила мне порой: «Я вот-вот лишусь дядюшки». Тотчас за моей спиной слышался шепот: «При дворе объявят траур». Принимались искать сего дядюшку в альманахе, но найти не могли.

«Не правда ли, — сказала она мне однажды, — что для Парижа у меня бы остроумия не хватило? Уверена, что если бы туда отправилась, по примеру соотечественниц моих, меня бы на ужин не позвали». В разговорах со мной себя порой называла «Ваша непоколебимая», потому что однажды, когда мы о душевных свойствах рассуждали, я ее таковой назвал[601]. Слово сие, которое она в течение четверти часа нарочно произносила, подчеркивая его звучность и величавость, ее забавляло, особенно когда она, чтобы оно еще длиннее сделалось, говорила так: «Во мне, следственно, много непоколебимости».

«Как быть? — говорила она мне, — я только то знаю, чему меня выучила мадемуазель Кардель[602]. Она была старая гувернантка из французских беженок. Она меня выучила тому, что для брака с соседом требовалось. К иному мы с мадемуазель Гардель не готовились».

В одном из писем ко мне, писанном во время последней войны со Швецией, когда шел морской бой: «Ваша непоколебимая пишет Вам под гром пушек, от которых дрожат стекла моих покоев»[603]. Никогда не видел я ничего более разумного и стремительного, чем ее распоряжения во время сей неожиданной войны, собственной ее рукою писанные и отсылаемые князю Потемкину во время нашей осады Очакова. Внизу приписка стояла: «Верно ли я поступила, учитель?»[604].

Императрица себя всегда в незнании винила[605]: однажды со мной о сем предмете разговорилась, а я ей доказал, что знает она наизусть Перикла, Ликурга, Солона, Монтескье, Локка, знает все про Италию и Францию недавних времен и вообще про историю всех стран; сказал ей: «Коль скоро Вашему Величеству угодно, скажу о ней то, что слуга отца Гриффе[606] о нем говорил, когда мне жаловался, что никогда не знает его господин, куда положил свою табакерку, перо и носовой платок: „Право слово, сей муж не такой, как вы думаете: кроме науки, ничего не знает“».

Императрица своим мнимым незнанием пользовалась, чтобы насмехаться над врачами, академиями, полуучеными и лжезнатоками. Я с ней соглашался в том, что в живописи и музыке она познаний не имеет[607]; однажды даже ей доказал чуть убедительнее, чем она хотела, что и в архитектуре у нее вкус посредственный. «Согласитесь, — сказала она мне, показывая свой новый дворец московский[608], — что эта анфилада великолепна». «Красива, как больница, — отвечал я, — но для царской резиденции ничтожна: для каждых покоев двери слишком велики, но малы для такого длинного ряда комнат, которые все, как в Вашем Эрмитаже, одна на другую похожи».

Несмотря на некоторые изъяны в архитектуре и пристрастие ее, хорошо мне известное, к одиннадцати домам готическим[609], публичные и частные здания, при ней выстроенные, сделали Петербург красивейшим городом мира. Собственные ее вкусы заменяли ей тот вкус, какого я за ней не признаю, чтобы не восхищаться ею беспрестанно. Однако ж собрала она в своей резиденции совершенные творения всех родов. Хвалилась, что в медалях сведуща. Я за то не поручусь.

Но слух ее антимузыкальный препятствовал ей механизмом стиха овладеть, хотя мы с графом де Сегюром[610] во время плавания по Борисфену[611] пытались ей в том помочь, а она нам в ответ: «Видите, господа, вы меня только оптом хвалите, в розницу же незнающей находите». А я ей возразил, что одной наукой овладела она в совершенстве. — «Какой же?» — «Наукой впопадности»[612]. — «Этого мне не понять». — «Ни единого разу Ваше Величество ничего такого не произнесли, не повелели произнести, не переменили, не приказали, не начали и не закончили, в чем бы в ту минуту нужды не было». — «Быть может, — отвечала она, — это дело недурное. Но приглядимся получше. Блеском части своего царствования обязана я князю Орлову: это он присоветовал мне флот в Архипелаг отправить[613]. Тавридой обязана я князю Потемкину[614], а равно и изгнанием всякого рода татар, которые вечно империи угрожали. Лишь одно сказать можно: я этих господ воспитала. Победами обязана я фельдмаршалу Румянцеву. Вот что я ему сказала: господин фельдмаршал, будет схватка; лучше самому бить, чем битым быть. Захватом Пугачева, который едва до Москвы не дошел, а то и дальше, обязана я Михельсону[615]. Поверьте, все дело в том, что я в людях счастлива; а если подданные мною сколько-нибудь довольны, то лишь оттого, что я в правилах своих тверда и со всеми обхожусь ровно. Тем, кого на службу принимаю, даю много власти. Если в губерниях, граничащих с Персией, Турцией и Китаем, кое-кто сие во зло употребляет, тем хуже для них. Я про то разузнать стараюсь.

Знаю прекрасно, что там говорят: покарают нас Господь и императрица. Но один высоко, а другая далеко. Вот каковы мужчины, а я всего только женщина». Еще сказала она: «В Вашей Европе, ручаюсь, меня терпеть не могут. Только о том и толкуют, что я разорюсь: слишком, мол, много трачу. А в моем малом хозяйстве между тем дела идут потихоньку».

Она эти слова любила, и когда хвалили ее за порядок и трудолюбие, ответствовала часто: «Надо же за малым своим хозяйством приглядывать».

Слова же ее «я этих господ воспитала» напомнили мне о тех, коих ради отдохновения или разделения своих трудов удостаивала она самого сокровенного доверия и кого из сочувствия во дворец приглашала. Сила ума ее сказывалась в том, что именуют неточно слабостью сердца. Никто из сих людей никогда ни власти, ни влияния не получал, но Ее Императорское Величество самолично их к делам приобщала, когда почитала доверия достойными; приносили они пользу. Право же получали почетное говорить правду и правду выслушивать. Так, видел я, как граф Мамонов[616], этой доблестью обладавший в совершенстве, всегда готов был милости лишиться: противоречил, покровительствовал, советовал, настаивал, возражал. И видел я, что были ему за это благодарны, что восхищались его верностью дружбе, честностью и постоянным желанием творить добро и добрым быть.

Говорила мне: «Мотовство мое, о коем так много говорят, есть не что как бережливость; все потраченное остается в России и однажды ко мне воротится. Кое-что еще у меня осталось; но как вы мне открыли, что продадите, проиграете или потеряете брильянты, кои я вам подарю, вот вам кольцо с портретом моим, которое всего лишь сто рублей стоит».

Одаривала она по самым разным причинам: помимо той щедрости государя великого и могущественного, о которой я уже говорил, дарила еще из благородства прекрасной души, из благотворительности доброго сердца, из женского сострадания и из желания наградить верных слуг. Не знаю, в уме ли тут было дело или просто в стиле ее души, но она всему удивительный вид сообщала. Например, написала графу Суворову: «Вы знаете, что я без очереди не произвожу в чины. Но вы сами произвели себя в фельдмаршалы»[617].

В путешествия всегда с собой брала табакерку с портретом Петра I и мне говорила: «Сие ради того чтобы в каждую минуту спрашивала я себя: Что бы он приказал, что бы он отстаивал, что бы сделал, будь он на моем месте?»[618]. Уверила она меня, что Иосифа II любила не только потому, что он в каждодневном общении с нами любезен был, но и потому, что Петра I напоминал деятельным своим нравом и желанием учиться и учить, а равно и преданностью государству. «У него ум серьезный, говорила она мне, и однако же приятный. Занят он всегда вещами полезными, и ум его никогда трудиться не прекращает. Горе тем несправедливым людям, который не поняли, чего он стоит».

Императрица своим духовенством была горячо любима, хотя часть могущества и богатства у него отняла[619]. Когда Пугачев поднял свой бунт, он вместе со своей шайкой врывался с саблей наголо в церкви и требовал, чтобы священники молились за него; один священник при виде его взял Святые Дары и двинулся ему навстречу со словами: «Доверши свои злодеяния, негодяй, убей меня, когда у меня в руках тело Господа нашего Иисуса Христа. Отруби мне голову, если посмеешь. Я сейчас молился за великую нашу императрицу».

Невозможно было при императрице ни о Петре I, ни о Людовике XIV дурное слово сказать, не говоря уже о религии и нравственности. Разве что острое словцо можно было себе позволить, но, однако ж, под покровом, чтобы она посмеялась тихонько. Себе никогда острословия не позволяла в этом роде, и никаких личностей; но порой в присутствии той особы, которой шутка касалась, отпускала словцо совсем не обидное, которой самой особе этой удовольствие доставляло.

Вырвалось у меня однажды замечание насчет Людовика XIV, когда мы с императрицей в Царском Селе прогуливались; еле вымолил себе прощение. «Все же, — сказал я ей, — не может Ваше Величество не признать, что великому сему королю для прогулок требовалась всегда прямая аллея не менее 120 футов ширины вдоль канала столь же широкого: в отличие от вас, не знал он, что такое тропинка, ручей и луг».

Имел я случай убедиться в ее отваге. Перед въездом нашим в Бахчисарай[620], дюжина лошадей, чересчур слабых для нашей большой шестиместной кареты, понесли, а вернее сказать, нас понесли к оврагу. Сомнений не оставалось, что мы свернем себе шею. Я бы сильнее испугался, когда бы не захотел проверить, испугалась ли императрица. Она безмятежна была, как давеча за завтраком.

С книгами для чтения нелегко было ей угодить. Ни слишком грустных не желала, ни слишком тонких, где ума и чувства в избытке. Любила она романы Лесажа; любила Мольера и Корнеля. «Расин не по мне, — говорила она, — исключая „Митридата“». Некогда смеялась над Рабле и Скарроном; но после об том не вспоминала. Она все легкомысленное или внимания не достойное в памяти не держала, но достойное не забывала никогда. Любила Плутарха в переводе Амио[621], Тацита в переводе Амело де ла Уссе[622] и Монтеня. «Я галльская жительница Севера, — говорила она, — я только старый французский язык понимаю. Новый мне непонятен. Захотела я попользоваться Вашими господами-остроумцами на — ист[623], испробовала их. Иных к себе пригласила, с иными переписку завела[624]. Они мне наскучили, а меня не поняли[625]. Другое дело — мой добрый покровитель Вольтер. Знаете ли вы, что это он меня в моду ввел? Отплатил мне сторицей за то, что я его всю жизнь с охотой читала: он, забавляя, множеству вещей меня научил»[626]. Императрица современную литературу не любила и не знала, и в логике сильнее была, нежели в риторике. Легкие ее сочинения, как, например, комедии, имели цель нравственную, как то критика путешественников[627], модников, мод, сект и, главное, мартинистов, коих почитала она опасными[628]. Все письма ее ко мне полны великих идей, могучих и на редкость светлых, порой критических и даже язвительных, особливо когда что-либо в Европе ее возмущало, а равно веселости и добродушия. В слоге ее больше ясности, нежели легкости. Ее «История России»[629] не уступает, на мой вкус, «Хронологическим таблицам» президента Эно[630]. Но мелкие оттенки, прелестные детали, колорит ей не давались. Фридрих II с колоритом тоже не был в ладу, но зато все прочее в его сочинениях нередко обнаружить можно; литератором он был лучшим, чем Екатерина.

Порой говорила она мне: «Все бы вам надо мной насмехаться. Что я такого сказала?» — «Старое французское слово, которое нынче уже не в ходу, а другое слово произнесли неверно. Ваше Величество, например, вахханка говорит вместо вакханка». Обещала она мне исправиться, а потом опять меня смешила, когда, например, очень любезно кому-то любезность делала и биток посылала прямо в лузу, отчего я дюжину рублей выигрывал.

Самый главный ее обман в том заключался, чтобы не все говорить, что она думала и знала: но никогда ничего двусмысленного, ничего лукавого с ее уст не слетало. Была она слишком горда, чтобы обманывать: а когда обманывалась сама, то, чтобы сие исправить, на свою удачу полагалась и на власть над событиями, кои себе покорять любила. Правда, мелькали у нее кое-какие мысли касательно изъянов, какими конец царствования Людовика XIV был омрачен, но рассеивались, как дым. Я один в целом свете видел, что когда турки ей войну объявили, сие заставило ее заподозрить ненадолго, что нет в мире ничего прочного, а слава и успех суть вещи зыбкие[631]. Но спустя четверть часа вышла она из своих покоев с таким же ясным лицом, как и до получения известий, и уверенностью ее вся Империя прониклась.

Я над нею суд произвел при ее жизни такой, какой вершили над царями египетскими после их смерти[632]: раздирая тот покров невежества и злобы, что частенько историю скрывает. Иначе утратил бы я все очарование ее общества, или, вернее сказать, с ним бы не свыкся. Человеколюбие выказывала она постоянно. Однажды мне сказала: «Чтобы слуг не будить слишком рано в такой холод, я сама огонь в камине разожгла. Мальчишка трубочист думал, что я только в половину шестого встану, и в то время трубу чистил. Завопил, как черт. Я огонь скорее погасила и у него прощения попросила».

Известно, что почти никого она в Сибирь не отправила, а если и отправила, обращались там с ними очень хорошо; никогда никого на смерть не осудила[633]. Частенько судей просила приговоры смягчить. Советовала им проверить, не ошиблась ли она, и нередко обвиняемым подсказывала способы защиты. Впрочем, видел я в ней и мстительность особого рода: чтобы смутить тех, кто ее прогневил, но, однако ж, достоинств не лишен, бросала она на них взгляд, исполненный доброты, или даже милость им оказывала; случалось сие с вельможами, на ее счет злословившими. Вот черта ее деспотизма: запретила она особе, вхожей в ее общество, в собственном доме обедать; сказала: «Дважды в день будет для вас у меня накрыт стол на двенадцать персон. Вы гостей любите; будете их теперь у меня принимать: я вам разоряться запрещаю, но кутить приказываю, как прежде, раз вам это по сердцу».

Клевета, не пощадившая самую прекрасную, самую лучшую, самую чувствительную из королев[634], за чью душу и поведение вправе я вступиться, не пощадит, может статься, и память славнейшей из государынь, и могилу ее терниями забросает. Истребила клевета цветы, которые подобали могиле Антуанетты. Потщится вскорости сорвать лавры с могилы Екатерины[635].

Захотят, может статься, ее славу умалить так называемые искатели анекдотов, сочинители пасквилей, проныры, повсюду истории вынюхивающие, или же равнодушные наблюдатели, жаждущие изречь что-нибудь острое или денег заработать, или же недоброжелатели, или же записные негодяи[636]. Но она над всеми восторжествует. Вспомнят потомки о том, что видел я своими глазами, когда вместе с ней 2000 лье проехал по ее владениям: любовь и восхищение подданных, любовь и энтузиазм солдат. Видел я, как они, презирая и пули неверных, и разгул стихий, утешались и ободрялись в окопах, твердя имя Матушки, кумира своего.

Наконец, видел я то, чего об императрице не сказал бы никогда при ее жизни, но что любовь к истине заставила меня написать на следующий день после того, как узнал я, что блистательнейшее светило полушария нашего закатилось.

Стихи

Буриме, великой государыне посвященные[637]

Гармонии устав, законы для стихов

Ваш гений уважать ужели не готов?

Пускай соседям всем грозить он продолжает,

Империи пускай он подвиг умножает.

Чтоб рифмовать, на миг все надобно забыть —

В храм памяти себе путь новый проложить[638].

К портрету Екатерины II[639]

Она — великий муж; завистникам назло

Сияет красотой преславное чело.

Пускай злодеи все, болваны и невежды

На благородный лик свои поднимут вежды.

Как равная она среди царей царит,

Прекрасною душой опасность презирает

И чужестранцев строй в отчаянье вгоняет,

Несчастным же всегда и всем благотворит.

Так подданных умы и души покоряя,

Прославилась сильней, чем турок побеждая.

Письма

Принц де Линь Екатерине II [октябрь 1780 г.][640]

Государыня,

Кажется мне, что видел я чудеснейший в мире сон. Прибыл я Петербург всего на две недели — на Ваше Императорское Величество полюбоваться и внукам рассказать, что имел счастье видеть прекраснейший предмет поклонения, и славнейший[641]. Ваше Величество благоволили мне позволить из этого круга, восхищением очерченного, выйти и убедиться, что совершенства, какими Вы одна наделены, вблизи еще прекраснее.

Как Вашему Величеству все на свете известно, помните Вы слова святого Симеона: ныне отпускаешь раба твоего, ибо видели очи мои спасение твое и еще увидят[642]. Покамест уезжаю, преисполненный восхищения Вашими милостями, и уповаю, что будет мне позволено в том уверения представить. Князь[643] мне надежду подал, что не сочтет Ваше Величество сие неугодным, и взялся о чувствах моих передать. Почтил он меня знаками своего дружества и дело сие довершил, показавши мне прекраснейший кавалерийский полк, и из всех мною виденных наилучшим образом маневрировать способный.

Доведется ли мне еще раз в скором времени сей чудесный сон узреть и пробудиться лишь от грома пушек, палящих во славу обеих империй? Помню, что, прощаясь с Вашим Императорским Величеством, пробормотал я, что почту за высшее счастье жизнь свою за Вас отдать. То были последние слова, мною произнесенные, они же последними станут, какие дерзну написать.

Честь имею оставаться исполненный столько же, осмелюсь сказать, преданности, сколько почтения и благодарности,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

всепокорнейший и послушнейший слуга

принц де Линь

Екатерина II принцу де Линю

Санкт-Петербург, 1(12) октября 1780 г.[644]

Господин принц де Линь. Беседа политическая, которую Вы в Царском Селе на моих глазах с обер-шталмейстером[645] вели, столько меня поразила, что решительно внушила мне вкус к рассуждениям общим; нет у меня больше доверия ни к речам монологическим, ни к писаниям лаконическим, ни даже к игре макао[646]. Письмо Ваше мне дает превосходный повод Вам ответ написать о тех письмах, какие получаю и какие сама пишу; прибавила бы его к сему, когда бы перевод на нынешний китайский дело не задержал. Вот что могу покамест сказать о содержании его: разделены там по разрядам письма, какие получаю, и Ваше к тем немногим причислено, какие читать столь же приятно, сколь и получать; причина того сто одним способом изъясняется, для каждого особенный ярлык имеется, как, например: знать полезно, читать приятно; рассуждения глубокие; просвещенный ум; чувствительное, веселое и проч. Все сие суть вещи, какие я, по соседству с татарами проживающая, весьма почитаю и какие очень редко встречаются в сем мире, лучшем из возможных, если верить иным писателям монгольским, вину за сие возлагающим на худший из жанров, жанр скучный[647], который зачастую за неимением лучшего серьезностью или принужденностью прикрывается.

Пишете Вы[648] мне о святом Симеоне и слова его приводите образом для меня весьма лестным. Знаете Вы Священное Писание досконально; сказано там: «убеди их прийти»[649]; скажет ли кто-нибудь: «убеди их выйти»; впрочем, опыт меня научил, что находят сие не весьма христианским, попыталась я прогнать врагов имени христианского, но помощь только от тех получила, от кого не ждала. Чтобы доказать, что я зла не помню, приглашаю Вас в Херсон, обещаю Вам серенады на Черном море, балы и оперы комические; станем на соседей глядеть в подзорную трубу, а из пушек палить, только чтобы за их здоровье выпить. Покамест прошу Вас при тех же чувствах оставаться, какие вы благоволили мне выразить и какие весьма меня тронули, и не сомневаться в особливом почтении, какое я в любое время за удовольствие почту Вам изъяснить.

Екатерина

Принц де Линь Екатерине II, Брюссель, 15 февраля 1781 г.[650]

Государыня,

Большого труда мне стоит не напоминать о себе чаще Вашему Императорскому Величеству. Лишь только очнулся я от восторга по прочтении письма, кое величайшее мне удовольствие доставило, первым делом пожелал Вашему Величеству засвидетельствовать мою признательность и восхищение еще сильнее прежнего.

Должно ли тому радоваться, что Ваше Величество на первом престоле мира восседает? Да, ибо сие большая есть удача для блага человечества вообще. Но мы, пекущиеся о нашем собственном благе, много от того теряем. Ведь могли бы мы жизнь провести, созерцая Ваше Величество, слушая Вас или Вам послания адресуя, а Вы бы восхищение вызывали по-прежнему, но от множества докучных, которых Ваше сияние к себе влечет и ослепляет, были избавлены.

Я же ослеплен не был. В тот миг, и никогда более, почитал себя орлом. Дерзнул я взглянуть на солнце и, подобно обер-шталмейстеру, отделался легко: оба мы лишь загорели. Но узрев так много света, видишь засим пред собой повсюду одну только ночь, и из орла превратился я в сову. Издавать буду звуки заунывные, до тех пор пока вновь меня вид солнца не преобразит: при первой же возможности устремлюсь греться в его лучах.

Быть может, другое солнце в Царском Селе так редко показывается из зависти, а ведь уверен я, что его там примут радушно, ибо Ваше Величество всегда на него с удовольствием взирает. Жаль, что предпочитает оно провинции империи столь удаленные. Там увидим мы в садах те же чудесные свершения, что в победах, и в законах, и в философии.

По сему поводу намеревался я послать Вашему Императорскому Величеству небольшое мое сочинение о садах[651]: но сын мой[652] желает самолично его напечатать для Вас, а типограф он небыстрый, хоть и усердный; захотел бы, пожалуй, сделаться типографом Академии, здоровье же у него довольно крепкое, чтобы от обилия знаний сознание не потерять[653].

Но забываю я опять, что не должен употреблять во зло драгоценное время и отвлекать Ваше Величество даже от игры в тентере[654], которая счастие трех особ составляет. Против воли вынужден замолчать. Должен, однако, сказать Вашему Императорскому Величеству, что унаследовали Вы те чувства, какие питал я к Ее Императорскому Величеству, с которым мы сейчас простились[655]. Вот и прибавка к тому множеству сердец, какими Ваше Величество повелевает.

Эта империя стеной не окружена. А мое сердце перепрыгнуло бы стену в сотню раз более высокую, чем китайская или татарская, будь даже у меня ноги стреножены.

Молю Ваше Величество благоволить не забывать, что нет в мире человека, исполненного большей признательности, большего восхищения, большей, осмелюсь сказать, преданности и более глубокого почтения, чем те, с какими имею я честь пребывать до конца своих дней,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

всепокорнейший и послушнейший слуга

Принц де Линь.

Брюссель, 15 февраля 1781 г.

Л. А. Нарышкин, обер-шталмейстер, принцу де Линю [письмо, написанное от имени Нарышкина Екатериной II в начале марта 1781 г.][656]

Сейчас получил я письмо без даты и без подписи, проглотил его и спешу всем вокруг показать, потому что доставило оно мне удовольствие безмерное, только жалею, что письмо при сем измяли и измарали немало, хотел бы я его сохранить, ибо каждое его слово мне о том человеке напоминает, что натуре моей расцвести позволил и чья память мне дорога неизменно. При виде выражений китайских я от радости едва чувств не лишился, да, да, только мы двое в целой Европе, любезный принц, так хорошо китайский выучили. Все мои мысли китайскому двору посвящены, хоть и далеко я от него нахожусь, и сочинил я вот какую ариетку:

Когда король Китая, я, я, я, я,

Напьется допьяна, а, а, а, а,

Он песни распевает, е, е, е, е.

Разве это не трогательно? Покамест я сим делом занимался, все меня понуждали Вам собственноручно ответить, и я того страстно желал, но кому не известно, что у каждого своя голова на плечах и что частенько нет у головы согласия с желанием, какое в этой голове родится, так вот, долго ли, коротко ли, скажу Вам начистоту, какие слова решил я сказать некоей особе, коей называть не стану. Если изволите за меня ответ написать, премного обрадуете. Все, кто при сем присутствовал, вскричали, что придумано сие удивительно, а исполнено должно быть незамедлительно. Секретарь[657] китайский язык знает почти так же хорошо, как я. Не красавец, но весел и обходителен, а главное, ничего мне не стоит, вещь не последняя для того, кто весь кошелек опустошает на покупки, в коих нужды не имеет. Кошелек мой пуст, зато сердце не таково, полнится оно дружеством и признательностью к той, о ком изволили Вы, любезный принц, мне написать. Коль скоро отрадна Вам память о пребывании здешнем, знайте, что таковы же чувства всех тех, кто мне знаком, все об Вас с величайшей приязнью вспоминают, если мне не верите, я Вам песенку Аннеты спою, ступайте к нам, все станет ясно[658], я Вас с распростертыми объятиями приму, даже извозчиков Ваших расцелую, коли будут мчаться во весь опор, по правде говоря, как я есмь обер-шталмейстер, лошадей пожалею, но для двух татар блюдо плова держать буду наготове. Семейство мое Вас за память благодарит от души, все здоровы, а после Пасхи дочь Наталью замуж выдаю[659].

Императрица, коей я тот кусок из письма Вашего показал, какой до нее касается, передать велела, что по-прежнему принца де Линя ценит особливо. Князь Потемкин и оба князя Барятинские[660] Вам кланяются. Князь Василий Долгорукий[661] в Москву отправился, князь Волконский[662] еще из Вены не воротился. Под конец прошу Вас принять уверения в совершеннейшей моей преданности на всех языках, мне ведомых.

Екатерина II принцу де Линю

Санкт-Петербург, 6–7 (17–18) марта 1781 г.[663]

Господин принц де Линь. Не знаю, какой писатель китайский либо из другой какой страны родом сказал, что наилучший способ избегнуть соблазна в том состоит, чтобы ему поддаться; исходя из прекрасного сего правила, которое не всем по вкусу придется, надеюсь я, что всякий раз, как вздумаете мне написать, обе руки свои не на то употребите, чтобы себя сдерживать, а, напротив, правой изволите перо взять, а левой лист бумаги, на коем все то выведете, что на ум взбредет, и будьте уверены, что мне сие столько же радости доставит, сколько и письмо Ваше, 15 февраля датированное. Троны и все, кто на них восседают, издали вид имеют превосходный; однако ж не в обиду будь сказано моим достопочтенным собратьям, полагаю, что все мы в свете люди несносные, знаю сие по опыту: коли в комнату вхожу, точь-в-точь такое же делаю на всех впечатление, как Медуза Горгона, все вмиг каменеют и к тому месту, где стояли, прилипают; весьма для меня лестно, что Вы меня в обратном уверяете, но опыт каждодневный мне об том говорит, что я от прочих не отличаюсь, не более десятка или дюжины таких людей сыщется, какие меня без смущения и принуждения переносят. Сочинению Вашему о садах, любезный принц, столько же обрадуюсь, сколько его подателю и издателю, а как питаю надежду, что здоровьем он столь же крепок, сколь и младший его брат[664], ничуть не боюсь, что он в Академии чувств лишится. Сожалела я об Вас по случаю того печального события, кое Вас в Вену призвало. Вся Европа скорбела о сей государыне великой и добродетельной, полагаю, что сие есть самое лучшее похвальное слово, какое о ней произнесть можно. Что до меня касается, то и я горевала всей душой, не преминула сие высказать тотчас же ее августейшему сыну[665], к коему чувства мои Вам известны.

Благоволите вспоминать иногда, любезный принц, что подали нам надежду Вас однажды в наших краях вновь увидеть, а покамест будьте уверены, что в перечне тех, кои Вас с удовольствием увидят, найдете Вы имя Екатерины.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 12 февраля [1782 г.][666]

Государыня,

Вовсе не страх показаться чересчур дерзким мешал мне к Вашему Императорскому Величеству обратиться. Не было мне нужды здесь встретиться с первейшими из Ваших подданных, чтобы чувством воспылать, которое навечно в сердце моем запечатлено. Хотя все, кто к Вашей особе приближены, и даже все, кто из необъятной Вашей и грозной Империи прибывают, для меня драгоценны, не меньше одушевляюсь я при одной мысли о том, что там видел. Когда наскучивает мне думать обо всем, чем я восхищался, помышляю о том, чем интересовался. Сие есть род отдыха для души. Засим перехожу к тому, что в меня веселость вселяло. Об том думать еще приятнее. Порою тентере вспоминаю, порою принца, который в Академии от обилия знаний сознание потерял[667], порою старания, кои та, что все знает, все делает, все воображает, к тому прилагает, чтобы ей не верили, и не могу смеха сдержать. Видел я своими глазами, как божество смеется. Прежние божества разве что улыбнуться могли. Я бы на Олимпе тотчас соскучился: стал бы зевать, и по воле тамошних господ через весь небесный свод кувырком полетел. Мне на земле хорошо: а еще лучше было бы, когда бы смог воротиться в ту землю, коей Ваше Величество счастье составляет и украшение. Можно тому поверить, что говорит в прозе человек, ни к подданным Вашего Величества не принадлежащий, ни к энциклопедистам, ни к экономистам. Когда бы Ваше Императорское Величество поближе к здешним краям пребывали, могли бы мы пожаловаться, что покойный граф Фалькенштейн о своем здоровье и зрении недовольно печется[668]. Впрочем, все сие уладится, надеюсь, еще до прихода моего письма. Труды непрестанные и полезные зрению большой нанесли ущерб. Однако он зоркости не лишился: отсюда видит Вас, Ваше Императорское Величество, такой, какая есть. Я сему если не очевидец, то, как один из знакомцев моих говорил, слуховидец. Достанет ли у Вашего Величества времени, чтобы мое послание прочесть? Может статься, кто-либо из соседей Ваших, император Византии либо правитель Китая пишут ей сейчас письмо с изъявлениями покорности. Сим двум царедворцам чужестранным следует оказать предпочтение. Они не большего сочувствия заслуживают, чем я, но они в альманахе куда выше меня стоят. Отступаюсь: из чувства самой почтительной преданности образую арьергард. Могу ли больше сказать? Я своего энтузиазма не выбирал. Я его преисполнился, потому что иначе чувствовать не мог. Но с чувствами, кои тобою на всю жизнь овладевают, и холодный рассудок уживается охотно.

Честь имею пребывать с этими чувствами и глубочайшим благоговением,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

всепокорнейший и послушнейший слуга

Принц де Линь.

Вена, 12 февраля.

Екатерина II принцу де Линю

Царское Село, 11(22) июля 1782 года[669]

Господин принц де Линь. Только теперь, 11 июля 1782 года, получила я в Царском Селе письмо, кое благоволили Вы мне написать из Вены 12 февраля, и надеюсь, что сей ответ в Ваши руки попадет еще прежде, чем год окончится. Коль скоро Вам, любезный принц, воспоминания о нас любезны, кстати придется Вам сказать, что среди всех, кто меня окружает, не только не найдется такого, кого бы Вы равнодушным оставили, но, редкая вещь, ни одного неблагодарного не сыщется; коротко говоря, все мы об Вашем здесь пребывании вспоминаем с удовольствием. Но Вы от здешней жизни отстали: на смену тентере реверси[670] пришел, а в Царском Селе новые здания завелись и киоски, на табакерки похожие[671]. Не знаю, какое сходство есть между академическим заседанием и ревматизмом, но только доказано, что я об том заседании, где от обилия знаний кое-кто сознание терял, не могу слышать без того, чтобы о болях в руке, какие меня в ту пору мучили, не вспомнить. Вот что значит сильные страдания испытать. Вольтер сказал, что все жанры хороши, кроме скучного. Коль скоро на Олимпе скука царит, неудивительно, что никто туда попасть не торопится. Не спешите и Вы, и я с Вами заодно, ведь коль скоро там никто никогда не шутит, мы с Вами оба там не к месту придемся, а бедный наш обер-шталмейстер что делать станет? Когда Вы сюда воротитесь, все втроем обдумаем, какие меры взять, чтобы не попасть впросак. Не по душе мне, что у господина Фалькенштейна глаза болят, боюсь, как бы не пришлось ему у Святого Отца чудес просить. Ни император Византии, добрый мой друг, ни император китайский, любезный мой сосед[672], не помешают мне Ваши письма читать, кои для меня бесконечно милее, пусть даже императоры эти выше Вас в альманахе значатся. Никогда еще не видела я арьергарда более приятного, чем тот, какой Вы в конце письма развернули, сохраняйте те же чувства, о каких пишете, и будьте уверены в совершенном почтении

Екатерины.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 14 апреля 1784 г.[673]

Государыня,

Скромность моя препятствует мне повергать к ногам Вашего Императорского Величества уверения в почтении так же часто, как я Вам жертвенник в сердце своем воздвигаю, а в уме возвышенные молитвы, достойные мистика самого богомольного, возношу, но на сей раз удержаться не смог и за то прошу меня простить. А ведь знаю, что занять хоть на минуту внимание Вашего Величества есть преступление против славы и человеколюбия. Вы сию минуту наверняка на какое-либо великое или доброе дело употребите.

Ваше Величество и доброе бы совершили дело, и великое, даже не присоединивши нового края, который вскоре счастье свое поймет. Вашу Империю расширять есть поступок благодетельный. Надеяться должно, что рано или поздно увижу я ее расширение своими глазами. Отчего я не американец? Давно бы уже на верную дорогу набрел. Покамест не имею еще счастья быть Вашим соседом, побуждаю сына моего, великого шароплавателя[674], чтобы он направление верно определил; сладостно будет мне за несколько часов до Царского Села добраться и на тамошнюю прекрасную лужайку опуститься.

Открытие сие наверняка бы господина Вольтера воодушевило и послужило к украшению века Вашего Величества, коего историю рассказал бы он вослед истории века Людовика XIV.

Посланник Людовика XVI меньше других удивится тому, что увидит[675]. Как я с ним тесно связан и люблю бесконечно ум его и сердце, подготовил уже его отчасти к тому, какие чудеса пред ним предстанут. Справедливо, что Франция и Англия в Петербург лучших людей отправляют, которые вдобавок меня больше всего любят[676]. Хотел бы там сих двух посланников так же долго видеть, как видел я в других местах. Подтвердили бы они мне, что энтузиазм мой не без причины — и что впервые сей энтузиазм просвещенным соделался.

Еще и то впервые, что сожалею я о малочисленности своих достоинств. Знай я, что есть на свете такая Государыня, как Ваше Императорское Величество, занялся бы вещами серьезными. Делал бы дела полезные вместо того, чтобы песенки сочинять за или против друзей своих и книги читать только про искусство любви.

Когда доволен я собой и желаю себе удовольствие доставить, перечитываю драгоценные письма, какими был я почтен. Нет ни договоров, ни грамот, ни патентов, ни дипломов, которые бы сего стоили, и вдохновленный ими, восклицаю я, что не было еще на свете столь почтительной преданности, как та, с какой я имею честь пребыть до смерти,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и послушнейший слуга

Принц де Линь.

Вена, 17 апреля 1784 года

Екатерина II принцу де Линю

Царское Село, 18(29) августа 1784 г.[677]

Господин принц де Линь. Письмо Ваше от 17 апреля[678] не затерялось, совершило оно путешествие в Тавриду и на Кавказ, откуда мне его князь Потемкин доставил в целости и сохранности. Но прибыло оно в такое время, когда занята я была изучением всеобщей грамматики[679] и оттого на письма не отвечала, да и разговариваю теперь только словами односложными; зато каждый день совершаю открытия самые счастливые и самые редкие, однако принуждена их при себе держать, ибо знаю по опыту, что, лишь только заведу об них речь, тотчас собеседник мой либо отворачивается, либо улыбается насмешливо.

Если Вы сюда на воздушном шаре прилетите, любезный принц, примирюсь я с сим прекрасным изобретением, которое запретила из опасения, что породит оно пожары, которых в наших краях и без того много, а они для деревянных построек опасны. Падение воздушного шара в Лионе[680] к сему новому способу путешествовать доверия не внушило. Коли высадитесь Вы в Царском Селе, увидите там Вольтера, восседающего среди прекраснейших статуй римских, отлитых в Петербурге. NB. Геркулеса с дубиной там недостает.

Будьте уверены, любезный принц, что рекомендация Ваша новому посланнику Людовика XVI не повредит, но сии господа смотрят только в трубу предубеждения, а слушают только в рожок, все звуки перевирающий.

Что же до Вас, любезный принц, знаю, что вы на вещи смотрите без предрассудков, оттого рассчитываю я на Ваше доброе ко мне отношение, я его премного ценю и надеюсь иметь удовольствие Вас увидеть однажды в большой, средней и даже очень малой компании.

Екатерина

Принц де Линь Екатерине II, Антверпен, 1 августа [1785 г.][681]

Отчего же не я сам вместе с письмом, которое имел честь Вашему Величеству написать, Тавриду и Кавказ объездил! Увидел бы своими глазами место, где Прометей наказание претерпевал и где Вашему Величеству за то же самое преступление Европа и Азия благословения воссылают. Увидел бы, Государыня, новые чудеса, которые Олимп бы в замешательство привели, когда бы прекрасные времена мифологические до сих пор продлились. Имелись в ту пору полубоги, но не было полубогинь. Коль скоро, однако же, пришлось бы Вашему Величеству звание назначить, возвели бы ее, наверное, в ранг полной богини, и глава канцелярии олимпийской обратил бы к Вам, государыня, те же слова, что и Генрих IV к королеве Елизавете, но было бы в этих словах больше правды и меньше лести:

…вы дерзость мне простите,

Но к полу женскому вы не принадлежите.

У вас лишь прелести его.

Вас небеса на свет родили для того,

Чтоб государям всем пример вы подавали

И мужем славным вас в Европе называли[682].

Тем временем вырастают мраморные дворцы. Дождь благодеяний изливается на все таланты, и Вольтер, восседая на газоне царскосельском[683], куда покойнее себя чувствует, нежели турецкий султан на престоле константинопольском.

Открывая письмо Вашего Величества, ощутил я вновь тот трепет религиозный, какой всегда ощущаю и какой (ведь я всяческим впечатлениям подвержен) сменяется вначале веселостью, а после восхищением. Мне все сии чувства потребны, чтобы из того упадка духа меня вывести, в каком пребываю оттого, что и славу, и здоровье мое голландские воды потопляют, а я ничего сделать не смею, чтобы то и другое сберечь. Тяжко с 8 октября просить позволения покарать эти земли бесчестные и низкие[684], но так ничего и не добиться. Я там Танталовы муки испытываю: как и он, окружен водой, да вдобавок мутной, и оттого всю зиму мучился. Вспоминаю стих из Грессетова «Злого»:

Любимцы низки все, любители все глупы![685]

Сердце мое к сражениям охладело. К счастью, осталось у меня и другое сердце для утешения.

Прощения прошу у Вашего Величества за то, что толкую Вам о существе столь незначительном, каков я. Но душа моя, тронам и владычествам чуждая, излиться желает государыне, которая титулами обладает более великими, ибо более любезными. К одному из них, от имени Вашего Величества неотделимому, теперь взываю. Это правосудие Государыни, своею рукою начертавшей свод законов самый великолепный. Именно к сему прекрасному атрибуту Вашего царствования, Государыня, обращаюсь я и молю, чтобы Ваше Величество благоволили вспоминать по временам, что существует на свете преданность безграничная и энтузиазм беспримерный. Все сие, а равно и множество чувств, Вами внушенных, и почтение, и поклонение, слагаю я к стопам Вашего Величества, беря на себя смелость уверить, что пребываю, Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и послушнейший слуга

Линь.

Антверпен, 1 августа.

Екатерина II принцу де Линю

Санкт-Петербург, 12(23) сентября 1785 г.[686]

Господин принц де Линь. Право, охотно богиней бы сделалась, коли стали бы Вы на Олимпе канцлером. Белоруссия[687] и Таврида — вот мое приданое, я их России подарила, раздаю тамошние земли тем, кто мне верно служил, а равно и моим друзьям; как Вы в число тех и других входите и я на Ваше дружество могу рассчитывать, приказала я фельдмаршалу князю Потемкину, губернатору Тавриды, Вам тот участок земли предоставить, где некогда Ифигения служила в храме Дианы; но не хочу я, чтобы Вы с сим прекрасным краем и климатом без меня познакомились. Располагаю я туда отправиться в конце 1786‐го или в начале 1787 года. Повезу с собою друзей, которых Вы в наших краях завели, надеюсь, что к этому времени Вы уже лягушек в париках[688] образумите; за сей подвиг бесспорно лаврового венка будете достойны, а лавры для него соберете в Тавриде, где они произрастают во множестве, и не сомневайтесь, что я за радость почту с Вами там увидеться вновь и на словах Вас уверить в глубоком уважении, какое к Вам питаю.

Екатерина.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 15 февраля 1786 г.[689]

Государыня,

Всего неделю назад получил я письмо, которое мне честь и удовольствие сделало, каких во всю жизнь не испытал. Тысячу раз его облобызал, ибо сердце и без глаз видит. Слеп был в тот миг, как Мильтон и как Гомер, но не так безумен, как первый, не так болтлив, как второй, и не так возвышен, как оба вместе; чтобы Вашему Императорскому Величеству благодарность высказать, обретаю я зрение, коего ужасное воспаление меня лишило. Не стали бы спорить о моем рождении, как спорили о месте, где певец старого деревянного коня на свет появился: зато относительно места моей смерти никаких сомнений быть не должно: умру я у ног Вашего Величества от радости, чувствительности и благодарности, на театре Ваших триумфов и Ваших благодеяний. Лучше так погибнуть, чем Ифигении уподобиться, несчастной жертве ханжества родительского.

Впрочем, как от всех сих чувств не умирают, а меня они, напротив, к жизни воскрешают, знаю я для себя смерть куда более прекрасную. Готов я умереть, Государыня, на пути в Тавриду в обществе Вашем; пускай в ходе этого великолепного триумфального путешествия какие-нибудь татары или варвары дерзнут нарушить празднества, кои в нашу честь устроены будут, и на нас нападут: и пускай достанет мне удачи опередить всех героев в парадных ливреях, в зеленых мундирах с красными обшлагами[690], атаку подлых этих орд отразить и кровью своею за сию победу заплатить на глазах у Вашего Величества. Какое счастье сражаться за свою землю и свою государыню в двух-трех тысячах лье от дома! И вдобавок в ее присутствии. Людовик XIV от незнания географии себя величайшим королем в мире почитал и полагал, ручаюсь, что Франш-Конте размерами полуостров Крым или остров Кубань превышает[691].

Как сладостно мне видеть, что вновь оживают эти прекрасные названия и прекрасные времена баснословные! Возвышенность, величие, воображение — все сие кажется мне подобным морю, которое от одного берега отступает, чтобы к другому прихлынуть: нечувствительно достигли все они Ваших владений, ибо Ваше Величество подобны волшебнице Армиде, кою Кино в одной прекрасной опере вывел, а Глюк в другой, еще краше[692]. Позволение за Вами последовать в те края есть милость столь же драгоценная, сколь и плоды великодушия Вашего. Едва ли дерзнул бы об том просить. С какой же радостью приглашением воспользуюсь! Хотел бы в Грецию перенести добрых фламандцев, которые в сельском хозяйстве суть другие греки. Быть может, дети их и в чем-либо другом грекам уподобятся, хотя очень далеко бельгийской тяжеловесности до тех прелестей, что любезным жителям прекраснейшего в мире края свойственны.

Чем заслужил я награду столь щедрую? Побывал я при дворе блистательнейшем. Несколько месяцев имел удовольствие в столице время проводить с приятностью. Перенесся на берега Невы. Видел. Восхищался. Почти ничего не говорил, слушал и был тронут. Воротился на берега Дуная и Сены. И сотой части не пересказал из того, что почувствовал. Фанфара молвы и труба Вольтера уже рассказами о здешних чудесах Европу изумили и пленили, и мой малый флажолет, достойный, самое большее, полей и лагерей, им порою вторил.

В честь губернатора моего фельдмаршала князя Потемкина стану я выращивать прозрачные яблоки, потому что они ему по вкусу и потому что подобны они его душе, сквозь которую всевозможные добродетели просвечивают, о коих он и не подозревает. Разобью, по его примеру, на землях моих английские сады, и хотя не смогу подражать сему баловню природы, который милостию гения своего все знает либо все угадывает, наверное сравняюсь с ним в преданности доброй нашей государыне и в благодарности ей. Как сей титул прекрасен! Прежде не называли завоевателей и великих людей обоего пола, ежели таковые обнаруживались, добрый наш король, добрая наша королева: а наш добрый король Генрих со своей прославленной курицей в супе, хоть и вошел внезапно в моду благодаря некоей комедии[693] через 155 лет после своей смерти, при жизни, однако же, готов был всю Европу спалить и в крови потопить.

Помню я, как плакал два года назад в Женеве и в Фернее, когда слышал сожаления о добром сеньоре. Не об авторе «Генриады» там толковали. Вспоминали человека добродушного и благодетельного.

Итак, повергаю себя к стопам доброй моей государыни: и в ожидании той поры, когда в малом моем саду в Ифигениополисе смогу небольшой памятник ей воздвигнуть, сберегаю тот, какой возвел ей уже давно в своем сердце, где ему никакая гроза не страшна. Ежели отыщу статую Дианы, разобью ее: лицемерка эта не в моем вкусе, да я и охоту не люблю.

А коли с губернатором повздорю из‐за литургии греческой, из коей всякий след язычества пожелаю изгнать, Ваше Величество за меня заступится. В память о древнем Платоне, нареченном божественным, Платон Московский[694] достаточно человечным будет, чтобы мне сей грех простить.

Невольно и нечаянно при мыслях о Вашем Величестве возвращаюсь я всегда к идеям идолопоклонническим. Честь имею пребывать с обычной преданностью, а равно и с энтузиазмом, почтением и восхищением,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший, послушнейший и верный подданный

Линь.

Вена, 15 февраля 1786 года

Екатерина II принцу де Линю

Санкт-Петербург, 23 марта (3 апреля) 1786 г.[695]

Господин принц де Линь. Надеюсь, что Вам уже опасность лишиться зрения не грозит, но ежели однажды приключится с Вами сие несчастье, будете Вы самым ясновидящим слепцом из всех, мне известных. Не знаю, стерпит ли мой генерал-губернатор Тавриды[696] выходку Вашу против Гомера, ведь он на меня дулся за то, что я немецкий перевод этого поэта, графом Штольбергом сделанный, сносным сочла[697].

Тщетно станете искать сражений в Тавриде, будьте уверены, что не больше их там найдете, чем в других краях, вышли сражения из моды… Правду сказать, покамест заслушивались Вы квакания лягушек батавских, некто имам Мансур[698] решил на подмостки выйти и героическую фарсу разыграть, однако успехи его надежд не оправдали, ибо зеленые мундиры с красными обшлагами наголову его разбили; надеяться должно, что сия интермедия в небытие канет, откуда извлечена была стараниями визиря[699], место свое потерявшего и среди живых более не значащегося.

Если Людовик XIV величайшим королем в целом мире себя почитал, то лишь потому, что все наперебой ему об том твердили. Но каким аршином сие измерить? Без сомнения, аршин географический не самым выгодным был.

Боюсь, как бы не сказали Вы, что слишком часто Вам пишу, но надобно мне ответить на письмо Ваше от 15 февраля. А также, полагаю, надобно Вас известить, что назначила я наконец время для путешествия в Тавриду. Отсюда выеду в начале января 1787 года по старому стилю. Февраль и март в Киеве проведу, в начале апреля по Борисфену поплыву, а май употреблю на знакомство с краем, где, как говорят, Ифигения некогда обитала. Поистине, одно только название этого края воображение будит, а потому о путешествии моем и пребывании в Тавриде уже теперь множество сказок рассказывают. Но истинная правда, что буду счастлива Вас вновь увидеть. С собой повезу множество знакомцев Ваших. Кажется мне, что Вы к богам языческим неблагосклонны и к Диане так же мало расположены, как несколько лет назад к Геркулесу и принадлежностям его[700].

Обер-шталмейстер едва не сыграл с нами очень дурную шутку: болел и был при смерти, теперь выздоравливает.

Будьте уверены по-прежнему в дружеских моих к Вам чувствах и глубоком почтении.

Екатерина

Принц де Линь Екатерине II, Брюссель, 15 ноября 1786 г.[701]

Государыня,

С превеликим удовольствием вижу я приближение того счастливого времени, когда Ваше Императорское Величество, обходя, подобно солнцу, обширные свои владения, дабы их осветить и животворить, по примеру сего благодетельного светила, единственного Вашего соперника, отправится в Тавриду воссиять на новом горизонте. Мать света предпочтительнее отца света и не столь опасна. От солнца солнечные удары случаются, а те, кто к Вашему Величеству приближаются, одни лишь благодеяния получают в ответ. Я об успехах солнца в свете никогда не слыхал. Полагаю, что блистает оно только на небе, а не в беседе. Зато беседа Вашего Величества прелестями своими окружающих делает веселее и нежнее, образованнее и лучше. Итак, думаю я, что соперник Ваш, Государыня, в Петербурге показывается так редко из ревности.

От мысли о плавании по Днепру у меня голова кругом. Счастливой возможности видеть в течение этого времени Ваше Величество с утра до вечера одной достало бы, чтобы я в это путешествие отправиться пожелал. Лишь только узнаю, когда Ваше Величество в Киев прибудет, сам туда пущусь.

Воинское мое дежурство в здешнем краю подходит к концу, съезжу ненадолго в Париж и в Вену, перед тем как броситься к стопам Вашего Величеству, в мундире правительственном, который часто ношу, и с каким удовольствием. В сем мундире повесой быть невозможно. Отец мой был неправ, и гувернеры мои мне лгали, когда говорили, что я ничем иным никогда не стану.

Дядюшка мой во время всего этого путешествия чувствовать себя будет превосходно[702]. Прекрасные локоны и китайский язык обер-шталмейстера тому поспособствуют. Прекрасное спокойствие души Вашего Величества, которое на Вашем лице так ясно написано, внушит покой волнам, и они Вас повсюду, куда пожелаете, доставят величаво и с почтением благоговейным. Скажут они: вот благодетельница и украшение земли. И та вода, что Ваш огонь, Государыня, обрушила на корабли невежественных, праздных и варварских сеидов Магометовых, горда будет возможностью божественную покровительницу перевезти.

Что до меня, то я, мелкий гений, подобный тем, что картуши поддерживают на картинах с изображением апофеозов, буду свидетелем всех сих чудес; упоенный заранее, дерзаю Вашему Величеству писать все, что на ум взбредет, а Вам придется меня простить по причине почтительной преданности, с коей пребываю,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший, послушнейший и верный подданный

принц де Линь.

Брюссель, 15 ноября 1786 года

Екатерина II принцу де Линю, СПб., 2(13) декабря 1786 г

в Петер[бурге]: 2 декабря 1786 года[703]

Господин принц де Линь. Письмо Ваше от 15 ноября до меня на сих днях добралось, доставило мне истинную радость известие, что увижу Вас вскоре. Отсюда в Царское Село отправлюсь 2 января старого стиля, а оттуда в дорогу пущусь 4-го. До Киева доберусь, если угодно будет Господу, 25 января. Там дождусь, когда лед на Борисфене[704] стает, чтобы далее водным путем двинуться; случается сие в тамошнем краю в апреле.

Вовсе не будем мы в пути похожи на сияющее солнце, с коим Вы нас сравниваете, напротив, всевозможные меры берем, чтобы на самые темные тучи походить; каждая из звезд, меня сопровождающих, запасется превосходными толстыми черными шубами, а как все сии светила желают шубы завести сходного фасона, та, которую за образец взяли, всех в отчаяние приводит, а я уже теперь желаю, чтобы она порвалась и потерялась и чтобы о ней и помину не было. Но сие дурное настроение останется уже давно позади и великолепное созвездие Медведицы на небе покажется, когда друзья Ваши с радостью будут Вас приветствовать, и я вместе с ними. Надеюсь я, что плавание по Днепру закончится счастливо и Вам не наскучит. Головы Медузы, которые людей в камень превращают, в свете никому не надобны, и я всегда старалась их число не умножать. Вы обер-шталмейстера с трудом узнаете, после болезни сделался он прической похож на певчего. Подозреваю, что он тритонов Черного моря укрощать собирается, ведь летом все время таких скакунов выезжал, кои плавать лучше умеют, чем бегать. Иные летописи[705] утверждают, что он с тех пор, как с Вами виделся, много путешествовал, попытался даже в мир иной отправиться. Так что многое приобрел, но китайского не забыл. Теперь у нас уже двое утверждают, что семь лет в Китае провели. Другого я Вам наперед рекомендую, ибо убеждена, что не пожалеете Вы о знакомстве. Надеюсь, любезный принц, что глазу Вашему путешествие не повредит и что буду я иметь вскоре удовольствие уверить Вас на словах в глубоком уважении, какое я к Вам питаю, в отличие от батюшки Вашего и двух гувернеров, о коих прочла в письме Вашем. Полагаю, что у Вас талантов много, и те, какие имею я удовольствие знать, мне к Вам внушили почтение особливое.

Екатерина

Екатерина II принцу де Линю [30 марта (10 апреля) 1788 г.][706]

Господин принц де Линь. Друг Ваш господин де Сегюр сообщил мне несколько параграфов из письма Вашего к нему[707], в котором Вы его Вашим посланником при моей особе назначаете. Одобряю я Ваш выбор, равно как и выбор короля христианнейшего. Огорчает меня, однако, то, что Вы ему поручили мне объявить категорически, что более мне писать не собираетесь. Посему берусь за перо, чтобы в свой черед объявить Вам со всей прямотой, какую Вы, кажется, цените, что откажусь охотнее от клубов дыма, нежели от писем Ваших. Заключим договор: Вы мне пишете несколько слов каждые полгода, я обещаю Вам сокращениями отвечать. Если обер-шталмейстер решится на аэростате в воздух подняться, то лишь для того, чтобы за Вами полететь и Вас увезти. Прощайте, будет уверены в прежнем моем к Вам глубоком почтении.

Екатерина

Принц де Линь Екатерине II, 29 мая [8 июня] [1788 г.][708]

Государыня,

Намеревался я повергнуть к стопам Вашего Императорского Величества уверения в моем почтении лишь после того, как несколько великих, прекрасных подвигов совершу; но как у одного юноши, мне знакомого, случилось в жизни событие, кое мне весьма по нраву, обязан я, Государыня, Вас за то поблагодарить. Некто Вирвуарион де Вирвуриаоф, де Вивируарнское, де Вивуарискин тем сделался, что его друзей обрадовало[709]. Прошу его меня в благодар-адъютанты общего и особого назначения зачислить.

Прелестно, что в тот миг, когда узнал я об этой милости, Вашим Императорским Величеством нам всем дарованной, получил я письмо от Его Императорского Величества. Вот его подлинные слова:

Как вы есть своим друзьям друг наивернейший, счастлив я Вам сообщить, что сейчас пожаловал генералу Мамонову титул графа Священной Римской империи[710].

Слишком он возгордится, если ему все сие сообщу. Было бы желательно, чтобы Ваше Императорское Величество взяли на себя труд ему это известие передать от имени тех, что имеют несчастье его знать.

Всякий день вспоминаю с радостью и горестью, с нежностью и сожалением о прекрасном времени, пролетевшем как одна минута, в этом же месяце год назад. Пожалуй, теперь будет даже лучше мне о сем не думать. Иначе перо мое такой же паралич скует, какой сковал мой язык семь месяцев назад.

Закончу, как все прочие, уверениями в унылом моем почтении и утомительном восхищении. Примешаю к тому от себя сердце очень горячее и ум очень пылкий, ибо с ними дело веселее идет, а засим осмелюсь еще прибавить преданность безграничную.

Благоволите, Ваше Императорское Величество, все сие перемешать и принять. Если же встретите графа Вивуариона Коссанского, молю Вас ему приказать Вас умолять, Государыня, приказать Вашей памяти вспомнить того, кто себя вдвойне живым чувствовал, когда имел счастье видеть всякий день Ваше Императорское Величество.

Честь имею оставаться вместе с дюжиной людей чувствительных,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и послушнейший слуга

и превосходный подданный

Линь.

29 мая.

Екатерина II принцу де Линю, Царское Село, 12(23) июня 1788 г.[711]

Господин принц де Линь. Ваш благодар-адъютант[712], сей граф Священной Римской империи милостью Его Императорского Величества Иосифа II, передал мне письмо, которому великих событий не стоило дожидаться. Я в Царском Селе засела, точно птица в саду, и учуять мечтаю вести из Ваших краев, а потому известие об отличиях, которых сын Ваш удостоился, истинное мне доставили удовольствие[713]. Вещь довольно удивительная: может статься, скоро Вы из наших краев военные реляции получать станете. Любезнейший мой кузен и сосед Густав III войска собирает на суше и на море со скоростью чрезвычайной; предлогом к тому называет вооружение моего флота черноморского; забыл он, что в угрюмых его скалах привлекательного мало и что затруднительно оттуда миру грозить, посмотрим, что он делать станет и чем докажет Европе, что у него сердце и ум добрые, я же сего ожидаю с совершенным хладнокровием. Истинное удовольствие мне доставляет вспоминать день за днем все то время, что провела я бок о бок с милейшим повелителем Вашим, столь же любезнейшим, осмелюсь сказать, сколь и августейшим[714], и Вами ровно год назад. Будьте уверены, любезный принц, что чувства, Вами высказанные, весьма мне приятны, надеюсь, что Вы и в моих не сомневаетесь. Условленные эти фразы на сей раз куда больше смысла имеют, чем когда бросают их на скорую руку. Прощайте и, главное, желаю Вам здравствовать.

Екатерина, 12 июня 1788 года, Царское Село

Принц де Линь Екатерине II, Яссы, 30 ноября 1788 г.[715]

Государыня,

Нет такого листа бумаги, на котором достало бы мне места, чтобы Вашему Императорскому Величеству изъяснить, что Ваше общество покидаешь с сожалением, какое только сами Вы могли бы вообразить, когда бы могли себя по справедливости оценить, но Вы единственная себя по справедливости не цените. Кто весел, тот малый листок берет, скверное перо и стишки кропать принимается. Увы! А вот проза. Дожидаться мне придется времени более покойного, чтобы повергнуть себя к стопам Вашего Императорского Величества. Сейчас прибыл ко мне Шарль курьером с письмом от Его Императорского Величества, который благоволил меня к себе приблизить, дабы имел я счастье служить у него на глазах. Армия, которая на кривую голову и косую физиономию ведет охоту, имеет честь действовать почти на глазах у Вашего Императорского Величества, и я же от нее без ума до такой степени, что почел бы за великую милость, когда бы ее увидеть смог и свидетелем стать всем тем блистательным подвигам, которые, уверен я, она совершит.

В Венгрию увезу воспоминание о двух прекраснейших снах, какие видел в жизни своей. О двух моих поездках в Петербург и о путешествии в Тавриду. Грезить начну об этом как можно раньше, лишь только предстану перед Его Императорским Величеством и явлю ему доказательства усердия своего и преданности обеим империям. Господин фон Герцберг[716] может сердце республик покорять, но не мое. Оно так полно, что едва могу его излить.

Когда бы у Вашего Императорского Величества было учености побольше, увидели бы Вы, что в нем происходит: однако Небеса Вам в сем даре отказали, отчего поистине достойны Вы жалости. Если встретите того, кто так же Вас пожалеет, как я, и кто смотрит, судит, рисует, гравирует и в моей памяти выгравирован прочно, рассказывайте ему порой об энтузиасте, который имя Екатерины Великого не может без глубокого волнения произносить.

Закончу остроумно. Честь имею оставаться с преданностью безграничной и глубочайшим почтением,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и послушнейший слуга

Линь.

В Яссах, 30 ноября 1788 года

Екатерина II принцу де Линю, 2(13) декабря 1788 г.[717]

Господин принц де Линь. Перед отъездом из Ясс[718] написали Вы мне 30 ноября по новому стилю письмо прощальное на таком листе бумаги, на каких обыкновенно служащих канцелярских об увольнении извещают; сей формат сразу во мне дурные предчувствия пробудил, и вижу я, что не ошиблась; разумеется, ничего нет удивительного, что тот, кто с нами почти два года прожил, но не обречен до конца своих дней с нами оставаться, нас покидает, однако же есть на свете такие люди, которых отпускать невозможно без сожаления. Итак, Вы поступаете в распоряжение маленького горбуна[719], если он еще жив, и отправляетесь служить Его Императорскому Величеству у него на глазах, а везет Вас туда Ваш сын. Без сомнения, отвага, честь, счастье, удача будут Вам сопутствовать, и не сомневайтесь в искреннем сочувствии, с каким буду я наблюдать за блистательными победами, которые Вы не замедлите одержать. Что до меня, я в своем углу дело имею с кривой физиономией и головой превратной[720]; собрала в две недели армию такую многочисленную, какой в сей стране никогда не видывали; может статься, среди голых скал финских кампанию мы не слишком блестящую провели, однако ж ни одного сражения не проиграли, ни единой пяди не уступили из нашей земли. Взросла я в любви и уважении к республикам, но опыт меня в том убедил, что чем больше народу собирается для рассуждений, тем больше в их речах безрассудства. Безумие Сердечной Горы (благоволите сие на немецкий перевести)[721] такое, что впору его в дом умалишенных отправлять; можно бы о нем превосходную пьесу-пословицу сочинить под названием «Волк в овчарне» или «Хорошо смеется тот, кто смеется последним»[722]. Пишете Вы, что сердце Ваше полно и едва можете Вы его излить. На это отвечаю Вам, что мое сердце честное и прямое и потому всегда видит вещи, как они есть. Как я ученостью нимало похвастать не могу, полагаю, что всякий человек в снисходительности ближнего нуждается, и по сей причине терпеть не могу тяжбы, коими столько людей заняты. Тот человек, что из пистолета стреляет, видит, судит, рисует и гравирует, Вам кланяется[723]. Закончу, подобно Вам, перлом остроумия: с особливым почтением пребываю

Екатерина.

2 декабря 1788 года.

Екатерина II принцу де Линю [февраль 1789 г.][724]

Из письма Вашего от 16 января, сейчас мною полученного[725], вижу, что рады Вы взятию Очакова[726]. Фельдмаршал князь Потемкин, разумеется, все прочие способы испробовал, прежде чем на приступ пойти; для сего предприятия наилучшее время было, без сомнения, когда Лиман льдом покрыт и со стороны моря нечего осажденным помощи ждать, а после занятия города останется время, чтобы взять необходимые меры на будущее. Однако нетерпеливость юношей храбрых, полуумников, умников на три четверти, завистников, врагов скрытых и тайных в таких случаях есть вещь совершенно несносная, и фельдмаршал как человек твердый и упорный от всего этого страдал бесконечно, что в моих глазах делает ему великую честь; среди прочих великих его добродетелей всегда числила я способность прощать своим врагам, услуги им оказывать и тем их себе подчинять. На сей раз разбил он турок и тех, кто его бранили, в полтора часа; теперь стали говорить, что мог бы он взять Очаков раньше, это правда, но никто еще победу с меньшими неудобствами не одерживал. Не в первый раз у нас больные из госпиталей выходят, чтобы на приступ пойти; видела я сие всякий раз, когда великие события происходили; скажу больше, когда нынешним летом король Швеции на нас напал внезапно, приказала я государственным крестьянам рекрутов прислать, и чтобы сами они определили, сколько должна каждая деревня поставить. И что же из того вышло? Деревня, где тысяча мужчин проживает, прислала мне семьдесят пять превосходных рекрутов, другая, с четырьмя тысячами жителей, двести пятьдесят рекрутов поставила, третья, царскосельская, с тремя тысячами крестьян, отправила четыре сотни лошадей с людьми и телегами для перевозки боеприпасов. Все эти солдаты в финской кампании воевали с начала до конца, но это еще не все; окрестные губернии, а потом одна за другой и прочие, узнав, что происходит, предложили мне по одному батальону и одному эскадрону от губернии; одна только Москва десять тысяч человек бы предоставила, если бы я захотела. Народ наш от природы воинственный, и рекруты в один миг всему научаются; дворяне, и старые и молодые, все в армии служили, и когда в них истинная нужда есть, никто не отказывается; все как один встают на защиту державы или отечества, никого заставлять не нужно.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 18 сентября [1789 г.][727]

Сударыня,

Дабы Ваше Императорское Величество не сочли, что пишет Вам незадачливый сосед, раскаянию предающийся, какой бы ни был веры, не пугаю я Вас посылкою с подписью баронов или с перьями марабу, под бельем спрятанными. У китайского соседа глаза меньше, чем у других соседей нашей Российской империи, но видит он лучше. Глупости порой болтает, но их не делает, ибо имеет счастье не иметь при своем дворе тех интриганов, что водятся при дворах европейских.

Глаз соседа персидского[728] я не видал, но достанет ума у сей персоны уважать добрую свою соседку, коя никогда зла не причиняла никому, кроме королевств и империй, имеющих неосторожность на нее покуситься, — да и тем отвечает нехотя.

Как я большой эконом и в финансах понимаю не меньше герцога де Шуазеля, который финансами Вашего Императорского Величества всерьез озаботился[729], вижу я с грустью, что еще одна неизбежная трата предстоит. Не о планах побед речь, хоть сколько-нибудь подобных (блеском) победам Вашего Императорского Величества, ведь Вы величием своим память о себе укрепляете. Не в обиду никому будь сказано, памятники в саду на берегу Невы украсят тот прекрасный уголок, где провел я день восхитительный. Посему к ежедневным тратам на благотворительность, для коей сердце Вашего Императорского Величества служит казной неисчерпаемой, добавить придется только уплату за письма, которые не могу я не писать время от времени Вашему Императорскому Величеству.

Будь я завистлив, я бы графа Людвига фон Штаремберга[730], который будет иметь счастье повергнуться к стопам Вашего Величества, убил, чтобы не дать ему тем насладиться, что мне покамест еще недоступно. Впрочем, пусть живет, коль скоро выказал хороший вкус, здравый рассудок и острый ум, выхлопотав себе право в Петербург отправиться не столько для того, чтобы придворное известие сообщить, сколько для того, чтобы полюбоваться великой государыней, коя чувствует себя превосходно и коей вид ее так к лицу. Был у него выбор, и все, что он от меня знал и о чем ему молва поведала, помогло ему без промедления на поездку решиться, а тем временем упрочил он мою нежную привязанность к любезнейшему из моих родственников[731]. Сочтет он меня человеком очень ловким, все то услышав, что я ему сказал, а ведь сие есть лишь тысячная часть того, что я думаю. Все прочее в сердце моем осталось. Канцлер сердечный сего прочего не выскажет, потому что говорить не способен. Едва способен на письме заверить Ваше Величество в вечной моей признательности, и глубочайшем, но явственном восхищении, с коим имею честь оставаться,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и верный подданный

Линь.

Вена, 18 сентября.

Принц де Линь Екатерине II, Белград, 8 октября [1789 г.][732]

Государыня,

Не стану говорить, как говорил Буало великому королю: «Победы прекрати иль прекращу писать я»[733]. Напротив, скажу Вашему Императорскому Величеству: «великий король, продолжайте свои победы, а посреди сих прекрасных свершений, овеянных такой славой, позвольте мне, о великий король, Вам писать».

Вдобавок вспомнил я, что осмелился сказать Вашему Императорскому Величеству в последнюю, столь мучительную для меня минуту расставания, что буду иметь честь Вам написать из Белграда. Когда бы не мог вывести при дате письма столь прекрасное название, за перо, быть может, взяться бы не дерзнул. Однако ж обязан высказать Вашему Императорскому Величеству соболезнования насчет стольких сражений на море и на суше, шведам проигранных[734]. Сие есть правда несомнительная, ведь говорят об том король и «Курьер Нижнего Рейна». Да и впредь то же самое будет продолжаться, до той поры пока Ваше Величество обер-шталмейстера не отправит в открытое море, по примеру кавалера Эмо[735].

С неменьшей печалью узнал, что князь[736] широкими шагами движется вперед, чтобы затмить Очаков новой победой, еще более славной; что хан своего лагеря в Молдавии лишился по милости князя Репнина и что генерал Суворов остается генералом Суворовым и вызов на бой принимает, как другой принимает приглашение на завтрак.

Сейчас свел я знакомство с первым из пашей и тысячей[737] турок, ему подчиненных; легонько этих тварей поджарил. Какая честь и какое счастье видеть, что две империи, так сильно одна от другой отдаленные, победами сближаются на пространстве от Балтики до Адриатики! Без сомнения, стоит за всем этим некое божество, событиями управляющее, Существо Единственное и непоколебимое в своей непоколебимости[738]. Если Ваше Императорское Величество его встретит, умоляю воздвигнуть в его честь малый алтарь от моего имени. Увы! и дня не проходит, чтобы, возводя таковой в моем сердце, не вспоминал бы я со слезами на глазах счастливое время, проведенное у ног этого божества. Как счастливые смертные, в Эрмитаже пребывающие! Как счастлива обезьяна! Счастлив попугай! Счастливы все высшие сановники придворные! Счастлива алмазная комната, по которой Ваше Величество проходит. Счастливы малые колонны![739] Счастлива чернильница, которая слезы восхищения рождает или смех, или все, чего ей только захочется.

Счастлив буду я, ежели Вы, Государыня, мне мою болтовню простите и читать станете в моем сердце, в коем царите и кое постоянным восторгом пылает при виде Вашей славы и Ваших успехов, за которыми слежу я безотрывно; мои успехи в ходе этой осады, которыми фельдмаршал Лаудон[740] изволил быть доволен, ничто в сравнении с продолжением милостей, какие надеюсь я заслужить почтительнейшей преданностью, с которой честь имею пребывать

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и наивернейший татарский подданный Мурза Линь[741]

В Белграде 8 октября.

Екатерина II принцу де Линю, СПб., 5(16) ноября 1789 г.[742]

Господин принц де Линь. Счастлива я знать, как угадать можете, что Вы в Белграде находитесь; вспомните, прошу Вас, что с начала сей войны пламенное желание мое в том заключалось, чтобы попала сия крепость в руки моего друга и союзника; кажется мне, что твердила я Вам это раз двадцать. От всей души фельдмаршала Лаудона люблю за эту победу, а Вас хвалю за то, что Вы при сем взятии отличились, следственно, любезный принц, письмо Ваше из Белграда большое мне удовольствие доставило, восхищает меня этот город при дате письма, и только один город знаю, который еще бы лучше был. Но растолкуйте мне, что говорили Буало и тот король, кому Буало говорил: «победы прекрати иль прекращу писать я». Когда бы воскресли они оба нынче посреди Парижа и увидели все, что там делается, и все ужасы французского царствования? Разве не похоже это на ожившую басню о членах тела, восставших против желудка?..[743] Соболезнования Ваши насчет побед на суше и на море, королем шведским одержанных, принимаю я охотно; более того, надеюсь, что с Божьей помощью и со знанием дела ничего другого Вы мне насчет сражений на этом фронте никогда не скажете. Обер-шталмейстер хорошую компанию бы составил герцогу Зюдерманландскому[744] на море, а кавалер Эмо, какой он ни есть итальянец, вдобавок ни малейшей бы оттого зависти не испытывал. Героическим фарсам шведского короля несть числа; могли бы они составить превосходную материю не одной комической оперы[745]. Что же до моего князя Потемкина, который победу за победой одерживает, уверена я, что по его воле опустимся мы все на колени и запоем «Te Deum» еще до конца года. Поведение графа двух империй разом[746], который вызов на бой принимает, как другой принимает приглашение на завтрак, а равно и фельдмаршала принца Кобургского[747], который успешный разгром Великого Визиря и его армии всецело генералу Суворову приписывает, равным образом делают честь прямоте сих двух верных и славных воинов, да благословит Небо столь прекрасный пример и да позволит процветать тесному единению во всяком месте подданных обеих союзных империй. Тогда-то станете Вы не одного пашу, а целые стада этих тварей не поджаривать и не зажаривать, а наяривать кнутом без пощады, если только Господь, сильный в брани, нашему справедливому делу поддержку окажет. Когда бы видели Вы непоколебимость в действии в ту пору, когда король шведский со всем своим войском в Финляндию вошел в прошлом году, льщу себя надеждой, что остались бы довольны Вашей непоколебимой, сия безотложность всем к тому причастным превосходную возможность давала и душу, и умения обнаружить. Желательны мне, разумеется, не алтари, но уважение людей достойных, прошу Вас ко мне свое сохранить, премного его ценю, равно как и воспоминание о пребывании Вашем среди нас; Эрмитаж нескольких завсегдатаев лишился, граф де Сегюр в свое бурное отечество воротился, граф Мамонов женился и в Москву на жительство перебрался[748], голубой попугай умер и князь Шаховской за ним следом[749], прочие насельники эрмитажные в добром здравии, есть новоприбывшие и новорожденные, у которых нет недостатка ни в достоинствах, ни в заслугах[750]. Высшие сановники придворные хилыми становятся и согбенными, как и положено при их должности, иные притязают даже на камни в почках, апоплексию и проч., и проч., и проч. Алмазная комната все больше пустой стоит. Маленькие колонны растут и хорошеют умом и телом. Чернильница ни слез, ни смеха уж давно не рождает. Прощайте, любезный татарский принц, будьте здоровы и уверены в моем к Вам прежнем уважении и прежних чувствах дружеских.

Екатерина

В Санкт-Петербурге, 5 ноября 1789 г.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 12 марта 1790 г.[751]

Государыня,

Внутреннее чувство мне подсказывает, что уж почти полгода не облегчал я душу, себя к стопам Вашего Императорского Величества повергая на письме, красивым почерком, в ожидании того момента, когда смогу к Вам перенестись самолично, дабы увидеть, как повелительница моя, утомленная своими успехами, наслаждается славою и покоем. Однако ж полагаю, что впервые в жизни находится Ваше Величество в затруднении. На сей раз не спасет Вас непоколебимость. Придется воображение в ход пустить. Каким золотым блюдом, какой кокардой, каким плюмажем, какой саблей, каким жезлом наградить того князя, что в сражениях побеждает, как побеждал Пиндар в сочинении од, и, вдохновляясь неизменно одной-единственной мыслью о Вашем Величестве, военным Ломоносовым соделался.

Гений гения нашел. Какую славу сей князь Вашему чудесному царствованию дарует! Ваше Величество не может повторить слова: не моя в том вина[752].

Когда погружаюсь в сладостные мечты, вижу себя одного или на людях, как сказал однажды злополучный и навеки сочувствия достойный граф де Фалькенштейн — предвкушаю скорую кампанию против лютеро-мусульман. Меж тем, ожидая, точно лон-лакей или жокей дипломатический, прибытия зеленых или расшитых мундиров из Петербурга, я свой пароль произношу время от времени в передней, ибо меня из‐за излишней пылкости в кабинет не зовут. Пароль мой — две короны имперские. Не отчаиваюсь, ибо кажется мне, что мыслить, как я мыслю, значит пребывать отныне и навеки исполненным восхищения сокровенного, твердости, честности, преданности, достоинства, человеколюбия, полезности.

Граф Людвиг фон Штаремберг воротился сюда, охваченный энтузиазмом, который мне хорошо известен и которого никто избегнуть не может: энтузиазм сей от познаний лишь разгорелся, а от благодарности прирастет преданностью безграничной. Могу ли сюда и свою благодарность прибавить и в своей преданности заверить? Полагаю, что нет в том нужды.

Да и чему, по правде говоря, научить можно Ваше Императорское Величество, единственную незнающую, которая знает все от кедра до иссопа. По сему поводу вспомнил я, что желаю просить об одной милости. Захватывать города, пашей, корабли, поражать врагов направо и налево, физически на двух морях, одно от другого далеко отстоящих, и морально на Одере и Шпрее — это еще не все. Надобно все это описать. Молю Вас, Государыня, испросить для Вас у Ее Императорского Величества место историографа. Лишь слогом простым и ясным рассказать можно обо всем происшедшем. Достоинство обнаружится там в мелочах, а величие — в декларациях дворов завистливых.

Полагаю, что причитаются мне несколько томов истории России в переводе господина Николаи[753] и один том эрмитажный[754]. Если может еще Ваше Величество меня сим даром осчастливить, молю о сей чести. Подаренный халат китайский мне здоровье возвратил.

А укрепит мое здоровье уверенность несомнительная в том, что Ваше Величество благоволит помнить постоянно об обожателе столь растроганном, столь ревностном, что невозможно об нем помыслить без умиления; итак, закончу я, как господин де Вольтер, преклонивший колени перед мадемуазель Клерон: теперь, когда я на землю пал, имею честь пребывать с чувством глубокого почтения,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Самый верный слуга

Линь

В[ена], 12 марта 1790 г.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 25 апреля [1790 г.][755]

Государыня,

Когда взираю на старые и новые чудеса царствования самого блистательного и на милости, коими Ваше Императорское Величество меня осыпает, всегда глаза открываю; но закрываю их, когда на свои письма смотрю. Кажется, не может слабый смертный на то взирать, что призвано в руках божества оказаться: ибо вот уже три или четыре раза, когда представлялся мне случай повергнуть себя к стопам Вашего Императорского Величества, был я слеп. От воспаления глазного и остатков нашей чумы сирмийской[756] и сербской провел я зиму весьма печально и вынужден беречься в ожидании Силезии.

Мысленно уже переношусь в то время, когда запоем мы все «Te Deum» в честь Богоявления и окончания сей кампании, по примеру всех прочих. Завидую участи графа де Ланжерона[757], того молодого француза, кто в сражениях во славу Вашего Императорского Величества отличился и кого люблю всем сердцем, особливо по этой причине. Преданность моя нашему двуглавому орлу к Вам перешла по наследству, предан я всецело единственному двуглавому орлу, который парит с таким успехом и над морем, и над сушей.

На сем бедный слепец замолкает; ибо если задумается о том, как далеко пребывает, растрогается слишком сильно, а слезы глазам не полезны. Лобызаю следы Вашего Императорского Величества от алмазной комнаты до Эрмитажа и умоляю помышлять раз в месяц о том, что живет на свете человек, полный преданности, энтузиазма, восхищения непревзойденных. Он есть тот самый, кто имеет честь оставаться с глубоким почтением

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и послушнейший слуга

Линь.

Вена, 25 апреля.

Екатерина II принцу де Линю, Царское Село, 28 мая (8 июня) 1790 г.[758]

Господин принц де Линь. Отвечаю Вам на письмо Ваше от 25 апреля под гром пушек; вот уже несколько дней, как господа шведы с вице-адмиралом Крузом[759] дерутся, наступают или отступают, смотря по тому, откуда ветер дует, а он то туда дует, то сюда, наконец, вчера или позавчера мои эскадры Ревельская и Кронштадтская соединились, как ни старался герцог Зюдерманландский сему помешать, говорят, теперь уполз он со своими кораблями и среди островов спрятался. Сегодня еду в Петергоф, а оттуда в Кронштадт отправлюсь, чтобы все это изблизи рассмотреть, ибо из тамошней обсерватории видны довольно четко все сражения. Вот одно из чудес Богоявления, свершившегося среди скал Балтийских, откуда противникам нашим, пожалуй, нелегко будет выбраться.

Граф де Ланжерон сюда приехал; сколько судить можно, он Клуба Пропаганды не посещал и верность хранит правилам французского дворянства, во главе коего Генрих IV и Людовик XIV непобедимыми себя почитали и таковыми были воистину.

При мысли о потере недавней сердце у меня кровью обливается; вспоминаю преданность, коей объявляете Вы меня наследницей, и слезы на глаза наворачиваются, не могу слов подобрать.

Многое еще хотела бы Вам сказать, но коль скоро у Вас глаза болят, надобно их пощадить, вдобавок Вы теперь так далеко и так много воды утекло с тех пор, как мы виделись. Век сей заканчивается весьма удивительно, одни государства, прежде исправно управляемые, в анархию впали, в других мятежи вспыхнули, одни сражаются, хотя желают мира, другие в мире весьма нуждаются, но слышать о нем не хотят. Вот в избытке предметы для опер серьезных и комических, для трагедий и пословиц, пьесы же эрмитажные спят глубоким сном.

Прощайте, любезный принц, будьте здоровы и по-прежнему уверены в чувстве дружества и особливого моего уважения.

Екатерина

В Царском Селе, 28 мая 1790 года

Принц де Линь Екатерине II, Альт-Титшейн, 14 июля 1790 г.[760]

Государыня,

Жаль мне, что приходится Вашему Императорскому Величеству со всех сторон удары отражать. И я туда же: окажусь, того и гляди, хуже короля шведского. Вот почему. Отстал я от века, пока в Татарии, Молдавии, Новой и Старой Сербии, Сирмии, Моравии и на границах Силезии скитался, и только сейчас прочел письма Вашего Императорского Величества господину де Вольтеру[761]; смеялся, восхищался и притом, Государыня, как будто Вас слышал. Невозможно мне было в разговор не вмешаться, хоть и недостоин я сего и надлежало бы мне только слушать, ни единого слова не говоря: но болтает не ум, а сердце. А ум у меня по вечерам, когда спать ложиться пора, острее, чем у господина де Вольтера. Ведь он всегда газетам верил и выдумкам их, а мне, благодарение Богу, ни злодеи, ни глупцы спать не мешают. Коли увижу реляцию за подписью Густава, подумаю только, что не Ваза[762] и не Адольф[763] ее сочинили; Селим[764] по крайней мере писать не мастер, сколько мне известно; приводит это мне на память одного человека, который в Белграде на моих глазах спрашивал у тестердара[765], ставят ли турки, которые грамоте не знают, вместо подписи крест, как у нас делают.

Двести с лишним рублей, кои господин де Вольтер просит с тревогой у Вашего Императорского Величества за свои часы и кои финансам Вашим могли повредить и помешать Вам войну продолжать[766], премного меня позабавили. Что бы сказал он, когда бы узнал, что тех же скромных финансов достало на военные действия от Каспийского мора до Балтийского, с заходом в моря Черное и Средиземное, а малое хозяйство живет и не тужит?

Какая досада, что не дожил он до новых чудесных побед Вашего Величества, о коих рассказали бы Вы ему так просто, что невольно составили бы историю двух десятилетий весьма увлекательную и более веселую, чем та, которую продолжаете Вы, надеюсь, и которую господин Николаи переводить начал.

Когда бы прочел я, с каким добродушием Ваше Величество уверяет господина де Вольтера, что осталось у Вас еще немного денег, хоть и купили Вы несколько картин[767], не вообразил бы я Вас себе на четыре дюйма выше, сидящей совсем прямо, задрав подбородок, в больших фижмах и достойной одного только восхищения, что весьма утомительно. Кстати говоря, осмелюсь спросить, избавились ли Вы от бюста совсем с Вами несхожего, который по пути в Эрмитаж видеть было можно[768].

Что до меня, я на вершине горы в одном лье от Вены такой эрмитаж возвел, какой и в самом деле на пýстынь похож. Называется «Мой приют», ибо я в нем защищен как от прогресса философии, так и от наводнений, между тем из обоих моих отечеств изгнан беспорядками глупыми, ужасными и возмутительными. Что за прекрасная вещь свобода! Свобода Нидерландов меня разоряет с каждым днем все сильнее. Свобода Франции лишит меня четверти моего годового дохода и серебряных пряжек, если когда-нибудь я туда ворочусь, во что я не верю, разве что[769]… Меня в Голландии зарезать пытались и едва не утопили, в Швейцарии ограбили, в Англии навозом забросали благодаря свободе печати и за матроса приняли. В Венеции захворал[770] я от вони республиканской, ибо республика свои отбросы у дверей дожа оставляет. В море едва не попал в плен к рагузцам, которые так свободны, что повсюду грабежом занимаются. Лукку и Сан-Марино мало знаю и о них говорить не могу. Генуя, думаю, недаром с французским gêne[771] совпадает. Какая прекрасная вещь свобода.

Ныне предстоит ей большая игра в стране, где люди никем не признанные и никем не уполномоченные объявляют себя посланниками короля-узника, где кюре в законодатели подались, а адвокаты — в политики, где юнцы, не способные счета своего портного оплатить, берутся уплатить долги государства, а те, кто не умеет уладить дела в своей семье, желают их уладить во всей Европе. Что сказал бы на это бедняга Вольтер? Заняло бы его это так сильно, что не подумал бы он оскорблять Ваше Императорское Величество за то, что Вас нарекли Екатериной[772] — имя, за которое я вступлюсь и которое так же мало страшит, как и имя господина Палласа[773]. Ведь господин Паллас совсем не страшен, разве что незнающих может испугать своими познаниями. Не ведаю, Государыня, остались ли еще таковые в Вашей Империи, невзирая на советы касательно версификации, одним вельхом и одним бельгийцем[774] данные и породившие

Покоясь на софе, решеткой окружен,

В беседке золотой хан в думу погружен[775].

Еще меня в сем томе писем премного позабавило, что Вы себя незнающей объявляете, неспособной стихи сочинить, а равно и великая максима, гласящая, что когда дерешься, лучше самому бить, чем битым быть[776].

Простит ли мне Ваше Императорское Величество мой смех? Иначе стал бы я слезами заливаться, оттого что более не слышу таких речей, кои вместе с сотней тысяч других столь великую приятность сообщали рекам и пустыням, дворцам и деревням, покоям, замкам готическим и всем прочим, празднествам, гондолам и галерам.

Ваше Величество от меня избавитесь примерно тогда же, когда от Густава и от Селима, который стоит вольтеровского Мустафы[777], но не его же Магомета[778]. Подпишете с ними мир тогда же, когда меня отпустите с миром. Не смею[779] умолять Ваше Величество не оказывать мне этой чести, ибо письма Ваши составляют мое счастье и такими титулами пребудут, какие у меня Национальное собрание отнять не сможет. Полагаю, что связано это с тем, как очищаете Вы свой стол каждый вечер, желая быть в курсе, и все, что на нем найдется, по назначению отправляете, дабы малое хозяйство в порядке содержать.

Я янсенистом был. Эти господа к божеству приближаются лишь один раз в год или, самое большее, два, из почтения к таинствам. Я же заметил, что со мною сие уже дважды случилось за последние четыре месяца — и три раза за девять месяцев. Замолчу до января 1791 года. Но против воли. Как несхожи эти превосходные письма, меня в восторг приводящие, с письмами великого человека, чей ум, острый, но по временам тяжеловесный, одни и те же философические рацеи твердит, и с письмами Жордана[780], Аржанса[781] и даже д’Аламбера[782] — корреспондентов его, чей ум глупый, либо неповоротливый, либо многословный, либо смутный и витиеватый!

Кажется мне, что дубина Геркулесова[783] над нами не нависнет[784]. Не всякому дано великолепным быть, как не всякому дано в Коринф отправиться. Есть страны, где можно при дворе и в армии соединить приятность и полезность персов и македонцев. Но тот, кто жив лишь сходством со Спартой, напрасно будет собирать сотню телег багажа и две труппы комические, при виде которых кажется мне, что другим труппам представления трагические разыгрывать не придется.

Прощения прошу у Вашего Императорского Величества за то, что делюсь своим горем безутешным. Сейчас узнал о нашей потере. Фельдмаршал Лаудон скончался в Ной-Титшейне, в имении своем, в одном лье от моего[785]. После ужасных мучений, коих был я свидетелем[786], стало ему получше, отчего горе наше еще сильнее. Отчего так выходит, что герой и даже, можно сказать, великий человек, никому, кроме врагов, зла не сделавший, страдает так невыносимо, а после покидает наш свет, коему он такую честь делал? Надобно мне поскорее вообразить те счастливые дни, когда позволят мне обстоятельства повергнуться к стопам Вашего Императорского Величества, иначе не смогу прогнать сии мысли о прискорбном уделе человеческом.

Каждый день ожидаю с моря Балтийского и с его берегов известий не о сражении, но о победе[787]. Поездка Вашего Величества в те края[788] в Европе много шума наделала. Помнится, сказал я Вам однажды, когда повелели Вы мне сказать, как я об Вашем Величестве думаю, что помимо непоколебимости, владеете вы наукой впопадности.

Неслыханно, а равно и неприлично, неосторожно, нескромно и неучтиво такие длинные письма писать. Если никто до сей поры так поступать не дерзал, никто и прощения так не достоин, как я, по причине чувств, душу мою переполняющих. Высказать их не могу, восхищаюсь и умолкаю. Но облегчаю сердце, восхищаясь и признаваясь в почтительнейшей преданности, с которой есмь, буду, был и честь имею пребывать,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и послушнейший

подданный крымский и таврический

Линь

В Альт-Титшейне на границе с Силезией, в ожидании…[789]

14 июля 1790 года

Екатерина II принцу де Линю, Царское Село, 5(16) августа 1790 г.[790]

Радуйтесь, радуйтесь, господин принц де Линь, тем же пером, каким объявила князю фельдмаршалу Потемкину-Таврическому о заключении в чистом поле, между Верелой и Коуволой мира с королем Швеции, подписанного 3 августа в 5 часов вечера от моего имени генерал-лейтенантом бароном Игельстромом[791], а от имени Густава III бароном Армфельдтом, его посланником полномочным[792], — тем же пером отвечаю я на письмо Ваше из Альт-Титшейна, на границе с Силезией, в ожидании… 14 июля. Вот как до меня Ваше письмо дошло: княгиня де Клари[793] письмо от господина родителя своего передала моему послу в Вене[794], тот его дипломатической почтой вице-канцлеру[795] отослал, а сей его запечатал в огромный пакет писем, мне адресованный; когда получила я его, изумилась толщине, засим вижу, что адресовано оно в Кронштадт. Открываю; видно по нему, как сильно Вы в ожидании скучаете, не от скуки ли Ваш покойник умер, точно Беллинг накануне мира Тешенского?[796] У Вас руки чесались в Альт-Титшейне в рукопашную ввязаться с врагами христиан… нет, с союзниками нехристей, и Вы с досады за перо взялись и исписали четыре страницы такого же большого размера, как те, на коих начертаны условия мира, подписанного в чистом поле двумя баронами безо всякого конгресса предварительного и всеобщего. Но как ответить на такое огромное письмо, не сочинив послания столь же огромного, которое Вы, того и гляди, прочесть не успеете, да и не захотите, потому что нелюбовь Ваша к ожиданию… пройдет, возможно, когда Вы мое письмо получите. Есть у меня соблазн Вам на Ваше послание комментарий отправить теперь, когда уже его историю сочинила; такие сочинения читать приятно, и начну вот с чего. (Кстати о комментарии, когда я Ваши получу касательно кампаний принца Баденского?[797] Обещали Вы их мне прислать.) Жалеете Вы меня за то, что принуждена со всех сторон удары отражать. Предупреждаю Вас чистосердечно, что, меня жалея, угодите мне едва ли, потому что я никогда жалость вызывать не хотела, а предпочла бы зависть рождать, сама же ни единой душе никогда не завидовала. Теперь же, прошу Вас, из списка тех, чьи удары я отражать принуждена, шведского короля вычеркните; следственно, меньше у меня дел и больше времени, чтобы Вам ответить, надеюсь, однако, что наша переписка издана не будет, в отличие от злосчастных моих писем к Вольтеру, которые свет увидели, к великому моему огорчению. Я своей рукой только к тем пишу, про коих думаю, что любят они меня, и коих уважаю; сами знаете, что я за остроумием и краснословием не гоняюсь, следственно, не для того пишу, чтобы меня тиснению предавали, а как увижу слова свои в печати, кажутся они мне глупы бесконечно. Когда Вольтер опасался, что у меня на его фернейские часы денег недостанет, он просто-напросто доверился россказням герцога де Шуазеля, оный же повсюду меня расписывал сумасбродкой без денег и без средств; чтобы ему потрафить, надобно было про то рассказывать, и в самом деле рассказывали. Луи-Филипп Сегюр здесь в бумагах его все то обнаружил, о чем я говорю; все, кто Россию не любит или со мной несогласен, павлиний хвост распускали, об том толкуя. Вы меня воображали задравшей подбородок, а того не знаете, что в детстве часто слышала я от покойной гувернантки моей мадемуазель Кардель совет подбородок опустить пониже; считала она, что он у меня слишком острый и что могу я им встречных уколоть. Мадемуазель Кардель была девица остроумная, а меня вечно в неуклюжести упрекала и в неловкости; у барона Гримма, должно быть, целый запас имеется слов, дел и премудростей мадемуазель Кардель[798]. Не знаю, что сталось

с тем скверным бюстом эрмитажным, о коем Вы мне вопрос задаете, одно могу сказать наверное, теперь он где-то в другом месте стоит, и я от того счастлива безмерно, ибо во мне от него желчь разливалась; вид он имел наглый, а дурные художники и скульпторы именуют такой вид величественным и тем, в сущности, собственные промахи прикрывают. Кажется мне, что Ваш «Приют»[799] Ваш собственный подбородок сильно вверх задерет, коль скоро утверждаете Вы, что он от всех нелепостей земного шара и свободы уберечь может. Когда бы высказала Вам все, что о сей свободе думаю, исписала бы еще целый толстый том, ведь сия французская мода уже в эпидемию превращается, с чем я и поздравляю Турцию, лишь только права человека восторжествуют, турки всю Европу покорят, не пройдет и года, как с саблей в руке всю эту часть света в мусульманство обратят, как паша Купрули[800] — Боснию. Говорят, с 14 июля все конфедераты что ни день, то пьяны, а как не бывает следствий без причин, должны же быть причины и у пьянства ежедневного всех жителей парижских. Думаю я, что Вольтер и сочинения его учинили бы диверсию против бессмысленного фанатизма нынешнего, каковой, впрочем, долго продлиться не может, Вольтер никакого фанатизма не любил, а сочинения его большое имели влияние на умы современников. Незнающие обоего пола в том же самом состоянии пребывают, в каком Вы их оставили, и неспособны, как и было сказано, стихи, Вами приведенные, продолжить, невзирая на двух превосходных учителей, которые из сил выбивались, чтобы научить их мысли размерять. Впрочем, люблю больше стихи господина де Сегюра, нежели его прозу[801], нападает он в ней на крикунов из Национального собрания, которое все ломает и разбивает, все отнимает, но ничего не дает взамен, которое против всех законов и правил, доселе принятых, погрешает по недомыслию и на свет рождает только совершенные образчики безрассудства[802]. Невозможно точнее представить в лицах басню о членах тела человеческого, которые желудку приказывать вознамерились. Пишите мне столько, сколько Вам заблагорассудится, мне Ваши письма много удовольствия доставляют, и всегда найдется у меня время Вам отвечать. Я писем великого человека к его корреспондентам[803] не читала, на беду, когда принесли мне его бесконечные сочинения, напала я на семнадцать страниц, полных, не в обиду будь сказано великому человеку, сущих небылиц[804], и как их увидела, книгу закрыла и к остальному не притрагивалась. Не удивляюсь ни сотне телег, ни двум труппам актеров комических, помню расшитый камзол горностаевый с блестками под белым домино, который напоказ выставлялся с великой гордостью. Вот что значит до сорока лет ничего не иметь, после сего богатством бахвалишься, точно временщик. Разделяю я вполне горе Ваше и всей монархии австрийской из‐за смерти фельдмаршала Лаудона, герои так редки, хотела бы увидеть, как они все вместе в раю собрались, говорю о тех, которые умерли, ибо живым желаю долго еще блистательную свою карьеру продолжать. Незачем мне Вам о событиях на Балтике рассказывать, и без меня все знаете. После памятного разгрома в Выборгском

заливе, где захватили мы много кораблей и моряков шведских[805], гребная флотилия наша жестокое потерпела поражение, но для нас не так оно было разорительно, как первое для короля шведского; в момент подписания мира принц Нассау шведскую гребную флотилию снова запер[806]. Имелось этим летом у Вашей так называемой непоколебимой[807], к чему непоколебимость свою приложить, а коль скоро все по нашим желаниям сбылось, стало быть, и наука впопадности тут себя оказала, в этой науке большая имеется нужда. Прощайте, желаю Вам здравствовать.

Екатерина

В Царском, 5 августа 1790 года

Екатерина II принцу де Линю, СПб., 6(17) ноября 1790 г.[808]

Господин принц де Линь. Не бойтесь, я с Вашими письмами так поступать не буду, как с письмами соседей моих, Ваши мне всегда удовольствие доставляют, а другие нередко скуку навевают, посему я их немедля отдаю на рассмотрение глубокомысленному моему Совету, с мнением которого согласна всегда, когда он согласен с моим, меж тем как Вам отвечаю с охотою собственноручно. Газеты пекинские утверждают, что китайский мой сосед, чьи маленькие глазки Вы упоминанием почтили, все бесконечные обряды, кои ему предписаны, соблюдает с точностью истинно образцовой. Что до персидских моих соседей, всякий месяц только тем заняты, что друг друга истребляют, сходство у них есть немало со льдинами в Ледовитом океане, которые в бурю одна другую толкают и разбивают. Поляки, чтобы свободой насладиться вполне, намерены покориться военному произволу самому деспотическому, причем выбор сей совершенно добровольный, ибо каждый вправе либо взять звонкую монету, которую ему посулили, либо ее отвергнуть. Селим со своим Диваном решил себе таких опекунов завести, которые бы им во всех делах вредили; придумано неплохо. Между тем мы своему похвальному обыкновению не изменим и будем их брать и бить на суше и на море. А Вы вот мир заключаете… Два барона подкрепят Верельский мир обменом послами. Англия вооружается, Испания торгуется. Король Пруссии[809] на диктаторство притязает, о каком дядюшка его в 1762 году не думал. Франция 1200 законодателей завела, коим не подчиняется никто, кроме короля. Голландия предпочла бы торговлей зарабатывать, чем на вооружение тратить и проч. Но я забываюсь, должно было мне Вам только о соседях моих толковать, а я всю Европу и Азию обозрела. Письмо Ваше, на кое отвечаю, мне граф фон Штаремберг привез и от почтовых расходов меня уберег, тем самым позаботились Вы о моих финансах, кои, если верить тем, кто лучше меня осведомлен, в очень скверном пребывают состоянии, ибо я две войны разом вела и ни единого, даже самого мелкого налога не ввела, то ли от бессилия, то ли от невежества. Вам с кузенами повезло, граф фон Штаремберг мне весьма любезным показался, хочется мне, чтобы воротился он довольный пребыванием здесь, а Вас бы нашел в лучшем здравии, чем при отъезде своем. Прощайте, любезный принц, будьте уверены, что я об Вас так же думаю, как и прежде.

Екатерина

В Санкт-Петербурге, 6 ноября 1790 года

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 16 марта 1791 г.[810]

Государыня,

Странные нынче во Франции времена, литераторы в государственные мужи подались, а посему справедливо, чтобы величайший государственный муж литератором стал. Именно по этой причине, а также по причине восторга, какой во мне Екатерина Великий рождает, был я счастлив появлению здесь проездом господина де Мейяна: он от благодеяний своего отечества бежал, как другой бежал бы от гонений, он на многое был бы способен во все времена и даже в нынешнее, его уважают, возможно, люди, коих сам он не уважает, лишился он их стараниями ста тысяч ливров годового дохода и свои пенаты переносит за 800 лье от родного дома. И правильно делает, ибо истинное его отечество есть отечества гения.

Кажется мне, что Ваше Величество только ради него победу одержало. Кажется, что Ваши указы и все Ваше царствование ему принадлежат. Он всю империю поглощает; учреждения, заведения, щедроты, вознаграждения, трактаты и сражения — все сие для него.

Четыре дня назад умолял я Ваше Величество попросить для себя у Ее Императорского Величества место историографа. Теперь думаю, что был неправ и лучше доверить это дело господину де Мейяну, ибо он об Вас лучше расскажет, Государыня, чем Вы сами. Ваше Императорское Величество несколько раз меня чести удостаивали о самой себе говорить и говорили чересчур легкомысленно. Зеркало Ваше ничего не стоит. Да и туалет у Вас отнимает лишь одно мгновение.

С какой радостью увиделся я с господином де Мейяном, чьим подданным был в ту пору, когда мог он сделаться великим Моголом той провинции, где земли мои расположены[811]. Именно он мудростью своей и мягкостью своего правления доказал, что можно счастливым быть без якобинцев, без поправок, вето, аристо, демо, без слов греческих или английских.

Не осмелился я спрашивать известий о нем. Равно страшился услышать и что он наверх колеса Фортуны забрался, и что вниз свалился. Приятнее мне думать, что он сам себя в изгнание отправил, чем что его изгнали другие, а стрелка магнитная на Север смотрит, так же как сердца наши и стихи того, кто решил было, что если зовут тебя Луи Сегюр, это тебя убережет, но увидел, что сие есть сказка и подсказка, а он граф и графом был, когда вместе с ним восхищались мы тем, что свобода, изгнанная из всех стран, ее призывающих, в той стране укрылась, где ею наслаждаются, не имея необходимости о ней рассуждать.

Не должно так случиться, чтобы господин де Мейян один от нее отлученным оставался. Он потомству больше должен, чем Вашему Императорскому Величеству: а если, на беду, станет он Вами восхищаться с самого своего приезда в Россию вплоть до Измаила и проч., и проч., и проч. и с семи утра до десяти вечера, обязан будет это высказать, чтобы жизнь Вашего Величества и как законодателя, и как садовника царскосельского в анналах истории запечатленной осталась.

Обо всем этом рассказывать легко: и когда бы Ваше Императорское Величество согласились себе единственного друга среди газетчиков завести, сего для многих людей было бы довольно. Но надобно к истокам обратиться и взглянуть, откуда сия нескончаемая череда успехов проистекает.

Вергилий об Августе упомянул в одной из своих эклог, а Гораций — в своих одах. Расин над «Сутягами» трудился, а Буало — над «Сатирой на женщин», но оба несколько прекрасных стихов посвятили Людовику XIV[812]. Вольтер газетные известия о битве при Фонтенуа в стихи превратил[813]. Веку Екатерины Великого историк потребен.

По правде говоря, я вчера больше господину де Мейяну поведал в беседе пятичасовой о Вашем Императорском Величестве, чем ему до сей поры вся Европа рассказала. Моя гордость в том заключается, чтобы славой Вашего Величества гордиться и ценителя в сие посвящать. Не обижайте нас троих, толкуя, как Вы это порой делаете из скромности, о случайностях. Или по крайней мере не забудьте упомянуть рядом с этими пресловутыми случайностями те происшествия, кои не приносят вреда исключительно благодаря Вашей отваге и Вашей твердости. Кто не умеет играть, того фортуна не балует; мяч всегда только к хорошим игрокам попадает.

К счастью, в Систове[814] игроки плохие. Порой является у меня надежда несколько капель крови пролить за Ваше Императорское Величество. Небольшое кровопускание победное куда здоровее, чем если отворяет тебе кровь дурак-хирург. Впрочем, умереть за Ваше Величество не готов; желаю 30 или 40 лет прожить, чтобы Вас видеть или хотя бы Вами восхищаться все эти годы.

Честь имею пребывать со всеми чувствами скромными и благоразумными, но безумными от восторга, если может восторг заходить слишком далеко,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Очень верный и преданный подданный

Линь.

Вена, 16 марта 1791 года

Екатерина II принцу де Линю, СПб., 24 марта (4 апреля) 1791 г.[815]

Господин принц де Линь, вот уже второй раз принимаюсь за ответ на письмо Ваше от 16 марта. Первый ответ выбросила, показалось мне, что недостаточно в нем изящества и силы для печати, а значит, недостанет у него читателей, когда он в газетах появится[816], но вот краткое его содержание. Говорила я там об эпидемиях и о том, что эпидемия умственная есть худшая из всех, а как я здравый смысл простой и чистый предпочитаю системам, в коих ничего не смыслю, говорила также, что если люди бегут из мест, где существование их, собственность и безопасность насилию подвергаются оптом и поштучно, нет в том ничего удивительного, всякому эмигранту пожелать следует, чтобы он в тех краях, куда направляется, лучше себя чувствовал, чем в тех, откуда бежал. И что страны, как и иные люди, похваляются порой теми достоинствами, каких лишены начисто. Говорила также и многие другие вещи, которые Вам знать нет нужды и которые опустила я и правильно сделала, ибо они не меня касаются, а других людей. А вместо всего сего вздора скажу Вам теперь две вещи, которые меня трогают бесконечно. Первая в том заключается, что начиная с фельдмаршала князя Потемкина в армии все в один голос о принце Шарле, достойном сыне Вашем, отзываются с похвалой; право, все как один в том согласны; вторая же вещь вот какая: восхищает меня поведение венгерской нации, геройство ее мне истинный энтузиазм внушает. Прощайте, любезный принц, мне Ваше дружество всегда льстить будет и можете Вы быть уверены, что я неизменно об Вас так же мыслю, как прежде.

Екатерина

В Санкт-Петербурге, 24 марта 1791 года

Екатерина II принцу де Линю, Царское Село, 21 мая (1 июня) 1791 г.[817]

Господин принц де Линь. Хотела бы Вам отвечать, но печати опасаюсь!.. Впрочем, в страхе толку мало, сказала я себе минутой позже при виде бесстрашнейшего графа обеих Империй Суворова-Рымникского, который от нечего делать в Финляндию завернул[818]. После того опять за перо взялась, однако не то, каким подписывала конвенции или трактаты мирные. Мы покоем не наслаждаемся и успехами не утомлены, что бы Вы ни говорили, но вооружаемся, вооружаемся, вооружаемся на суше и на море беспрестанно и всечасно, потому что не любим сутяжников-статусквошников, а непоколебимая оставаться должна непоколебимой, дабы никто Вам сего не опроверг, что, впрочем, не мешает ей мира желать всем сердцем. При виде князя фельдмаршала Потемкина-Таврического подумать можно, что успехи красят. Прибыл он к нам из армии, красив, как бог, весел, как зяблик, блистателен, как солнце, стал еще остроумнее, чем прежде, ногтей больше не грызет, празднества задает всякий день одно роскошнее другого и гостей принимает с учтивостью и предупредительностью, которая всех чарует, как бы завистники ни злобствовали. Гений, которому Вы должное отдаете, предсказуем не бывает и действия его заурядным умам недоступны, однако ж остается он гением. Могу повторить, не в обиду Вам сказано: не моя в том вина. Твердить буду сие, даже если Вы за прекрасные мечтания примете словцо дражайшего графа Фалькенштейна: что он со мной видеться готов в малой, большой или средней компании. Помяните мое слово, был бы он по сию пору жив, почестями покрыт и славой, и никогда бы Вы его злополучным не назвали, когда бы не погубила его сия несчастная оборона. Две короны имперские Вам ни ущерба не принесут, ни прибыли до тех пор, пока Вы при одних словесных обещаниях останетесь. Что же до восхищения, не стоит его в лицо швырять тем, которые желают, чтобы побудительные его причины в глазах читались или на челе, где начертано оно крупными буквами. Если кузену Вашему графу Людвигу фон Штарембергу зимние наши балы веселыми показались, надеюсь, что и летние по вкусу придутся графу Фокенеру, английскому путешественнику, который на первый из них приглашен[819], я его сегодня за городом даю, правда, погода не слишком жаркая, но мы надежды не теряем. Сами видите, что незнающие предсказаниями занимаются. Слог, какого Вы от меня просите, из моды вышел; простота, ясность, достоинство, величавость идут рука об руку со справедливостью и здравым рассудком, а кто с сей большой дороги свернул, того путаность и темнота ждут, тот в грязи вязнет и с пути сбивается. Впрочем, и поделом. Кажется мне, что посылала я Вам третий том наших шалостей эрмитажных. Господину Сегюру предстоит отныне папе расписывать деяния Национального Собрания; пребывание в Риме много забавного ему сулит[820]; боюсь, как бы после наших вечеров в эрмитажной пустыни не стал он в Риме пустынником жить. Прощайте, будьте здоровы и уверены, что хоть и сердита я на Вас немного, но все-таки Вас люблю.

21 мая, день Святого Константина и Святой Елены 1791 года, в Царском.

Принц де Линь Екатерине II

Вена, 25 мая 1791 г.[821]

[Государыня,]

Сердце у меня всегда вперед рвется, и так скоро, что никогда его удержать не могу, спешит оно пасть ниц перед безмерностью благодеяния, каким Ваше Императорское Величество почтили превосходного моего и счастливого Шарля[822], и тем, что этому благодеянию сопутствовало и в свете явится в виде ленты, но не в печати. Одна лишь благодарность в наших душах запечатлеется. Впрочем, будет это уже не печать, а гравюра.

Не могу я повторить стих: что сделал я тогда, то сделал бы я снова[823]; ведь к великому моему удивлению, два-три человека с памятью слишком превосходной то обнародовали, что, клянусь, я никому списывать не давал. Но если в точности все напечатали[824], убедится Ваше Императорское Величество, что сделав достоянием всеобщим сие совершенное творение гения, лишь умножил, если сие возможно, Вашу славу.

Что может более изумительного, более блистательного, чем за два месяца до взятия Тульчи, Исакчи, Килии, Измаила, до подвигов морских и сухопутных храброго и остроумного Рибаса[825], князем[826] так удачно избранного благодаря глубокому его и удивительному знанию людей, сказать: Между тем мы своему похвальному обыкновению не изменим и будем их брать и бить на суше и на море[827].

Что может быть лучше, Государыня, чем краткая Ваша картина Европы? Видно, что это не манифест политический, составленный для несчастных канцелярий других держав, которые перед Вашей Империей суть простые служанки[828]. Это манифест философический, взгляд, брошенный походя на все, что кругом бурлит. Так много в нем обнаружилось справедливости, глубины и твердости, что весь мир благодаря печати в этом убедился, к счастью или к несчастью, и столько же этому поразился, сколько и победам Вашего Императорского Величества.

Возвышенное это письмо стольких людей заставило задуматься, что я, в делах ничего не смыслящий, за дела обрадовался; я ведь жокей дипломатический, за армиями и русскими посольствами следующий, непременный и странствующий секретарь миссий, консульств, корреспондентов и порядочных людей, этой грозной империи служащих. Увидели в сем письме ободрение и укоризны не горькие, но снисходительные и великодушные.

Думается мне, нет тут ничего дурного. Хотя в последнем письме, каким Ваше Величество меня почтили, обыкновенная доброта видна, уверен, что сие письмо напечатано не будет, я его никому не показывал, потому что Вы там меня немного пожурили из‐за печати, а также потому, что беру на себя смелость с Вашим Величеством не согласиться насчет нации венгерской.

Попечения ее запоздали; не сделает она нам столько добра, сколько потребно, чтобы исправить зло, ужасным Рейхенбахом столько же из‐за нее, сколько и из‐за дураков бельгийцев нанесенное[829]. Следовало им воинами быть, а не законниками, следовало корреспондентов графа Герцберга саблей изрубить и за государя своего отомстить, а уж после судиться.

Все нации в упадок приходят, за исключением той, которую Ваше Императорское Величество электризует. Кто бы подумать мог, что заговорят о фонарях в Варшаве, где их не водится и где улицы, как дела, темны? Прежде разницу в чувствованиях кривая турецкая сабля показывала, когда на бритую голову соседа опускалась.

Я, недостойный, я, не пророк в своем отечестве и не большой мудрец в соседних, сказал уже давно, что когда бы не прогнали иезуитов[830], тогда бы проклятый дух независимости, сутяжничества, дефиниций, сухости, философии (слово, которое я без отвращения произнести не могу более) не распространился, как поток, грозящий опрокинуть троны европейские повсюду, кроме России. Обвиняют их порой в том, что толковали они о цареубийстве, а сие доказывает, что они отчасти с восточным деспотизмом соглашались. Однако не желали по крайней мере королевскую власть бесчестить и поддерживали бы ее в своих школах[831].

Очень я англичанами недоволен и пруссаками. Посланники их мне не поверили. Всем, кого я видел, советовал на Ваше Императорское Величество напасть, потому что если они сего не сделают, свою репутацию погубят; но вижу я, к моему великому огорчению, что не прикажете Вы в тот же самый день своей флотилии черноморской бомбардировать сераль, флотилии балтийской — сжечь английские корабли, а армии сухопутной — истребить потсдамитов.

Воображал я, как Вы, Государыня, хладнокровно адрес надписав, так же хладнокровно и изящно биток в лузу пошлете или тройным карамболем противника обезоружите; засим три-четыре медали в руках повертите, засим сценку об иллюминатах сочините, а засим пойдете пьесой Мольера любоваться.

Впрочем, сдаюсь, как говорит господин Ванжура[832]. Согласен Вас почитать незнающей, Государыня. Надобно мир заключить, чтобы к Вашему Величеству острый ум возвратился: ведь вот уже четыре года как во всем, что делаете Вы и пишете, только душа видна и гений, или гений и душа, или, для разнообразия, душа и гений.

Мой бог! Сколько сего в письме к моему доброму Шарлю! Прошу у Вашего Величества прощения. Рискую Вас прогневить, толкуя Вам о двух великих правителях, которые с Вами несколько схожи. Но в письмах, у которых в начале выставлено Mijnheer[833], а в конце Людовик, такого не найти. «Честь и храбрость суть синонимы, драгоценные для слуха героического и проч., и проч.»[834]

Боюсь, как бы Шарль мой от сих строк не лишился ума. Я ему присоветовал самый живописный способ ленту носить[835], как некогда князь носил, когда злополучный и навеки достойный сочувствия нежный друг и ревностный союзник Вашего Императорского Величества сказал ему в карете: «Не жалейте сей ленты, скоро другую получите»[836].

Счастлив я, что был рядом с князем и отважными русскими в славные дни под стенами Очакова и во время вылазок весьма бурных морских и сухопутных. Счастлив безмерно, что в оном письме столь почетном благоволили Вы, Государыня, чарами своими околдовать отца так же, как и сына, обратив и к нему несколько слов. Мне сия фраза дороже, чем все титулы, грамоты и дипломы, пища для крыс, как говорил Лизимон[837]. Крысы на драгоценный почерк Вашего Величества покуситься не посмеют, ведь и коты, хоть и желали отхватить кусок от большого пирога, на зеленое с красным не покушаются.

Когда Фридрих II своему докучному Анаксагору[838] в вину ставил, что тот его письма разгласил, был он прав, потому что касались они таких строк Вольфа[839], каких ни им, ни мне не понять, а также содержали шутки довольно плоские насчет так называемой католической, так называемой римской Церкви.

Теперь главу ее сожжению предали в Париже, как и Лондоне[840]. Да пойдет это сожжение ему на пользу и ослабит тот огонь, какой его, возможно, за гробом ожидает. Ежели присутствовал Луи Сегюр при этой выставке его портрета, мог поклониться хотя бы изображению его; хорошенькое бы у него вышло посольство.

Хотел бы я, чтобы по крайней мере родственники и соседи[841], пусть и рискуя быть сожженными в миниатюре, отослали бы назад или вовсе принимать отказались послов узника, которые, давая за него клятвы и за него говоря, в заговор против других держав вступают. Желаю, чтобы Империя германская исполнила свой долг и досадую об удаленности другой империи, куда лучше вооруженной, которая бы, не будь она так далеко, давно уж послала бы 50 000 проповедников с бородами, но зато и с пиками, дабы королевскую власть поддержать.

Но забываюсь я перед первым из королей, перед царем царей; простите мне, Государыня, Ваше Императорское Величество есть единственный монарх, который и доверие, и восхищение внушает разом. Удивительное дело — возможность и сердце открыть, и воображению дать волю перед победительницей Оттоманской Порты. Сильно бы изумился Селим, когда бы я с ним говорил так свободно.

Впрочем, и боюсь немного; но не так, как он; боюсь Вашему Императорскому Величеству не угодить. Зато уверенность в продолжении Ваших милостей составляет счастье моей жизни; пребываю и пребуду всегда с прежним энтузиазмом,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

[Очень верный и преданный подданный Линь][842].

Екатерина II принцу де Линю, Петергоф, 30 июня (11 июля) 1791 г.[843]

Господин принц де Линь. Если размерами своими Ваше последнее письмо без даты бумажного змея премного напоминает, то из‐за разделения четкого на двадцать параграфов можно его поначалу принять за трактат окончательно подписанный; извинительна такая ошибка во времена, когда все вокруг только договорами заняты и весь последний год только об них говорят, а дело ни на дюйм с места не сдвинулось. Но перейдем к содержанию огромного Вашего письма. Первый параграф благодарности посвящен, и пишете Вы, что это уже не печать, а гравюра. Тут Вы слабость мою угадали. Всегда явственное расположение чувствовала к прекрасным Психеям. Людей с превосходной памятью, которые со слуха наизусть запоминают то, что им списывать не давали, накажете Вы, надеюсь, тем, что более им возможности свой талант выказывать не дадите. Пророчества мои подобны пророчествам сивилл того возраста, к какому я приближаюсь; опыт прошлых лет давал этим дамам кое-какие права читать в будущем. Картина Азии и Европы в миниатюре, красотой своей Вам столько удовольствия доставившая, не всем по душе пришлась; сие, разумеется, в порядке вещей, у каждого свой вкус, а о вкусах и цветах, как говорит пословица, не спорят, посему и я ни с кем спорить не намерена, но и своего мнения не переменю, если уверена буду, что права. Те, кто сию картину истолковали так, как им вздумалось, больше смысла в ней нашли, чем было туда вложено; те, кто хоть малейшего ободрения искали, сочли, что могут его там отыскать, и проч., и проч. Ах, бог мой, что Вы такое говорите? Как можно не восхититься нацией, которая говорит: «Ничего не отдавайте, мы вам все дадим, что требуется, берите». Ах, как это прекрасно! Но если тотчас прибавляют: «Мы тоже ничего отдавать не хотим», ну что ж, в добрый час, если никто ничего не отнимает, что ж дурного в том, что добрые люди бросают попусту слова совсем бесполезные. Не обессудьте, всегда буду их предпочитать Вашим бельгийцам!

…Грозная легкая кавалерия и пехота, которая с радостью в наступление идет и от нетерпения ворчит, если не позволяют ей кратчайшим путем к победе прийти, — все сии бравые люди вместе быстрее и надежнее к исходу благоприятному могут привести, нежели причудливые перья, в желчь окунаемые и преуспевшие в искусстве сеять рознь никому не нужную.

Не согласна я с Вами, что все нации в упадок приходят по той причине, что люди людьми остаются во все времена. Верно другое: если адвокаты, прокуроры, люди, ни опытности, ни осторожности не имеющие и негодные, нацию электризуют и возбуждают, они ее губят. Из всего этого, а равно из других сведений, какие до меня в последнее время дошли, вывожу я, что для того чтобы на этом свете что-то доброе совершать, надобно для начала доброе сердце и здравый ум завести, а без этого ничего толкового сделать невозможно и, как говорится, у кого ноги гнилы, тем и танцы немилы. О волшебных фонарях варшавских не скажу ни слова. В Варшаве многие требуют во весь голос иезуитов, коих, Вы, кажется, цените высоко. Говорила частенько о них моему великому и дорогому другу графу Фалькенштейну, о коем вечно сожалеть буду, что я эту породу в целости сохраняю, чтобы когда возникнет в них нужда, имела я удовольствие их бесплатно римско-католическим странам возвратить. Заметьте, что король прусский их предлагал по дукату за штуку. Вы, должно быть, полагаете, что мне еще больше радости доставляет, чем господину Фрипору[844], зрелище людей дерущихся, ведь Вы всем советуете в атаку идти, а он лишь полагал, что тех, кто хочет в рукопашную схватиться, разнимать не следует. По сей день, благодарение Богу, никто Вашим советам не последовал. Когда бы все, о чем Вы говорите, сбылось, думаю, от сего карамболя не осталось бы у меня ни времени, ни желания для бильярда эрмитажного; в Эрмитаже этой зимой танцевали от души, как Вам, должно быть, кузен Ваш Штаремберг рассказывал, представляли спектакли до и после ужина, а порой после ужина в маскарад ездили, под тем предлогом, что надобно Александра и Константина позабавить, все счастливы были там оказаться, и я первая, и каждый старался себе маску выдумать самую лучшую. Попробуйте же сказать, что обер-шталмейстер неправ, когда доказывает на свой манер и своей галиматьей физико-комической, что веселость есть наилучший способ разбудить то, что Вы душой называете, тогда как все серьезное, печальное и, главное, однообразное душу леденит. Не странно ли, что я Вам про однообразие толкую! Но я еще и о другом думаю: кажется мне, должны бы Академии присудить премию тому, кто лучше всех ответит на вопрос, во что Честь и храбрость, синонимы драгоценные (я на сем настаиваю) для слуха героического, превращаются в уме деятельного гражданина под властью правительства до такой степени подозрительного и ревнивого, что оно все знаки отличия отменяет, хотя сама природа дала человеку умному превосходство над глупцом, а отвага основывается на ощущении силы телесной или умственной. Другую премию присудила бы за ответ на другой вопрос: Есть ли нужда в чести и храбрости? а если есть, следственно, не стоит соревновательность отменять и на нее натравливать вечного ее неприятеля — равенство. Кажется, слышу уже, как господин Ваш сын кричит: нет, нет, нет и не будет никакого равенства! Оно противно природе, я это доказал и докажу еще не однажды всякий раз, когда случай представится, два креста на груди моей и мое ранение тому залогом, сам отец мой с удовольствием эти знаки отличия на моей груди размещал живописным образом по примеру того князя, какой их носил и какому Иосиф II пророчил, что еще не одного ордена он удостоится. То же и со мною случится, будьте уверены. Крысы сожрали все грамоты Александра и Цезаря, но не деяния их, которые все мы наизусть знаем. Что же до алчности котов нашего времени, не знаю, чем она по сей день увенчалась… во всяком случае, ни одной мыши эти коты не поймали. Я из сочинений покойного прусского короля только семнадцать страниц прочла, а после, не знаю почему, книгу закрыла и больше уж не открывала.

Когда к нам граф де Сегюр приехал, напомнил о дворе Людовика XIV, новую молодость переживающем, затем сами Вы видели, каким любезным спутником был он во время путешествия в Тавриду. Нынче же страдает Луи Сегюр от болезни национальной, и не знаю, пристал ли ему воздух Понтинских болот. Любили мы старинных французских рыцарей, но не знаю, что такое деятельный гражданин, всем прочим равный, с прямыми волосами, в черном фраке, жилете и с тростью в руке? Вопрос о том, смогут ли заклятые враги всех королей возбудить против них ненависть таких граждан, тоже достоин не одного рассуждения. Что же до моих 50 000 пик, они до сей поры слишком много дела здесь имеют, чтобы в такую даль отправляться, так что я, как видите, в сем предприятии никого опережать не собираюсь. Обрадовалась я было тому, что королевская фамилия не в Париже находится[845], объявляли нам, что ее восемь тысяч французских дворян освободили. Радость моя недолго продлилась, а коль скоро провожатые муниципальным властям Сент-Мену сопротивления оказать не смогли, следственно, и существовали они только на бумаге. Если все рыцари французские теперь коней не оседлают, боюсь, не дождусь от них сего уже никогда. Очень лестно мне Ваше доверие, всегда встретите Вы у меня тот добрый прием, который Вам, кажется, небезразличен, уверена я, что и внуки, которые теперь вокруг меня скачут, так же любезно Вас примут, Александр уже на четыре вершка выше меня, брат ему до плеча достает. Когда бы увидели их, думаю, остались бы довольны. Прощайте, любезный принц, будьте уверены, что я к вам искренне прежние чувства питаю.

В Петергофе, 30 июня 1791 года.

Принц де Линь Екатерине II, Белёй, 1 сентября [1791 г.][846]

Государыня,

Я Ваше Императорское Величество превзойти могу только размерами бумаги, а коли так, могущественнее я, чем самые могущественные державы, кои Вас превзойти не могут ни в чем: ни в благодеяниях, ни в справедливости, ни в щедрости, ни в величии души, не говоря уже о величине страны. Сам я очень далеко нахожусь, и только то меня утешает, что письма мои долго в дороге находятся и благодаря этому Вы, Государыня, всегда можете быть уверены, что на три месяца от меня избавляетесь и можете моего ответа не бояться.

А я ответ даже сочинить не способен. Письма Вашего Величества глотаю, а потом, из опасения потерять их, прячу в мешочек, портфель заменяющий, потому что я людей с портфелями не люблю; и, благодарение Богу, хотя лишен я гения князя[847], завел то же бюро, что и он, — собственные колени: но ни стольких талантов не имею, ни стольких карандашей. Я Вашему Императорскому Величеству пишу то, что в голову приходит: если же стал бы писать то, что в душе происходит, говорил бы о чувстве восхищения и тем бы Вам наскучил, а ведь скука есть единственный правитель, коего боитесь Вы и с коим заключаете перемирие, отступая на те позиции, какие прежде занимали, чтобы сей злодейский неприятель не дерзнул Вас атаковать. Из всех жанров и проч. Не знает Ваше Величество, чем я страшен. Память моя, к несчастью для скромности Вашего Императорского Величества, даже лучше, чем у людей, Ваше великолепное письмо читавших, о коем, скажу походя, печетесь Вы, боюсь, чересчур сильно. Помню я, что лучше самому бить, чем битым быть и проч.[848] и еще тысячу вещей еще более простых, еще более веселых, еще более простодушных, еще более возвышенных. Одну из них я, управляющий большой провинцией[849] (большой по сравнению с тем крошечным кусочком Европы, что в Вашу империю не входит), особенно хорошо помню: взяла я за правило хвалить очень громко, а бранить очень тихо. Я ни в чем столь могущественными возможностями не обладаю, а потому средства использую менее тонкие: мою головы, которые отрубил бы, будь я Селимом, и если отдельных особ по отдельности очень сурово третирую, очень ласково с ними обхожусь, когда они все вместе соберутся.

Та же память мне напоминает о советах, которые Ваше Величество в Севастополе у окна покоев господина Макартни[850] дали прославленному своему брату, когда он любезничать принялся и восхищаться. Никто меня не заподозрит в том, что я сего несчастного государя не любил и даже им не восхищался, но когда бы последовал он одному из Ваших советов, кои я в памяти храню, не лишился бы жизни из‐за дураков бельгийцев[851], а уж после того не были бы миллионы растрачены и жертвы нынешние принесены…

Если господин де Мейян энтузиазмом охвачен перед лицом всего, что видит и слышит, как мне об том из Франции пишут, я историографу готов подмастерьем служить. Я тот же восторг испытал и до сей поры испытываю. Впрочем, ко всему сему привык: вижу и слышу Ваше Величество хладнокровно. Я Ваше Величество сужу при жизни так, как царей египетских судили только после их смерти. Говорят, что не бывает никто героем перед своим камердинером: я полгода имел счастье рядом с Вами чаще быть, чем тот соотечественник мой, что притворяется, будто Вам волосы укладывает, а на самом деле их растрепывает двумя-тремя шпильками величиной с мой кулак. Мой герой, полом от всех прочих знаменитых героев отличающийся, для меня героем оставался с 6 часов утра до 10 вечера: но сделался я орлом, сам того не ведая, — смотрел на солнце. И не настолько оно меня ослепило, чтобы не могли мне поверить, когда скажу я, что нет на нем пятен. Итак, господин де Мейян, я за Вами надзирать буду, рассматривать пристально, а кончу наверняка тем, что магией Вашего слога стану восхищаться и глубиной размышлений.

Странный это способ ожидать мира (ради которого столько стараний прикладывают, а следственно желают его из человеколюбия), выигрывая сражения помимо воли. Кажется мне, что Ваше Величество только оттого сему радуется, что, по Вашему мнению, сие мир приблизит. Не без боли вижу, что Белград сдан, ибо немало труда приложил для его взятия[852]. Потребовал бы четыре месяца, по правде говоря, весьма блистательных, но заполненных канонадами, вылазками и экспедициями на суше и на море (вроде разведывательных операций вместе с князем), если бы пришлось Очаков возвратить туркам, хоть и не повезло мне увидеть два прекраснейших последних часа осады, которые славой покрыли и первого атакующего, и подчиненных его.

Я некоторым посланникам английским и прусским сообщил, что за Очаковом вдали есть Севастополь, а в семи верстах Кинбурн, откуда пушки на фарватер смотрят, а они сами не знают, что говорят, когда Очаков именуют ключом от Черного моря: а также размышлял я о мире, который приказчики подписывают и границы чертят, хотя ничего не смыслят ни в военной, ни в политической географии местной, а генералы, в сражениях участвовавшие, их просветить забыли. А между тем холодные конторы и ловкие люди, в них заседающие, столько договоров породили, начиная с царя Нимрода, каковой, правда, свой договор не именем Святой Троицы заключал[853].

Видел я короля Швеции[854] с гораздо большим интересом, чем прежде[855]: вот единственный повтор, который мне не наскучил. Он меня больше сотни раз спросил, не думаю ли я, что он себя в глазах Вашего Величества погубил. Успокоил его, сказав, что есть два способа в Ваших глазах возвыситься: либо отвагой, либо чистосердечием. Кажется мне, что Вам, Государыня, о его мнении тревожиться нечего.

Я Вас не страшусь. Имея истинную преданность Вашей особе, основанную на знании дела, а равно и такую, например, добродетель, как честность, можно на Вас до конца жизни положиться. Могу, Государыня, исполненный радости и в полном здравии, спеть во славу Вашего Императорского Величества то, что аббат Латтеньян[856] пел незадолго до смерти во славу Господа на мотив «Привет честной компании».

Отправлюсь очень скоро в путь,

Куда пойду? Куда-нибудь.

Поможет Бог в скитаниях.

Но ничего я не страшусь,

От Бога помощи дождусь.

Привет честной компании.

Остановил я брожение среди моих подчиненных гражданских и военных, сказав, что его не существует; насмешками осыпал трусость, политику и расточительство революционеров[857]; унизил тех, кто слишком высоко нос задрал; сделав все это, ворочусь на зиму в Вену, если в течение ближайших полутора месяцев не выпадет мне счастье с некоторыми помощниками во Францию направить стопы, дабы там королевскую религию проповедовать[858]. Когда бы ее не существовало, следовало бы ее создать[859], скажу я, с Вашего позволения, для всех второстепенных тиранов, коих кони наших уланов копытами растоптали. Вещь превосходная и необходимая. Не умею я разом сочинять пословицы и указы, вести войны и заключать мирные трактаты, а притом еще письма писать возвышенные и очаровательные. Мое же письмо, которое ни тем, ни другим достоинством не обладает, слишком длинное вышло и мне не по силам. Кончаю и повергаю себя к стопам Вашего Величества с чувствами, Вам известными, с которыми пребываю,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и верный подданный

Линь.

В Белёе, 1 сентября.

Екатерина II принцу де Линю [декабрь 1791 г.][860]

Господин принц де Линь.

С тех пор как Вы провинцией управляете[861], начали Вы мне писать на огромных листах, подумать можно, что Вы для писем ту бумагу используете, на какой эдикты императорские пишутся, однако я свидетельствовать могу, что Вы и до назначения такими же пользовались. Что бы ни говорили Вы, я Ваших писем не боюсь, они мне много удовольствия доставляют, пишите по-прежнему все, что в голову взбредет, только так и надобно писать, впрочем, все, пожалуй, только так и поступают, ибо кто написать может то, чего у него в голове нет. Правду сказать, головы бывают разные… бывают такие головы… Но баста, о сем ни слова, у каждого своя голова на плечах. Знаете ли Вы, что когда головы не на своих местах находятся, это большая беда, а самая страшная беда — это когда их с места сдвигают. А коль скоро Вы так превосходно все то запоминаете, что я говорю, благоволите в памяти Вашей сохранить слова мои, что я на Шах-Бахама похожа, который сам себя хорошо понимал и говорил, что не его вина, коли другие его не понимают[862]. Пишете Вы, что охотно головы моете. Для губернатора провинции сие есть большое утешение, ведь кто другой хотел бы тоже сим заняться, но права не имел. У Вас память восхитительная, а у меня похуже, а Вы только намеками изъясняетесь, и вот толкуете Вы о Севастополе и о совете, который я моему великому и прославленному другу дала, а я и не знаю, что сие за анекдот. Вовсе не думаю, что господин де Мейян энтузиазмом охвачен, он отсюда уж давно уехал, кажется, здоровья он очень хилого, и не знаю, сможет ли глубокими разысканиями заняться и много писать. Кто сражения выигрывает, мира ждет более терпеливо, точно так же как кто прыгнуть хочет хорошо, должен далеко отступить и проч. Не потребуется ли по прошествии времени длинный комментарий (я Вас спрашиваю), чтобы наши письма понять?[863]

Ах, любезный принц, мне ли не знать, что есть приказчики, которые не ведают, что у города приморского порт имеется, и порт одному отдают, а город оставляют за другим, но когда бы каждый свой долг исполнял, ни в нас бы нужды не было, ни в чиновниках наших. Забота короля Швеции о судьбе власти королевской показывает исконную основательность души его. Власть сия должную защиту получила. Желаю от всего сердца, чтобы послали Вас положить конец сему царствованию худшего их тиранов — черни; хотела бы, чтобы поручили это храбрым венгерцам, которые говорили: ничего не тратьте, мы вам 60 000 человек дадим и на что их содержать, про них пословица говорит: «кто войну предотвращает, тот мир славный защищает» (она лучше любого указа). Вот что поистине прелестно и возвышенно.

Ответ на постскриптум[864].

Принц де Линь Екатерине II, 15 [начало 1792 г.][865]

Государыня,

С некоторых пор славные события слишком часто случаться стали. Вынужден был я пропустить битвы на суше и на море, мир самый блистательный и самый мудрый[866] и защиту открытую прекрасной и злополучной знати французской. Один писатель давеча все сие в одной фразе высказал, а я бы картину написал, когда бы рисовать умел, хотя я аллегорий не люблю. Изобразил бы, как Ваше Императорское Величество одной рукой Восток подавляет, а другой — Запад поддерживает.

Нынче, Государыня, я Вас не у алтарей славы ищу, но у алтаря дружества. Пролью на него слезы, а цветов не брошу. Делают сие лишь у могилы любовницы нелюбимой: а несчастный князь[867] меня с некоторых пор особенно часто в добром своем расположении уверял, отчего и горюю о нем особенно сильно. Он мне о Шарле, коего сыном звал, письма писал столь чувствительные, что кажется, лучше бы мне его вовсе не знать.

Напоминал в них о наших спорах, мимолетных наших ссорах и трогательных примирениях, а равно о том, какая великая была у нас нужда друг с другом видеться и друг друга любить.

Часто мечтал я о счастливой возможности, когда обстоятельства позволят, повергнуть себя к стопам Вашего Величества, а поднявшись, устремиться в объятия редкостного сего и необыкновенного гения.

Потерю его только гений Вашего Императорского Величества восполнить может, ведь Ваш гений лишь отдыхает, когда Вы другому доверие оказываете и власть вручаете. Сии два слова, так необходимые тому, кто желает, чтобы служили ему исправно, неведомы умам посредственным, которые порою престолы занимали.

Декрет о повешении[868] и положение государей, кои перед выбором стоят: либо себе урон нанести непоправимый, либо сих бравых рыцарей французских прогнать[869], веселит меня чрезвычайно. Вас, Государыня, к добрым делам приневоливать нужды нет, потому что Вы добро творите, не дожидаясь увещеваний. Других же, по всей вероятности, принуждать придется: впрочем, по доброй воле или нет, каждому отныне с Вас, Государыня, пример брать придется.

Поддавшись, по обыкновению, первому побуждению, которое для мыслей времени не оставляет, ощутил я поначалу приступ ярости: но увидев, что принцы прекрасное сие сочинение читают с благородной простотой, с гордостью, без чванства, с твердостью, без гнева, с возмущением, без печали, восхитился ими еще сильнее; больше утешения и надежды в этом почерпал, нежели прежде.

Бравый мой адмирал Нассау[870], на все готовый, ко всему готовый, повсюду готовый, коему только победы на Каспийском море и на Рейне недостает, уже грозные взоры бросает.

Возвращаюсь в Вену правду рассказывать о Нидерландах и Франции. Надеюсь, что сумею удержаться и рассказать не всю правду, ибо не всегда она удобосказуема; но все же она дева слишком юная, слишком любезная, слишком позабытая, чтобы ей почтение не засвидетельствовать.

Она кузина непоколебимости и велит мне в очередной раз сию последнюю заверить в восхищении, в преданности самой трогательной, самой чувствительной, самой прочувственной и в почтении, с коим пребываю,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Наивернейший и превосходный подданный

Линь.

Кобленц, кажется 15-го.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 17 марта 1792 г.[871]

Государыня,

Боюсь, как бы впервые в прекрасной своей жизни Вы раскаяния не испытали. Я один в состоянии Вам грех отпустить, а божественный Платон[872] и все духовенство русское, чьи познания, платье, борода и добродетели мне милы, Вам его не отпустят. Вот уже полгода, единственный раз за последние двенадцать лет, как я писем от Вашего Величества не получал. Разве это не тиранство, все равно как у одного из бравых генералов губернию отобрать? Обращаюсь к совести Вашего Величества. А теперь к Вашей доброй душе обращусь.

Хоть и не получил я бумаги, на которой характер самый твердый, простой и ясный буквы самые твердые, простые и ясные начертывает со столь великой приятностью, надобно мне с Вашим Императорским Величеством поговорить. Найдись сейчас во всех частях света хоть один самый ничтожный великий человек, написал бы ему, чтобы Вас не затруднять, Государыня: но великие люди перевелись, и придется Вашему Величеству за всех отвечать.

Не смог я узнать, пока в России был, приходилось ли Петру Первому смеяться от души. Посему не уверен, что удостоился бы от него прозвания Mijnheer. Фридрих II трижды меня препоручал Господу и его святому покровительству, как если бы за него предстательствовал. Людовик XIV меня бы своей подписью сокрушил. Но полагаю, от бедняги беарнца[873] мог бы по почте получить несколько черт подери, если бы за письмо заплатил.

Александр писал превосходно: но у него Квинт Курций в секретарях ходил. Подражатель его шведский[874], который желал и тому, и другому уподобиться, изъяснялся на готической латыни. Заглянул бы я в письмецо Цезаря и любовную записку Алкивиада; открыл бы с удовольствием и с жадностью письмо военное или дружеское от Великого Конде. Вот какая мысль мне теперь в голову пришла (я ведь на все горазд, даже на мысли): что даже в царствования самые суровые рождались великие люди и в военном деле, и в литературном. Ищу таковых же в республиках, исключая Голландию при ее рождении. Не нахожу: еще меньше их посреди анархии и ее жестокостей[875]. Когда бы добрый Лафонтен в наше время жил, за истины свои и за свою рассеянность одним из первых был бы повешен.

Кажется, смею я болтать с Вашим Императорским Величеством, словно Вы дама, в деревню удалившаяся и никаких дел не имеющая. От всего сердца прощения прошу. Ведь Вы всегда таковой кажетесь. Не увидишь на челе Вашем ни турок, ни татар, ни шведов, ни свирепых пруссаков, ни поляков, ни французов. Последние, впрочем (говорю об эмигрантах), в сердце Вашем щедром и благодетельном приют нашли.

Однажды побывал я при дворе нашего молодого короля[876], коего почитаю старым, ибо пережил он две кампании и два разных царствования, а учиться начал при монархе, коему воспоминания Вашего Императорского Величества к вящей славе служат. Взял на себя смелость ему сказать насчет Нидерландов, что у кого стойкость есть, тому строгость не нужна, и что уверен я, полгода твердости по отношению ко всему на свете при вступлении на престол решат судьбу всего царствования. Милостивый прием, который он царедворцу-моралисту оказал, слово «возвышенность»[877] во время краткой аудиенции вставить дерзнувшему, — знак весьма добрый.

Приятно и удобно учиться без библиотек. Не нужно открывать историй правдивых, ложных или хотя бы преувеличенных. Нужно только глаза открыть и взглянуть на Полярную звезду. Трех царей только в хлев звезда привела[878], но та, о какой я говорю, дорогу указывает в храм бессмертия.

Щедрость и великодушие Вашего Императорского Величества так беспредельны, что следовало бы Вам дар пантеону поднести. Там, сколько мне известно, усыпальница устроена для добродетельных граждан, которые свой век прославили. Прикажите отыскать несколько костей Пугачева. Великолепное вышло бы зрелище.

Вижу здесь несколько орденских лент российских, которые обожаю, и несколько зеленых мундиров. Не могу передать Вашему Величеству, какое удовольствие мне сия картина доставляет и какие сожаления рождает. Сердце мое вприпрыжку в Петербург спешит: а вот ноги, куда менее проворные, приковывают к здешней земле до тех пор, пока не воротится в Европу хотя бы толика здравого смысла.

Не стану Вашему Величеству говорить о счастье, с каким бросился бы я при первой возможности к Вашим ногам. «Бывает обморок от боли и от счастья»[879]. Изъяснялся бы так красноречиво, что, очертя голову, сказал бы, того и гляди, что честь имею оставаться с самой почтительной преданностью и величайшим восхищением,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Самый верный подданный

Линь.

Вена, 17 марта 1792 года.

Екатерина II принцу де Линю, 30 марта (10 апреля) 1792 г.[880]

Господин принц де Линь. Сейчас получила я письмо Ваше от 14 марта[881]. Не отрицаю, уже третье это письмо, на кое я Вам ответ задолжала. Но у кого на душе тоскливо, тому лучше помолчать, вот мое расположение духа и мое оправдание нынешней зимой, но в конце концов надобно же Вам ответ написать, и вот он. В последние полгода множество вещей и событий одни неприятнее других чередой следовали, и из них иные от смеха могли навсегда отучить. Петр Первый, о коем Вы пишете, смеялся и плакал откровенно и от всего сердца. Порой и я его примеру следовала. В эти невеселые времена радуют и утешают меня первые шаги любезного племянника дорогого и великого моего друга Его Императорского Величества Иосифа II, да славится его память; да благословят Небеса Вашего юного венгерского короля и да сохранит он по-прежнему стойкость без строгости, твердость и доброту, да останется приветливым, обходительным, утешающим, слушающим и действующим так, чтобы все умы покорять и все сердца, и тогда через полтора месяца можно будет судьбу его царствования предсказать, счастье и успехи будут его ожидать вне всякого сомнения. Прощайте, желаю Вам здравствовать, я все та же.

30 марта 1792 года.

Принц де Линь Екатерине II, Леопольдсберг, 11 июня 1792 г.[882]

Государыня,

Получил я из рук нашего нового посла[883] утешительный бальзам — убедился, что Ваше Императорское Величество обо мне помнит: и я, который ни во что не мешается, который в награду за то, что был персоной незначительной, желаю не значить вовсе ничего и сего добился, — не смог я не сказать нашему [молодому] королю[884], что почтенная его и победительная союзница хорошее имеет мнение о любезном племяннике своего дядюшки, да славится его память, а я залогом служу его собственных чувств по отношению к Вашему Императорскому Величеству. Радость его и благодарность за то, что я сообщил, и то, что прибавил он мне о мечте своей заслужить милость Вашего Величества к нему и его империи, больше мне поведали о мыслях его, чем все дипломатические декларации, коим, даже если искренни они, верить можно лишь вполовину.

Когда бы не помнил я каждого слова, слетевшего с уст самых очаровательных, и не знал, среди прочего, что Ваше Величество аллегорических картин не любит, а я и сам их не выше ценю и не лучше понимаю, чем пантомимы балетные, но когда бы любил, заказал бы портрет Вашего Величества и велел Вас изобразить между Правосудием и Достоинством, а перед Вами Слава, просится в Ваше общество. Ваше Величество всегда как будто говорит: ну что ж, раз надо, так надо, заслужим ее еще немножко. И вот в шестой или седьмой раз заслужить ее предстоит, вдобавок к добрым делам, коими заслуживаете Вы ее постоянно: пусть и нехотя, придется Вашему Величеству примирить дерущихся, которые, в сущности, просто склоку кабачную затеяли.

Слишком я рассеян, чтобы в распри клубов мешаться: по привычке начну, того и гляди, стрелять по солдатам в [синих?] мундирах, рядом со мной выстроившимся; задушу фейяна, приняв его за якобинца, удавлю монархиста, спутав его с республиканцем: не имею я чести никаких прозваний знать, кроме роялиста, а греческий недостаточно выучил для того, чтобы понять, кто такие аристо— и демон-краты.

Империя Оттоманская России так хорошо послужила, что Ваше Императорское Величество из признательности о ней печься станет еще больше в мирное время, чем в военное. Два тома вышли уже[885]. Надобно продолжать. К кому же обращаться в этом мире по всем вопросам, как не к Вам, Государыня? Сочинитель просил меня сей проспект вниманию Вашего Величества предложить, а его самого — Вашему покровительству вверить. Вижу я, с какими стараниями хлопочет он здесь о своем труде — великолепном и правдивом.

Надеюсь, что Ваше Величество свой продолжает, коему оба эти достоинства присущи, и что господин Николаи перевел из него уже больше тех трех томов, кои у меня имеются. Причитаются мне также, полагаю, один или два тома эрмитажных. Ежели Вы, Государыня, один час отнимете от смотра послеобеденного, учиняемого богам и императорам, которые Вас не стоят, сможете еще больше добра и чести оказать Европе, не говорю: республике словесности, поскольку сию республику люблю не больше всех прочих: само слово мне отвратительно.

Быть может, именно поэтому люблю я величайшую державу из держав земных. Ваше Величество над умами и сердцами власть имеет ужасную и деспотическую. Ум мой покорили, сердце тронули: а потому нет у меня никакой свободы и не могу я не испытывать восхищения и почтительнейшей преданности, с коими имею честь оставаться,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и верный подданный

Линь.

В приюте моем на горе Леопольдсберг возле Вены

11 июня 1792 года.

Екатерина II принцу де Линю, 1(12) ноября 1792 г.[886]

Господин принц де Линь. Среди всех несчастий разнообразных, коими нынешний год богат, одно из тех, что сильнее всего меня опечалило, сжало сердце вдвойне, втройне больнее, — потеря Ваша, кою Вы оплакиваете[887]. Если сочувствие мое может Вас в сих прискорбных обстоятельствах утешить, будьте уверены, что сожаления мои равны уважению, какое мне добродетели и подвиги принца Шарля, достойного сына Вашего, внушали. Потеряло отечество в его лице защитника, в настоящее время несчастная Германия великую нужду имеет в героях непреклонных и верных неколебимо своим правилам, вдобавок грозит ей опасность быть затопленной новым извержением неисчислимых бедствий, признаюсь, ничего так не боюсь, как умов трусливых и хитрых, чьи правила никогда до конца постичь невозможно. Удивляет меня бесконечно, что дождь, грязь и недостаток продовольствия Кюстину[888], Дюмурье[889], Монтескью[890] и всей их шайке вперед продвигаться не мешают. Отчего одним дождь помеха, а другим нет? Отчего не обе стороны равно в грязи вязнут? Неужели трава и хлеб для мятежников сами собой вырастают, меж тем как противники их от голода и нищеты мрут; вот загадки, на кои должен нам «Меркурий» в следующем месяце отгадки сообщить. Увы! Увы! Увы! Слабое у меня утешение есть для тех, кто прекрасному, великому и праведному делу сочувствует всей душой: поступили во всем совершенно противоположно тому, что я предлагала, и чем все это кончилось! Сердце кровью обливается. Тем, кто дело своих повелителей отстаивает, нерадостно видеть, что знать французская и принцы из дома Бурбонов, ее возглавляющие, брошены умирать от голода и нищеты, без приюта и без средств. Баста, всего не перескажешь, одно лишь верно, что чувства мои неизменными остаются и что я Вас уважаю глубоко. Прощайте, желаю Вам здравствовать.

1 ноября 1792 года.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 15 декабря 1792 г.[891]

Государыня,

Как высказать Вашему Императорскому Величеству благодарность за цветы, какими благоволили Вы осыпать могилу моего бедного Шарля. Кто сам панегириков достоин больше Траяна, в надгробных словах знает толк. Вы, Государыня, когда пожелаете, есть истинный Боссюэ и Робертсон[892], или Монтескье, или Людовик XIV, или, лучше говоря, Вы больше всего этого, Вы есть Вы сами, а сие больше, нежели все великие короли и великие люди, нам известные.

Только тому, кто более их всех доверие внушает, смею я послать кое-какие размышления, каким позволил себе предаться в моем уединении, а равно и меморию, кою господин де Мейян сейчас закончил[893]. Сие есть продолжение наших бесед, какие кончаются всегда гимном Вашему Императорскому Величеству. С превеликим удовольствием увиделся я здесь с храбрым и любезным генералом Зубовым[894], о коем мой бедный Шарль мне столько рассказывал и чудесные его подвиги при осаде Измаила описывал. Не встречал еще человека, который бы так скоро любовь снискал и о котором так бы здесь сожалели, хоть и мало его узнали.

Письмо, коим Ваше Величество меня удостоить благоволили, в дороге целый месяц находилось; подобно оно манне небесной, которая все вкусы разом имела. Помимо возвышенности, справедливости и логики есть в нем доброта и сочувствие. Именно уповая на две последние добродетели, эмигрант из рода Монморанси, один из лучших и самых ревностных генералов здешних[895], Вам это письмо доставит. Он нигде чести не находит, кроме как под зелеными мундирами, где бы их ни носили: на брегах Танаиса, Борисфена, Волги, Буга, Днестра или пяти морей[896], которые Вашему Императорскому Величеству служат смиренно.

Невзирая на имя столь славное, особенно когда носят его с достоинством, сам бы двинулся в путь, дабы скорби свои повергнуть к ногам Вашего Величества или, скорее, ее душе поведать, когда бы не бедная моя дочь[897], которая во мне нуждается. Вдобавок теперь (когда изведал я горе), гложет меня постоянно тревога за молодого Луи[898], который искупает теперь несколько необдуманных поступков, в начале этой кампании учиненных; во всех боях он всегда брату сопутствовал; в сражении при Монсе под ним коня убили, а теперь всякий день в арьергарде отличается и, когда бы поверили ему, охотно бы в авангард выдвинулся.

Начинаю раскаиваться в смелости, с коей такое длинное письмо Вам посылаю, да и в смелости мыслей моих. Намерения сего не имел: но положение нынче критическое и принуждает меня все вещи своими именами называть. Привык я у Вашего Величества прощения просить за чересчур пространные излияния сердца самого нежного, самого чувствительного и самого благодарного.

Да благоволит Ваше Величество принять вдобавок уверения в почтении и постоянном восхищении, с которым пребываю,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и верный подданный

Линь.

Вена, 15 декабря 1792 года.

Екатерина II принцу де Линю, 25 января (5 февраля) 1793 г.[899]

Господин принц де Линь. Часто слышала я похвалы хладнокровию; сие, конечно, вещь прекрасная, однако ж знаю я таких людей, которые ни единой строки не могут написать, если у них от событий кровь не закипает; означает это, по моему мнению, что пишут они под диктовку чувств, со мною то же случилось, когда я похвальное слово, Вашего одобрения удостоившееся, сочиняла Вашему старшему сыну Шарлю, о коем вечно буду вместе с Вами сожалеть; однако по простоте душевной нимало я не ждала, что сравнят меня с Боссюэ, Робертсоном и прочими великими людьми прошлых веков; совсем Вы забыли, что я в наше время живу, в восхитительном конце XVIII века, когда не только мода на великих людей прошла, но когда опозорены они, статуи их с пьедесталов низвергнуты, память о них растоптана и проч., что же до размышлений и меморий, Вами присланных, есть у них только три недостатка: основываются они на старинных правилах разума, правосудия и справедливости. Но на что толковать о здравом смысле и законах негодяям, кои здравый смысл, разум и законы своими врагами объявили!

Как не бывает следствий без причины, все, что на этом свете делалось в течение долгой череды столетий в сфере государственного правления, либо результатом было событий предшествующих, либо лекарством от них.

Когда в семействе беспорядок царит, потому что малые дети, слуги, а главное, глупцы, которые среди них замешались, делают все, что хотят, ломают, разбивают, между собой дерутся, должен, полагаю, самый старый, самый опытный, тот, кто раньше всех прочих на свет явился, власть употребить, чтобы никто не бил и не ломал того, в чем нужда есть, и не обижал членов семейства. Так вот, пример малого семейства можно и к истории народов приложить.

Отец семейства, коему сохранение семейства дорого, может, разумеется, ради сего множество вещей предпринять, которых объяснить не сможет ни детям, ни тем более глупцам, в семейство сие входящим.

Не всем такие вещи нравятся, но сами вещи от сего ни менее правильными, ни менее необходимыми не становятся. Отсюда, полагаю, родилась неприкосновенность королевская.

По этой же причине короля суду подвергать невозможно. Король как глава нации, в коем вся власть нации сосредоточена, не может суду подвергнуться без того, чтобы достоинство этой нации не компрометировать, точно так же как отец семейства не может подвергнуться суду сего семейства, которому добро делал и все необходимое доставлял.

Нация, как и семья, не может быть ни судьей, ни стороной тяжущейся, без того чтобы правосудие и справедливость от того не пострадали.

Но негодяи парижские никаких правил не ведают. Они их искали, они их сочиняли, они их меняли. Христианскую религию, законы, нравы — все ниспровергли. За своими химерическими свободой и равенством гоняются, словно в бурном море без руля и ветрил. Только тот, кто ярость волн усмирит, сможет ими железною рукою править, ибо только она им потребна и только ей они покорятся.

Людовика XVI упрекнуть можно только в излишней доброте и в недостатке твердости. Обвиняют его в желании ниспровергнуть сию конституцию, которая, по всеобщему признанию, не стоит ровно ничего. Но кто обвиняет? В первую голову те самые, кто эту самую конституцию и монархию ниспровергли, отвратительные зачинщики пресловутой республики, которая навеки ненавистным соделает слово «свобода», ибо с сим словом на устах мятежники все злодеяния совершают.

Мемория, любезный принц, о пяти глупостях восхитительна. Принц Нассау свидетель, что я об сей материи говорила и писала сотню раз, но остались мои предложения без ответа; видели мы, напротив, как поступлено было и что из этого вышло.

Очень я довольна, что мой Валериан Зубов Вас покорил, брат его Платон, уверена, не хуже покажется, когда его узнаете; воистину, большое будущее у сих юношей.

Меж тем сбираются в Петербурге люди со звучными именами Ришелье[900], Монморанси, Тулуз-Лотрек[901]; не станут они плавать по пяти морям, которые Вы любезно в моих смиренных служителей определили, а здесь найдут пускай не приятность, но по крайней мере убежище надежное и покойное, если, конечно, французы могут счастливы быть вдали от отечества своего, впрочем, туда им дорога нескоро откроется. Прощайте, любезный принц, будьте уверены в особливом моем к Вам уважении.

25 января 1793 года.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 8 мая 1793 г.[902]

Государыня,

Тот, кто никогда никем, кроме Вашего Императорского Величества не восхищался, прав был, когда сказал, что если бы Бога не было, его следовало бы выдумать[903]. Надобно людям каким-то существом восхищаться; от незримого переходят они к зримому, от Создателя к созданиям. Так родилась любовь к одним и восхищение другими, которых всегда очень мало на земле имелось, а теперь всего одна осталась. Так появился культ, для тех приятный, кто его исповедует, а у меня — нужда писать Вашему Императорскому Величеству, хоть и нечего мне сказать.

Потребна мне вся моя умеренность, чтобы чаще не писать. Кажется, недуг мой усиливается приблизительно раз в четыре месяца, и тогда уступаю я безудержному желанию повергнуть к стопам Вашего Величества уверения в моем благоговении.

Итак, ныне Петербург и Версалем, и предместьем Сен-Жерменским сделался. Путешествие внука Генриха совершилось в реальности и в прозе, а не в вымысле и в стихах, как вояж деда его к королеве Елизавете[904]. Петр I по всей Европе проехался: ныне вся Европа к Вашему Величеству устремилась. И лучше ничего выдумать не может, ибо сия Европа повсюду так сильно изуродована, чернилами и кровью замарана, что я ее узнать не могу и не дерзаю спрашивать, что в ней происходит.

Представляются мне Бахчисарай, Очаков, Измаил и Белград смутно, как в тумане. Я заснул и видел чудовищные сны. Стоит мне, чтобы сон прогнать, за новую книгу взяться, как тотчас ее в лицо швыряю тому, кто ее поднес. Возвратился я к древним. Теперь читаю Тацита[905], как будто впервые, и хотел бы таким великим мужем быть, как Вольтер, прославивший сказки «Тысячи и одной ночи»[906], или Руссо, ту же услугу оказавший Робинзону Крузо[907], ради того чтобы превознести Амело де ла Уссе[908], чьи исторические и политические примечания кажутся мне сочинением самым полезным и самым глубоким об умениях государей и обязанностях подданных. Сей господин философом не был. Думаю, что Монтень и Мольер, кои таковыми были, сами того не зная, и притом величайшими, премного бы разгневались, когда бы узнали, что нынче всякие оборванцы себя философами именуют.

Помню, что Ваше Императорское Величество по сему поводу думали 13 лет назад, когда еще о сих санкюлотах и помину не было. Короли римско-католические и в первую голову папа лишились своих янычаров, когда бедных сыновей Лойолы выгнали, кои хоть и в черном ходили, но на чертей не походили и коим Ваше Величество приют дали, выказав много благородства и здравомыслия[909].

Сии два достоинства кабинет петербургский отличают вот уже тридцать лет. Кабинет сей самый маленький в мире. Всего-то в нем несколько дюймов в высоту от бровей до волос и в ширину от одного виска до другого. Кабинет сей на будуар не похож, ибо носит всегда на себе печать ума светлого и спокойного[910].

Имя Платона, полагаю, счастье приносит: и божественный Платон[911] приходится, быть может, крестным отцом тому, с кем почел бы я за счастье познакомиться[912], особливо с тех пор как любезнейший и превосходнейший посол русской моей родины на родине австрийской[913] столько мне о нем рассказал. Человек он весьма разумный и сдержанный, однако ж не преминул поручиться, что, когда бы я сего Платона увидел, сердечно бы к нему привязался. Не забыл я и другого Платона, также весьма достойного, которого так полюбил за изящество греческое, красноречие римское, ученость древнюю и новую и обхождение любезное и пленительное.

Ваше Императорское Величество всегда платит исправно и то, что должна, и то, чего не должна, однако ж задолжала мне один том эрмитажный[914] и свою историю России[915], если продолжает она ее не только делами, но и писаниями.

Хотел бы ее сам перевести на французский с перевода господина Николаи или кому-то сей перевод поручить. Счастлив узнать о приятностях, коими наслаждается граф Эстерхази[916]. Полагаю, более всех прочих судить могу о том, сколь он сего достоин: никто так часто его не наблюдал в самых разных обстоятельствах, в коих выказывал он и ясный ум, и доброе сердце.

Самые набожные мусульмане из Мекки не возвращаются такими счастливыми, как паломники из Петербурга. Видно у них в глазах довольство, а в душе сожаления о отъезде. Я и сам в это паломничество двинусь, лишь только смогу, а покамест помышляю о счастье прошедшем не без печали, но зато о грядущем, пожалуй, еще возможном — с радостью.

Нет у меня слов, чтобы письмо закончить. Ибо все те, что уважение и преданность выражают, слишком кажутся слабыми. Тем не менее именно с этими чувствами, а равно с энтузиазмом и восхищением пребываю,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейшей и верный подданный

Линь

Вена, 8 мая 1793 года.

Принц де Линь Екатерине II [Белёй, 1793 г.][917]

Государыня,

Сейчас украл у Вашего Величества вид царскосельский, именно колонну Кагульскую, вместо коей воздвиг обелиск из белого мрамора, высотой 45 футов. Посвящения на нем следующие. С одной стороны, любезному моему Шарлю, который сражался при Сабаче (мелкими буквами) и при Измаиле (крупными), а сверху кресты Святого Георгия и Марии Терезии. С другой стороны: nec te, juvenis memorando silebo[918]. С третьей Sein Muth macht mein Stolz, seine Freundschaft mein Glück[919].

На опушке сего луга, среди апельсиновых деревьев в кадках, в землю врытых, стоит мраморный храм полуразрушенный, а под ним в долине великолепный каскад днем и ночью воды струит.

Должен признаться Вашему Императорскому Величеству, что не сам все сие нарисовал, ибо по милости благодетельной феи из Двух кузенов[920] нет у меня никаких талантов: однако насчет наций, кои, по мнению моему, в упадок пришли, есть мне еще что сказать. Я почти всегда со всем светом соглашаюсь по лени, да и мало есть людей, к спору годных. Могу ли к сказанному вернуться, коль скоро только от Вашего Величества ожидать можно, что однажды в жизни с собственным мнением не согласитесь. Сделали Вы мне честь поведать в карете, по дороге в Царское Село, в 1780 году, что и Петру I случалось такое позволить.

Полагаю я, подобно Вашему Величеству, что от сотворения мира китайского или христианского страсти всегда одни и те же. Быть может, по всей земле постоянно одна и та же сумма добродетелей и пороков, добра и зла распределяется. Но когда одна часть всего этого в одной стране собирается, стараниями большой правительницы, вижу я, что страна эта поднимается высоко, а когда другая часть в другую страну отходит, та страна падает низко.

Афины и Рим исчезли. Париж и Франция на наших глазах исчезают. На вершину славы, мощи и художеств Петербург и три или четыре России взлетели.

Ваше Величество в мастерской Петра I кое-какие материалы и мелочи, в дело не пошедшие, отыскали. Воздвигли здание, многое к нему прибавив. К тонким канатам более толстые присовокупили и огромную машину в ход пустили. Теперь остается только время от времени колеса смазывать.

Без Вас, Государыня, осмелюсь сказать, имела бы Империя Ваша вид отощавшего колосса, и ничего более. Ваше Величество к ее гигантской фигуре немалые сделала прибавления, и стал колосс веселым, упитанным и здоровым на вид. Исцелила его от многих недугов, в частности избавила от вшей, именуемых ногайцами, буджаками, гайдамаками и крымчанами. Аппетит его умерила и кормит в точности так, как нужно.

А я все свое твержу, уж простите великодушно, и в который раз скажу, что в сравнении с Вашей империей все прочие государства, края и правительства в упадок приходят.

Дражайший и неподражаемый, любезный и восхитительный князь Таврический, который тавризировал так прекрасно глупцов-мусульман, природу истощил надолго, ибо из той материи, что на него пошла, выкроить можно было бы сотню мужей храбрых и умных; смотрели бы на них с удовольствием и в дело употребляли с пользой.

Когда бы не боялся я, что по прочтении моего письма поредеет строй пашей, или колонн, или реп, я бы ему написал.

Впрочем, вижу, что никогда еще не бывало постскриптума столь пространного: и обязан я поскорее уверить в глубоком почтении и восторге, с коим пребываю,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и вернейший слуга русский и татарский

Линь.

Принц де Линь Екатерине II, Белёй, 26 сентября 1793 г.[921]

Нечем Вашему Императорскому Величеству заняться. Малое хозяйство в полный порядок приведено, а когда бы Вас послушались, были бы и прочие хозяйства в порядке: и почти неизвинительны Вы, если в праздности, деятельностью рождаемой, чуть ли не полгода бедного человека без писем оставляете.

Не имею я чести ни одного другого европейского государя знать, да и они обо мне не знают: понял бы, что дела мешают им мне ответить, когда бы дерзнул им написать. Кто-то занят был бы планами кампании, кто-то — своими финансами. Кто-то — своими зимними квартирами, кто-то — своим оттуда возвращением. Кто-то — своими министрами. Кто-то — оппозицией. Кто-то — своим семейством, женой и детьми. В конце концов у каждого свои дела. Но Ваше Величество все дела вершит четырьмя строками, четырьмя кораблями, четырьмя батальонами, а нынче только своими капризами в Царском Селе занята, потому что других занятий не имеет. Очень я доволен всем тем, что в моем Царском Селе устроил, где после недурных преобразований столько выстрелов делаю на охоте, сколько слышу кругом выстрелов пушечных. Мне история каждого из этих выстрелов известна, потому что герцог де Ришелье и граф де Ланжерон, кои ни одного сражения не пропускают и, облачившись в зеленые мундиры, и к славе, и к опасностям привычные, меня навещают после каждого сражения и каждого взятия крепости, при коем их русская и старинная французская храбрость себя явили.

Тем временем сделался я учителем языка. Уроки мои порой не слишком учтивые и грамотные, но всегда совсем не гражданские. Генеральной ассамблее той провинции, которой я управляю, строго-настрого запретил употреблять слова твердые и решительные замечания, требующие немедленного ответа. Учу их говорить о смиренных замечаниях; изгоняю из их словаря слова предложение собранию, амбиция, позиция; говорю им, что те, кто не станет себя спокойно вести и верноподданно, заслуживают сентябризации[922]: посему на днях в Вену уеду до весны, а провинцию свою оставлю переученной и мирной.

Итак, вот еще одно семейство столь же счастливое, сколь и добродетельное и сочувствие вызывающее. Счастливы Вы сами, Государыня, и выбирать умеете, кого осчастливить. Граф де Шуазель этого заслуживает по многим причинам, а сын его[923], с которым я хорошо знаком, в высшей степени отца достоин и щедрот августейшей моей государыни. Сколько ни спрашиваю известий о моей Партеницце и Никите[924], ответа ни от кого не получаю. Сказали мне, что надобно их в списки занести на мое имя; надеюсь, что граф Зубов[925] так же исправно моими делами займется, как занимается делами Вашего Величества. Возможно, мой управляющий жид Хамочи Зетлес уже умер, оттого что слишком много пел в синагоге в Кременчуге, Екатеринославе или Херсоне, где он свой торговый дом содержал.

Хотел бы я знать, по-прежнему ли Вы, Государыня, к медалям имеете пристрастие и так же ли биток в лузу посылаете с мыслью о Пекине или Византии, улыбаетесь милостиво и одновременно кого-то милостью жалуете, благодаря за услугу и к новым услугам побуждая.

Надобно мне воображать блистательный и счастливый день Вашего Величества, чтобы изгнать воспоминания о дне в тюрьме Консьержери, меня беспрестанно мучающее. Злополучная принцесса, которую я имел счастье и возможность видеть постоянно в течение двенадцати лет кряду… добросердечная и беспрестанно клеветам подвергавшаяся… в себе соединяющая столько превосходных и любезных достоинств… имеющая могущественных родственников… ах боже мой! Необходимо мне немедля мысленно в Петербург перелететь[926].

Воображаю, будто там нахожусь. Кажется мне, что самолично туда дань восхищения приношу. Кажется, что плачу от нежности и энтузиазма. Уверяю в почтительной преданности, которая только вместе с жизнью моею кончится и с которой пребываю,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Смиреннейший и верный подданный

Линь.

В Белёе 24 сентября 1793 г.

Принц де Линь Екатерине II [Леопольдсберг], 6 октября [1793 г.][927]

Государыня,

Беру на себя смелость писать не к Вашему Императорскому Величеству. Пишу к небесному созданию, на землю спустившемуся либо случайно, либо ради того, чтобы ее честь, благо, славу и украшение составить.

Пишу, чтобы душу облегчить. У Вашего Величества душа гению равна, и раздéлите Вы мои слезы. Не пролились бы они, когда бы исполнено было то, что давно я исполнить призывал: вместо того, чтобы кампанию затевать, Валансьен бы захватили, а это сделать было нетрудно, и оттуда на Париж двинулись.

Вот что бы из того произошло: королевскую фамилию бы спасли, чудовищ рассеяли, а Шарль бы мой в живых остался. Полагал я, что еще в начале июля не поздно было это сделать, когда негодяи вооруженные из Монса бегством спасались.

Отчего не погиб он под стенами Измаила? Отчего не погиб я сам под стенами Очакова, среди наших блистательных канонад, диверсий, атак сухопутных и морских, атак на сады и проч.

Слаще умирать под знаменами победоносными Вашего Императорского Величества. Теперь же несчастлив я навеки.

Но чуть меньше несчастлив. Вас, Государыня, судьба одного из наших бравых солдат тронула. Да позволено будет Вашему Величеству наслаждаться всегда счастьем, которое так к Вам идет, которое нарочно для ясной Вашей души и августейшего лица создано. Могу ли я надеяться на малый уголок в Вашей памяти?

Честь имею пребывать с обыкновенной почтительной преданностью и восхищением безграничным,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и послушнейший слуга

Линь.

В моем Приюте[928], 6 октября

Екатерина II принцу де Линю, 22 октября (2 ноября) 1793 г.[929]

Господин принц де Линь. Если не отвечала я Вам полгода на последнее Ваше письмо, прощения прошу, следовала в том прославленным образцам, кои научили меня, что когда для дела срочного сулят курьера, который через восемь или десять дней в путь отправится, сие все равно как если бы обещали его через восемь или десять месяцев, а он и с места не тронется; впрочем, доброму хозяйству сие, разумеется, не помеха, своим я немало довольна, особливо с тех пор как изнурили нас празднества и хлопоты, во-первых, по случаю мира с Блистательной Портой. Во-вторых, по случаю свадьбы господина Александра, внука моего: мы Психею с Амуром повенчали[930]. Во время празднеств прибыл к нам посол Его Высочества[931], вид его не делает чести финансам султана Селима, в свите одни оборванцы, да вдобавок по последней моде лишенные тех принадлежностей платья, без каких прежде порядочному человеку показаться было невозможно; впрочем, неважно, может статься, они мне очень скоро третью войну объявят, дело нехитрое, стоит только захотеть, турки на державы христианские непохожи, они планы строить начинают лишь в конце осени, а на обдумывание все то время оставляют, пока виноград зреет. Коль скоро милорд Сент-Хеленс[932] из Испании воротился сухопутным путем, ныне свободным, какого я ему желаю и какой, кажется, советовала, не преминул, полагаю, Вам второй визит нанести в Белёй, а в сем случае могла бы льстить себя надеждой новые сведения от него получить о красотах прелестного сего уголка, который скоро в Ваших краях единственным останется, ежели внутренние распри и война разорять продолжат пространство от Пиренеев до Рейна. Что же до Царского Села, где, по мнению Вашему, всем моим капризам место, украсила я его в последнее время пологим склоном, который от колоннады в сад ведет, и открытой ротондой о тридцати двух колоннах сибирского мрамора, хочу оттуда смотреть, как внуки резвятся на траве с женами и детьми, когда вторые у первых родятся. Два-три года назад я из сего самого Царского Села только вой ветра с моря слышала да пушечную пальбу, как Вы теперь в своем замке слышите, когда по куропаткам и воробьям стреляете. Нашим старинным Вобанам далеко до того, какой при Людовике XIV жил и один, ни генералов, ни дисциплины, ни армии не имея, помешал трехсоттысячному войску во Францию проникнуть, и пусть после сего говорит кто хочет, что все люди равны, но мы все ж таки и при наших Вобанах за два года с неприятелем покончили. Как бы счастлива я была знать, что все те, кому мы более всего сочувствуем, от всех чудовищных несчастий, от каких страждут они уже так давно, избавлены, но чего ожидать можно от этой гидры о семи сотнях голов, столько же жадной до крови человеческой, сколько злобной и коварной, нечего с ней переговариваться, а надобно ее истребить. Да сможет нынешняя война родить героев, сего дела достойных и внутренней политикой не развращенных, тогда на успех появится надежда. Покамест кажется мне, что превосходно Вы слог своим подчиненным исправляете и множество камней преткновения тем самым устраняете. Господин генерал-губернатор Тавриды граф Зубов[933] Вам деньги, вырученные от продажи Партениццы и Никиты, передаст, не знаю, прибегнет ли он к израэлиту, который Вашим доверием пользуется, или сего мужа давно уж на свете нет. Пристрастие мое к медалям и бильярду ослабело слегка, и кажется мне, что времени у меня только на то достанет, чтобы сказать, что пребываю я для вас, любезный принц, все та же, прощайте, желаю Вам здравствовать.

К.

22 октября 1793 года.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 25 февраля 1794 г.[934]

Государыня,

Опять имел я случай убедиться, что Вы, Ваше Величество, во всем толк знаете. Когда бы служили мне так же исправно мои управляющие, был бы вдвое богаче. Умеете Вы дарить, выкупать, снова дарить, продавать, выкупать, взаймы давать и опять дарить. Отличные спекуляции проделали в этом роде коммерции: ведь цель в том заключается, чтобы сами Вы богаче становились, делая богаче одних, дабы обогатить других, и чтобы из многих источников на империю дождь благодеяний проливался.

Премного я доволен тем ливнем из брильянтов, табакерок, перстней, шуб, халатов и земель, который меня окатил походя.

Вот, например, дело выгодное и для господина инспектора артиллерии[935], и для меня. Но не знает он, что я сутяга. Иначе не стал бы, конечно, с тем сутяжничать, кто не сутяжничает ни с кем; ведь все о нем только хорошее говорят, и я уж чувствую, что любить его начинаю, хоть и мало знаю.

Итак, пусть знает господин инспектор артиллерии, что не продаю ему ту скалу, на три-четыре туаза в море выдающуюся, на которой начертал я, по пояс в воде стоя, божественное имя Екатерины Великого, а с другой стороны (прошу за то у Вашего Величества прощения) имя той дамы, что мои мысли занимала в ту пору, но оно такими маленькими буквами написано, что нетрудно будет его стереть. Может Ваше Императорское Величество эту скалу увидеть на рисунке Партениццы, который Вам представил, изображены на нем планы построек, которые бы там возвел, когда бы не Юсуф-паша[936], благодаря которому умножилась слава России.

Желаю я этой скалой владеть, на нее притязаю, ее требую, пускай зовется скалой Линя. Ни посредничество, ни посредники не нужны. Так я при одном дворе торговаться выучился.

Его Императорское Величество, да славится вечно его память (как прекрасно говорите Вы, Государыня, о достойном своем друге), обещал мне виноградники токайские и виноградарей. Уверен, что превосходный наш, возлюбленный и почтенный посол граф Разумовский, графу Зубову весьма преданный, все, что только требуется, сделает, дабы ему эти виноградники в собственность доставить, коли он того пожелает; разве что сделалось это совсем невозможным.

Если хитроумный и добродетельный Селим[937] принудит Ваше Величество на Константинополь идти, отправлюсь туда в зеленом мундире с тремя пуговицами на обшлаге, который до сих пор храню и люблю всем сердцем. Скала моя дает мне право носить буро-зеленый бархат с серебряным шитьем; вдобавок есть у меня собственный дом в Екатеринославе, и там, на брегах Борисфена, я свою колонию устрою, когда отправлюсь повергнуть себя к стопам Вашего Императорского Величества, только дождусь, чтобы малая Европа Западная от умопомрачения исцелилась[938].

Составляют здесь планы кампании: но боюсь, как бы, покамест здешние воины будут моря, Рейн и Дунай пересекать, не перешли цареубийцы Маас, Самбру и Лис тремя большими полчищами по трем разным мостам прежде, чем соберется большое войско, чтобы им противостоять, и в укрепленный лагерь Мобёжский перепрыгнет на русский манер. Всю зиму, пока подлые карманьолы шли одни к Рейну, а другие в Вандею, заклинал я сие сделать. Но вот уже два года, как проповедую в пустыне. Царство мое не от мира сего[939], да и не желаю, чтобы было оно от сего мира, ибо потребно для того, чтобы пошли дела совсем плохо и началась четвертая кампания, на которую бы меня призвали, хотя не умею я себя представлять никому и никак.

Если Ваше Императорское Величество доверием графа Ангальта[940] пользуется, прошу мою к нему почтительную просьбу поддержать, ибо пишу к нему, дабы попросить о милости от лица князя фон Кауница, обоих графов Кобенцль[941] и меня самого. Придется Вашему Величеству рано встать, чтобы его уловить и аудиенцию испросить.

Я же у моей Государыни лишь одной милости прошу — чтобы оценила она, что не всякий раз дерзаю я ей писать, когда того желаю, и одаривала меня по-прежнему теми милостями, что для сердца моего драгоценны. Полно оно одними и теми же чувствами вот уже четырнадцать лет. Чувство же восхищения живет в нем уже тридцать лет, но после к нему благодарность примешалась, а также самый пылкий энтузиазм, обожание и преданность верная и почтительная, с которой честь имею пребывать,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и верный подданный

Линь.

Вена, 25 февраля 1794 года.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 13 апреля [1795 г.][942]

Государыня,

Когда бы не было увы! самым печальным возгласом в мире, начал бы с него последнее письмо, которое имею честь писать к Вашему Императорскому Величеству, ибо кажется мне, что не желаете Вы более их получать. Прежде лишал я себя этой чести или, вернее сказать, себя удерживал из боязни употребить во зло доброту, с какой Ваше Величество тотчас мне отвечали. Но как пальцы мои, а вернее сказать, губы вот уже полтора года эти драгоценные и священные начертания осязать не могут, боюсь я узреть то, что написал однажды Иосиф II, да славится его память, одному большому сочинителю меморий, Kein Antwort ist kein Antwort[943]. Последние пятнадцать лет никогда больше полугода не проходило, чтобы не мог я наслаждаться сим несказанным счастьем. А теперь за полтора года уже четвертое письмо пишу к Вашему Величеству, и первое печальное из тех шести с лишним десятков, какие благоволили Вы принимать милостиво и ласково.

Госпожа Лебрен[944], с которой письмо посылаю, всех живописцев ныне существующих превосходит. Однако и она горесть мою изобразить не сможет. Потеря состояния не слишком меня опечалила, я сего ожидал, ибо знаю тех деятелей, коим суждено было столько стран потерять и через столько рек переправиться задом наперед. Но потерять возможность переписки драгоценнейшей, приятнейшей и почетнейшей — куда хуже, чем Белёй потерять.

На горной скале, которую назвал я Мой приют, выстроил я маленький павильон 10 футов в диаметре и его Белёем нарек. Сим утешился. Знаю по-прежнему все, что до Вашего Императорского Величества касается. Знаю, что обладаете Вы здоровьем непоколебимым, таким же, как и душа Ваша, кою всегда таковой называл. Что же до моей души, она непоколебимой сделалась не силою ума, но силою обстоятельств, ибо нет более мочи терпеть все оплошности и интриги, которые войну самую нетрудную превратили в самую неудачную.

Думаю неустанно о былых временах: сожалею о счастливых мгновениях, когда слагал дань почтения к ногам Вашего Императорского Величества, когда слышал Вас, видел, боготворил. Дань эту обыкновенно изблизи не приносят, только для Вас одной, Государыня, исключение делается. Ныне издали, к несчастью, Вашему Величеству в почтении клянусь и прошу принять и на сей раз все изъявления моей благодарности, все порывы моего энтузиазма, все признания в моем фанатизме и уверения в почтительнейшей преданности, с которой честь имею пребывать,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и верный подданный

Линь.

Вена, 13 апреля.

Екатерина II принцу де Линю, Царское Село, 3(14) июля 1795 г.[945]

Господин принц де Линь. Слишком уж Вы на расправу скоры: если я Вам полтора года не отвечала, думаете Вы, что я Ваших писем больше получать не хочу. Подумать можно, что Вы на сем свете не видели никогда медлительности, опозданий, писем без ответа, курьеров, которые вот-вот уехать должны и не уезжают вовсе никогда, приказов, отданных или не отданных, которые не выполняются, и проч., и проч., и проч. В прежние времена, кажется мне, полагалось хоть словечко позволить сказать тем, о ком речь идет, особливо ежели с ними пятнадцать лет знаешься. Но в наши времена, когда повсюду увы звучат, когда все правила принятые и установленные, кажется, ниспровергнуты, потому что было то ниспровергателям угодно, никого, разумеется, удивлять не должно, что новые моды торжествуют, скорые на несправедливость. Может статься, привыкнут к сему, как привыкли отступать и через реки переправляться задом наперед всякий раз, когда в прежние времена принято было наступать. И вот, спрашиваю я Вас, следовало ли извещать Вас печально обо всех увы, о злосчастиях и о совершенном моем недовольстве всем, что происходит? Писать Вам письма, пережевывая одну и те же скучную хулу, и тем Ваши неудовольствия умножать? Нет, предпочитаю Вам отвечать в тот миг, когда луч надежды воображение мое озарил и когда кажется мне, что зло уменьшить возможно и разом в добро превратить, злобные и скверные интриги расстроить без труда, а после останется лишь воротиться к незыблемым правилам власти королевской.

Признать незамедлительно королем Людовика XVIII[946]. Позволить верным его подданным надлежащие средства употребить, чтобы во Франции сплотиться. Англичане там уже высадку учинили[947], ежели она успехом увенчается, все остальное нетрудным сделается и произойдет из этого скорый мир; Франция желает короля, все страны желают мира, за чем же дело стало? У нового короля ни в продовольствии, ни в средствах недостатка не будет, а все прочее уже его дело, не наше. Покинете Вы тогда Ваш приют 10 футов в диаметре и в Белёй воротитесь. Мы оплакивать прошедшее прекратим, а госпожа Лебрен, написав портреты двух хорошеньких особ: великой княгини Елизаветы, супруги милого моего внука Александра, и старшей из внучек моих, во Францию воротится вместе со всеми прочими эмигрантами. И после всего этого станем мы друг другу писать письма такие же веселые, как и прежде. Прощайте, будьте здоровы и уверены, что мыслю об Вас по-прежнему.

Екатерина

В Царском Селе, 3 июля 1795 года.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 22 октября 1795 г.[948]

Государыня,

Целовал я еще и еще раз каждое слово каждой строки письма, коим Ваше Императорское Величество меня почтили. Добрые Ваши слова меня гордости преисполняют и душу мне возвышают в такую пору, когда все кругом ее унизить норовит. Малое хозяйство, как Ваше Величество его называет, малого Вашего края прекрасно поживает. А вот мое совсем напротив. Нужно было двум миллионам человек погибнуть бесславно, чтобы я в сем убедился. Не о себе пекусь, но, к несчастью, не могу исправить несправедливость литовскую, смехотворный закон, который невестке моей позволяет лишить наследства собственную ее дочь, мою внучку[949], у меня воспитывающуюся.

Прошу прощения у Вашего Императорского Величества за то, что в такие подробности вхожу. Но ведь дело идет о дочери кавалера ордена Святого Георгия… Мать эта выходит за Винцента Потоцкого, и все земли, которые в наследство получила или должна получить от дядюшки своего, повешенного епископа Виленского, мужу отдает.

Осмеливаюсь со всей почтительностью умолять Ваше Императорское Величество благоволить приказать, чтобы не лишили мою внуку Сидонию сих земель, в Ваших владениях находящихся. И вновь прощения прошу за то, что умножаю число тех, кто Вашей благодетельной помощи алчет.

Вашему Императорскому Величеству большое удовольствие приносят мелкие дела такого рода. Вы указ сочиняете так же легко, как пословицу. Впрочем, есть у Вас и без меня что прочесть. Посему повергаю себя к стопам Вашего Величества с глубоким восхищением, с живым энтузиазмом, с преданностью безграничной и с тем почтением, с каким пребуду до конца дней своих,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и верный слуга

Принц де Линь

В Вене, 22 октября 1795 года.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 28 апреля [1796 г.][950]

Государыня,

Беру на себя смелость поблагодарить Ваше Императорское Величество за приказы, отданные, как донесли мне, в Литве, дабы помешать дурной матери[951] лишить наследства дочь, которую она бросила, когда той месяц от роду исполнился, и с тех пор ни единого раза о ней не справилась, внучатую племянницу жертвы ужасного восстания варшавского и дочь павшего героя, который имел честь носить на шее ленту прекрасного ордена Святого Георгия. Куда более достойна она сочувствия, чем некий бесчувственный и алчный супруг, который желает ей только маленькую пенсию оставить, а большое наследство отнять.

Все сие самые грустные мысли мне навевает, но за ними воспоминания приходят о счастье, каким наслаждалась Европа и, главное, каким сам я наслаждался девять лет назад в это время, когда отправились мы в великолепное наше плавание по Борисфену. Присутствие Вашего Императорского Величества во плоти все кругом украшало, и мы не только Вашему обществу радовались, но, казалось, причастны делались ко всем Вашим триумфам.

С той поры, великий боже! сколько людей честь, жизнь и состояние потеряли! Три или четыре миллиона человек с лица земли исчезли. Вся земля преступлениями покрыта и только та, где Ваше Величество царит, чистой осталась, незапятнанной, почтенной и почтения достойной ради чести века. В других же местах повсюду интриги и дурной выбор довершили бедствия той малой части Европы, которая счастья не имеет в состав Империи Российской входить.

Сии печальные размышления напоминают мне роман прелестный, чувствительный, пикантный, веселый, грустный, разнообразный и глубокий, который господин де Мейян в Венеции закончил и мне оттуда прислал. Называется он «Эмигрант»[952], я над ним и смеялся, и плакал порой от возвышенных мыслей и от сочувствия. Эти два жанра равно далеки от того единственного, который, как Ваше Императорское Величество говорит, никуда не годится, — жанра скучного[953].

Когда бы разбойники пяти господ от Святого Якова не украли бы у меня все, чем я во Фландрии владел и даже в Империи[954], а я бы умел чужое добро отнимать, как некий супруг сделать пытался, отправился бы утешения искать в той прекрасной империи, что от Севера до Востока простирается и чей славный мундир носил я под стенами Очакова. Всегда с удовольствием любуюсь тремя пуговицами на обшлаге, когда старый мой зеленый мундир рассматриваю как реликвию[955]. Всегда перед мной стоят все мгновения, какие имел я счастье провести подле Вашего Императорского Величества и в ее войсках победоносных, и многие горести смягчают. Если благоволите Вы порой вспоминать о моем восхищении и моем энтузиазме, сделаете мне великое одолжение.

Не дерзаю больше одного раза в год в сих чувствах Вас уверять, но отъезда сего курьера пропустить не мог и повергаю себя к стопам Вашего Величества с почтительной преданностью того, кто имеет честь пребывать,

Государыня,

Вашего Императорского Величества

Всепокорнейший и верный подданный

Линь

Вена, 28 апреля.

Пользуюсь я с удовольствием, ибо мне это жить помогает, рентой с капитала, от князя Зубова получаемой за храм Ифигении, с которым расстался не без горечи. Радуемся мы все такому достойному товарищу в наших рядах.

Екатерина II принцу де Линю, СПб., 10(21) мая 1796 г.[956]

Господин принц де Линь. Сейчас получила я письмо Ваше от 19 апреля на огромном листе бумаги, в коем благодарите Вы меня за то, что, по Вашим словам, сделала я для Вашей внучки, единственной наследницы сына Вашего славного принца Шарля, кавалера Святого Георгия. Должна я отдать справедливость Винценту Потоцкому и бывшей Вашей невестке, вовсе не думали они у этого ребенка наследство отбирать. Более того, мать дочь свою назад во весь голос требовала. Я в дела семейные мешаться не люблю. Но как имение матери принадлежит, ибо она наследница рода Массальских, по всем законам справедливо, чтобы она во владение вступила, а после ее смерти дети его поровну разделят.

В Литве, как и повсюду, обязаны дети то, что отцы или матери им уделяют при жизни, с благодарностью принимать, ибо это подарок.

Все, кто с Вами по Борисфену плыли, либо умерли, либо в рассеянии пребывают, а в Европе ужасы повсюду.

Если Россия от сих бедствий защищена, то лишь оттого, что старинным правилам верность сохранила, вот почему вызывает она зависть, но не жалость.

Прочим же сказать можно: Ты сам этого хотел, Жорж Данден[957].

Получила я совсем недавно несколько томов Ваших сочинений, только и успела, что в них заглянуть, первыми попались мне на глаза Ваши письма к С.[958] Сочинения военные для меня чересчур учены, мне довольно все наши недочеты знать, мы всегда удары наносили и ни единого вершка по вине планов писаных не уступили. Умелый или неумелый: Вашей покорной слуге больше ничего знать не требуется.

Графу Разумовскому поручено будет автору мою благодарность передать[959].

Князь Зубов — князь весьма сметливый. Служит мне исправно, да и союзники мои также. Люблю отдавать справедливость тем, кто так действует, и знаки моей благодарности им вручать, а главное, всех тех люблю, кто успеха добивается на любом поприще. Я как кардинал Мазарини, который спрашивал про любого, удачлив ли он? Ибо полагаю, что благословение Господне — вещь важная, но удачи и неудачи от людей зависят и от тех мер, какие берут они, чтобы добиться того, чего хотят. Но чтобы хотеть, знать надобно, чего ты хочешь. Вы о чувствах моих к Вам знаете.

Екатерина

10 мая 1796 года в Таврическом дворце

ПРИЛОЖЕНИЕ

I. Письма принца де Линя к Екатерине II, оригиналы которых не сохранились в российских архивах

Мы решили поместить в приложении письма принца де Линя к Екатерине II, оригиналы которых в российских архивах разыскать не удалось. Нижеследующие четыре письма и три фрагмента опубликованы самим принцем в 1801 и 1802 гг. в его «Разных сочинениях» (Mélanges. Т. XXII, XXVI); эти тексты там напечатаны вперемешку с подлинными письмами, существенно переписанными для публикации. В 1809 г. они были перепечатаны со значительными изменениями в «Письмах и мыслях фельдмаршала принца де Линя» (Lettres et pensées du maréchal prince de Ligne): здесь все старательно пересмотрено и исправлено, порядок писем изменен, один фрагмент вычеркнут, два других сплавлены воедино. Эти два: «Из Белёя, не помню какого года. Отправил я мое письмо императрице через князя Потемкина, к которому отправил я также послание к императрице» и «Другой фрагмент письма, которое вручил я герцогу де Лавалю, когда он в Россию отправился» — написаны рукою принца на одном листке бумаги, судя по всему в 1801 г., без начальных формул, прибавленных в «Разных сочинениях». Между тем первый фрагмент следует, по-видимому, датировать 1786 г., а второй — 1792‐м. В «Письмах и мыслях» из них сделано одно письмо; начальные формулы здесь убраны, между двумя частями вставлены два куска из подлинного письма 1793 г., и все вместе датировано тем же 1793 г.

Само по себе наличие автографов в архиве принца де Линя не доказывает подлинности писем: для двух подлинных писем у нас имеются копии с собственноручными исправлениями. Но мы не можем и утверждать с абсолютной достоверностью, что появление этих автографов объясняется издательскими нуждами, поскольку два последних письма в этом досье: «Среди бумаг моих, в беспорядке содержащихся, сейчас обнаружил я копию, не знаю кем сделанную, которое я некогда Екатерине Великому написал» и «Копия последнего моего письма к Екатерине Великому за несколько дней до ее кончины» не были напечатаны и сохранились только в семейном архиве. Невозможно сказать, сделаны ли эти копии, выполненные, по всей вероятности, самим принцем после смерти Екатерины II, с черновиков подлинных писем, отправленных или нет, или же предназначались для публикации, которая не состоялась.

Принц де Линь Екатерине II [1787 г.?]. Копия письма недавно найденного, которое послал я императрице в Царском Селе из своей комнаты в ее[960]

Ваше Императорское Величество неправы были вчера, и очень неправы: а когда случается такое, Вы на своем стоите мягко, но решительно. Не делом, это невозможно, а словом. Поздно уж было спорить: сие только для кареты подходило[961]. Но как было спорить на глазах у двух-трех мундиров синих, красных или пестрых; что бы сказали они, когда бы увидели, как самодержице Российской перечат, за которую все цвета стоят, а равно и разум, ибо сие почти всегда одно и то же. Ваше Величество о своем правлении сказали: шли бы дела лучше, будь я мужчиной. Так вот, ничего подобного. Когда бы императрицы Анна и Елизавета мужчинами родились, были бы их царствования ничтожны, а между тем правили они не без славы[962]. Последнее же царствование великолепно и варварству почти полный положило конец. Говорить сие Вам, Государыня, дабы Ваше превосходство доказать, значило бы жалкий мадригал сочинить, а сравнивать Ваше царствование с предшествующими значило бы отделаться эпиграммой. Нет между ними сходства. Великий муж, одетый, как Вы, Государыня, куда лучше, нежели великий муж с саблей на боку. То и дело норовит ее из ножен вытащить. Кстати сие, если скипетр вот-вот из рук выпадет, но куда лучше его твердо в руках держать, как Вы, Государыня, его держите. Тот другой желает, может статься, героем сделаться. Хорошо сие для нас, подданных, но для государя опасно: грозят ему зависть генералов, дух партий в собственной армии, разорение или узурпация. Великий муж исчезает нечувствительно и уступает место удачливому покорителю, который порой тем кончает, что его самого покоряют. Насаждает он при своем дворе скрытность министерства, суровость военного лагеря, дурное расположение духа, недоверчивость и высокомерие. Кто знает, что бы сталось с великим мужем женщиной, когда бы родилась она великим мужем мужчиной. Пожелали бы Вы, Ваше Величество, не только всеми Россиями повелевать, но и всеми славами, и если Господь, сильный в брани, позабыв апостольскую свою церковь, покровительствовать стал бы церкви римской или мелким храмам религий незаконнорожденных[963], а Вас оставил, ни за что бы Вы не стали на Пруте капитулировать[964], как тот герой, что героем сделался, сам того не зная, или в Турцию бегством спасаться, как герой, ему противный[965].

Женский пол Вам ту уверенность сообщает, от коей рождается величавость, то спокойствие, от коего рождается некая благородная нега, не равная бездеятельности и ведущая к размышлениям. Не поручусь за Ваше Величество верхом, но поручусь за Вас, когда Вы за столом сидите и великолепная Ваша голова, прекрасной рукою подпираемая, трудится так же неторопливо, как движется Ваше Величество, когда входит в гостиную Эрмитажа, но зато дела вершит очень скоро.

Товарищи мои, мурзы таврические, мужчину бы так ласково не встретили, а запорожцы, соседи мои по землям, которые Вы, Государыня, мне подарили, протянув в окно быстроходной галеры свою прекрасную руку в сторону левого берега Борисфена, — запорожцы величественному императору, который пожелал бы все своими глазами увидеть, засаду бы устроили. С женщиной такого бы не случилось. Мужчина теряет от пристального рассмотрения. Женщина приобретает. Ничего от нее не ждут, и от удивления переходят к уважению, а после к восхищению; если она вдобавок любезна, дружба и преданность к сему прибавляются и ничему не мешают.

Разве дерзнул бы я все сие написать мужчине, который воображает всегда, что желают подданные ему польстить или его обмануть, или от него холодность скрыть, или ему показать талант, для него обидный? Низкие царедворцы мечтают взглянуть в глаза государю, а глаза сии зачастую не самые красивые на свете. В глаза государыне всякий стремится заглянуть, не рискуя обвиненным быть в низости, ибо не высокой должности ищут, но хоть малого успеха в свете. Герой покорять чужие края горазд, но своего покорить не умеет.

Великий муж на коне в трепет приводит генералов, солдат, вельмож и крестьян. Великого мужа в коляске с пятью-шестью хорошенькими женщинами вместо адъютантов люди легкомысленные приветственными кличами провожают, а люди мыслящие — благословениями. Несколько мошенников при виде сего экипажа смеются и говорят: мы от ее взора ускользнем. Будь Ваше Величество мужчиной, имели бы Вы на пятьдесят тысяч человек и пять миллионов больше. Поистине, не стоит труда изменять пол. У Вас и подданных, и рублей довольно, и Вы из садового киоска своего число тех и других преумножаете, а из палатки бы их уменьшили.

Как несхож Ваш взгляд приветливый и благодетельный со взглядом свирепым, каким бы Вы войско четырех— или пятисоттысячное обозревали?

Если по случайности, восторгом опьяненные, забываемся мы и больше говорим, чем следует, о Вашей чудесной и августейшей персоне, Вы себя по справедливости судите и, не обольщаясь, относите на счет галантности, какую женщина на троне пробуждает, быть может, еще сильнее, то, что отнес бы государь на счет низкопоклонства.

Государыня, привыкшая всех мужчин видеть у своих ног по обеим причинам, и как женщина, и как правительница, дурному расположению духа менее подвержена. Разве смог бы я Фридриху, Петру, Карлу, Людовику мое возмущение высказать, как высказал его однажды перед Вашим Величеством, когда услышал, что старинный закон предписывает на штурм первыми посылать приговоренных к смерти или негодяев, разные преступления совершивших. Поглядели Вы на меня, Государыня, поразмыслили — и ничего не сказали. Ручаюсь, что Ваше Величество сей приступ дикой учености с тех пор забыли.

Государь говорит всегда, что правду любит. Государыня того, что узнаёт, меньше страшится. Говорит она себе: все безмерно боятся мне наскучить, меня прогневить, в узком кругу моего расположения не удостоиться. Стало быть, то, что мне сообщают, вещь крайне необходимая и для меня полезная.

То, что в поступках женщины назовем мы твердостью, у мужчины обернется зачастую упрямством. То, что у нее не более, чем снисходительность, лень или покладистость, то у него слабостью назовут. От скольких вещей мелких и вспомогательных, которых не замечаем мы, зависят вещи куда более значительные. Красивая туника из расшитого алого бархата, которую Ваше Величество носит, большее впечатление делает, чем сапоги и перевязь, а ваши пять крупных брильянтов в волосах — чем шляпы до смешного огромные или до смешного маленькие. Прекрасная Ваша рука электризует всех, от часового, который ее целует[966], до Ираклия и Гирея[967]. Рука великого мужа, иссохшая, быть может, и исхудавшая, такого действия не произведет, а низкопоклонник самый проворный, который ее схватить поспешит, нос себе расквасит.

Когда бы сын Карла VI своего новорожденного эрцгерцога венгерцам представил, охватил бы их тот прекрасный порыв, под властью коего они саблю из ножен выхватили, как поступили они при виде юной и прекрасной, злополучной и великой принцессы двадцати четырех лет от роду, великой нашей Марии Терезии?[968]

Повторяю еще раз, будь Ваше Императорское Величество мужчиной, обладали бы Вы умом чересчур пылким. Господь ведает, что делает, и делает хорошо. Возблагодарите Его, Государыня, за то, что Вы женщина, а не мужчина. Возблагодарите Его на 50 языках Кавказа, на крымском турецком, на персидском Каспийского побережья, на китайском окрестностей Великой Стены, на греческом Ваших греков, но не на греческом Вашей греческой Церкви, который не что иное есть, как старославянский, на немецком из храмов штеттинских, на французском Церкви валлонской и на латинском — римско-католической. Да поверит Ваше Императорское Величество тому, кто ей крестным отцом сделался, портретистом и историком разом, ибо ее Екатериной Великим нарек.

Принц де Линь Екатерине II, 21 февраля 1790 г.[969]

Нет его более с нами, Государыня, нет того монарха, который делал честь званию человека, нет человека, который делал честь званию монарха[970]. Сей деятельный гений угас, точно источник света, чья оболочка погибла в пламени; сие деятельное тело меж четырех досок заключено, которые ему двигаться мешают. Ехал я в карете подле драгоценного сего тела, после одним из четверых стал, кои его к капуцинам отнесли, а те на него набросились, точно хищные птицы, чтобы в свой склеп упрятать[971]. Вчера не достало мне сил Вашему Императорскому Величеству отчет дать, но нынче решимости призанял у того, кто с нею жил, с нею и умер. Также и ум его методический при нем оставался с начала до самого конца. Погребальный кортеж свой сам составил; с постели встал, дабы проверить, все ли по слову его исполнено. Когда удар самый для него тяжкий, последний удар судьбы[972] несчастия его довершил, спросил: куда положите Вы тело сей принцессы? Отвечали ему: в часовню. Ни в коем случае, возразил Иосиф II, это мое место. Там ее потревожат; найдите ей другое место, где бы покоилась она бестревожно.

Вижу, что все сии воспоминания бодрости прибавляют. Не думал я, что достанет мне силы продолжать. Входил он во все подробности молитв, от людей уединившись; сам выбрал те, какие над ним читать и в какое время. Покамест в состоянии был, сам кое-какие читал и все обязанности христианина исполнял, словно хотел душу свою приуготовить, так же как желал все самолично приуготовить кругом. Врача, который ему последнюю правду открыл, сделал бароном[973]; так его любил, что хотел его с собой в могилу взять; спрашивал его о дне и едва ли не о часе, когда придется туда лечь.

Сказал он мне незадолго до своей смерти и моего приезда (я венгерскую армию в Силезию вел): вчера не в силах я был вас видеть. Убила меня ваша страна. Взятие Гента моей агонией стало, а оставление Брюсселя — моей смертью[974]. Какое для меня унижение! Повторил он несколько раз это скверное слово. От сего умираю; только деревянный чурбан бы не умер. Благодарю вас за все, что вы для меня давеча сделали. Лаудон мне об вас много доброго сказал. Благодарю вас за верность. Ступайте в Нидерланды. Сделайте все, чтобы вернулись они к своему государю: а если не сумеете, оставайтесь там. Интересами вашими для меня не жертвуйте, ведь у вас дети.

Слова сии такое на меня впечатление сделали и так четко в память впечатались, что может Ваше Императорское Величество не сомневаться: ни единого слова не написал, какое бы ему не принадлежало. Поведение мое моим ответом стало. Бесполезно слова, со слезами мешаемые, сообщать. Плакал ли хоть кто-нибудь, когда меня соборовали? спросил он у госпожи де Шанкло[975], которая тотчас после меня зашла. Да, отвечала она. Видела я, например, принца де Линя в слезах неутешных. — Не думал я, что того удостоюсь, отвечал император едва ли не весело.

Впрочем, Государыня, скажу ли, к стыду рода человеческого? Видел я смерть четырех великих государей; много об том читал. Об них сожалеть принимались не прежде, чем через год. В первые полгода надежды рождаются; во вторые фрондировать начинают; все сие после смерти Марии Терезии произошло. Поначалу потерю очень слабо ощущают. Любопытствующие, равнодушные, неблагодарные, интриги плетущие — вот кто при новых царствованиях вперед выступает. Только через год солдат скажет: Иосиф II выстоял под пушечным обстрелом на плотине близ Бешании[976]и обстрелом ружейным в окрестностях Сабача: выдумал он медали за отвагу[977]; путешественник скажет: какие прекрасные выстроены здания для школ, больниц, тюрем! Промышленник скажет: сколько поощрений! Земледелец: он сам землю пахал; еретик: он нам защитником был; директора всех департаментов, начальники всех канцелярий: он был нам разом и первым секретарем, и приказчиком, и надзирателем; министры: он жизни не щадил ради государства, в коем, по его собственным словам, был первым подданным; больной: он нас навещал беспрестанно; мещанин: он наши города украшал площадями и променадами; крестьянин, слуга: мы с ним говорили, сколько вздумается; отец семейства: он нам советы давал; светское его общество: он был собеседник верный, любезный, рассказывал забавно, шутил остроумно; можно было ему все что угодно открыть.

Итак, Государыня, говорю я с Вами о жизни Его Императорского Величества, а ведь располагал говорить только о его смерти. Лишь нескольких черт достанет, чтобы портрет его завершить; но сегодня нет у меня на то сил; быть может, через несколько дней сие исполню. Ваше Императорское Величество две такие черты отыскали. Сказали Вы мне в карете по дороге в Царское Село десять лет назад: у государя Вашего на уме только полезное, ничего легкомысленного. Он точь-в-точь Петр I. Позволяет, чтобы ему противоречили; на противоречия не обижается и не только приказать, но и убедить хочет.

Прежде чем портрет дальше продолжать, шлю Вашему Величеству письмо, которое задушевный друг Ваш написал позавчера, в день своей смерти фельдмаршалу де Ласси[978]. Сие о двух персонах сразу представление даст.

Ах, Государыня, какое счастье, что ради утешения и чести рода человеческого Вашему Императорскому Величеству возраст, диета, здоровье и веселость позволят еще четыре десятка лет с нами оставаться.

Пребываю и проч.[979]

Принц де Линь Екатерине II[980]

Вена, 1790 год[981]

Не слишком я доволен письмом Вашего Императорского Величества, в коем слово печать чересчур часто, пожалуй, повторяется. Не стоит на такого человека дуться, который вместо объяснения может всего-навсего 400 тысяч человек направить.

Однажды один из наших любезнейших повес, барон де Безенваль[982], который с господином герцогом Орлеанским[983] кутил, свою лестницу в Баньолé принялся поджигать. Попытался герцог ему помешать. «Вот что такое принцы, — сказал барон, — вечно принцами остаются; с ними не поиграешь».

Впрочем, я, Государыня, не играл и не поджигал. Я, должно быть, всего позволил себе нечаянно на Вас через плечо мое с восхищением заглядеться.

Нынче, Государыня, горжусь я собой; бунтую. Счастлив я, что предано печати то, что впечатление должно сделать на всю Европу.

О нет, Государыня! В отчаянии я, коль скоро Ваше Императорское Величество прогневил. Впрочем, не у великого мужа прощения прошу. А у великой императрицы. Вышла у меня эпиграмма! Простит ли мне ее Ваше Величество? Неважно, главное, что я отмщен: а теперь опять к Вашим стопам себя повергаю с преданностью фанатической Екатерине Великому.

Принц де Линь Екатерине II[984]. Фрагмент другого письма 1792 года

Уверен я, Государыня, с господином де Мейяном забудет Ваше Императорское Величество визиты, беседы и письма людей на ист, как Вы их называете[985]. Во времена Людовика XIV водились одни гобоисты. Господин де Мейян не музыкант и не ювелир: но брильянты Ваши огранит. С теми, какие Вы, Государыня, в свою корону включили, и теми, какие он в своем письменном столе отыщет, предстанет Россия еще великолепнее, чем прежде. Довольно, чтобы Ваше Величество писали, чтобы господин Николаи переводил, а Тацит господина де Мейяна его собственную репутацию упрочил. Только человек из хорошего общества писать Историю может. Ручаюсь, что я первый такую прекрасную фразу сочинил.

Принц де Линь Екатерине II[986]. Из Белёя, не помню какого года. Отправил я мое письмо императрице через князя Потемкина[987]

Государыня!

Как прекрасно сие слово — Кавказ! Как рад я, что письмо мое в сем краю побывает. Но Небеса несправедливы. Наказали они беднягу, который не больше Вашего Императорского Величества согрешил, и Ваш триумф празднуют у подножия самого места его казни; гриф его терзал, а Вы тех грифов терзаете, что желали поглотить стада на прекрасных лугах у границ Империи.

Ваше Императорское Величество в сотню раз более виновны, чем сей похититель небесного огня[988], вторите Вы ему залпами сотен пушек, которые все мелкие троны сокрушают, в расщелинах здешних прославленных гор прячущиеся; в добрый час, коли Небесам сие угодно, и пусть будут Небеса добрее, чем в древности и проч.[989]

Принц де Линь Екатерине II[990]. Другой фрагмент письма, которое вручил я герцогу де Лавалю, когда он в Россию отправился

Надобно на дату внимание обратить: скоро невозможно будет понять, о какой стране речь идет, ибо не останется в Петербурге иностранных имен. Европа и Азия там своими сделаются, и уже ныне Сена, которая чести не имеет Вашему Императорскому Величеству служить, как пять морей, мне знакомых, служат ей смиренно, посылает жителей с берегов своих, некогда счастливых, на брега Невы. Через несколько лет Ваши бравые солдаты в ответ на вопрос иных путешественников отвечать станут:

Шли с Ланжероном в бой мы и с Монморанси,

Был с нами Ришелье и славный наш Ласси[991].

Чем же еще Вашу славу, Государыня, преумножить можно? Она с Вашими благодеяниями сравнялась; этим все сказано и проч.

Принц де Линь Екатерине II[992]

Из Вёрлица, в гостях у князя Дессауского,

сентябрь 1794 года

Знал я, что дом Ангальтский в альманахе первый в порядке алфавитном и даже генеалогическом, но о первенстве его в садовом искусстве не ведал. Что за кузен у Вашего Императорского Величества[993]. Сие на Царское Село походит весьма. В том же исполнено роде. Правитель здешний государь не столь великий, а потому меньше капризов себе позволяет; не столько допускает вольностей поэтических. Готика у него не в розовый цвет покрашена, как та, в какой дерзнул я Ваше Величество упрекать. Правду сказать, как подумаю, страшусь я немало того, что порой мнение свое отстаивал с таким упорством. Помню по сию пору указ о дуэлях, на который нападать осмелился очертя голову, так что, защищая его, Ваше Величество едва меня на поединок не вызвали. Хочется мне, чтобы вспомнили Вы, Государыня, как много раз был я груб, упрям и даже душой кривил, лишь бы верх взять. Увидите Вы, что никогда я Вам не льстил. Когда говорил я или писал Вашему Императорскому Величеству обо всем чудесном и добром, что в Вас вижу, правду говорил: следственно, не льстил; может статься, воздержался бы от сего, не будь Вы, Государыня, Императрицей. Но истина, женщине открываемая, всегда на галантность похожа, а стало быть, низостью быть не может.

Я опрометчив был: вы дерзость мне простите,

Но к полу женскому вы не принадлежите.

В Екатерине есть лишь прелести его.

Вас небеса на свет родили для того,

Чтоб государям всем пример вы подавали

И мужем славным вас в Европе называли[994].

Заметили ли Вы, государыня, что я Ваше имя поставил на место августейшей Елизаветы, и могли ли не согласиться, сии строки читая, что Вам они куда более к лицу? Ручаюсь, что Вы из скромности сию идею отвергли, но между тем она Вам на ум пришла. Иначе и быть не может: полагаю даже, что зачастую скромность есть не что иное, как лицемерие, к коему прибегают, чтобы самого себя обмануть. Скромность есть целомудрие, воспитанием привитое, и привычно более Вашему полу, чем нашему. Великий Конде робостью не страдал; однако ж сказал: если нет у меня короны, то лишь оттого, что ее фортуна дарует, надобно только сие заслужить. На Вашем месте, Государыня, сказал бы: мне она более всего подобает.

Возвращаюсь к своим баранам князя Дессауского; прыгают они у меня под окном и жуют цветы на прекраснейшей из лужаек. Советую Вашему Императорскому Величеству купить новое издание моего «Взгляда на Белёй», найдете Вы там описание Вёрлица, которое я отсюда издателю своему отослал[995].

Удивитесь Вы, что я более сеном занимаюсь, нежели лаврами, однако дело в том, что сия жатва легче дается: на лавры уже два года неурожай. Меж тем желал бы и другую жатву испробовать: однако по всему судя, умер я вместе с Иосифом II, который воскрес на миг, чтобы вместе с фельдмаршалом Лаудоном умереть и с фельдмаршалом Ласси заболеть.

Царство мое отныне не от мира сего[996]: кажется мне, однако, что я бы другим царствам пасть не дал; и тот, кто зеленый мундир с красными обшлагами носил, поддержку им оказать способен. До сего дня только это и требовалось: а вместо того отступаю я, одну реку за другой пересекая задом наперед.

Спешу опять к своим баранам вернуться. Не так сильно я себя люблю, как господин де Вольтер, который говорит: бараны мне милы, коль мне принадлежат[997]; и не так сильно люблю чрево свое услаждать, как герцог Неверский[998], который, видя, как аббат де Шольё[999] стадом любуется, точно пасторалью, сказал ему: Может статься, среди этих негодников ни одного не найдется с нежным мясом.

Вёрлиц в самом деле есть прекраснейшее место в мире. Граф Броун[1000] нынче отсюда в Петербург едет, и успеваю я только к стопам Вашего Величества себя низвергнуть, возобновляя уверения и проч.

Принц де Линь Екатерине II

[1793/1794 г.][1001]

Среди бумаг моих, в беспорядке содержащихся, сейчас обнаружил я копию, не знаю кем сделанную, письма, которое я некогда Екатерине Великому написал. Только сейчас заметил я, что многие письма, которые я от нее получил и которые в мое посмертное издание войти должны были, утрачены. Тем хуже для потомства.

Государыня,

Слово сие, в начале письма выставленное, напоминает мне чей-то рассказ: некто имел честь Вашему Императорскому Величеству писать и сие обращение счел слишком вольным. Все же, хотя Вас за великого мужа признавал совершенно, в начале письма не мог выставить Сир. Сиретту нашел мало уважительной и почти бурлескной. Решил написать Сирена. И правильно сделал, особливо ежели внимал речам Вашего Императорского Величества. Вдобавок слышалось ему в сем слове нечто королевское, а потому весьма Вам подобающее. Не знаю, оттого ли, что Вы голосом сирены говорите или голосом души, только глас народа, а следственно, и глас Божий Вашу сторону берут. Во всем Ваше Величество успевает.

Вы, Государыня, истинная волшебница; но не сирена, говорите Вы; вот отчего не знаете, что с Францией станется, что ж, в таком случае я скажу, что об сем думаю. Вижу, что нынче из глупой сделалась она безумной и варварской, перестала той страной быть, где царят грации, игры и смехи, празднества, триумфы и любовь. Думаю, что долго еще всего этого будет Франция лишена, но появится там человек, который других прогонит, нацию эту заблудшую возвратит к успехам, ее достойным, на другом поприще, и из нынешней дикости, легкомыслие изгнавшей, пользу извлечет. Не быть более французам афинянами: но могут они спартанцами сделаться. Не кричать им более ни «Да здравствует король!», ни, по временам, «Спасайся кто может». Но по свирепому виду, который я у французских пленных в Валансьене[1002] видел, угадываю, что они уже французский характер утеряли и более из Росбаха и Рамилье[1003] в Париж и Оперу не бросятся.

Вполовину как сеньор соседней деревни, вполовину как командир полка моего, стоящего под сенью пушки в крепости, осады коей был я свидетелем, слышал я при сем свист кое-каких ядер не без удовольствия.

Кто больше всех отваги обнаружит и ловкости, тот других вперед поведет, размахивая шпагой как железным скипетром или тростью, откуда лезвие выскакивает при нажатии некой пружины.

Слишком много у нас союзников для союза. Довольно было бы для коалиции двоих-троих: ручаться могу, что англичане, ганноверцы, гессенцы, брауншвейгцы, голландцы, имперцы и проч. скоро по домам разойдутся.

Ваше Величество совершенно правы, по обыкновению, когда об истории моего времени говорите. Другой великий правитель, Фридрих прекрасен, когда в сочинениях своих о религии не толкует на манер вольтеровский. Когда бы знали они оба, что уж нету ее более во Франции, встали бы на ее защиту.

Нахожу я, между прочим, что Библию слишком рано читать начинают. С ней как с баснями Лафонтена. То и другое сочинение для детей чересчур сложны, размышлений требуют, особливо басни, которые суть нравственный кодекс более совершенный, чем учебник Эпиктета и речения стольких философов греческих и христианских, и учебник политический более величественный, чем Монтескье.

Как ни подходи к Библии, считай ее сочинением божественным, историческим, поэтическим, аллегорическим, найдется в ней все, что угодно. Всего четыре или пять в ней похождений непристойных. Но рассказаны они с величайшей простотой душевной и чистосердечием старинным. Есть там примеры суровости военной или политической, но лишь потому, что народу недалекому и всегда готовому от Господа ускользнуть пригрозить надобно было Его мщением. Там же находятся и деяния добрые, речи снисходительные, потому что смешиваются разные способы просвещать и управлять. Моисей порой с Тацитом сравняться способен, а Давид с Пиндаром. Псалмы, песнопения, пророчества жаром своим Пиндара превосходят. Апокалипсис выше всех хваленых арабских сказок: мораль, четыре тысячи лет назад провозглашенная в священных книгах, до сих пор не устарела.

Жаль мне, что жадность одного министра и слабость другого заставили Ваше Императорское Величество остаток Польши забрать[1004]. Помню, что когда мы в Царское Село в карете ехали, сказали Вы мне, что лишь в двух вещах себя упрекаете: в том, что изменению шведской конституции не помешали, и в первом разделе королевства-республики[1005]. Второе не что иное, как следствие первого. Намерение Пруссию в коалиции удержать похвалы достойно: но исполнено не будет.

В нынешнее время большого ума не надобно, чтобы сделаться пророком. Никому долгая жизнь не суждена, кроме обширной и отдаленной империи Вашего Величества, и лишь власть Ваша над сердцами никогда якобинизирована не будет.

Что же до этих господ, которые, ручаюсь, истории жакерий не знают, но заново ее разыграли (ибо от Святого Якова одни беды), будут они истреблены в свой черед.

Сколько еще, великий боже, увидим мы болванов и баранов, сколько боданий и колебаний. Европа от нервического припадка страдает. Англия дурных врачей послала ее пользовать: только усугубляют болезнь; каждый день положение все тяжелее, а когда до края дойдет, порошок Джеймса[1006] действия уже не окажет.

Когда найдется у Вашего Величества время, когда покончите Вы с Востоком и Севером, сильнодействующие средства примените, Вы для сего медицину доктора Роджерсона[1007] достаточно изучили.

Необходимо, однако, чтобы пруссаки, между вами и нами располагающиеся, согласились кровопусканиями заняться до появления Ваших докторов, которые свою диету предписали на просторах от Каспия до Мемеля.

Если умелая рука, о которой говорил я, бурбоновская или любая другая, людей во Франции в тигров превратит, лечение много времени займет. Ваше Величество счесть может, что и мне таковое надобно и что пора мне очистительное прописать после сей мешанины из истории священной и мирской. Но увидите Вы, что прихожу я в разум, ибо о моем поклонении и восхищении вновь Вам объявляю.

В Белёе, не знаю какого дня. Но, по всей вероятности, между Вторым и Третьим разделами Польши и до заключения трактата Базельского[1008].

Принц де Линь Екатерине II [октябрь-ноябрь 1796 г.?]. Копия последнего моего письма к Екатерине Великому за несколько дней до ее кончины[1009]

Поговаривают, что Ваше Величество располагает в дело вмешаться. Шутки кончатся. Невежи урок получат. Следовало бы его раньше преподать, но Вы, Государыня, полумер не любите: ручаюсь, что теперь, когда Вы с турецкими и польскими делами покончили[1010], подписываете прекрасной своей рукой приказ о выступлении 200 000 человек[1011]. Только так и надобно поступать с сими родства не помнящими, ни говорить, ни писать не умеющими. Они всю ночь соображают, а после тот, у кого веса и способностей больше, исполняет. Фридрих II останавливался от времени до времени и мир заключал, потому что желал скверные стихи кропать. Завоеватель, который стихов не любит, куда опаснее. Марий, Сулла, Аттила отдыхали порой, да и Цезарь трагедии в стихах сочинял. Другие же полководцы трагедии в действии разыгрывали и трагическими становились, потому что не были трагиками. Александр, когда бы жив остался, свой воинственно-страннический путь завершил бы, чтобы перечесть Гомера, чьим героям подражал многократно. Но тот, кто ни стихов сочинять не умеет, ни пить, ни любить — вот истинное бедствие. У таких людей воображение землетрясению подобно. Ваше Величество есть вулкан преходящий: гаснет он, лишь только унесет его лава вдаль сарматов[1012] или мусульман, и продолжает свое существование обыкновенное.

Изумляет меня неизменно любознательность читателей газет. Кажется, они там несчастья выискивают. Обдумал сие. Не по злому умыслу так поступают, а из боязни, что нынешний день будет вчерашнему подобен. Страшатся однообразия. Несчастий не желают ни себе, ни другим. Но любят об них поговорить. До великих событий охочи. Все равно как с любовницей или с семейством: есть вещи, на кои все сходным образом смотрят.

Что до меня, я, благодарение Богу, новостей никогда не жду. Не читаю никогда книг ни за Революцию, ни против нее, равно как ни за религию, ни против нее: и без того узнаю, когда произнесет Ваше Императорское Величество спокойно: да будет свет, — и стал свет[1013]. Итак, доброго пути Вашим армиям. И пусть каждый, трудясь для самого себя, общий покой восстановит. В противном случае доброго пути Европе: наскучив глупостями, которые делать станут Ваши товарищи, скажете Вы, Государыня: Фридрих II, Иосиф II умерли. Могли бы они мне помочь. Ныне я и есмь Европа. Не стану ни от кого посланников принимать и ни к кому отправлять. Не стану сама газет читать и никому их читать не позволю. Вольно другим смуту сносить, посеянную многими или одним человеком, которому гения достанет покорить своей власти нацию отважную, умную, на все способную. Французский Пугачев далеко их увести может. Нет пророка в своем отечестве, говорит пословица. Я это всякий день на себе испытываю[1014].

Однако воспоминания о прошлом и знание настоящего узнать помогают будущее. После приступа мимолетного и ужасного раздолье наступает для любителей планы строить. Но разве строят их нынче где-либо, кроме Петербурга? «Когда с богами, любовницей и королями дело имеешь, — говорил Вольтер, — лести много не бывает»[1015]. Посему о тех, кто царствует, только хорошее скажу[1016]. Но не об их министрах — слабых, ленивых, самовлюбленных, невежественных, беззаботных, мстительных, плетущих интриги, не блещущих умом и не пользующихся уважением. Каких генералов они выбирают? Сообразных себе. Главное, чтобы не имели они репутации и были покорны. Сего и довольно. Презрение к неприятелю в кабинете. Боязнь неприятеля в бою. А в результате — отчаяние или гибель Европы, по вине этих господ, не имеющих разумного плана для рассмотрения людьми опытными. Тех, кто хоть чего-то стоит, развращают и приставляют гувернерами к командующему армией. Одного из них, храброго, умного и деятельного, первым из подчиненных сделали и последним из командиров. Когда дадут ему власть, примется глупости множить. Первая из них в том заключается, что он нас удалил, а себя выдает за ученика Лаудона и Ласси, а ведь он только их приказы войскам передавал или за ними следом скакал.

Прошу прощения у Вашего Императорского Величества за то, что все сии подробности вхожу. Тяжко у меня на душе. Не в том дело, что я состояния лишился и драгоценного моего Белёя, о котором сожалею сердечно: лишился я возможности делать добро и славу завоевать! Надобно мне философически на вещи смотреть или забыться, перенестись мыслью во времена счастливые и славные триумфального путешествия в Тавриду. Но тут другое неудобство! Плачу я, когда слышу, как русскую пляску играют. Кажется мне, что вижу, как красавицы Нарышкина[1017], Скавронская[1018] и Самойлова[1019] танцуют; кажется мне и кое-что еще: но не смею об том Вашему Величеству напоминать. Помните ли Вы, как сказали мне однажды с гармонической неторопливостью, Вам присущей: Сказала я недавно в Вашем присутствии этим господам, которые утверждают, будто я танцую прекрасно, что они льстецы. Впрочем, посмотрим, так ли сильно они неправы. И вот Ваше Величество уже передо мной прыгает и руками поводит с превеликим изяществом, так что невозможно от восхищения воздержаться и от смеха при мысли о том, что скоро откроется дверь и обретете Вы вновь свой вид ласковый и величавый[1020].

Излечился я меж тем от своего расположения духа меланхолико-политически-воинственно-мизантропического: мирюсь с родом человеческим, лишь только подумаю о той, кто ему более всего чести делает и которая мне самое великое счастье подарила милостями своими, коими пользуюсь я, скажу не хвалясь, уже целых 15 лет.

Окончание письма пропало: беда небольшая.

II

Нижеследующее письмо отправлено госпоже де Сталь весной 1808 года вместе с запиской: «Коль скоро Вы не Бог, Вы порядочный человек, не так ли? Прошу Вас дать мне честное слово никому не говорить о сем письме, которое хочу я прибавить к другим, ведь то, что Вашему сердцу дорого, и мое трогает. Если не благоволите ответить согласием, отберу у Вас все прежде данное, любезный мой и обожаемый издатель»[1021]. Тем не менее госпожа де Сталь не включила этот текст в «Письма и мысли», которые как раз в это время готовила к печати.

Письмо, сочиненное ради того, чтобы доставить удовольствие издательнице, написано якобы в 1787 г., когда Неккер был изгнан из Парижа и вел бурную полемику с Калонном, обвинившим его в фальсификации данных в «Отчете Королю» (1781). Вторая часть письма «предсказывает назад» события Французской революции.

[Принц де Линь Екатерине II, 1787 г.][1022]

Спрошено было Вашим Величеством, что думаю я о господине Неккере. Вот разговор, слышанный мною однажды в одном из тех водных дилижансов (корабль, из Брюгге в Остенде шедший), в коих часто в приморскую Фландрию езжу, чтобы там смотр войскам, под моей командой находящимся, произвести, и в коих с удовольствием на людей всех стран и всех сословий смотрю и беседы их слушаю.

Датчанин. Что за министр этот господин Неккер! Никогда еще Франция такого не имела.

Голландец. Вовсе он не министр, сударь. Министр — человек, к которому доступа нет и который ни в каком деле ничего не смыслит.

Датчанин. Но ведь он зовется вроде бы генеральный контролер или суперинтендант. По правде говоря, не знаю в точности. Но он мое дело рассудил по справедливости, а в торговле смыслит лучше меня.

Голландец. О! если так, то он великий государственный муж; но недостаточно ловок, чтобы самому себе помогать. Никогда ни о себе не печется, ни о своем интересе.

Датчанин. Есть у него изъян. Говорят, что он философ.

Голландец. Пускай о словах уговорятся! Не философ он в одном смысле, поскольку против философов выступал и против спекуляторов, каков господин Тюрго. Не философ он и в другом смысле, поскольку в высшей степени набожен.

Датчанин. Чего же он хочет добиться?

Голландец. Блага Франции.

Датчанин. О! сего ему не позволят. Слишком много людей в противном заинтересованы. Но они с огнем играют. Если кто-то господина Неккера остановит, станет сие спичкой, которая разожжет костер из горючих материй, давно скопившихся.

Так говорили люди беспристрастные. А я, также беспристрастный и с господином Неккером не знакомый, о сем разговоре господину де Морепа рассказал, полагая, что и он господина Неккера любит по-прежнему. Никогда я не ведаю, что вокруг происходит. Теперь вижу, Государыня, что мой датчанин был прав и что изгнан был господин Неккер по наущению господина де Калонна, ибо свой отчет королю защитить осмелился. Виноват ли он, что народной любовью пользовался? Желал ли ею воспользоваться, чтобы себе корону на голову водрузить? Нет, желал только укрепить ее на голове короля, а тот, дав согласие на его гонения, трона лишился.

Отсюда клеветы, на него обрушившиеся, месть негодяев, которые его доверием не пользовались, и глупые речи людей равнодушных и неосведомленных, отсюда же, несомненно, и неминуемая смерть его не из‐за места, за которое не держался, но из‐за зла, которое на место добра, им взлелеянного, вторглось.

Не забыли Вы, полагаю, Государыня, что только против других государей изволите прибегать к ultima regum ratio[1023], частным же лицам позволяете собственными доводами пользоваться и порою даже несходные чувства питать.

Помните ли Вы, Государыня, что однажды со мной сие приключилось на одной из Ваших колесниц Амфитриты, когда заставил я Вас меня дожидаться перед прелестной речной прогулкой по Неве. Ваше Величество восхваляли энтузиазм наций, к сему чувству способных. Отвечал я, что тот энтузиазм не опасен, какой Ваше Величество в душах рождает. Святой Николай ему опора. Крестные знамения, которыми осеняете Вы себя справа налево перед самой маленькой церковью, ему поддержка. Борода попов, которым руки целуют, ему подмога.

Во Франции же энтузиазму ничто предела не кладет, и те, кого якобинцами теперь называют, похожи на тех крестьян, что жакерии устраивали и сжигали замки вместе с сеньорами: но в сей стране слишком рассеянный образ жизни ведут, чтобы историю знать. О сем примере, ручаюсь, забыли.

Господин Неккер Францию бы спас глубокими своими расчетами, твердостью и верностью правилам. Как далеко ее разрушение дойдет, отгадать не могу. Зашло оно уже достаточно далеко для того, чтобы я туда никогда не воротился. Увы! Отчего не родился злополучный Людовик XVI на брегах Невы, а Ваше Величество — на брегах Сены? Царствовал бы он, конечно, с меньшей славой и блеском, просто и скромно: Вы же, Государыня, в Версале правили бы так же покойно, как и в Царском Селе. Святой Андрей Святому Духу[1024] уступил бы место, с которым свыклись бы Вы и который Вас животворит столь прекрасно, а я бы большую и лучшую часть жизни провел у ног Ваших.

III. Разные документы

Паспорт

По указу Ее Величества Государыни Императрицы Екатерины Алексеевны Самодержицы Всероссийской и прочая, и прочая, и прочая[1025].

Объявляется чрез сие всем и каждому, кому о том ведать надлежит, что показатель сего, римско-императорский и королевский фельдмаршал лейтенант и кавалер принц де Линь с сыном его принцем Карлом, французским полковником, и кавалером Делиллем, секретарем Легро, и с восемью едящими при них[1026] выезжает чрез Ригу за границу. В свидетельство того отпуска и для свободного проезда дан сей паспорт с Ее Императорского Величества печатью из государственной коллегии иностранных дел в Санкт-Петербурге 15‐го дня 1780‐го года.

Граф Иван Остерман[1027].

29 сентября (10 октября) 1780 года предъявлен сей паспорт в канцелярию генерал-губернатора Ливонии и записан в журнал под номером 380.

Иван Дружинин.

Стихи

Екатерина II Гримму

8(19) апреля 1787 г.[1028]

Вчера вечером от меня вышедши, граф де Сегюр, который принцу де Линю двадцать восемь рублей задолжал, ему их медной монетой отослал; получил их принц де Линь, когда на синей бумаге писал; тотчас отвечал стихами нижеследующими:

Прими ты сказочку как бы в обложке синей,

Ты проницателен, но худо платишь ныне.

Мне аллегория представилась одна:

Мы мыслим разно, и дистанция видна.

Все золото твое, а с медью я остался,

Ну что же, глас судьбы докучный здесь раздался.

Свой скудный капитал поштучно трачу я,

Меж тем как каждый год растет казна твоя:

Но эта разница, пожалуй, не беда.

С тобою равен я лишь в капитале дружбы:

Делил с тобой досуг и подвиги на службе;

И требую c тебя, друг преданный всегда,

Чтоб сердцем ты долгов не делал никогда.

Письма

Екатерина II принцу Шарлю-Жозефу-Антуану де Линю

СПб., 24 марта (4 апреля) 1791 г.[1029]

Господин принц де Линь. Сколько бы ни говорили, что все люди равны, опыт каждодневный доказывает, что делятся они на сильных и слабых умом и телом, но еще больше меня в том убеждает существование славных родов, мне известных, в коих отвага и доблести военные от отца к сыну переходят. Рожденный от отца, столько же полного знаний, сколько любезного и доблестного, Вы эти счастливые дары унаследовали; возвеличили их в глазах тех славных воинов, чьи опасности разделяли, штурмуя без крытых траншей, без пробитых проломов страшные стены Измаила, где целая армия врагов имени христианского взаперти находилась, корпус же армейский, который сию крепость захватил, численностью ей уступал, но не усердием и отвагой. Статуты Ордена Святого Георгия на законах чести и храбрости зиждутся, кои суть синонимы драгоценные для слуха героического; сей Орден от основания своего стремится неизменно награждать и к кавалерам своим причислять тех доблестных храбрецов, кто на поле боя отличился, посему примите, господин принц де Линь, от меня крест и ленту, кою благоволите носить на шее в память о подвигах Ваших в составе моего войска. Примите сей дар также в знак уважения моего и благосклонности, кои Вы деяниями своими заслужили и ранением почетным, и продолжайте подавать миру пример, в наше время особенно полезный, перехода доблестей от отца к сыну в домах, прославленных издавна в службе августейшего правителя Германской империи, друга моего и союзника[1030]. Буду Бога молить, чтобы взял он Вас под свое святое и божественное покровительство.

Екатерина

В Санкт-Петербурге, 24 марта 1791 года.

Принц Шарль-Жозеф-Антуан де Линь Екатерине II, Вена, 25 мая 1791 г.[1031]

Государыня,

С превеликой благодарностью и радостью неизъяснимой буду я на шее носить прекраснейшую из лент, а в сердце умиление, внушенное письмом, коего целой жизнью не смогу заслужить. Да сумею я, коли будет в том нужда, принести ее в жертву, дабы доказать, как высоко ценю я честь сию. Мог ли я по-другому поступить, тот мундир надевши, в коем воевал? Кто бы иначе поступил? Быть может, отгадали Ваше Императорское Величество в первый раз, когда я себя к Вашим стопам поверг одиннадцать лет назад, что сгорал я от желания встать однажды в ряды Ваших солдат победоносных.

Повергаю себя к стопам Вашего Величества, исполненный чувствительности, восхищения и уважения и пребываю,

Государыня,

Вашего Величества

Всепокорнейший и послушнейший слуга

Шарль принц де Линь пол[ковник]

Вена, 25 мая 1791 года

Дополнения

В настоящем разделе мы печатаем автограф принца де Линя, найденный среди документов, не имеющих никакого отношения к Екатерине II[1032]. Текст состоит из четырех самостоятельных абзацев, перед каждым из которых поставлены значки, отсылающие к каким-то другим документам. К каким именно, мы сказать не можем, поскольку ни в одной из известных нам рукописей такие значки не повторяются.

Отблагодарив их некогда за их мелкие услуги, оказанные ее армии, получила она от них лишь 22 тысячи человек в Семилетней войне, кои, то ли из коварства, то ли их трусости, служили очень скверно[1033].

С одним из них так и случилось: Салтыков[1034] после победы Франкфуртской в Фюрстенвель удалился, а другой, Бутурлин[1035], во время всей кампании Лаудону действовать не давал. Предпринимали и проч.[1036]

Императрица Екатерина, немного пользы от этого непостоянства получившая, сперва отказала прусскому королю в военной помощи[1037], но затем устоять не смогла против его похвал, против писем Фридриха и Вольтера, где только и говорилось, что о ее гении, против двух приездов принца Генриха[1038], чья беседа ей по нраву пришлась, и лишь после догадалась она о политических интригах придворных. Сие ее от Пруссии не отвратило. Вторая женитьба великого князя[1039] узы укрепила: и вот по какой причине она в Тешене против Австрии пошла[1040], о чем сказал я в статье о Франции. Репнина[1041], посла и посредника, сорок тысяч секретарей посольства сопровождали, которые бы в австрийскую Силезию вторглись, не будь трактат подписан. Но она визиты любила, а визит императора Иосифа ей особливо по сердцу пришелся. Она и проч.[1042]

Второй визит Иосифа II ее в его вечном дружестве уверил[1043]. Она ему самые прекрасные планы нарисовала будущей войны против Пруссии, а он ей — против Турции. Сия последняя началась. Булгакова в Семь башен заключили[1044]. Нерешительность и проч.[1045]

IV. Dubia

Четыре письма и записки рукою императрицы, сохранившиеся в одном деле в РГАДА и ошибочно опубликованные в СИРИО (Т. XLII. С. 40–41, 49–50, 347–348, 351) как адресованные принцу де Линю, предназначались другим лицам, в том числе Вольтеру (от 18(29) августа 1770 г.)[1046] и Иоганну Георгу Циммерману (от 4(15) декабря 1790 г.)[1047].

Валериан Александрович Зубов (1771–1804), имперский граф (1793)

Младший брат Платона Зубова, генерал-майор (1792), генерал-аншеф (1796). Он понравился императрице, и ревнивый брат отослал его в действующую армию. Валериан отличился при взятии Измаила в 1790 г., потерял ногу в 1794 г. при подавлении восстания Костюшко. Он командовал походом в Персию в 1796 г., но Павел I, взойдя на престол, отозвал армию обратно.

Принц де Линь [В. А. Зубову, Вена, 11 декабря 1792 г.][1048]

Дражайший и любезнейший генерал,

Примите благосклонно небольшую заметку, кою Вы дозволили Вам послать. Соблаговолите передать Вашему брату, что я горю желанием познакомиться с ним, особенно после всего того, что услышал о нем. Я сделаю это, как только смогу, ибо горю от нетерпения вернуться в первейшую из империй, которая останется последней империей в Европе.

Дозвольте мне припасть к стопам Ее Величества и будьте уверены в почтении и дружбе, с коими я имею честь перебывать

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим и слугой.

Линь

Сегодня вечером, в среду.

Платон Александрович Зубов (1767–1822), граф Священной Римской империи (1793), затем светлейший князь (1797)

Последний фаворит Екатерины IІ (1789–1796), генерал-фельдцейхместер (1793), командующий Черноморским флотом (1796), генерал от инфантерии (1800). Принимал участие в перевороте 1801 г.

Екатерина IІ писала Линю 25 января (5 февраля) 1793 г.: «Очень я довольна, что мой Валериан Зубов Вас покорил, брат его Платон, уверена, не хуже покажется, когда его узнаете; воистину, большое будущее у сих юношей». Платон Зубов стал вторым человеком в государстве и все, кто хотел обратиться к императрице, должны были действовать через него. Посол в Вене граф А. К. Разумовский писал Зубову: «Хотя принц де Линь не имеет счастья быть Вам известным, он однако знает Вас, во-первых, по письму Его Императорского Величества, а, во-вторых, по нашим частым беседам о Вас, в которых он выказал почтение, которое он питает к Вашему Превосходительству. Я присовокупляю при сем его письмо к Его Императорскому Величеству, которое он вручил мне, а я не могу вернее доставить его по назначению, кроме как адресовав его Вам»[1049].

Осенью 1793 г. Линю понадобилась помощь П. Зубова, генерал-губернатора Новороссии, чтобы обратить в деньги поместья в Крыму, пожалованные императрицей. Он пишет Екатерине IІ: «Сколько ни спрашиваю известий о моей Партеницце и Никите, ответа ни от кого не получаю. Сказали мне, что надобно их в списки занести на мое имя; надеюсь, что граф Зубов так же исправно моими делами займется, как занимается делами Вашего Величества» (Белёй, 26 сентября 1793 г.). Императрица велела отписать земли в казну и выплачивать годовую ренту. А. И. Морков, член Коллегии Иностранных дел и доверенное лицо П. Зубова, сообщил А. К. Разумовскому: «Вот письмо императрицы к принцу де Линю и другое от графа Зубова, который поручает Вам вручить поименованному принцу де Линю заемное письмо на пятнадцать тысяч рублей»[1050].

В 1797–1798 гг. Зубов был вынужден отправиться в Европу и, видимо, тогда он познакомился с принцем де Линем, как об этом свидетельствуют стихи принца, опубликованные в 1801 г.

В 1802 г. принц де Линь был секундантом на дуэли князя Зубова и Иосифа Ксаверия Саксонского, барона фон Цабельтица (1767–1802), сына князя Франца-Ксаверия Саксонского от морганатического брака с Кларой Спинуччи, графиней Лужицкой. Он провел юность в Париже со своим отцом, дядей Людовика XVI, в 1782 г. стал мальтийским рыцарем, и его называли на французский лад «шевалье де Сакс»[1051]. Конфликт начался в Петербурге зимой 1794–1795 гг., когда шевалье де Сакс, бригадир русской службы, из‐за пустяка поссорился и подрался с молодым князем Н. Г. Щербатовым (1778–1845), унтер-офицером Семеновского полка, будущим генералом. П. Зубов, опасавшийся успеха шевалье де Сакса у императрицы, добился его высылки из России. Тот послал вызов на дуэль ему и Щербатову. В 1802 г. Зубов, впав в немилость у Александра I, уехал в Вену, где и встретился с шевалье де Саксом в доме принца де Линя. Тот вместе с А. К. Разумовским безуспешно пытался решить дело миром. Дуэль состоялась 18 июня[1052]. Сакс, по совету Линя, легко ранил Зубова в запястье. Через пять дней Н. Г. Щербатов в дуэли на пистолетах убил шевалье, стреляя первым[1053].

Стихи[1054]

Князю Зубову, в ответ на его предложение прокатить меня в коляске[1055]

Неситесь, дерзкий Фаэтон,

Чтоб в прах низвергнуться, как он.

Вы дороги мне, князь, и мне небезразлично,

Что вашей жизнью вы играете привычно.

Когда б не управлять страной

Иль город вражеский вмиг обращать в руины,

А подданных возить в манеже чередой

Учила вас бессмертная Екатерина,

Доверились бы вам и штатский, и солдат,

И я, любезный князь, конечно,

Кататься с вами был бы рад

Без опасения, неспешно.

Однако, думая о том,

Что не успеть во всяком деле,

Хоть совершенны вы во всем,

При этом от земли еще не отлетели,

Возничий, верно, вы плохой, скажу я вам,

И с вами не хочу отправиться к чертям[1056].

Подпись под портретом князя З.[1057]

Здесь виден силуэт, а как же быть с душою?

Она величием блистает, белизною;

Но если скрыл от нас его полупортрет

Веселость, простоту, чувствительность и гений,

И ничего на нем не видно кроме тени,

То значит, ни одной черты его здесь нет.

Август Фридрих Фердинанд фон Коцебу (1761–1819)

Немецкий драматург и прозаик. Получил юридическое образование в Йене. В 1781 г. приехал в Петербург по приглашению прусского посланника графа Иоганна фон Герца. Секретарь генерала, инженера и картографа Фридриха Вильгельма (Федора Виллимовича) Бауэра, служил под его началом в Немецком театре в Петербурге, писал пьесы, в том числе трагедию «Деметрий Иванович, царь московский» (1782). После смерти Бауэра в 1783 г. переехал в остзейские губернии, служил асессором апелляционного суда; в 1785 г. женился на генеральской дочке, стал председателем магистрата г. Ревель (Таллин) и получил дворянство. В 1790 г. уехал в отпуск на воды в Пирмонт, там познакомился с И. Г. Циммерманом, швейцарским врачом и философом, корреспондентом Екатерины IІ; издал памфлет в его защиту, вызвавший скандал в Германии.

13 января 1791 г. через Ф. М. Гримма Коцебу обратился к императрице, уверяя, что ей может понадобиться «смелый человек для выполнения сложных и даже опасных поручений», и присовокупив, что жена скончалась, он разочаровался в писательстве, не хочет кончить жизнь председателем магистрата в Ревеле и просит чин советника[1058]. Гримм поддержал его просьбу о продлении отпуска по состоянию здоровья[1059]. Екатерина IІ ответила, что Коцебу жалование получает, а работу за него другие делают[1060], и что он ей надоел, но отпуск продлили. В 1795 г. Коцебу вышел в отставку, поселился со второй женой в имении под Нарвой, затем вновь уехал в Европу. В 1798–1799 гг. секретарь придворного театра в Вене. В 1800 г. поехал в Россию с паспортом, выданным бароном А. И. Крюденером, чтобы повидать сыновей от первого брака, учившихся в кадетском корпусе, но был арестован на границе и сослан в Сибирь. Однако вскоре помилован Павлом I, прочитавшим его пьесу «Старый лейб-кучер Петра IІІ» (1799, рус. пер. 1800), пожалован поместьем в Лифляндии и чином надворного советника, назначен директором Немецкого театра в Петербурге («Самый достопамятный год моей жизни», 1801, рус. пер. 1806).

В 1801 г. Коцебу вернулся на родину в Веймар. Во время наполеоновских войн бежал в Россию. В 1816 г. назначен русским консулом в Кенигсберге, с 1817 г. числился в командировке в Германии от Министерства иностранных дел с окладом в 15 000 рублей и посылал донесения. Был заколот студентом Карлом Зандом.

Принц де Линь вспоминает Коцебу в мемуарах[1061]. Он переделал его пьесу в комедию «Похищение»[1062]. 3 февраля 1799 г. Линь, интересовавшийся френологией Франца Йозефа Галля, отправил Коцебу шуточное стихотворное «Прибавление к завещанию, кое я не составил», завещав ему свой череп[1063]; Коцебу 3 марта ответил посланием на немецком[1064]. Линь перепечатал его в «Смеси» в 1801 г. и в том же томе поместил еще одно стихотворение, восхвалив свыше меры писательские успехи Коцебу в Европе[1065].

В семейном архиве сохранились две страницы заметок принца де Линя, который возмущается французским изданием «Воспоминаний о Париже в 1804 г.» Коцебу[1066]. Переводчик книги, драматург Рене-Шарль Гильбер де Пиксерекур, в предисловии и примечаниях вступил в ожесточенную полемику с автором.

Август фон Коцебу принцу де Линю [Вена, > 1805 г.][1067]

В понедельник утром.

По тому, как меня принял эрцгерцог Карл[1068], я понял, что милостивый покровитель предварил мой визит. Принц исполнил меня истинного энтузиазма, и я с превеликим удовольствием возьмусь за труд, который Ваше Высочество советует мне предпринять. Быть может, тема, почерпнутая из истории Тироля[1069], понравится эрцгерцогу еще более. Но все-таки прошу Вас, любезный принц, соблаговолить одолжить мне на несколько часов трагедию Гибера[1070], мне неизвестную.

Вот уже несколько дней я ломаю голову, как проехать через разрушенный мост[1071]. Вы, любезный князь, увенчаны лаврами Беллоны и Аполлона и легко пересечете Дунай даже в присутствии врага, но я, бедный поэт, не умеющий укротить ни Пегаса, ни стихию, должен покориться судьбе и даже не буду вознагражден честью отужинать с Вами, ибо уже принял приглашения на большее число дней, чем намереваюсь пробыть в Вене. Но никакие обязательства в мире не должны помешать мне насладиться еще до моего отъезда счастьем видеть Ваше Высочество и заверить в чувстве непоколебимого уважения и любви, кои я буду испытывать до конца жизни.

Коцебу

Баронесса Варвара-Юлиана (Юлия) Крюденер (1764–1824)

Урожденная Фитингоф, из остзейских дворян. Супруга А. И. Крюденера (1746–1802), русского посланника в Курляндии (1779–1784), Венеции (1785–1786), Дании 1787–1797), Пруссии (1799–1802) и Саксонии (1800–1802). Писательница, автор эпистолярного романа на французском языке «Валери, или Письма Густава де Линара Эрнесту де Г…» (1803), имевшего европейский успех. Под влиянием пиетизма выступила с проповедью внеконфессиональной «внутренней церкви». Была знакома и переписывалась с писателями Ж.-А. Бернарденом де Сен-Пьером, Б. Констаном, Ж. де Сталь, Ф.-Р. де Шатобрианом, королевой Пруссии Луизой, королевой Голландии Гортензией Богарне, принцессой Баденской Стефанией. В 1815 г. баронесса Крюденер оказала большое влияние на Александра I, с которым также переписывалась[1072].

Познакомилась с принцем де Линем, по всей видимости, в свой первый приезд в Теплице в 1799 г.[1073]

Юлия Крюденер пишет в дневнике (1 августа 1799 г.):

После обеда я украла час у чаепития и вместо того, чтобы скучать, провела его с книгой принца де Линя в саду, нашла там много хорошего, увидала прекрасную игру света, столь мной любимую, я вдыхала чистый и целебный воздух, наслаждение для душ, чувствительных к очарованию природы, и говорила себе, как могут существовать люди, которые жалуются, скучают в обществе, неужто они так отличны от меня, нечувствительны к очарованию литературы, к мощному очарованию зелени, воздуха, цветов, неба, сладостных благодеяний; небо, как отличны мои дни, моя дочь, мои дорогие друзья, мои любимые писатели и сердце мое без устали творят вокруг меня рай[1074].

Позднее принц де Линь во «Фрагментах истории моей жизни» язвительно вспоминает споры в Теплице летом 1807 г.:

Две умные и добрые женщины, здесь живущие, начитались «Гения христианства» Шатобриана[1075] и могли бы озаглавить свои беседы «Одержимость христианством». <…> Божья благодать скорее снизойдет на правоверного мусульманина или правоверного еврея, если он часом не плут, чем на госпожу де Крюденер и супругу Мориса фон Брюля[1076] и всех их наставников[1077].

Принц де Линь в то лето написал «Логику и философию католицизма», а графиня фон Брюль — ответ на нее. Опубликованы они были уже после смерти Линя, в 1816 г.[1078] В том же 1807 г. принц де Линь напечатал шутливое продолжение романа Ю. Крюденер «Валери»[1079] и хвалебный мадригал писательнице, сравнив ее с госпожой дю Шатле[1080].

Дочь Юлии, Жюльетта Крюденер[1081], записала в дневнике:

Две русские дамы спросили принца де Линя, почему его племянник Лихтенштейн[1082] не убил этого ужасного Наполеона! Принц де Линь ответил: «Но ведь это не его император![1083]» (Теплице, понедельник 24 августа 1807 г.)[1084].

Старый Линь, кажется, чувствует бремя жизни: он удаляется от света от усталости и возвращается от скуки. У него остались лишь блестящие воспоминания о прошлом, кои лучше дают почувствовать все, что он утратил с юностью и успехами. Его надежды на будущее — всего лишь мечтания и грезы. Он лишен простой, покойной, занятой жизни, которую дарует старость в окружении родных. Он одинок и каждый вечер отправляется в театр, чтобы сесть, не говорить и не думать, и смотреть, как что-то мелькает перед глазами, вроде волшебного фонаря. <…>

Принц де Линь полагает, что спасется, обратив всех своих знакомых в католичество; парикмахер решил тут обосноваться, и принц обещал ему покровительство, если тот станет католиком. Принц говорил после долгой беседы графине [фон Брюль]: «Все зло на земле из‐за религии, она погасила любовь к искусствам и наукам». Графиня доказывала обратное и цитировала Шатобриана. «Это все слова, красивые фразы…» — ответствовал он, и минуту спустя: «Вы разве не знаете, что я стараюсь обратить госпожу Крюденер — сделать из нее католичку?» Каждый старался «обратить» другого, но для «спасения» кого из двух? [Теплице, ноябрь 1807 г.][1085].

В переписке между Жерменой де Сталь, Линем и Крюденер нередко речь идет об их письмах. Госпожа де Сталь пишет принцу де Линю: «Я Вам, кажется, уже сообщала, что госпожа Крюденер провела здесь неделю; она написала мне великолепное письмо, я послала бы его Вам, если Вы чувствуете, что встали на путь, ведущий к Небу» (Коппе, 6 ноября 1808 г.)[1086]. Юлия Крюденер поздравляет госпожу де Сталь с выходом к «Писем и суждений» принца де Линя: «Ваше предисловие, сударыня, прелестно, и принц де Линь должен Вам в ноги кланяться» (Бённигхайм, около Людвигсбурга, 16 марта 1809 г.)[1087].

15 декабря 1814 г., через два дня после кончины Линя Крюденер, не зная об этом, написала свой подруге Роксандре Стурдзе[1088]:

Есть в Вене старый грешник, который дорог моему сердцу, и таких много: это принц де Линь. Он называл меня «сестрой милосердия, врачующей сердца», и мы когда-то любили друг друга. Помните ли Вы его? У него прекрасная душа. Я умерла для света, и он, верно, боится нынче меня, как покойников. Но ни страхи, ни насмешки меня не заденут, если бы я могла надеяться обратить его к жизни, ведущей к жизни вечной. Временами совесть тревожила его: я знаю, что он хотел видеть меня католичкой, а я его — христианином[1089].

Юлия Крюденер принцу де Линю, Рига, 1 сентября 1804 г.[1090]

Рига, 1 сентября 1804 года

Я более почти не бываю в Европе, принц, и весьма вероятно, что Вы не получили мой ответ на Ваше прелестное письмо, которое изволили мне написать, все мои друзья во Франции жалуются на меня, в то время как я только и делаю, что пишу им. Ужасная удаленность от всех — вот еще один недостаток наших унылых краев. К счастью, это всеобщее безразличие ко всему, что поистине позволяет жить, еще не затронуло мое сердце; к счастью, я все еще умею любить то, что достойно любви, и Вы увидите, что мысли мои совершенно естественно устремляются к принцу де Линю, чарующему повсюду всех тех, кто умеет мыслить и чувствовать; сколько раз я вспоминала Теплице, которому придавал столько прелести дом госпожи де Клари[1091]. Соизвольте, принц, передать ей выражение моего почтения и мои пожелания однажды вновь свидеться с ней.

Это письмо передаст Вам превосходный парижский физик по имени Робертсон[1092], который тешится путешествиями по воздуху. Он совершил здесь вознесение на небо, прошедшее с большим успехом, и надеется вознестись на Ваших глазах в Вене; извольте, дражайший, любезный принц, оказать ему поддержку в сем проекте. Робертсону прекрасно удаются его экспедиции, к тому же он человек весьма галантный, и было бы не менее ценно сохранить его не только для полетов по небу, но и на земле; рекомендую его Вам от всей души, у него множество достоинств и много ума, это последнее качество, которое почти хотелось бы отнести в здешних краях к существующим лишь в воображении, сделало его пребывание здесь весьма для меня приятным. Увы, найдя немного ума в этих холодных краях, следует тщательно оберегать его, как в Лапландии берегут огонь после того, как солнце так надолго исчезает. Но еще прискорбней то, что отсутствие ума означает отсутствие души; ее весьма мало в сей дорогой России. Вы, думаю, видели другую Россию, но ныне все появляются на свет мертворожденными. Храните мои слова в тайне, как если бы я говорила Вам о любви, а Вы были настроены романически, ибо люди еще вдобавок и злы; никто никого не любит, никто ни с кем не видается ради удовольствия повидаться; все разоряются и ведут жалкий образ жизни: играют, гоняются за развлечениями, которых никто не хочет в других местах; взору предстают убогие зрелища, ледяные лица, что силятся не оледенеть окончательно из‐за холода, женщины, лишенные грации, ибо грация — дар Неба, а Небо далеко от этих развращенных сердец. Нет ничего, что столь приятно украшает существование; умственная жизнь, искусства, дружба не существуют; никакой уверенности, доверия, того умеренного веселья, что позволяет преспокойно говорить столько глупостей, милых сердцу, над которыми высшие существа и не думают насмехаться. Любезная Франция, «столь милый край», как говорила Мария Стюарт, «когда увижу тебя вновь?»; ах, дружба нашла там приют, она очистилась в политических бурях и стала самой настоятельной потребностью народа, который другие народы называют легковесным, ах, нет, не тщеславие заставляет меня сожалеть о Париже. Наверное, ни одну женщину там так не баловали, как меня; наверное, мне могли бы вскружить голову, но еще больше растрогали мое сердце, я сожалею не о стихах, песнях, модах и головокружительном вихре восторга, коему подвержен легко воспламеняющийся народ, а о моих друзьях, о тенистых аллеях Сен-Жермена, Монморанси и того Версаля, что видел великолепные дни века Людовика XIV и несчастные дни Людовика[1093], который, подобно Эдипу, был унесен бурей. Да, и о меланхолии, царящей в одетых в траур рощах, я сожалею. Я бродила по ним с Дюсисом[1094], который, весь погруженный в Шекспира, вдохновлял Тальма[1095] и оглашал округу своими прекрасными стихами. Любезный, шаловливый принц, я вижу, как Вы улыбаетесь. Нет, у Вас не будет удовольствия сервировать с пылу с жару маленькую изящную колкость. Дюсису восемьдесят лет, но насколько он опаснее, любезнее молодых русских бар, почитающих себя очаровательными, если они сказали несколько скверных каламбуров в подражание Брюне[1096] и выставили напоказ свою невыносимую роскошь, русских бар с холодными и обделенными Небом, не умеющими любить сердцами, которые, переняв пороки своих правителей, став первейшими на земле себялюбцами, превратились также в рабов в подчинении у рабства. Ангел, посланный с небес во мрак порока, ангел по имени Александр посетил их; и далекий, весьма далекий от желания той славы, о которой бредил Александр Македонский, восхотел лишь разбить оковы, тогда как другой желал лишь наложить их[1097]; весь его народ любит его, ибо и здесь в народе проявляются чувства и святые побуждения, внушенные природой. Но о чем я буду говорить с Вами? Я тороплюсь и даже не знаю, что пишу; будьте же снисходительны ко всей этой болтовне, я знаю, сколь Вы добры ко мне и потому позвольте мне еще сказать Вам, что «Валери» имела большой успех, даже здесь императрицы[1098] соизволили принять ее весьма доброжелательно, и всех охватило воодушевление, начавшееся в Париже; уже появилось пятнадцать тысяч экземпляров, не считая английского перевода, прекрасного, есть также три немецких перевода, последний весьма хорош, в двух других имеется эстамп, на котором Валери прогуливается в амазонке при лунном свете. Хитроумно, и амазонка, по-моему, весьма кстати. Полагаю, что мы скоро увидим Густава с трубкой во рту. Я работаю над сочинением[1099], которое, надеюсь, Вам понравится. В нем будет салонная любовь, та любовь, что всегда вне закона и со всех сторон подвергается безнаказанным попыткам быть опороченной, любовь, не признающая никаких обязанностей и потому лишенная или почти лишенная очарования; мои картины Вас потешат, Вы увидите ухищренное искусство в действии, никто не лжет, как Густав[1100], но злословят, обманывают, позволяют себе всё и тем не менее скучают, ибо, чтобы не скучать, надо быть добрым и любить. Кое-кто, как Вы и я, знает секрет подлинного счастья: мы любим наших друзей, родных, если они добрые люди, наших матерей и в особенности дочерей. Мы словно наблюдаем из уголка за тем, как живет свет, порой смешиваемся с другими, смеемся, развлекаемся, говорим благодетельные истины. Мы используем смешные стороны других как приправу, пороки как пугало, заставляющее с большей силой любить добродетели и добро; мы любим искусства, литературу, красивые сады, поля и миловидных женщин, когда они немного добры, естественны и по меньшей мере достаточно умны, чтобы уверить нас в том, что они нас любят; вот, дорогой принц, два слова о моем романе, где Вам отведено весьма почетное место: Вас будут слушать как любезнейшего из принцев и Вас будут любить. Иначе и быть не может.

У меня небольшая комната с красивым видом, в ней я и пишу, и нахожусь постоянно с моей дочерью, намного умнее меня, если только мне не откажут в уме, доброй, простой и прелестной, как ангел. Ее вид приносит мне отдохновение, ее любовь и любовь лучшей из матерей[1101], истинного ангела, придают моей жизни то сладостное очарование, которого не могут дать никакие блистательные светские утехи, моя матушка — идеал доброты, совершенство, у меня к ней романическая любовь, вот почему я нахожусь в этой нероманической стране, где, впрочем, и приобретаю полезный опыт. Он заключается в том, что богатство способствует только скуке и заставляет делать глупости человека глупого и безнравственного. Мне сказали, что умные люди есть в Петербурге. Я верю этому, как сонным грезам: почитаемые мною друзья поведали мне о весьма необычных видениях. Я знакома почти со всеми так называемыми выдающимися русскими, среди них немногие произвели на меня впечатление, и всё потому, что им не хватает души, эти люди полагают, что избежали страстей, но это страсти нас избегают.

О Париж, мой дорогой Париж, когда увижу тебя вновь, и твое небо, и моих друзей? Вообразите домик на шоссе д’Антен, утопающий в цветах, а в домике женщину простую, скорее добрую, вполне склонную страстно любить то, что должно любить; представьте себе эту женщину, которая со всей ее живостью охвачена восторгом от стихов де Лиля[1102], внимает ему, тихонько повторяет их, или в сладкой неге вдыхает аромат цветов в обществе своих старых друзей, певца Виргинии и Поля[1103], славного Дюсиса, которая искусно находит место в лунном свете испанцу Кастро[1104], музыкальному чародею с гитарой, стонавшей и погружавшей в безумные мечты; представьте ее старых друзей и ее саму, вовсе не прогуливающуюся в амазонке.

Представьте Мишо[1105], очаровательного писателя, Сегюра[1106] и Файоля[1107], приходивших читать ей свои стихи, Гара[1108], игравшего ей свои композиции, Плантада[1109], сочинявшего ей бессмертные романсы, Дюшенуа[1110], декламировавшей перед ней и просившей у нее совета, и величавого Тальма, в грозовой день заставлявшего ее слушать с трепетом о злодеяниях Макбета. Тальма, то мрачного от ярости, то, как Отелло, снедаемого ревностью, то вместе с Расином угасающего от меланхолии и сочетающего свои искусные интонации со звуками далекой гармоники.

Добавьте к этому всеобщее возбуждение столь любезного народа, во всех газетах посвященные мне стихи[1111], любящих друзей, загородные прогулки с самыми любезными парижанами, во время коих мое воображение по очереди рисовало им Италию и холодные берега Балтики. Вот Шатобриан приходит читать своего «Рене»[1112] и беспрерывно открывает мне источники вдохновения в своем гении[1113], превосходный Камиль Жордан[1114] и его друг, великий метафизик[1115], влекут меня на лекции, вот меня зовет музей[1116], искусства наполняют мою жизнь очарованием, а легкое тщеславие ее приятно будоражит.

Меня окружали художники, поэты пели для меня, скажите, принц, как не любить такую милую, вполне обычную жизнь, при том что у Вас достаточное состояние, чтобы наслаждаться жизнью, но не достаточное, чтобы впадать в искушение и делать глупости, у Вас повсюду влияние, которое служило мне лишь затем, чтобы служить другим, отворять и двери храма, и кабинеты министра полиции, говорить обо всем и бояться только Бога, и украшать все тем благим очарованием, той поэзией жизни и вечной молодостью, каковые могут даровать лишь подлинное, тихое благочестие, страстная любовь к природе, сердечные привязанности и природа: остановимся на этом, вот у меня кончилась бумага, пишите мне, прошу Вас, любите меня немного, я Вас премного люблю.

Б[аронесса] Крюд[енер].

Если Вы будете писать госпоже Вертами[1117], передайте, прошу Вас, что я ее нежно люблю, помогите Робертсону в его предприятиях, любезный принц.

Мой адрес: Госпоже де Крюденер, урожденной Фитингоф, в Ригу.

Юлия Крюденер принцу де Линю, Вюртемберг [6 мая 1809 г.?][1118]

Я недавно написала, любезный принц, тому милому светилу, что после нашего грустного расставания более не восходит для нас, но по-прежнему — прекраснейшее, достойнейшее любви созвездие, и попросила его послать Вам через воздушные и небесные пространства несколько слов дружбы и благодарности от той, кого Вам нравится по-прежнему баловать; так что Вы не напрасно — мой милейший, как всегда, принц. Я унесла воспоминание о Вас в мое одинокое пристанище и в ожидании лучшего прогулялась вместе с Вами, думая о Вашей безалаберной голове, Вашей блистательной храбрости и милой беспечности, которая, что бы Вы ни говорили, стоит моей. Я видела Вас наедине с той, которая, хотя и была государыней в Европе и в Азии[1119], отправилась в путь вместе с Вами и позволяла Вам говорить с ней, как со всеми нами; я видела Вас среди Ваших турок, на берегу моря, еще большим ленивцем, чем они, упражняющимся в остроумии в крымских степях, как в салонах госпожи де Куаньи[1120], я весьма сожалела о нашем салоне в Теплице, о наших прогулках с красавицей и душкой, о наших беседах, даже о наших спорах. То не был золотой век, ибо Вы не притязали на невинность, никогда ни на что не притязая, но то было счастливое время.

Ваша бедная Австрия вела себя тихо; ничего лучшего она и не могла сделать. Мы забыли тогда о политике и надеялись вновь свидеться; ныне, милейший принц, общественные бедствия нас разлучили; и я не знаю, пишутся ли еще письма и разносят ли их, как говорит госпожа де Севинье, эти столь учтивые господа[1121].

Но пора поведать Вам о моих напастях, надеюсь, они Вас посмешат. Я должна сообщить Вам о том, что со мной случилось. Вообразите, что если бы у Вас еще был Белёй, я бы попросила у Вас убежища, но Вы подобны Иоанну Безземельному[1122], хотя после Ваших потерь у Вас и осталось то, что королям не всегда удается спасти: Ваша честь, слава, Ваши утехи, ведь Вы не напрасно — принц, больше всех забавляющийся в этом мире и самый счастливый из несчастных на земле. Вспоминаю, сколько раз Вы говорили мне нечто подобное. В общем, принц, Вы знаете, что когда я говорила такие немного резкие вещи, я не забывала добавить: «я из семьи ссыльных».

Король поймал меня на слове, и я до сих пор не могу понять, отчего впала в немилость[1123]; моя невинность трогательна, я живу, словно в идиллии, среди лесов и стад, пишу, как всегда, романы[1124], гуляю, разглядывая средневековые замки, любезно украсившие окрестности, жду весну, забыв, признаюсь, всех земных королей, как вдруг приходит приказ, повелевающий мне в течение десяти дней оставить владения Его Величества. Хотя я и весьма кроткая, как Вы знаете, я рассердилась и сказала Превосходительству, принесшему мне эту глупость, что, если я, слава Богу, не королева, мой род столь же древний, сколь и род Вюртембергов, и что мои предки царили в Ливонии, поскольку были hochmeister, гроссмейстерами[1125]; что гордости у меня столько же, сколько у Его Величества, а с женщиной он должен обращаться учтиво, как водится в хорошем обществе, что в конце концов я готова тратить мои деньги в другом месте.

Вот, принц, моя история; напрасно я требовала объяснений, мне ответили, что королю донесли о том, что я всех залавливаю в сети и у меня собираются толпы людей. Вот уж невезение; в пятнадцатом веке верили в колдовство, в наши дни, когда никто не верит даже в чары, настолько все рассудительны, меня принимают за чаровницу; если бы у меня еще были, как некогда, красивые глазки, я бы утешилась вместе с Вами: Вы знаете, что я всегда была в заговоре только против скуки[1126].

Подумайте, как неприятно быть принятой за заговорщицу, тем более что если бы я была рождена царствовать и мне преподнесли в подарок трон, я бы сказала: «Пролейтесь, токи слез…»[1127]

Мне говорят, что почта отправляется, прощайте, принц, не забывайте меня и пожелайте мне, чтоб меня оставили с моими овечками и рощами. Ведь на больших дорогах нынче невесело, а я не светило, путешествующее по воздуху, я бедная смертная с расстроенными нервами и столь же склонная к лени, как и Вы.

Навсегда преданная Вам

Б[аронесса] Крюденер

Принц де Линь Юлии Крюденер [Теплице, 14 сентября 1810 г.][1128]

Милая сестра милосердия, врачующая сердца. Вот тот год, когда Ваше сердце может исцелить другие. Но прежде самые нуждающиеся сердца. Вы, быть может, не знаете, что наша обожаемая принцесса выздоровела и здоровье ее окрепнет, как никогда прежде, и что счастье от того, что она вновь с нами, вкупе с потрясением от болезни, вызванной ее сломленной душой, повергает нас в состояние, которое невозможно вообразить: все, кто как я, любят принцессу и королеву-ангела, которую мы потеряли, не пережили бы ее[1129]. Ее болезнь была следствием этого первого несчастья и помогла нам справиться с ним. Она приехала сюда к нам с пугающе цветущим видом. Это продолжалось три дня; я догадывался, что сдерживаемые рыдания, тихая грусть и попытки умерить жгучие страдания завершатся скрежетом отверзаемых дверей гробницы. Не столько знания нашего славного Амбрози, сколько меры предосторожности спасли ее. Если порой мы проливаем горькие слезы, то бывают и сладостные, когда мы вспоминаем Ваши[1130], и прекрасные слова, твердость души одного из прекраснейших, исчезнувших украшений земли.

Как Вам месяц июль? Не славно ли он начался? Мы еще были убиты горем из‐за катастрофы 1 июля (я в особенности из‐за принцессы фон Шварценберг и стольких других), как после непродолжительной, не более одного дня, тревоги за нашу милую императрицу[1131], наступило 19-e число, чтобы чуть не свести нас в могилу; и в том же месяце начались ужасные спазмы у нашей принцессы. Несмотря на всю мою к ней нежность, я не могу говорить «я». Я всегда говорю «мы», но не «мы, милостью Божией», ибо нас, не происходящих из Рейнской области, сего лишили. Это «мы» означает то всеобщее сочувствие, которое внушают мне эти две прекрасные и великие принцессы.

Столь ценное здоровье принцессы вызывало у меня достаточно опасений, но слезы принца Сольмского[1132], каждое утро приходившего ко мне проливать их, смятение принца Карла[1133], растерянность и наконец отчаяние наследного принца[1134] вплоть до его прибытия в Карлсбад растопили бы камень. Трогательное попечение госпожи фон Берг[1135], обеспокоенность всей семьи делали мое положение еще более тяжелым.

Беру Небо в свидетели, что думал тогда о Вас беспрестанно, о том, что бы Вы сказали, подумали или чего бы стали опасаться. Наконец мы избавились от мучений. Бдения, страдание, скрытое во время болезни ее августейшей сестры под маской спокойствия, подорвали множеством болезней ее организм, который, думаю, избавился от прежде мучивших ее недугов, таких как нервное расстройство и зубная боль.

Она начинает посещать храм и одновременно со мной стала еще больше сожалеть о том, что Вас там нет, вспоминая благотворные мгновения Вашей превосходной беседы, или чтение, вызывавшее отклик в душе, или порывы Вашей чувствительной души.

Вижу, что невозможно перестать говорить о Вас и о Ее Королевском Высочестве и что я забыл сказать о себе. Мне не раз хотелось Вам написать; и я никогда не знал, где Вас найти. По правде сказать, я хотел побранить Вас, что Вы то во Франкфурте, то в Карлсруэ. Прощаю Вам Швейцарию, где воздух дышит спокойствием озера Леман. Но Теплице создан быть Вашей столицей: Ваша благотворительность разорила бы инфанту Перу, потому ради экономии приезжайте к нам, где Ваши дукаты превратятся в кучу ценных бумаг. Они стоят здесь двадцать два с половиной флорина.

Подумайте, сколько евреев Вы окрестите и сколько христиан избавите от тюрьмы! Ваши посильные благотворительные дела порой заставляли меня прослезиться от умиления и рассмеяться при мысли о невольном полном сокрытии имени благотворительницы.

Если бы Вашей философии (полезной) помогал философский камень, несчастных, за исключением чувствительных душ, больше бы не осталось. Ваши милосердные заботы — уже половина сего чудодейственного средства, своего рода универсальное лекарство. Посылаю это письмо из моей комнаты в комнату принцессы, дабы ей не пришло в голову утомлять себя писанием письма, ибо понимаю, что она того хочет.

Сестра милосердия, врачующая сердца! У меня надобность в Вас, я должен поделиться с Вами тяжестью ужасной годовщины. Годовщины со дня единственного несчастья моей жизни, столь сокрушительного, что Небо из милосердия избавило меня от других. Как видите, 14 сентября — именно тот день, когда надо было Вам написать. Ваше имя, взор Ее Королевского Высочества, который она бросит на это письмо прежде, чем я его отправлю, станут целительным бальзамом на рану, вечный шрам от которой мне было бы невыносимо не сохранить навечно. Моя половина… Мой храбрый, славный Шарль был убит в этот час восемнадцать лет тому назад… Не отвечайте мне, госпожа баронесса, это то, что я скрываю от обеих Кристин, которые захотят, впрочем, прочитать Ваш ответ, поскольку они видели, что я Вам пишу.

Простите, что растрогал Вас: меня это более или менее печалит и в то же время утешает. Примите тысячу нежных, почтительных поклонов и уверения в моем восхищении и гордости от того, что я сумел Вас полюбить и тут же стать Вашим.

Теплице, в сей несчастный день.

Князь Александр Борисович Куракин (1752–1818)

Масон (1773), камер-юнкер (1775). Друг великого князя Павла Петровича, он сопровождал его в путешествии в Европу в 1781–1782 гг., после чего впал в немилость у императрицы и удалился жить в свои поместья. После воцарения Павла I стал действительным тайным советником (1797), вице-канцлером (1796–1798), членом Российской академии (1798). Александр I вновь назначил его вице-канцлером (1801–1802), сенатором и членом Государственного совета (1803–1814), послом в Вене (1806–1808) и Париже (1808–1812).

А. Б. Куракин принцу де Линю, Санкт-Петербург, 3(14) июля 1798 г.[1136]

Любезный принц,

Я получил письмо, которое Ваша Светлость соблаговолила написать мне 15‐го числа прошлого месяца, и мне весьма отрадно видеть, что Вы воздали должное чувствам, которые я питаю к Вам, и не сомневаетесь в моей готовности оказать услугу, о которой Вы меня просите. Я показал императору письмо, которое Вы прислали мне для Его Величества, и вследствие благорасположения, которое он соизволил сохранить к Вам и в подтверждение которому Вы получите ответ с сегодняшним курьером, Он повелел собрать сведения касательно дела, о котором идет речь в Вашем письме. Я почитаю себя счастливым, что могу объявить Вам столь приятную новость и исполнил данное мне от Вас поручение столь удовлетворительным способом. Ничто не смогло бы доставить мне более явственного удовольствия, чем возможность сделать для Вас одолжение и засвидетельствовать живой интерес, который я никогда не переставал испытывать к Вам. И также никто не горевал сильнее меня об ощутимом ущербе, который нанесла Вашим владениям в Брабанте французская революция. Надобны все запасы Вашего остроумия и философского отношения, которые Вы столь часто выказывали, дабы подать мне надежду, что превратности судьбы не смогут повлиять на неистощимую веселость и постоянную любезность, придающие очарование Вашему обществу. Довольно однажды испытать их, дабы никогда не забывать, и я в глубине сердца храню о них столь приятное воспоминание, что ни время, ни разлука не смогут стереть их из моей памяти.

Я распоряжусь раздобыть необходимые сведения относительно векселя, уплаты по которому Вы требуете. Дом Мишеля[1137] уже давно не существует; я разузнаю, в чьих руках остались бумаги о его ликвидации. Меж тем должен Вас предупредить, что барон Беервиц[1138] не состоит более на нашей службе.

Примите, любезный принц, новые заверения в глубочайшем почтении, с которым я пребываю, любезный принц, нижайшим и преданнейшим слугой Вашей Светлости

князь Александр Куракин.

P. S. Соблаговолите выразить мое почтение госпожам принцессам Лихтенштейнским, вдовам господ Франца и Карла[1139].

Санкт-Петербург, 3(14) июля 1798 года

Принц де Линь А. Б. Куракину, 5 сентября 1802 г.[1140]

Поскольку я люблю свиней, любезнейший князь Куракин, даже больше, чем арденнских овец, то благодарю Вас за них. Однако кого разумеете Вы под титулами герцога Аренберга, графа де Ламарка[1141]? Знаете ли Вы, что это одно и то же? Я же удовольствуюсь и Дюльменом[1142], который, как меня официально уведомляют, принадлежит мне одному и который будет всякий день давать мне кусок ветчины, ведь чины не съешь. Стольник, столь никудышный, что и порезать ее не сможет, будет добрый и любимый мною адресат Шарль Бонне[1143]. Вот уж воистину графство ветчины, ведь чины могут помочь маркизу, что носит то же имя, заявить на него свои права.

Не кажется ли Вам, что французы живут во втором этаже, священники — в первом, и что первые ведут себя, как тот пьяница, что бросал с улицы камни в первый этаж: на него де вывернули со второго этажа ночной горшок, да выше первого ему не кинуть.

Поторопитесь-ка перевести для меня вкратце или 4 или 5 страничек романа некого дюльменского рыцаря[1144]. Вы несомненно найдете его в библиотеке какого-нибудь поклонника рыцарства.

Вы уже догадались, что я испытываю желание отправиться туда и сыграть эту роль, радуясь приобретению еще нескольких пядей земли. Расстояние отсюда составляет 56 миль [?], но я опасаюсь, как бы депутация, придерживаясь более буквы, чем духа, не стала педантично исполнять приказ Куракина закончить свое дело в два месяца. В Регенсбурге его слышат и слушают. Так сто лет назад у Петра I в Вене был еврей, исполнявший роль поверенного в делах, не состоя даже в этой должности[1145].

Кстати, о посольских делах: граф Панин[1146] со лбом столь широким, что его и орлам не проломить, в отличие от черепа несчастного Эсхила[1147], явился к нам, очарованный прозой в той же мере, в которой его супруга, прирожденная Дидона, очаровала нас своей моралью сладострастной, но не той, что музыкой Люлли, как льдом, сковал напрасно, а той, чью поэзию украсили Глюк, Пиччинни и Саккини[1148].

Когда какая-нибудь прусская или саксонская дама исполнят для меня, слегка фальшивя, один из Ваших куплетов и потом примутся уверять, будто они написаны графом Бонне, я отвечаю: «Что же, сударыни, я друг этого автора». Вы представить себе не можете, как они на меня смотрят и какой гордый вид принимаю я.

Гнусный похититель! Мои комплименты Фефе[1149] в прозе, что Вы переложили шутливыми стихами, снискали Вам славу в сем краю. Увы, мы весьма опечалимся, если больше не сможем спеть двух куплетов для любимой дочери и обожаемой матери[1150]. Поторопитесь-ка доставить мне добрые вести об их здравии, без которых наше счастье невозможно[1151].

Нет, право, я пишу Вам все это не для того, чтобы заставить приобрести 27‐й том своих сочинений[1152]. Я все же не сумел воспроизвести начальный, утраченный порыв своего отчаяния, так что в утешение мне пришлось написать другой портрет герцогини д’Эсклинь[1153], не столь удачный, как первый.

Льщу себя надеждой, что Роже[1154] спешно рассеял иллюзии другой герцогини, столь же плохо осведомленной, что и королева[1155], которая также питала недолгое время те же иллюзии и написала мне на этот счет грозное письмо. Повторюсь, Отей[1156] повел себя в равной степени деликатно, справедливо и правильно, чем обратил на себя общее внимание.

Тот, кто остался жив и здрав, своей учтивостью заслужил письмо от Гелгуда[1157]. Я удивлен, что еще не прочитал его в газетах. Тот умом всех поразит, кто Пассау сохранит[1158]. Боюсь, как бы… не поразил умом всех тот, кто возьмет и сохранит прекрасную даму. Надеюсь, Россия и Франция позволят ему это сделать.

Поскольку барон фон Пуфендорф[1159] говорит мало, эти слова, как я прочел, были сказаны принцу Генриху[1160] госпожой фон Пуфендорф: я желала бы узнать, кто грека научил летать. Если бы господин фон Мансфельд[1161] получил вместо жены аббатство, я бы спросил, уж не такое ли это аббатство, из которого он мог бы извлечь пользу, не входя в него. Клянусь, мне было бы проще снести упрек в том, что я не пишу Вам. Наши печальные обстоятельства внушают мне для этого мало желания. Впрочем, я все изложил в точности. Поцелуйте за меня руки хозяйки маленького семейства Линей, запястья Фефе и два пальчика Флоры[1162].

Прочли ли Вы третий том «Секретных записок о России»[1163]? Вот уж дьявол, но дьявол более остроумный и лучше знающий людей, чем два первых. Он ошибается совсем редко, между прочим, насчет Рибаса, и чересчур много чести делает госпоже Дивовой[1164], посвятив ей отдельную главу. Упоминаются там и Рибопьер меньшой с меньшим Эстерхази, который, как я полагаю, останется так же мал, как и его отец[1165]. Рибопьеру же стоит подражать своему родителю, хоть он еще и не носил военной униформы.

Прощайте, милый добряк… а точнее, до скорой встречи. Говоря о скорой встрече, я уповаю на то, что она случится в октябре месяце. На этом имею честь раскланяться, подтверждая Вам свою нежную привязанность и почтение.

Теплице, 5 сентября 1802 года.

Аркадий Иванович Морков (Марков, 1747–1827), имперский граф

Посланник в Нидерландах (1782–1783); вместе с князем И. С. Барятинским, посланником во Франции, представлял Россию на переговорах между Францией и Англией, закончившихся заключением Версальского мира (1783). Посланник в Швеции (1784–1786), третий член Коллегии иностранных дел (1786). Пользовался покровительством П. А. Зубова. В 1792–1793 гг. пересылал принцу де Линю через А. К. Разумовского письма от Екатерины IІ[1166]. Павел I отправил Моркова в отставку; Александр I назначил его послом в Париже (1801–1803), членом Государственного совета.

Принц де Линь А. И. Моркову, Вена, 8 декабря 1795 г.[1167]

Господин граф[1168],

Прошу Ваше Превосходительство соизволить обратить внимание на просьбу, с которой я обратился к Ее Императорскому Величеству[1169]: воспрепятствовать тому, чтобы моя невестка, вышедшая замуж за Винцента Потоцкого[1170], который давно обворовывает ее и которому по смехотворным и варварским литовским законам она отдала все свое состояние, не лишила наследства мою внучку[1171], которая здесь со мной.

Она наследница земель епископа виленского, повешенного[1172]. Дело достойное правосудия Ее Величества Императрицы — взять под покровительство девочку, а Вашего Превосходительства — споспешествовать тому.

Я вверяю сие дело дружбе, кою Вы всегда изволили мне изъявлять, и прошу быть уверенным в моей, так же как в совершеннейшем почтении, с коим я имею честь пребывать / господин граф / Вашего Превосходительства / нижайшим и покорнейшим слугой.

Линь

Прошу Ваше Превосходительство соизволить составить протекцию графу [Шалецкому?][1173], в котором я принимаю живейшее участие.

Вена 8 декабря 1795 года.

Павел I (1754–1801), император Всероссийский (с 1796 г.)

Принц де Линь. Воспоминания[1174]

Русский великий князь, с которым я, как ни странно, был в столь же хороших отношениях, что и с его матерью, и которого я всегда упрекал за то, что он не старается с ней достаточно сблизиться, ибо всегда принимает в ее присутствии вид впавшего в немилость придворного, говорил мне плохо о своем народе, утверждая, что императрицу всегда обводят вокруг пальца, и считал, что все, что мы делали и видели в Тавриде — не более чем выдумка. Я сказал ему: «Плутовали, конечно, но было и много подлинного. Как, впрочем, Вы хотите, чтобы женщина сама все распознала и стала разглядывать оборотную сторону картины?» — «Конечно, ответил он мне, это невозможно. Вот почему эти голодранцы, русские, хотят, чтобы ими правили только женщины». Великая княгиня[1175] опустила глаза, и мы втроем провели четверть часа в сильном смущении после того, как у него вырвались эти слова.

Однажды у него случилась желудочная колика, и он улегся на дно баркаса, в котором я вез его в находившиеся под моим командованием города на побережье австрийской Фландрии, в окружении огромной толпы, сопровождавшей нас по обоим бортам[1176]. Уже начинавшееся у него безумие внушило ему мысль, что я отравил его по приказу его матери.

Портрет

Принц де Линь князю фон Кауницу, Яссы, ноябрь 1788 г.[1177]

Да хранит Бог бессмертную Императрицу; но поскольку она навечно останется только в истории, полагаю, что следовало бы в высшей степени умело воздействовать на великого князя, который, покончив с миллионами злоупотреблений, даст место другим; способный к труду, слишком часто меняющий мнения и друзей, чтобы иметь фаворита, советника или любовницу, стремительный, пылкий, непоследовательный, он, возможно, однажды внушит боязнь, если его мать оставит империю ему; но я думаю, что если она успеет, то оставит ее внуку Александру; ибо она настолько же удаляет своего сына от дел, насколько вводит в их курс внука. Она сама учит его управлять, хотя он совсем юн. Отец его в настоящее время весь проникнут прусским духом; но это происходит с ним, возможно, потому же, почему Дофин был набожен: потому что Людовик XV таковым не был.

Вот дополнение к этому портрету: ум у него не основательный, сердце — прямое; его суждение — всегда дело случая: он подозрителен, раним, любезен в обществе, несговорчив, когда речь идет о делах; одержим жаждой справедливости, но в порыве гнева не способен различить правду; он принимает вид фрондера, разыгрывает роль гонимого, хотя его мать бдит за тем, чтобы его почитали и вовсю потакали развлечениям. Горе его друзьям, врагам, союзникам и подданным! Впрочем, он весьма изменчив; но то короткое время, когда он жаждет чего-то, любит или ненавидит, он делает это яростно и упрямо. Он терпеть не может свой народ и говорил мне о нем однажды в Гатчине такие вещи, которые я не могу повторить.

Письма

Павел I принцу де Линю, СПб., 1(11) января 1797 г.[1178]

Петербург, 1 января 1797 года.

Господин принц де Линь, Вы взыскуете моего вмешательства в дело[1179], которое подлежит обычному ходу правосудия и должно предварительно, если необходимо, стать предметом судебного разбирательства.

Ежели после обращения в суд, возбуждения иска, судебного процесса дело будет мне представлено, как положено, то будьте уверены в моем к нему интересе, внимании и в моем правосудии.

Засим, господин принц де Линь, молю Бога, да хранит Он Вас под своим пресвятым и преславным покровом.

Павел

Господину принцу / де Линю в Вену

Павел I принцу де Линю, Павловск, 2(13) июля 1798 г.[1180]

Господин принц де Линь. Получив Ваше письмо от 15‐го числа прошлого месяца, я повелел собрать все сведения касательно упомянутого Вами дела[1181]: я желаю, дабы они были найдены несмотря на прошедшее время и дабы у меня была возможность, воздав Вам справедливость, дать Вам доказательство того, насколько Я Вас ценю и питаю к Вам особливое благоволение. Засим, молю Бога, господин принц де Линь, да хранит Он Вас под своим пресвятым и преславным покровом.

Павел

Павловск, 2 июля 1798 года.

Принц де Линь Павлу I, Вена, 1 января 1800 г.[1182]

Ваше Императорское Величество соблаговолит простить мне доверчивость рыцаря и прямоту солдата, который тщится вновь стать им; я осмеливаюсь обратиться напрямую к Вашему Величеству, и сие даст Ему ясно понять, что в данном случае я не умею прибегать к вашим подчиненным в качестве посредников. Я беру на себя смелость писать не самому могущественному монарху, но восстановителю рыцарства[1183] и опоре чести. Даю слово, что никто не знает и не узнает о моем демарше. Умоляю Ваше Величество никому о сем не говорить, ничего мне не передавать через других лиц и поступить так, как повелит ему его просвещенный ум, столь же обширный, сколь и его империя.

Я не смог принять участие в этой войне несмотря на мои настойчивые просьбы, возобновляемые до начала каждой кампании, и несмотря на знаки благорасположения и уважения моего августейшего государя. Я обращался только к нему. Поскольку я знаю лучше, чем кто-либо, маршала Суворова и храбрую русскую армию, ибо состоял вместе с ними на службе, я полагаю, что мог бы быть несколько полезен, будь у него в подчинении хотя бы 4000 австрийцев. Я добиваюсь вовсе не корпуса, но возможности служить в армии Вашего Величества в качестве австрийца. Припадаю к стопам Вашего Величества и прошу соизволения употребить меня или во главе нашего войска, или в качестве друга маршала, ответственного за единство и согласие русских и австрийских войск и за что-либо прочее, что будет угодно, лишь бы я служил двум империям, все остальное мне безразлично. Я расстался с почестями, но не с честью, и моя честь страдает уже давно.

Прошу прощения у Вашего Императорского Величества, что отнимаю столько времени. Да простит меня Ваше Величество, с благоволением отнесясь к моей вере в то, что сие останется между нами, и в мою способность принести некоторую пользу правому делу, которое должно воспламенять все великие души.

Мне остается только возобновить уверения в моей личной, давней преданности, моей неизменной благодарности и глубоком почтении, с коими остаюсь Вашего Императорского Величества смиреннейший и давний верноподданный и проч.

Вена, 1‐го числа 1800 года.

Григорий Александрович Потемкин, князь Таврический (1739–1791)

Фаворит Екатерины IІ с 1774 г. и, видимо, ее морганатический супруг (1775). Генерал-поручик, генерал-адъютант (1774), граф (1775), затем светлейший князь (1776), генерал-губернатор Новороссийского края, генерал-фельдмаршал (1784).

Принц де Линь понравился Потемкину в первый свой приезд в Россию. Однако во время Русско-турецкой войны к искренней симпатии примешались подозрительность и недоверие. Линь должен был обеспечить взаимодействие союзных войск, он передавал Потемкину некоторые письма австрийского императора, свои письма к Екатерине IІ. Однако русские почитали его шпионом. Письма принца и его сына перехватывались и копировались походной канцелярией Потемкина и петербургской почтой.

Очевидец событий, генерал русской службы граф Александр де Ланжерон, приятель принца де Линя, описал ситуацию в своих записках[1184]. О происходившем в 1788 г. он рассказал в 1796 г. под влиянием только что опубликованных «Писем о последней войне с турками» Линя, а 1824 г. доработал текст, добавив примечания.

Негодные успехи принца де Линя в армии Потемкина[1185]

Император Иосиф прекрасно знал, что князю нужен Ментор, но, видно, не знал, что тот его не хотел. Он решил, что если отправит к нему принца де Линя, то обаяние победит упрямство сатрапа и, пряча наставления под цветами, он добьется ловкостью того, чего нельзя добиться доводами рассудка. Принц де Линь долго жил в Петербурге, императрица и Потемкин ценили его ум и, казалось, были к нему расположены. Император остановил на нем свой выбор и просчитался: принц де Линь не добился ничего, несмотря на все старания и усилия. Он был столь же умен, как Потемкин, и, конечно, талантливей как полководец. Но Потемкин был упрямей его; и надумай он сам взять Очаков в июне, а затем развивать наступление, то стоило бы принцу де Линю сие посоветовать, он бы тотчас изменил решение. Он занимался тем, что играл с ним в шашки и, зная его самомнение и страсть к этой игре, проиграл ему немалые деньги, но так и не заплатил.

Новый политический провал принца де Линя[1186]

Принц де Линь, не снискав успеха у Потемкина, также понапрасну тратил свое красноречие (как мы видели) в ставке маршала Румянцева: ему не везло в переговорах, но везло в любви, и он утешился с дамами в Яссах.

В «Письмах о последней войне с турками» (1796), оформленных как послания к графу де Сегюру, Линь поместил литературный портрет Потемкина (лагерь под Очаковом, 1 августа 1788 г.)[1187]:

Я вижу предводителя армии: он ленив с виду и трудится беспрестанно; лишь колени служат ему письменным столом, а пальцы — гребнем; он всегда в постели, но не смыкает глаз ни днем ни ночью, ибо усердие в делах обожаемой им государыни никогда не дает ему покоя, и каждый пушечный выстрел, что пролетает мимо, тревожит его мыслью, что он стоил жизни кому-нибудь из его солдат. Опасаясь за других, он не боится за себя и останавливается под сильнейшим огнем батарей, дабы отдавать приказания, хотя более схож с Улиссом, нежели с Ахиллом. Он беспокоится в ожидании опасностей, а с их приходом становится весел; в забавах напускает на себя грустный вид. Он несчастлив, когда требуется быть счастливым, пресыщен всем и чрезвычайно разборчив; он угрюм и непостоянен: то глубокий философ, то ловкий министр, то несравненный политик, то десятилетнее дитя[1188]. Не будучи мстителен, просит прощения за доставленные огорчения и торопится восстановить справедливость; веря, что любит Бога, боится черта, которого почитает еще более великим и важным, чем он сам. Одной рукою он знаками изъявляет женщинам свою благосклонность, а другою осеняет себя крестным знамением; то складывает руки в мольбе у ног Пречистой Девы, то обвивает белоснежные шеи дам, что по его милости утратили свою чистоту и невинность. Получая бесчисленные щедроты от своей великой государыни, он тут же делится ими; принимая в дар от императрицы земли, возвращает ей их или платит за нее долги, не признаваясь ей в том; он продает, а потом выкупает эти земли вновь, дабы возвести на них огромную колонну или разбить английский парк, и снова продает их. Он играет беспрестанно или не играет вовсе и больше любит дарить, нежели платить долги; будучи сказочно богат, никогда не имеет в кармане ни гроша; он то недоверчив, то добродушен, то ревнив, то признателен, то ворчлив, то шутлив; легко поддается полезным или вредным предубеждениям и также легко отказывается от них. Он беседует о богословии с генералами и о военном деле с архиереями; никогда не берет в руки книг, но испытывает всех, с кем беседует, и перечит им, дабы узнать от них больше. Лицо его принимает выражение то самое дикое, то самое приятное; обхождением он то отталкивает от себя, то обвораживает; обличьем походит то на самого надменного восточного сатрапа, то на самого обходительного из придворных Людовика XIV; изображая всем видом своим великую суровость, в глубине души он поистине кроток. Причудливы распорядок дня, трапезы, досуг и вкусы его; он желает, словно дитя, получить все, умея, подобно великому мужу, отказывать себе во всем; он умерен в еде и питье, но с виду чревоугодник; грызет ногти, яблоки и репу с равным удовольствием; он то злится, то смеется; то подражает, то божится; то повесничает, то молится; то поет, то погружается в раздумья; то кличет, то отсылает; призывает 20 адъютантов и ничего им не говорит. Он сносит жару, но кажется, будто только и думает о банях, пробуждающих сладострастие; пренебрегает холодом, но кажется, будто не может обойтись без шубы; никогда не носит панталон, ходит то в сорочке, то в униформе с расшитыми лифами, то босиком, то в раззолоченных домашних туфлях; не надевает ни чепца, ни шляпы, и без нее я видел его в бою под огнем; ходит то в дрянном халате, то в великолепном мундире, украшенном тремя орденскими знаками и лентами, и с портретом императрицы, осыпанным бриллиантами величиной с мизинец, которые будто имеют силу притягивать пушечные ядра. У себя дома он сутулится и корчится, но на армейском смотре подобен Агамемнону посреди греческих царей, высоко и гордо вздымая голову, принимая вид благородный, величественный, обольстительный.

В чем же секрет его волшебства? Гений, гений и снова гений; суть его в естественном остроумии, превосходной памяти, душевной возвышенности, лукавстве без злобы, хитрости без коварства, счастливом соединении прихотей, которые, поворачиваясь доброй стороной, склоняют к нему человеческие сердца; в великой щедрости, искусстве милостиво и справедливо награждать, изрядном чувстве меры, таланте угадывать то, что ему неведомо, и совершенном знании человеческой натуры…

Памятная записка,

о которой попросил меня князь Потемкин, в которой нуждались и он и я, о русской армии вообще и особливо по поводу войны с турками[1189]

Можно лишь восхищаться самой воинственной из всех известных мне наций. На мой взгляд, немногое требуется изменить в армии, побеждавшей всех своих врагов от начала сего века, с тех пор как в 1700 году единственный урок от Карла ХІІ сделал ее непобедимой[1190].

Однако друг просит моего мнения, великий министр — совета, и я повинуюсь.

Я желал бы, чтобы каждый пехотный полк насчитывал 4000 штыков и делился на четыре батальона, а кавалерийский полк насчитывал 2000 сабель, поделенных на десять эскадронов. При таком составе дух единства воцаряется с пущей легкостью, и требуется меньше рычагов для управления.

Сосредоточьтесь, однако, любезнейший князь, на своем екатеринославском полку, ибо мало-помалу вся армия вольется в него. В каждом полку надобно иметь пять штаб-офицеров и шесть офицеров на каждую роту, увеличить денежное жалованье солдатам и уменьшить полковникам; учредить от двора провиантские магазины, и чтобы они приносили прибыль лишь ему, а вовсе не тем, кто почитает себя вправе промышлять таким делом, которое на языке иных армий называется воровством.

Я уважаю религию, но желал бы сократить пост в действующей армии и вовсе искоренить в госпиталях, где я видел святых, готовых скорее умереть, нежели выпить жирного бульону.

Я люблю музыку, но ваши угодники берут в музыканты чересчур много солдат, так что составляется целая армия. Следовало бы ограничить во всяком полку количество музыкантов двенадцатью.

Я преклоняюсь перед женщинами, но было бы достаточно и двенадцати на батальон и троих на эскадрон на время кампании. В мирное же время пусть их будет сколько угодно.

Я бы желал, чтобы не было иных гарнизонов, кроме как в Петербурге, где размещается гвардия, а прочие полки получили бы всякий для себя деревню, ровно и прочно выстроенную для них в приятном месте, с необходимыми укреплениями и водным источником.

По прошествии 15 лет каждая деревня создала бы новую: дети этих солдат будут иметь в ней нужду. Таким образом изрядно прирастали бы и войска, и хозяйства, и население.

Сии солдаты-землепашцы[1191], вместо того чтобы терять время на строевые занятия, покидали бы свои наделы лишь раз в году, дабы собраться в лагере на двухмесячные маневры и упражнения, подобные военным действиям. В каждой губернии был бы учрежден такой лагерь.

Ваш солдат, любезный князь, одет великолепно. Все соединилось в его мундире: польза, красота, здоровье. Я желал бы несколько изменить его каску, дабы ему удобнее спалось, и удлинить ее снизу по бокам, дабы надежнее прикрыть уши. Следуйте своему плану ввести красные зимние жилеты, подбитые овчиной. Ныне их именуют спенсерами[1192].

Петр I постарался сделать Вас европейцами во всем, особливо в одежде. Ваши лошади прекрасны. Вы оказали большую услугу империи, не тратя более денег на их покупку в Германии, Дании, Гольштейне и проч. Ваши фуры для больных и раненых прекрасны. Вам лишь недостает в каждом полку хорошего хирурга, который был бы в то же время окружным лекарем. Тогда вы, русские, способные на все, благодаря умению, которого я не видел ни у одной другой нации, подготовленные искусным английским или французским профессором, станете прекрасными хирургами и воспитаете новых, по одному для каждого батальона.

Трезвость, умеренность в еде и питье — отличные качества, они могут практиковаться в надлежащих случаях, но я бы желал, чтобы в госпиталях имелся для солдат хороший бульон и мясо, по крайней мере два раза в неделю. Обычные сухари и ржаной хлеб для каждого солдата всегда приводили меня в восторг.

Дабы никого нельзя было ввести в обман относительно комплекта полка и его снабжения, по каждой губернии, от одной военной деревни к другой, беспрестанно разъезжали бы четыре инспектора. К нарушителям они не выказывали бы ни малейшего снисхождения.

Пусть князья и знатные вельможи служат в императорской гвардии, коли им хочется, но во главе дивизионов, бригад и полков пусть стоят лишь бедные дворяне, которым необходимо служить.

При сем условии больше не будет столько поклажи и стольких роскошных экипажей, которые вводят в великие расходы на фураж и поднимают цены на провиант. Вы взяли эту привычку у турок, которые подают Вам массу дурных примеров перед лицом христиан; избавьтесь же от нее, так чтобы и у важного вельможи, и у мелкого помещика, и у новоиспеченного офицера было точное число лошадей и подвод.

Пусть не будет больше в армии малолетних офицеров и офицеров сверх штата; адъютантов, которые и сами не знают, при ком состоят; особ, вроде домашних офицеров, и добровольцев со званием и без оного; иностранцев, французских и итальянских авантюристов, негодяев, высланных из прочих стран; секретарей, канцеляристов, карточных банкиров, знаменитых путешественников и придворной свиты в ливреях, бродяг в срочном и бессрочном отпуску.

Особенно необходимо избавиться от сих обходительных придворных или камергеров в чине генерал-майора, которые не в состоянии служить соответственно званию, решись они вдруг единственный раз в своей жизни оставить Петербург на шесть месяцев. Не следует больше раздавать военные чины штатским. Мне прекрасно известно, что кучер императрицы не состоит полковником, вопреки тому, что говорят[1193], но не нужно подавать поводов к тому, чтобы Вашу службу выставляли в смешном свете.

Необходимо запретить само слово «штат» или «дом» генерала. Многие из тех, кто при нем состоят, не получают жалованья, а значит, непременно злоупотребляют своим положением.

Верните, любезный князь, в свою дивную армию дисциплину, несколько ослабевшую, как я сам то вижу, по Вашей доброте. Привычка к уважению и послушанию столь сильна у вас, что и генерал, и офицер, и солдат не тяготятся чересчур их отсутствием. Вы не любите телесных наказаний. У вас бьют батогами не так сильно, как у нас палками. Пусть батогами вдоволь угощают болтунов, если таковые имеются, пьяниц, нерях и упрямцев, и не браните тех, кто применяет их по делу[1194].

Вы спрашиваете моего мнения о войне с турками, которая может начаться со дня на день, и вот мой ответ.

Если бы мы захотели избавиться раз и навсегда от сих неверных, которые, сами того не подозревая, подтверждают свое имя и на войне, и в политике, и в соседских отношениях, хотя, впрочем, они добрые малые, даром что изредка ведут себя по-варварски и почти всегда — по-дурацки; если бы мы захотели, чтобы солнце, которое по своей милости освещает первыми своими благотворными лучами сих невежд, не смогло отыскать их на земле, обойдя ее по кругу за 24 часа, нужно было бы начать войну решительно. Лишь огорошив их, оглушив, атаковав их первыми, мы могли бы заставить их с легкостью поверить, что Магомет оставил их, и превосходящий его пророк взял верх.

Все же предписывать средства одолеть турок больше пристало какому-нибудь гениальному мужу, который уже воевал с ними. Я предлагаю такой порядок боевых действий со скромностью человека, который турок никогда не видел, но желал бы увидеть; к тому же, каюсь, всегда полагал, что Вы, дабы подтвердить свое княжеское достоинство Римской империи, подобно настоящему немцу, ищете только предлога для войны с турками.

Я построил бы лишь одно каре[1195] посреди двух или трех параллелограммов или других соединений, более пригодных для маневра, ибо хочу, чтобы мой последний оплот напоминал цитадель: Вы легко можете себе представить, как непросто ее разрушить. Уставшие от других сражений турки, даже если бы им удалось их выиграть, были бы принуждены дать еще три битвы. Артиллерийское каре, что прикрывало бы все четыре фланга, навязало бы им первый бой. Затем четырьмя рядами вступила бы пехота, а вслед за ней кавалерия, у которой достаточно простора, дабы противостоять вражеской кавалерии, если бы ей удалось опрокинуть наши батальоны.

Из одних только шестнадцати батальонов, куда, по моим соображениям, входит по тысяче штыков, и двух кавалерийских полков по тысяче сабель каждый можно составить целую армию, судьба которой не зависит от прочих войск. В судьбе флангов, которые прикрывали бы каре, построенные по моему замыслу, я не слишком уверен. Стоит только фланговым частям справа и слева перейти на марш колонной, как они оторвутся от передней и задней линии и образуют бреши, которые невозможно заполнить. К тому же на марше и, наверное, на пересеченной местности невозможно сохранять такие ровные углы, под которыми столяр в мастерской с трудом собирает четыре стороны шкатулки. Каждое соединение состояло бы из двух пехотных полков и одного кавалерийского и на марше или привале придавало бы всей армии вид параллелограмма. По моим соображениям, это соединение должно было бы насчитывать 90 000 человек, включая 20 000 тысяч казаков, которые, словно верные сторожевые псы, оберегали бы его со всех сторон и, будучи дисциплинированнее турок, имели бы над ними преимущество. Еще до начала битвы они бы по меньшей мере измотали их, прежде чем мы всерьез примемся за наше великое, важное и великолепное дело.

Мне часто доводилось видеть, как успех сражения определялся длиной фронта и расстоянием между правой и левой линиями. Но имея в резерве много частей, расположенных поблизости одна от другой, и добившись посредством этого глубины построения, генерал увереннее ведет бой, все держит в руках, все видит, все осуществляет, все предотвращает и использует для победы.

В этом заключается еще одна причина сомкнуть ряды столь плотно, сколь это возможно, и в этом же я нахожу великий недостаток вашей армии, в которой каждый солдат стоит на расстоянии вытянутой руки от другого. Недостаток этот делается еще более очевидным в случае, когда приходится маршировать по одному или справа, или слева. Если же действовать иначе, то сомкнутые ряды нигде не оставляют бреши, со всех сторон являют внушающий трепет боевой порядок и легче выполняют маневры. И даже если бы (а это невозможно) они могли смешаться, то их смешение обернулось бы неприятной стороной для труса и врага. Увидев строевые учения вашей великолепной армии, я заметил еще одну оплошность: солдаты слишком высоко поднимают ногу, чтобы маршировать. Это неверный способ быстро передвигаться. Все эти мелкие замечания в совокупности с полевыми обстоятельствами и большей или меньшей долей горячности и глупости со стороны мусульман помогут избавить от них Европу, коей досадно видеть среди своих обитателей сих злосчастных дикарей. Немного согласия в планах и операциях двух империй, поверьте мне, приведут через шесть месяцев к уничтожению турок.

Я вновь возвращаюсь к советам по улучшению вашей армии. Вы верно поступили, любезный князь, расформировав своих гусар, которые подтверждали свое имя лишь мундирами и никогда бы не смогли орудовать саблями так же ловко, как ваши казаки.

Совершенствуйте лучше их, своих любимцев. Учите их запасаться провиантом и сдержанностью. Получается весьма действенно, когда они, словно рой остро разящих ос, кружат вокруг противника. Но пусть донские казаки и казаки с иных лучших округов составляют вторую и третью линию и по звуку трубы соединяются вместе. Я служил с ними и воевал против них. Говорят, что они осмотрительны, но это не так. Спешившийся казак несет дозор на вершине невысокого холма, а у подножия этой возвышенности располагается также сторожевая застава. Они одновременно замечают врага, который может подоспеть с ними вровень, ибо казаки никогда не выставляют промежуточных постов и не выстраивают цепи лазутчиков.

Пусть обитатели берегов Волги и Дона не задерживаются надолго вдали от своих женщин: жаль, если бы такой отличный род пришел в упадок. Вы верно поступаете, любезный князь, пользуясь услугами казаков с берегов Буга и Днепра.

Стройте и для этих солдат-пастухов деревни, дабы нисколько не растерять их древнюю дикость, что уподобляет их татарам и кочевникам, и получить от них разнообразную пользу.

Созданная Вами легкая кавалерия никогда не сравнится с казаками и не стоит того, чтобы проводить различие между нею и драгунами. Мне также не по вкусу синий цвет формы этих кавалеристов, которые, на мой взгляд, совершенно никуда не годятся. Мне нравится другое Ваше творение — егеря, и я уверен, любезный князь, что они сослужат Вам добрую службу на ближайшей войне.

Упражняйте их усердно в маршировке, плавании и стрельбе по мишеням. Создайте корпус для охраны генералов и экипажей, дабы знать истинную силу полка, когда он выступит с оружием против врага, и рассчитать, сколько пядей земли он сможет занять.

Совершенствуйте свой инженерный корпус. Он единственный, может быть, потребует вначале присутствия чужеземцев. Объедините его с артиллерийским корпусом, дабы прекратить вечные ссоры, что существуют между этими корпусами. Не существует плагиата ни в администрации, ни в литературе. Все, что находишь полезным, позволительно заимствовать. Передайте полки на попечение владельцам, которые бы занимались ими, как делается это у нас и в Пруссии, и научите их быть для полков родными отцами.

Не давайте больше в качестве вознаграждения штатских должностей отважным солдатам, которых Вы таким образом отвлекаете от военной карьеры. Напротив, ставьте на эти должности тех, кто не демонстрирует достаточной отваги, и попросту дрянных офицеров.

Пусть это будет легким наказанием за сомнительную репутацию, когда не вполне ясно, можно ли сделать солдата, генерала или офицера из того, кто не подходит на роль солдата.

Я часто вижу, как офицеры меняют мундиры по три или четыре раза на год и переходят из кавалерии в инженерные войска или стрелковые.

Пусть те, кто состоит в этих двух корпусах, так же как и в артиллерии, остаются в них постоянно и знают, что служба в них приносит выгоду и пользу, словно учеба в школе.

Ваши гренадерские полки великолепны. Люди подобраны чрезвычайно крепкие и широкоплечие, по большей части старослуживые, но иногда уж чересчур рослые. По форме не сразу поймешь, что они гренадеры. Им нужны были бы подбитые мехом шапки или каски повыше. Возьмите свой красный карандаш, как Вам часто случается делать, и подарите им головной убор, который бы несколько походил на наши гренадерские шапки, так же украшал их и доставлял меньше неудобства. Я бы желал видеть еще мягкий козырек и кожаный ремешок под подбородком, дабы удерживать шапку и защищать голову от солнца, когда гренадер лежит под открытым небом.

Ваши ружья могли бы быть короче, легче и при этом бить так же далеко. Вы можете ради своего удовольствия в Туле произвести опыты самым надежным образом.

Я бы желал, чтобы солдат стригли еще короче, в противном случае волосы или требуют большего ухода, или становятся нечистыми.

Я жажду, любезный принц, чтобы все ваши кавалерийские полки маневрировали так же хорошо, как Ваш полк и полк великого князя, с нашей немецкой точностью и вашей русской живостью. Прочие могут похвалиться лишь последним качеством, но никак не обоими. Я бы желал назвать еще и третий достойный полк, но такой мне не встречался. Из семидесяти эскадронов, которые я видел на маневрах в Полтаве, ни один не был хорошо построен, ни в одном всадник и лошадь не отличались спокойствием.

Не потребуется и месяца работы, дабы исправить эти мельчайшие недостатки в принципах управления армией, иначе говоря, в исполнении приказов. Хотя ввиду их доблести ваши войска могут обойтись и без этого улучшения, но случись так, и они станут еще совершеннее.

Четыре пехотных полка из 4000 штыков дают 16 000 штыков в каждой губернии, коих всего сорок две, и значит 672 000 штыков во всей империи. 2000 сабель в каждой губернии дают 84 000. Вот сколько требуется людей, дабы удержать на ногах такого колосса, как ваш. Раньше он был худ и сух, но с каждым днем все крепчает и тучнеет.

Войска двух губерний, общим счетом 40 000 человек, стояли бы лагерем вместе, разбив 21 стан.

Помимо того множества достойных генерал-аншефов, подтвердивших свою отвагу и военные таланты, например, милейший князь Репнин[1196], отличающийся в то же время всяческими добродетелями, князь Георгий Долгорукий[1197], Текели[1198], славные графы Салтыков[1199] и Пушкин[1200], пылкий Каменский[1201], счастливец Суворов, внушающий доверие, у Вас есть и иные генералы, которые, я уверен, сослужат Вам на войне добрую службу и которые принесли бы много пользы в тех упомянутых лагерях. Нужно бы поторопиться разбить их.

Эти иные генералы таковы: принц Ангальтский[1202], к примеру, Кутузов[1203], меньшой Волконский[1204], Горич[1205], Ферзен[1206], Ваш племянник[1207], князь Сергей Голицын[1208], генерал Спренгпортен[1209], человек крепкого характера. Я имею также самое высокое мнение о генерале Палене[1210] и держу пари, что это будет один из самых блестящих офицеров, какие только есть.

Вот, любезнейший князь, какие размышления внушает мне Ваша дружба ко мне и моя любовь к Вашей славе и славе Вашей империи, которой я от всего сердца интересуюсь и от которой я всякий день получаю знаки величайшего благорасположения.

Князю Потемкину, зимой 1787/88 г., в Новой Сербии, в Елисаветграде[1211]

Бесчисленных даров предивное собранье,

Души и гения, и силы сочетанье,

За честь готовый в бой, не медлящий помочь,

Доверчивый, прямой, потешиться не прочь,

Порой задумчив, хмур от мрачных размышлений, —

Так милый твой портрет выходит не без тени.

Горация[1212] собрат и Греции герой,

Что доблесть славила во мраморе хвалой,

Как в голове твоей столь многое сохранно?

То праздник для меня с тобой быть непрестанно.

Ни с кем тебя сравнить ведь невозможно, князь,

Ты столько дел вершишь, как будто раздвоясь,

Десяток подданных в себе одном явил бы

И многим с легкостью ты разом услужил бы.

Труды в любой дали тебя не устрашат,

Пространства одолеть ты будешь только рад.

Но отчего, скажи, овладевают думы

Непрошено тобой, навязчивы, угрюмы,

Неверием в себя тревожат твой покой

И нудят позабыть о том, кто ты такой?

Любезный князь, молю, к совету постарайся

Прислушаться: любить себя ты не стесняйся.

Смотри: еще удар, и сокрушишь ты Серп

Османов яростных, идущий на ущерб.

Его паши в крови, перед тобою в страхе

Начнут твои стопы лобзать, влачась во прахе.

Воззри на радость Той, которая в тебе

Нашла и друга, и соратника в борьбе.

Воззри на юных жен, в восторге слезы льющих,

И на племянниц рой[1213], к тебе с любовью льнущих,

На друга твоего, кто громче всех громов

О подвигах твоих провозгласить готов.

Вот будущность твоя. И, хоть мечтать ты волен,

О розах, лаврах лишь мечтай, и предоволен

Ты будешь, пробудясь от радужного сна

Что и в душе твоей, и в мире тишина.

Осенено твое пусть будет изголовье

Лишь Философией, Искусствами, Любовью[1214].

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, 6 декабря 1780 г.[1215]

Любезный князь,

нижайше прошу, будьте мне признательны за то, что не обременяю Вас своими письмами. Если бы Вы получали хоть тысячную долю того, что я думаю и буду о Вас думать всю свою жизнь, Вы бы только и делали, что распечатывали и читали. Смерть императрицы[1216], погрузившая ныне императора в скорбь и замешательство, не позволила мне следить за делом, что интересует меня более всего и что доставит величайшее удовольствие моему Шарлю, который заверяет Вас в своем почтении.

Я, должно быть, прославлюсь благодаря милостям, которых, как известно, Вы меня удостоили. Мне оказывают знаки внимания в тысяче миль от Вашего двора. Гессенский дом, к примеру, упрашивает меня, любезный князь, молить Вас о принятии на службу в равном чине в тот полк, куда Вы пожелаете его определить, принца Эрнста Сакс-Рейнфельса, подполковника, который непременно должен проявить изрядное рвение. Это брат ландграфа, чей отец[1217] некогда служил в России. Он милейший человек. Итак, поручение я выполнил.

Его Величество Император, как мне показалось, столь убежден в Вашей дружбе и столь полон дружеских чувств, внушенных Вами, что я испытал во всех отношениях настоящее удовольствие от беседы с ним на Ваш счет. Он позволил мне подтверждать дружеские чувства с его стороны всякий раз, как я буду иметь честь писать Вам, и я исполняю сказанное с таким удовольствием, которое его отношение к Вам может доставить человеку, столь привязанному к Вам, как я.

Не утруждая Вас ответом мне, соблаговолите, любезный князь, сказать графу Кобенцлю, может ли принц Гессенский надеяться на милость, о которой я Вас прошу. Сообщайте мне время от времени, что Вы меня не забываете, и Вы будете для меня величайшим благодетелем, ибо моя преданность Вам всегда будет достойна безупречнейшей взаимности.

Отдайте ей должное, а также высокому уважению и почтительности, с которыми я имею честь пребывать,

любезный князь,

Вашим нижайшим и покорнейшим слугой,

принц де Линь.

Вена, 6 декабря 1780 года.

Г. А. Потемкин принцу де Линю [≥ 13 декабря 1780 г.][1218]

Князь Волконский[1219] являет собой говорящее письмо. Он скажет, мой дорогой принц, как сильно мое к Вам расположение. Прошу рекомендовать его известным Вам лицам. Не забывайте об интересах принца Шарля. Прощайте, остаюсь всю свою жизнь Вашим верным другом.

Кн. Потемкин

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Брюссель, 15 февраля 1781 г.[1220]

Итак, любезный князь, я достиг вершины своих чаяний. Его Величество Император только что согласился на то, чего я желал больше всего на свете, а именно, чтобы Шарль воспользовался Вашими милостями и получил счастье принадлежать величайшей из государынь и величайшей из империй[1221]. Потрудившись сим летом в качестве инженера на возведении наших укреплений, он отправится припасть к ногам Ее Величества Императрицы и броситься в Ваши отеческие объятия: ибо Вы желаете облагодетельствовать его как истинный отец. Лишь бы только Господь уберег Вас в этот час от его длинного носа.

Если у вас случится война, то я стану его адъютантом в Вашей армии, прежде чем он станет моим у нас, и мы охотно погибнем, если понадобится, по Вашему приказу и ради Вашей славы.

Мой строгий старик француз[1222] с физиономией Цицерона только и говорит, что о России и о Вас, мой князь, он привязался к Вам на всю жизнь, ибо это милейший и чрезвычайно благодарный человек. Нас обоих спрашивали, уж не околдовали ли Вы нас, таким восторгам мы предаемся. Я отдал ему свои мраморные и гипсовые изваяния и свои эстампы. К нему приходят, чтобы смотреть на них, а он толкует, как если бы сам поднимался на утес[1223].

По-прежнему из чуткости (помните, любезный князь, Вы так говорили, заставляя меня умирать со смеху) я не осмеливался ответить раньше на Ваше любезное письмо и на другое, написанное прекраснейшей, сильнейшей и могущественнейшей рукой, которое я так часто целую[1224].

Я рискну передать это письмо, если Вы, прочитав его, соблаговолите это сделать. Я не забываю ни Петербурга, ни Москвы. Мне все кажется, что Вы дадите мне хрустальное яблоко. Я непрестанно думаю о бывшем и еще будущем счастье.

Стоило проехать три тысячи миль, чтобы встретить душу, подобную Вашей, что внушает мне нежную и почтительную преданность, которую я буду испытывать к Вам, дорогой князь, при жизни и после смерти.

Брюссель, 15 февр. 1781 года.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Антверпен, 1 августа [1781 г.][1225]

Любезный князь,

помимо милости, которую я прошу оказать с Вашей стороны передать это письмо в руки императрицы, ибо Вы наиболее достойны этого, я также прошу прощения за то, что оно написано не слишком разборчиво. Однако майор барон фон Розен[1226] торопится отправиться в путь, к счастью для Вас, ибо в противном случае Вам пришлось бы запастись терпением и прочитать 4 страницы, на которых я бы изложил все, что мое сердце чувствует по отношению к Вам. Поскольку Вы ведаете все или обо всем догадываетесь, ничто не ускользает от Вас, хотя Вы к этому не стремитесь, я доставляю сам себе небольшое удовольствие, сообщая Вам, что моя нежная преданность никогда не ослабеет. Она искренна, широка, светла и почтительна. Таким образом, имею честь быть,

любезный князь,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой.

Линь

А также, без лести, почитатель и друг, если позволите мне так Вас именовать, ибо я этого заслуживаю.

Антверпен, 1 августа.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Белёй, 20 мая 1782 г.[1227]

Любезный князь,

я с удовольствием получил известие о свадьбе обворожительной племянницы. Мои дружеские чувства к великому полководцу и уверенность, что они будут совершенно счастливы[1228] и для начала испытают изрядное наслаждение, усиливают мою радость. И поскольку мне приятно это чувство, то новость стала для меня замечательным событием. Нижайше прошу Вас, мой дорогой князь, сообщайте новости для нас, чтобы Шарль получил патент и право носить дорогой нашим сердцам мундир.

Его дядюшка епископ Виленский[1229] нижайше просит Вас оказать ему свое покровительство и добыть для него титул примаса Польши[1230]. Я полагаю, что тот, кто носит титул ныне, откажется от него ради какого-нибудь пенсиона или скоро умрет[1231]. Никогда не бывало ни духовника в Испании, ни любезницы во Франции, которые бы чувствовали влечение к сим двум дворам большее, нежели я чувствую к Вам. Моему сердцу дана верная оценка, его оценили быть достойным Вашего, а Ваши милости могли бы даже породить во мне, который никогда им не обладал, самолюбие. Прошу Вас, не оставьте меня Вашими милостями. Как только я смогу, я вспомню о них. Чего бы я ни отдал, чтобы провести свою жизнь с Вами! Сколь нежна, спокойна и надежна такая жизнь. Сколь много Вы заслуживаете, чтобы о Вас знали, и мне Вы столь хорошо знакомы. Если бы Вы осчастливили меня своим приездом сюда, я рассказал бы Вам о своих колоннадах и потешил бы органной музыкой. Я показал бы Вам оттоманки, которые заказываю на манер Ваших. Мне было бы столь приятно быть в обществе человека, которого я так нежно люблю, которым я всегда буду восхищаться. Ваши многочисленные достоинства вызывают у меня приятные воспоминания. Мы очень часто беседуем об этом с моим добрым Шарлем, русским полковником, который заверяет Вас в своем почтении. Я свидетельствую Вам свое почтение и имею честь быть,

любезный князь,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой.

Принц де Линь

Белёй около Монса, 20 мая 1782 года.

Принц де Линь и его сын принц Шарль Г. А. Потемкину, б. д. [1782 г.?][1232]

Любезный князь,

Наши сердца, Шарля и мое, вздрогнули от радости при виде русского мундира, принадлежащего той дорогой стране, той дорогой армии, которую мы так любим. Его Величество Император сказал мне, что собирается уезжать. Я тороплюсь попросить князя, к которому испытываю самую нежную преданность, передать Ее Величеству императрице выражение моей полнейшей преданности и принять заверения в моей почтительности.

И я, любезный князь, подобно отцу, удостаиваюсь Ваших милостей издалека своей преданностью, и я заслужу их, находясь рядом, под Вашим командованием, своим усердием и всем, что мне внушает моя признательность по отношению к нашей государыне и к Вам, любезный князь.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, 25 мая [1785 г.][1233]

Любезный князь, великий и знаменитый актер по имени Офрен[1234] проезжает этой дорогой, следуя в страну, куда и я тоже желал бы поехать. Но к несчастью, я играю на театре голландской войны. Он весьма талантлив и поручил мне рекомендовать себя Вам. Я сам, любезный князь, уповаю на Вашу добрую память, столь дорогую для моего сердца. Я имел удовольствие долго беседовать о Вашей светлости с майором Симпла[1235], который сказал мне, что сопровождал Вас при покорении Крыма. Вам будут покорны и земли, и сердца. Горе тем, кто, в отличие от меня, не отдаст Вам должного. Сделайте то же самое и Вы по отношению к нежной и почтительной преданности, с которой я имею честь навек быть,

любезный князь,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой.

Линь

Если Ее Величество изволит вспомнить, что я еще существую, осмелюсь умолять Вас передать Ей выражение моей полнейшей преданности.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, 15 февраля [1786 г.][1236]

Вена, 15 февраля

Итак, Вы никогда не перестанете, дражайший князь (простите, что обращаясь к Вам, употребляю титул), принимать участие в тех милостях, которых удостаивает меня наша государыня. Излияния моего сердца, в которых Вы распознали любимую Вами простоту, открытость и чувствительность, кажется, пришлись Вам по вкусу. Таковы единственные средства соблазнить Вас. Соблаговолите передать это письмо Ее Императорскому Величеству[1237]. Уж не знаю, о чем я пишу в нем, кажется, что-то дурное о Вас, но я был опьянен, а в таком состоянии и вкупе с глубоким умилением легко говорить глупости. К тому же в чем опасность злословить о Вас, когда Вы мстите неблагодарным глупцам, оказывая им милости?

Еще больше удовольствия я испытываю от этого дорогого моему сердца подарка, поскольку, становясь благодаря ему подданным Российской империи, я имею право умножить Вашу славу в случае войны. Вам следовало бы стать столь же жестоким, сколь добрым и человечным Вы являетесь, чтобы запретить мне стать Вашим адъютантом.

Родственники и друзья господина де Лаколиньера[1238], состоящего при моем дорогом посланнике Сегюре, которого я люблю как самого себя и за Ваши милости к которому я имею честь Вас благодарить, просят меня рекомендовать также его Вам. Он пользуется большой любовью и уважением во Франции и достоин даже, как сказали мне в Версале, предстать перед Вами с поклоном. И я хотел бы испытать подобное счастье. Таким образом, пока я ожидаю, что оно приключится со мной в конце 86‐го или начале 87‐го года, сохраните для меня малую толику памяти и примите заверения в нежной и почтительной преданности, с которой я имею честь быть,

любезный князь,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

Линь

Принц де Линь Г. А. Потемкину, б. д.[1239]

Поскольку князь позволил мне дать ему отчет о моих польских делах, о которых у меня нет надежных сведений, дабы изложить подробности, а сам я там не был, то я прошу его соблаговолить поручить общую заботу о них господину Штакельбергу[1240] и также сообщить о них Ее Величеству, дабы она соизволила принять в них участие.

Епископ Виленский просит собрать в самом Вильно комиссию из числа российских чиновников или уполномоченных лиц, дабы определить, являются ли его требования справедливыми.

Между тем он выдвинул их моему сыну в суде по делу о разделе имущества Массальских, которое ему причитается.

Он уверил меня, что господин Штакельберг предложил ему отказаться от своих притязаний в обмен на пожизненную ренту в три тысячи дукатов. Если это верно, то вот доказательство, что у сих притязаний есть некоторые основания.

Именно поэтому я полагаю, что можно дать согласие на создание этой комиссии, дабы изучить дело. Но поскольку для двора было бы чересчур накладно принимать в расчет подобные притязания и компенсации, о которых иные семьи могли бы с тем же правом просить для возмещения своих убытков, случившихся во время войны, то решение комиссии, высочайше утвержденное Ее Величеством, должно будет всегда восприниматься как милость и как следствие преданности, которую епископ Виленский и все Массальские, по их словам, всегда питали к российскому двору.

Г. А. Потемкин принцу де Линю, Елисаветград, 2(13) мая 1788 г.[1241]

Первые операции наших армий, по личному мнению Его Императорского Величества, должны разворачиваться между Днестром и Бугом, и моя августейшая государыня, приняв этот принцип, приказала командующим своих войск действовать соответствующим образом.

План по взятию Хотина[1242] корпусами императорских и королевских войск в Буковине, не будучи исполнен вовремя, не имел желаемого успеха в том, что касается покорения этого места, но этот корпус получил иные преимущества, а именно в том, что вглубь Молдовы были посланы отряды, вплоть до самых Ясс, где был захвачен господарь[1243] и была занята его резиденция.

Я замечаю, что нападение на Хотин не показалось нам делом безусловно решенным, поскольку в соответствии с намерением Его Величества Императора принц Кобургский должен был атаковать, только когда украинская армия перейдет через Днестр. Между тем принц Кобургский просил у нас артиллерию и вел речь только об осаде Хотина, которую намеревался предпринять. Отсюда прежде всего проистекали всякого рода недоразумения и в конце концов невозможность устроить осаду, которую сам принц Кобургский признал, решил держаться исполнения первоначального плана и разворачивать операции наших армий между Бугом и Днестром.

Отсюда получилось бы то преимущество, что наши армии приблизились бы друг к другу и мы смогли бы действовать всеми нашими силами, чтобы уничтожить врага, если бы он пришел с этой стороны. После решающего удара подобного рода крепости пали бы сами собой, не принеся больших потерь. Кроме того, такое расположение наших армий закрыло бы осаду Очакова со стороны Бендер.

Но взятие города Яссы, посредством которого оказались захвачены склады, снабжавшие продовольствием Хотин, перехвачены транспорты и территория была сужена до предела, вынуждает нас действовать между Днестром и Прутом. Что касается меня, то я нахожу это полезным для общего дела.

Располагаясь в той же стороне, что и Бендеры, украинская армия вынудит противника сидеть в крепости и прикроет также действия моей армии у Очакова, а ее правый фланг, соприкасающийся с буковинским корпусом, который в таком случае должен обязательно подчиняться графу маршалу Румянцеву-Задунайскому, поставит Хотин перед необходимостью сдаться.

Может статься, с божьей помощью большая часть врагов с этой стороны будет уничтожена, что откроет дорогу к победам, которые мы разовьем, насколько это возможно.

Благодаря такому положению все союзные войска связаны друг с другом. Мою армию поддержит украинская, ее саму — буковинский корпус, буковинский корпус — трансильванские части, их — корпус, что располагается на границах крайовского Баната, и наконец, его поддержит большая армия Его Величества Императора, и мы будем маршировать, так сказать, бок о бок.

Св. Елизавета, 2(13) мая 1788 года.

Князь Потемкин-Таврический

Г. А. Потемкин принцу де Линю, Елисаветград, 14(25) мая 1788 г.[1244]

Св. Елизавета, 14(25) мая 1788 года.

Пересылаю Вам, дорогой и любезный принц, письмо от принца Кобургского[1245]. Вы знаете, что мне больше нечего об этом сказать и с моей стороны все сделано. Не сомневаюсь, что маршал и Вы исполните остальное. Вы сражаетесь, дорогой принц, за прекрасное и правое дело.

Я не сделаю для юного графа Броуна[1246] ничего до тех пор, пока Вы не вернетесь, и если старый отец между тем скончается, вина за задержку будет лежать на Вашей совести. Управляйтесь со своими делами побыстрее, любезный принц, возвращайтесь к нам как только сможете и доставьте мне новость о Хотине. Вы знаете, что я рассматриваю Ваши успехи как наши общие и люблю Вас всем сердцем.

Князь Потемкин-Таврический

Г. А. Потемкин принцу де Линю, в воскресенье вечером [начало июня 1788 г.][1247]

Я отвечаю, дражайший принц, на Ваше письмо из Немирова в тот же миг, как его получил. Я очень тронут тем, что Вы приберегли для меня ласковые слова, даже находясь в столь прекрасной компании в Каменце. Возвращаю их Вам от всего сердца и уверяю Вас, любезный принц, что ожидаю Вашего возвращения с наиживейшей готовностью.

Армия перешла через Буг, я собираюсь переправиться туда же и жду только возвращения бригадира Рибаса, которого отправил с господином Полом Джонсом[1248], чтобы помочь тому принять командование эскадрой на Лимане.

Что касается украинской армии, Вы сами очевидец того, что происходит там в настоящий момент.

Итак, не в мирный час, а на войне надеюсь я увидеть Вас вновь. Могу уверить Вас, дорогой принц, что с этой стороны дела принимают весьма серьезный оборот. Капитан-паша[1249] прибыл с сильной флотилией и занял позицию, отчего у тамошних смельчаков должна закипеть кровь.

Приезжайте же, мой любезный принц, я жду Вас на другом берегу Буга и прошу рассчитывать на всю мою дружбу и бесконечную и беспрестанную преданность.

Ваш друг и нижайший слуга

князь Потемкин-Таврический.

Г. А. Потемкин принцу де Линю, б. м., 23 июля [3 августа 1788 г.][1250]

[обсуждение замечаний Линя, пронумерованных и выделенных курсивом]

Поскольку дела наших государей не должны страдать, мой князь, от сильного порыва гнева, который принудил Вас сказать шесть недель тому назад, что Вы не желаете слышать о том, что мы делаем или желаем сделать, Вам волей-неволей придется прочитать сии строки.

2

Его Величество Император столь удивлен тремя первыми успехами принца Нассау и т. д.

Я бесконечно далек, мой принц, от того чтобы желать причинить вред обеим империям, и если я сказал шесть недель назад, что не стану спрашивать, что происходит, то из этого не следует, что мне не будет приятно узнать обо всех правдивых и интересных событиях. Прошу Вас припомнить, мой милостивый принц, что я употребил выражение, о котором Вы говорите, только после того, как Вы побеспокоили меня такими намеками, которые делают лишь болванам и детям.

3

Он сказал, что распознает Ваш талант, мой князь, по этой изобретенной Вами поразительной флотилии, которую только Вы могли вообразить, и прибавляет, что взяв Очаков, в чем он не сомневается, и открыв дорогу на Крым, Херсон, Кинбурн и к вашим границам, Вы проведете чрезвычайно удачную кампанию.

3

Если мысль добавить этот пункт внушена Вам не остатками былых дружеских чувств ко мне, то прошу Вас передать Его Величеству Императору, что я весьма тронут, и засвидетельствовать ему мою чрезвычайную признательность за то, что он удостаивает своим благосклонным взором мои скромные труды. Я никогда не позволял себе быть о себе самом высокого мнения. Оставляя другим доблесть и талант, я никому не уступаю в том, что касается усердия по отношению к моей августейшей государыне и моей щедрой благодетельнице. Это усердие воздействует, воодушевляет, всем управляет, приводит в действие то, что может быть полезным для службы ей и преумножить славу ее имени. Из этого источника и произошло сильное боевое снаряжение малых судов с крупнокалиберными пушками на Лимане, без которого турки одержали бы там верх, как при Буютр-дере, а может быть, нам даже было бы трудно сохранить Херсон.

Если бы это было делом рук обычного тактика, то он не преминул бы похвастать, что заранее уже рассчитал эффект от этого хода. Он бы доказал, что крупные суда, не имея возможности ходить по Лиману из‐за мелей, на которые рискуешь налететь в любой момент, могут подвергнуться успешной атаке малых судов с разных сторон, поскольку эти-то суда маневрируют легко и как угодно и благодаря своему плоскому строению находятся вне досягаемости пушек больших судов, а их выстрелы метят в ватерлинию и подводную часть.

Я припоминаю, мой дорогой князь, что многие смеялись над тем, как я хлопотал об этом снаряжении, считая это недостойным меня занятием, а иные не могли произнести названия сих судов, чтобы не гнусавить, подобно ослу. А я говорю и всегда буду говорить, что всякий иной на моем месте не построил бы ни единого судна. И что бы из этого вышло?

4

Но вот чего он желает от маршала.

Он никогда не желал от него ничего иного, как действий, которые бы отвлекли внимание великого визиря[1251] , и всегда рассчитывал на то, что Вы сделаете все возможное, и что Вам так хорошо удалось.

Получив от меня наставления, что вовсе не мешая маршалу, Вы, напротив, всячески поощряете его в этом, он ожидает от маршала, что тот начнет наступление в сторону Дуная или вторгнется в Валахию, где его поддержит и прикроет наша трансильванская армия, в то время как корпус Вартенслебена[1252] переправился бы через Дунай, соединился с армией Его Величества Императора, которая тоже переправилась бы через Саву и, оставив корпус, чтобы занять Белград, двинулась бы вперед, чтобы прикрыть осаду. Словенский и хорватский корпуса подошли бы один к Саве, другой к Уне и стали бы вести наступательные действия в Боснии. Посредством этого мы овладели бы Белградом, возможно Орскрой и несомненно Градишкой, Дубицей и прочими иными укреплениями в Боснии. Армия маршала стояла бы в Молдавии и Валахии.

Принц Кобургский, получивший приказ во всем содействовать желаниям России, позволит маршалу занять Яссы и обойдет Трансильванию по границам Молдавии. Его Величество прибавляет, что это будет единственным способом добиться еще нынешней зимой перемирия на выгодных условиях или начать вторую кампанию с явными преимуществами.

4

Что касается графа маршала Румянцева-Задунайского, то операции доверенной его командованию армии зависят непосредственно от него. Он доказал свое усердие по отношению к общему делу быстрой экспедицией генерала Казмитинева[1253] и другими действиями своего корпуса. Я могу Вас заверить, мой дорогой князь, что не имею никакого влияния на дела другой армии. Маршал имеет столько же власти, сколько и я, и он старше меня.

Взаимодействие в пользу армии, находящейся под моим командованием, ограничивается наступательными действиями с его стороны, чтобы отвлечь и разделить силы противника. По расположению его армии Вы видите, что на моей стороне нет ни одного подразделения, и к тому же я об этом не прошу.

Что касается операций армий Его Величества Императора, о которых здесь идет речь, то я не осмеливаюсь ничего говорить, придерживаясь принципа никогда не высказываться о будущем. Кроме того, этот столь обширный план превосходит мое разумение.

5

Вы видите, дражайший князь, что, ходя окольными путями, я двигаюсь согласно с Вашим сердцем, которое знаю, обожаю, ценю и люблю вопреки Вам, не любящему себя так же сильно, как я, вновь клянущийся Вам в самой нежной и почтительной преданности.

Очевидно, что у этого пути нет правила, но ни для гения, ни для любви правил не существует.

5

В этой части, дражайший принц, Вы мне чрезвычайно льстите. Вы знаете лучше меня, куда ведет Ваш путь, но я могу только заверить Вас в честности своего сердца, всегда питавшего к Вам склонность, связанную с чистой и искренней дружбой.

Со времени нашего первого знакомства я старался доказать Вам это, насколько от меня зависело, и я сохраню свою преданность до конца своих дней и лучше, чем кто-либо в мире.

23 июля

Его Высочеству / господину принцу де Линю / фельдцейхмейстеру[1254] / армии Его Императорского и Королевского Величества / кавалеру Ордена Золотого руна / в действующую армию.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, 4(15) сентября 1788 г.[1255]

Мой грубый простуженный голос мешает мне предстать перед любезным князем, чтобы выразить свое почтение: мои слова звучали бы фальшиво, и это побуждает меня излагать свои новости письмом.

Его Величество сообщает мне, что Ему приходится бороться с вторжениями армий великого визиря и сераскира[1256], насчитывающих более 40 000 кавалеристов, не считая янычар и других солдат, которые заполоняют собой все, жгут и разоряют.

Значительная часть Баната уже познала подобную судьбу.

К счастью, ее познала лишь горная провинция. Но, кажется, невозможно помешать противнику подняться по Дунаю, а посему нельзя и надеяться уберечь равнинные земли от такого же опустошения.

Его Величество был в Карансебеше[1257] 2‐го числа сего месяца и выступил вперед 3‐го числа, дабы соединить свою армию с корпусом Вартенслебена, который так некстати покинул опорный пункт в Мехадии[1258].

Его Величество станет искать врага повсюду, где бы он ни собирался, ни ожидал Его или куда бы ни отступал, и в таком случае станет преследовать его, желая вступить в решающее сражение.

Кажется, это случится скоро.

Его Величество приказал Спленьи[1259] выступить в Трансильванию: раз уж маршал не производит никаких отвлекающих маневров в Его пользу (а маршал говорит, что причиной тому то, что ему бы хотелось, чтобы Вы уступили ему часть своей кавалерии), то и император испытывает весьма мало интереса к Яссам и Хотину; он считает, что Молдавию в крайнем случае может занять сам маршал, и нуждается во всех своих войсках, поскольку один сдерживает все силы турок своим корпусом.

Вовсе не Эльмпт[1260], а подполковник Кепиро[1261] с гусарами Эрдёди[1262], всего 1500 человек, разбили 4000 татар, 3000 турок и 150 янычар, убив 150 человек, ранив 500 и взяв в плен 28. Сам он потерял 20 мертвыми и 60 ранеными.

Турки атаковали 9 раз. Верх брала то одна, то другая сторона, дело длилось 7 часов.

Хан[1263] бежал из Ясс, узнав об этом поражении Ибрагима-паши[1264], которое случилось при селе Петрешть неподалеку от Унген. Батареи принца Кобургского стоят в 280 шагах от частокола. Гарнизон находится на последнем издыхании, им должны были предъявить требование сдаться в тот день, когда он писал ко мне, 7‐го числа сего месяца, или атаковать с еще большей силой.

Дела в Боснии идут отменно. Маршал Лаудон[1265] сходу занял Дубицу и рассчитывает очень далеко продвинуться.

Покашливая, уверяю Вас, любезный князь, в своем глубоком почтении.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, 16(27) сентября 1788 г.[1266]

16 сентября 1788 года

Приношу извинения, тысячи извинений, любезный князь, за проявления своей нежности, временами излишней. Вы, кажется, вновь поверили в то, что я не был искренен. Я ошибочно полагал, что Ваши слова о том, что чуток к мелочам, были упреком, который, я уверен, не заслужил. Не стану ныне высказывать Вам все, дабы слезы не оросили Ваши нежные щеки, любезнейший князь, и прошу дозволения обнять Вас.

Вот что стало причиной чересчур поспешной просьбы о моем отъезде. Однако я бы желал свериться с расположениями Вашего сердца и ума в этом деле, дабы Вы сами указали час, когда я буду принужден покинуть князя, которого нежно люблю и беспрестанно благословляю, даже без Вашего исполненного любезностей письма.

Нижайше прошу Вас, любезнейший князь, вести себя как ни в чем не бывало, когда я вскорости приду к Вам с поклоном.

Г. А. Потемкин принцу де Линю, б. д. [лагерь под Очаковом, < 30 сентября 1788 г.][1267]

Я все исполню, дражайший принц, для названных Вами особ. Ветер благоприятен, однако фрегата все нет. Располагая фрегатами, я начну наступление с атаки на первую линию турецкого флота, которой его главные силы не могут оказать помощь, затем я перекрою проход фрегатами и использую все малые суда для обстрела города — вот все, что я могу сделать с божьей помощью.

Г. А. Потемкин принцу де Линю [> 6(17) декабря 1788 г.][1268]

Дражайший принц, я ходил приступом на город Очаков шестого числа сего месяца. Шесть колонн одновременно атаковали полевые укрепления, город и дворец Гасана-паши[1269]. Тотчас после отхода капитан-паши я приказал взять крепость Березань[1270], снабженную всем необходимым и почти неприступную, но лишенную питьевой воды. Плохая погода и льды принудили меня отослать все шлюпки и корабли, я также отослал свою кавалерию, оставшись с пехотой и страдая от ненастья. Я приказал соорудить на левом фланге батарею, дабы пробить брешь в крепостном бастионе, расположенном со стороны Лимана. Пока возводили батарею, турки совершили вылазку большими силами, и генерал-майор Максимович[1271] пал жертвой чересчур пренебрежительного отношения к противнику. Наконец, батарея была закончена и разрушила бастион, в который наши поднялись без приставных лестниц: первыми вошли в крепость генерал Самойлов[1272] с левого фланга и принц Ангальтский[1273] с правого. Мар[нрзб][1274] М. придерживался мнения, что мне стоит оставить всю свою артиллерию и отойти со всеми войсками ввиду плохой погоды. Совет, достойный монаха-капуцина.

Противник располагал 12 тысячами человек, и то были отборные войска. Богатых трофеев мы взяли без счета, а прекрасных женщин — до трех тысяч. Убитыми на месте насчитали 7 тысяч человек, помимо тех, что были убиты в домах; оставшихся взяли в плен. Мы нашли 300 пушек, множество боеприпасов, 150 знамен. Запамятовал сказать Вам, что капитан-паша перед отходом впустил в крепость подкрепление, прибывшее на двадцати трех кораблях, преградить путь которым нашим судам помешал встречный ветер. В плен взяты трехбунчужный паша и два двухбунчужных паши[1275], а также множество офицеров в высоких чинах. Войска собрали богатую добычу. Один гренадер нашел на теле турка 900 дукатов. Еще взяли много золота, серебра и шуб несметное количество.

Получив подробные рапорты, я извещу Вас. Когда мимо меня проводили пашей, я сидел на бочке у батареи при полевых укреплениях, и место это стоило трона. Генерал-майор князь Волконский[1276], командовавший ливонскими стрелками, был убит, когда поднимался на укрепления, а бригадира Геричева[1277] убили на крепостной стене. Я безмерно скорбел по сим отважным офицерам. Прощайте, дражайший принц, простите мне мой плохой французский, но говоря Вам, что люблю Вас, я точен и уверен, что остаюсь навсегда

Вашим другом

Князь Потемкин-Таврический

P. S. Граф Дамас[1278] возглавлял батальон гренадеров моего полка; наши потери составили около тысячи человек убитыми и почти столько же ранеными.

Г. А. Потемкин принцу де Линю, Каушаны, 15(26) сентября [1789 г.][1279]

Я сажусь марать бумагу, дражайший принц, дабы напомнить Вам о том, кто нежно любит Вас, несмотря на все Ваши недостатки. С большими затруднениями, которые мне доставили поляки из‐за транспортировки провиантских складов, прибыл я в Молдавию и тотчас приказал всем частям начать наступательные действия. О поражении турок при Фокшанах[1280] Вам уже известно. Гасан-паша был разбит при Пруте авангардом князя Репнина[1281], и я приказал преследовать его до самого Измаила. Только что получил весть от генерала Суворова[1282] о том, что наши соединенные войска одержали полную победу над визирем, его лагерь взят[1283] с несметным количеством трофеев, пятьюдесятью пушками и четырьмя мортирами. Визирь сбежал, словно бродяга, а я стою у Бендер, мой казачий авангард под командованием принца Ангальтского захватил или перебил всех, кто был здесь.

Попался и остается моим пленником сам Гасан-паша Сигнали[1284], тот самый, что был сераскиром и воевал в минувшем году против маршала Румянцева. Мы захватили три пушки и отменную добычу. Я ожидаю вестей из Измаила от князя Репнина, которому приказал сражаться с противником в чистом поле, а в город, если нет средства взять его легко, не соваться и людей беречь. Простите за мою французскую тарабарщину и полагайтесь на чувства друга, который хоть и мало говорит, но остается при своих мыслях.

Ваш нижайший и искреннейший друг и слуга

князь Потемкин-Таврический.

Моя флотилия направилась атаковать противника в Хаджибее[1285], где у него около двухсот судов. Генерал-лейтенант Гудович[1286] выдвинулся туда посуху, дабы взять замок, и если будет на то божья воля, он соединится затем со мной — вот и все наши перемещения.

Его Высочеству / господину принцу де Линю / фельдцейхмейстеру / армии Его Императорского и Королевского Величества / кавалеру Ордена Золотого руна / в действующую армию.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, понедельник [> 21 января 1790 г.][1287]

Часто меня охватывает желание сказать любезнейшему князю, что я столь нежно люблю его, что впервые в жизни разлука не вредит чувству. Если бы меня не отправили в Моравию, где я состою под началом маршала Лаудона, я бы отплясывал пирические танцы с прелестными боярынями и русские танцы с Вашими прелестными племянницами и наслаждался теми щедротами, которые Вы, дорогой князь, расточаете всем.

Какое несчастье, что я не вижу прелестных очей, прелестных улыбок и очаровательного безразличия госпожи Самойловой[1288]! И какое несчастье, что не вижу Вас в окружении добрых молдован, любимых мной и, как мне доносят, обожающих Вас, что я нахожу вполне естественным.

Что скажете Вы, любезный князь, о том, что происходит с июля месяца, вкупе с тем, что будет длиться до того же месяца сего года? За этот год случится больше событий, чем их произошло за век. Отчего же повсюду в Европе и в Азии вскружились головы, только не у Вас, и причиной тому, что все спокойно, — наш великий муж императрица и наш великий гетман[1289]?

Я страшусь, как бы Сегюр не стал излишне предаваться философии в стране, где нужна армия, дабы уничтожить философскую партию, и не прослыл литератором там, где нужны государственные мужи. Несчастные фламандцы тоже близки к тому, чтобы, как говорится, окрепнуть умом, но ослабеть телом, заразиться сим поветрием и извести священнослужителей, которым они обязаны своей свободой.

Виват, Россия, и Ваши прекрасные войска, и Ваши славные дела! Вспоминайте обо мне, дорогой князь, раз в месяц и не удивляйтесь, что я вспоминаю Вас каждый день и что моя нежная и почтительная преданность к Вам сохранится на всю жизнь.

Я надеюсь, что мы встретимся еще раз в Берлине, как мы встречались в Рымнике и Мартинешти[1290].

Вена, понедельник.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, 5‐е число [между 15 ноября 1789 и апрелем 1790 г.][1291]

Вы видите сами, дорогой князь, что я великий человек, ибо распознал в Вас себе подобного. Ваша славная матушка Природа пустила Вас в свет, чтобы блистать в нем, но не предназначила поприща, и оттого одна сила влечения делает Вас способным ко всему. И вот, пренебрегая общими путями, Вы стали тем, кем желали быть: например, героем войны, не размышляя об этом много в мирный час; и выдающимся политиком, избегая участвовать в чужих интригах; и выдающимся управителем, не прислушиваясь к голосу рассудка, который обычно всему вредит, и следуя лишь велениям своего доброго сердца и здравого смысла.

Фортуна не так слепа, как о том думают. Она кладет свою повязку Вам на глаза, как Вы повязываете себе голову, когда полагаете, что у Вас болит голова. И если бы я не находил изображения аллегорий и апофеозов несколько скучными, я бы изобразил, как природа представляет Вас фортуне, которая, как я сказал, ясно видит и представляет Вас славе, а та ведет Вас за руку через Фокшаны, Херсон, Тавриду, Очаков, Аккерман[1292] и Бендеры[1293] к подписанию мира неведомо где.

Если ныне, дорогой князь, Вы будете столь же рассудительны в отношении себя, сколь рассудительны в отношении других, если дадите отдых своей голове, которая беспрестанно трудится, и, прогнав тревогу, которую порождает деятельность прекраснейшей души, станете заботиться о своем здоровье, сколь счастлива будет Ваша жизнь и сколь многие успехи Вас ожидают! Через некоторое время я приеду взглянуть на Ваше поведение и желаю, чтобы лишь я мог вызвать у Вас досаду разговорами об архитектуре, живописи, поэзии, скульптуре, языках, этимологиях и мануфактурах. Вы научили меня придерживаться Вашего мнения насчет войны, больших прожектов и их осуществления. У меня нет лучших средств, чтобы возразить Вам, как доказать свое равенство на бильярде и превосходство в шашках.

Время от времени я заглядываю в большой шкаф и смотрю с умилением на 5 своих русских мундиров. Отчего же расстояние между нами столь велико! Вы, равно как и я, уже множество раз замечали, особенно с тех пор, как мы удалились друг от друга, что до нас еще не бывало людей, созданных никогда не разлучаться.

Даже если бы дела не говорили за Вас, у меня здесь есть дражайший принц Ангальтский, который доказывает всем, что я вовсе не лгу на Ваш счет, и я могу отдать ему должное, ибо он подтверждает мои слова. Я едва не задушил в объятиях мельчайшего Чорбу[1294], ведь он недавно видел Вас.

Я прибыл из своего Сербского королевства, оставив там крепкий кордон в Чуприи, Ягодине, Лешнице и моем Белграде и прочих местах. И вот я в Вене, откуда меня торопят отправиться в Нидерланды, хоть это еще и не решено, не столько надежда на успех, сколько усердие лично услужить императору. В тех краях, равно как и в Галиции, слишком силен Герцбергов дух[1295], чтобы мы могли надеяться на счастливую и спокойную долю. Чтобы мой разум вновь был счастлив и покоен, я стану думать о милостях любезнейшего князя, о невыразимом счастье увидеть его вновь, едва только смогу, хотя в таком случае не обойдется без слез. Но сколь сладки такие слезы, когда их проливает чувствительное и признательное сердце!

Чорба отправляется сию минуту. У меня есть лишь время, чтобы вновь и вновь поклясться Вам в верности, почтении, нежности, преданности, уважении и восхищении.

Вена, 5‐е число.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, 18 декабря [1790 г.][1296]

Любезный князь, говорят, что к Вам в армию отправляется курьер. Не могу удержаться, чтобы не напомнить Вам, что отец волонтера Вашей армии Шарля обожает Вас. Пребывающий у меня граф Гатески[1297] еще менее способен сдержаться и не передать для Вашей милостивой светлости сию записочку. Вам также не удастся сдержать себя и не написать записок в эти дни, а также не взять Измаил. Европа не сможет более сдерживаться и скажет, что я был прав, представляя Вас в Вашем истинном обличье — несравненного человека. Вашей империи невозможно будет удержаться и не покрыть себя славой. Король Пруссии[1298] не сможет удержаться и покроет себя позором, пожелав вмешаться в Ваши дела. Турки не смогут сдержаться и подпишут мир на Ваших условиях. Я не могу удержаться и не испытывать к Вам нежнейшую и почтительнейшую преданность.

Вена, 18 декабря.

Г. А. Потемкин принцу де Линю, б. д. [> 22 декабря 1790 г.][1299]

Я как нельзя более доволен принцем Шарлем. Теперь у него два отца — Вы и я. Ранение, хотя и совсем легкое, сильно беспокоит его. Дражайший друг мой, ах, будьте уверены, мой дражайший друг, что все написанное мной вызвано избытком чувств. Все полагали, что из нынешней моей кампании ничего не выйдет, и вот что случилось: от Прута и до Каспийского моря враг был бит, и как бит! Мой флот дал три баталии, в которых турки потеряли убитыми, пленными либо ранеными свыше десяти тысяч человек. Флагманский корабль, сей Константинополь флота, сожгли, а первого адмирала взяли в плен[1300]. В руки к нам попал хозяин, сиречь адмиральское 74-пушечное судно, которому я дал имя святого Иоанна Предтечи, а еще потоплен 64-пушечный корабль. Малые суда захвачены без числа, девять линейных кораблей повреждены так, что не в состоянии стрелять. Флот наш, войдя в Дунай, овладел Тульчей и Исакчей, для начала захватив в один прием сулинские батареи[1301]. Килия пала[1302], наконец и Измаил взят приступом, который я приказал дать во что бы то ни стало. Вся армия уничтожена, ибо гарнизон был силен и состоял по крайней мере из тридцати восьми тысяч человек, из них мы насчитали 24 тысячи убитыми и одиннадцать тысяч взяли в плен. Пленные сии меня весьма обременяют, сверх того, с ними еще тысяча восемьсот женщин. Успехи принадлежат Господу, а ошибки мне, меж тем Ваш невежда в военном деле что-то да совершил. Следует заметить, что мастера сего дела производят много шуму, дабы иной раз добиться отступления по правилам. Я же, оставаясь в глазах наблюдателей лежебокой, захватываю корабли, крепости и суда, снаряженные для битвы, чье число для меня утомительно. Турецкая армия была бита на Кубани, и их знаменитый сераскир Батал-паша[1303] попал в плен вместе со всей своей артиллерией и лагерем. Никогда еще противник не нес таких сильных потерь. Прощайте, мой дражайший друг, пребываю до самой своей смерти Вашим искренним другом.

Кн. Потемкин-Таврический.

Г. А. Потемкин принцу де Линю, б. д. [> 22 декабря 1790 г.][1304]

Я отправил своего сына[1305] с ружьем для Вас. Оно принадлежало Бутак-бею, сераскиру Кубани[1306]. Чувствую к Вам самую искреннюю преданность на всю свою жизнь.

Кн. Потемкин-Таврический.

Г. А. Потемкин принцу де Линю, б. д. [Яссы, февраль 1791 г.][1307]

Дражайший принц, не стану говорить много, скажу лишь, что буду любить Вас всю свою жизнь. Я отправляюсь в Петербург, где пробуду совсем недолго. Ради Господа, приезжайте ко мне весной. Прощайте, обнимаю Вас от всего сердца. Бар. Биллер[1308] доставит Вам от моего имени план Измаила. Остаюсь навсегда Вашим другом и преданнейшим слугой.

Кн. Пот. — Таврический.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, 16 марта 1791 г.[1309]

Невозможно сообщить Вам, дорогой князь, ничего нового о ком бы то ни было. Вы за милю чуете труса, болвана или интригана. Ваш гений умеет извлечь выгоду из всякого человека. Вы всех расставляете по местам. Вы угадываете или создаете достойных людей.

К Вам в Россию скоро прибудет один такой вполне достойный человек, и Вы не замедлите распознать его. Я говорю, что Франция в его особе теряет самое лучшее во многих отношениях, не потому, что господин де Мейян[1310] мой близкий друг. Лишившись большей части своего состояния, он жертвует оставшимся в пользу добродетели, не принимая никакой помощи, и в пользу литературы, отправляясь восхищаться славой нашей государыни и, если возможно, писать о ней.

Поскольку с ней соединяется и Ваша слава, дорогой князь, какое удовольствие доставляют мне Ваши изображения, сделанные двумя Казановами[1311]! Господин де Мейян подобен ван Дейку с рубенсовским колоритом. Сверх того, он станет Бургиньоном[1312] и ван дер Мейленом[1313]. Он один способен изобразить завоевание Тавриды — кисть Казановы здесь была бы слаба. Искусство господина де Мейяна выше, его произведения легче перевозить по всей Европе, а рамы столь же прекрасны. Полагаю, что он прибудет в Петербург через 4 недели, и надеюсь, что Вы его там застанете. Быть может, до той поры мусульмане и плохие христиане испросят у Вас прощения за свои ошибки.

Барон Бюлер перечислил мне все милости, которыми Вы, дорогой князь, удостоили Шарля. Вы неустанно покровительствуете своим друзьям, сыновьям своих друзей и своим почитателям, защищаете их. Хоть это и доставляет Вам удовольствие, позвольте мне поблагодарить Вас. Вы не любите благодарностей, и в этом отношении я не посмею Вам перечить. Впрочем, я верю Вам, как оракулу. Дорогой князь, Вы — мое восьмое чудо света, и хотя не обладаете, в отличие от колосса Родосского, несоразмерностью в членах и исполинскими размерами, однако уже принудили корабли проплыть у себя меж ног.

Прощайте, любезный и любящий князь. Позвольте броситься в Ваши объятия или на Вашу шею, как только они смогут, отцу и сыну. Боюсь, что Шарль окажется первым. Если так случится, то я стану к нему ревновать и, если смогу, предприму путешествие в Стамбул.

Курьер отправляется. У меня есть лишь время, чтобы поблагодарить Вас за обворожительные письма, продиктованные чистосердечной дружбой, в которых всякое слово стоит самой изысканной фразы в ином другом письме и на которые я могу ответить только нежнейшей и почтительнейшей преданностью.

Вена, 16 марта 1791 года.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, 28 апреля [1791 г.][1314]

Отправляясь сей час в свою ставку в Землин[1315], я хочу выразить свое почтение достойному, многоуважаемому и неподражаемому князю. Капитан Эренатиус[1316], которого я уже имел честь Вам рекомендовать и который мог бы стать отличным майором от кавалерии, будет иметь честь передать Вам мое письмо. Не дремлющий ни днем ни ночью ради нашей великой императрицы генерал-фельдмаршал не может тратить время на докучливые обращения…

Г. А. Потемкин принцу де Линю, 23 апреля (4 мая) 1791 г.[1317]

Не имея времени много писать, обнимаю Вас от всего сердца, дражайший принц. Скажу Вам только, что пребуду всю свою жизнь Вашим преданнейшим и нижайшим другом и слугой.

Кн. Потемкин-Таврический

Карло Андреа (Карл Осипович) Поццо ди Борго (1764–1842), граф (с 1826)

Корсиканец, дальний родственник и заклятый враг Наполеона Бонапарта. Поццо ди Борго боролся за независимость острова, при поддержке английской армии возглавил Государственный совет Корсиканского королевства (1794–1796). Когда Наполеон отвоевал остров, Поццо ди Борго эмигрировал в Англию, затем в Австрию, в 1804 г. поступил на русскую службу и стал дипломатом. После Тильзитского мира был вынужден подать в отставку, но в 1812 г. вернулся, участвовал в войне против Наполеона в чине генерал-майора (1813), дослужился до генерал-поручика (1817) и генерала от инфантерии (1829). С 1814 г. посланник, а с 1821 до 1835 г. посол России во Франции, затем посол в Англии (1835–1839).

Принц де Линь пишет во «Фрагментах мемуаров»: «Поццо ди Борго более всех других исполнен огня и красноречия. Он заводит речь о предмете, не зная, что сказать, и незаметно все становится ясно, глубоко, ново и зачастую разумно»[1318]. С. С. Уваров вспоминает о тех, кого постоянно встречал в Вене у де Линя: «когда среди этой смеси гостей Вы замечали человека с огненным взором и смуглым лицом южанина, то был Поццо ди Борго, прелесть беседы коего, иная, чем та, что отличала беседу принца де Линя, имела притягательную силу и чей оригинальный, пылкий и совершенно современный ум замечательным образом подчеркивал в высшей степени принадлежавший восемнадцатому столетию ум принца де Линя»[1319].

Принц де Линь напечатал стихи, посвященные Поццо ди Борго, в том числе отправленные ему вместе с мемуарами кардинала де Реца («En lui envoyant les mémoires du cardinal de Retz»)[1320], ставшими весьма актуальными в конце XVIII — начале ХІХ в.[1321]

Принц де Линь К. Поццо ди Борго, Теплице, 27 [сентября? 1802 г.][1322]

У меня кружится голова. Какой стиль, какая страсть, какая мысль, облаченная в красноречивую и гармоничную прозу, что и в рассудительности не теряет нисколько, только если голова не увлекает автора чересчур далеко! Одним словом, сие сочинение очаровало меня несказанно. Что до тайн, так я предпочитаю в них верить, а не проверять. Что до его метафизики, так я не занимаюсь ни ею, ни простой физикой. Но если б вместо проходимца <…> что отвергает общество Господне, взять в качестве апостола восхитительного автора «Гения христианства», не осталось бы ни единого турка, иудея или, того хуже, неверующего.

Дабы превознести религию, он не брезгует ничем и превращает Вольтера и Руссо в двух отцов Церкви, о чем они и помыслить бы не могли. Он вдыхает жизнь во все, к чему ни прикоснется, создает слова и мысли, сам того не желая, но поддаваясь своему сильному порыву.

Я не очень-то понимаю, отчего он называет Бога «вечным холостяком»[1323]. Маршал Бриссак называл его «тот дворянин свыше»[1324]. Генри[1325] привезет Вам третий том о России[1326]. Недурно, господин герцог д’Аренберг[1327]. «Все ясно». Вы заявляете через газету о 13 миллионах 300 и скольких еще там тысячах 347 флоринах убытков. Неслыханно. Неужто он хочет, чтобы Священная империя возместила ему доходы от его владений в Нидерландах, что составляет немногим более половину сей суммы, прибавив 5 процентов?

Любезнейший Поццо, обратите на меня свой прекрасный взор. Умерьте горящий в нем огонь той радостью, что Вы испытываете от моей радости видеть Вас вновь. А тем временем пусть принцесса де Линь[1328] заведет привычку разводить жаркий огонь, закрывать двери, балкон и окна. Разложите шаткий переносной диван. Поставьте ее кресло посреди гостиной, дабы она оказалась в центре беседы. Пусть Стюарт[1329] подойдет поближе. Пусть Фефе[1330] поднимет свой хорошенький носик от рукоделия, а Флора[1331] споет. Научите мою жену раскладывать новый пасьянс. Он ей не нужен в моем обществе, но необходим в Вашем, дабы Вы могли явить зловредность и посоветовать другую карту вместо нужной. И не забывайте ни за что обо мне, добрейшая Вы моя душа. Вы польстите мне этим, ибо уважение к Вам растет и превышает то, кое оказывают министру финансов.

Проявите уважение и ко мне. Я буду прадедом бургграфовых внуков[1332].

Теплице, 27‐го числа.

Помните ли Вы об одном протеже, должнике и узнике д’Эчепара, который служил то адъютантом тому, то помощником на кухне другому? Так вот, бедняга Септанвиль[1333] скончался вчера в Духцове. Уж не знаю, станет ли русский двор носить по нему траур, как носил по господину Фонтбрюну или Фонбрюну[1334], ибо о его смерти нет даже верных сведений.

Принц де Линь К. Поццо ди Борго, Теплице, 6 октября [1804 г.][1335]

Льдам Невы никогда не охладить Везувий Вашего сердца и Вашего разума, любезный друг мой. Лава лишь слегка застынет, но по Вашем возвращении в розовый домик потечет скорее прежнего.

Вы узрите множество людей слегка остроумных, чрезвычайно лукавых и почти любезных и еще таких, что на них не похожи и весьма заурядны.

Вы узрите остатки былых дел великой жены[1336], коя ведала прекрасно, что подобная держава нуждается в небылицах и чародействе, а без них она лишь скелет исполинский. Она умела придать ему дородности и для нужд сих употребляла мифотворца Потемкина. Оба они полюбили бы Вас безумно.

Надеюсь[1337] я, что не распознают Вас достаточно, дабы полюбить или возненавидеть. Первого Вы достойны за Ваше приятное обхождение, а второго удостоиться можете от черни, кою оскорбляют великодушие и благородство. Свет нынешний только на том и стоит. Станут ли сильно бахвалиться в Вашем краю? Узрим ли мы с тех гор, как «мышь смешная родится»[1338]?

Кто захочет свершить громкое дело, должен говорить о нем тихо. А иначе всем и обо всем станет известно. Собака не лает, прежде чем укусить, так и нам не следует предупреждать иноземного посла и отдавать при нем приказания генералу, чтобы войска на границе выступали.

Возвращайтесь же скорее, не забывайте о басне про двух голубей[1339]. Я тот, что странствовать не любит. А Вы в сети не попадетесь, но вернетесь ко мне хромой через три-четыре дня, упав с саней.

Мне хочется видеть сей прекрасный черный взор и белые зубы, что освещают мне гостиную, когда свечка над рукоделием госпожи де Линь уж потухнет. Что же, любезный друг мой, берегите себя, дабы вдруг не испустить дух и вернуться в теле и при деле. Сердце мое выскочит из груди от радости, когда увижу Вас вновь.

Кристина[1340] повторяет Вам то же самое[1341].

Теплице, 6 октября.

Граф Андрей Кириллович Разумовский (1752–1836)

Красавец, щеголь, меценат. Получил превосходное домашнее образование, затем учился в Страсбургском университете. Морской офицер, участвовал в Чесменском бою. Посол в Неаполе (назначен в 1777, 1779–1785), Копенгагене (1784), Стокгольме (1785–1788), Вене (в 1790 г. при Д. М. Голицыне, 1791–1799, 1801–1807). Светлейший князь (1815). Был женат на австрийской графине Марии-Елизавете (Марии Осиповне) фон Тун-Гогенштейн (1764–1806)[1342], а после ее кончины на ее соотечественнице Константине-Доменике (Константине Иосифовне) фон Тюргейм (1785–1867). Его дворец в Вене «был настоящим „храмом искусств“, где царил Канова и другие первоклассные художники; его библиотека и оранжереи поражали всякого своим богатством. Он был другом Гайдна и Бетховена и сам хорошо играл на скрипке»[1343]. Незадолго до смерти перешел в католичество, умер в Вене[1344].

Линь хорошо знал невестку посла, Терезу Елизавету Разумовскую, вторую жену графа Г. К. Разумовского, посвящал ей стихи, вспоминал о ней в мемуарах.

Через А. К. Разумовского по дипломатическим каналам шла переписка между Линем и Екатериной IІ[1345]. Принц де Линь, вышедший из фавора в Петербурге и Вене, стремился вернуться в большую политику. В нарочито шутливом и даже отчасти ерническом стиле он писал графу Разумовскому о поддержке армии принца Конде, о плане совместных военных действий Австрии, Пруссии, Англии, России и Швеции против Франции, надеясь, что его голос будет услышан и в Вене, и в Петербурге. Напротив, хвалебный тон рассказа о дуэли графа Зубова скрывал издевку.

Принц де Линь А. К. Разумовскому, Теплице, 9 [августа 1795 г.][1346]

Никогда никто не представлял лучшим образом наилюбезнейшую из государынь, дорогой посол, и ее исполненное доброты письмо обрело новое очарование благодаря Вашему. Она пишет мне[1347], что я не должен объявлять о разрыве и переходить к угрозам, не дождавшись записки с оправданием ее молчания, и о прочих вещах со свойственными ей простотой, добродушием и веселостью, кои Вам известны. Она признает Людовика XVIII и надеется на Вандею.

Водрей[1348] просил меня сообщить новости о нем своей повелительнице, некоей Элизе[1349], которая Вас немного любит и которую я очень люблю; я бы простил ей любовь к французам, туркам и португальцам. Он изрядно устал и дважды опрокинулся в коляске, но готов потерять жизнь во Франции или отдать ее в Англии. Не думаю, что он обратится к господину Питту с просьбой стать крестным отцом его первого ребенка. Невзирая на все сие, он чувствовал себя весьма хорошо. Ваша душка[1350] превзошла себя в изяществе на канапе и в манере говорить всем вновь прибывшим о купальнях и о дорогах. Графиня Пьер[1351] прибыла вчера изрядно больная в портшезе и таким же образом продолжит свой путь до Дрездена вместе с господином де Бомбелем[1352].

Спрегтпорт[1353], хромая, служит костылями хромой, в которую он влюблен; есть и другие, ему подобные. Вполне можно сказать, что любовь еще водится в этих краях.

Розовая фея стала пунцовой, прочитав через мое плечо свое имя в Вашем письме, однако пожелала, чтобы я поблагодарил Вас за память о ней. Итак, отваживаюсь на сие, поскольку все семейство Вас любит.

Держа Вас крепко — душка за голову, а я за пятки, — мы изо всех сил целуем нашего дорогого посла.

Теплице, сего 9 a[вгуста]

Принц де Линь А. К. Разумовскому [Теплице, 18 июня 1802 г.][1354]

Ну что же, мой дорогой посол, все закончилось так, что щепетильность князя[1355] пострадала менее, чем его рука, получившая сильный, но не опасный удар саблей. Я видел, как он шел с улыбкой его получать, и вижу его улыбку, когда ему делают перевязку, хотя ему очень больно. К счастью, он потерял много крови. Рану не надо расширять, она глубокая, но крупные артерии не задеты. Он долго не сможет писать и поручает мне сообщить Вам касающиеся его новости. Хирург все же опасается воспаления и не разрешает ему отправиться в путь.

Принц де Линь А. К. Разумовскому, Теплице, октябрь 1804 г.[1356]

Мне ведомо, дорогой посол, какому риску я подвергаюсь перед лицом ревнивого мужа и посланника, обязанного вскрывать письма. Но все же рискую посвятить одно любви, а другое — дружбе, сим двум разноперым грабителям.

Поскольку в Европе нет никого, кроме Вас, кто понимал бы, что ему говорят, изложу Вам мой взгляд на политику, с тем большей легкостью, что Вы не скажете мне, прав я или нет.

Басня, которую я сочинил вчера в лесу, подстерегая вальдшнепа, объясняет мой образ мыслей: но я полагаю, что надо будет переждать зиму, прежде чем три двора примут их, и что ежели возникнет малейшая видимость сего, то уже будут предупреждения со всех сторон.

Полоумный король Швеции[1357] говорил мне по своему обыкновению о рыцарстве, а я сказал ему: «Если бы подлинные императоры[1358] и короли встретились, протянули друг другу руки и сказали: „Слово дворянина, мы не покинем друг друга и никогда не станем советоваться с нашими министрами“, то император-тигр был бы раздавлен». Австрия и Пруссия под видом маневров и смотра войск на их границе должны были бы, но так, чтобы о том не догадывались ни в кабинете министров, ни в столице, по одной лишь команде, данной генералу, командующему войсками, атаковать французов, которые не успели бы сплотиться, и оттеснить их от Ганновера до Рейна силой пруссаков, а от Базеля силой австрийцев, дабы пали Верхний Эльзас, Майнц и левый берег, что случилось бы ранее, чем английская армия смогла бы прийти им на помощь.

Если будут говорить о союзе, коалиции, посылать курьеров, посредников, писать, рассуждать, хладнокровно горячиться в обществе об опасности, грозящей Европе, то она погибнет. Маленький Карл Великий[1359] поставит трех курфюрстов — Баденского, Вюртембергского и Баварского[1360] — во главе батальонов, соединит их войска со своими, возьмет Линц и т. д.

А на другом фронте — марш-бросок до стен Магдебурга и помощь Померании, прежде чем подойдут ваши войска. Дай бог, чтобы ими командовал не Константин[1361]. Священное слово «решительность», столь оскверненное, столь часто произносимое теми, у кого ее не хватает, должно одновременно привести в движение четыреста тысяч солдат.

Мне скажут, что надо заготовить склады. Часто те, кто умеет жить, не умеют умирать. Повсюду обеспечивают себя за счет реквизиций, за счет того, что отбирают, если не отдают.

Если лагеря на границах, даже под видом смотра войск для введения нового устава, смогут встревожить Наполеона, то весной можно было бы, не привлекая внимания, усилить гарнизоны Линца, Браунау, Вероны и Падуи, а также прусские гарнизоны в Магдебурге и Хальберштадте, и два наших двора, поддержанные, воодушевленные, ободренные, освеженные, даже пришпоренные Вашим, уничтожат наконец двор и поддельную империю этого Arlechino finto principe[1362].

Армфельт[1363], еще больше сводящий с ума своего Дон Кихота из Ламанчи[1364], сына Дон Кихота Ломаки[1365], не имел успеха в Берлине. Король[1366] сказал ему: «Давненько Вас здесь не было». «Да, ответил швед, с тех пор, как Ваше Величество упали с лошади».

Не отвечайте мне, дорогой посол. Я уезжаю с принцем Людвигом и его сестрой Радзивилл[1367] на неделю в Берлин, а Вы приезжаете через три недели или месяц. Остаюсь с Вашей душкой, Вашей Элизой. Мы любим Вас, как она. Мы будем полностью в Вашем распоряжении, когда Вам понадобимся. Вы будете приходить как-нибудь вечером повидать нас. Вам известно, дорогой посол, о моей нежной и вечной привязанности.

Теплице, сего октября 1804.

Из предосторожности: моя басня сочинена неким эмигрантом. Я сказал, что мне ее прислали.

Иосиф Михайлович де Рибас / Дерибас (дон Хосе де Рибас-и-Буйенс; 1749–1800)

Неаполитанец испанского происхождения, Иосиф де Рибас приехал в Россию в 1772 г. Ему покровительствовал граф А. Г. Орлов. Принимал участие в похищении княжны Таракановой. В 1776 г. женился на А. И. Соколовой, побочной дочери И. И. Бецкого. Масон; наставник А. Г. Бобринского, внебрачного сына Екатерины II и Г. Г. Орлова. Отличился в Русско-турецкой войне 1787–1791 гг.: участвовал во взятии Очакова и Измаила, командовал флотилией, разгромившей турецкий флот в Днепровском лимане. Контр-адмирал в 1791‐м, вице-адмирал в 1793‐м, он стал адмиралом в 1799 г. Его ценили Г. А. Потемкин и А. В. Суворов. Один из основателей Одессы. В 1798 г. назначен генерал-кригскомиссаром.

Людвиг фон Кобенцль писал принцу де Линю (СПб., 2 марта 1788 г.): «Должен посоветовать Вам, любезный принц, не доверять этому дьяволу де Рибасу: он привлекателен, сведущ, умен, но, думаю, продался пруссакам или продастся тому, кто захочет его купить. Мне бы даже хотелось, чтобы князь [Потемкин] использовал его меньше, чем сейчас»[1368].

Иосиф де Рибас принцу де Линю, Измаил, 19(30) декабря 1790 г.[1369]

Измаил, сего 19 декабря 1790 ст. ст.

Позвольте, принц, в надежде на то, что Ваше Высочество меня не забыли, осмелиться поздравить Ваше Высочество с той бесконечной славой, коей принц Шарль увенчал себя под Измаилом; невозможно проявить больше решимости, хладнокровия и рассудительности, нежели проявил он в многочисленных, весьма кровопролитных сражениях на земле, на море и во время штурма этой крепости, самого смертоносного за все века. Он командовал колонной десанта, первой ступившей на землю вслед за своим командиром, который невзирая на рану первым выпрыгнул из шлюпки. Я горд и всю мою жизнь буду гордиться тем, что служил вместе с этим храбрым офицером, коим я мог восхищаться каждый день в течение тех нескольких недель, когда моя флотилия сражалась под Измаилом, и я поздравляю австрийскую армию с тем, что у нее есть столь совершенный подданный. Помимо участия в сражениях принц Шарль разместил на острове и на континенте батареи, с предельной точностью поражавшие врага; в общем, я никогда не закончу, если захочу перечислить все его подвиги. Между прочим, он спалил фрегат, причинявший нам много вреда. И ни на минуту не переставал быть самым веселым и любезным из смертных: не ревнуйте по этому поводу, мой дорогой принц, ибо сие у него от Вас.

Остаюсь с совершенным почтением и преданностью, / Принц, / Вашего Высочества покорнейший, послушнейший и преданнейший слуга

К[авалер] де Рибас

Иосиф де Рибас принцу де Линю[1370]

Бендеры, сего 23 декабря 1790 г. (3 января 1791 г.)

Поздравляю Вас, дорогой и высокочтимый принц, со взятием Измаила. Вы в сем событии приняли некоторое участие и даже весьма большое. Принц Шарль показал себя таким, каков он есть. Он здесь со вчерашнего дня, здоров, не считая легкой раны, позволяющей сказать, что славная кровь Линей пролилась на службе великой и победоносной Екатерины. Вот письмо, которое принц Шарль послал мне незапечатанным сразу после штурма. Вы получите и более свежие новости вместе с письмом маршала[1371], каковой обращается с Вашим сыном как со своим собственным. Рекомендую Вашему Высочеству моего младшего брата[1372] и уповаю на Ваше к нему благоволение. Он несомненно станет с тем же почтением, что и я, самым усердным и наиболее чувствительно привязанным к Вам из Ваших слуг.

Славный Рибопьер[1373] убит. Оплакиваю его.

Иосиф де Рибас принцу де Линю, Яссы, 12(23) января 1791 г.[1374]

Яссы, сего 12 января 1791 г.

Ничто так не доказывает, принц, Вашу нежную любовь к Вашим любезным чадам, как письма, присланные Вами, в которых Вы говорите о принце Шарле; я прочитал их, перечитал и даже несколько раз переписал[1375]; Ваше сердце раскрывается в сих огненных буквах… но скольких трудов мне стоило их прочитать! Великий Боже, возможно ли писать шифром столь прекрасные, единственные в своем роде вещи? К счастью, барон Бюлер[1376] еще не уехал; без него мы бы пропали. Сие рассуждение не заставит меня забыть о том, что я хотел бы Вам сказать, принц, но никогда не смогу выразить: Вы переполняете мое сердце, письмо, коим Ваше Высочество меня почтили, очаровало меня; чем больше я его перечитываю, дабы на него ответить, тем менее мне это кажется возможным: потому довольствуйтесь, любезный принц, тем, что я скажу Вам, и заверю Вас своей честью, что Ваше письмо для меня — преславная награда, что оно стоит для меня всех орденских лент мира; что, наконец, оно для меня — бесценно: это сокровище, которое я буду весьма бережно хранить до гроба. Шабац, Белград и множество других сражений давно прославили принца Шарля, но для моей репутации было совершенно необходимо, чтобы сей знаменитый волонтер предпочел службу в моих войсках, не столь многочисленных, тогда как у других генералов их было в избытке: как видите, принц, я крупно выиграл.

Этикет моей страны не позволяет нам писать нашим государям, иначе я бы немедля выразил письменно и поверг к стопам моего короля мою почтительную признательность за то, что он изволил произнести мое имя, но я надеюсь, что после войны мне выпадет счастье лично отдать ему мой долг; все, кто приезжает из Вены, не устают рассказывать о любезности сего государя[1377] и его августейшей супруги.

Я сейчас еду в Галац, где в настоящее время находится мой гребной флот, моя голова и так не слишком холодна, а Ваше письмо ее еще чертовски распалило; добавьте к сему бесконечные любезности, коими усыпал меня здесь господин генерал-адмирал[1378], крест Св. Георгия II степени, дарованный мне за сражения, предшествовавшие осаде Измаила; так что посудите сами, принц, насколько мне хочется поднять шум… и я не упущу для сего ни единого повода.

Целую Ваши руки и прошу непременно прислать Ваш портрет, который весьма хочу иметь после того, как мне не удалось украсть тот, что принц получил из Вены и хранит, к несчастью, весьма бережно.

Рибас

Школа Пифагора провела сегодня утром свое первое заседание[1379]. Помните ли Вы, принц, о 1 июля и внезапной перемене в судьбе некоего капуцина[1380]…

Князь Сергей Голицын[1381] просит меня передать Вам от него тысячу добрых слов и заверить в его почтительной и безграничной Вам преданности: это он в отсутствие гр. Суворова[1382] командует секретным корпусом; я тому весьма рад, ибо лишь при помощи сего корпуса сможет быть деятельной моя душа.

На закуску. Я забыл Вам сказать, что князь Потемкин от Вас без ума, несмотря на все Ваши курьезные ссоры. Его уверили, что Вас произвели в фельдмаршалы, но, узнав, что сие еще не произошло, он очень рассердился из‐за того, что напрасно радовался. Он пробыл в Петербурге недолго.

Смеем ли мы надеяться иметь счастье видеть Вас здесь?

Иосиф де Рибас принцу де Линю. Яссы, 12(23) февраля 1791 г.[1383]

Яссы, сего 12 февраля 1791 года.

Позвольте, любезный принц, напомнить Вам о себе и вновь уверить Вас в моем бесконечном почтении, которое я питаю к Вам уже давно и в особенности с тех пор, как я имел честь бить турок вместе с Вами и благодаря Вам: воспоминание об этом времени никогда не изгладится из моего сердца; никогда я не забуду 20 ноября[1384], горящую батарею морских пехотинцев, дважды оставленный казематированный бастион, принца Шарля, прогуливающегося под пулями и несущего повсюду отвагу, веселье и смерть врагу: я говорю Вам о том, любезный принц, о чем люблю рассказывать, а такое случается каждый день, и зачастую рассказываю тем, кто в этом ничего не смыслит, не корите же меня за то, что я рассуждаю о сем с Вами, господин знаток и более чем ценитель… Подлинный профессор, поскольку я цел. Прощайте, мой дорогой соратник, обнимаю Вас от всей души.

Рибас

Ежели Небо вдохновит Вас устроить Шабац в расположении моего флота, я обещаю кормить Вас лучше, а поселить еще хуже. Ломбар[1385] вновь наделал глупостей…

Жан-Франсуа (Иван Степанович) де Рибопьер (1754–1790)

Швейцарец, сын адвоката Марка Этьена де Рибопьера, корреспондента Вольтера[1386]. Учился медицине в Лейдене, где познакомился с князем Н. Б. Юсуповым и С. С. Апраксиным, с которым приехал в Петербург в 1777 г. В 1778 г. женился на А. А. Бибиковой (1755–1812), дочери генерала. Их сын А. И. Рибопьер стал видным русским дипломатом.

Жан-Франсуа де Рибопьер поступил на военную службу. Майор (1778), адъютант князя Потемкина, он служил в Днепровском пехотном полку, затем в Казанском кирасирском. Друг А. М. Дмитриева-Мамонова, его наперсник в любовных делах с княгиней Д. Ф. Щербатовой. Летом 1789 г., узнав об измене фаворита, Екатерина IІ женила молодых и отставила их от двора. Рибопьер отправился в действующую армию. В феврале 1790 г. он был произведен в бригадиры, а 11(22) декабря убит при штурме Измаила.

Еще до приезда Ж. Ф. де Рибопьера в Россию в доме Бибиковых частым гостем был французский посланник Корберон, черпавший из бесед необходимые сведения[1387]. Затем стали вхожи Сегюр и Кобенцль. Дипломаты использовали Рибопьера как агента влияния при новом фаворите, как источник информации и как связного.

Весной 1788 г. Кобенцль, зная, что князь Потемкин медлит с началом военных действий, плел интриги, чтобы отстранить его от командования[1388]. Он писал Линю:

Последнее время Мамонову нездоровилось, императрица частенько оставалась наедине с ним и Рибопьером. Она многажды повторяла, что весьма желает, чтобы осада Очакова началась как можно скорее, с тем чтобы Рибопьер пересказал ее речи князю. Он обещал мне, что не преминет это сделать <…>.

Горячо рекомендую Вам Рибопьера. Он прекрасный человек и, смею надеяться, хорошо к нам расположен. Он ближайший друг Мамонова и через это делается значительной особой. Он так же в добрых отношениях с Поповым[1389], доверенным лицом князя, как Вам известно. Я хотел бы, чтобы он остался с Вами и занял место этого черта Рибаса, которому я никогда не доверял. Вы, конечно, сможете использовать его с наибольшею пользой (СПб., 20 марта 1788 г.)

Рибопьер покидает нас 16-го, чем я немало раздосадован, ибо весьма его люблю (СПб., 12 мая 1788 г.)[1390].

Принц де Линь ответил Кобенцлю: «Рибопьер, которого Вы все прислали ко мне, мною весьма доволен, а я им»[1391]. Швейцарец в ставке Потемкина не задержался и вернулся в Петербург 26 мая (6 июня). Кобенцль написал Линю 9 июня 1788 г., что Рибопьер без промедления вручил ему подробное письмо от Линя от 21 мая. Из него дипломат с удивлением узнал, что Румянцев поспешает так же медленно, как Потемкин[1392].

Жан-Франсуа де Рибопьер принцу де Линю [Бендеры, > ноябрь 1789 г.][1393]

Рибопьер, прибывший две недели назад в Бендеры, просит Его Высочество принца де Линя не забывать о нем. Ему жаль, что его здесь нет, и он видит, что всем в нашей армии его не хватает. Прощайте, любезный принц. Когда я буду иметь счастье лицезреть Вас?

Бендеры

[Адрес] Его Высочеству / Господину принцу де Линю / Кавалеру ордена Золотого руна / в Вену.

Граф Николай Петрович Румянцев (1754–1826)

Сын фельдмаршала П. А. Румянцева, посланник во Франкфурте-на-Майне (1782–1789), посредник между Екатериной IІ и принцами, братьями Людовика XVІ (1791), посланник при графе Прованском, будущем Людовике XVІІІ (1793), министр коммерции (1802–1811), министр иностранных дел (1808), канцлер (1809–1826), председатель Государственного совета (1812), меценат и ученый.

Принц де Линь Н. П. Румянцеву, Вена, 26 мая 1810 г.[1394]

Господин граф,

Беспрестанно наблюдая за Вашими славными деяниями на полезном поприще в течение 30 лет[1395], с тех пор как Вы заручились моей дружбой, я не могу не похвалить себя за то, что поклялся Вам в нерушимости чувств.

Молю Ваше превосходительство соизволить явить следствие сих чувств для господина Грифитса[1396], который будет иметь честь передать Вам сие письмо. Он заслуживает этого, будучи одним из самых любезных, самых основательных, самых порядочных и скромных людей среди тех, кого я знаю. Сверх того, он намеревается стать одним из самых ученых, опытных и искусных врачей. Ему ведомо все — от кедра до иссопа[1397]. Он объехал и обошел все стороны мира, приобретая знания ценою жизни.

Быть может, впервые в жизни у него возникнет желание задуматься о карьере, которой до сего времени он пренебрегал. Если он станет размышлять об этом, прошу Вас, дражайший граф, ходатайствуйте о его намерении перед одной или другой императрицей[1398]. Я буду Вам за это чрезвычайно признателен: никто не интересуется его судьбой больше, нежели я.

Что до меня, то я полагаюсь лишь на Вашу справедливость и потому пребываю в уверенности, что Вы сохраните свои чувства ко мне и убедитесь в почтительной преданности, с которой я имею честь быть Вашего Превосходительства

нижайшим и преданнейшим слугой.

Маршал принц де Линь

Вена, 26 мая 1810 года.

Принц де Линь Н. П. Румянцеву, Вена, 12 сентября 1813 г.[1399]

Господин граф,

Посреди стольких дел верховный разум призывает также вспомнить о дружбе. 33 года назад я поклялся Вашему Превосходительству в оной, и Вы милостиво отвечали взаимностью. Я занимаюсь делом несчастнейшего и блистательнейшего принца Гонзага[1400], который просит меня рекомендовать его Вам, более из соображений справедливости, нежели интереса. Его права вполне признаны. Его титулы вполне известны. Когда благодаря великодушию Вашего императора наступит мир, достоинства эти, в свой черед, обретут цену. Ваше Превосходительство никогда не оставит услугами своего императора, ибо и Ваше великодушие мне известно. После интересов сего наследного принца или союзника полубогов вспомните также о моих интересах, то есть о моей нежнейшей и искреннейшей преданности Вам, дражайший граф, вкупе с высоким уважением и трепетным почтением, с которыми я имею честь быть

Вашего Превосходительства

нижайшим и преданнейшим слугой.

Маршал принц де Линь

Вена, 12 сентября 1813 года.

Граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский (1725–1796)

Полководец, участвовал в Семилетней войне, двух войнах против Турции, фельдмаршал (1770), генерал-губернатор Малороссии (1764).

Принц де Линь описывает его в «Реляции моей кампании 1788 года против турок»:

Маршал, любезный настолько, насколько князь [Потемкин] был груб, осыпал меня ласками и обещаниями. Оба, по видимости, сходились лишь в одном: в желании одурачить императора и начать боевые действия не ранее июля, дабы все османские рати обрушились на австрийцев.

Я даже не сумел поругаться с Румянцевым, хотя и доказал ему, что он шесть раз нарушил свои обещания. Я пришел на следующий день. Он заключил меня в объятия, засмеялся, заплакал, пожалел меня, пожалел себя и по своему обыкновению принялся за старое[1401].

Принц де Линь продолжает рассказ в письме Иосифу IІ, датированном «Очаков, конец октября 1788 г.», но написанном для публикации в 1801 г. и отредактированном в 1809 г.:

Я покидаю дикие манеры и азиатские хитрости одного маршала [Потемкина] ради другого [Румянцева], чей европейский лоск скрывает нежелание подпортить репутацию. Я знаю, что он беспрестанно делает вид, что ему, к великому сожалению, мешают, чинят препятствия; но он красноречив, хотя и многословен, он любезен, обходителен, вид бравый, его обожают все, даже те, кого он поднимает на смех; он внушает войску отвагу, покоряет его дисциплиной, а штаб — благородством и изяществом манер: Европа уважает его, а турки боятся[1402].

Однако исключительно любезный тон переписки не может скрыть серьезные разногласия между русскими и австрийскими военачальниками, отсутствие четкого взаимодействия.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Кременчуг, 16(27) июня 1787 г.[1403]

Господин маршал,

Я никогда бы не решился выразить Вашему Превосходительству свои чувства восхищения и почитания, ибо Вы по праву можете удостаиваться подобного от всякого воина. Но поскольку я должен просить Вас о прощении за любовные похождения моего кучера, забывшего законы своей страны, я молю разрешить мне Вас потревожить.

Мне кажется, что на нем лежит большая вина. Соблаговолите, господин маршал, простить его и снять с него вину решением трибунала. Любовь не впервые заставляет нарушать клятву, но признаюсь, что такое поведение не к лицу старому извозчику[1404]. Мне бы хотелось, чтобы он тотчас же смог отправиться в путь к моему имению с одиннадцатью или тринадцатью лошадьми. Моя признательность будет равна моей почтительной преданности, с которой я имею честь быть надежнее прочих,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой.

Принц де Линь

Кременчуг, 16 июня 1787 года.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Елисаветград, 4(15) января 1788 г.[1405]

Господин маршал,

принц Кобургский, счастливый тем, что находится рядом с Вашим Превосходительством, также был счастлив передать Вам новости о намерениях Его Императорского Величества в отношении земель, у границ которых стоит Ваша армия. Кроме того, Его Величество имел честь сообщить мне, что хотя его галицийские и буковинские войска насчитывают лишь восемь батальонов и два кавалерийских полка, к тому же прикрывающих его от неприятельского вторжения из Молдавии и Валахии, принц Кобургский получит приказ, когда армия Вашего Превосходительства выступит вперед, посодействовать со своим корпусом в меру своих сил успеху Ваших операций, господин маршал. Когда обстоятельства позволят мне стать свидетелем сих событий, я почту за счастье разделить восхищение Вашим блестящим умением столь искусно создавать благоприятные случаи и столь искусно ими пользоваться. В ожидании сего блаженства и возможности засвидетельствовать свое уважение, прошу соблаговолить принять уверения в моих наилучших чувствах к Вам и, между прочим, в почтительной преданности, с которой я имею честь быть надежнее прочих,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой.

Принц де Линь.

Елисаветград, 4‐го числа старого стиля 1788 года.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Парафеевка, 21 января (1 февраля) 1788 г.[1406]

Любезный принц!

Я как нельзя более тронут и признателен за все те учтивые слова, что Вы соизволили сказать мне в письме от 4‐го числа. И хотя, хорошо взвесив все доводы и основания, я не уповаю на ту честь, коей Вы обещаете удостоить меня, осмеливаюсь все же заверить Вас, любезный принц, что сей миг мне будет дорог и приятен, но надеюсь, что он наступит не ранее, любезный принц, чем мне представятся возможности послужить нашим государям, применив остатки моего опыта и сил. Я, разумеется, постарался приготовиться ко всякому случаю упредить их повеления и даже предвосхитить их своими предуготовлениями. Поскольку по своей нынешней позиции, своей близости и счастливому положению по отношению к Вашим границам с Молдавией Хотин всегда казался мне первейшим объектом операций, которые Его Императорское Величество мог бы повелеть осуществить в этой области, я поспешил в тот же миг, как новость об объявлении войны распространилась здесь, отдать приказ генералу графу Салтыкову[1407] выдвинуться к Деражне и оказать принцу Кобургскому всяческую поддержку и помощь, которые я счел необходимыми в сем случае. Но, к моему великому сожалению, дела еще не достигли сей ступени, и принц Кобургский еще лишь высказывает свое мнение о событии на основании последних новостей, прибывших из Вены. Таковы его собственные выражения из письма от 25‐го числа, полученного мной от лейтенанта Понятовского[1408], которого я тотчас же отправил назад с ответом.

Весьма жаль, любезный принц, что мы не сговорились о планах на грядущее и что это мешает нам извлечь выгоду из многих преимуществ, которые предоставляют нам нынешние обстоятельства и которые должны, натурально, оказать сильное влияние на обстоятельства будущие. Нижайше Вас прошу, любезный принц, отнесите мое искреннее признание на счет рвения и усердия, что движут мной, и того доверия, с которым я полагаюсь на Вашу доброту. Соблаговолите сохранить ее для меня и будьте уверены в чувстве подлинного уважения и преданности, с которыми я останусь навек.

Любезный принц,

Вашей Светлости

нижайший и преданнейший слуга

граф Румянцев-Задунайский

21 января 1788

Парафеевка[1409]

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Елисаветград, 17(28) февраля 1788 г.[1410]

Господин маршал,

нижайше прошу Ваше Превосходительство соизволить принять господина подполковника барона фон Герберта[1411], коему Его Величество Император поручил передать свою корреспонденцию и исполнить Вашу приказания, господин маршал. Их готов буду исполнить и я, когда обстоятельства позволят мне предстать с поклоном перед Вашим Превосходительством.

Барон Герберт заслуживает, дабы Вы удостоили его своих милостей, ибо он исполнен наилучших качеств, честности и твердости нрава, необходимых, когда имеешь счастье служить армии добрых и отважных союзников.

Осмелюсь попросить Ваше Превосходительство соблаговолить отрекомендовать его графу Салтыкову и дозволить, ввиду близости владений Его Императорского Величества, остаться при Вашем корпусе, дабы иметь возможность сообщать Вам, а также мне, новости о том, что может случиться у Вас интересного для общего дела.

Испытав чувство признательности, я уже узнал от принца Кобургского о любезности, с которой Вы соблаговолили пообещать ему оказать при случае помощь.

Мне остается лишь нижайше просить Ваше Превосходительство убедиться в том, что восхищение, которое я имею удовольствие испытывать к особе, составляющей славу века, равняется почтительной преданности, с которой я имею честь быть,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и преданнейшим слугой

принц де Линь

Елисаветград, 17 февр. 1788 года

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Елисаветград, 11(22) марта [1788 г.][1412]

Господин маршал,

Поскольку, как я полагаю, письмо, врученное мною австрийскому подполковнику барону фон Герберту для Вашего Превосходительства, прибудет слишком поздно, я осмеливаюсь отправить Вам сие письмо, дабы просить Вас дать соизволение сему офицеру, отправленному Его Императорским Величеством с корреспонденцией и по делам, что могут быть интересны двум нашим империям, остаться в сем качестве при армии Вашего Превосходительства, и прошу Вас милостиво его принять. Отваживаюсь нижайше просить Вас соблаговолить отрекомендовать его графу Салтыкову, к коему я направляю его сейчас, ввиду близости наших войск и стран. Сей офицер обладает многими достоинствами. Я бы завидовал его счастью служить Вашему Превосходительству, если бы не питал надежд разделить его, когда армии придут в движение и войска Вашего Превосходительства будут готовы преумножить свою славу, если это возможно.

Имею честь быть с полнейшей преданностью и глубочайшим почтением,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и преданнейшим слугой

принц де Линь

Елизаветгород, 11 марта

Князь Потемкин похитил у меня счастье сообщить Вашему Превосходительству наши добрые вести.

[Адрес] Его Превосходительству господину фельдмаршалу Румянцеву-Задунайскому, командующему армией Ее Величества Императрицы Всея Руси.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Парафеевка, 7(18) марта 1788 г.[1413]

Я еще не имел удовольствия видеться с господином Гербертом. Он непременно встретит радушный прием у меня здесь, равно как повсюду в армии, где пожелает.

Из последних писем принца Кобургского следует, что взятие Хотина должно быть сопряжено с некоторыми трудностями, и Ваши собственные границы, кажется, не вполне защищены. Поскольку в жизни я руководствуюсь одним лишь правилом — поступать наилучшим образом, то предложил принцу Кобургскому соединить его корпус с корпусом Салтыкова. У принца есть копии моих писем, и он уведомит Вас о мотивах, что заставили меня предпочесть сие соединение тем подразделениям, которых желал принц.

Вам уже знакомы, любезный принц, чувства уважения и глубочайшей почтительности, с которыми я имею честь быть,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

Граф Румянцев-Задунайский

Парафеевка, 7 марта 1788 года

P. S. В копии плана я хорошо различаю преимущества, на которые мы рассчитывали после взятия Ясс и от моих перемещений между Днестром и Прутом, однако в то же время различаю и недостаток возможностей прикрыть действия под Очаковом, а еще трудность в деле предполагаемой поддержки моим корпусом корпуса крайовского Баната. Замысел Его Величества императора есть плод гениального искусства.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Елисаветград, 22 марта [2 апреля 1788 г.][1414]

Господин маршал,

Я преисполнен признательности к Вашему Превосходительству за письмо, которым Вы почтили меня и в котором я узрел новые доказательства Вашего рвения к общему делу посредством того, как Вы оказываете помощь, которую у Вас осмеливаются испрашивать.

Его Величество Император, в нескольких письмах повторивший мне поручение заверить Ваше Превосходительство в чувствах почтительности и дружбы, которые он питает к Вам, будет весьма тронут Вашим добросердечием.

Я нисколько не сомневаюсь, что принц Кобургский воспользуется им, как только обнаружится, что весть, которой я не верю, о прибытии и существовании стольких турок, татар и армии в Галаце лишена оснований.

Я рассчитывал отправиться с князем Волконским[1415], дабы засвидетельствовать свое почтение Вашему Превосходительству и явиться в Вашу армию. Однако я дождусь, пока наш буковинский корпус не начнет совместные операции с тем Вашим корпусом, который Вы соизволяете направить к нему, дабы помочь при всяких обстоятельствах.

Имею честь быть с почтительнейшей преданностью,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и преданнейшим слугой

принц де Линь

Елизавет[град], 22 марта

П. А. Румянцев принцу де Линю, Парафеевка, 28 марта (8 апреля) 1788 г.[1416]

Любезный принц!

Я имел честь получить два Ваших письма от господина князя Волконского и господина Герберта, который уже находится при корпусе графа Салтыкова. Будучи преисполнен благодарности за учтивейшие выражения, которые Вы благосклонно мне адресовали, я с той же благосклонностью свидетельствую Вам свою чувствительность и признательность. Я ощущаю всю должную досаду, любезный принц, оттого что покорение Хотина, в равной степени необходимое и выгодное для общего дела, не случилось в ту пору, когда казалось столь легким, и оттого что обстоятельства, а точнее открытие кампании, когда следует предпринимать столько приуготовлений и предосторожностей, не позволяют мне более сформировать столь крупные подразделения в нижней части Молдавии, как я предлагал в течение прошедших двух месяцев, до принятия решения о последующих операциях соединенных армий и их начала. Принц Кобургский сам отдаст мне должное в том, что я сделал по крайней мере все возможное, не принимая даже во внимание пору года и управление нашими собственными войсками, дабы ускорить исполнение его намерений и умножить его славу.

Вышеозначенная пора, а именно начало кампании, доставляет мне надежду испытать вскорости счастье повторить Вам изустно выражения уважения и полнейшей преданности, с которыми я пребываю всегда,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский

Парафеевка

28 марта 1788 года.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Липовец, 14(25) мая 1788 г.[1417]

Любезный принц!

Тотчас по объявлении войны мне показалось, что принц Кобургский, будучи осведомлен обо всех особенностях, касающихся Хотина, благодаря близкому своему расположению к городу, рассудил, что овладеет им без труда. Получив затем известие о скудости провианта, хранящегося в городе, он захотел принудить его сдаться за отсутствием припасов. Экспедиция господина Фабри[1418] была совершена с одной лишь целью уничтожить все склады и удалить все вражеские войска, что были в Молдавии, и благодаря столь удачно принятым мерам сей город терпит бедствие, подтверждения чему приходят со всех сторон. Если дело и впрямь обстоит так, то город несомненно должен сдаться, а прибавление войск ничему не послужит. Однако по требованию принца Кобургского я отдал повеления генералу графу Салтыкову направить одну из его бригад, ближайшую к Окопи, и взять там две сотни казаков, дабы нагляднее показать неприятелю наше соединение. Я полагаю, что ныне гораздо важнее узнать, где располагается главный лагерь турок и великий визирь и в какую сторону они повернули главные свои силы, которые, вероятно, могут устремляться с одной стороны лишь к Белграду, а с другой — лишь к Очакову и Бендерам. В таком случае Хотин не только перестанет быть важным объектом, но может даже стать препятствием для получения многих преимуществ, если мы сосредоточимся на нем, не позаботившись о тяжелой артиллерии и необходимых для осады по всем правилам машинах, что помешает неприятелю или застанет его врасплох, если он устремится на помощь, или принудит идти далеко в обход, если он подступит с другой стороны.

Я сделал все, что мог, любезный принц, дабы ускорить предприятия принца Кобургского в час, когда каждый корпус мог извлечь выгоду из возможностей, дарованных местностью и обстоятельствами. Но ныне, когда генеральный план операций должен быть единственным руководством и единым правилом для всех наших действий, в особенности для армии, которая по составу своему и количеству войск была предназначена лишь для помощи другой армии, я не имел возможности позаботиться в равной мере о двух предметах, столь далеких друг от друга.

Я весьма признателен, любезный принц, за все лестные и учтивые выражения в Вашем письме в мой адрес. Заверения Ваши в дружбе ко мне суть справедливый отклик на все чувства, что я питаю к Вам. Я не пожалею ничего, дабы они сохранялись неизменными, о чем прошу и Вас. С наиподлиннейшим удовлетворением узнал я о награде, полученной намедни Вашим сыном за свою службу. Сколь сладко и славно видеть отцу, как его сын вступает на поприще столь выдающимся образом. Примите заверения в моем искреннем сочувствии сим успехам, а также в глубочайшей почтительности, с которой я имею честь быть,

любезный принц,

Вашим нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский

Липовец, 14(25) мая 1788 года.

P. S. Вы спрашиваете меня, любезный принц, где я рассчитываю разместить свой штаб. Я сегодня буду в Немирове[1419], где однако нисколько не задержусь, желая как можно скорее подойти к Днестру и переправиться через реку.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Липовец [> 20(31) мая 1788 г.][1420]

Любезный принц,

Вам известно, что всякое изменение планов требует новых договоренностей, и те из них, что прямо противоположны и зависимы от других, должны, натурально, встречать множество препятствий. Именно таково, любезный принц, мое нынешнее неприятное положение, и я весьма досадую, что невзирая на то, что в высшей степени желаю упредить Ваши стремления, обстоятельства отнюдь не благоволят ко мне, ибо я не имею никаких вестей ни от князя Потемкина, ни от графа Салтыкова. Посему я отправил вчера курьера к графу, дабы узнать, что могло воспрепятствовать его продвижению и соединению.

В сию пору лишь барон Эльмпт подает мне вполне добрую весть. Он пишет, что один из его отрядов, узнав, что султаны и якобы даже хан идут маршем от Бендер к Хотину, двинулся им навстречу и принудил их отступить к деревне Олеш Кани, неотступно преследуя силами арнаутов и казаков. Сии же части, приступив с другого бока к Хотинской райе[1421], повстречали Ваши патрули, ничего о неприятеле не слыхавшие и его не видавшие. Он послал ко мне офицера армии Его Императорского Величества по имени Микашинович[1422], который говорит, будто был взят в плен турками и нашел средство сбежать во время их марша к Дунаю. Я отправил его с курьером, которого Ваша Светлость соблаговолила ко мне послать. Ничто так не утешило и не обрадовало бы меня, как возможность явить свое усердие к общему делу, полную взаимность чувств в отношении Вашей Светлости и глубочайшее уважение, с которым я имею честь быть,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский

P. S. Закончив писать, я вскорости получил письмо от князя маршала[1423] от 27‐го числа из Елисаветграда, которым он мне сообщает, что капитан-паша[1424] прибыл 20‐го числа в Очаков с отменным флотом, полным войск на борту, и что его люди, переправившись через Буг, продолжают маршировать к месту своего назначения. Он ничего не говорит мне ни о нашем флоте, ни о флотилии, но повествует о довольно редком среди моряков поступке, а именно, как один из наших офицеров по имени Сакен[1425], став на стоянку близ Кинбурна и не видя никакого способа спасти свое судно, в миг, когда его окружили неприятельские суда, предпочел смерть рабству и удачным или неудачным образом взлетел на воздух. Если все сии вести не ускорят Ваш отъезд, я надеюсь иметь удовольствие и честь увидеть Вас завтра в Немирове, проезжая мимо острова Ислей[1426].

Граф Румянцев-За[дунайский]

Принц де Линь П. А. Румянцеву, лагерь близ Очакова, 2(13?) октября 1788 г.[1427]

Господин маршал,

Одна из причин, которая заставляет меня более всего желать взятия Очакова, — это иметь честь и возможность завершить кампанию пред очами Вашего Превосходительства и, осмелюсь сказать, вкусить счастье увидеть Вас. Ибо для меня и есть счастье насладиться беседой, сколь приятной, столь и познавательной. Оттого я и засиживался порой у Вас в Киеве по 4 часа кряду и сожалел, что так мало времени имел честь провести с Вами. Находясь сим летом в Польше, Ваше Превосходительство окажется ближе меня к театру военных действий Его Императорского Величества, принужденного в одиночку противостоять всем оттоманским силам, и узнает лучше прочих, в чем сможет Ему помочь. Я получаю здесь ответы на свои письма: и в Петербурге говорят тоже, что за неимением возможности все предусмотреть нельзя составить согласованного плана, который бы устоял пред силой обстоятельств. Составлено предположение, как будет действовать неприятель против армий Ее Величества императрицы. Из него проистекает первый план операций для Вашего Превосходительства между Бугом и Днестром, а также второй — между Днестром и Прутом.

Его Императорское Величество полагает, что Вы, господин маршал, окажете Ему великую услугу, заняв Валахию. Существуют доказательства, что одно Ваше имя производит сильнейшее воздействие на людей, что оно приводит их в трепет, ибо Ваш гений одолел их.

Татарский хан[1428], Маврогений[1429], Ибрагим-паша и прочие скоро исчезнут. Завладев Валахией, мы добудем и Трансильванию, и если Его Императорское Величество преуспеет в Банате, чего нам следует ожидать, то он сумеет перейти от оборонительных действий к наступательным, переправить через Дунай корпус генерала Вартенслебена и, пожалуй, стать осадой под Белградом.

Именно таков план, о котором Он соизволил поведать мне некоторое время тому назад. К несчастью, длинная цепь почтовых перегонов в горных краях да оплошности некоторых особ стали причиной тому, что неприятель смог ворваться в Его пределы.

Я надеюсь прибыть вовремя к Вашему Превосходительству, дабы стать свидетелем тому, как Вы соблаговолите возместить причиненный нам ущерб. Вижу я с удовольствием и подтверждаю, что наша судьба находится в Ваших руках. Князь Потемкин примет в ней живейшее участие, равно как петербургское правительство, желающее того же. Я нисколько не сомневаюсь, что Вы получите столько казачьих отрядов, сколько попросите. В сию пору года Ваше Превосходительство совершило множество чудес. Турки, раздосадованные, полагаю, не менее моего, тем, что столько наслышаны о Хотине и Очакове, спасутся бегством из их окрестностей и вернутся в Азию.

Предвижу я окончание кампании еще более удачное. Предвижу я грядущую блистательную кампанию. Пусть будет позволено мне предвидеть, что Ваше Превосходительство сохранит ко мне благосклонность и воздаст должное моим чувствам к нему, в которых смешались преданность, почтение и восхищение и с которыми я имею честь быть,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и преданнейшим слугой

Линь, генерал-фельдцейхмейстер

Лагерь близ Очакова, 2 октября 1788 года.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 9(20?) октября 1788 г.[1430]

Господин маршал,

я не вполне способен выразить Вашему Превосходительству счастье, которое испытываю, пребывая так близко от Вас и имея возможность предстать завтра перед Вами с поклоном. Вы и так уж оказываете мне слишком много чести, посвящая в подробности, как соизволили то сделать в письме, которым удостоили меня и которое я получил в дороге.

Я всегда буду держаться того, что Ваше Превосходительство сочтет возможным для блага двух наших империй, и я не позволил бы себе ни малейшего предложения, если бы оно не было в сем отношении, как и во всех прочих, отмечено печатью гения, что внимает столь многим, отвечает и соблаговоляет наставлять. Посему я направляюсь в Вашу армию, господин маршал, не для того, дабы говорить с Вашим Превосходительством о том, что Вам ведомо лучше, чем мне, но дабы иметь возможность выразить счастье служить под Вашим командованием. Мои дети напишут на моем надгробии: «Он служил под началом победителя при Кагуле и Ларге».

Все является мне ныне в благоприятном виде. В четверти мили отсюда я нашел фонтан. Я не видал их вот уже год. Прежде чем испить, я припал губами к воде. Меня радушно приняли в Яссах, благодаря приказаниям, которые Ваше Превосходительство соизволило отдать.

Среди казачьих войск мне встречаются тучные стада. Все предвещает порядок и дисциплину, приятную для глаза.

Известно мне стало, как блестяще отличился господин Сплени[1431]. Получил я письмо от Его Императорского Величества, которым он сообщает мне, что турки покинули Банат. Еще любопытнее то, что мне говорят, будто Ваше Превосходительство может рукою мастера оказать помощь при Рябой Могиле[1432]. Я был бы счастлив присутствовать при сем.

Вот сколько у меня поводов для радости. Я нижайше прошу Ваше Превосходительство не оказывать мне честь ответом, поскольку завтра я буду иметь оную видеть Вас. Это само по себе будет знаком благоволения. Я полагаю, что достоин его благодаря чувствам, что преисполняют меня, и глубочайшим почтением, с которым я имею честь быть,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой

Линь

Яссы, 9 октября 1788 года.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 30 сентября (11 октября) 1788 г.[1433]

Любезный принц!

Решительно, пребывание Вашей Светлости в Киеве никогда не сотрется из моей памяти. Я всегда буду сожалеть о тех сладостных часах, которые Ваша драгоценная дружба уделила мне в ущерб удовольствиям. Разум руководил Вашей беседой, любезный принц, остроумие приправляло Ваши речи, вкус украшал их. Разве не могу я страстно желать возвращения столь приятных минут?

В столь чарующем общении я развил привычку принимать взгляды Вашей Светлости в отношении войны как правила искусства, в котором Вы преуспели и суровость которого столь ловко скрывают прелести Вашего остроумия. Мое неизменно деятельное усердие к интересам общего дела высоких союзников и моя особая преданность августейшему государю Вашему повелителю уже продиктовали мне и снова продиктуют сегодня как должное то, что Ваша дружба предложила в нынешней обстановке войны.

Обстоятельства заставляют желания меняться. Скажу больше: часто удается подчинить обстоятельства своим желаниям, но бывают случаи, когда они остаются непреклонными.

Когда план моих операций перенесли с земель между Бугом и Днестром на земли между Днестром и Прутом, обстоятельства согласовались с нашими общими желаниями. Я полагал даже, что смогу выйти за пределы предназначенного мне и сам составил себе план продвижения к Дунаю. Я имел честь представить его на суд императора письмом от 27 августа, которое позволил себе написать Ему, но Его Императорское Величество не дал на то своего высочайшего одобрения. Мои склады расположены между Днестром и Бугом, как же ныне с наступлением осени привести этот план в действие? И не должны ли сегодня мои желания уступить необходимости?

Чтобы подойти к Бухаресту, нужно переправиться через Прут. Этому мешают два препятствия: стоящий передо мной неприятель, которого сперва нужно разбить, и к тому же удаленность графа Салтыкова, корпус которого должен прикрывать тыл моей армии и сопровождать меня слева для безопасности обозов. Хотинский гарнизон со всем следующим за ним караваном уже прибыл к месту, обозначенному в капитуляции, а граф Салтыков, невзирая на полученные им на сей счет приказы, все еще не разъединился с войсками принца Кобургского.

Что до казаков, которых Вы, любезный принц, упоминаете, то я до сей поры напрасно их дожидаюсь. Я тем более возрадуюсь, узнав об их прибытии, что они окажут мне великую помощь и будут во многих отношениях необходимы.

Соглашусь, что мое появление в Валахии могло бы расстроить замыслы великого визиря против Баната.

Между тем не вызывает сомнения, что не от меня зависело исполнить сей план ранее в соответствии с моими желаниями; не менее очевидно, что последствия его были бы сегодня чересчур запоздалыми. Предположим даже, что принц Кобургский смог бы достать мне провизии для 30 000 человек и фуража для 12 000 лошадей и что все удалось бы по нашим чаяниям, но и тогда мы смогли бы добраться до Бухареста лишь в ту пору, когда и самой воинственно настроенной армии нужны квартиры и когда судьба границ Баната была бы определена на сию кампанию. Посему риск, которому бы я подверг свою армию, не был бы оплачен никаким преимуществом.

Хотя история сей кампании и не будет вписана славным образом в анналы Европы, она научит потомков, что понимание между союзными армиями и самое полное согласие в их планах и диспозициях служат единственным залогом их совместных успехов. И все же тешу себя надеждой, что она даст еще и пищу для размышлений об опыте неприятностей, перенесенных нами и наставляющих в мерах, что должно предпринимать в будущем, ибо они научат нас заранее придавать нашим союзным планам ту ступень гармонии и прочности, которая обезопасит их от случайных происшествий.

Иными словами, я предвижу, любезный принц, что грядущая кампания будет совершенно блестящей. Пусть она предоставит мне число возможностей, равное моим чаяниям, дабы убедить Вашу Светлость в своих чувствах нерушимой дружбы, полной преданности и глубочайшего уважения, с которыми я имею честь быть,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский

Лагерь в Цецоре[1434],

30 сентября 1788 года.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 13(24) октября 1788 г.[1435]

Господин маршал,

господин капитан Рем из армии генерала Мака[1436] недавно вернулся из стана турок, к которому приблизился, насколько смог. Я поручил ему передать Вашему Превосходительству доверенный ему рапорт о сопровождении заложников. Было бы для меня весьма лестно, ежели бы мы все были подчинены Вашему Превосходительству и могли способствовать исполнению Ваших приказаний. Я запамятовал сказать Вашему Превосходительству, что получил несколько писем от Его Императорского Величества, которыми он повелевает мне передать Вам, сколь сильны те чувства, в коих он поклялся Вам, господин маршал. Я могу показать Вам те письма. Полагаю, что Вы можете быть уверены, что внушаете подобные чувства всем.

Что же до меня, по-прежнему исполненного признательности за благосклонность, которую Ваше Превосходительство свидетельствует мне, то я вновь вверяю свою судьбу в Ваши руки, ибо это будет для меня наивысшей наградой. Милостиво прошу принять заверения в нежной преданности, если осмелюсь так выразиться, и глубочайшем почтении, с которым имею честь быть,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой

Линь

Яссы, 13 октября 1788 года.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 13(24) октября 1788 г.[1437]

Господин маршал,

дабы не вскрывать письмо, которое я имел честь написать Вам, имею честь сказать Вам, что по самом зрелом размышлении я преисполнился уверенности, что ни заложники, ни хотинский гарнизон, вовсе не искушенные в тактическом искусстве, не заметили ничего, что могло бы доставить неприятности позициям Вашего Превосходительства.

Напротив, добрые люди поведали капитану Рему все, что они знали или разведали о своей позиции, не слишком выгодной, как он будет иметь честь сказать о том Вашему Превосходительству.

Посему я нижайше прошу Вас не только во имя общего дела, но и во имя бога Марса, у которого Вы, господин маршал, первый фаворит и первосвященник, без обиняков исполнять план, о замысле которого Ваше Превосходительство писали принцу Кобургскому.

Сей план столь хорош в своем роде, как мне все доносят о том, что я по-прежнему надеюсь быть свидетелем Вашего гениального вдохновения, благодаря которому Вы прогоните ничтожнейший корпус турок и татар за Дунай. Несколько пушечных выстрелов послужат им предвестием беды, если они не сложат оружие к ногам Вашего Превосходительства.

Моя поездка в Тыргу-Фрумос[1438], где я назначил свидание принцу Кобургскому, дабы чересчур не удаляться от Вашего Превосходительства, будет иметь целью лишь избежать всяческих недоразумений, которые могут возникнуть несмотря на приказы Его Императорского Величества и добрую волю Его генералов, возможно допускающих ошибки, не подозревая о том.

Я тешу себя надеждой, что среди рядовых обнаружится больше порядка, а среди командиров больше предусмотрительности. Мое желание устранить все трудности равняется моему восхищению Вашим Превосходительством и почтительной преданности, с которой я имею честь быть,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой

Линь, генерал-фельдцейхмейстер

Яссы, 13 октября.

П. А. Румянцев принцу де Линю, лагерь в Цецоре, 13(24) октября 1788 г.[1439]

Любезный принц!

Хотинские заложники, содержавшиеся до сей поры у принца Кобургского, были препровождены через Яссы, где пробыли вольно с 8‐го по 10‐е число сего месяца и продолжили путь к Рябой Могиле на другую сторону реки. Решительно, самая ловкая хитрость, сопряженная с самым счастливым стечением обстоятельств, не смогла бы доставить неприятелю лучшей возможности узнать о моей позиции и местности, что я занимаю на обоих берегах Прута, как доставила ее капитуляция гарнизона названного города и способ, которым она была приведена в исполнение.

Таков предмет моего письма к принцу Кобургскому, которое я любезно прошу Вашу Светлость передать ему.

Итак, любезный принц, опыт сполна оправдал мои опасения и позволяет мне высказать свои жалобы на то, что со мной никогда не держали совета по поводу соглашений, которые должны были, однако, иметь прямое влияние на принимаемые мною меры.

Если согласие между союзными войсками, коим предназначено содействовать одной цели, служит единственным залогом их успеха, то доверие и предусмотрительность поддерживают согласие и обеспечивают его долговечность. Мне ведомо усердие Вашей Светлости к укреплению сего согласия, Ваш гений всегда умел отвести все, что могло повредить ему. Рассудите же, любезный принц, сколь счастливым должен почитать себя я, обладая легкой возможностью прибегнуть к Вашему посредничеству. Ибо придерживаясь с равным рвением правил, что столь хорошо отвечают интересам августейших союзников, я не стану более поощрять в наших обоюдных поступках бесплодного усердия. Мы сможем достичь понимания, коли постараемся услышать друг друга. И вот, избавившись от груза горестей, я могу еще тешить себя надеждой чаще наслаждаться теми мгновениями, которые Вы, любезный принц, привычно делаете столь приятными и занимательными и которым я предаюсь всякий раз с новым удовольствием, дабы убедить Вас в своей неизменной преданности и глубочайшем уважении, с которыми я имею честь быть,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский.

Лагерь в Цецоре,

13(24) октября 1788 года.

P. S. Вскоре после Вашего отъезда, любезный принц, я принял депутацию от хотинского паши[1440] насчет заложников, упомянутых в моем письме. Поскольку срок, в который они должны были явиться в гарнизон, истек, паша решил, что я задержал их у себя. Глава депутации пытался заверить меня, что между армией Его Императорского Величества и армией великого визиря установлено 5‐месячное перемирие. Не придавая веры подобным известиям, передаю их Вашей Светлости в том виде, как я их получил ut in latus[1441].

Граф Румянцев-Задунайский

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 25 [14(25) октября 1788 г.][1442]

Господин маршал,

вот письмо для Вашего Превосходительства от принца Кобургского, пришедшее намедни. Поскольку ко мне он не пишет, осмеливаюсь спросить Вас, получил ли принц какие-либо приказания от Его Императорского Величества, ибо мне чрезвычайно важно знать это, дабы предпринять все, что может Вас удовлетворить, господин маршал, и даже изменить все то, что не совпадает с намерениями Вашего Превосходительства. Единственная прелесть моей миссии, приближающейся к концу, будет состоять в том, чтобы исполнить Ваши намерения и заслужить немного дружбы той особы, которую я почитаю и которой восхищаюсь.

Именно с этими чувствами я имею честь быть,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой

Линь.

Яссы, 25‐е число.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 15(26) октября [1788 г.][1443]

Господин маршал,

с величайшим нетерпением ожидаю я известий от принца Кобургского, ибо наше свидание совершенно необходимо; я возьму на себя хлопоты представить отменные доводы Вашего Превосходительства в наилучшем свете.

Если Его Величество пожелает одобрить поход принца в Валахию, который я имел честь Ему предложить, то в отношении припасов все решится с гораздо большей легкостью. Но для того надобно, чтобы стоящий у Рябой Могилы корпус исчез. Все сведения, добытые мной касательно его численности, доказывают, что она не превышает 15 тысяч человек.

Хотя Его Величество, как мне кажется, чрезвычайно утомлен тем, что противостоит со своим корпусом всем силам Оттоманской империи, ибо Его корпусу как вспомогательному соединению было обещано совсем иное; хотя Его войска беспрестанно бьются всякий день с 9 февраля и переправились через Буг и Днестр лишь на исходе июня, я имею честь заверить Ваше Превосходительство, что новость о перемирии ложна.

Император написал мне последнее письмо 14‐го числа сего месяца. Наши офицеры получают письма из армии всякий день. Впрочем, никак невозможно, чтобы он не предупредил меня о сем событии.

Я бы желал, чтобы Ваше Превосходительство не следовало никакому иному плану, кроме того, что диктует Ваш гений. Вы были бы ныне уже далеко и не принуждены ожидать всех тех изменений, что задержали Ваш отход из Польши, а судьба Баната не находилась бы под угрозой из‐за непростительного недомыслия 4 наших генералов. Пусть Ваша грядущая кампания будет такой же счастливой, какой она отныне представляется мне.

Теперь перемирия попросту запросят сами турки. Сказывают, что они отходят к себе. Посему мы только проиграем от этой передышки, в которую невозможно и поверить. Полагают еще, что после дня святого Димитрия[1444] турки, стоящие у Рябой Могилы, тоже могут исчезнуть.

Нет такой трудности, которой бы мы не могли устранить, дабы Ваше Превосходительство возжелало ради нашей пользы занять зимние квартиры в Молдавии. С минуты на минуту у меня еще будет курьер от Его Величества. Мой курьер будет у него завтра.

Нижайше молю Вас, господин маршал, забыть и простить мельчайшие неприятности, которые мы позаботимся устранить, и воздать должное почтительной преданности, с которой я имею честь быть,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой

Линь.

Яссы, 26‐е число (или 15 октября старого стиля).

П. А. Румянцев принцу де Линю, лагерь в Цецоре, 15(26) октября 1788 г.[1445]

Любезный принц!

Письмо принца Кобургского говорит не о том, что предполагала Ваша Светлость, но касается, как Вы увидите из приложенной копии, округов Молдавии, которые он полагает отвести себе. Удовольствуюсь лишь тем, любезный принц, что докажу Вам сопутствующей выдержкой из письма: отданный дивану приказ оставить земли по эту сторону Серета в его исключительное распоряжение не является по справедливости результатом наших предварительных договоренностей. Я целиком отдаю должное добрым намерениям принца Кобургского и его дружеской готовности устранить трудности, кои еще существуют в отношении снабжения моей армии. Но посудите сами, любезный принц, осуществима ли сделка, которую он мне предложил? Вполне возможно провести разграничительную линию по реке или иначе между двумя армиями, кои должны действовать раздельно, и таким образом установить по обеим сторонам различное военное управление. Но когда провинция управляется одним и тем же наместничеством, возможно ли делить ее так в экономическом отношении?

Диван, который распоряжается финансами Молдавии, управляет взиманием налогов и пошлин и устанавливает подати, может находиться только под единым началом. Сия неоспоримая истина исключает возможность экономического раздела. Итак, я смею уповать на Вашу дружбу, любезный принц, по которой Вы, встретившись при случае с принцем Кобургским, милостиво соизволите объявить ему о тех неприятностях и затруднениях, которые непременно воспоследуют из этого раздела. Вашей Светлости легко будет раз и навсегда убедить его предпочесть условия, наилучшим образом соответствующие совместным интересам двух союзных армий, то есть оставить мне экономическое управление Молдавией, заключив со мной постоянное соглашение о поставках, которые я мог бы по справедливости и равноправию делать для его армии. В противном случае, ибо какое бы то ни было вышеозначенное административное разделение представляется мне неприемлемым, я буду принужден вовсе отказаться от всякого содействия и, следовательно, от надежды прокормить свою армию в Молдавии.

На измышление, которое принц Кобургский прибавляет в своем письме, будто он отсылал подводы из округов, что он отводит себе, я должен ответить, что ни одна из них для наших нужд никогда не употреблялась и что до сего дня ими располагали исключительно господин генерал Спленьи и барон Карацай[1446].

Новость о замирении, достигнутом Его Императорским Величеством и великим визирем, якобы подтверждается. Таковое событие имело бы для меня величайшее значение. Нижайше прошу Вашу Светлость развеять мои сомнения по сему поводу, как только у Вас будет какое-либо более надежное доказательство.

Мне остается лишь повторить здесь заверения в неизменных чувствах моей преданности и глубочайшего уважения, с которыми я имею честь быть,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский

Лагерь в Цецоре,

15(26) октября 1788 года.

Его Светлости господину принцу де Линю.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 27 [октября 1788 г.][1447]

Господин маршал,

принц Кобургский только что сообщил мне весьма обнадеживающие известия о том, что Его Императорское Величество желает, дабы мы своими начинаниями убедили Ваше Превосходительство занять зимние квартиры в Молдавии, о чем мы просим как о единственной милости, так что я тороплюсь поделиться с Вами сими известиями, ожидая чести явиться завтра к Вам с поклоном вкупе с майором Фишером[1448].

Вы сами соизволите объявить принцу о том, что сочтете необходимым для своего квартирования, и решить, уместнее ли ему провести зиму в Валахии либо обезопасить в сих краях один из Ваших флангов, господин маршал, либо за нехваткой необходимого для Вашей армии провианта, от которого он готов отказаться, ему следует ограничиться прикрытием рубежей. Мне доносят, что так называемый принц Молдавский уже отступил к Галацу.

Хотя мне хорошо ведомо, что Ваше Превосходительство ни на мгновение не поддавалось соблазну поверить в приостановку военных действий, я имею честь вновь заверить Вас, что письмом от 19 октября Его Величество подтверждает, что одни только турки могут мечтать о перемирии.

Послезавтра я доставлю распоряжения Вашего Превосходительства принцу, и это послужит основой гармонии, устойчивого, согласованного, непреложного плана на пользу двум нашим империям.

Если бы не благосклонность Вашего Превосходительства к нам, все и повсюду следовало бы начинать сначала. Зима воздаст нам за несчастья потерянного для всех армий лета и обеспечит блестящую кампанию. Я имею честь быть с самыми искренними чувствами преданности, восхищения и почтения,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой

Линь

Яссы, 27‐е число.

П. А. Румянцев принцу де Линю, лагерь в Цецоре, 16(27) октября 1788 г.[1449]

Любезный принц!

Я тороплюсь поблагодарить Вашу Светлость за любезный способ, коим Вы соблаговолили известить меня о приятных новостях, полученных от Его Императорского Величества. Мое удовольствие тем сильнее, что, по моим ожиданиям, иные предметы, кои должны послужить основой столь желанной гармонии, не встретят более никаких препятствий. Поскольку Вы, любезный принц, внушаете мне надежду удостоиться чести принять Вас завтра у себя, я оставляю за собой право изустно изъясниться о средствах, кои почитаю наивернейшими для успеха, довольствуясь сегодня наслаждением вновь засвидетельствовать Вам свою неизменную преданность и глубочайшее уважение, с которыми я имею честь быть,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский

Лагерь в Цецоре,

16(27) октября 1788 года.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 19(30) октября [1788 г.][1450]

Господин маршал,

имею честь известить Ваше Превосходительство, что я сей же час уезжаю в Роман, где проведу пару дней в надежде, что туда прибудет мой курьер. Мой адъютант капитан Беттингер останется здесь, дабы получить и переслать мне приказания Вашего Превосходительства в случае, если таковые будут. Я имею честь поблагодарить Вас за обещания, предостережения и одолжения, которыми Вы пожаловали вчера в своей обворожительной беседе майора Фишера и меня. Мы посодействуем даже сверх своих обязательств порядку и безопасности Ваших зимних квартир. В этом и состоит цель моей поездки к принцу Кобургскому, а также в том, чтобы устранить злоупотребления и упрочить союз. Это будет легко сделать, поскольку мне ведомо благорасположение его помыслов.

Я имею честь испытывать в равной мере преданность и почтение и быть,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой

Линь,

генерал-фельдцейхмейстер

Яссы, 30 октября.

П. А. Румянцев принцу де Линю, лагерь в Цецоре, 20(31) октября 1788 г.[1451]

Любезный принц!

Пока я ожидал еще известий об отъезде Вашей Светлости из Ясс, я узнал от курьера, коему было поручено передать мне письмо от принца Кобургского, что Вы уже вернулись в Роман из названного города и что принц Кобургский намеревается сам туда отправиться, если уже не прибыл в сей час. Посему я откладываю ответ на последнее из писем, которое Вы соблаговолили мне написать, льстя себя надеждой на преимущество обсудить с Вами изустно его содержание. Я буду Вам по-настоящему обязан, любезный принц, если Вы изволите предупредить меня, смогу ли я питать столь приятную надежду и когда она может претвориться в жизнь. Я получу от этого удовольствие вдвойне, ибо я убежден, что Вы, любезный принц, даруете мне вместе с тем наслаждение повторить, сколь сильна и искренна моя преданность Вам, сообразная с глубочайшим уважением, которое Вы столь живо мне внушили и с которым я никогда не премину именовать себя,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

Граф Румянцев-Задунайский

Лагерь в Цецоре,

20(31) октября 1788 года.

Принц де Линь П. А. Румянцеву [Тыргу-Фрумос], 4 [ноября 1788 г.][1452]

Господин маршал,

Его Императорское Величество весьма рад, как Он изволит писать мне о том, моему приезду в армию Вашего Превосходительства и поручает мне передать Вам заверения в своих наилучших чувствах. Вот небольшая выдержка из Его письма[1453].

Я видел донесение из Трансильвании о том, что Мура-Жени[1454] наполнил склады провиантом. Я оставил принца Кобургского за расквартированием корпуса, настолько плотным, насколько это возможно, ожидая, пока Ваше Превосходительство получит приказания от своего двора и отдаст нам свои собственные.

Я буду иметь честь передать Вам завтра предложения принца Кобургского, в которых Ваше Превосходительство изменит, что пожелает, и обеспечит способы транспортировать через райю провиант, который Вы, наверное, прикажете доставить той стороной.

Приходят также донесения, что почти весь хотинский гарнизон и всякий, кто только может уйти, переправляется или готов переправиться через Дунай и многие уже ушли из Рябой Могилы. Я не сомневаюсь, что корпус Салтыкова добрался до Вашего Превосходительства. Имею честь повторить Вам заверения в чувствах преданности и почтения, с которыми я имею честь быть,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой

Линь

Тыргу-Фрумос, вечером 4‐го числа.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, понедельник [10 ноября 1788 г.][1455]

Господин маршал,

Если бы Ваше Превосходительство не получало вестей от своего двора и, по всей вероятности, изрядного количества сведений, которые появляются сами собой 10 ноября и доказывают, что, находясь вдали от армий, никогда не ведаешь их истинного состояния и что обстоятельства на войне, пока курьер скачет, меняются часто, я почел бы за честь известить Ваше Превосходительство о том, что узнал из полученных донесений.

Я вижу, что в Петербурге поверили, будто супостаты турки угрожают Польше вторжением, и хотят снять осаду с Очакова, в которой будто бы заняты четыре тысячи человек, и в прочие подобные истины.

Его Императорское Величество желает лишь, чтобы в грядущем году кампания была более удачной, и надеется, что ее основание будет заложено на зимних квартирах Вашего Превосходительства в Молдавии, как только этот край очистится от тех, на кого Ваше имя обыкновенно оказывает столь сильное действие.

Слышно мне, что на Севере зимой гремит гром. Если мирное соглашение не послужит отводом, весной ударит молния. Вижу многое, о чем говорить не могу, не будучи достаточно сведущ.

Всегда ли будет дано мне видеть, как Ваше Превосходительство оказывает милости тому, кто их заслуживает, и испытывать одни только чувства восхищения, преданности и почтения? С этим-то почтением я и имею честь быть,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой

Линь

Яссы, в понедельник утром.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 6(17) ноября 1788 г.[1456]

Любезный принц!

Вот письмо для Вашей Светлости из лагеря под Очаковом, только что доставленное с моей почтой.

Вести, переданные мне об осаде, говорят лишь, что до первого числа сего месяца не произошло ничего особенного, за исключением того, что наша артиллерия разрушила два бастиона: один с левой стороны, другой — с угловой. Но наше нетерпение и наши желания подпитываются лучшими упованиями. Хотя ненастье отложило приступ до названной даты, великое усердие и чрезвычайное рвение, царящие повсюду, утешают нас и умеряют между тем пылкие наши желания. А в пору, когда обстоятельства станут им благоприятны, мы сможем рассчитывать на самый скорый, верный и полный успех.

Имею честь быть с глубочайшим уважением,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский

Лагерь в Цецоре,

6 ноября 1788 года.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 10(21) ноября 1788 г.[1457]

Любезный принц!

Будучи привычен по необходимости стойко сносить суровую погоду сей поры, я все же с превеликим трудом перенес сегодняшнее ненастье, лишившись удовольствия принять Вас у себя, обожаемый принц. Я очарован тем, что, в свою очередь, послужу Вашим курьером и агентом и удостоюсь считаться расторопным и исполнительным в сей приятной должности, без промедления отправив Вам, любезный принц, прилагаемый при сем пакет, доставленный из Вены. Желаю, дабы соразмерно своей толщине он содержал множество интересных и удовлетворяющих Ваши желания сведений. Если же в нем по случаю найдутся известия, касающиеся нынешних дел, то я уповаю на дружбу Вашей Светлости, дабы по обыкновению получить уведомление о них.

Со своей стороны, я не имею сообщить Вам ничего нового, любезный принц, ни об Очакове, ни о бегущем неприятеле. Говорят, что у прекрасной души две страсти, одна из которых всегда должна утолять неудовлетворенность другой. Посему прелестям и красотам Ясс надлежит утешить Вас, любезный принц, в скуке столь скудного на военные дела и события времени.

Имею честь быть с глубочайшей преданностью и почтением,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский

Лагерь в Цецоре,

10 ноября 1788 года.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 19 [ноября 1788 г.][1458]

Господин маршал,

почитатель, курьер, секретарь, адъютант, агент и адвокат Вашего Превосходительства отправил свое письмо принцу, который непременно примет во внимание его ответы и исполнит его повеления. Я убежден, господин маршал, что Ваше намерение состоит в том, чтобы жить, даровать жизнь и судить исходя из этого самому, что будет необходимо дюжине тысяч австрийцев. Так как, по всей вероятности, диван получил от Вашего Превосходительства поручение [распорядиться] или наложить секвестр на часть финансов, принц не станет вмешиваться в сие дело. Поскольку Вы сами соблаговолили сказать мне, что не сочтете за дурное, если мы удовлетворим сперва собственные нужды, то Вы [простите], что мы возьмем все что только возможно от [райи], нисколько не препятствуя необходимому проходу Вашего Превосходительства и менее всего [рядом] с [проложенными путями]. Вы увидите, что мы так старались, дабы Вы все нашли в Молдавии, куда, как нам было известно, Вы должны были вступить, что господа Фабри[1459] и Метцбург[1460] не отдали ни одного [экономического] распоряжения, которое могло бы воспрепятствовать Вашим операциям.

Ныне, с отходом турок, Молдавия совершенно свободна и снабдит Вас всем, мы же удовольствуемся тем, что Вы оставите для нас.

Имею честь быть с почтительнейшей преданностью,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой

Линь

Яссы, 19‐е число.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, суббота 22 [ноября 1788 г.][1461]

Господин маршал,

я столь признателен Вашему Превосходительству за благосклонность, что одного слова от Вас, а главное, умения его сказать, достаточно, дабы я забыл о крепости Елизаветы, Очакове, степях и целом годе своей жизни. Именно так Ваше Превосходительство своим волшебством всегда будет склонять людей к тому, чего Вы пожелаете, и именно за это Ваша армия Вас обожает.

Посреди всех сих дел пришло лишь письмо из Вены, и то уж весьма давно, которым извещают меня, что маршал Ласси изнемогает от несправедливости, чинимой ему городом и страной, и что полагают, будто мир будет подписан сей зимой.

Если мои боевые деяния дадут мне несколько больше прав на дружбу Вашего Превосходительства, я завоюю больше, чем могли бы три империи, и стану счастливее, чем те, кто ими повелевает. По меньшей мере я испытаю удовольствие самому воздать должное всему, что привязывает, соблазняет и восторгает меня в особе, которая в выпадающих ей обстоятельствах всегда берет верх над происходящим.

Имею честь быть с нежным почтением,

господин маршал,

Вашего Превосходительства,

нижайшим и преданнейшим слугой

Линь

Суббота 22‐е.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, суббота 22 [ноября 1788 г.][1462]

Господин маршал,

Я весьма огорчен ненастьем и размытыми дорогами, из‐за которых вот уже два дня лишен счастья явиться с поклоном к Вашему Превосходительству.

Граф Траутмансдорф[1463] вкусит сие счастье и передаст вкупе с моим письмом письмо от принца Кобургского, который заверяет меня, что намеревается удовлетворить Ваше Превосходительство по всем пунктам. Он в то же время испытает великие затруднения в 4 староствах, ибо именно они поставляют более всего сена боярам, а если их оставить без сена, то они потеряют все свои конные заводы. Я вполне отвечаю за то, что ни один австриец не допустит ничего, что могло бы вызвать неудовольствие Вашего Превосходительства и нарушить ту гармонию, если таковая согласует план грядущей кампании, что придаст ей больше блеска в сравнении с нынешней.

Принц Кауниц и герцог Браганса[1464] дали мне необычайно лестные рекомендации для шевалье де Памплона[1465], отозванного в свои края, и были бы чрезвычайно признательны Вашему Превосходительству, если бы Вы соблаговолили, выдав ему свидетельство о благонравии, именовать его в нем капитаном от кавалерии. Это очень поспособствует его благосостоянию в иной армии.

Моя признательность будет равна тем чувствам, что меня переполняют, и глубокому почтению, с которым я имею честь быть,

господин маршал,

Вашего Превосходительства,

нижайшим и преданнейшим слугой

Линь,

исполненный желания быть рядом со своим другом и божественным покровителем, суббота, 22‐го числа, Яссы.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 12(23) ноября 1788 г.[1466]

Любезный принц!

Я получил вчера ответ на свое письмо от 7‐го числа, к которому Ваша Светлость проявила интерес как наилучший агент, адвокат и судья-посредник доброй гармонии.

Письмо вновь доказывает, сколь склонен принц Кобургский устранить все преграды и все поправить. Согласно моему образу мыслей, намерение стоит много, и на сей раз я снова удовлетворен им. И как не согласиться с объяснениями, которые выказывают столь решительное желание поддерживать и усиливать взаимное согласие?

Ничему не стоит удивляться, и менее всего — заблуждениям и злоупотреблениям непостоянного, слепого и неблагодарного люда. Такова судьба знаменитых мужей — нести безвинно ответ за превратности судьбы. На кого-то же их нужно списывать, а зависть и не помышляет обращать взор на безвестные имена.

Как ответить мне, предпочитаю я войну или мир? Не знаю. По склонности мне следует желать первой в надежде иметь случай принести пользу своему отечеству. А желание провести кампанию пред очами подобного Вам знатока сего искусства, любезный принц, чьими познаниями я мог бы воспользоваться, льстит сей склонности еще больше.

Но подчиняя свои собственные желания общественным и принимая во внимание политические невзгоды, грозящие всеобщей войной, я склонен вспомнить пословицу старых кумушек: худой мир лучше доброй ссоры.

Имею честь быть с искренней и неизменной преданностью, столь живо внушенной мне Вами,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский

Лагерь в Цецоре,

12(23) ноября 1788 года.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 14(25) ноября 1788 г.[1467]

Любезный принц!

Имея обычай сноситься с Вашей Светлостью и совещаться с Вами об интересах августейших союзников и успехах их оружия, я имею честь направить Вам прилагаемое письмо с летучей печатью и прошу переслать, ознакомившись с его содержанием. Если Вы, любезный принц, одобрите план, предложенный мной принцу Кобургскому, то Ваши глубокие познания, сила Ваших советов безмерно упрочат доводы, которые, как мне кажется, должны побудить Его Светлость принять их. Я также умоляю Вас, любезный принц, по-прежнему воздавать должное чувствам неизменной дружбы и глубочайшего уважения, с которыми я имею честь быть,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский

Лагерь в Цецоре,

14(25) ноября 1788 года.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 17(28) ноября 1788 г.[1468]

Любезный принц!

Вот ворох рукописных известий, которые я имею честь переслать Вашей Светлости. Возможно, среди них отыщется что-нибудь, что доставит Вам приятное мгновение.

Я имею просьбу к Вам, любезный принц, ибо Вами одним я интересуюсь: я хотел бы знать с большей определенностью, когда Ваша Светлость рассчитывает покинуть то место, где Вы оставите, как и повсюду, долгое воспоминание о своем пребывании и постоянные сожаления о его краткости. Мне это всего важнее, ибо в последнее время я горячо жажду получить сведения о дне Вашего отъезда, дабы не упустить выгодную возможность попрощаться с Вами и вновь уверить вслух в своих неизменных чувствах преданности и глубочайшего уважения, с которыми я пребуду всегда,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский.

Лагерь в Цецоре,

17(28) ноября 1788 года.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 18(29) ноября 1788 г.[1469]

Любезный принц!

Будучи живо тронут последними строками Вашей Светлости, напрасно старался бы я выразить Вам, сколь чувствительна для меня наша разлука. Все сложилось так, чтобы мои сожаления сделались еще более жгучими. В нынешних обстоятельствах я не стал бы считаться даже с интересами собственного сердца, если бы они по-прежнему не согласовывались отменно с общественными интересами. Никто не знает лучше Вас, любезный принц, искренность моих намерений. Ваша Светлость была наилучшим арбитром общего дела — дела сего несчастного края, которое я защищал единственно из побуждений равноправия, справедливости и нашей взаимной выгоды.

Дабы насладиться удовольствием видеть вновь того, кто вверил мне свою драгоценную дружбу, которую я сумел оценить и за которую я плачу нежнейшей преданностью, я бы рискнул отлучиться, невзирая на причины, что запрещают мне пока покидать лагерь в миг, когда всякого рода приготовительные установления еще не завершились.

Но я остерегся тех сердечных излияний и последствий того впечатления, что всегда производит на меня прощание с людьми, о расставании с которыми я со всей искренностью сожалею.

Примите же, любезный принц, пылкие пожелания, которые моя нерушимая дружба посылает Вам вновь: счастливейшего пути, здоровья, процветания, полнейшего успеха во всех начинаниях, желанных наслаждений — таков набросок, одно лишь чувство может его завершить, перо на это не способно.

Первым и главнейшим доказательством Вашего расположения ко мне, на которое я полагаюсь, любезный принц, будет Ваше изъявление Его Императорскому Величеству моего глубочайшего почтения, заверение и повторное уверение Его Императорского Величества, если Он соблаговолит [вспомнить] о своей дружбе ко мне, найдя для того удачные случаи, в том, что если в сию пору, обещавшую быть столь благоприятной для моего стремления выказать свою сильную приверженность Его августейшей особе, я совершил меньше, чем мне хотелось бы, то по крайней мере я утешаюсь тем, что употребил все усилия и все усердие и остатки способностей в совершенно новом для себя свете.

Что до плана моего двора на грядущую кампанию, то я не льщу себя надеждой ведать больше, нежели те дела, в которых мое разумение и мои скудные опыт и дарования, возможно, смогут считаться полезными. Во всяком случае, то, что мне будет ведомо и что может быть важным для сведения Вашей Светлости, я готов Вам сообщить, как я исполнял это в прошлом с подобной же поспешностью.

Рано или поздно истина пробьется сквозь тучи, что временно заслоняют ее, и встревоженный свет, избавившись от предубеждений, ошибок и иллюзий, отдаст наконец должное истинному усердию. Он узрит, какие принес жертвы и какие приложил усилия, дабы одолеть препятствия. Грядущему же надлежит изучать, вникать и судить о том, чего потребовали обстоятельства и каковы причины стольких событий, кои приписывают случаю. Оно не сможет позабыть обнародовать великие достоинства Вашей Светлости: восхищение, которого они удостаиваются, распространяется слишком широко. Я почту себя счастливым, если вместе с моими сожалениями Вы соблаговолите увезти и убеждение, что никто ими не преисполнен более меня и не заслуживает сильнее, чем я, зваться,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский.

Лагерь в Цецоре,

18(29) ноября 1788 года.

P. S. Позвольте, Ваша Светлость, прибавить к этому наилучшие пожелания господину Вашему сыну принцу де Линю, а также господину кавалеру де Родригесу[1470]: им обоим я желаю счастливейшего пути.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 30 ноября [1788 г.][1471]

Господин маршал,

и доныне Ваше Превосходительство осыпает меня милостями. К счастью, я не отказываюсь от удовольствия явиться к Вам с поклоном в Парафеевку, возможно, в более спокойный час. Нынче же я предпочитаю не прощаться с Вами окончательно и верить, что если мне придется задержаться на день или два, то я еще приеду в лагерь.

Между тем я был бы почти раздосадован, доведись мне вновь увидеть Ваше Превосходительство, которому мои сердечные излияния не доказали бы ничего, кроме того, что Ему уже известно: не бывало никогда человека исполненного большей нежности, признательности и обожания, чем я. Если Вам известно (а ведь невозможно, чтобы Вы этого не знали), какое действие Вы производите на Европу и Азию, всех турок и христиан в мире, Вам наверняка ведомо впечатление, которое Вы производите на меня.

Еще вчера я получил письмо от Его Величества от 16‐го числа[1472], которым он мне сообщает, что отправляется на третий день в Вену и желает иметь план кампании на грядущий год. Я только что отправил обратно Его курьера с сообщением, что было бы желательно, чтобы Ваше Превосходительство его составили, но что я полагаю сие невозможным, пока не будет взят Очаков и не придет конец хитростям господина фон Герцбергера[1473], которые так ловко отлучили Польшу и угрожают двум нашим империям.

Если бы Ваше Превосходительство были осведомлены о месте своего назначения и замыслах петербургского двора касательно турок или христиан, я почел бы за величайшую милость и полезнейшее для двух наших империй дело, если бы Вы соблаговолили из дружеских побуждений написать мне об этом нечто через месяц, дабы Его Величество мог рассчитывать на некое основание для своих операций.

Если же некто по незнанию или иные по небрежности не известят Его об этом вовремя, мы не сможем рассчитывать на большой успех, принимая во внимание местоположение наших держав. Я оставляю на усмотрение Вашего Превосходительства все, что Вы сочтете возможным позволить себе исполнить ради общего блага. Да пребудет Ваше драгоценнейшее здоровье неизменным, равно как и слава, которую никто никогда не сможет поколебать и которая вкупе с Вашим образом мыслей ставит Вас выше всяких происшествий, как я имел честь говорить Вам о том.

Я также имею честь заверить Вас, что никак невозможно выразить вполне Вашему Превосходительству все мои сердечные заботы о Вас и что совершенно нечего добавить к восхищению, преданности и почтению, с которыми я имею честь быть,

господин маршал,

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой

Линь

Я намереваюсь отправиться завтра на рассвете. Не будет ли Ваше Превосходительство столь любезным отправить сие письмо императрице с первой же своей почтой?

Яссы, 30 ноября.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Яссы, 27 ноября (8 декабря) 1788 г.[1474]

Любезный принц!

Будучи убежден, что, получив прилагаемые при сем письма, присланные мне из Вены, Вы не сможете удержаться, любезный принц, от воспоминаний о счастливом времени, когда мне выпала удача быть рядом с Вами, я безмерно радуюсь ошибке тех, кто полагает, что Вы все еще здесь. Мне самому приятно предаваться сей иллюзии, хотя мне остаются лишь сожаления истины, сии глубокие сожаления о Вашем отсутствии, с каждым днем все крепче подтверждающие силу и глубину моей приверженности Вашей Светлости, и сие искреннее, сильное и неизменное уважение, с которым я имею честь пребывать всегда,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский.

Яссы, 27 ноября 1788 года.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Яссы, 7(18) февраля 1789 г.[1475]

Любезный принц!

Меня одолевало сильное беспокойство относительно путешествия Вашей Светлости, ввиду тягот и опасностей, коим чрезвычайная суровость сей поры подвергала Вас. Теперь с подобной же радостью получил я от Вас самого подтверждение Вашего благополучного прибытия в Вену. Я весьма признателен, любезный принц, за сие известие и безмерно тронут любезными строками, коими Вы соизволили напомнить мне о минутах, которые я имел честь провести с Вами в лагере. Решительно, я никогда не смогу утратить воспоминание о столь приятном, увлекательном и полезном общении, коего я был удостоен когда-то по дружбе Вашей Светлости. Таково наслаждение, что сердце сохраняет для памяти.

Мои искренние пожелания сопровождали Вас в пути, любезный принц. Они последуют за Вами повсюду, где Вас станут ценить и обожать, и мое наслаждение будет полным, если Вы соблаговолите по-прежнему воздавать должное моим чувствам и оставаться уверенным в нерушимой дружбе и глубочайшем уважении, с которыми я имею честь быть,

любезный принц,

Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Румянцев-Задунайский.

Яссы, 7 февраля 1789 года.

Письма, сочиненные принцем де Линем для эпистолярных мемуаров «Реляция моей кампании 1788 года против турок» (1801)

Принц де Линь П. А. Румянцеву [ноябрь 1788 г.][1476]

Господин маршал,

Ваше Превосходительство заметит, что моя приверженность Вам уже произвела некое действие. Вот 2000 казаков, которых я с такой настойчивостью просил. Если князь Потемкин и вправду хотел приуменьшить славу того, кто одержал победы при Кагуле и Ларге, Вы, господин маршал, легко сможете наказать его, славу эту преумножив. Отомстите за себя: разбейте горстку варваров, которых одно Ваше имя обратит в бегство. Боевой дух Вашей армии и Ваш победный вид всегда позволят Вам брать верх при одном появлении. Я же стану свидетелем того, как Вы вновь пожинаете лавры, и, быть может, внесу свою лепту, передавая повсюду Ваши приказания. Великий муж, чьи увлекательные и назидательные беседы пленяют меня всякий день, впредь станет получать от меня вместо докучливых просьб лишь знаки восхищения.

Принц де Линь П. А. Румянцеву [ноябрь 1788 г.][1477]

Господин маршал,

Сколь сладостно быть обязанным тому, кого обожаешь, любишь, если осмелюсь так выразиться, и уважаешь. С изрядным удовольствием вижу я, что наша участь зависит от милостей Вашего Превосходительства австрийцам и от Вашей приверженности особе Его Императорского Величества, испытывающего к Вашему Превосходительству соразмерные преданность и доверие, — этим все сказано. Я вполне постигаю, что подвигло Ваше Превосходительство отозвать 4 батальона, дабы собрать свою армию воедино: таково было следствие первого плана операций, в котором невозможно было предусмотреть, что я буду настолько удачлив, что сумею добиться от Его Императорского Величества, дабы он обратил оборонительные действия принца Кобургского в столь блестящие и столь успешные наступательные операции.

Князь Потемкин совершенно убежден, что Его Императорское Величество одобрит и пожелает скорейшей переправки одного из военных корпусов Вашего Превосходительства через Днестр. Он позволил мне сообщить об этом Его Императорскому Величеству, к которому я отправил курьера с доброй вестью, будучи уверен, господин маршал, что Вы соблаговолите согласиться.

Его Величество прислал ко мне третьего дня курьера, дабы засвидетельствовать мне свое удивление и некоторое неудовольствие, оттого что он полагает, будто принц Кобургский не получит поддержки. Я отправил Ему план операций, который, кажется, ограничивает позиции Вашего Превосходительства Бугом и Днестром, поприщем чересчур узким для Вашего гения.

Ваши действия между Днестром и Прутом, последствия которых будут равнозначны прикрытию осады Очакова, гарантируют нам завоевание Молдавии или, точнее, предоставят ее в распоряжение Вашего Превосходительства, ибо именно Вам мы будем обязаны сохранением наших преимуществ. Я уже также известил об этом Ее Императорское Величество. Сия августейшая государыня с радостью узрит, как спокойствие водворяется в наши умы, и ощутит вновь, скольким она обязана Вашему Превосходительству, разделив сей раз это чувство с моим государем. Я льщу себя надеждой, что наше пятитысячное войско еще стоит в Яссах. Если бы вдруг превосходящие силы вытеснили его оттуда, оно могло бы незамедлительно вернуться, совершив диверсию либо соединившись с корпусом Вашего Превосходительства.

Одно Ваше имя произведет нужное действие: пусть только Ваши войска перейдут реку между Бендерами и Хотином, а то и в ином месте, где Вы сочтете нужным, и Хотин наверняка сдастся сам.

Прошу прощения у Вашего Превосходительства, что долго распространяюсь о предмете, столь хорошо Вам известном: сердце солдата, вдохновленное Вашей доброй славой, говорит от избытка чувств.

Я имею честь быть с глубочайшим почтением, / господин маршал, и т. д.

Граф Иван Петрович Салтыков (1730–1805)

Генерал-аншеф (1773), генерал-адъютант императрицы (1784), генерал-губернатор Владимирского и Костромского края (1784–1787), генерал от кавалерии и киевский губернатор (1796), генерал-фельдмаршал (1796), генерал-губернатор Москвы (1797–1804). Свойственник графа А. П. Шувалова. Был женат на графине Дарье Петровне Чернышевой (1739–1802), с которой в 1780–1782 гг. путешествовал по Европе; супруги жили в Париже, Лондоне, Вене. Участник двух Русско-турецких войн. 21 июня (2 июля) 1788 г. дивизия графа Салтыкова, насчитывавшая десять тысяч человек, соединилась с австрийскими войсками под командованием принца Кобургского и участвовала в осаде Хотина, который был взят 18(29) сентября 1788 г.

Принц де Линь И. П. Салтыкову, Елисаветград, 9(20?) марта [1788 г.][1478]

Господин граф,

Прошу Ваше Сиятельство милостиво принять господина барона Герберта, подполковника из Хорватии, направленного вместе со мной Его Императорским Величеством на службу в русскую армию и отвечающего за согласие и единство двух дворов. Поскольку Ваш корпус, господин генерал, соседствует с австрийцами и Вам не раз предоставится оказия давать барону Герберту приказы, кои Вы сочтете служащими на пользу двух империй, мы оба подумали, что Вы соизволите принять его в Вашем штабе.

Надеюсь иметь честь засвидетельствовать Вам мое почтение, когда обстоятельства это позволят, и с особенным удовольствием вновь увидеть на войне давнего, доброго и любезного знакомого, коего в прошлом году я имел счастье недолго лицезреть в Москве. Будьте уверены, господин генерал, в моих чувствах, кои я питаю к Вам уже с давних пор, равно как и доверие, залогом коего является Ваша блистательная служба. Мне бы хотелось добавить к выражению моей нежной привязанности заверение в уважении к Вашим талантам и в том особливом почтении, с коим я имею честь пребывать,

господин граф, / Вашего сиятельства смиренный и покорный слуга

Принц де Линь

Елизаветгород, сего 9 марта

Александр Николаевич Самойлов (1744–1814), имперский граф (1793)

Генерал-поручик (1787), участвовал во взятии Очакова (1788, командовал колонной левого крыла), Бендер (1789) и Измаила (1790). Кавалер орденов Св. Георгия, Александра Невского, Владимира и Андрея Первозванного. Правитель дел Совета при Высочайшем дворе (1776–1787), генерал-прокурор Правительствующего сената (1792–1796). Написал биографию своего дяди, князя Г. А. Потемкина. В 1786 г. женился на красавице княжне Екатерине Сергеевне Трубецкой (1763–1830), кружившей головы мужчинам. Князь Потемкин оказывал ей знаки внимания, как всем своим племянницам. Принц де Линь посвятил Самойловой стихи[1479]. Он писал сыну Шарлю (лагерь под Очаковом, 30 июля [1788 г.]): «Госпожа Самойлова, другая племянница, была еще прекраснее. Однажды в этой пустыне я представил ей в лицах пословицу. Ей понравилось, и она попросила сочинить загадку для меня»[1480].

Граф Роже де Дамас, поступивший на русскую службу благодаря покровительству принца де Линя, уверяет, что Самойлова не осталась равнодушной к нему под Очаковом осенью и зимой 1788 г.:

Я надеялся, что если буду настойчив, то они [племянницы Потемкина] будут сопротивляться не столь долго, как город, и мои старания и заботы принесут успех у одной из них. <…>

Племяннице князя пришлось переехать в лагерь к мужу (командиру левого крыла), а мне пробираться к ней, рискуя замерзнуть в снегу; ей было приятней принимать меня, когда мы жили рядом с палаткой ее дяди[1481].

А. Н. Самойлов принцу де Линю [лагерь под Очаковом, 8(19) декабря 1788 г.][1482]

Принц попеременно обожаемый и несносный, обожаемый за изящество, несносный по причине легкомыслия, узнайте от меня самого, что невзирая на то, что Вы меня забыли, я пожелал до конца заслужить Ваши милости и не позволить Вам раскаяться в том, что Вы мне покровительствовали. Я имел счастье снискать одобрение армии за то, как повел батальон гренадеров, набранный в четырех полках князя[1483], на позавчерашний приступ, вернее сказать, на позавчерашнюю резню, бойню; город был атакован со всех сторон восемью колоннами, из коих две взобрались по разрушенной стене слева почти возле того места, где принц Нассау хотел проделать брешь[1484] и напротив траверса Салуского[1485]. Наша колонна была справа, слева от той, что под командованием Палена[1486] атаковала Гасана-пашу[1487]. Моей колонной командовал господин Ле Вофф[1488], а общее командование осуществлял принц Ангальт[1489], командовавший также и другим флангом, соседствовавшим с нашим. Признаюсь Вам прямо, что я первым достиг оборонительного рва под страшным огнем пушек и мушкетов. Частокол был огромным, а стена слишком длинной, чтобы ее обогнуть; я предложил моим гренадерам прыгнуть в ров и затем встать на плечи друг другу: все прошло без малейшей помехи, в одно мгновение я переправил почти половину гренадеров, с коими направился прямо к воротам города, велев моему майору вести ко мне остальную половину; я увидел, как турки бежали из города, вернее пытались спастись от моих войск, уже ворвавшихся в город через пролом, эти минуты были ужасающими, не могу описать Вам, какая была резня, мост, дорога в одно мгновение были покрыты трупами, только в этом месте более шестисот турок остались лежать на месте, они дрались как бешеные, но пали, зажатые с двух сторон, около шести тысяч турок и более двух тысяч русских были убиты за час десять минут, что длилась атака. Мы хорошо сделали, пойдя на приступ, так как у них оставалось провизии еще на год, я рад, что все кончилось, доволен, что остался цел и невредим, и в восторге от того, что смог заслужить добрые слова, Вам расскажут подробности, на кои у меня нет времени, ибо оно истекло, могу, впрочем, добавить, что в городе было одиннадцать тысяч воинов и примерно 25 000 жителей.

До свидания, милый принц, дозволит ли мне мой добрый ангел увидеть Вас нынешней зимой, сие мне пока неведомо. Если бы Вы написали два слова графине де Симиан[1490], вернее господину дю Шатле[1491], то этим премного меня бы одолжили.

Вы ведь знаете, что надо его поздравить с королевской гвардией.

А. Н. Самойлов принцу де Линю, Бендеры, 16(27) декабря [1790 г.][1492]

Принц, Ваш сын заверил меня, что Ваше Высочество порой вспоминает о нас, сия новость доставила мне премного удовольствия, ибо моя преданность Вам неизменна, любезный принц. Вот еще один штурм[1493], во время которого мне выпала честь командовать, как и при взятии Очакова, левым флангом. Господин Бюллер[1494] будет иметь честь сообщить Вам о нашей победе, а я ограничусь тем, что заверю Вас в том, что во всех случаях я стараюсь заслужить благоволение и уважение, коими Вы меня удостоили. Я в Бендерах[1495], откуда незамедлительно уезжаю в мои поместья, где в настоящее время находится моя жена. Иначе она бы Вам написала и, быть может, даже упрекнула Вас в непостоянстве, ибо о ней так же забыли, как и обо мне, имевшем честь быть наперсником Вашего Высочества.

Я ничего не говорю о господине Вашем сыне, принц: это маршал[1496] должен воздать ему должное за его наследственную храбрость, дарования и воинский талант! Я только напомню о том дне, когда Ваше Высочество получило известие о взятии Шабача[1497]: то же чувство должно нынче заставить биться Ваше сердце. Простите, любезный принц, мой плохой почерк. Более красивые и четкие буквы не смогли бы выразить мои почтительные чувства и искреннюю преданность, с коими я буду до моего последнего вздоха в моей жизни,

любезный принц, / Вашего Высочества преданнейший слуга

Александр Самойлов.

16(27) декабря, Бендеры

Барон Георг Магнус Спренгтпортен (Егор Максимович Шпренгтпортен, 1740–1819)

Шведский военный и государственный деятель, авантюрист по натуре. В 1786 г. написал проект об отделении Финляндии от Швеции и создании независимой республики и перешел на русскую службу. Получил звание генерал-майора, 600 душ и жалование в 4000 рублей. Участвовал в Русско-шведской войне 1788–1790 гг. Швеция заочно приговорила его к смертной казни за измену. Поехал в Европу, жил на водах в Теплице в Богемии, подружился с Джакомо Казановой и принцем де Линем. Павел I произвел его в генерал-аншефы и отправил с дипломатической миссией в Париж (декабрь 1800 г. — январь 1801 г.) для освобождения русских пленных. Александр I поручил ему военно-стратегический осмотр азиатской и европейской России (1802–1803). После Русско-шведской войны 1808–1809 гг., когда Россия захватила Финляндию, Спренгтпортен стал ее первым генерал-губернатором, получил графский титул. Швеция считает его изменником, Финляндия — национальным героем[1498].

В письмах Казановы, Линя и Спренгтпортена они нередко вспоминают друг о друге:

Значит, наш любезный генерал уехал <…> я написал письмо в Россию, кое, надеюсь, возымеет действие (Линь Казанове, Вена, 24 января 1796 г.)[1499]

Переписка с Вами, любезный генерал, была бы для меня целебной и поучительной, если бы я мог понять Ваш почерк. Я угадал почти все, за исключением восьми или десяти слов, и заметьте, что я не люблю гадать, ибо принужден пребывать в нерешительности. От Вас я хочу только ясности, как от принца де Линя, чьи печатные сочинения[1500] я читаю с наслаждением, а очаровательные письма вгоняют меня в тоску. Подумайте: писать разборчиво зависит только от Вас, и нет ничего обидного в моей просьбе, ибо мне дороги все излияния Вашей души; если бы Вы заикались, я бы не осмелился просить Вас расслабить мышцы языка, но поелику Господь даровал Вам способность столь ясно говорить, почему в знак признательности Ему не писать столь же четко? Мне кажется, что Вы мучаете меня. Точки над i придуманы, чтобы указывать читателю букву, но если черточки не перпендикулярны, то я теряюсь: слово изменилось, и я случайно читаю иное (Казанова Спренгтпортену, 18 августа 1795 г.)[1501].

Я сам принесу Вам письмо принца де Линя (Спренгтпортен Казанове, б. г.)[1502].

Принц де Линь Вас любит по-прежнему и поручает Вам это сказать в продиктованном им письме, ибо у него еще слишком болят глаза, чтобы самому это сделать. Передайте от меня приветы всей любезной семье, когда будете писать принцу Клари, о котором я почтительно вспоминаю (Спренгтпортен Казанове, 1 февраля 1798 г.[1503]).

Юный внук принца де Линя, Шарль-Жозеф Клари пишет в дневнике:

Господин Амбрози[1504], господин де Валльштейн[1505] и Казанова обедали здесь; после обеда представили господина Спренгбодена, русского генерала <…>. Дедушкин почитатель, он [Казанова] воспламеняется, когда говорит о его книге о садах, о коей сделал несколько замечаний[1506]. <…> Он сравнивает дедушкин почерк с прыжками блохи (30 июня 1795 г.).

Казанова обедал сегодня у генерала Спренгпортена. Перед этим зашел к маменьке[1507]. Он с жаром рассуждает о дедушкиной книге. Он пишет замечания (7 августа 1795 г.)[1508].

Георг Магнус Спренгтпортен принцу де Линю, 1 января 1798 г.[1509]

Если бы я, как намеревался, написал Вам, любезный принц, в прошлую пятницу, я бы не испытал удовольствия начать новый год с благодарности Вам за новые знаки благорасположения, кои Вы явили мне в своем письме от 26‐го числа. Вот и канул незаметно в прошлое сей краткий отрезок диковинной вечности, но события, коими он был отмечен, не скоро сотрутся из памяти людской.

Сколь многого меж Москвой и Римом не увидели мы, любезный принц, и еще больше могли бы узреть, а ведь сии события пролились на нас золотым дождем. Если бы посреди стремительной круговерти дел человеческих сумели Вы, благодаря проигрышной отваге Вашего мудрого Франца II, отвоевать свой очаровательный Белёй или по крайней мере нечто подобное ему, я бы утешился в потере изрядного пенсиона, коего лишила меня экономность моего [богатого?] и милостивейшего Павла I. Ибо наконец решено, что я отныне смогу поддерживать свое жалкое существование лишь на обычное жалованье генерал-лейтенанта на русской службе, без учета обменного курса и без столовых денег, то есть на все про все 2700 рублей ассигнациями, на которые не больно разгуляешься.

В сем мире следует утешаться во всем, и с сего дня я, сказав последнее прости [и восхитившись двум указам?], отправляюсь в отставку, как следует поступать старому солдату, лишенному возможности жить в столь обширной компании. Единственное затруднение печалит меня в сей метаморфозе: как поступить мне со своим верным [Аароном?], коему состояние мое не позволяет более давать в год 350 рублей и стол? Вам ведомы его достоинства, а славный Лети-Свисти[1510] должен знать еще лучше его нрав, который под грубым обличием скрывает доброе сердце. Преданно и споро исправлял он ответственную службу во многих знатных домах Санкт-Петербурга. Он смотрел за гардеробом у обер-шталмейстера[1511] и был дворецким у детей Петра Разумовского[1512]. Жена, женщина не менее достойная, несколько старше его и шьет модные одежды. Она ходила в фаворитках у супруги обер-шенка[1513] и занималась воспитанием девиц, что жили у ней в семье, и своей любимой калмычки. Кажется, таковая чета не испытает затруднений отыскать себе место. Но им обоим не следует искать его в России, и посему, коли бы возможно было подыскать им место в Вене или Праге в каком-нибудь хорошем доме, я был бы весьма рад. Поговорите о том с Вашим свойственником Вальдштейном, дражайший принц, Вы меня чрезвычайно одолжите.

Сколь долгим вышло сие письмо о столь ничтожном предмете, коим я докучаю Вам, но Ваша неисчерпаемая милость ко мне внушает мне надежду, что Вы простите своему…

Александр Васильевич Суворов (1730–1800)

Генерал-аншеф (1786), генерал-фельдмаршал (1794), генералиссимус (1799), генерал-фельдмаршал Священной Римской империи и Великий маршал войск пьемонтских (1799). В октябре 1789 г. полководец был возведен в графское достоинство Священной Римской империи и Российской империи с титулом Суворов-Рымникский, а в 1799 г. стал князем Италийским.

Внешне принц де Линь и Суворов относились друг к другу с симпатией. Они постоянно подшучивали друг над другом и в этом стиле обсуждали военные и дипломатические вопросы, касающиеся взаимодействия союзных войск. Однако принц де Линь написал в донесении Иосифу IІ (лагерь под Очаковом, 11 августа 1788 г.), что 7‐го числа Суворов, напившись с утра, атаковал без приказа Потемкина турецкие укрепления, был ранен в шею и потерял 280 человек убитыми и 260 ранеными[1514].

В свой черед, Суворов не воспринимал всерьез высокие звания и военные таланты принца. Прибыв 15(26) марта 1799 г. в Вену для командования русско-австрийскими войсками, он остановился в доме посла графа А. К. Разумовского. По свидетельству А. И. Рибопьера, «увидав принца Де-Линя, которого знавал со времен турецких войн, он ему поклонился, приговаривая „Здравствуйте, господин фельдмаршал с острова Цитеры“»[1515]. Суворов повторил шутку из письма 1789 г.: «Обожают тебя Нимфы Цитерские». Принц обиделся, ибо безуспешно просил австрийского императора, а позднее Павла I причислить его к действующей армии. Он припомнил это в «Отрывках из истории моей жизни»:

Я уже поминал Суворова, с коим был бы рад пребывать в добрых отношениях, ибо он, верно, помнил, как однажды рухнул пьяным на плечо Екатерины IІ. Я успокоил его, говоря о великих услугах, им оказанных. Но этот человек, яд истории, которая запечатлеет лишь великие дела, свершенные благодаря доверию, кое внушало его имя, шарлатанству, экстравагантным манерам, набожности, доблести и ранам, когда он пропускал рюмку, был зол. Он приметил, что я не благоволил к нему, и в своей манере, столь мне знакомой, спросил при всех: «Князь, Вы всё так же славно служите Аполлону и любви?» Я разозлился из‐за того, что он не мог упомянуть Марса, ибо мешал мне служить ему, и когда он прибавил: «Вот уже десять лет, как мы не виделись», «Более того, господин маршал, — ответствовал я, — ни разу с того дня, как Вы уехали из очаковской осады в Кинбурн[1516]». Чтобы напомнить, как его отослали из армии в наказание за совершенную им глупость, из‐за которой мы в четверть часа потеряли тысячу человек[1517].

Оригиналы пяти писем не найдены; сохранились только русские переводы ХІХ в., которые мы воспроизводим.

В декабре 1790 г. Суворов написал сыну принца де Линя Шарлю, отличившемуся при взятии Измаила; ответное благодарственное собственноручное письмо хранится в Петербурге[1518].

Принц де Линь А. В. Суворову [ноябрь 1789 г.][1519]

Любезный мой брат Александр Филиппович[1520]! Любезный зять Карла XII[1521]! Любезный племянник Рыцаря Баярда[1522], потомок де Блуаза и Монмана[1523]! Ты заставил меня проливать слезы чувствительности и удивления. Надеюсь с тобою же вместе проливать и кровь неверных батальоном-каре[1524], который никогда не остается пуст, ибо всегда будет наполнен твоею благоразумною храбростью. Увидишь меня подражателем тебе сколько возмогу, обнимая тебя от всего сердца, подражателем славе Императрицы нашей, нашего Князя[1525], нашей с тобою собственной. Уповательно, что скоро будет еще чем похвалиться. Ты оправдал мою догадку, любезный сотоварищ, когда слушал слова людей, что они говорили о тебе. Кажется мне, что могу подобного ожидать и от тебя несколько дружбы ко мне во мзду наижарчайшего моего к тебе привержения.

А. В. Суворов принцу де Линю [ноябрь 1789 г.][1526]

Любезный мой дядя! отрасль крови Юлия Цезаря, внук Александров, правнук Иисуса Навина! Никогда не прервется мое к тебе уважение, почтение и дружество: явлюсь подражателем твоих доблестей героических. С радостью, с обычайным нашим хладнокровием, при содействии силы, оросим мы плодоносные поля кровию неверных, которою покроются они так, что после ничего уже на них расти не будет. Толстый и плотный батальон-каре, развернутый фалангою, решит судьбу. Счастье поможет нам. Пожнем колонну огромную и колыхающуюся, подобно как бы ударяло во оную великое стенобойное орудие. Во вратах, в которых душа оставила тело Палеологов, будет наш верх[1527]. Там-то заключу я тебя в моих объятиях и прижму к сердцу, воскликнув: я говорил, что ты увидишь меня мертвым или победоносным. Слава обоих наших Юпитеров, Северного и Западного, и Антуанетты[1528], подобной Юноне, обоих Князей наших и собственная наша с тобою слава как некий гром наполнит нас мудростью и мужеством. Клеврет знаменитый, имеющий чистое сердце, чистый ум! Ты — Сюлли Великого Иосифа! Марс — родитель твой. Минерва родила тебя. Обожают тебя Нимфы Цитерские. Внутренние изгибы сердца твоего устроены только для вмещения чести, славы, прочные владычицы вселенной. Ты, как осторожный Улисс, преданный Великому Иосифу, как великодушный лев — укротитель неверных. Страна Бельгская усердствует к тебе, ты ее опора, ты будешь для нее соединителем между нею и престолом[1529]. Имя твое сопровождаться будет от столетия к столетию, самые судьбы участвовать в том станут. Провидение печется о продолжении лет твоих.

Принц де Линь А. В. Суворову [Вильно], 25 февраля 1791 г.[1530]

Любезный товарищ генерал-аншеф, ибо уже более тридцати лет Ваши истинные товарищи суть Александр и Карл ХІІ.

Я шлю Вам столько же поздравлений, сколько и благодарностей за прелестное письмо, которым Вы удостоили моего Шарля, а равно и за оказанную Вами ему милость принять участие в штурме, который еще более возвышает, если только сие возможно, Вашу славу и славу нашей доблестной и величественной Российской империи.

Вы делаете честь нашей империи на скамье графов. Их на ней было бы меньше, если бы каждый должен был совершить сотую часть того, что совершили Вы, но Вы уже сидели на скамье Великого Конде[1531], Густава Адольфа[1532], Евгения[1533].

Будьте уверены, любезнейший граф, что у Вас никогда не было большего почитателя, нежели я. Я предсказал то, что Вы совершили, и предсказываю еще Ваше вступление в Константинополь. Если бы нашлись те, кто мне поверит, как бы ни малы они были числом, я бы отправился в их обществе, дабы выпить с Вами за здоровье Екатерины Великой на равнинах Софии[1534]. Черт бы побрал политику! Любите меня по-прежнему хоть немного. Дружба такого человека, как Вы, приносит, помимо удовольствия, честь и награждает патентом достоинства.

Я имею честь быть с глубочайшей и почтительнейшей преданностью Вашего Превосходительства и т. д.

А. В. Суворов принцу де Линю, Варшава, 20(31) декабря 1794 г.[1535]

Любезный принц, милый друг.

Если мой ответ по примеру Вашего прелестного письма непременно должен носить печать гения, то мне лучше бы отложить перо. Но если в сем деле способна помочь добросердечность, то я все же решусь говорить.

Это мне следует гордиться любовью Вашей Светлости. Друг, подобный Вам, любезный принц, бросает вызов самой дружбе.

Если бы когда-нибудь судьба и выбор моей государыни направили меня в рейнскую армию, я бы исполнил свой долг, оставив прочее на попечение провидения, будучи уверен в неминуемости успехов, лишь бы только какой-нибудь герой, подобный Вам, любезный принц, соединил свои труды с моими.

Относительно ужасов и ошибок положимся, любезный принц, на обстоятельства более благоприятные. Пускай между тем дружба утешит нас. Нет под луной такой беды, что не забудется рядом с таким другом, как Вы.

Сохраните еще надолго, милый принц, сию обворожительную веселость, сию душевную безмятежность, с которой никогда не стареют, и соблаговолите часто подавать мне ее знаки, представляя случаи повторить Вам, любезный принц, заверения в полной преданности и нежной дружбе, которые внушает мне Ваша особа и с которыми я имею честь пребывать вовек,

любезнейший принц, / Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой.

Суворов-Рымникский

А. В. Суворов принцу де Линю, Варшава, 24 января (4 февраля) 1795 г.[1536]

Милый принц! Любезный Пилад!

Отчего Вы столь упорно молчите? Перестал ли я быть Вашим Орестом? Друзья должны делить меж собой все радости и невзгоды подлунного мира.

Каков же был день 2 февраля нового стиля, любезный принц! Твой друг был удостоен портрета своего августейшего монарха[1537], каждая черточка которого светится его великодушием! Я пал ниц в молчании и не загадал иного желания, как только чтобы мой Пилад был сему свидетелем.

Увы! Оттого ли это, что не бывает полного удовольствия, и посему, любезный принц, я становлюсь достойным сего драгоценного дара? Отчего же судьба столь сильно отдалила меня от южных безбожников[1538]? Если когда-нибудь она приведет меня к ним, то или я погибну, или Германия и мое отечество лишатся врагов.

Несчастная Голландия! Нужно ли было добывать независимость ценой такой крови, дабы пасть потом жертвой карманьольцев[1539]?

Ах, спрячем сию картину — она ужасна! Пусть царят гармония, любезный принц, отвага, и прежде всего план наступательных операций, который следует открыть каким-нибудь блестящим ходом, и все переменится.

Прощайте, мой милый Пилад, получите все мои пожелания и верьте, что до конца своих дней я пребуду с неизменной приверженностью,

любезный принц, / Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

граф Александр Суворов-Рымникский.

P. S. Увлекшись, я позабыл сказать Вам, что Эльснер[1540] твой назначен адъютантом в Херсонский гренадерский полк, отвага его и поступки довершат начатое.

А. В. Суворов принцу де Линю, Варшава, 1(12) мая 1795 г.[1541]

Милый принц.

Я восхищен и горд, любезный принц, наслаждаясь Вашей дружбой. Вы в совершенстве владеете счастливым искусством говорить с сердцами. Гениальные порывы в речах чувствительного философа вызывают безмерный интерес, ибо никакое наслаждение не сравнится с тем, что испытывают два друга, умеющих оценить один одного.

Ваш господин фон Ваде[1542] воистину добрейший человек. Впрочем, одного того, что Ваша Светлость соизволила мне о нем сказать, уже было бы достаточно для доказательства сего факта. Он уже имел честь послужить бессмертной Екатерине, и я и впрямь мог определить его сразу лишь капитаном в кавалерию, однако я тешу себя надеждой, что моя добрая воля и его поступки доставят ему вскорости майорский чин.

В тот миг, как я пишу Вам, любезный принц, в некоторых германских краях лавр уже уступил место оливе[1543]. Пусть она цветет, лишь бы не было от этого бесчестья сынам великого Германа[1544]. Мне безмерно люба слава оружия, но я охотно пожертвовал бы ею ради счастья народов.

Прощайте, милейший принц, примите мои наилучшие пожелания и будьте уверены, что я имею честь питать к Вам навек непоколебимую преданность и быть,

любезный принц, / Вашей Светлости

нижайшим и преданнейшим слугой

Суворов-Р[ымникский].

Его Светлости принцу де Линю.

А. В. Суворов принцу де Линю, Варшава, 8(19) мая 1795 г.[1545]

Милый принц,

Никогда черт не бывает страшен так, как его малюют. По крайней мере против нашей переписки его клевреты совершили лишь половину зла, ибо одно из Ваших любезных писем прибыло по назначению. Оно датировано 27 марта, и говорится в нем также о внуке английского маршала[1546], и я надеюсь, что в сей час Ваша Светлость должны были получить мой ответ.

Моя приверженность всему, что интересует Вас, милый принц, и мое желание заслужить Ваше одобрение могут сравниться лишь с глубокой привязанностью и нежной дружбой, с которыми я имею честь быть,

моего очаровательного принца

нижайшим и преданнейшим слугой

Суворов.

Его Светлости принцу де Линю.

Принц де Линь А. В. Суворову, Вена, 13 ноября 1796 г.[1547]

Господин фельдмаршал,

Когда представляется случай напомнить о себе своему герою, я его не пропускаю. Потомок маршала, который был столь многим обязан Вашему Превосходительству, хлопочет о маленькой прибавке, чтоб получить повышение. Я был бы крайне благодарен Вашему Превосходительству за содействие. Ясно видно, что Север спокоен, так как я не знаю, где Вы находитесь в данную минуту. Ваше Отечество и три соседних великана — Персия, Китай и Византия — не решатся беспокоить. Примите это в честь Вашей давней славы с заверениями в моей нежной привязанности и почтении, с которыми я имею честь быть

Вашего Превосходительства

нижайшим и покорнейшим слугой

Линь.

А. В. Суворов принцу де Линю, Тульчин, 25 декабря 1796 г. (5 января 1797 г.)[1548]

Принц!

Премного благодарен за любезную память Вашей Светлости, выраженную в Вашем письме от 13 сего ноября. Я надеюсь, что офицер, о котором Вы говорите, соотечественник великого Фингала[1549], доволен своей судьбой, так как он знает, что я делаю и буду делать для него все, что от меня зависит. Если бы я был способен возгордиться, принц, Вы были бы причиной этого, ставя в зависимость одно от другого: спокойствие Севера и воспоминание о моей личности. Только от неба зависят вооружения, а у отдельной личности только свой собственный характер. Господь Покровитель бдит над Россией.

Прощайте, принц. Поручаю себя Вашей дружеской памяти и пребываю безгранично…

Г[раф] А. Суворов-Рымникский.

Принц де Линь А. В. Суворову [октябрь 1799 г.?][1550]

Дорогой, достойный, почтенный друг-герой. Мы уже получили ленту, которую Вы украсите и почтите, так что моя будет иметь больше цены в моих глазах, и цвета ее мне покажутся более прекрасными… И так как я не могу быть Вашим товарищем по геройству, я очень счастлив, что по крайней мере могу им быть в другом роде. Я от всего сердца люблю нашего почтенного боевого товарища… за его привязанность к обожаемому фельдмаршалу Александру, люблю и черную с желтым ленту, за то, что во время сражений она подходит к нему. Целую сиятельную Вашу Светлость и имею честь быть с нежнейшей и почтительнейшей привязанностью

покорный и послушный Ваш слуга

Линь.

Граф Сергей Семенович Уваров (1786–1855)

С. С. Уваров воспитывался в доме тетки, княгини Натальи Ивановны Куракиной, и ее мужа, князя Алексея Борисовича Куракина, где получил блестящее домашнее образование. Камер-юнкер (1806), атташе посольства России в Вене (1806), секретарь посольства России в Париже (1809), Уваров становится затем тайным советником, президентом Императорской академии наук (1818–1855) и ее действительным членом (1831), сенатором (1826), министром народного просвещения (1834–1849), членом Государственного совета (1838), создателем идеологии официальной народности. Титул графа получил в 1846 г. С молодости увлекался античностью, писал работы на французском языке о древнегреческой культуре и археологии. Входил в литературное общество «Арзамас». Был почетным членом иностранных академий, университетов и ученых обществ.

Воспоминания

С. С. Уваров. Принц де Линь (1842)[1551]

В сущности, кроме Вас и меня, не осталось французов.

Принц де Линь Талейрану в 1807 г.

С недавних пор блещущие умом писатели стараются восстановить в правах восемнадцатый век — не с его вопиющей безнравственностью или филантропическими мечтаниями, приведшими к отвратительным преступлениям, еще менее с его плачевными доктринами, затопившими Европу потоком бед, но с живым и грациозным обликом его все более уходящего в прошлое общества; эти умные и одаренные люди пытаются восстановить разгромленное общество восемнадцатого столетия, подобно археологу, воссоздающему здание по нескольким разбросанным обломкам: к этому семейству любознательных и обращены мои воспоминания об одном из последних олицетворений этого очаровательного, безвозвратно утраченного мира.

Мне довелось увидеть принца де Линя в Вене в 1807 году. Будучи очень молодого возраста, но по традиции и в силу вкуса страстно влюбленный в то, что называли старым режимом, я не мог быть представлен ветерану европейского изящества, не испытав некоего захватывающего дух чувства. Я так часто слышал его имя, встречал его на всех страницах восемнадцатого века рядом с именами Вольтера, Людовика XV, Екатерины, Фридриха и императора Иосифа!

Человек, который в течение столь долгого времени заставлял говорить о себе, представлялся мне, юноше, обветшалым памятником, своего рода дряхлым Нестором. Судите о моем удивлении, когда я увидел, что принц де Линь в 72 года сохранил всю силу зрелого возраста! Будучи высокого роста, держась очень прямо, сохранив зрение и слух, а в особенности прекрасный желудок, оставаясь неизменным завсегдатаем светского общества, дамским угодником, и блистая изысканной фривольностью, принц де Линь ставил себе в заслугу обращаться с молодыми людьми как с товарищами; и можно представить, с какой готовностью я оказался принятым в их число. У него было еще много волос, и, поскольку он их пудрил, его красивое лицо, хотя на нем и были видны морщины, не являло никаких следов дряхлости. Ему прекрасно шла военная форма, и крест Марии-Терезии с благородством переплетался на его груди с орденом Золотого руна. Во время революций в Бельгии он потерял часть своего состояния, а остальное потратил. От огромных владений, отчасти переданных младшему сыну[1552], принц де Линь сохранил только небольшой дом на городском валу в Вене, прозванный по иронии особняком Линя. Там каждый вечер собиралось все его милое семейство, состоявшее из двух замужних дочерей и третьей дочери, в то время канониссы[1553]; там время от времени сходилось все, что в Вене было самого утонченного: и старые женщины изысканного тона, с величественными манерами, и женщины молодые и прелестные; там появлялась то группа англичан, путешествовавших, как говорил принц де Линь, для своего удовольствия, а не для удовольствия других, то русские, к коим он особо благоволил; немцев появлялось немного, разве что обломки времен императора Иосифа или знатные вельможи из Нидерландов, изгнанные, как старец у Вергилия или сам хозяин дома, далече от своих домашних пенатов. К этим всегда почтительным посетителям присоединялись кое-какие эмигранты высокого полета, граф Роже де Дамас, маркиз де Бонне[1554]; и, когда среди этой смеси гостей вы замечали человека с огненным взором и смуглым лицом южанина, то был Поццо ди Борго, прелесть беседы коего, иная, чем та, что отличала беседу принца де Линя, имела притягательную силу и чей оригинальный, пылкий и совершенно современный ум замечательным образом подчеркивал в высшей степени принадлежавший восемнадцатому столетию ум принца де Линя.

В этом маленьком сероватом салоне, скромно обставленном и таком тесном, что в нем, когда собиралось все общество, было трудно найти место, даже чтобы стоять, в один из вечеров появилась госпожа де Сталь, блестящий метеор, привлекавший всеобщее любопытство и впоследствии оказавшийся для нас весьма полезным. Поначалу принц де Линь был не слишком к ней расположен. Театральная восторженность Коринны казалась ему довольно смешной, а ее неологизмы, служившие в качестве салонного остроумия, вызывали у него неприязнь. Во Франции до революции принц де Линь почти не встречался с господином Неккером[1555] и весьма мало ценил его. Госпожа Неккер[1556] нагнала на него ужасную скуку, а о шведской посланнице[1557] он помнил только как об особе, чье уродство не вызывало сомнений и которая вмешивалась в политику и любила выспренные фразы.

Принц де Линь был весьма предан королеве Марии-Антуанетте и рыцарски увлечен ею, потому общение с женевским министром могло быть ему только неприятным. Понадобилась вся мягкость его характера, вся утонченная деликатность его манер, чтобы увидеть в госпоже де Сталь, беглянке и уже изгнаннице в 1808 году, натуру избранную и совершенно исключительную, которой выдающиеся качества сердца, равно как и возвышенный ум, давали право на всеобщую благожелательность. По молчаливому договору весьма хорошего вкуса госпожа де Сталь и принц де Линь ни разу не обменялись ни одним серьезным словом о 1789 годе: в этом пункте они полностью расходились; никогда не смогли бы они понять друг друга, зайди речь о том, что имело отношение к революции. Граф де ла Марк (принц Огюст д’Аренберг)[1558], друг Мирабо и герцога Орлеанского и склонный в этом качестве разделить идеи госпожи де Сталь, хотя он и занимал положение в обществе, близкое тому, что занимал прежде принц де Линь, казался точкой пересечения этих двух столь противоположных умов, богом Термом, следившим за тем, чтобы владения каждого были тщательно охраняемы.

Трудно описать то бесконечное удовольствие, которое доставляло нам это восхитительное зрелище: никогда принц де Линь не был столь тонок, столь игрив, столь изобретателен; никогда госпожа де Сталь не была столь блистательна; только у него сохранялся легкий, незаметный оттенок иронии, которая, не задевая госпожу де Сталь, оказывала ей своего рода пассивное сопротивление, бывшее для нее не без приятности. Когда взрыв неподражаемого красноречия уносил Коринну на седьмое небо, принц де Линь мало-помалу возвращал ее в ее парижский салон. Когда он, в свою очередь, безудержно предавался надушенной беседе Версаля или Трианона, госпожа де Сталь спешила в нескольких кратких и энергичных словах, наподобие Тацита, вынести приговор этому обществу, обреченному погибнуть по своей собственной вине. Нас влекло то в ту, то в другую сторону, так что невозможно было решить, кому отдать пальму первенства; никто, впрочем, не захотел бы примирить их, настолько эта борьба была высокого качества и хорошего вкуса. Поспешим заметить, что в этих прелестных стычках не было ничего принужденного, ничего искусственного, то были две разные, без усилия проявлявшие себя натуры, то были два ловких противника, любезно перебрасывающие мяч друг другу: живость неожиданных, всегда почтительных выражений, легкая, почти небрежная болтовня, инициативу в коей по воле случая перехватывали два собеседника, необычайное старание избегать всякого резкого слова, взаимное, если можно так выразиться, добродушие, таковы были отличительные черты того невероятного фейерверка, чьи всполохи до сих пор услаждают мою память.

Венское общество поспешило чествовать госпожу де Сталь; в дело пошли домашние спектакли, наследие восемнадцатого века; здесь случались забавные странности: принц де Линь и госпожа де Сталь страстно любили играть в комедиях и оба играли плохо; потому ему выпадали только роли нотариусов, появляющихся в момент развязки, или лакеев, приносящих письмо; при этом, если он играл роль нотариуса, то появлялся на сцене посреди действия, а когда он облачался в ливрею лакея, чтобы подать письмо, то продолжал затем оставаться на сцене, тихо повторяя: «О боже, я вам не мешаю?» По приезде госпожи де Сталь было поставлено несколько пьес, в том числе «Ученые женщины», в которой ей досталась большая роль Филаминты; граф Людвиг Кобенцль, друг и соотечественник принца де Линя, известный как посол в России и во Франции[1559] и министр в 1805 году, играл Кризаля с живостью и талантом, коим позавидовал бы настоящий артист. Его сестра, госпожа де Ромбек[1560], неподражаемая, изящная смесь сердца и ума, безрассудства и рассудочности, играла роль Мартины. Артура Потоцкого[1561] и меня, самых молодых в нашей компании, старательно загримировали, нам нахлобучили огромные парики, и мы появились, он — в роли Вадиуса, а я — Триссотена. Пьеса была сыграна в сопровождении кое-какой музыки и понравилась; госпожа де Сталь не была избавлена от некоторых коварных намеков. В другой раз она играла в пьесе собственного сочинения под названием «Агарь в пустыне», которая, полагаю, опубликована в собрании ее сочинений[1562]. В связи с этим принц де Линь, отведя меня после представления в сторону, сказал: «Милый дружок (он часто меня так называл), вы, конечно, очарованы и находите пьесу великолепной? Кстати, как она называется?» — «Агарь в пустыне», — наивно отвечал я. — «Да нет, милый дружок, вы ошибаетесь, это „Оправдание Авраама“»[1563]. Столь утонченно-лукавый, шутливо-ироничный ум сочетался у принца де Линя с мягкостью характера и несравненной ровностью настроения. Серьезные соображения его не долго занимали. Беспечный в еще большей степени, нежели философски настроенный, он без сожаления позволял пролетать дням, которые ему оставались; никто бы не осмелился нарушить подлинное или ложное спокойствие этого старого и очаровательного ребенка. Политические идеи его не слишком интересовали. Он ненавидел революцию, ибо она залила кровью парижские салоны, разорила дворец в Белёе и подняла руку на предметы его почитания и нежности; но дальше он не шел. Была даже заметна его некоторая склонность к Наполеону, восстанавливавшему то, что разрушила революция; только, говоря о нем с господином де Талейраном, он замечал с легким аристократическим пренебрежением: «Но где Вы познакомились с этим человеком? Не думаю, что он когда-либо с нами ужинал».

Глубокой, неисцелимой, единственной раной в сердце принца де Линя было воспоминание о его сыне Шарле, убитом при отступлении из Шампани: видели бы вы, как десять лет спустя после этой катастрофы столь беззаботный, столь испытанный жизнью, столь привыкший к несчастью человек умилялся, услышав имя своего дорогого сына; это имя не решались произнести в его присутствии, а когда ему случалось говорить о сыне, голос выдавал его боль, а глаза наполнялись слезами; было что-то необычайно волнующее в этом старце, бывшем за мгновение до того вольтерьянцем и бонвиваном, как сказали бы сейчас, а теперь не желавшем, чтобы его утешали, ибо он думал о дитяти своего сердца, которого больше не было.

Как писатель принц де Линь не отличался никакими достоинствами, кроме необычайной легкости пера. Его письма почти всегда были остроумными, но черная типографская краска не подходила для его стиля. Он разорил своего дрезденского издателя, обязанного по договору[1564] печатать все, что выходило из-под его пера. Принц де Линь написал из прихоти и на всевозможные темы тридцать или сорок томов[1565]. Из этой груды, не поддающейся чтению, что он сам признавал, госпожа де Сталь умело извлекла то, что составило один весьма приятный том, предварив его предисловием, полным вкуса и остроумия[1566]. Я мог бы утяжелить литературный багаж принца де Линя, багаж, «который не перейдет потомству», довольно большим количеством разрозненных отрывков, посвященных королеве, герцогу де Шуазелю[1567], герцогу Орлеанскому, коего принц де Линь упорно считал оклеветанным, хотя и порочным, французскому обществу и т. д. Все эти фрагменты не изданы, были переданы мне как ответы на бесконечные вопросы, коими я его беспрерывно утомлял, и, в сущности, являются записанными беседами. У меня хранятся также многочисленные письма и записки принца де Линя в стихах и прозе, но в них нет ничего, что могло бы увеличить литературную славу автора.

Принц де Линь порой рассказывал мне весьма интересные подробности о своем детстве и юности, анекдоты о своем отце, в высшей степени высокомерном и чуднóм человеке, который всей душой ненавидел своего сына. Когда тот в шестнадцать лет был назначен командиром полка Линя, то написал своему отцу следующее письмо:

«Милостивый государь,

Имею честь уведомить Ваше Высочество, что мне присвоено звание полковника, командира Вашего полка. Остаюсь с глубоким почтением и т. д.».

Ответ не заставил себя ждать; он был составлен в следующих выражениях:

«Сударь, после несчастья иметь Вас своим сыном ничто не могло мне быть чувствительнее, нежели несчастье узнать о присвоении Вам звания полковника. Примите и т. д.».

Я оставляю другим труд написать биографию принца де Линя, здесь я по прихоти пера бегло набрасываю впечатления, сохранившиеся у меня от встреч с этим замечательным человеком, с ранней юности принимавшим участие во всех стадиях восемнадцатого века. Принц де Линь, бельгиец по рождению, испанский гранд, получивший этот титул по наследству, фельдмаршал на службе Австрии, умом и сердцем был французом. Со времен госпожи де Помпадур, которую, заметим мимоходом, он считал пустой болтуньей и мещанкой, до госпожи Дюбарри[1568], чьим любовником-фаворитом он был после смерти Людовика XV и ради которой он перелез через стены аббатства Пон-о-дам, куда ее заключил Людовик XVI, наконец при Марии-Антуанетте принц де Линь и в Версале, и в Париже был своим с тем изысканным совершенством, секрет которого мы потеряли и которое не исключало ни достоинства с одной стороны, ни уважения с другой. Императрица Мария-Терезия проявляла по отношению к нему доброту, которую он сам расценивал как материнскую, Фридрих II искал встреч с ним; он тесно общался со всеми властелинами Европы, в том числе с Вольтером. Известно, что Екатерина II приняла его в свой интимный кружок и взяла с собой в путешествие. С каким восторгом он рассказывал нам о прелестных вечерах в Эрмитаже и о блистательном дворе Санкт-Петербурга! Принц де Линь сохранил подлинную привязанность к императрице и сотни раз повторял мне, что то была одна из самых совершенных женщин, каких он когда-либо встречал. «Императрица, — говорил он, — предусмотрительная, сдержанная, при случае величавая, императрица, которая взвешивала все свои жесты и все свои слова, была в то же время образцом грации, естественности и доброты. Когда она оставляла свой притворный важный вид, с какой снисходительностью, с какой очаровательной веселостью она воспринимала мои самые безудержные шалости». «Когда прусский наследный принц (впоследствии король Фридрих-Вильгельм II), — продолжал принц де Линь, — прибыл в Петербург, его повели в Академию наук; с принцем случился обморок, и его пришлось увести. Вечером императрица спросила меня о том, что произошло в Академии; я ей легкомысленно ответил: „Ничего необычного, сударыня; наследный принц посреди Академии от обилия знаний потерял сознание“. Императрицу весьма рассмешил этот ответ, и он уже начал распространяться в ее окружении, как я понял, что он может дойти до ушей наследного принца. На следующий день утром я примчался к нему и рассказал, что Ее Величество спросила меня о вчерашнем происшествии и я ей ответил: „От избытка знаний наследный принц посреди Академии потерял сознание“. Он расхохотался и стал спрашивать у всего двора: „Вы знаете новое словцо принца де Линя?“ Я поспешил рассказать обо всем императрице, и ей стоило большого труда сохранить серьезность, когда наступил ее черед услышать вопрос наследного принца: „Ваше Величество знает, что сказал принц де Линь?“». Все читали прелестные письма к госпоже де Куаньи, в которых принц де Линь дает отчет о своем путешествии в Крым с императрицей и о своих турецких кампаниях вместе с князем Потемкиным[1569].

Принц де Линь провел часть своей жизни на войне, и воевал он, проявляя не столько большой талант, сколько самую блистательную отвагу. Он участвовал в Семилетней войне. Друг Лаудона и Ласси[1570], он именно тогда сблизился с принцем Генрихом Прусским, которого много лет спустя посетил в его философском уединении. Там герой-ветеран охотно предавался продолжительным рассуждениям о своей воинской жизни, которые, повторяясь, весьма утомляли слушателей. Потому принц де Линь говаривал: «На самом деле, когда принц Генрих начинает Семилетнюю войну, она тут же становится Тридцатилетней».

Невозможно в рамки данного очерка вместить все периоды столь долгой и полной приключений жизни, полностью ознакомить с которой мог бы нас только принц де Линь. После смерти императора Иосифа политическая карьера принца де Линя закончилась; с тех пор к его услугам больше не прибегали, однако он сохранил свое высокое общественное положение, свои титулы и чины. Для всей культурной Европы он казался хозяином Вены, и несомненно он был центром того общества, найти что-либо подобное коему мы бы нынче тщетно пытались. Самый неустанный фланер, принц де Линь был повсюду, в театре, в кабачках, в Пратере, часто в салонах и редко при дворе. В Вене все, и народ, и знать, приветствовали его с удовольствием; его замечали издалека, шел ли он пешком, закутанный в полувоенный плащ, или ехал в своей серой карете, запряженной двумя белыми лошадьми, на которой под княжеской короной красовался широкий гербовый щит его предков с поясом на золотом фоне и сверху кличем великого дома Эгмонтов, из коего происходил принц де Линь: Quocumque res cadunt, semper linea recta[1571]. На запятках этой кареты возвышался турок, подаренный ему князем Потемкиным после штурма Измаила и потому носивший имя этого города. Когда турок умер, маркиз де Бонне сочинил ему следующую эпитафию:

Ты, Измаил, нашел приют

Последний. Твой хозяин в горе.

Израилевы дщери вскоре

Его, быть может, развлекут[1572].

Этими Израилевыми дщерями были две очень красивые еврейки, которых принц де Линь прилежно посещал, но однажды внезапно покинул, послав им следующую записку: «Вы знаете, сударыни, что я всегда был одним из ваших самых усердных поклонников; у вас нет ни собак, ни детей, что сразу дало мне высокое представление о ваших достоинствах; но мои ноги отказываются взбираться по вашим лестницам. Прощайте, вы решительно последние, коих я обожал на четвертом этаже».

Однажды, когда в особняке Линя играли в эпитафии, господин де Бонне сочинил следующую, которая нас долго забавляла:

Покоится здесь принц де Линь,

Ему просторно и не худо;

Любил пускать он в дело уды,

Хотя и не ловился линь.

Маркиз де Бонне, умерший, кажется, пэром Франции, один из самых близких завсегдатаев особняка, был человеком очень высокого роста и самого что ни на есть холодного и сурового вида. Под этой пуританской оболочкой он скрывал живой и язвительный ум. Став набожным, он опубликовал «Взятие Аннонсиада»[1573] и другие столь же грандиозные мелкие грешки; это о нем принц де Линь говорил: «Вот и верь наружности; маркиз де Бонне женат и благочестив, а скроен как холостяк и безбожник».

От принца де Линя осталось множество острых слов, из коих большое число ему не принадлежит, а самые занятные, которые знали только близкие ему люди, забыты. Когда принц Альберт Саксен-Тешенский после поражения при Жемаппе[1574] и перенесенной серьезной болезни вернулся в Вену, то спросил у принца де Линя, как, по его мнению, он выглядит? «По правде сказать, Ваше Высочество, — ответил тот, — Вы выглядите изрядно разбитыми».

Когда во время революции в Нидерландах восставшие прислали к нему делегацию с предложением командовать тем, что они называли национальной армией, принц де Линь их горячо поблагодарил и, выпроваживая делегатов, сказал: «Извольте, господа, передать вашим поручателям, что я не способен бунтовать зимой»[1575].

Император Франц велел прорыть канал, но воды в нем не хватало; пронесся слух, что кто-то в нем утонул. «Льстец!» — воскликнул принц де Линь. «С двадцати лет, — написал он мне однажды, — я принял решение; я стал стремиться играть большие роли на войне, а при дворе удовлетворялся ролями наперсника или статиста. Когда пьеса столь коротка, а партер так плохо составлен, можно ли быть таким глупцом, чтобы искать чего-то другого!»

<…>

Когда мы были в Пресбурге, во время коронования императрицы Луизы[1576], принц де Линь сказал мне однажды: «Будьте готовы во столько-то, я покажу Вам последнюю великосветскую даму Франции и Европы». Посудите сами, был ли я точен; в восемь вечера мы сели в карету и, проехав по темным и извилистым городским улицам, подъехали к дому довольно мрачного вида; не без труда, наощупь поднялись мы по лестнице; наконец в просторной, но бедно обставленной гостиной, едва освещенной двумя свечами, мы увидели госпожу графиню де Брионн, принцессу Лотарингскую[1577], к белоснежному горностаю Бретани и горделивому девизу Роганов добавившую щит Меченого[1578], на который возлагали знамена выходцы из самых знатных родов христианского мира. С парализованными руками и ногами, полулежа на кушетке, госпожа де Брионн на пороге восьмидесятилетия сохраняла следы ослепительной красоты; звук ее голоса с его замедленными интонациями, ее красивый правильный профиль, мягкий и величавый взор глубоко врезались в мою память. То была лишившаяся трона королева, то была Гекуба. После нескольких принятых в таких случаях слов мне удалось сделать так, что разговор зашел о старой Франции. Тогда, словно по взмаху волшебной палочки перенесясь на пятьдесят лет назад, мы вдруг оказались в самом Версале, в самом Трианоне. Прошлое, столь далекое и полностью канувшее в небытие, стало настоящим, настоящим во плоти и крови; то был диалог мертвых, но эти мертвецы были полны жизни и поочередно все больше возвращали друг другу молодость. Закрыв глаза, я видел себя в гостиной с овальным окном или в малых покоях[1579]; на свет появился весь старинный Версаль, нарядный, игривый и веселый, и, как ни странно, два восьмидесятилетних собеседника, упоенные мнимой действительностью, принялись говорить о ней, словно монархическая Франция была здесь, все еще живая для них. Людовик XV еще был королем сей блистательной феерии; он был страстно влюблен в госпожу де Брионн и ничего от нее не добился, кроме самой нежной дружбы. До совершеннолетия своего сына[1580] она исполняла обязанности главного конюшего Франции: еще сегодня утром разве не вышла она из кабинета короля с его портфелем в руке? Он был так прекрасен, так грациозен, король Лаффельдте и Фонтенуа[1581]! Ему прощали герцогиню де Шатору[1582], но для госпожи де Помпадур снисхождения не делалось; что касается госпожи Дюбарри, то принц де Линь едва осмеливался походя произнести ее имя. По этому случаю мы отправились в Шантелу и было решено, что если бы герцог де Шуазель, близкий друг принцессы, не был изгнан из‐за происков клики герцога де Лавогюйона[1583], который уверял короля (заметьте, просто короля!), что господин де Шуазель отравил дофина[1584], то он оставался бы до сих пор во главе государственных дел и революции был бы положен конец; мы не пощадили ни судейских, ни парламенты, ни в особенности энциклопедистов. Много было сказано о том, как герцогиня де Грамон[1585] якобы ударила своим панье[1586] госпожу Дюбарри, на что принц де Линь отозвался следующим словцом: «Вот что значит иметь панье и не иметь никакого уважения». Побранили малышку-маршальшу (маршальшу Мирпуа) за то, что она согласилась стать наперсницей всех любовниц короля[1587]. Маршал Ришелье[1588] был бы признан образцом любезности, если бы один в Версале не сохранил красные каблуки, немного напыщенный вид и избитые комплименты последнего царствования. Позаботились о том, чтобы я заметил великолепную манеру герцога де Шуазеля носить голубую ленту[1589], манеру, состоявшую в том, что он особым образом закладывал руку за отворот камзола. Все, что было самого высокопоставленного в Версале, все знатные дамы с их красивыми платьями, шлейфами и фижмами, румянами и мушками; все молодые красавцы, напудренные, надушенные, украшенные блестками, пришли и расселись вместе с нами в этой жалкой, полуварварской гостиной. В этом было нечто завораживающее, ослепительное, походившее на то действие «Роберта-дьявола»[1590], в котором мертвые выходят из своих гробов и начинают плясать с живыми. У меня буквально кружилась голова от этого вызывания духов; я пришел в себя, только когда спустя два часа, проведенных в этом фантастическом кругу, выходя из дома госпожи де Брионн, я спросил принца де Линя, кто была та юная особа, не слишком хорошенькая и очень молчаливая, которая сидела, ни разу не оторвав глаз от своего вышивания и не приняв никакого участия в разговоре. Он ответил, что то была принцесса Шарлотта де Роган, племянница госпожи де Брионн, слывшая тайной женой несчастного герцога Энгиенского[1591], только что убитого в Венсенском рву. Меня словно громом поразило: все очаровательные призраки, с коими я жил в течение двух-трех часов, рассеялись; невыразимое волнение охватило меня при мысли о том, что три особы, по-разному испытавшие удары судьбы, собрались в венгерском городке, словно затем, чтобы мне, молодому пришельцу с Севера, ярко представить краткую историю двух столетий, на слиянии коих мне выпало родиться.

Принц де Линь умер в возрасте более восьмидесяти лет 13 января 1815 г.[1592] в Вене, во время конгресса, обратив к нему свою последнюю эпиграмму: «Конгресс не продвигается, он пляшет».

С. С. Уваров. Заметки русского путешественника (1807–1809)[1593]

Вена, 18(30) марта [1807]

Принц де Линь — не самая малая достопримечательность Вены: я воображал его низкорослым, согбенным и дряхлым, а увидел настоящего красавца, станом прямого и полного бодрости: семьдесят два года нисколько не убавили его любезности: нет ничего занимательнее его беседы: он рассказывает забавные вещи с восхитительным хладнокровием, речь его вольна, оригинальна, весьма дружелюбна [?] и столь же разнообразна, как и история его жизни; он видел прекрасные дни царствования Людовика XV, торжества Екатерины II, подвиги Фридриха II. Ему писал Вольтер, он преуспел во всем и пережил свои успехи[1594].

Принц де Линь, чей разговор столь замечателен, — автор двух десятков томов; я их не читал, но они слывут весьма посредственными: как ни странно, можно заметить, что большинство тех, кои в обществе всех затмевают, теряют весь свой блеск, взяв в руки перо; словно общительный ум исключает всякий другой; это доказывает, что искусство общежительности требует учения, размышлений, некоего [творчества] и много времени. Я даже полагаю, что у этого искусства есть правила и законы, как у всякого другого, но они намного труднее, будучи основаны на беглых впечатлениях и нюансах; принцу де Линю в особенности свойственно невозмутимое хладнокровие; он никогда и нисколько не смеется над самыми забавными вещами. Тому, кто притязал бы на успех в обществе, следовало бы [испробовать?] этот прием и сохранять такое же выражение лица[1595].

В 1805 г. принц де Линь вновь увидел в Вене господина де Талейрана, которого он некогда хорошо знал во Франции. Они напомнили друг другу о старых знакомых и о тех обществах, кои вместе посещали. «Но где, черт возьми, восклицает вдруг принц де Линь, вы познакомились с Бонапартом? Мне кажется, он никогда не бывал на наших ужинах!»[1596]

Император велел прорыть небольшой, очень узкий канал для транспортировки угля. Недавно там кто-то утонул. «Это, конечно, льстец», — сказал принц де Линь[1597].

Вчера, 29 декабря [1807], я увидел госпожу де Сталь <…>[1598].

Приезд госпожи де Сталь разбудил принца де Линя и вернул ему всю его любезность. В высшей степени любопытно видеть их вместе. Они совершенно довольны друг другом; но разница в складе их ума придает весьма занятный контраст их разговорам. Оба славятся искусством беседы. Госпожа де Сталь привила к французской любезности множество чужестранных понятий. Принц де Линь тщательно блюдет чистоту французского изящества. Госпожа де Сталь являет больше воображения; принц де Линь — больше небрежности и грации. Госпожа де Сталь отважно отстаивает избитые истины; принц де Линь благоговейно следует им. Когда госпожа де Сталь [предается] своему восторгу, своим понятиям <…> о любви, религии и нравственности, принц де Линь нечувствительно возвращает ее в ее парижский салон. Когда госпожа де Сталь говорит ему о Клопштоке, коего, возможно, не понимает, принц де Линь смешит ее и говорит ей о Вольтере; госпожа де Сталь не [часто?] говорит о революции, ибо немногие [как] принц де Линь, [решились бы], возможно, сказать, а революция не отменила понятий <…> к коим он весьма привязан. В таком случае стычка неизбежна <…>.

Госпожа де Сталь весело упрекает его за гурманство; он отвечает ей стихами из «Светского человека»[1599]; госпожа де Сталь хочет убедить себя в том, что нет ничего [менее] интересного, чем гурман[1600].

Недавно принц де Линь рассказал о прелестной шутливой фразе барона де Безенваля[1601]. Он [нрзб] свою дивизию врагу: она была полностью уничтожена. Господин де Безенваль оставался под непрестанным огнем, его просили ретироваться. «Да нет, — сказал он, это же как на балу в Опере[1602]: скучаешь, но остаешься, чтобы послушать виртуозов». Великолепная французская отвага, невыразимая смесь веселости и храбрости[1603].

До вознесения госпожи Дюбарри принц де Линь весьма близко с ней общался. Много лет спустя Людовик XVI однажды на охоте вез в своей коляске принца де Линя и, говоря о госпоже Дюбарри, спросил его, правда ли, что он был знаком с ней в ее первоначальном положении. «Государь, — ответил принц де Линь, — я бы никогда не возвернул ей того, что порой с нее взимал, кабы знал, что она сим злоупотребит». Когда графиня де Грамон ударила своим панье госпожу Дюбарри, после чего была сослана, принц де Линь сказал: «Вот что значит иметь панье и не иметь никакого уважения»[1604].

В 1807 г. принц де Линь говорил господину де Талейрану: «Кроме Вас и меня, больше нет французов»[1605].

Я покинул Вену 9–10 мая 1809 г.

Троппау, сего 23 мая 1809 г.[1606]

Стихи и послания

Принц де Линь С. С. Уварову

Россиянин в Вене[1607]

Гиперборейские моря пересекли вы,

Желая повидать вновь тот предел счастливый,

Где множество умов оставили свой след,

Восславив блеск искусств, веселий и побед.

Хоть вы задумали Парижа посещенье,

Увидим, говорят, к нам ваше возвращенье?

Один шутник[1608] вам зло о галлах говорил.

Решили вы, что он слегка пристрастен был,

Наследьем гениев не дорожа нимало,

Что славу Франции два века составляло.

Французы, он сказал, исправятся, поверь.

Вернусь, ваш был ответ, тогда, а не теперь.

Друг, перемен не счесть: на удивленье новый

У галлов ныне вид, и дикий, и суровый.

Угрюмы, холодны они, и нет следа

Былой веселости, беседа им чужда.

А встарь побеждены они иль победили —

Нет дела им: из битв рождались водевили.

Париж Афины нам и Рим напоминал.

Людовик подданных своих бы не узнал.

Да, жаль вам тех времен, что были все ж прекрасны.

Рассвета лучших дней мы ждем, увы, напрасно.

Вновь не появятся Буйон или Немур[1609],

Уж два десятка лет в изгнании Амур.

Прости, страна чудес, нам милая доселе,

В ней боле не узрим Конде или Корнелей.

Франциска Первого дела вы знали все,

Вас вижу на суде над бедным Самблансе[1610].

На брачных торжествах Марии[1611] вы блистали.

Краса и слава ей спасением не стали.

В стихах на смерть ее, искусник молодой,

Вы имя Стюартов оправили в рондо.

Монтгомери[1612] я спас, когда во гневе яром

Вы бросились сразить его одним ударом.

Девятый Карл слагать стихи вас звал помочь,

Но устрашила вас Варфоломея ночь.

Питал нежнейшие к вам Генрих Третий чувства,

Четвертый вас учил военному искусству,

А властный Ришелье задумал муштровать,

Но, как Сен-Мару, вам хотелось чаровать.

В Рейн первым бросившись, вы увенчались славой,

Воззвав к Людовику: «Сир, наша переправа!»[1613]

Как ни красуются Лозен, и Вард[1614], и Гиш,

Близ вас мальчишками их видит весь Париж.

Знаток в поэзии, вам регент в самом деле

Готов был приписать «Филиппики» Шанселя[1615].

Но все ж уверился, что совесть в вас чиста,

Спасли вас ваши честь и сердца доброта.

Всеобщий баловень, вы дочь его пленили

И тут в Бастилию едва не угодили.

Потом вы королю пришлись не по нутру:

Он к вам приревновал красотку Шатору.

Но при Фонтенуа[1616] великолепный воин

Монаршей милости был снова удостоен.

Он вас посредником отправил к Помпадур,

Поскольку обликом вы вылитый амур.

И вскоре стали вы, поэт, сродни Вольтеру,

Столь мило вы его усвоили манеру.

Вас, воплощение (то всяк признать готов)

Очарования блистательных веков,

Обретших на Неве приют благословенный,

Молю от Франции отречься ради Вены.

Собранье совершенств, вы покорите всех,

И всюду будет вам сопутствовать успех.

Сей вздор начал я молоть по причине столь совершенного знания моим милым Уваровым французского двора на протяжении девяти или десяти царствований, что я воображаю, будто он жил в те времена и будто я его тогда видел. Прошу быть снисходительным к Самблансе: я знаю, что это рифма для глаз, но не для слуха. Следует также иметь в виду, что все сие имеет отношение к «Россиянину в Париже», коим я представляю моего милого Уварова, воображая, что его ум и очарование удивили Вольтера, не поверившего из‐за его юного вида, что он выученик столь давней и блистательной школы.

Принц де Линь С. С. Уварову

Увы! Пора идти.

Таков мой долг, как ни крути.

Когда б любимец муз и граций,

Взлелеял коего Гораций,

Овидия живой портрет

И Аполлона Ганимед

В моей роскошной колеснице,

Меня влачащей в Палатин,

В четыре ровно стал блистательным возницей,

То был бы я хоть не один.

Принц де Линь С. С. Уварову[1617]

Как удивится та страна,

Увидев вас; решит она,

Что ей, конечно, в наказанье

Близ Танаиса столь прелестному созданью,

А не в Париже жизнь дана.

В Уварове моем стократно оживает

Былой Париж, чей блеск он все же затмевает.

В поэзии глубок, как бритт, и столь же смел,

В серьезном жанре он немало преуспел

И обойдется без кончетти,

Чтоб остроумным слыть, как Лациума дети.

Тяжеловесный слог ему не подойдет,

Но он ученостью германцев превзойдет.

Кипуч, как Севера сыны, он неуклонно

Стремится по пути сподвижников Петра[1618].

Увидим Цезаря, Саллюстия, Марона

Мы в нем, прославиться ему пришла пора.

Принц де Линь С. С. Уварову

Желал бы я, как ты, превыше облаков

Взлетев, заговорить на языке богов.

Тебе лишь одному дана свобода

На колеснице, словно Феб[1619],

Стремиться по лазури небосвода,

Удерживая солнце от захода.

Орленок, ты вспорхнул из Зевсова гнезда,

Из облака, его сокрывшего, когда

Он в поднебесье нес младого Ганимеда,

Вселенной властелин, кому предел неведом.

А я, когда б дерзнул взлететь, как Фаэтон,

То был бы в тот же миг низвержен, как и он.

Не удался бы мне полет Икара,

Меня б, как и его, постигла кара.

Так дерзкий облако в объятья заключил,

За что жестокую расплату получил[1620].

Благорожденной, легкокрылой

Ты музе передал твой облик милый,

И превзойден тобою Оссиан.

Твой стих звучит не столь уныло,

Как песнь, где сумрачно рокочет океан.

Меланхоличного светила

Не застит нам густой туман,

И даром сладостным — тебе он только дан —

Твоя поэзия пленила.

Не уверяй же нас, что в ней ты не силен.

Красавиц пой, мешать я не намерен,

Коль невзначай окажешься влюблен.

Но если своему призванью будешь верен,

Какой венец тебе готовит Аполлон!

Коль обрету приют на склоне дней суровых,

Гомером станешь ты моих пенатов новых.

С. С. Уваров принцу де Линю. Фрагмент

Будь я Ломоносов[1621],

Я б вам сказал: на Геликон

Меня ведите в край счастливый

С моею музой боязливой.

Лишь вы один — наш Аполлон.

И ежели зоил кичливый

Изгнать ее предпишет вон,

То в сей обители блаженной,

Что на горе, примите нас,

Где гостем был Амур подчас,

Где с вами Дружба неизменно,

А недругов не слышен глас,

Где тишина вас окружает

И где Вольтер, Гораций в вас

И Эпикур вновь оживают.

С. С. Уваров. Господину принцу де Линю в ответ на его стихи, где он говорил мне об Оссиане и Гомере[1622]

Об опытах моих, где нет

Ни силы, ни воображенья,

Могу ли разделить я мненье,

Что в них я истинный поэт?

Шотландский бард дивит весь свет:

В его протяжном песнопенье

Меланхоличного томленья

Исполнен каждый нежный звук.

Но коль меня б коснулось вдруг

Божественное вдохновенье,

Меня бы не привлек Ахилл,

О подвигах его сказанье,

Я только вас бы восхвалил

И милое очарованье

Того, кто целый мир пленил,

Кто в сем искусстве заслужил

И впрямь профессорское званье;

Вольтер, Екатерина вас

Не оставляли без вниманья;

На саблю опершись, не раз

Вы пели и любви желанья,

Касаясь лирных струн подчас

И легкой, и умелой дланью;

Историк, воин и поэт,

Мудрец за Эпикуром вслед,

Лишь вы милы моей камене;

Она бы посвятила вам

Свои и радости, и пени;

Когда б ее напевам храм

Открылся вечный, величавый,

Тогда б она стяжала право

Навек быть осиянной там

Лучом бессмертной вашей славы.

Любезный Принц, моих стихов

Простите тон велеречивый;

Любимы славой вы шумливой,

И мне весь мир внимать готов.

Но к сонму я себя богов,

Конечно, не причту кичливо

И жить в безвестности счастливой

Хочу, покуда, негневлива,

Фортуна мне не строит ков:

Позвольте сладко и беспечно

На лоне безмятежных дней

Упиться жизнью быстротечной;

Любой премудрости извечно

Искусство и любовь сильней.

А вы, как следует, в анналы

Войдете, Принц мой, без труда,

И мы увидим вас тогда

В блистанье славы небывалой.

Подумайте, ведь вас узнать

Все пожелают досконально,

Жизнь вашу рьяно разбирать

До мелочей начнут нахально.

Словечки ваши повторят,

Сочтут все слабости подряд

Потомки наши и со рвеньем

Займутся на ученый лад

Побед любовных исчисленьем[1623].

C. С. Уваров. Фрагмент письма господину принцу де Линю от 20 июля 1807 г. из Вены[1624]

С тех пор как Вы уехали, я более не сочиняю стихов; сохраняю себя для Вас и духом, и телом.

Прощайте, и пусть ваших дней

Вовек не омрачит ненастье.

Кто всех любезней и славней,

Пусть мудрецов вкушает счастье.

Но только не тот пресный плод,

Что, от неволи изнывая,

Иной за образец берет,

Умеренностью называя.

Нет, будет он неутомим

В искусстве жить для наслажденья,

Что знали Греция и Рим,

Занятья чередуя с ленью.

Шолье с Лафаром[1625] так досуг

С приятностию провождали,

Стихи слагали без потуг

И Кифареда услаждали.

Живи в то время я, они

Со мной делили бы веселье.

Рассудок правит в наши дни,

И в двадцать лет уж мы созрели.

Нас философия одна

Влечет, обманчивое знанье;

Цветов лишенная весна

Теряет все очарованье.

Обуревают молодых

Честолюбивые стремленья,

А в старости терзают их

Раскаянье и сожаленья.

Пусть долго вас судьба хранит,

Нас восхищайте бесконечно!

Вам увяданье не грозит,

Анакреонт был молод вечно.

Письма

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.[1626]

Добрый день, прелестная миниатюра разного рода достоинств, коим пристало быть явленными при случае, причем тому должен быть повод самого возвышенного рода. Добрый день, милейшая энциклопедия всего самого наилучшего, приятного и важного, что есть во всех народах. Добрый день, друг моего сердца.

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.[1627]

Я дам Вам его, дорогой братец, как только найду то, что я велел переплести. Так Вы не замедлите узреть мое неприкрытое к Вам отвращение.

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.[1628]

Своего я не имею, дорогой братец и большой друг. Справьтесь обо мне у госпожи Замойской[1629]. Прочтите меня поскорее и верните мне мое письмо еще скорее.

Пошлите, прошу Вас, это письмо с кем-нибудь из Вашей дипломатической миссии. И боготворите меня, ибо я чую, чего Вы стоите.

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.[1630]

Держите, бедняга, я Вас явно замучу своими глупостями. Вот начало. Портрет Потемкина, о котором я Вам говорил. Стихи Теодора[1631], не короля Корсики[1632], но червонного короля, докажут Вам разницу между мною и Вами и всеми теми, кому неведомы гармония, богатство мыслей и точность выражений.

Пришлите мне несколько строк, дабы я мог убедиться, что не удивлен Вашей столь милой манерой изъясняться.

Приветствую Вас, мой бесценный, и всех, кто Вас знает. Вы говорили мне о короле Пруссии, о Сегюре, о Екатерине Великом. Вот то, что их касается. Как видите, со мной нельзя говорить ни о чем безнаказанно.

Если вы недостаточно проникли в глубины немецкого языка, чтобы понять перевод «Хладной поселянки»[1633], то пусть служанка приобщит Вас к ним.

Принц де Линь С. С. Уварову

Карлсбад, 15 сентября[1634]

Увижу вновь тебя, любезный мой Уваров,

Для всех сердец ты истинный Суваров[1635],

Хоть и не строишь из себя буяна,

Как он, иль шарлатана.

В тебе чарует все подряд,

И все тебя боготворят,

К тебе влекутся неустанно!

С каким восторгом обниму тебя!

К черту еще один стих, раз он не приходит. Главное, чтобы Вы знали, что Ваше последнее письмо вновь доставило мне величайшее удовольствие, хотя мы все провозгласили, что Шеппинг[1636] лучше Вас, ибо он пришел нас проведать.

Я очень рад, что Вы ныне заняты шифрованием и расшифровкой. Сие поможет Вам читать написанное мной: во всяком случае, читайте в моем сердце о всех тех чувствах, кои Вы, как Вам известно, изначально мне внушили.

Карлсбад, сего 15 сентября

Господину Уварову

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.[1637]

Храните скверный томик, но не показывайте его никому. Так легко сказать, что нечего было печатать столько глупостей, но в них летопись моего бедного ума и того, что осталось от сердца. Эти ум и сердце не кажутся мне такими уж глупыми, когда речь идет о Вас[1638].

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.[1639]

Я ему никогда не писал, Ваше лицо, Ваше сердце, Ваш ум, Ваши милые стихи, только Вам свойственная манера, точный вкус, тонкий такт, Ваша деликатность, Ваш превосходный тон, столько же прелести, сколько образованности и веселости в разговоре, глубина мыслей, немного меланхолии, когда вы пишете, превращают Вас в совершенное создание.

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.[1640]

В конце моего 20‐го тома есть портрет Екатерины Великого[1641]. Вот что я забыл Вам вчера послать. То, что написано не моей рукой, напечатано, так что мне не нужна копия.

Вы столь снисходительны, столь любезны, что невозможно о Вас не сожалеть, сочетаете в себе столько жанров, что нельзя не желать провести с Вами всю жизнь.

Список сокращений

Архивы и библиотеки

АВПРИ — Архив внешней политики Российской империи (Москва)

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации (Москва)

ГИМ, ОПИ — Государственный исторический музей, отдел письменных источников

РГАДА — Российский государственный архив древних актов (Москва)

РГАЛИ — Российский государственный архив литературы и искусства (Москва)

РГБ — Российская государственная библиотека, отдел рукописей (Москва)

РГВИА — Российский государственный военно-исторический архив (Москва)

РНБ — Российская национальная библиотека (СПб.)

СПбИИ — Санкт-Петербургский институт истории, отдел рукописей

AML — Archives de la maison de Ligne (Семейный архив принцев де Линь)

AMAE, MD — Archives du Ministère des Affaires étrangères, Mémoires et documents (Архив МИД Франции. Мемуары и документы)

BnF — Bibliothèque nationale de France (Национальная библиотека Франции)

DLA — Deutsches Literaturarchiv, Marbach (Немецкий литературный архив в Марбахе)

SB Berlin — Staatsbibliothek zu Berlin (Берлинская государственная библиотека)

Decin, SOA — Státní oblastní archive, Litoměřice (Государственный областной архив, Литомержице)

BSB — Bayerische Staatsbibliothek, Munich (Баварская государственная библиотека, Мюнхен)

Сочинения принца де Линя

Caractères et portraits — Ligne Ch.-J. de. Caractères et portraits / Éd. D. Acke, etc. Paris: H. Champion, 2003.

Correspondances russes — Ligne Ch.-J. de. Correspondances russes / Éd. A. Stroev, J. Vercruysse. Paris: H. Champion, 2013. 2 vol.

Coup d’œil sur Belœil — Ligne Ch.-J. de. Le Coup d’œil sur Belœil / Éd. J. Vercruysse: B. Guy, etc. Paris: H. Champion, 2004.

Figures du temps passé — Figures du temps passé: XVIIIe siècle / Éd. L. Perey [L. Herpin]. Paris: Calmant-Lévy, 1900.

Fragments de l’histoire de ma vie — Ligne Ch.-J. de. Fragments de l’histoire de ma vie / Éd. J. Vecruysse. Paris: H. Champion, 2001. 2 t.

Klarwill — Der Fürst von Ligne Neue Briefe / Hg. von V. Klarwill. Wien: Manz, 1924.

Lettres — Lettres et pensées du maréchal prince de Ligne / Publiées par Mad. la Baronne de Staël Holstein. 3e éd., revue et augmentée. Genève et Paris: J. J. Paschoud, 1809.

Lettres et pensées — Lettres et pensées du Prince de Ligne d’après l’édition de Mme de Staël / Éd. R. Trousson. Paris: Tallandier, 1989.

Mélanges — Ligne Ch.-J. de. Mélanges militaires, littéraires et sentimentaires. A mon Refuge près de Vienne et se vend à Dresde chez les Frères Walther, 1795–1811. 34 t.

Mémoires — Ligne Ch.-J. de. Mémoires, lettres et pensées / Éd. A. Payne et Ch. Thomas. Paris: F. Bourin, 1990.

Mémoires et lettres — Mémoires et lettres du prince de Ligne, Nouv. éd. illustrée et augmentée de nombreux documents inédits. Paris: G. Crès, 1923.

Mes écarts — Ligne Ch.-J. de. Mes écarts ou ma tête en liberté et autres pensées et réflexions / Éd. J. Vercruysse et D. Acke. Paris: H. Champion, 2007.

Mon Journal de la guerre de Sept Ans — Ligne Ch.-J. de. Mon Journal de la guerre de Sept Ans / Éd. J. Vercruysse et B. Colson. Paris: H. Champion, 2008.

Nouveau recueil 1812 — Ligne Ch.-J. de. Nouveau recueil de lettres du feld-maréchal prince de Ligne en réponse à celles qu’on lui a écrites. Weimar: Bureau d’industrie; Vienne: Camesina, 1812.

Nouveau recueil 1928 — Ligne Ch.-J. de. Nouveau recueil des lettres. Édition critique du recueil publié à Weimar en 1812 / Éd. H. Lebasteur. Paris: É. Champion, 1928.

Œuvres romanesques — Ligne Ch.-J. de. Œuvres romanesques / Éd. M. Couvreur, etc. Paris: H. Champion, 2005. 2 t.

Princesse de Ligne — Les Lettres de Catherine II au prince de Ligne (1780–1796) / Éd. la princesse Charles de Ligne. Bruxelles; Paris: Librairie nationale d’art et d’histoire, 1924.

Опубликованные источники и справочные издания

Екатерина II и Потемкин — Екатерина IІ и Г. А. Потемкин: личная переписка, 1769–1791 / Изд. подг. В. С. Лопатин. М.: Наука, 1991.

РБС — Русский биографический словарь. 25 т. / А. А. Половцов. СПб.: Типография главного управления уделов, 1896–1913. 25 т. [Репринт: М.: Аспект-пресс, 1991–2003. 29 т.].

Серков — Серков А. И. Русское масонство. 1731–2000. Энциклопедический словарь. М.: РОССПЭН, 2001.

СИРИО — Сборник императорского русского исторического общества.

Суворов — Суворов А. В. Письма / Изд. подг. В. С. Лопатин. М.: Наука, 1986.

Храповицкий А. В. Дневник — Храповицкий А. В. Дневник с 18 января 1782 г. по 17 сентября 1793 г. / По подлинной его рукописи, с биографической статьей и объяснительным указателем Н. Барсукова. М., 1901.

Amburger — Amburger E. Geschichte der Behördenorganisation Russlands von Peter dem Grossen bis 1917. Leiden: Brill, 1966.

APL — Annales Prince de Ligne / Éd. F. Leuridant. Bruxelles, 1920–1938. 19 vol.

CL–Correspondance littéraire / Éd. M. Tourneux. Paris, 1877–1882 [Reprint: Nendeln; Liechtenstein, 1968], 16 vol.

D — Voltaire. Correspondance and related documents / Ed. T. Besterman. Genève; Oxford, 1968–1977.

DBI — Deutscher Biographischer Index. 8 Bd. / Hg. von V. Herrero Mediavilla. München: K. G. Saur, 2004.

Hoefer — Nouvelle biographie universelle [générale] depuis les temps les plus reculés jusqu’à nos jours. 46 t. / Éd. J. Ch. F. Hoefer. Paris: Firmin Didot, 1852–1856.

Joseph II und Cobenzl — Joseph II und Graf Ludwig Cobenzl, ihr Briefwechsel. 2 Bd. Wien: C. Gerold’s Sohn, 1901.

Journal intime du chevalier de Corberon — Un diplomate français à la cour de Catherine II. 1775–1780. Journal intime du chevalier de Corberon. Paris: Plon, 1901. 2 t.

Joseph II und Katharina von Russland — Joseph II und Katharina von Russland, ihr Briefwechsel. Wien: W. Braumüller, 1869.

Les Français en Russie — Les Français en Russie au siècle des Lumières. Dictionnaire des Français, Suisses, Wallons et autres francophones en Russie de Pierre le Grand à Paul Ier. 2 vol. / Éd. A. Mézin, V. Rjéoutski. Ferney-Voltaire, Centre international d’étude du XVIIIe siècle, 2011. 2 t.

Mansel — Mansel Ph. Le prince de Ligne. Le charmeur de l’Europe (1735–1814). Paris: Perrin, 2002.

NAPL — Nouvelles Annales Prince de Ligne.

NdR — La Noblesse de Russie / Éd. N. Ikonnikov. 2e éd., Paris, 1957–1966. 51 vol.

PSB — Polski Słownik Biograficzny. 62 t. Warszawa, etc., PAN; PAU, 1935–…

Repertorium der Diplomatischen — Repertorium der Diplomatischen Verträter aller Länder seit dem Westfälischen Frieden (1648). Vol. III (1764–1815) / Hg. von O. F. Winter. Graz; Köln: Hermann Böhlaus, 1965.

UBI — Ungarischer Biographischer Index. 3 Bd. / Hg. von U. Kramme und Z. Urra Muena. München, K. G. Saur, 2005.

Wurzbach — Wurzbach C. von. Biographisches Lexikon des Kaiserthums Österreich. Wien: L. C. Zamarski; aus der kaiserlich-königlichen Hof— und Staatsdruckerei, 1856–1891. 60 Bd. [Reprint: Bad Feilnbach, 2001].

Примечания

1

Бильбасов В. А. Князь де Линь в России в 1780 и 1788 гг. // Русская старина. 1892. Т. LXXIII. С. 275–312, 541–573; Т. LXXIV. С. 1–43.

2

Ligne Ch.-J. de. Correspondances russes / Éd. A. Stroev, J. Vercruysse. Paris: H. Champion, 2013. 2 vol.

3

Ligne Ch.-J. de. Fragments de l’histoire de ma vie / Éd. J. Vercruysse. Paris: H. Champion, 2001. Т. I. P. 167–168.

4

Vercruysse J. Les posthumes du prince de Ligne. Documents inédits // Nouvelles Annales prince de Ligne. 1998. Т. XII. P. 7–91.

5

Ligne Ch.-J. de. Mélanges militaires, littéraires et sentimentaires: 34 t. À mon Refuge près de Vienne et se vend. à Dresde chez les Frères Walther, 1795–1811. 1796. Т. XVII. P. [132].

6

Vercruysse J. Les posthumes du prince de Ligne. Documents inédits, op. cit.

7

Quelques lettres à l’impératrice de Russie que par hasard j’ai laissé copier à ceux qui me voyaient écrire car je lui en ai écrit plus de cent qui ne le sont pas // Ligne Ch.-J. de. Mélanges. 1801. T. XXIІ, 1801. P. 75–114.

8

Lettres à la marquise de Coigny // Ligne Ch.-J. de. Mélanges. 1801. T. XXI. P. 3–62.

9

Lettres sur la dernière guerre contre les Turcs // Ligne Ch.-J. de. Mélanges. 1796. T. VII. P. 147–226.

10

Stroev A. Le prince de Ligne au siège d’Otchakov en 1788: deux lettres inédites // Nouvelles Annales Prince de Ligne. T. XIX, 2012. P. 43–56.

11

Relation de ma campagne contre les Turcs // Ligne Ch.-J. de. Mélanges. 1801. T. XXIV. P. 3–188.

12

Vercruysse J. Les lettres du prince de Ligne à Joseph II pendant la campagne russo-turque de 1788. Réécritures d’une disillusion // Les voyageurs européens sur les chemins de la guerre et de la paix du temps des Lumières au début du XIXe siècle / Éd. F. Knopper, A. Ruiz. Bordeaux: Presses Universitaires, 2006. P. 87–104.

13

Французская цензура запрещала публикацию книг об императрице до ее кончины, боясь, что Россия пошлет войска для поддержки коалиции европейских стран против революционной Франции.

14

Тайное наставление, похищенное у Его Величества Короля Прусского, содержащее в себе тайные приказания, разосланные офицерам его войска и относящиеся наипаче к конным, как вести себя при настоящем случае (т. е. в последнюю прусскую с австрийцами войну). Переведено с немецкого подлинника на французский принцем де Линем, а с французского на российской язык в Молдавии в деревне Селишти, 1789 года. М.: тип. М. Пономарева, 1791 (пер. Ф. Ф. Розанов).

Другое издание, посвященное великому князю Николаю Павловичу, вышло через тридцать лет: Тайные наставления Фридриха IІ, Короля Прускаго / Переведено с нем. оригинала Принцем де Линем; с франц. Николаем Токаревым. СПб.: В Морской типографии, 1820.

15

Эрмитажный Театр Великия Екатерины / Пер. с фр. [П. А. Пельский]. М., 1802 (с издания Ж. А. Кастера). В том же году вышло другое издание, включавшее только пьесы императрицы: Эрмитажный Театр, или Собрание театральных сочинений Екатерины ІІ. Перевод с французского. М.: В Университетской типографии, у Люби, Гария и Попова, б. г. [1802].

16

Lettres et pensées du maréchal prince de Ligne / Publ. par Mad. la Baronne de Staël Holstein. Genève: J. J. Paschoud, 1809.

17

Leuridant F. Le prince de Ligne, Madame de Staël et Caroline Murray. Bruxelles, 1920; Vercruysse J. Le portefeuille de Marie-Caroline Murray // Nouvelles Annales Prince de Ligne. T. XI. 1997. P. 55–139. Мария-Каролина Мюррей (1741–1831) — подруга и помощница принца де Линя в Вене.

18

Pange J. de. Mme de Staël et le prince de Ligne // Annales Prince de Ligne. 1935. T. XVI. P. 105–120; Girard M., Ullrichova M. Mme de Staël et le prince de Ligne d’après des documents inédits // Revue de littérature comparée. 1952. № XXVI. P. 21–44.

19

Vercruysse J. Bibliographie descriptive des écrits du prince de Ligne. Paris: H. Champion, 2008.

20

Письма и мысли Маршала принца де Линя, изданные в свет баронессою Стаэль-Голстеин, переведены с французского М. И-ским [Матвеем Ильинским] и А. И-вым [Александром Вас. Ивановым]. М.: в Университетской Типографии, 1809. 2 ч., in 12°; Письма, мысли и избранные творения Маршала принца де Линя, пер. с франц. С[ергея] Немирова. М., 1809. 8 ч., in 8° (в переводе участвовал Иван Снегирев).

21

Œuvres choisies du maréchal prince de Ligne / publiées par M. de Propiac, faisant suite aux Lettres et pensées du même auteur publiées par Madame la Baronne de Staël Holstein, Paris: J. Chaumerot, 1809, 2 t.; Œuvres choisies, littéraires, historiques et militaires du maréchal prince de Ligne précédées de quelques détails biographiques sur le prince de Ligne, et publiées par un de ses amis [C. Malte-Brun]. Genève: J. J. Paschoud, 1809. 2 t.

22

Письма и мысли и избранные творения принца де Линя, изданные баронессою Стаэль Голстеин и г-м Пропиаком. Перевод с французского. М.: В типографии С. Селивановского, 1809. 8°. 2 т.; Избранные философическия, политическия и военные творения Принца де Линя, изданные одним из его приятелей, служащие продолжением к творениям его, изданным госпожою Стаель-Голштейн и Г. Пропияком, перевод с французского С[ергея] Немир[ова]. М., 1810. 2 т., in 8°.

23

Les Lettres de Catherine II au prince de Ligne (1780–1796) / Éd. la princesse Charles de Ligne. Bruxelles et Paris: Librairie nationale d’art et d’histoire, 1924.

24

Lejeune Ph. Pacte autobiographique. Paris: Seuil, 1975.

25

Diaz B. Le défi de l’intime: pactes et métadiscours dans la lettre et le journal personnel au XIXe siècle // Revue de l’A. I.R. E. № 33. 2007. P. 175–191; Simonet-Tenant F. Pactes d’intimité: Catherine Pozzi, Helen Hessel // Ibid. P. 193–206.

26

Ligne Ch.-J. de. Nouveau recueil de lettres du feld-maréchal prince de Ligne en réponse à celles qu’on lui a écrites. Weimar: Bureau d’Industrie, 1812. T. I. P. III.

27

Ibid. T. I. P. 43, 193.

28

Ibid. T. II. P. 141.

29

Ibid. T. II. P. 138.

30

Le portefeuille de la comtesse d’Albany (1806–1824) / Éd. L. Pélissier. Paris: A. Fontemoing, 1902. P. 52.

31

Mélanges. 1801. T. XXII. P. 75.

32

Дочка Мария-Кристина и внучка Кристина помогали принцу подготовить «Новый сборник писем».

33

Nouveau recueil 1812. T. 1. P. III, V, VII.

34

Ibid. P. 108–109.

35

Nouveau recueil 1812. T. I. P. 191–192. Текст переписан для публикации; оригинал см.: Balayé S. Lettres inédites du prince de Ligne à Mme de Staël // Bulletin de l’Académie royale de langue et de littérature française. 1966. Т. XLIV. P. 227–289.

36

Nouveau recueil 1812. T. I. P. IV–V.

37

Ibid. T. I. P. 109.

38

Balayé S. Lettres inédites du prince de Ligne à Mme de Staël. P. 242.

39

Vercruysse J. Les posthumes du prince de Ligne. P. 77.

40

Fragments de l’histoire de ma vie. T. I. P. 58.

41

Ibid. T. I. P. 18; Ligne Ch.-J. de. Mon Journal de la guerre de Sept Ans / Éd. J. Vercruysse, B. Colson. Paris: Honoré Champion, 2008. P. 423–424.

42

Mon Journal de la guerre de Sept Ans. P. 488.

43

Бильбасов В. А. Князь де-Линь в России в 1780 и 1787–1788 гг. // Русская старина. 1892. № 2. С. 275–312.

44

Un diplomate français à la cour de Catherine II. 1775–1780. Journal intime du chevalier de Corberon. Paris, Plon, 1901. T. II. P. 394.

45

Ludwig von Cobenzl à Joseph II, Saint-Pétersbourg, 17 septembre 1780 n. st., Joseph II und Graf Ludwig Cobenzl. Vienne, 1901. T. I. P. 53.

46

Mansel Ph. Le prince de Ligne. Le charmeur de l’Europe (1735–1814). Paris: Perrin, 2002. P. 95.

47

Journal intime du chevalier de Corberon. T. II. P. 391–392.

48

Строев А. Ф. «Те, кто поправляет фортуну»: Авантюристы Просвещения. М.: Новое литературное обозрение, 1998; Stroev A. La Russie et la France des Lumières: Monarques et philosophes, écrivains et espions. Paris: Institut d’études slaves, 2017.

49

Le maréchal de Lacy à Joseph II, 3 février 1781. DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 247 v.

50

СИРИО. Т. XXIII. С. 44; Catherine II de Russie — Friedrich Melchior Grimm. Une correspondance privée, artistique et politique au siècle des Lumières / Éd. S. Karp. Vol. I: 1764–1778. Ferney-Voltaire, 2016.

Гримм, конечно же, старается быть остроумным в письмах к императрице, но, увы, шутит он тяжеловесно и подобострастно. К успеху принца де Линя он ревнует и не скрывает этого.

51

Принц де Линь перефразирует Евангелие от Луки (2: 29–32). Вольтер писал к Екатерине IІ 29 января [1768 г.]: «Говорят, что некий старец по имени Симеон, увидев младенца, воскликнул радостно: теперь могу умереть, ибо видел я своего спасителя. Сей Симеон был пророк, предвидел он заранее все, что сему юному иудею совершить предстоит» (D14704).

52

Journal intime du chevalier de Corberon. T. II. P. 391 (6 octobre 1780).

53

В 1784 г. императрица отправила Гримму пять писем от имени «секретаря» — своего фаворита Александра Ланского.

54

Строев А. Ф. Птенцы Вольтерова гнезда: миф о франкоязычном поэте XVIII века // Россия и Франция: диалог культур. Тверь: Изд-во М. Батасовой, 2015. С. 11–27.

55

Ферней, 27 марта 1775 (D19388)

56

Пер. Е. П. Гречаной.

57

Панченко А. М. «Потемкинские деревни» как культурный миф // Панченко А. М. Русская история и культура. СПб.: Юна, 1999. C. 462–475.

58

30 novembre [11 décembre] 1787 // СИРИО. Т. XXIII. С. 430.

59

Mélanges. 1801. T. XXI. P. 3–62.

60

См.: Les Français en Russie au siècle des Lumières. T. 2. P. 31, 307–308.

61

Строев А. Ф. Защита и прославление России: история сотрудничества шевалье д’ Эона и аббата Фрерона // Французы в научной и интеллектуальной жизни России XVIII–XX вв. М.: Олма Медиа Групп, 2010. С. 164–174; Stroev A. La Société des ignorants et le cercle de l’Hermitage de Catherine II // Savoirs ludiques. Paris: H. Champion, 2014. P. 221–239.

62

Несколько удивляет отсутствие А. П. Шувалова, участвовавшего в поездке в Крым. Возможно, это объясняется его неладами с А. Дмитриевым-Мамоновым. Весной 1789 г. граф Шувалов скончался.

63

Сочинения императрицы Екатерины IІ. СПб.: АН, 1903. Т. 5. С. 189–243.

64

Екатерина IІ пересказывает свое сочинение в письмах к Гримму от 16(27) августа, 27 сентября (8 октября) и 19(30) декабря 1783 г. (СИРИО. Т. XXIII. С. 281, 289, 291).

65

Проскурина В. Ю. Империя пера Екатерины II: литература как политика. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

66

П[ринц] де Линь, скрывая под фривольностью самую глубокую философию и взгляд имея верный (фр.).

67

Храповицкий А. В. Дневник с 18 января 1782 г. по 17 сентября 1793 г. По подлинной его рукописи, с биографической статьей и объяснительным указателем Н. Барсукова. М., 1901. С. 21.

68

Сочинения императрицы Екатерины IІ. СПб.: АН, 1903. T. 5.

69

Миранда Ф. Путешествие по Российской Империи. М.: МАИК «Наука/Интерпериодика», 2001. С. 127, 144. Первым к этой теме обратился Э. Клавери почти 80 лет назад: Clavery É. Le Prince de Ligne et Miranda avec Catherine II à Kiev et en Crimée // Annales Prince de Ligne. 1933. T. XVI. P. 249–287.

70

СИРИО. Т. XXIII. С. 418. Речь может идти о первом варианте комедии «L’insouciant» («Беспечный»), законченной, согласно «Дневнику» А. Храповицкого, секретаря императрицы, осенью 1788 г., или о другой пьесе. А. Н. Пыпин предположил, без достаточных оснований, что это драматическая пословица принца де Линя «Смехотворный любовник» («L’amant ridicule»), первоначальное название «Добрая слава дороже злата» («Bonne renommée vaut mieux que ceinture dorée»), и включил ее в четвертый том «Сочинений Екатерины IІ» (СПб.: АН, 1907. С. 97–108).

71

СИРИО. Т. XXIII. С. 465.

72

Recueil des pièces de l’Hermitage. S. l., s. n., s. d. [Saint-Pétersbourg, 1788–1789].

73

Théâtre de l’Hermitage de Catherine II. Paris, F. Buisson, an VII; Théâtre de l’Hermitage de Catherine II. Paris, Gide, an 7. Издатель (Жан-Анри Кастера?) утверждает, что использовал рукописные копии. А. Н. Пыпин указывает, что было еще одно переиздание с фальшивыми выходными данными «À Vienne, 1799» (Сочинения Екатерины IІ. СПб.: АН, 1907. Т. IV. С. 250). Русский перевод: Эрмитажный театр Великой Екатерины, в котором собраны пьесы, игранные в Эрмитаже Императрицы Екатерины II, сочиненные Самою Ею и Особами, составлявшими Ее общество. Санкт-Петербург: Сенатская Типография у Селивановского, 1802. 2 т.

74

В переписке со своим отцом, маршалом Филиппом-Анри де Сегюром, военным министром, укорявшим сына за увлечение театром, дипломат объяснял, что именно благодаря театру он добился расположения императрицы и великого князя. Перлюстрированные копии переписки хранятся в АВПРИ.

75

Этот сюжет использовали Френсис Скотт Фицджеральд («Загадочная история Бенджамина Баттона», 1922, фильм Д. Финчера, 2008) и Мирча Элиаде («Молодость без молодости», фильм Ф. Ф. Копполы, 2007).

76

Князь Массальский надеялся, что принц де Линь или его сын могли бы взойти на польский трон, см.: Бильбасов В. А. Князь де-Линь в России. С. 291–292.

77

Ségur L.-Ph. de. Mémoires, ou souvenirs et anecdotes. Paris, 1827. T. III. P. 38–40.

78

Строев А. Либертинаж как способ управления государством: Екатерина IІ глазами маркиза де Сада // Russian Literature. 2011. LXIX–II/III/IV (février — avril). P. 195–208.

79

Résumé des différents entretiens du prince de Ligne avec le comte Cobenzl (DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 130 v. — 134 v.).

80

Екатерина IІ и Г. А. Потемкин. Личная переписка. 1769–1791 / Изд. подг. В. С. Лопатин. М.: Наука, 1997. С. 242.

81

«Перлюстрованное письмо сына принца Линя у сего представляю, в котором описаны деяния цесарские». Г. А. Потемкин — Екатерине IІ, 6(17) апреля [1788 г.] // Екатерина IІ и Г. А. Потемкин. Личная переписка. С. 279, 816. Письмо Шарля-Антуана де Линя к отцу. АВПРИ. Ф. 5. Ед. хр. 585. Л. 201–202.

82

В отделе рукописей РНБ (СПб.) в фонде В. С. Попова хранятся копии двух писем Линя 1788 г. к Кобенцлю и к Сегюру, см.: Stroev A. Le prince de Ligne au siège d’Otchakov en 1788, op. cit.

83

Храповицкий А. В. Дневник. С. 17.

84

Екатерина IІ и Г. А. Потемкин. Личная переписка. С. 282.

85

Там же. С. 283. Храповицкий пишет 12(23) мая: «Читано за секрет письмо к. П. Т. [князя Потемкина Таврического] от 5‐го мая. Дела много, оставляю злобствующих и надеюсь на вас, матушка. Пр. де Линь как ветренная мельница; я у него то Терцит, то Ахиллес» (Храповицкий А. В. Дневник. С. 47).

86

Поймать на слове Герцберга (фр.). Граф Эвальд Фридрих фон Герцберг, государственный министр Пруссии, руководил внешней политикой.

87

В 1789 г. план четверного союза между Россией, Австрией, Францией и Испанией стал активно разрабатываться по дипломатическим каналам; французская революция помешала его осуществлению.

88

Храповицкий А. В. Дневник. С. 124.

89

АВПРИ. Ф. 6. Оп. 6/2. Австрия. Ед. хр. 25 (20). Л. 394–395 об. (1-я копия), 396 (2-я копия, сокращенная).

90

Секретные донесения на немецком шифровались секретарями.

91

Нечто среднее (итал.).

92

Lettres sur la dernière guerre des Turcs // Mélanges. Т. VII (1796). P. 159; Lettres et pensées du maréchal prince de Ligne, publiées par Mad. la Baronne de Staël Holstein. 4e éd., revue et augmentée. Genève: J. J. Paschoud, 1809. P. 154–155. Перевод дается по сборнику, изданному госпожой де Сталь.

93

Relation de ma campagne de 1788 contre les Turcs // Mélanges. T. XXIV (1801). P. 31–32; Fragments de l’histoire de ma vie. T. I. P. 164.

94

DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 65 r., v.

95

Fragments de l’histoire de ma vie. Т. I. P. 95.

96

Masson Ch. Ph. de. Mémoires secrets sur la Russie (1800. T. I. 3e cahier, «Des Favoris»).

97

Граф Александр Дмитриевич Ланской (1754–1784), фаворит Екатерины II.

98

Александр Петрович Ермолов (1754–1836), фаворит Екатерины II.

99

Линь был посвящен в ложе «Благотворительная» («La Bienfaisante») в Генте, видимо, в 1765 г., во всяком случае до 1771 г., участвовал в работе аристократической брюссельской ложи «Счастливая встреча» («L’Heureuse Rencontre») в 1777 г., 1786 г., а вместе с сыном в 1778 г. — в открытии смешанной мужской и женской ложи «Истинной и совершенной гармонии» («La Vraie et Parfaite Harmonie») в Монсе. Во Франции принц де Линь посещал ложи «Упорство» («La Persévérance») в Париже, «Святого Иоанна Шартрского» («Saint-Jean de Chartres») в Монсо и «Святого Иоанна Монморанси-Люксембургского» («Saint-Jean de Montmorency-Luxembourg») в Версале. Почти все офицеры полка принца де Линя состояли в основанной в 1785 г. ложе «Справедливой Линии» («La Ligne Équitable»), входившей в материнскую ложу «Великий Восток Монса» («l`Orient de Mons») в Турне, а ее досточтимым мастером состоял он сам. См.: Delsemme P. Le prince de Ligne franc-maçon // www.bon-a-tirer. 2004. № 4; http://www.bon-a-tirer.com/volume10/pd.html.

100

Mélanges. 1801. T. XXIV. P. 67 («Caricles»); Lettres et pensées. P. 119; Ligne Ch.-J. de. Caractères et portraits / Éd. D. Acke. Paris: H. Champion, 2003. P. 277.

101

Fricke E. L. Le prince Charles-Joseph de Ligne, franc-maçon // Nouvelles Annales prince de Ligne. 2003. T. XVI. P. 7–123.

102

Fragments de l’histoire de ma vie. T. I. P. 134.

103

Mansel Ph. Le prince de Ligne. P. 193.

104

Принц де Линь и Екатерина IІ используют эту цитату, обсуждая Потемкина (Вена, 12 марта 1790 г.; Царское Село, 21 мая (1 июня) 1791 г.).

105

Куртизанка Нинон (Анна) де Ланкло (1616–1706) в возрасте восьмидесяти лет якобы соблазнила аббата Никола Жедуена (1667–1744), члена Французской академии (с 1719 г.). Вольтер опровергает эту легенду в своих сочинениях: «Век Людовика XIV» (1752–1768), «В защиту моего дядюшки» (1767), «Принцесса Вавилонская» (1768), уточняя, что этим аббатом был не Жедуен.

106

Г. А. Потемкин.

107

Текст не сохранился. Упоминается в «Смеси» при публикации другого стихотворения: «Тому же господину Уварову, посылая ему оду на тему, кою не осмеливаюсь назвать, примерно ту же, что в замечательной оде Пирона». Mélanges. 1808. Т. XXXI. P. 166–169.

108

Тереза Беллино (Анджела Калори).

109

Uzanne O. Les relations de Ligne et de Casanova // Annales prince de Ligne. 1920. № 1. P. 335.

110

Ibid.

111

AML, I, 49. Письмо без подписи отправлено из немецкого города Лимбурга, 6 декабря [1758?], где войска стояли на зимних квартирах. На нем зачеркнутые пометы, чернильные и карандашные: «письмо обер-шталмейстера» и «письмо князя Потемкина»; обе атрибуции совершенно невозможны, несмотря на всю склонность Л. А. Нарышкина к балагурству. Хотя французский язык шероховатый, нет оснований считать, что письмо написано русским. Только поэтому мы не включили его в русский вариант книги (интересующиеся могут прочесть его во французском издании).

112

См.: Зорин А. Кормя двуглавого орла. Русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII — первой трети XIX века. М.: Новое литературное обозрение, 2001.

113

12(23) декабря.

114

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 154. Единственный известный на сегодняшний день экземпляр стихов, напечатанных на отдельном листке. Водяной знак бумаги (охотничий рог), указывающий на бумажную фабрику Geb. Kiesling, а также погрешности во французском языке говорят в пользу предположения, что стихотворение было напечатано в Германии. В начале царствования Александра I принц де Линь обратился к нему с просьбой проверить, как обстоят дела с его русским пенсионом. Отсылки к Александру Македонскому, в том числе как к миротворцу, сумевшему примириться с побежденными им персами, и упоминание римского императора Тита, изображаемого в античных источниках и в трагедии Ж. Расина «Береника» (1671) идеальным правителем, указывают на то, что стихотворение, возможно, было написано в период между заключением в июле 1807 г. Тильзитского мира с Наполеоном и выходом в 1810 г. России из направленной против Англии континентальной блокады. Однако подобные хвалебные уподобления появляются с самого начала царствования Александра I.

115

AML, II, 252 (подписное письмо, бумага с траурной каймой); APL. 1931. T. XII. P. 19 (местами ошибочное чтение).

116

Герцог Карл Александр Лотарингский (1712–1780), австрийский фельдмаршал, и Фридрих IІ.

117

Caractères et portraits. P. 176. Текст написан в 1796 г.

118

Mélanges. 1796. Т. VII. P. 175–176. Мемуары, оформленные как письма к графу де Сегюру (лагерь под Очаковом, 1 августа 1788 г.). Перевод В. А. Жуковского // Вестник Европы. 1809. № XXI, ноябрь. С. 20–21.

119

Принц Ангальт-Бернбург (прим. Линя). В оригинале: «кузена императрицы».

120

AML.

121

AML; DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 267 r.—v. Очаков был взят 6(17) декабря 1788 г.

122

Граф Роже де Дамас познакомился с принцем Ангальтским в Германии в декабре 1787 г. по пути в Россию.

123

На литургии в мечети, превращенной в храм, священник читал текст Евангелия на вход Господень в Иерусалим. См.: Рассказ священника очевидца о взятии Очакова / Мерцалов А. Е. // Русская старина. 1887. Т. 56. № 10. С. 213–215. Оратория «Te Deum» Джузеппе Сарти, походного композитора и дирижера оркестра князя Потемкина, была исполнена в 1789 г. огромным хором и военными оркестрами, с колокольным звоном и пушечной пальбой.

124

Надо ли предполагать, что принц Ангальтский сообщает Линю о посвящении Дамаса в масонскую степень мастера?

125

Видимо, граф, затем принц Франц Фердинанд фон Траутмансдорф-Вейнсберг (1749–1827), полномочный посланник в Австрийских Нидерландах (1787–1789), камергер, затем гофмейстер венского двора. Упоминается в письме Линя П. А. Румянцеву (суббота 22 [ноября 1788 г.], см. с. 480 настоящего издания.

126

Cadot M. L’image de la Russie dans la vie intellectuelle française (1839–1856). Paris: Fayard, 1967. P. 68–69.

127

Mélanges. 1807. T. XXIX. P. 202.

128

Mélanges. 1801. T. XXI. P. 294.

129

Fragments de l’histoire de ma vie. T. 1. P. 373–374.

130

Вероятно, Полина Курляндская, которую принц де Линь упоминает в письмах к княгине Е. Ф. Долгорукой.

131

Mazon A. Deux Russes écrivains français. Paris: Didier, 1964; см. также: Гречаная Е. П. Когда Россия говорила по-французски: русская литература на французском языке (XVIII — первая половина XIX века). М.: ИМЛИ РАН, 2010.

132

AML. Анна Александровна Голицына (1753–1842), супруга генерала Бориса Андреевича Голицына (1766–1822), добрые знакомые Линя.

133

Mélanges. 1796. Т. XIII. P. 439–440. Разумеется, Вольтер не мог ничего написать на сборнике стихов, вышедшем после его смерти. Послание Вольтера к Белосельскому (27 марта 1775 г.; D19388) было напечатано во «Французском Меркурии» в мае 1775 г. Оригинал утрачен. В альбоме Белосельского оно записано секретарем Вольтера Ваньером, вероятно, когда он приехал в Петербург заниматься библиотекой философа. Видимо, его и показал Белосельский Линю. В несколько измененном виде стихи опубликовал граф Янош Фекете Галанта (тоже знакомый Линя) как адресованные лично ему. См.: Stroev A. Les filleuls de Voltaire // Histoire de la littérature et jeux d’échange entre centres et périphéries. Paris: L’Harmattan, 2010. P. 181–190, и наше предисловие к книге (c. 28–29).

134

Mélanges. 1801. Т. XXII. P. 20–21.

135

Mélanges. 1808. Т. XXXI. P. 143.

136

Княгиня Е. П. Багратион.

137

Mélanges. 1808. Т. XXXI. P. 169–172.

138

Верещагин В. А. Московский Аполлон. Альбом князя А. М. Белосельского. 1752–1809. Пг.: тип. Сириус, 1916. С. 72.

139

РГАЛИ. Ф. 172. Оп. 1. Ед. хр. 152. Л. 123–127, копия с собственноручными поправками; Mazon A. Deux Russes écrivains français. P. 345–348.

140

Mazon A. Deux Russes écrivains français. P. 75–78.

141

«Рыцарем Трубадуром» назвал князь Белосельский принца де Линя в «Послании о рыцарстве».

142

Генрих II (1515–1559), король Франции с 1547 г., был смертельно ранен в глаз на турнире графом Габриэлем де Монтгомери.

143

В 1660‐е гг. Мольер создает комедии-балеты, роскошные постановки для придворных увеселений.

144

Вариант этой записки находится в альбоме князя. См.: Верещагин В. А. Московский Аполлон. С. 17.

145

РГАЛИ. Ф. 172. Оп. 1. Ед. хр. 152. Л. 102–103 об. Мы сердечно благодарим Е. П. Гречаную, предоставившую нам этот текст.

146

Аббат Гийом Амфри де Шолье (1639–1720), поэт, и в старости воспевавший радости жизни. Линь писал в «Безнравственных рассказах»: «Порой соперник Шолье, я набрасываю несколько стихов, без размера и без мыслей» (Ligne Ch.-J. de. Œuvres romanesques. T. I. P. 191).

147

Пьер-Жозеф Бернар, прозванный Вольтером Жантиль-Бернар (1708–1775), поэт, представитель легкой поэзии, и драматург.

148

Пьер Тейар, сеньор де Баяр (Баярд; ок. 1473–1524) — полководец, прозванный «рыцарем без страха и упрека».

149

Маркиз Франсуа-Жозеф де Бопой де Сент-Олер (1643–1742), салонный поэт, член Французской академии, был известен как остроумный собеседник. Согласно Вольтеру, он написал свои лучшие стихи, когда ему было за девяносто лет.

150

Барон Пауль Край фон Крайова (1735–1804), австрийский генерал, в 1799 г. отвоевавший у Франции Ломбардию.

151

Mélanges. 1808. T. XXXI. P. 163.

152

Œuvres diverses de M. le Marquis de Wargemont, capitaine attaché au cinquième régiment des chasseurs à cheval (1783); Instructions pour la jeunesse, par M. le Marquis de Wargemont (1785).

153

Сосуд разных творений маркиза де Варжемонта, содержащий нравоучительные истории, анекдоты и проч. / Пер. с фр. яз. Е[вграфом] К[омаровским]. СПб.: печ. у Вильковскаго и Галченкова, 1786; История девицы де Морсаи, или Благополучная оспа. Пер. с фр. яз. князем Парфением Енгалычевым. М.: тип. Пономарева, 1786; Наставления юношеству г. маркиза Ванжемонта. Пер. с фр. яз. народным учителем Ник. Розановым. М.: Тип. Решетникова, 1793.

154

Mémoires de la baronne d’Oberkirch / Éd. S. Burkard. Paris: Mercure de France, 1989. P. 283, 376–377, 402–403, 470.

155

Дневник маркиза Марка-Мари де Бомбеля (21 мая 1795 г.), Bombelles M.-M. de. Journal. Genève, 1998. T. IV. P. 327–328.

156

Приложение к камер-фурьерскому журналу. 1797. С. 53.

157

Rzewuska R. Mémoires (1788–1865) / Éd. G. Gaetani Grenier. Rome, 1939–1950. Т. I. P. 91–92.

158

Fragments de l’histoire de ma vie. T. I. P. 393–394.

159

Nouveau recueil 1812. P. 108–113. Письмо написано для публикации; принц использует формулы из подлинных писем и своего эпистолярного романа.

160

Ср.: «ради Вас <…> я нарушил свой обычай никогда не писать, находясь за пределами города, в котором живу» (Принц де Линь графу Роже де Дамасу [Вена, начало 1804 г.]).

Принц повторяет фразу «я никогда не пишу за пределами города» в эпистолярном романе «Письма Федора к Альфонсине», написанном в 1814 г. (действие происходит в Вене в 1790 г.) и опубликованном впервые в 1921 г.: Ligne Ch.-J. de. Lettres de Fédor à Alphonsine // Œuvres romanesques. Т. II. P. 303.

161

«Занимаю себя чтением до трех часов ночи записки к одной баронессе, составленной из сих оборотов, в коих блещет острый ум и дышит любовь. „В котором же часу узрю мою красу?“» (Принц де Линь княгине Долгорукой, Вена, 20 апреля [1806]).

162

«Мне приятно, что вчера Вы спросили, опубликую ли я мои письма к Вам. Или Вы думаете, что у писем, продиктованных сердцем, бывают черновики? Если бы эти письма были плодом ума или я писал их для публики, то бумага пылала бы, я бы сочинял красивые фразы, избитые или столь закрученные от избытка чувств, о бремени жизни, ее крутом склоне, неодолимой тяге и т. п., что никто бы ничего не понял» (Принц де Линь княгине Долгорукой [осень 1805]).

163

«…я хотел бы заставить Вас пить до положения риз. Как же великий визирь не испробовал сие средство? Ему не хватило утонченности. Но о нем с приятностью читается в „Туберозе“. Ежели он не мог сравниться с ним в любезности, то отчего он не попробовал китайский опиум?» (Принц де Линь княгине Долгорукой [осень 1805?]).

164

Маршал Никола Катина (1637–1712).

165

Полководец, маршал Франсуа Анри де Монморанси-Бутвиль, герцог Люксембургский (1628–1695).

166

Полководец Луи IІ де Бурбон, принц де Конде (1621–1686).

167

Полководец, маршал Анри де Ла Тур д’Овернь виконт де Тюрен (1611–1675).

168

Не идет ли речь о Юлии Крюденер?

169

Трагедия была впервые сыграна 12 января 1750 г. Мадлен-Анжелика де Невиль-Вильруа, овдовев, сочеталась вторым браком с маршалом Шарлем Франсуа Фредериком герцогом Люксембургским; покровительница Ж.-Ж. Руссо, приятельница принца де Линя. Известно только письмо к ней Вольтера от 9 января 1765 г. (D12300), где о трагедии речь не идет.

170

Графиня Софи-Жанна Септимани д’Эгмон (1740–1773), супруга генерала Казимира Пиньятелли графа д’Эгмона, хозяйка салона, принимала у себя Вольтера и Руссо, переписывалась с королем Швеции Густавом IІІ. Дочь маршала Луи-Франсуа-Армана де Виньро дю Плесси герцога Ришелье (1696–1788), знаменитого любовными и военными победами, дуэлянта, ловкого царедворца, члена Французской академии, друга Вольтера.

171

Генриетта Английская (1644–1670) в 1661 г. вышла замуж за своего кузена, герцога Филиппа Орлеанского, брата Людовика XIV; Мария де Бурбон герцогиня де Монпансье (1605–1627); Анна-Мария-Луиза Орлеанская де Монпансье (1627–1693), героиня Фронды.

172

Писатели Венсан Вуатюр (1597–1648) и Жан-Луи Гез де Бальзак (1597–1654); Анна-Бенедикта Луиза де Бурбон-Конде герцогиня дю Мен (1676–1753), основательница шутливого литературного Ордена пчелы, покровительствовала молодому Вольтеру, стремилась играть политическую роль.

173

Франсуаза д’Обинье маркиза де Ментенон (1635–1719), внучка писателя Агриппы д’Обинье, вдова писателя Поля Скаррона, воспитательница побочных детей Людовика XIV, затем его морганатическая жена, основательница пансиона для благородных девиц в Сен-Сире; Мария де Рабютен-Шанталь маркиза де Севинье (1626–1696) прославилась своими письмами.

174

Военачальник Луи де Бальб де Бертон де Крийон (1541–1615).

175

Франсуа Ле Метель де Буаробер (1589–1662), поэт и драматург, весельчак, любимый секретарь Ришелье.

176

Графиня Джорджиана Спенсер, урожденная Пойнтц (1737–1814), меценатка, автор множества писем, хранящихся в Британской библиотеке. Ее дочь, красавица герцогиня Девонширская (1757–1806), дружила с Марией-Антуанеттой.

177

Всем (итал.).

178

Госпожа де Севинье.

179

APL. 1924. T. V. P. 26–27.

180

Короткие прически а-ля Тит вошли в моду благодаря актеру Франсуа-Жозефу Тальма, который в 1791 г. надел тогу и постригся на античный лад для роли в трагедии Вольтера «Брут».

181

Поэт Пьетро Метастазио (1698–1782), автор пьесы «Милосердие Тита» (1734), по мотивам трагедии П. Корнеля «Цинна», положенной на музыку Глюком (1752), Моцартом (1791) и др.

182

«Amici, diem perdidi». Слова императора Тита Флавия Веспасиана: «А когда однажды за обедом он вспомнил, что за целый день никому не сделал хорошего, то произнес свои знаменитые слова, памятные и достохвальные: „Друзья мои, я потерял день!“» (Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Кн. 8. Божественный Тит. VIII. Пер. М. Л. Гаспарова).

183

Томазо Аньелло, по прозванию Мазаньелло (1623–1647), рыбак, предводитель народного восстания в Неаполе против испанского вице-короля. Тронулся умом и был убит.

184

Филипп Кино (1635–1688), поэт и драматург.

185

Маркиз Шарль-Франсуа де Бонне (1750–1825), военный, дипломат и политик.

186

Перевод Е. П. Гречаной.

187

Барон Карл Яковлевич Бюлер, русский дипломат, сенатор (см. прим. 2 на с. 422).

188

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 154. Черновой автограф. Адресат не вызывает сомнений, так как существует автограф послания принца де Линя с надписью: «Ее Высочеству Госпоже Княгине Волконской, урожденной княжне Зинаиде Белосельской» (Houghton Library. Harvard College Library. Harvard University, Cambridge, MS Russian 46. (7)). Приводим черновой вариант стихотворения и текст, фигурирующий в этом письме.

189

Le mont Catius: что имеется в виду, не ясно. Известны римское божество по имени Каций, покровительствовавшее детям, а также Каций Инсубер, римский философ-эпикуреец I в. до н. э., отличавшийся доступным, упрощенным изложением эпикурейской философии. Возможно, это искаженное написание одной из гор в районе города Томы (ныне Констанца), места ссылки Овидия.

190

Это ведь то же, что Рюрик? Если нет, то последнюю строку читайте так: «О том, что Рюрика была нестрогой дочь» (прим. принца де Линя).

191

Деревня около г. Яссы. Современное название Цуцора.

192

АВПРИ. Ф. 89 (Сношения с Турцией). Оп. 1. Ед. хр. 2042. Л. 12 об. — 13. Копия в бумагах П. А. Румянцева.

193

РГБ. Ф. 64 (Вяземы). К. 114. Ед. хр. 57. Л. 5–6. Адрес: «Его Высочеству господину князю Голицыну». Все три записки собственноручные.

194

Загородный дом принца де Линя на холме Каленберг в окрестностях Вены.

195

РГБ. Ф. 64 (Вяземы). К. 114. Ед. хр. 57. Л. 3–4. Адрес: «Его Высочеству господину князю Голицыну».

196

РГБ. Ф. 64 (Вяземы). К. 114. Ед. хр. 57. Л. 1–2. Адрес: «Его Высочеству господину князю Голицыну». Помета «Три записки господина принца де Линя».

197

Каленберг, который принц называл своим «приютом».

198

Golovkine F. La cour et le règne de Paul Ier: Portraits, souvenirs et anecdotes / Éd. S. Bonnet. Paris, 1905. P. 216–219.

199

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 152 (автограф); AML, копия рукой Марии-Каролины Мюррей; APL. T. IV. P. 73.

200

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 152; зачеркнутая копия под названием: «Стихи к господину графу Головкину».

201

Гефестион (ок. 357–324 до н. э.) — военачальник и фаворит Александра Македонского.

202

Парменион (ок. 400–330 до н. э.) — полководец Александра Македонского; убит по его приказу по подозрению в участии в заговоре Филоты, который был сыном Пармениона. Ср.: «Много Гефестионов в лагере Александра, русского царя, но ни одного Пармениона» (Ligne Ch.-J. de. Fragments d’histoire de ma vie. Cahier 26 [1812]. T. I. P. 247).

203

Воды близ Богемии (прим. Ф. Г. Головкина). Стихотворение Ф. Г. Головкина «Прощание с Теплице» было опубликовано в ноябре 1802 г. в журнале «Spectateur du Nord» (р. 183–185). См.: Somov V. La Russie dans la presse des émigrés: Altona, Hambourg, Brunswick et Saint-Pétersbourg // ВИВЛIОθИКА: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. 2016. Vol. 4. P. 174.

204

Принц де Линь (прим. Ф. Г. Головкина).

205

Мадемуазель де Флери (прим. Ф. Г. Головкина). Ошибка Ф. Г. Головкина (или издателя?). Имеется в виду Фанни-Кристина-Клодина де Линь (1788–1867), внебрачная дочь принца Шарля-Антуана де Линя и внучка принца де Линя по прозванию Титина.

206

Госпожа де Клари (прим. Ф. Г. Головкина).

207

Владетельные князья этих мест (прим. Ф. Г. Головкина).

208

В окрестностях Теплице находятся дороги, по которым король Пруссии вступил в Богемию.

209

Гигея — богиня здоровья в греческой мифологии.

210

Mélanges. 1802. T. XXVI. P. 342–344.

211

Mélanges. 1802. T. XXVI. P. 372–373.

212

Принц де Линь пересказывает стихи Вольтера из его письма, адресованного князю А. М. Белосельскому (Ферне, 27 марта 1775 [D19388], которые князь опубликовал в «Меркюр де Франс» в мае 1775 (p. 178–179): «На ледяных брегах влачил Овидий дни / И повстречал там дочь Орфея…»; см. с. 28–29 этой книги). Между тем другой корреспондент принца де Линя, Янош Фекете, граф Галанта (1741–1803) утверждает, что эти стихи были адресованы ему Вольтером в письме от 23 октября 1767 г. (D14498). Фекете опубликовал их в своем сборнике «Мои безделки, или собрание разных опытов в стихах и прозе» (Женева [Вена], 1781, II, 248). А принц де Линь оставил шутливую запись в альбоме князя Белосельского: «Стихи якобы г-на де Вольтера принадлежат мне, он всего лишь плагиатор» (Вена, 22 марта 1792 г.) (Верещагин В. А. Московский Аполлон. С. 72).

213

AML, копия; заголовок и два исправления — автограф.

214

Валер — базилика и замок (XII–XIII вв.) в окрестностях города Сьон на юго-западе Швейцарии в кантоне Вале. В ризнице хранятся богато расшитые церковные облачения византийской работы.

215

Речь идет о загородном доме Ф. Г. Головкина под Парижем.

216

Кальтенберг (прим. принца де Линя).

217

Анн-Жан-Мари-Рене Савари, герцог де Ровиго (1774–1833) — министр полиции Наполеона с 3 июня 1810 г.

218

Камальдулы — католическая монашеская конгрегация, основанная св. Ромуальдом в XI в. в местечке Камальдоли в Тоскане.

219

Текст нижеследующих писем окончательно не установлен. Оригинал первого письма не сохранился; оп.: Annales Prince de Ligne. T. IV. P. 71–72. Следующие три письма печатаются по «Nouveau recueil», то есть по версии 1812 г., подготовленной для печати. Сохранились фрагменты их копий рукой Мари-Кристины, дочери принца.

220

Последние советы, или Политическое завещание министра императора Леопольда I (Роттердам, 1706). Текст также циркулировал в рукописи, переиздавался в ХІХ — ХХ вв. О жанре см.: Строев А. Ф. Жанр поддельных политических завещаний: от Петра I до Сталина // Культура и искусство. 2013. № 5. С. 487–508.

221

Принц де Линь написал трагедию «Дон Карлос» по мотивам одноименных пьес Ф. Шиллера и В. Альфьери.

222

В издании опечатка. Каленберг в окрестностях Вены.

223

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 152. Копия с пропусками, вариантами и исправлениями, сделанная в ходе подготовки публикации в: Nouveau recueil 1812. T. I. P. 161–164.

224

В переписке принца де Линя и Екатерины II это слово означает голландцев..

225

В 1772 г. в Амстердаме Линь оказался замешан в драку, был избит и временно заключен в тюрьму.

226

Намек на Иоанну Безумную (1479–1555), супругу короля Кастилии Филиппа Красивого, мать императора Карла V.

227

Такого имени не было ни у бабки графа Головкина, ни у его матери. Только у его сестры было имя Генриетта-Корнелия-Катарина-Жанна.

228

Мария-Клара фон Нассау — племянница Генриха III. Вдова Альбера-Анри де Линя и жена его брата Клода-Ламораля (1618–1679).

229

То есть православным.

230

Католическое аббатство Фульды, города на территории Священной Римской империи германской нации, и центр одноименной епархии, было в 1801 г. передано штатгальтеру Голландии Вильгельму V, принцу Оранскому и Нассау-Дицскому; в 1806 г. Наполеон включил его в состав королевства Вестфалия.

231

Рутгер Ян Шиммельпеннинк (1761–1825) — голландский политический деятель, великий пенсионарий Батавской республики (1805–1806). Тщетно противился намерению Наполеона превратить Нидерланды в королевство.

232

Анри-Альфонс де Брюж — адъютант герцога Ангулемского, генерал-лейтенант на французской службе, муж сестры Ф. Г. Головкина, графини Генриетты-Корнелии-Катарины-Жанны (р. 1744).

233

Имеется в виду граф Юрий Александрович Головкин (1762–1846), который в 1805 г. отправился в Китай во главе русской дипломатической миссии с целью развития торговых отношений между двумя странами. Миссия закончилась неудачей, путешественники вернулись в Россию в 1806 г. Граф Ю. А. Головкин встречался с принцем де Линем летом 1812 г.

234

Имеется в виду «Послание Вольтера китайскому королю [Цяньлуну] касательно изданного им сборника стихов» (1771).

235

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 152. Копия, сделанная в ходе подготовки публикации в: Nouveau recueil 1812. Т. I. P. 185–188.

236

Имеется в виду новая знать, созданная Наполеоном.

237

Торговка зеленью в Афинах признала в Теофрасте чужеземца по его акценту.

238

А.-Л.-Ж. де Сталь писала Ф. Г. Головкину из Коппе 22 июля [1808 г.]: «Говорят, что весь Париж находит вас таким любезным, что вас принимают за француза доброго старого времени, возвратившегося во Францию в облике русского, чтобы повеселиться» (Головкин Ф. Двор и царствование Павла I. Портреты, воспоминания / Пер. с фр. А. Кукеля. М.: Олма-пресс, 2003. С. 364). Она пишет о его «великолепной легкости».

239

Неточность принца де Линя в написании имени. Имеется в виду маркиза Франсуаза-Атенаис де Монтеспан, урожд. де Рошешуар де Мортемар (1641–1707), фаворитка Людовика XIV.

240

Мари-Мадлен де Лафайет (урожд. Пьош де Ла Вернь; 1634–1693) — писательница, хозяйка салона.

241

Нинон де Ланкло, см. прим. 1, с. 47.

242

Имеется в виду легендарный граф де Сен-Жермен (ум. 1784), авантюрист, объявивший себя обладателем эликсира вечной жизни.

243

Копия Дечина: «Да и что ты делал так долго в Петербурге и Берлине? Ты должен был никогда не покидать твоего друга Линя» (Decin, SOA, Фонд Клари-Альдринген, 152).

244

Золотая середина (лат.; Гораций. «Оды», II, 7).

245

Маркиза Мари де Севинье (1626–1696) была автором прославленных писем.

246

Жан де Корбинелли (1622–1716), историк и составитель литературных антологий родом из Флоренции, друг и помощник в делах маркизы де Севинье, неизменно оказывал ей моральную поддержку.

247

Все прочие (итал.).

248

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 152. Копия, сделанная в ходе подготовки публикации в: Nouveau recueil 1812. Т. II. P. 34–37.

249

Предположительное чтение.

250

Провинция на западе современной Бельгии, принадлежавшая до 1795 г. Священной Римской империи германской нации, а затем Франции.

251

Прозвище принца Шарля-Жозефа де Клари-Альдрингена (1773–1831), внука принца де Линя.

252

Титина, внебрачная дочь принца Шарля-Антуана де Линя и внучка принца де Линя.

253

Альбом (нем.).

254

Имеется в виду барон Александр Сергеевич Строганов (1771–1815), племянник А. М. Белосельского-Белозерского, проводивший время в Теплице. Сохранился альбом Строганова «Mon portefeuille» («Мой портфель», 1807), в котором записано стихотворение Ф. Г. Головкина; см.: Гречаная Е. П. Когда Россия говорила по-французски. С. 345.

255

Жуан Карлуш Браганса и Линь, герцог де Лафойнш (1719–1806), основатель Лиссабонской академии наук, меценат, политик и военный. Во время Семилетней войны служил в пехотном полку принца де Линя. См.: Caractères et portraits. P. 176; Fragments de l’histoire de ma vie. T. I. P. 210–211; T. II. P. 322–323, 520.

256

Строев А. Ф. Летающий философ (Жан-Жак Руссо глазами Гримма) // Новое литературное обозрение. 2001. № 48. С. 132–145.

257

[Ligne Ch.-J.] Préjugés militaires. T. I; Fantaisies militaires. T. II (1780).

258

В 1773 г. Гримм передал свою «Литературную корреспонденцию» Генриху Мейстеру, но по-прежнему ведал ее рассылкой.

259

Книга Притчей Соломоновых.

260

СИРИО. Т. XLIV. С. 160–161.

261

СИРИО. Т. XXIII. С. 396; см. также письмо от 4(15) avril 1787. Там же. С. 400.

262

СИРИО. Т. XXIII. С. 411.

263

СИРИО. Т. XXIII. С. 414.

264

Гримм к Н. П. Румянцеву, Париж, 2 августа 1787 г. РГБ. Ф. 255. К. 7. Ед. хр. 35. Л. 1.

265

СПИИ. Ф. 203. Оп. 1. Ед. хр. 198. Л. 166–197 об.

266

Сведения о нем см.: Les Français en Russie. T. 2. P. 222.

267

Записка к Ванденбруку, интенданту принца де Линя. Гент, Университетская библиотека, Ms II. № 47. Л. 5.

268

«Journal politique de Bruxelles» (приложение к «Mercure de France»), 1 сентября 1787. P. 1–5 (рубрика: «Германия. Из Гамбурга, 17 августа»).

269

«Extrait d’une Lettre de Moscou, du 3 juillet 1787, insérée dans tous les Papiers publics» // Brissot de Warville J. P. Point de banqueroute, ou Lettre à un créancier de l’État (4 éd., Paris; Londres, 1787–1788).

270

Неаполь, Библиотека Società Napoletana di Storia Patria, F. Galiani, XXXI, A 17, № 31. F. 18–19; Гримм к Н. П. Румянцеву, Париж, 16 августа 1787. РГБ. Ф. 255. К. 7. Ед. хр. 35. Л. 3–3 об.; Dalberg à Grimm, Aschatenbourg, 19 septembre 1787, СПИИ. Ф. 203. Оп. 1. Ед. хр. 205. Л. 1 об.

271

Köllving U., Carriat J. Inventaire de la Correspondance littéraire de Grimm et Meister. Oxford, 1984 (SVEC). P. 225–227 (№ 87: 164, août 1787); Vercruysse J. Bibliographie descriptive des écrits du prince de Ligne. Paris, 2008. P. 115–126.

272

Simonnet de Maisonneuve L.-J.-B. Vers faits à l’occasion du voyage de Sa Majesté Impériale de toutes les Russies // Köllving U., Carriat J. Inventaire de la Correspondance littéraire. № 87. P. 137.

273

Mélanges. 1801. T. XXI. P. 3–62.

274

«Я велела передать графу Ангальту, принцу де Линю и графу де Сегюру предназначенные им пакеты». СИРИО. Т. XXIII. С. 414.

275

СИРИО. Т. XLIV. С. 360–361.

276

СИРИО. Т. XXIII. С. 418.

277

СИРИО. Т. XXIII. С. 430.

278

СПбИИ. Ф. 203. Оп. 1. Ед. хр. 151. Л. 113 об. — 114.

279

Архив князя Воронцова. Т. XXXI. С. 297–298, 307, 313.

280

СИРИО. Т. XXIII. С. 389–390. Письмо датировано 26 декабря 1786 (6 января 1787), но судя по его содержанию, а также по письму от 1(12) декабря 1787 г. (Там же. С. 434), оно написано на год позже.

281

СИРИО. Т. XXIII. С. 432.

282

СИРИО. Т. XXIII. С. 487.

283

СИРИО. Т. XXIII. С. 495.

284

СИРИО. Т. XLIV. С. 398–399.

285

СИРИО. Т. XXIII. С. 536–537.

286

Первые копии этих двух писем хранятся в Венском государственном архиве среди бумаг Гримма: Staats-Haus-und-Hofarchiv K 114a, 115, Korrespondenz des Barons Melchior von Grimm 1776–1801; см.: Otto V. Grimm correcteur de Catherine II: sur un «fonds Grimm» inconnu de la recherche dix-huitiémiste // Dix-huitième siècle. 1999. № 31. P. 395–406. Опубл. с изменениями: Erinnerungen einer Urgrosmutter (Katharine Freifrau von Bechtolsheim geb. Gräfin Bueil) 1787–1825. Berlin, 1903. S. 383–390. Другие копии хранятся в Берлине, Мюнхене, Готе, Стокгольме, Упсале, Париже, Неаполе.

287

Принц де Линь хочет заменить Екатерину II, которая в действительности регулярно пишет Гримму. Намек на ее молчание может только вызвать досаду у Гримма.

288

Возмущение порождает (лат.). Цитата из I сатиры Ювенала: «Коль дарования нет, порождается стих возмущеньем» (пер. Д. Недовича и Ф. Петровского).

289

Отсылка к монологу Ипполита из трагедии Ж. Расина «Федра»: «Ты здесь, бегу я прочь; коль нет — ищу тебя я» (д. II, сц. 2, пер. М. Донского).

290

Цитата из поэмы Вольтера «Генриада» (1728; Песнь 9).

291

Копии в Мюнхенском архиве нет. См. преамбулу; о политическом контексте письма см.: Бильбасов В. А. Князь де Линь в России в 1780 и 1788 гг. // Русская старина. 1892. Т. LXXIII. С. 275–312, 541–573; Т. LXXIV. С. 1–43.

292

Шахин Гирей IV, брат Селима Гирея III. В 1771 г., во время русско-турецкой войны, прибыл в Петербург с дипломатической миссией. Благосклонно принятый, он встал на сторону России. Был в 1777–1783 гг. крымским ханом. (см. также прим. 1 на с. 412).

293

Франко-британский еженедельник либеральной ориентации, публиковавшийся в 1776–1796 гг.

294

Александр Андреевич Безбородко (1747–1799), граф с 1784 г., князь с 1797 г., государственный секретарь (1775–1796), канцлер (1797–1799).

295

Оригинал хранится в Венском архиве, опубл.: K. von Bechtolsheim. Op. cit. S. 390. Публикуется по приведенному в этом издании факсимиле. Елисаветград — город на Украине, основанный в 1754 г., ныне Кропивницкий.

296

Князь Потемкин отправил в Париж своего адъютанта Карла Федоровича Бауэра (1767 — после 1811) как шпиона под предлогом покупки модных туфель для жены своего племянника, генерал-лейтенанта П. С. Потемкина. В 1802 г. Бауэр стал адъютантом великого князя Константина.

297

Суворов — И. де Рибасу, Кинбурн, 10–12 (21–23) августа 1788 г. (Суворов А. В. Письма. С. 167–169).

298

Mémoires du comte Roger de Damas (1787–1806) / Éd. J. Rambaud et L. Pingaud. Paris, 1912 («État de services de comte Roger de Damas»). T. I. P. 463–464.

299

Ligne Ch.-J. de. Mémoires et mélanges historiques et littéraires / Éd. A. Dupont. Paris, 1827. T. III. (факсимиле, вне пагинации).

300

Mélanges. 1796. Т. VII. P. 175–176. Мемуары, оформленные как письма к графу де Сегюру (лагерь под Очаковом, 1 августа 1788 г.). Пер. В. А. Жуковского // Вестник Европы. 1809. № 21, ноябрь. С. 21.

301

Граф Мориц Саксонский (1696–1750), французский полководец.

302

Дамас в мемуарах использует текст Линя: «Я пищал ему оперные арии, а он, не выдержав, просил пощады; перемены ради, мы вспоминали о парижском свете и рекли всяческие безумства, коих он друг, а я всего лишь любитель» (Mémoires du comte Roger de Damas. T. I. P. 26).

303

Принц де Линь называет принца Нассау-Зигена Зигером — победителем (нем.).

304

Джезаирли Гази Гасан-паша (1713–1790), капудан-паша (адмирал) (1770–1774 и 1774–1789) и великий визирь (1790).

305

Сипахи, турецкая тяжелая кавалерия.

306

Ланжерон считал иначе: «Ему завидовали, его не выносили, тем паче что не осмеливались ему сие выказать, а он, не считая нужным нравиться, увеличивал своей холодностью ненависть, кою к нему испытывали». Цит. по: Mémoires du comte Roger de Damas. T. I. P. V. В «Характерах и портретах» Линь, по свидетельству его дочери Марии-Кристины, вывел Дамаса под видом самодовольной бездари: Caractères et portraits. P. 387 (Ardélion). Разумеется, в стихах, сочиненных экспромтом в ответ на записку Дамаса, Линь расхвалил его. Mélanges. 1808. T. XXXI P. 173–174.

307

Ср. в письме принца Ангальтского Линю: «герой-отрок».

308

Mémoires du comte Roger de Damas. T. I. P. 3.

309

В Елисаветграде.

310

Ibid. T. I. P. 18–19.

311

Ibid. T. I. P. 26–27.

312

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 152 (черновой автограф). Неизвестно, было ли письмо отправлено по назначению. Место написания упоминается в тексте письма, дата устанавливается по упоминанию кончины Сенака де Мейяна (15 августа 1803 г.) и отъезда Роже де Дамаса в Неаполь (январь 1804 г.).

313

Три слова зачеркнуты.

314

Намек на убийство Гийома ван Крикена в Брюсселе 6 октября 1790 г. (см.: Tassier S. Les démocrates belges de 1789 / Ed. J. Vercruysse. Bruxelles: Hayez, 1989. P. 244–246).

315

Возможно, аллюзия на сборник «Похитители невинности и Комбабус, стихотворные сказки, предваренные размышлениями о сказке и продолженные Флорикуром, французскою историей» («Les dévirgineurs et Combabus, contes en vers, précédés par des réflexions sur le conte et suivis de Floricourt, histoire française». Amsterdam, 1765).

316

25 февраля 1803 г. в Регенсбурге имперский рейхстаг под нажимом французской дипломатии упразднил сто двенадцать германских государств и назначил трех новых курфюрстов, правителей Бадена, Вюртемберга и Гессен-Касселя.

317

Папа Римский Пий VII в 1801 г. подписал конкордат с Наполеоном.

318

В 326 г. до н. э. Александр Македонский победил индийского царя Пора и оставил ему его царство, нуждаясь в союзниках.

319

Ариовист, вождь германского племени свевов. В 61 г. до н. э. свевы переправились через Рейн, чтобы помочь своим союзникам секванам, и расселились затем на их землях. В 59 г. римляне, желая защитить свои границы, объявили Ариовиста «другом римского народа». В 58 г. Юлий Цезарь нанес ему поражение и, прибегнув к хитрости, смертельно ранил.

320

Вычеркнуты слова: «мы же нынче в Европе живем, словно на острове с обрывистыми берегами».

321

Эта фраза, равно как и вычеркнутая, отсылает к строкам из Сатиры Х Буало: «Как островок скалистый, стоит людская честь: / Сей раз покинешь брег, пути обратно несть» (пер. Д. А. Кондакова).

322

Комический персонаж народного немецкого театра.

323

В 1801–1803 гг. Роже де Дамас жил в Вене. В январе 1804 г. королева Мария-Каролина Австрийская вызвала его в Неаполь и назначила генеральным инспектором армии.

324

Французский литератор Габриель Сенак де Мейян умер в Вене 15 августа 1803 г.

325

Жан-Франсуа (или Франсуа-Жак), маркиз де Дамас, граф де Рюффе ветви д’Антиньи (1732–1811), бригадир (1768), бригадный генерал (1780); с 1755 г. женат на Зефирине-Фелисите де Рошешуар-Фодоас (1734–1773).

326

Цитата из Послания I Буало (пер. Д. А. Кондакова).

327

Два слова вычеркнуты и не читаются.

328

Вильгельм I Оранский (1533–1584), граф Нассау, по прозвищу Молчаливый, первый штатгальтер Республики Соединенных провинций (Нидерландов).

329

Аллюзия на комедию Мольера «Мещанин во дворянстве» (д. II, сц. 4).

330

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 152 (копия письма, сделанная Марией-Кристиной фон Клари-Альдринген и озаглавленная «Фрагмент письма господину де Дамасу»; датировка не ясна — 1806 или 1807 г.).

331

Младший брат Наполеона Жером (1784–1860) стал королем Вестфальского королевства, образованного 18 августа 1807 г.

332

Намек на сражение трех Горациев с тремя Куриациями во время войны между Римом и Альбой. Два Горация были убиты сразу, а выживший якобы бежал с позором, заманив противников в ловушку и убив одного за другим. Эти исторические события легли в основу трагедии Корнеля «Гораций».

333

Возможно, намек на Тильзитский мирный договор, подписанный 7 июля 1807 г.

334

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 152 (копия письма, сделанная Марией-Кристиной фон Клари-Альдринген и озаглавленная «Письмо принца де Линя господину Дамасу из Теплице»; отдельные слова дописаны принцем де Линем). Год установлен по упоминаниям военных поражений Пруссии при Фридрихе Вильгельме III; пора года — по погоде и упоминанию охоты; Теплице указывается в тексте письма.

335

Не вполне ясно, кто имеется в виду: Роже де Дамас женится лишь в 1814 г. Его старший брат, граф, позднее герцог Жозеф-Франсуа-Шарль-Сезар де Дамас (1758–1829) женился в 1779 г. на Аглае Андро де Ланжерон (1759–1827), от которой имел дочь Аделаиду-Луизу-Зефирину (1784–1838), но семья вернулась во Францию в 1801 г. Другой его брат Шарль-Александр д’Антиньи де Дамас (1762–1811) был священником, третий брат, Гастон де Дамас умер в 1803 г. Их сестра Диана-Аделаида (1761–1835), добрая приятельница принца де Линя (Fragments de l’histoire de ma vie. Т. I. P. 100; Т. II. P. 71, 205, 206), детей не имела. Их мать, Зефирина-Фелисите де Дамас, скончалась в 1773 г.

336

Возможно, подразумевается переписка младшего сына Линя, принца Луи, который жил в Белёе.

337

В сентябре 1806 г. Роже де Дамас окончательно покинул Италию и обосновался в Вене.

338

Вероятно, скрытый намек на госпожу де Сталь, которая прибыла в Вену в 1807 г.: «Когда слушаешь разговоры сей женщины, с сожалением замечаешь некоторую несуразность в ее мыслях и таланте; в ее сочинениях этого не заметно» (Mémoires du comte Roger de Damas. Т. II. P. 31). Возможно также, что речь идет о госпоже де Крюденер и госпоже фон Брюль (см. переписку принца де Линя с баронессой Крюденер), однако Роже де Дамас не упоминает их в своих мемуарах.

339

Слово добавлено принцем де Линем.

340

Три слова добавлены принцем де Линем, зачеркнуто «для Клар» (pour Clar). Принц Ян (Иоганн) Непомук (Непомюссен) фон Клари-Альдринген (1753–1826), зять принца де Линя.

341

Имя добавлено принцем де Линем. Дочь принца — Мария-Кристина фон Клари-Альдринген (1757–1830).

342

Либо принцесса Флора (1775–1851), которая выйдет замуж лишь в 1812 г., либо внучка принца Сидония (1786–1828), которая вышла замуж за графа Франтишка Потоцкого (1788–1853) в 1807 г.

343

Три слова добавлены принцем де Линем.

344

Буквально: «как пожелаешь». Теологическое выражение, означающее свободные дебаты.

345

Карл Август, герцог Саксен-Веймарский (1757–1828). Затем идут три зачеркнутые неразборчивые строки.

346

В бытность принца де Линя Теплице посещали Луи Бонапарт (1778–1846), король Голландии (1803–1810), принц Алоис Гонзага фон Лихтенштейн (1780–1833), племянник принца и полковник австрийской армии, принц Луи де Роган. Речь может идти о любом из них.

347

Вероятно, Густав IV Адольф (1778–1837), король Швеции в 1792–1809 гг.

348

Фридрих Вильгельм III (1770–1840), король Пруссии с 1797 г. Во время войны с Наполеоном Пруссия потерпела несколько чувствительных поражений и по Тильзитскому договору потеряла значительную часть территории.

349

Фредерика-Каролина, урожденная принцесса Мекленбургская (1778–1841), супруга Людвига Прусского с 1793 г., Фридриха фон Сольмс-Браунфельса с 1798 г., Эрнста Августа I Ганноверского с 1815 г.

350

Графиня Филиппина фон Сольмс-Лаубах (1771–1807).

351

Об отношении принца де Линя к немецкой литературе см. статью: Acke D. Le prince de Ligne et l’Allemagne. Un état de la question // NAPL. 1998. T. XII. P. 119–139.

352

Слово добавлено принцем де Линем.

353

Граф Мориц Саксонский, французский маршал, и Луи Жозеф Пантьевр, герцог Вандомский (1654–1712). Выражение «враг природы» (anti-physicien) обозначает содомита.

354

Речь может идти либо о графе Фердинанде Палффи (1774–1840), либо о графе Фердинанде Йозефе фон Вальдштейне (1755–1814), родственнике Линя, однако Роже де Дамас не упоминает их в своих мемуарах.

355

Граф Иоганн Филипп фон Штадион Таннгаузен и Вартгаузен (1763–1824), посол Австрии в Стокгольме, Лондоне, Санкт-Петербурге, министр иностранных дел, затем министр финансов (Mémoires du comte Roger de Damas. Т. II. P. 3, 57, 76, 93, 94, 109, 120–122, 130, 140, 142, 144, 148).

356

В австрийском роду баронов Биндер фон Кригельштайн было много дипломатов, например Франц (1774–1855) и Фридрих (1775–1836). См.: Repertorium der Diplomatischen, index.

357

Графиня Генриетта Лихновская (1769 — после 1829), сестра принца Карла Лихновского (1756–1814), композитора, друга и покровителя Моцарта и Бетховена. Выйдя замуж за маркиза де Карневиля, постоянно жила в Париже (phonoarchive.org/grove/Entries/S16584.htm). Свояченица принцессы Марии-Кристины Лихновской, урожденной графини фон Тун (1765–1841), с 1788 г. супруги Карла Лихновского, младшей сестры графини Марии-Елизаветы Разумовской. О последней Роже де Дамас упоминает в своих мемуарах (Mémoires du comte Roger de Damas. Т. II. P. 4, 9, 373, 376), принц де Линь пишет о ее супруге (Fragments de l’histoire de ma vie. Т. I. P. 361).

358

Бернар Лебовье де Фонтенель (1657–1757) родился в Руане.

359

Слово «любезно» (aimable) добавлено принцем де Линем, два слова зачеркнуты и не читаются.

360

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 152 (копия письма, сделанная Марией-Кристиной фон Клари-Альдринген; отдельные слова дописаны принцем де Линем).

361

Слово «более» (plus) добавлено принцем де Линем.

362

Слово «Вам» (vous) зачеркнуто, «хоть кому-нибудь» (personne) добавлено принцем де Линем.

363

Три слова добавлены принцем де Линем, несколько слов вычеркнуты и не читаются.

364

Зачеркнута строка.

365

На домашних спектаклях в Теплице Василий и Екатерина пели куплеты, написанные принцем де Линем. Брат играл в водевиле М. А. Дезожье, М. Турне, Ж. Дюваля «Господин Ястребов, или Опечатанный собственник» («Monsieur Vautour ou Le propriétaire sous le scellé», 1806) на празднике в честь Е. А. Демидовой (Mélanges. 1807. T. XXXI. P. 149), а сестра выступала на новоселье у принца («Для княжны Катиш Долгорукой, которая танцует, как ангел». Mélanges. 1807. T. XXXI. P. 183).

366

См. письмо Екатерины IІ к Линю, СПб., 1(12) октября 1780 г.

367

См. письмо Линя к Е. Ф. Долгорукой, Вена, 20 апреля [1806].

368

Mansel Ph. Le prince de Ligne. P. 193.

369

Дедом Е. Ф. Долгорукой по матери был П. П. Шафиров, из семьи польских евреев, соратник Петра I, вице-канцлер.

370

Vigée Le Brun É. Souvenirs 1755–1842 / Éd. G. Haroche-Bouzinac. Paris: H. Champion, 2008. P. 512.

371

Ibid. P. 542.

372

Mélanges. 1801. T. XXII. P. 302.

373

Переплетенная серая тетрадь, озаглавленная «Подлинные письма принца де Линя и Руссо к принцессе Вюртембергской. Подлинное письмо Вольтера к особе, которая мне его дала», содержит письмо Ж.-Ж. Руссо к госпоже Роген (6 апреля 1764, Rousseau J.-J. CC. № 3206) и «Отрывок из Сочинения о состоянии ребенка», письмо Вольтера к девицам Буке (25 мая 1756, D6872), а также письма Линя и литературные портреты Екатерины IІ и княгини Долгорукой. ГИМ ОПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412.

374

Письмо, подписанное Долгорукой, помещено в начале тетради. Там же. Л. 2–3.

375

Граф Алексей Сергеевич Уваров (1824 или 1825–1884), археолог, почетный член Императорской академии наук, один из основателей Исторического музея в Москве. Унаследовал библиотеку отца, насчитывавшую 12 000 книг.

376

Мария-Каролина Мюррей, подруга и помощница принца де Линя.

377

Анна-Шарлотта-Александрина де Тьенн, графиня де Румбеке (урожд. Кобенцль; 1755–1812), супруга (с 1779 г.) Кретьена-Шарля-Мари-Жозефа де Тьенна, графа де Румбеке (1758 — после 1812), см.: Englebert G. Une amie du prince de Ligne et dame cosmopolite au XVIIIe siècle: la comtesse Charlotte de Thiennes, comtesse de Rumbecke, née Cobenzl // Nouvelles Annales Prince de Ligne. 1998. T. XII. P. 145–164.

378

Преамбула А. Ф. Строева и Е. П. Гречаной.

379

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 12 об. — 13 об. (копия, возможно, рукой княгини Марии Барятинской; исправления, возможно, рукой княгини Екатерины Долгорукой. Внизу страницы пометка: «написано господином принцем де Линем и переписано мной, его матушкой»). Опубл.: Mélanges. 1801. Т. XXII. P. 297–300; Caractères et portraits. P. 211–212.

380

Весьма ценившаяся, производимая в Китае бумага высокого качества могла быть слегка сероватого цвета. Ее использовал, в частности, Рембрандт.

381

Ср.: «Я вас abajey», письмо принца де Линя Е. Ф. Долгорукой из Теплице от 13 [октября] [1805?].

382

Существуют два варианта этого «Аттестата»: беловой автограф, посланный княгине Долгорукой и сохранившийся в ОПИ ГИМ (Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 11 об.); черновой автограф с большим количеством исправлений, который был подготовлен для «Nouveau recueil» и находится в Дечине. Поскольку принц де Линь познакомился с княгиней Долгорукой в 1787 г., «Аттестат» может быть датирован 1804 г. или, что более вероятно, летом 1805-го; см. письмо принца де Линя княгине Долгорукой [Теплице], 9 сентября [1805].

383

Decin, SOA, Фонд Клари-Альдринген, 152; Nouveau recueil 1812. T. II. P. 106–109 (с измененной пунктуацией); имя Долгорукой снято.

384

Зачеркнуто: «Отчего не могу я рассчитывать на способность увлекаться, которая порой свойственна мужчине в краткий миг юности, а женщине, если она легкомысленна. Вы не были таковой ни единого мгновения».

385

Далее в Nouveau recueil 1812: «У Вас на голове явно был громоотвод, который предохранял от молнии; к счастью для госпожи С. и госпожи П., перенаправленная Вами таким образом молния поразила их».

386

Луиза-Мари де Конфлан д’Армантьер, маркиза, затем герцогиня де Куаньи (1759–1825 или 1832). Была известна остроумием и свободой нравов, считается прототипом госпожи де Мертей, героини романа П. Шодерло де Лакло «Опасные связи». Адресат «Писем к маркизе де Куаньи» принца де Линя (Mélanges. 1801. T. XXI. P. 3–62). Ср.: Письмо I. Из Киева: «„Не заводить любовников, дабы не отречься от престола“ — вот одна из глубочайших и новейших мыслей».

387

Зачеркнуто: «Будьте моим аббатом Жедуеном, а я буду господином Нинон. Над ним не смеялись. Им восхищались» (см. прим. 1, с. 47).

388

Мольер. Тартюф (д. III, сц. 3; внесено изменение в перевод М. Лозинского: «Любовью без молвы и негой без тревог»).

389

Митрополит Московский и Коломенский Платон.

390

Имеются в виду обеты платонической любви.

391

Зачеркнуто: «Предупреждаю Вас как друг, что этого не произойдет в тот год, который Вы проведете у нас: и то будет один из Ваших прекраснейших годов, который Вы потеряете. Или Вы полагаете, что я настолько глуп, чтобы предложить себя обычной женщине? Которая сказала бы мне: „Сударь, Вам сто лет. Я не начну с Вас“».

392

Зачеркнуто: «Я бы простил это той обычной женщине».

393

Зачеркнуто: «над Бонапарте».

394

Зачеркнуто: «и я [1 слово нрзб] понимаю эту троицу лучше, чем другую. В наших двух религиях, которые немного поссорились из‐за [зачеркнуто: Святого Духа] голубя, Вы тоже являете троицу, но другого пола: Вы мать, дочь и Святой Дух. Невероятно это присутствие маменьки и Катиш, обеих столь очаровательных: Вы же видите, что Вы и впрямь поразительны».

395

Зачеркнуто: «Мой милосердный Жедуен!»

396

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 18–18 об. (автограф). Семь писем принца де Линя к Е. Ф. Долгорукой по копии, снятой в 1841 г. в Петербурге австро-венгерским дипломатом Георгием Эстерхази, князем Галанта, были опубликованы много лет спустя (с неточностями): APL. 1923. T. IV. P. 162–174.

397

Цитата из романа Шодерло де Лакло «Опасные связи» (1782), письмо 141 (пер. Н. Я. Рыковой).

398

«Красавицей и душкой» (Belle et bonne) Вольтер называл свою протеже Рен-Филиберт Руф де Варикур, маркизу де Вийет.

399

В 1805 г. Линь хотел вновь поступить на военную службу, но получил отказ.

400

Фридрих-Вильгельм III.

401

Мария-Каролина Австрийская (1752–1814), сестра королевы Марии-Антуанетты, в 1768 г. вышла замуж за Фердинанда I, короля Обеих Сицилий.

402

Весной 1805 г. князь Николай Щербатов, в 1802 г. убивший на дуэли шевалье де Сакса (см. с. 348; прим. 3, с. 432), приехал в Неаполь. Мария-Каролина велела его арестовать и выслать за пределы королевства.

403

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 30 об. (автограф). [Адрес: ] Госпоже княгине Долгорукой, урожденной княжне Барятинской, в Дрезден.

404

«Звенящий остров» описан в гл. 1–8 Пятой книги романа Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

405

Герцог Альберт-Казимир Саксен-Тешенский (1738–1822), сын короля Польши и курфюрста Саксонии Августа III, наместник Австрийских Нидерландов.

406

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 25–26 об. (автограф).

407

Артур Пейджет (1771–1840) — посол Великобритании в Вене (1801–1806).

408

Отсылка к стихотворной сказке Вольтера «Недотрога» (1772).

409

Речь идет о любовнице принца де Линя.

410

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 49 (автограф).

411

Casupola — лачуга (итал.). Речь, по всей видимости, идет об апартаментах, снятых принцем де Линем для княгини Долгорукой.

412

Цитата из трагедии Поля Дюамеля «Освобожденная Ветилуя» (1772; д. III, сц. 6) о Юдифи и Олоферне.

413

Мольер. «Мнимый больной», д. III, сц. 6 (Анжелика — Клеанту). Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

414

Нинон де Ланкло — куртизанка, хозяйка литературного салона. Линь называет себя Нинон (см. также прим. 1, с. 47).

415

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 59–59 об. (автограф).

416

Франсуаза де Майи-Рюбампре, виконтесса де Полиньяк (1695–1767) прославилась своими любовными историями, в том числе своей связью с сыном регента, герцога Орлеанского. Герцоги Орлеанские превратили Пале-Рояль в место увеселений.

417

Ив-Мари Демаре, граф, затем маркиз де Майбуа (1715–1791) — почетный член Королевской академии наук, драматург.

418

Фанни-Кристина-Клодина де Линь.

419

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 19–20 (автограф).

420

Цитата из трагедии П. Корнеля «Цинна» (д. IV, сц. 3, пер. Е. П. Гречаной). В переводе Вс. Рождественского: «Октавий, твердым будь».

421

Цитаты из комедии Ф. Нерико Детуша «Женатый философ, или Стыдливый муж» (1727), д. II, сц. 2. По свидетельству современника, принц де Линь и княгиня Долгорукая играли в ней вместе.

422

Венцель Карл Амбрози (ум. 1818) — врач в Теплице с 1786 г.

423

Принц Жан-Непомюсен Клари-Альдринген (Иоганн Непомук князь фон Клари унд Альдринген, 1753–1826), зять принца де Линя, и его сын Шарль-Жозеф (по прозванию Лоло, 1777–1831), внук принца де Линя.

424

Граф Александр Дмитриевич Ланской (1754–1784), фаворит Екатерины II.

425

Александр Петрович Ермолов (1754–1836), фаворит Екатерины II.

426

Принц де Линь уподобляет Екатерину Долгорукую Екатерине II. Он неоднократно намекает на то, что у обеих был тот же любовник, Г. А. Потемкин.

427

Неудачное пророчество: 25 сентября 1805 г. французская армия перешла границу на Рейне, а 6 октября переправилась через Дунай.

428

Имеется в виду князь Адам-Ежи Чарторыйский (1770–1861), друг Александра I и министр иностранных дел России (1804–1806). Поскольку он был отправлен в отставку 17(29) июня 1806 г., письмо, видимо, написано летом 1805 г.

429

Гефестион — фаворит Александра Великого. Квинт Курций Руф (I в. н. э.), автор «Истории Александра Великого».

430

Граф Аркадий Иванович Морков (Марков, 1747–1827) — дипломат, посол России во Франции (1801–1803).

431

Имеются в виду Анна-Шарлотта-Доротея, герцогиня Курляндская (урожд. фон Медем; 1761–1821), и ее дочери: Вильгельмина Курляндская (1781–1839), у которой было несколько мужей и любовников, Полина Курляндская (1782–1845), родившая внебрачную дочь, Яна-Екатерина Курляндская (1783–1876) и Доротея Курляндская (1793–1862), у которых также были различные любовные связи.

432

Курфюрст Фридрих IІІ Вюртембергский (1754–1816).

433

Дом напротив замка Клари-Альдрингенов в Теплице.

434

Названия двух удаленных друг от друга прогулочных маршрутов.

435

В Nouveau recueil 1812 (T. I. P. 155–157) этот абзац заменен следующим: «Весьма легкомысленно писать так женщине, видевшей у своих ног победителя Очакова, Бендер, Измаила и сотню тысяч других поклонников. Он чуть не сошел с ума, великий человек. Три десятка адъютантов отправлялись к Вам, дабы угадать Ваши намерения; генералы дожидались хотя бы одного Вашего взора. Вместо празднеств в золотых и лазурных шатрах, музыки с небес и из-под земли, богатейших турецких ковров, по коим ступали Ваши ножки, я предлагаю Вам сиденьице в дупле дерева, где госпожа графиня де П. впервые сказала мне, что любит меня, и песенку моего славного турка Измаила. Вместо сераскиров и пашей, сбросивших свои туфли, дабы облобызать Ваши, я покажу Вам парадные строи всех стад Шенау [село в окрестностях Теплице. — Прим. Линя], когда они спускаются с гор; вместо ревнующих к Вам женщин, которых хотели заставить обхаживать Вас и которые Вас проклинали, Вас будут благословлять наши храбрые, покрытые славой солдаты, выходя из Штейнбада [бани для воинов. — Прим. Линя]. Наши процессии, возвращающиеся от Пресветлой Марии [место паломничества вблизи Теплице. — Прим. Линя] и направляющиеся в город выпить рюмку водки, окунуться в купальне и поставить пиявки, остановятся перед Вами в восхищении и вознесут вразнобой свои песнопения, молясь Господу Богу и Пресвятой Деве о том, чтобы Вы не придирались к Святому Духу и верили, что святой Петр был в Риме, а не в Антиохии. Основательная причина того, что мы не будем вечно счастливы вместе в раю. Будем же в нем хотя бы, пока мы живы».

436

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 78 (автограф).

437

Там же. Л. 69 (автограф).

438

Там же. Л. 60–62 об. (автограф).

439

Что имеется в виду, неясно. Флавий Арриан (ок. 95 — ок. 175) — римский историк, писавший по-гречески.

440

Возможно, отсылка к «Федре» Расина.

441

Имеется в виду книга Луи-Себастьяна Мерсье «Картина Парижа» (1781–1788).

442

Габриэль д’Эстре (1570–1599) — возлюбленная Генриха IV.

443

В 1805 г. понедельник падает на 2 сентября.

444

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 65–66 об. (автограф).

445

Возможно, речь идет о тетке Генриха IV Маргарите де Бурбон, герцогине де Невер (1516–1589).

446

«Сейчас сажусь в карету с княгиней Долгорукой и еду на охоту и в оперу в Рудниц к Лобковицу, а оттуда в Прагу и Вену» (Fragments de l’histoire de ma vie. 29e cahier. T. I. P. 272. Написано осенью 1805 г.).

447

Княжна Екатерина Васильевна Долгорукая.

448

Аббат Клод-Франсуа-Ксавье Мийо (1726–1785), член Французской академии, автор книг «Начальные основания истории Франции» (1767), «Начальные основания всеобщей древней и новой истории» (1772–1783).

449

Жозеф дю Френ де Франшвиль (1704–1781) — автор книги «Первые походы Карла Великого» (1741).

450

Имеется в виду Священная Римская империя германской нации.

451

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 71–73 (автограф).

452

Генри Уоткин Уильямс Уинн (1783–1858) — чрезвычайный посланник Великобритании в Саксонии (1803–1806).

453

См. о нем начало раздела о П. А. Зубове и прим. 3, c. 432.

454

Герцог д’Антен (1665–1736) велел срубить деревья, которые были не по нраву Людовику XIV. Вольтер пишет об этом в книгах «Анекдоты о Людовике XIV» (1748) и «Век Людовика XIV» (1751).

455

То есть в книге Вольтера «Век Людовика XIV», издателем которой был Ж. дю Френ де Франшвиль.

456

XIX том «Смеси» (1797) принца де Линя содержит два мемуара: о знаменитых военачальниках эпохи Тридцатилетней войны и о знаменитых военачальниках эпохи Сорокалетней войны.

457

Имеется в виду Наполеон.

458

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 56 (автограф).

459

Речь, возможно, идет об Амалии Пфальц-Цвейбрюкенской, курфюрстине Саксонии (1752–1828), супруге Фридриха-Августа III, курфюрста Саксонии (1750–1827).

460

В комедии Мольера «Мизантроп» сонет Оронта заканчивается так: «Краса Филида, безнадежно / Одной надеждой только жить!» (пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник).

461

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 57 об. (автограф).

462

По-видимому, речь идет о гувернере.

463

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 52 (автограф).

464

Дочь Эдипа и Иокасты, сестра Антигоны.

465

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 46–47 (автограф).

466

Г. А. Потемкин был слеп на один глаз.

467

Игра слов: ligne (линия) и Ligne (Линь).

468

Жан-Франсуа де Лагарп (1739–1803) был автором «Лицея, или Курса древней и новой литературы» (1798–1804).

469

Измененная цитата из комедии Ш.-Ж. Дора «Притворство из любви» (1773), д. III, сц. 6.

470

Имеются в виду персонажи комической оперы А.-Э.-М. Гретри «Земира и Азор» (1771) по мотивам сказки «Красавица и чудовище».

471

Отсылка к монологу Фигаро из комедии Бомарше «Безумный день, или Женитьба Фигаро»: «О женщина! Женщина! Женщина!», д. V, сц. 3 (пер. Н. М. Любимова).

472

Маркиза де Севинье описала смерть маршала Анри де Тюренна в письме графине де Гриньян от 2 августа 1675 г.

473

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 58–58 об. (автограф).

474

Охотничья коляска вытянутой формы (würst — сосиска, нем.).

475

Игра слов: фр. aigre — кислый.

476

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 80–81 (автограф).

477

Слегка измененная цитата из трагедии П. Корнеля «Никомед» (1651), д. III, сц. 6 (пер. М. Кудинова, с изменением).

478

Каленберг.

479

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 44–45 (автограф).

480

Имеется в виду, по всей видимости, госпожа Жиру.

481

Намек на манеру ухаживания Г. А. Потемкина: он овладевал женщиной под звуки музыки и пушечной пальбы.

482

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 79 (автограф).

483

Загородный дом принца де Линя на холме в окрестностях Теплице.

484

Г. А. Потемкин.

485

Роман (1797) Ш.-Ж. Мореля де Венде и одноименная опера (1798).

486

Вероятно, Людвиг-Фридрих принц Вюртембергский (1756–1817), брат императрицы Марии Федоровны, генерал-фельдмаршал на прусской службе, друг принца де Линя.

487

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 51 (автограф).

488

Замок князя Лобковица в Богемии.

489

Здесь: мясо на ребрышке.

490

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 76–77 (автограф).

491

«Возлюбленный» (от греч. αγαπώ — любить). Агапос — персонаж некоторых текстов принца де Линя, своего рода его alter ego.

492

Мф 26: 41; Мк 14: 38.

493

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 27–28 об. (автограф).

494

Лицо неустановленное.

495

Ивето — город и земля в Нормандии, имевшие статус свободного фьефа, владетели которого до XVII в. носили титул короля, что на фоне абсолютной монархии воспринималось как забавный курьез.

496

Жозефина де Богарне (урожд. Таше де ла Пажери; 1763–1814) — первая супруга Наполеона Бонапарта, была коронована как императрица весной 1804 г.

497

Литературная версия предыдущего письма, включенная в Nouveau recueil 1812 (T. I. P. 152–153).

498

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 24 (автограф).

499

Возможно, имеется в виду князь А. Б. Куракин (1752–1818) — бывший вице-канцлер, посол в Вене с 1806 г.

500

Имеется в виду А. К. Разумовский.

501

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 67–68 об. (автограф, рукой принца де Линя). Письмо написано от лица княгини Долгорукой.

502

С 1787 г., времени путешествия Екатерины II в Крым.

503

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 82 (автограф). [Адрес: ] Ее Высочеству госпоже княгине Долгорукой, урожденной княжне Барятинской, Эгер.

504

Матильда и Малек-Адель — персонажи романа М.-С. Коттен (1770–1807) «Матильда, или записки, взятые из истории Крестовых походов» (1805).

505

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 15–16 об. (автограф). Хотя в письме упоминается о кончине Ривароля, умершего в 1801 г., другие события отсылают к 1806 г.

506

Ныне Братислава. После взятия французами Вены в ноябре 1805 г. принц де Линь перебрался со своей дочерью Евфимией (Фефе) в Пресбург, где прожил месяц. После битвы при Аустерлице (2 декабря 1805 г.) по Пресбургскому мирному договору (26 декабря 1805 г.) Австрия уступила Венецию Франции, а часть Тироля — Баварии. 6 августа 1806 г. Франц II отрекся от титула императора Священной Римской империи.

507

В 1805 г. принц де Линь много раз просил императора призвать его обратно на военную службу.

508

«Шесть недель из жизни шевалье де Фобласа» (1788), эротический роман Жана-Батиста Луве де Кувре.

509

Город в Богемии, в настоящее время Хеб.

510

У принца де Линя была любовная интрижка с баронессой фон Гольц, о которой он упоминает во «Фрагментах из истории моей жизни».

511

Возможно, князь Борис Андреевич Голицын (1766–1822), генерал.

512

Графиня Екатерина Петровна Шувалова (урожд. графиня Салтыкова; 1743–1816).

513

Елизавета Александровна Демидова (урожд. баронесса Строганова; 1779–1818) и ее муж Николай Никитич Демидов (1773–1828).

514

Графиня де Румбеке (см. прим. 5, с. 125) и ее брат Людвиг фон Кобенцль (1753–1809), посол в Петербурге.

515

Граф, затем принц Клеменс-Венцель-Непомук-Лотар фон Меттерних (1773–1859) — полномочный посланник Священной Римской империи, затем Австрии в Берлине (1803–1806).

516

Граф Карл-Вильгельм фон Мероде, маркиз фон Вестерлоо (1762–1830) — камергер, полномочный посланник Священной Римской империи в Нидерландах (1788–1789). Послом Австрии в России в 1806–1808 гг. стал Максимилиан фон Мервельдт.

517

À la jeune comtesse de Salmour, femme bien aimable d’un homme très aimable et excellent ami, dont la mère, grande maîtresse à la cour de Marie-Thérèse, m’avait beaucoup aimé // Mélanges. 1802. T. XXV. P. 107–108.

518

Имеется в виду Александр де Ларошфуко, посол Франции в Австрии с марта по ноябрь 1806 г.

519

Граф Кристиан-Антуан-Жозеф-Пьер-Жан Габалеон де Сальмур (1755–1831) — камергер, военнослужащий и дипломат Сардинского королевства.

520

Имеется в виду королева Мария-Каролина Австрийская. В феврале 1806 г. войска Наполеона заняли Неаполитанское королевство.

521

Имеется в виду Мария-Елизавета Разумовская (урожд. Тун-Гогенштейн; 1764–1806), жена А. К. Разумовского. Была дружна с королевой Марией-Каролиной.

522

Фридрих фон Генц (1764–1832) — немецкий публицист.

523

Загородный дом принца де Линя на холме в окрестностях Теплице.

524

Отсылка к гаданию на ромашке: «M’ aime un peu, beaucoup, passionément, pas du tout» («Любит малость, сильно, страстно, нисколько»).

525

Писатель Антуан де Ривароль скончался от воспаления легких в Берлине в 1801 г. Княгиня Долгорукая из любви к нему уплатила его долги.

526

Неясно, о ком идет речь. Принц Карл Эрнст Бирон (1728–1801), повеса, приятель Казановы, умер в тот же год, что Ривароль, своей смертью.

527

У герцогини Полины Курляндской, расставшейся со своим мужем в 1805 г., была любовная связь с принцем Луи де Роганом-Гемене (1766–1846); у них родилась дочь.

528

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 89–90 (автограф).

529

Графиня Луиза Ланкоронская (урожд. Ржевуская; 1783–1839) — хозяйка салона.

530

Княгиня Прасковья Андреевна Голицына (урожд. Шувалова; 1767–1828). «Княгиней Мишель» ее называли по имени ее мужа, князя Михаила Андреевича Голицына.

531

Княжна Екатерина Васильевна Долгорукая (1791–1863), дочь Е. Ф. Долгорукой, замужем за сенатором князем С. Н. Салтыковым (1776–1828).

532

Возможно, гувернантка Е. В. Долгорукой.

533

Князь Александр Михайлович Белосельский-Белозерский, см. о нем на с. 59. Выехал из России в Дрезден ок. 24 мая 1806 г., что отмечено в альбоме его дочери З. А. Белосельской (РГАЛИ. Ф. 172. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 1). Его сестра баронесса Н. М. Строганова и ее сын А. С. Строганов застали его в Теплице с 7 по 21 августа 1806 г. (Гречаная Е. П. Когда Россия говорила по-французски. С. 225).

534

Цитата из комедии Бомарше «Севильский цирюльник» (д. III, сц. 11; пер. Н. М. Любимова).

535

Княгиня Екатерина Павловна Багратион, см. о ней на с. 57.

536

Что имеется в виду, не ясно. Одичавшая девушка Мария-Анжелика Ле Блан была найдена в лесу во Франции в 1731 г. Баллотон — эпизодический персонаж романа С. Констана де Ребека «Лора, или Письма жительниц Швейцарии» (1786).

537

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 85–86 об. (автограф).

538

Colin-court — букв.: Колен короткий (фр.).

539

Влюбленные пастух Колен и пастушка Колинетта — персонажи французских песен, комедий и комических опер XVIII в. Генерал Арман де Коленкур (1773–1827) находился с дипломатической миссией в России в 1801–1802 гг., затем был послом в 1807–1811 гг. «Мишель», то есть П. А. Голицына (см. прим. 3, с. 167) и Е. Ф. Долгорукая были вместе в Париже в январе 1803 г. и общались с Бонапартом, первым консулом, и его окружением (См.: Гречаная Е. П. Когда Россия говорила по-французски. С. 305–307). У П. А. Голицыной и Коленкура был роман в 1802 г., у них родился ребенок в 1803 г.

540

Казначейство Саксонского королевства.

541

Луи Бонапарт (1778–1846), брат Наполеона и король Голландии (1806–1810).

542

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 14–14 об. (автограф).

543

Графиня Екатерина Сергеевна Самойлова (урожд. княжна Трубецкая; 1763–1830) — жена А. Н. Самойлова, племянника Г. А. Потемкина. Принц де Линь познакомился с ней в Бендерах, где она находилась с мужем при главной квартире Потемкина.

544

Письмо Екатерины IІ к Г. А. Потемкину от 31 августа (11 сентября) 1788 г.

545

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 54–55 об. (автограф).

546

Имеются в виду королева Пруссии Луиза-Августа-Вильгельмина-Амалия (1776–1810) и ее сестры Шарлотта, герцогиня Саксен-Гильдбурггаузенская (1769–1818), Тереза, княгиня Турн-и-Таксис (1770–1840) и Фредерика-Каролина, принцесса Сольмс-Браунфельсская (1778–1841).

547

Героиня трагедии Ж. Расина «Фиваида, или Братья-враги» (1664).

548

Граф Карой-Йожеф-Ференц-Ксавер-Казимир-Янош Непомук Зичи (или Цихи) де Зич и Вашонькеэ (1753–1826).

549

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 32–33 (автограф).

550

То есть с Е. Ф. Долгорукой, супругой князя Василия.

551

Екатерина IІ.

552

Эспланада отделяла в Вене старый город от предместий.

553

24 ноября — день святой великомученицы Екатерины.

554

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 23 (автограф).

555

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 50 (автограф).

556

Барон Эрнест (Арношт) Ванжура фон Рониф — чешский композитор, с начала 1780‐х годов и до конца жизни работал в России (см. также прим. 2, с. 267).

557

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 53 (автограф).

558

Измененная цитата из трагедии Ж. Расина «Береника» (1670): «Пускай ревнует Тит, ревнуют — лишь любя», д. II, сц. 5 (пер. Н. Я. Рыковой).

559

Возможно, речь идет о Ребекке Саломон (урожд. Фридландер; 1783–1845). О красавицах-еврейках, с которыми тесно общался в это время принц де Линь, пишет в своих воспоминаниях С. С. Уваров.

560

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 63–64 (автограф).

561

Персонаж комедий П. де Мариво «Ложные признания» (1737) и «Чистосердечные актеры» (1757).

562

Франческо Пиньателли ди Бельмонте, герцог д’Ачеренца (1766–1827); был женат на Жанне (Иоганне Катарине), дочери герцога П. фон Бирона.

563

Граф Карло-Луиджи Амико ди Кастеллальферо (1758–1832) — посол Сардинского королевства в Вене (1794–1798) и Берлине (1799–1802).

564

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 70 (автограф).

565

Там же. Л. 72 (автограф).

566

Отсылка к комедии Вольтера «Кофейня, или Шотландка» (1760), д. II, сц. 6: Фрипорт: «Вы бедны и добродетельны, но говорят и то, что Вы горды, а сие нехорошо <…> Вы оставляете себя без обеда или ужина». Полли: «Таково предписание врача».

567

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 74 (автограф).

568

Там же. Л. 75 (автограф).

569

Принц Франц-Йозеф-Максимилиан фон Лобковиц, герцог фон Раудниц (1772–1816) — генерал-майор, покровитель Бетховена, знакомый принца де Линя. Был женат на принцессе Марии-Каролине-Терезии фон Шварценберг (1775–1816).

570

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 412. Л. 83 (автограф).

571

Там же. Л. 84 (автограф).

572

Там же. Л. 88 (автограф).

573

«Житель полей» («L’homme des champs») — «Сельский житель, или Французские георгики» (1800), поэма аббата Жака Делиля.

574

Имеется в виду одна из комедий Морена де Помпиньи: «Барого, или Продолжение „Принца-трубочиста“» (1785) или «Свадьба Барого» (1786).

575

См.: Грот Я. К. Сотрудничество Екатерины IІ в Собеседнике княгини Дашковой // СИРИО. Т. XX. С. 525–542. Продолжение «Записки» и черновики рукой императрицы и обер-шталмейстера опубликованы А. Н. Пыпиным в кн.: Сочинения императрицы Екатерины IІ. СПб., 1903. Т. 5. С. 189–243.

576

СИРИО. Т. XXIII. С. 291; ср. письма от 16(27) августа от 27 сентября (8 октября) 1783 г. (Там же. С. 281, 289).

577

РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. № 393 (автограф рукою принца де Линя); Сочинения императрицы Екатерины IІ. СПб., 1903. Т. 5. С. 216–217. Мы следуем тексту этой публикации, но печатаем два аттестата отдельно.

578

Сочинения императрицы Екатерины IІ. Т. 5. С. 216–219.

579

«Записки касательно российской истории» были опубликованы в 1783–1784 гг. в журнале «Собеседник» без указания автора, а затем выпущены отдельным изданием в период между 1785 и 1797 гг.

580

«Обманщик» (1785), «Обольщенный» (1785), «Шаман сибирский» (1786).

581

«Сравнительные словари всех языков и наречий» (Lingarum totius orbis vocabularia comparativa, 1786–1789) — двухтомный словарь, составленный Петром Симоном Палласом под руководством Екатерины.

582

РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. № 393 (автограф Екатерины II); Сочинения императрицы Екатерины IІ. Т. 5. С. 215–216; черновик рукой Екатерины — там же, с. 242.

583

Ср.: «Я знаю, что я ничего не знаю» (Сократ). Аналогичные рассуждения Екатерины приводит в своих записках, там, где идет речь о путешествии в Тавриду, граф де Сегюр: «Можно больше выучить, разговаривая с незнающими об их собственных делах, сказала она мне однажды, нежели имея дело с учеными, у коих на все имеются теории и кои о многих вещах не имеют никаких познаний положительных, однако ж промолчать стыдятся и потому изрекают утверждения смехотворные. Жаль мне сих бедных ученых! Никогда недостает у них мужества произнести три коротких слова: Я не знаю, которые для нас, незнающих, так удобны и порой нас от опасных решений уберегают; ведь всегда лучше ничего не сделать, нежели сделать то, чего делать не должно» (Ségur L.-Ph. de. Mémoires, ou Souvenirs et anecdotes. Paris, 1827. T. 3. P. 37–38).

584

Пародийная отсылка к ключевому понятию сочинения Ле Мерсье де ла Ривьера «Естественный и основной порядок обществ политических» (1767), которое императрица высмеяла в комедии «Передняя знатного боярина» (1772).

585

Mélanges. 1797. T. XX. P. 237–256; ср. отдельное издание того же текста: Caractères et portraits. P. 177–191. См.: Vercruysse J. Bibliographie descriptive des écrits du prince de Ligne. Paris: Honoré Champion éditeur, 2008. P. 200, 201.

586

«И вот где внезапный пароксизм, плод выпота серозной жидкости, отнял у нас последнее украшение земли, думал я. Волнения пылкой натуры слишком сильны оказались, и Екатерина Великий сначала чувств лишилась, а затем и жизни» («Voyage philosophique à ma chaise percée». Mélanges. 1801. Т. XXI. P. 115).

587

В 1780 г., когда принц де Линь познакомился с императрицей.

588

В начале 1787 г. Екатерина разгневалась на Лафатера, которые предпочел ее портрету портрет Кристины Шведской. 5(16) апреля 1787 г. она писал Гримму из Киева: «Цюрихский Лафатер утверждает, что королева Кристина лицо имела куда лучше моего und dass ich bei weitem nicht bin was man von mir sagt [и что я совсем не такая, как обо мне говорят (нем.)], одним словом, что я ей в подметки не гожусь, а физиономия у меня findisch und unbesonnen [смышленая и дерзкая (нем.)]» (СИРИО. Т. XXIII. С. 403). В том же году Гримм посетил в Цюрихе Лафатера, показал ему почерк императрицы, а затем переслал ей Лафатеров анализ (Гримм — Екатерине II, Констанс, Сен-Морис, Париж, 26 июня (7 июля) — 20 (31 октября) 1787 г. // СПбИИ. Ф. 203. Оп. 1. № 198. Л. 166–197 об.). Тем не менее, невзирая на многочисленные попытки Гримма вступиться за физиогномиста, императрица оставалась им недовольна: «Знаю я, что физиономия моя ему не по нраву, он и вообще русские лица не любит» (Екатерина II — Гримму, Санкт-Петербург, 27 ноября (8 декабря) 1787 г.; СИРИО. Т. XXIII. С. 427); «Что ни говорите, Лафатеру не больше моя физиономия нравится, чем мне — энтузиасты его» (Екатерина II — Гримму, 31 мая (10 июня) 1788 г.; СИРИО. T. XXIII. C. 449). Нельзя исключить, что принц де Линь, входивший в эти годы в ближайшее окружение Екатерины II, знал о ее отношении к швейцарскому ученому.

589

Ср. письмо Екатерины II принцу де Линю из Царского Села от 5(16) августа 1790 г.

590

Джакомо Казанова, сам очень высокого роста, писал, что Екатерина II, которую он видел в Санкт-Петербурге в 1765 г., «была среднего роста, но хорошо сложена и держалась величаво», а также «обладала способностью нравиться всем тем, с кем считала любопытным свести знакомство» (Casanova G. Histoire de ma vie. Paris: R. Laffont, 1993. T. III. P. 424).

591

Бесстрашного погубят обломки (лат.); неточная цитата из Горация (Оды, III, 3, 7–8); у Горация: si fractus inlabatur orbis, inpavidum ferient ruinae.

592

В 1711 г. на берегу реки Прут турецкая армия окружила российскую, вторгшуюся на ее территорию. По заключенному мирному договору Петр лишился города Азов и земель вокруг Азовского моря, завоеванных в ходе предыдущих кампаний.

593

Анна Иоанновна (1693–1740) — императрица всероссийская с 1730 г. Елизавета Петровна (1709–1761/1762) — императрица всероссийская с 1741 г.

594

Не уступающий и множеству (лат.). «Те, кто видит, что правлю я без особых хлопот <…> убедили меня прибавить к гербу земной шар и подпись nec pluribus impar: хотели тем самым сказать <…> что коль скоро я один столько исполнить могу, смог бы, без сомнения, и другими империями править» (Louis XIV. Mémoires. Éd. J. Longnon. Paris, 1978. P. 35).

595

Амон — верховное египетское божество, отождествлявшееся с Зевсом и Юпитером. Когда Александр Македонский царь подошел к храму, жрец Амона сказал ему, что бог Амон приветствует его как своего сына (Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Александр, XXVII).

596

В июне 1787 г. во время путешествия в Тавриду.

597

Принц перефразирует свое письмо от 8 мая 1793 г.

598

Линь цитирует эту фразу в своем письме к Екатерине II от 1 сентября 1791 г. Кроме того, он упоминает ее и в своем письме без даты к Джакомо Казанове, которое можно считать авантекстом этого портрета (APL. 1920. T. I. P. 235–237; переизд.: Mémoires. P. 651).

599

«Острых слов никогда не произносила: но всегда прекрасные» (Линь — Казанове; Mémoires. P. 651).

600

«Однажды спросила она меня, какое представление я о ней составил прежде, чем ее увидел» (Ibid. P. 651).

601

«А моя главная черта? — Непоколебимость, сударыня» (Линь — Казанове; s. d. Mémoires. P. 651).

602

В детстве Екатерину воспитывала француженка Элизабет Кардель.

603

Екатерина II — принцу де Линю, Царское Село, 28 мая (8 июня) 1790 г.: «Отвечаю Вам на письмо Ваше от 25 апреля под гром пушек; вот уже несколько дней, как господа шведы с вице-адмиралом Крузом дерутся».

604

«Я ныне, как видишь, бойкий воин стала; ты надо мной смейся, буде хочешь; однако что добро — прошу одобрить, parce qu’il faut encourager le mérite naissant [нужно же поощрять молодое дарование (фр.)]. Прощай, мой друг любезный, будь здоров, благополучен и щастлив» (СИРИО. Т. XXVII. С. 520; Екатерина II и Потемкин. С. 310).

605

См. выше «Аттестат в незнании», «Диплом о незнании», «Грамота о незнании», а также письма принца де Линя Екатерине II: «Однако, по правде говоря, чему можно научить Ваше Императорское Величество, единственную незнающую, которая знает все от кедра до иссопа» (Вена, 12 марта 1790 г.); «Еще меня в сем томе писем премного позабавило, что Вы себя незнающей объявляете» (Альт-Титшейн, 14 июля 1790 г.) и пр.

606

Анри Гриффе (1698–1771), член Общества Иисуса (1712), королевский проповедник, советник дофина, сына Людовика XV, автор многочисленных богословских и исторических сочинений. За выступление в защиту иезуитов был изгнан из Франции и поселился в Брюсселе, где его приютил принц де Линь.

607

Когда Казанова признался Екатерине, что имеет несчастье не любить музыку, та отвечала, что страдает тем же изъяном (Casanova. Op. cit. T. III. P. 424). 20(31) мая 1771 г. она писала Вольтеру: «Крайне досадую, что отплатить Вам могу только дурной прозой, никогда в жизни ни стихов, ни музыки сочинить не умела» (D17211).

608

По всей вероятности, речь идет о Петровском путевом дворце (1775–1783), построенном Матвеем Казаковым в неоготическом стиле. Большой Царицынский дворец (1776–1797) в окрестностях Москвы, начатый Василием Баженовым и перестроенный Казаковым в том же неоготическом стиле, Екатерине не понравился и не был закончен; см.: Бусева-Давыдова И. Л., Нащокина М. В. Архитектурные прогулки по Москве. М.: Ворон, 1996. С. 228, 283.

609

Георг Фридрих (Юрий Матвеевич) Фельтен (1730–1801), с 1760–1770‐х гг. главный архитектор Санкт-Петербурга, выстроил несколько домов, дворцов и церквей в этом стиле.

610

Граф Луи-Филипп де Сегюр (1753–1830), дипломат и историк, полковник (1776), участвовал в американской Войне за независимость (1782), был послом в Санкт-Петербурге (с конца 1784 г. по ноябрь 1789-го), сопровождал императрицу в ее путешествиях в 1785 и 1787 гг., сочинял пьесы для придворного театра (Théâtre de l’Hermitage. S. l., s. d. [1789]. 2 vol.; Paris, an VII. 2 vol.), фельдмаршал (1791), член Государственного совета (1802), обер-церемониймейстер (1804), сенатор (1813); друг и корреспондент принца де Линя. О его пребывании в России см.: Mémoires, ou souvenirs et anecdotes par M. le comte de Ségur. Paris, 1827. 3 vol.

611

Борисфен — старинное название Днепра; плавание это происходило в 1787 г. Екатерина II привела стихи принца де Линя, графа де Сегюра и графа фон Кобенцля в письме к Гримму из Киева от 6(17) апреля 1787 г. (СИРИО. Т. XXIII. С. 406–408). Она вспоминала об этом в письме к Габриэлю Сенаку де Мейяну от 16(27) мая 1791 г.: «Когда бы пошли мне впрок уроки принца де Линя и бывшего посла графа де Сегюра, кои много трудов потратили, чтобы меня стихотворству научить, отвечала бы Вам несколькими строфами; но талант не оспа, его привить невозможно. Гармония, по всей вероятности, моему слуху недоступна; в музыке успела я не больше, чем в поэзии» (СИРИО. Т. XLII. С. 160).

612

«Что бы сделала Екатерина II, восседай она на любом другого троне или родись она по воле Небес в любом другом сословии? Во-первых, все лучшее, что сделали на сих местах люди самые выдающиеся, только в двадцать раз лучше; на то есть три причины: первая — обширность ее гения, вторая — непоколебимость ее души; третья — опытность ее и гений впопадности, иначе говоря, справедливость суждений, вследствие коей видит она то, что надобно видеть, говорит то, что надобно сказать, а потом цели своей достигает неукоснительно» (Supplément à Mes Écarts. Mélanges. 1797. T. XX. P. 150).

613

12(23) ноября 1769 г. на заседании Государственного совета князь Григорий Орлов (1734–1783) предложил предпринять морскую экспедицию, которую осуществил его брат Алексей Орлов (1735–1807), он командовал русской эскадрой и сжег турецкий флот в Чесменской бухте в 1770 г. См.: Соловьев С. М. История России. М., 1885. Т. XXVIII. С. 13–15; Смилянская Е. Б. Россия в Средиземноморье. Архипелагская экспедиция Екатерины Великой. М.: Индрик, 2011.

614

В 1783 г. Россия аннексировала полуостров и подчинила себе Крымское ханство.

615

Иоанн фон Михельсон (Иван Иванович Михельсон; 1740–1807), генерал-поручик (1786), генерал от кавалерии (1797), масон (Серков. С. 553). Он одержал несколько важных побед над войском Емельяна Пугачева и положил конец пугачевскому бунту (1773–1774).

616

Граф Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов (1758–1803), адъютант князя Потемкина, который его императрице представил, фаворит Екатерины II в 1786–1789 гг., писатель.

617

19(30) ноября 1794 г., после взятия Праги, укрепленного предместья Варшавы, и подавления польского восстания Александр Суворов был произведен в генерал-фельдмаршалы. Фразу из письма см.: РБС. Т. ХХ. Суворова — Ткачев. М., 1999. С. 55; Бильбасов В. А. Принц де Линь в России в 1780 и 1788 годах // Русская старина. 1892. Т. 74. С. 37, прим. 1.

618

См. «Реляцию о моей турецкой кампании 1788 года»: «И глядя на портрет Петра Первого, который в путешествиях всегда при себе в кармане держала, спрашивала она меня не однажды с таким видом, коим ответ мой предрешен был: что бы он сказал, что бы сделал, будь он здесь?»; «Екатерина еще раз мне портрет Петра Первого на табакерке показала и опять спросила: что бы он сказал? Что бы сделал?» (Mélanges. 1801. T. XXIV. P. 4, 10).

619

Превозносимые Вольтером реформы Екатерины II, имевшие целью секуляризовать часть церковных владений и покончить с принципом двоевластия, вызвали недовольство духовенства. Арсений (Александр Мацеевич; 1697–1772), митрополит Ростовский (1742), осмелившийся в 1763 г. протестовать против отнятия монастырских вотчин, был предан суду Священного Синода, лишен сана и сослан в монастырь; в 1767 г. его расстригли из монашества и заключили в Ревельскую крепость, где он и умер. См.: Mervaud M. Une lettre oubliée de Catherine II à Voltaire // Revue Voltaire. 2004. № 4. P. 293–297.

620

Во время путешествия по Крыму в 1787 г.

621

Жак Амио (1513–1593), великий раздатчик милостыни Франции, епископ Осеррский, переводчик «Сравнительных жизнеописаний» (1559) и «Моралий» (1572) Плутарха.

622

Авраам-Никола Амело де ла Уссе (ок. 1634–1706), писатель, переводчик «Анналов» Тацита, а также итальянских и испанских авторов.

623

Имеются в виду «философисты»; ср. во «Взгляде на Белёй» (вариант 1795 г.) по поводу «философоманов»: «В то время еще не изобрели слово философист. Я сам его изобрел; уже тогда предвидел все зло, какое может от вольнодумства произойти в религии, в морали, в законах, в правах, в обязанностях и проч.» (Coup d’œil sur Belœil. P. 361, note 46).

624

См.: Lortholary A. Les philosophes du XVIIIe siècle et la Russie. Le mirage russe en France au XVIIIe siècle. Paris, 1951; Stroev A. Les utopistes étrangers à la cour de Catherine II // Catherine II et l’Europe / Éd. A. Davodenkoff. Paris, 1997. P. 127–135; Le mirage russe au XVIIIe siècle / Éd. S. Karp et L. Wolff. Ferney-Voltaire, 2001. В одном из комментариев (Acke D. Caractères et portraits. P. 188, note 112) говорится, что д’ Аламбер руководил воспитанием великого князя Павла Петровича; это утверждение не имеет ничего общего с действительностью.

625

Лишь один из тех, кого Ее Императорское Величество к себе призвала, в ту пору своими взглядами на управление государством и литературу ей потрафил, и она его своим доверием почтила и до самой смерти с ним переписку вела. Желал бы я, чтобы продолжил он «Историю России», кою начал и в кою императрица собственноручно заметки вписывала (прим. принца де Линя).

В противоположность мнению комментатора (Acke D. Caractères et portraits. P. 191, note 120), принц де Линь имеет здесь в виду не Вольтера, а своего друга Габриэля Сенака де Мейяна, который приехал в Россию в 1791 г., переписывался с Екатериной II между 1790 и 1796 гг. и начал «Историю России», оставшуюся незаконченной. См. письмо принца де Линя к Екатерине II из Вены от 16 марта 1791 г. Впрочем, и сам Сенак де Мейян, и его писания разочаровали императрицу; см.: Somov Vl. Gabriel Sénac de Meilhan, ex-intendant du Hainaut: un émigré à la cour de Catherine la Grande et son livre inédit sur la Russie // Eulalie. Médiathèques, librairies et lecteurs en Nord — Pas-de-Calais. 1998. № 1. P. 183–190; Stroev A. «Un Voyage Sentimental en Russie» de Gabriel Sénac de Meilhan // Destins romanesques de l’émigration. Éd. Cl. Jaquier, Fl. Lotterie et C. Seth. Paris: Desjonquères, 2007. P. 107–126.

626

«С тех пор как стала я своим временем располагать, и до 1746 года читала одни только романы, но случайно попались мне в руки его сочинения и не могла я от них оторваться, и никакие другие книги не хотела читать, если не так хорошо они были написаны и не так много пользы приносили. Но откуда их взять? Принялась сызнова за прежние и старалась такие книги отыскать, где бы сведения содержались, кои мне после чтения этих книг узнать захотелось, однако ж постоянно возвращалась к первому источнику вкуса моего и моих забав, и сомнения нет, что если имею хоть какие-то познания, ими ему обязана» (Екатерина II Вольтеру [сентябрь 1763 г.], D11421); «Если есть в моих письмах и выражениях сколько-нибудь силы, глубины, изящества, знайте, что все сие благодаря Вольтеру, ибо очень долгое время мы читали, перечитывали и изучали все, что из-под пера его выходило» (Екатерина II — Гримму, Санкт-Петербург, 30 ноября (11 декабря) 1778 г.; СИРИО. Т. XXIII. С. 113).

627

«Антидот» (1770), опровержение «Путешествия в Сибирь» аббата Шаппа д’Отроша; драматическая пословица «Путешествия господина Бонтана» (1788).

628

Памфлет «Тайна противонелепого общества» (1780); комедии «Обманщик» (1785, представлена в 1786), «Обманутый» (1785, представлена в 1786), «Шаман сибирский» (1786), сочиненные во время разбирательства дела об ожерелье, высмеивали русских масонов и пребывание Калиостро в Санкт-Петербурге в 1779 г. Принц де Линь, сам бывший масоном, знал о том, как императрица в 1790–1792 гг. преследовала «мартинистов» (последователей Мартинеса де Паскуалиса), стремившихся сблизиться с великим князем Павлом Петровичем.

629

«Записки касательно истории России».

630

Шарль-Жан-Франсуа Эно (1685–1770), магистрат и историк, автор «Краткого хронологического изложения истории Франции до смерти Людовика XIV» (1744).

631

Принц де Линь описал эту сцену в «Реляции о моей турецкой кампании 1788 года» (Mélanges. 1801. T. XXIV. P. 11–12).

632

Ср. письмо принца де Линя Екатерине II из Белёя от 1 сентября [1791 г.]: «…вижу и слышу Ваше Величество хладнокровно. Я Ваше Величество сужу при жизни так, как царей египетских судили только после их смерти».

633

За исключением Пугачева и Мировича. Екатерина II не отменила смертную казнь, но постоянно смягчала приговоры суда, заменяя ее ссылкой или тюремным заключением.

634

Мария-Антуанетта.

635

Ср. «Фрагменты из истории моей жизни» (14-я тетрадь): «Однажды в карете Екатерина II завела со мной разговор о французском дворе и о королеве Франции; пересказывать стала так называемые анекдоты и подлые сплетни того времени, а я ей возразил: „Как может Ваше Величество верить тому, что носильщики портшезов версальские написали. Это все равно как если бы извозчики или мужики принялись писать историю Вашего царствования“. Предсказание сбылось» (I, 165). См. другую версию в «Письмах к маркизе де Куаньи» (Lettres à la marquise de Coigny, lettre VIII).

Принц де Линь был совершенно прав: после Революции Екатерину II стали описывать с помощью тех же образов, какие использовались для развенчания Марии-Антуанетты, — как женщину жестокую и развратную. Сильвен Марешаль писал в своей пьесе «Страшный суд над королями. Пророчество» (1793): «Вот ее императорское величество, царица всея Руси, госпожа Шире ноги, или, если угодно, Катька, Семирамида Севера; женщина, презревшая свой пол, ибо никогда не знавшая ни его добродетелей, ни его целомудрия. Безнравственная и бесстыдная, она убила своего мужа, чтобы ни с кем не делить трон и чтобы делить со многими свою порочную постель» (сц. 5). Автор продолжает в том же духе в своем сочинении «Преступления российских императоров, или История России, состоящая из одних лишь фактов существенных» (1802). Впрочем, пальму первенству следует отдать Саду, включившему весьма живописный портрет императрицы в роман «История Жюльетты, или Благоденствие порока» (1797). См.: Строев А. Либертинаж как способ управления государством: Екатерина IІ глазами маркиза де Сада // Russian Literature. 2011. LXIX–II/III/IV. P. 195–208.

636

В «Предуведомлении» к своим «Письмам к маркизе де Куаньи» принц де Линь писал: «Прошу тех людей злокозненных, которые „Частную жизнь Екатерины II“ купили или другой пасквиль, меня не читать» (Mélanges. 1801. T. XXI. P. 3). После смерти царицы вышли из печати книги К.-К. де Рюльера «История революции в России в 1762 году» (Histoire de la révolution en Russie en l’année 1762, 1797), Ж.-Ш. Лаво «История Петра III, императора российского <…> с прибавлением тайной истории любовных похождений и главных любовников Екатерины II» (Histoire de Pierre III, empereur de Russsie <…> suivie de l’histoire secrète des amours et des principaux amants de Catherine II, 1798). Сочинитель последней книги обещал: «Мы покажем, как эта столь превознесенная великая императрица опускается до интриг самых низких, становится жалкой игрушкой своих любовников, сносит от них самые грубые унижения и предается самому постыдному распутству» (Op. cit. T. I. P. III); «Тем чаще предавалась она тайным наслаждениям, сожителей же выбирала себе из числа самых могучих мужчин военных и штатских, невзирая на звание их и состояние. Впрочем, напрасно называю я эти наслаждения тайными; она так далеко отбросила всякий стыд, что не давала себе даже труда таиться. Такова была северная Семирамида, абсолютная владычица многих миллионов людей, предмет льстивого восхищения наших великих философов» (T. III. P. 312).

637

Mélanges. 1796. T. XIII. P. 385–386.

638

Известно, что во время путешествия в Крым в 1787 г. принц де Линь и граф де Сегюр безуспешно пытались научить Екатерину II слагать стихи, и это позволяет датировать буриме де Линя. Шутливые стихи резюмируют всю программу, которую сама императрица изложила в письме к Вольтеру: «В лесочке за моим садом [в Царском Селе] вздумала я выстроить храм памяти, к коему дорога под триумфальной аркой проходить будет. Все важнейшие подвиги нынешней войны выгравированы будут в медальонах с простыми и краткими надписями на русском языке, с приложением дат и имен тех, кто сии подвиги совершили. Есть у меня превосходный архитектор итальянский [А. Ринальди], который над планами сей постройки работает; выйдет она, надеюсь, прекрасной, хорошему вкусу отвечающей, и запечатлеет всю историю сей войны [с турками]» (Санкт-Петербург, 14(25) августа 1771 г.; D17341).

639

Mélanges. 1801. T. XXIII. P. 28.

640

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 1–1 об.; кроме особо отмеченных случаев все письма принца — автографы; Figures du temps passé. P. 109–110.

641

Принц де Линь приехал в Санкт-Петербург 6 августа 1780 г. вместе со своим сыном Шарлем, господином де Лилем, полковником Королевского драгунского полка [Жан-Батист-Никола, шевалье де Лиль, 1735–1783?] и своим секретарем Совёром Легро (1754–1834). Он был представлен ко двору графом Иоганном Людвигом Иосифом фон Кобенцлем, австрийским посланником, а затем послом в Санкт-Петербурге (1779–1797, 1798–1800). Двухмесячное его пребывание в Петербурге способствовало сближению двух дворов, начатому во время встречи Иосифа II и Екатерины II в Могилеве 27 мая 1780 г. Однако у принца имелась и другая цель, которой ему достичь не удалось: ускорить выплату приданого его невестки Хелены, урожденной Массальской, на которой Шарль женился в 1779 г. (Mansel, 89, 92–96; Journal intime du chevalier de Corberon. Paris, 1901. II, 274–276, 293, 333, 375–376, 384–385, 390–392, 394; Fragments de l’histoire de ma vie. Т. I. P. 164–165; Joseph II und Cobenzl. Bd. I. P. 43, 53 etc.).

642

Принц де Линь перефразирует Евангелие от Луки (2: 29–32). С самого начала переписки принц де Линь идет по стопам Вольтера, который 29 января [1768 г.] писал Екатерине: «Говорят, что некий старец по имени Симеон, увидев младенца, воскликнул радостно: теперь могу умереть, ибо видел я своего спасителя. Сей Симеон был пророк, предвидел он заранее, все, что сему юному иудею совершить предстоит» (D14704).

643

Григорий Потемкин.

644

AML, I, 32 (автограф, на обороте: № 2); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 250–250 v. (копия XIX в.); Princesse de Ligne. P. 33–34; другой вариант: РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 90–90 об. (черновик); СИРИО. Т. XXVII. С. 462–464 (датировано концом 1787 г.: «Господин принц де Линь. Вам известно, что фарса с беседой политической, которую Вы в Царском Селе на моих глазах с обер-шталмейстером вели…»); Figures du temps passé. P. 111–112 (датировано декабрем 1780 г.).

645

Лев Александрович Нарышкин (1733–1799), обер-шталмейстер (1762), действительный камергер (1806), остроумец, масон. В 1759 г. женился на Марине Осиповне Закревской (1741–1800), фаворитке Екатерины, в ту пору великой княгини. Последняя вывела Льва Нарышкина в комедии «Беззаботный» («L’insouciant»; 1787 или 1788 г., в соавторстве с А. М. Дмитриевым-Мамоновым) и в двух юмористических сочинениях: «Достоверный рассказ о путешествии в земли заморские, которое господин Леон обер-шталмейстер по совету друзей совершил» («Relation authentique d’un voyage outre-mer, que sir Léon grand écuyer aurait entrepris par l’avis de ses amis») и «Леониана, или дела и слова господина Леона обер-шталмейстера, собранные его друзьями» («Léoniana, ou faits et dits de sir Léon, grand écuyer, recueillis par ses amis») (РБС. Т. XI. Нааке-Накенский — Николай Николаевич Старший. С. 90–92; Серков. С. 577).

646

Согласно графу фон Кобенцлю, 7 сентября 1780 г. Екатерина играла в бильярд с принцем де Линем, графом Потемкиным и князем Барятинским; 8, 9 и 10 сентября она играла в макао с принцем Прусским, великим князем и великой княгиней, принцем де Линем и несколькими придворными (Joseph II und Cobenzl. Bd. I. P. 55–57).

647

Императрица помещает переписку с принцем де Линем под эгиду Вольтера, цитируя «Кандида» и предисловие к «Блудному сыну» в издании 1738 г.: «Все жанры хороши, кроме скучного».

648

СИРИО. T. XXVII. C. 463: «Как Вы мне о святом Симеоне пишете и слова его приводите образом для меня весьма лестным, знаете Вы Священное Писание, как и множество других вещей, досконально, а следственно, помните, что сказано там: убеди их войти, но не сказано нигде: убеди их выйти; меж тем пушечная пальба тех двух империй, о которых Вы толкуете, могла бы многих заставить выйти из своей земли; полагаю, что сие не весьма по-христиански, ибо покинули меня державы христианские, когда захотела я прогнать тех, кто на меня нападал; от одних татар помощь получила, а от христиан — никакой».

В окончательном варианте Екатерина II заменяет слишком прямой призыв к союзу двух дворов против Оттоманской империи приглашением приехать на юг России — предвестием грядущего путешествия в Тавриду, которое скрепило этот союз.

649

Лк 14: 23; ср.: Пьер Бейль. Философический комментарий к словам Иисуса Христа: убеди их прийти, или Трактат о всеобщей терпимости (1688).

650

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 40–41 об.; Figures du temps passé. P. 113–115.

651

«Взгляд на Белёй и главные сады европейские», вышедший первым издание в 1781 г. в Брюсселе, в собственной типографии принца. Типографией заведовал профессионал, Франсуа Пьон, бывший типограф Брюссельской академии, а сын принца Шарль ему помогал.

652

Шарль-Жозеф-Антуан-Ламораль-Жислен, принц де Линь (1759–1792), старший сын Шарля-Жозефа.

653

См. письмо от 12 февраля 1782 г.

654

Карточная игра.

655

Императрица Мария-Терезия скончалась 29 ноября 1780 г.

656

AML, I, 49 bis (автограф); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 249–250 (копия XIX в.); РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 129–130 (черновик рукой Екатерины II); СИРИО. Т. XLII. С. 349–350; Figures du temps passé. P. 116–118; Princesse de Ligne. P. 37–39. Императрица использовала тот же прием в переписке с Гриммом: в 1784 г. она отправила ему пять собственноручных писем, утверждая, что их автор — фаворит Александр Ланской, а она не более чем его секретарь.

657

Екатерина II.

658

Реплика Аннеты из комедии-водевиля «Аннета и Любен» (1762), исполнявшейся французской оперной труппой при дворе Екатерины II (1777).

659

22 августа (2 сентября) 1781 г. Наталья Львовна Нарышкина (ок. 1762–1819) вышла замуж за графа Ивана Антоновича Соллогуба (ум. 1812), генерал-майора (1785) (Серков. С. 576; СИРИО. Т. XLII. С. 350, прим. 1; NdR. K1, 216). Принц де Линь описал ее в «Исповедях или нескромных признаниях моих друзей» («Заира и Иван») и, под именем Ивановны, в «Безнравственных повестях» («Девятая беседа»); упомянута она и во «Взгляде на Белёй» (Mélanges. 1795. T. IX. P. 30–31); как сообщает шевалье де Корберон в своем «Дневнике» (Corberon, chevalier de. Journal. Paris, 1908. II, 394), принц волочился за ней, «точно восемнадцатилетний мушкетер»; см.: Œuvres romanesques. I, 35, 135–137, 162, 253–269 (текст и примечания). Принц де Линь был также знаком с ее сестрой Марией (упомянутой в его письме к Екатерине II от 1796 г.), а возможно, и с ее братом Александром Львовичем Нарышкиным (1760–1826), камер-юнкером (1778), камергером (1785), обер-гофмаршалом (1798), директором императорских театров (1799–1819), масоном (РБС. Т. XI. Нааке-Накенский — Николай Николаевич Старший. С. 82–82; Серков. С. 575–576).

660

Князь Иван Сергеевич Барятинский (1738 или 1740–1811), генерал-майор (1771), посол России во Франции (1773–1784), масон (Серков. С. 89), и его брат, князь Федор Сергеевич Барятинский (1742–1811), камергер, участник убийства Петра III.

661

Князь Василий Васильевич Долгоруков (1750–1812), который в 1786 г. женился на дочери Федора Барятинского; ср. переписку принца де Линя с княгиней Екатериной Долгорукой.

662

Князь Николай Волконский, капитан гвардии, с декабря 1780 по март 1781 г. находившийся в Вене с дипломатической миссией. По всей вероятности, речь идет о Николае Сергеевиче Волконском (1753–1821), позже генерале от инфантерии, военном губернаторе Архангельска, деде Льва Толстого и прототипе старого князя Болконского в «Войне и мире».

663

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 56–57 (6 марта 1781 г., черновой автограф); л. 55–55 об. (7 марта 1781 г., незаконченный черновой автограф); СИРИО. Т. XXVII. С. 188–190; Princesse de Ligne. P. 40–41 (напечатано по СИРИО, но с датой 9 марта 1781 г.).

664

Принц Луи де Линь (1766–1813), младший сын Шарля-Жозефа. См.: Caractères et portraits. P. 286.

665

Иосифу II.

666

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. Л. 34–35 об.; Figures du temps passés. P. 121–123. Год определен по ответу царицы, датированному 11 июля 1782 г.

667

Когда в 1780 г. наследный принц прусский, будущий король Фридрих-Вильгельм II, приехал в Санкт-Петербург, его повели в Академию наук; принц потерял сознание, и его пришлось увести. Когда императрица поинтересовалась у принца де Линя, что произошло в Академии, тот ответил: «Вещь самая естественная, Государыня; наследный принц в Академии от обилия знаний потерял сознание». Во «Фрагментах из истории моей жизни» Линь не только рассказывает этот анекдот, но и уточняет, что острота его расстроила планы прусского принца и тем принесла пользу Австрии (I, 74; II, 39). Императрица упоминает этот эпизод в «Чесменском дворце» («Разговор портретов и медальонов»), а также в опровержении сочинения Карло Денины «Опыт о жизни и царствовании Фридриха II» (1788), где прибавляет, что «принц де Линь называл его [принца Прусского] Геркулесовой дубиной» (см.: Сочинения императрицы Екатерины IІ. СПб., 1907. Т. XII. С. 593, 683).

668

Под этим именем император Иосиф II (1741–1790) совершал неофициальные путешествия.

669

AML, I, 41 (автограф с пометой 3; приложен конверт с надписью: «Господину принцу де Линю»); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 250v. (копия XIX в.); РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 127–127 об. (черновик); СИРИО. Т. XXVII. С. 208–210; Figures du temps passé. P. 123–125; Princesse de Ligne. P. 43–44.

670

Карточная игра, где выигрывает тот, кто взял наименьшее число взяток.

671

Здания были построены Джакомо Кваренги и Чарльзом Камероном; киоски в готическом или китайском стиле — Василием Неёловым.

672

Абдул-Хамид I (1725–1789), султан Оттоманской империи с 1774 г.; Цяньлун (1711–1799), император китайский в 1735–1796 гг.

673

СПбИИ. Ф. 203. Оп. 1. № 1. Л. 2–2 об.

674

19 января 1784 г. в Лионе принц де Линь присутствовал при опытном полете «Флесселя» — огромного шара, спроектированного Жозефом Монгольфье и построенного его другом Фонтеном. На глазах ста тысяч лионцев шар взмыл в небо; на борту его находились семь человек: Жан-Франсуа Пилатр де Розье, Жозеф Монгольфье, граф де Лорансен, предоставивший большую часть средств на изготовление шара, граф де Данпьер, маркиз де Лапорт д’Англефор, Фонтен и Шарль де Линь. После 12 минут полета ветер принес воздухоплавателей к месту взлета, оболочка шара порвалась, он рухнул на землю и загорелся. Однако все путешественники остались живы.

675

Шарля-Оливье де Сен-Жоржа, маркиза де Верака (1743–1828), полномочного посланника Франции в России (12.07.1780–19.10.1783), сменил на этом посту граф Луи-Филипп де Сегюр (1753–1830), полномочный посланник (23.03.1785–03.10.1789). В промежутке дипломатические обязанности исполняли поверенные в делах Антуан-Бернар Кайяр (1783–1784) и шевалье Жан-Александр Шарет де Ла Колиньер (1784–1785); см.: Repertorium der Diplomatischen. S. 123.

676

Джеймса Харриса (1746–1820), после 1788 г. барона, а затем графа Малмсбери, чрезвычайного и полномочного посланника Великобритании в России (1777–1783), сменил Аллейн Фицгерберт (1753–1839), который занимал этот пост с 19 октября 1783 по 12 августа 1787 г.; получивший после 1791 г. титул барона Сент-Хеленса, он занимал посты посланника Великобритании в Австрийских Нидерландах (1777–1782), в России (1783–1787, затем 1801–1802), посла в Испании (1790–1794), в Нидерландах (1794–1795), был отправлен с чрезвычайным поручением в Швецию и Данию (1801–1802); см.: Repertorium der Diplomatischen. S. 158, 166, 171, 172, 174, 177; Екатерина II и Потемкин. С. 783. Сент-Хеленс сопровождал Екатерину в путешествии в Крым и был отозван после объявления войны между Россией и Турцией.

677

AML, I, 42 (автограф); СПбИИ. Ф. 203. Оп. 1. № 1. Л. 4–5 (черновик); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 251 (копия XIX в.); Princesse de Ligne. P. 47–48.

678

От 14 апреля 1784 г.

679

Лингвистические занятия императрицы увенчались выходом книги «Сравнительные словари всех языков и наречий, собранные десницею Всевысочайшей особы. Отделение первое, содержащее в себе европейские и азиатские языки» (ч. 1–2, Санкт-Петербург, 1786–1789), которую издал академик Петр Симон Паллас.

680

См. прим. к письму принца де Линя от 14 апреля 1784 г. Впрочем, в том же 1784 г. многочисленные полеты на воздушных шарах во Франции, в Англии и в Италии окончились благополучно. Первый несчастный случай произошел лишь годом позже, 15 июня 1785 г., когда при попытке пересечь Ла-Манш погибли Жан-Франсуа Пилатр де Розье и Пьер-Анж Ромен.

681

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 27–28; Figures du temps passé. P. 126–127. Год установлен по письму графа фон Кобенцля Иосифу II (Санкт-Петербург, 5 октября 1785 г.): «Принц де Линь прислал недавно императрице письмо, которое ее немало позабавило. Пишет, что с нетерпением ждет приказания покарать сии земли низкие и бесчестные. Императрица давеча нам с господином Сегюром об этом письме рассказывала и хотела было нам его показать; по счастью, сперва его прочла и обнаружила, что принц де Линь о голландцах так говорит: любимцы низки все, любители все глупы, а сие господину Сегюру вряд ли пришлось бы по нраву. Императрица в ответе своем принцу де Линю приглашает его в путешествии в Херсон участие принять, коли обстоятельства позволят, и жалует ему в Крыму тот самый участок, где храм Ифигении стоял. Итак, сделался принц гражданином Тавриды, и хотя земля эта еще полвека никакого дохода давать не будет, князь Потемкин уверен, что начнет принц под нее взаймы брать» (Joseph II und Cobenzl. Bd. II. P. 62).

682

Неточная цитата из «Генриады» Вольтера (II, 65–70).

683

Статуя Вольтера работы Гудона (1780) была помещена в царскосельском саду в гроте среди копий античных статуй.

684

Официальное название Северных Нидерландов с 1581 по 1795 г. — Республика Семи Объединенных Нижних Земель. В 1784 г. возникла угроза войны между этой республикой, которую поддерживала Франция, и Австрийскими (Южными) Нидерландами. Линь был назначен командующим воинским контингентом, готовым вторгнуться в Северные Нидерланды (ср.: Mon journal de la guerre de Sept Mois <…> et de celles de Sept Jours aux Pays-Bas en 1784, Mélanges. 1796. T. XVII. P. 87–131). В октябре 1784 г. Иосиф II потребовал для кораблей права беспрепятственного прохода через устье Шельды, но «семидневная война» привела к сохранению прежнего положения, тем более что Людовик XVI не поддержал своего шурина. Фонтенблоский договор, подписанный 8 ноября 1785 г., подтвердил закрытие Шельды для судоходства.

685

Жан-Батист Грессе (1709–1777), «Злой» (1747), II, 3 (реплика Клеона, обращенная к Флоризе).

686

AML, I, 48 (автограф); DLA. Archives Cotta. Ms. IV. F. 251–251 v. (копия XIX в.); фрагмент, опубликованный в немецком переводе в № 31 газеты Brünner Zeitung за 18 апреля 1786 г. в рубрике «Австрия, 14 апреля»; Princesse de Ligne. P. 50, 53 (репродукция на с. 51–52).

687

Часть Белоруссии была присоединена к России после Первого раздела Польши.

688

Намек на конфликт между Северными и Южными Нидерландами по поводу устья Шельды. В следующем письме Екатерина упоминает «батавских лягушек».

689

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 42–43; Figures du temps passé. P. 128–133.

690

Мундир русской пехоты.

691

Разумеется, ошибка принца де Линя: Кубань вовсе не остров.

692

Филипп Кино (1635–1688) сочинил либретто оперы «Армида» (1686) Жана-Батиста Люлли (1632–1687). В 1777 г. с огромным успехом была представлена написанная на тот же сюжет опера Кристофа Виллибальда Глюка (1714–1787).

693

«Охота Генриха IV» Шарля Колле (1709–1783), поставленная с огромным успехом в 1774 г.

694

Платон (в миру Петр Георгиевич Левшин, 1737–1812), законоучитель великого князя Павла Петровича, настоятель Троицко-Сергиевой лавры (1766), епископ Тверской (1770), член Священного Синода (1768), архиепископ Московский (1775), митрополит Московский и Коломенский (1787); человек весьма просвещенный.

695

AML, I, 52 (автограф, приложен конверт с надписью: Господину принцу де Линю; красная восковая печать); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 251 v.–252 (копия XIX в.); Princesse de Ligne. P. 55–57. Известны два черновых автографа. Первый вариант: «Господин принц де Линь. Боюсь, как бы не сказали Вы, что слишком часто Вам пишу, но мало того, что надобно мне ответить на письмо Ваше от 15 февраля, надобно также, полагаю, Вас известить, что назначила я наконец время для путешествия в Тавриду. Отсюда выеду в начале января 1787‐го по старому стилю; восемнадцать дней займет дорога до Киева, там дождусь я спокойно ледохода на Борисфене, и те, кто пожелает, вместе со мной по нему поплывут в начале апреля. Уйдет у меня на сие, как видите, целых два месяца. После чего спутников своих повезу в край, где, как говорят, Ифигения некогда обитала. Одно только название этого края воображение будит, а потому о пребывании в Тавриде уже теперь множество сказок рассказывают. Но то правда, что буду счастлива Вас вновь увидеть; с собой повезти надеюсь множество знакомцев Ваших и нескольких посланников мирных; в их присутствии никакие сражения невозможны; посему прошу Вас боевой пыл умерить; вдобавок господин генерал-губернатор слишком бдителен, чтобы позволить неприятелю набеги совершать; господин Имам Мансур может Вам сие подтвердить. Обер-шталмейстер едва не сыграл с нами очень дурную шутку: болел и был при смерти, теперь выздоравливает. Вы к богам языческим неблагосклонны и к Диане нынче так же мало расположены, как некогда к Геркулесу и его топору. Помните, должно быть, до сих пор о ревматизме в руке, который меня всякий вечер в шесть часов в уныние приводил и который тем сильнее делался, чем больше комната людьми заполнялась» (СИРИО. Т. XXVII. С. 377–378; датировано [до 15(26) сентября 1786 г.]).

Второй вариант: «Боюсь, как бы не сказали Вы, что слишком часто Вам пишу и слишком длинно, но надобно мне ответить на письмо Ваше от 15 февраля. Надобно также Вас известить, что назначила я наконец время для путешествия в Тавриду. Отсюда выеду в начале января 1787 года по старому стилю. Февраль и март в Киеве проведу. В начале апреля по Борисфену поплыву. Май употреблю на знакомство с краем, где, как говорят, Ифигения некогда обитала. Поистине, одно только название сего края воображение будит, а потому о путешествии моем и пребывании в Тавриде уже теперь множество сказок рассказывают. Но то правда, что буду счастлива Вас вновь увидеть. С собой повезу множество знакомцев Ваших. Кажется мне, что Вы к богам языческим неблагосклонны и к Диане так же мало расположены, как некогда к Геркулесу и его топору. Опасность лишиться зрения Вам уже не грозит, но ежели однажды приключится с Вами сие несчастье, будете Вы самым очаровательным слепцом из всех, мне известных. Не знаю, стерпит ли мой генерал-губернатор Тавриды выходку Вашу против Гомера, ведь он на меня дулся за то, что я немецкий перевод этого поэта, графом Штольбергом сделанный, сносным сочла. Тщетно станете искать сражений в Тавриде. Будьте уверены, что не больше их там найдете, чем в других краях; вышли сражения из моды… Правду сказать, покамест заслушивались Вы квакания лягушек батавских, некто имам Мансур решил на подмостки выйти и в героической фарсе главную роль сыграть, однако успехи его надежд не оправдали, тому, кто его подстрекал, голову отрубили, поддержки ему недостает и был он разбит наголову, а посему надеяться можно, что он от своих притязаний откажется. Если Людовик XIV величайшим королем в целом мире себя почитал, то лишь потому, что все наперебой ему об том твердили. Но каким аршином сие измерить? Без сомнения, аршин географический для него не самым выгодным был» (СИРИО. Т. XXVII. С. 378–380; Figures du temps passé. P. 133–136, датировано 15 ноября 1786 г. без аргументации, смесь двух вариантов).

696

Григорий Потемкин.

697

Граф Фридрих Леопольд фон Штольберг (1750–1819), писатель и дипломат, полномочный посланник Любека в Дании (1777), перевел «Илиаду» Гомера на немецкий в 1778 г. В 1789 г. принц-регент Дании Фредерик послал Штольберга с дипломатической миссией в Берлин. После восшествия на престол Павла I Штольберг был отправлен в Санкт-Петербург приветствовать нового государя. Григорий Потемкин хорошо знал древнегреческий язык. Популяризация гомеровского эпоса была составной частью «греческого проекта».

698

Мансур (наст. имя Ушурма; ок. 1760–1794) — чеченец, шейх с 1783 г. В начале 1785 г. он объявил священную войну против неверных, взбунтовал народы Северного Кавказа против России и был провозглашен имамом. Он одержал несколько побед, но затем его войска были разбиты, и в 1787 г. он нашел убежище в турецкой крепости Анапа. В 1791 г. русская армия захватила крепость, Мансур был арестован и отправлен в Санкт-Петербург, где умер в тюрьме.

699

Халил Хамид-паша (1736–1785), великий визирь Османской империи (1782–1785).

700

Намек на прозвище принца Прусского.

701

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 38–39; Figures du temps passé. P. 136–137.

702

Принц нередко извинял свое молчание ссылкой на смерть воображаемого дядюшки; императрица также взяла на вооружение этот прием, чтобы от докучных отделываться; см. «Портрет покойной государыни Ее Величества императрицы Всероссийской», с. 189–190.

703

AML, I, 53 (автограф, с пометой № 1; приложен конверт с надписью: «Господину принцу де Линю»); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 252 (копия XIX в.); РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 59–60 (черновой автограф), 61–62 (копия другой рукой); СИРИО. Т. XXVII. С. 393–395; Figures du temps passé. P. 138–140; Princesse de Ligne. P. 61–63.

704

На Днепре.

705

Екатерина имеет в виду собственный «Достоверный рассказ о путешествии в земли заморские, которое господин Леон обер-шталмейстер по совету друзей совершил» (Relation authentique d’un voyage outre-mer, que sir Léon grand écuyer aurait entrepris par l’avis de ses amis).

706

AML, I, 80 (автограф, дата другой рукой); СПбИИ. Ф. 203. Оп. 1. № 1. Л. 6 (черновик); Princesse de Ligne. P. 97.

707

В письме к графу де Сегюру, написанном, по-видимому, 1 декабря 1788 г. в Елисаветграде, Линь намекает на то, как счастлив его адресат, находящийся рядом с императрицей. См.: Lettres sur la dernière guerre contre les Turcs (Mélanges. 1796. T. VII. P. 152). До сих пор еще не все письма де Линя опубликованы.

708

СПбИИ. Ф. 203. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 1–1 об. (автограф).

709

В соответствии с шутливым соглашением, заключенным с графом фон Кобенцлем, Линь благодарит императрицу за милости, оказанные Дмитриеву-Мамонову.

710

4(15) мая 1788 г. А. М. Дмитриев-Мамонов был произведен в генерал-адъютанты; 25 мая (6 июня) Иосиф II сделал его графом Священной Римской империи.

711

AML, I, 106 (автограф); Vienne, Kriegsarchiv, AFA 1788. K. 852 (копия конца XVIII в.); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 252 v. (копия XIX в.); Klarwill. P. 114–115; Princesse de Ligne. P. 98–99. Граф Людвиг Кобенцль писал принцу де Линю 6 июля 1788 г. из Санкт-Петербурга: «Продолжаю переписку нашу, прерванную Вашей отлучкой из армии князя Потемкина, и начну с того, что Вам без сомнения удовольствие доставит, ибо прилагаю у сего письмо августейшей Государыни, которой поклялись мы, Вы и я, в преданности самой почтительной и которая всех, кто к ней приближается, восхищать не перестает» (DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 53 v.).

712

А. М. Дмитриев-Мамонов. Граф Людвиг Кобенцль писал принцу де Линю 9 июля 1788 г. из Санкт-Петербурга: «Вы, должно быть, получили, любезный принц, ответ Императрицы, который я Вам послал, что же до нашего любезного Александра Матвеевича, ручаюсь, что он Вам искренне предан, что будет Вас всегда любить так же, как Вы его любите, как мы все его любим, и по достоинству, но в то же время можете Вы не сомневаться, что ни единого слова письменного никогда от него не получите, потому что пишет он исключительно то, что написать обязан неукоснительно. Ее Императорское Величество всячески его пыталась побудить Вам послание сочинить, но он в сем деле так и не преуспел, судите же сами, могу ли я Вам в сей негоции способствовать» (Marbach, DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 65–65 r.).

713

Шарль де Линь в 1788 г.

714

Иосиф II сопровождал Екатерину II в путешествии в Крым.

715

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 2–2 об.; Figures du temps passé. P. 160–162.

716

Граф Эвальд Фридрих фон Герцберг (1725–1795) — министр иностранных дел Пруссии. Он подписал мир по окончании Семилетней войны, вел переговоры о Первом разделе Польши (1772), о результатах войны за баварское наследство и образовании лиги германских князей (1785) и способствовал усмирению беспорядков в Голландии (1787). Недовольный подписанием Рейхенбахской конвенции (1790), подал в отставку в мае 1791 г.

717

AML, II, 174 (автограф, приложен конверт с надписью: «Господину принцу де Линю»); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 252 v. — 253 (копия XIX в.); РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 69–70 об. (копия); СИРИО. Т. XXVII. С. 533–535 (по черновому автографу и копии); Figures du temps passé. P. 162–163; Princesse de Ligne. P. 103–104.

718

19(30) октября 1788 г. фельдмаршал Румянцев сообщил Екатерине II, что принц де Линь получил от Иосифа II приказ выехать в Вену.

719

Вероятно, фельдмаршал граф Андраш Хадик фон Футак (1710–1790).

720

По-видимому, намек на султана и шведского короля.

721

Намек на графа фон Герцберга (фамилия Hertzberg составлена из двух немецких слов, означающих «сердце» и «гора»).

722

Зимой 1787/88 г. Екатерина II, граф де Сегюр, граф фон Кобенцль, принц де Линь, А. Дмитриев-Мамонов и др. сочиняли для Эрмитажного театра драматические пословицы на французском языке. Однако в четырехтомном собрании «эрмитажных пьес», выпущенном в 1789 г. (Recueil des pièces de l’Hermitage. S. l., s. n., s. d.), произведений под такими названиями нет.

723

Возможно, имеется в виду Александр Дмитриев-Мамонов, любитель гравюр на камне.

724

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 117–118 (черновой автограф с правкой); СИРИО. Т. XLII. С. 3–5; Figures du temps passé. P. 164–166; Princesse de Ligne. P. 109–110 (по СИРИО).

725

Это письмо не сохранилось.

726

6(17) декабря 1788 г.

727

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 7–8 об.; Figures du temps passé. P. 168–169.

728

Ага-Мухаммед хан (1747–1797), шах Персии.

729

Возможно, намек на письмо Екатерины II Вольтеру от 19(30) января 1770 г.: «мне смешны те, кто утверждает, что мне денег и людей недостанет» (D16122). Этьенн-Франсуа, граф де Стенвиль, затем герцог де Шуазель (1719–1785), министр иностранных дел (1758–1761, 1766–1770), военный (1761) и морской (1761–1766) министр. Екатерина II считала его своим личным врагом.

730

Граф Людвиг Йозеф фон Штаремберг, князь после 1808 г. (1762–1833), австрийский дипломат и камергер. Вторично он приехал в Санкт-Петербург с известием о восшествии на престол Леопольда II и пробыл там с 31 октября 1790 по 11 января 1791 г. (Repertorium der Diplomatischen. S. 88).

731

Граф фон Штаремберг женился на принцессе Марии Луизе фон Аренберг (1764–1835), кузине принца де Линя (см.: Caractères et portraits. P. 143).

732

РГБ. Ф. 183/II (Собрание иностранных автографов). Папка № 10. Ед. хр. 14. Л. 1–2 об. Помета на первой странице: «Принца Делинь»; Щебальский П. К. Екатерина IІ как писательница // Заря. 1869. № 9. С. 77–78 (публикация по копии). 8 октября 1789 г. австрийцы под командованием фельдмаршала Лаудона взяли Белград. Линь получил крест командора Ордена Марии-Терезии.

733

Буало Н. Послания. VIII, 1.

734

В 1788 г. Россия одержала над шведами несколько побед.

735

По всей вероятности, принц де Линь шутливо обыгрывает пародийное сочинение Екатерины «Достоверный рассказ о путешествии в земли заморские, которое господин Леон обер-шталмейстер по совету друзей совершил» («Relation authentique d’un voyage outre-mer, que sir Léon grand écuyer aurait entrepris par l’avis de ses amis») и предлагает императрице прибегнуть к услугам обер-шталмейстера Льва Нарышкина, с тем чтобы он уподобился венецианскому адмиралу Анджело Эмо (1731 или 1732–1792), разгромившему в 1784 г. тунисских пиратов.

736

Григорий Потемкин.

737

10 000 (Щебальский П. К. Указ. соч. С. 77).

738

Имеется в виду Екатерина II.

739

Великие князья Александр и Константин.

740

Барон Эрнст Гидеон фон Лаудон (1717–1790), австрийский фельдмаршал (1778).

741

Именуя себя татарским принцем или мурзой, принц де Линь ненавязчиво благодарит за пожалованное имение в Крыму и подхватывает литературную игру, начатую императрицей в «Сказке о царевиче Хлоре» (1781; французский перевод в 1782 г. в «Энциклопедической газете» [Journal encyclopédique], перепечатка в льежской газете «Дух газет» [Esprit des journaux]) и продолженной в «Фелице» Державина (1782).

742

AML, II, 189 (автограф, приложен конверт с надписью: «Господину принцу де Линю»); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 253–253 v. (копия XIX в.); РГБ. Ф. 323 (Храповицкий). К. 1348. Ед. хр. 19 (черновой автограф и копия рукой секретаря Екатерины II Александра Храповицкого); Щебальский П. К. Указ. соч. С. 78–79 (публикация по копии Храповицкого с русским переводом на с. 79–80, с купюрами). Храповицкий отмечает в своем «Дневнике» 5(16) ноября 1789 г.: «На шуточное письмо Пр[инца] De Ligne, из Белграда, отвечали: J’aime Laoudon, Souvoroff et Cobourg sont des loyaux et illustres chevaliers. [Я люблю Лаудона, Суворов и Кобургский суть верные и славные рыцари. — фр.] — Оборот на франц. дела: que dirait Boileau et son grand roi, étant ressuscités à Paris en ce moment? [что сказали бы Буало и его великий король, воскресни они нынче в Париже? — фр.] Касательно Ермитажа et ses chalands: les deux colonnes embellissent de corps et d’esprit (В.[еликие] К.[нязья])… Ségur parti, Mamonof marié, le perroquet bleu mort et le prince Chachowsky. Les grands officiers de la cour veulent avoir la gravelle, etc. Mais il y a de nouveaux venus, de nouveaux nés, qui ne manquent ni de qualités, ni de mérite [и его завсегдатаев: две колонны хорошеют телом и умом… Сегюр уехал, Мамонов женат, голубой попугай и князь Шаховской умерли. Высшие придворные сановники хотят заработать камни в почках и проч. Но есть новоприбывшие и новорожденные, у которых нет недостатка ни в достоинствах, ни в заслугах. — фр.]. Мне читано письмо Пр[инца] Линь и ответ, который я списывал для отпуска» (Храповицкий, 184).

743

Лафонтен. Члены тела и желудок (Басни, III, 2).

744

Герцог Карл Зюдерманландский (1748–1818), брат Густава III, регент (1792–1796), а после отречения его племянника Густава IV король Швеции под именем Карла XIII с 1809 г., а Норвегии — под именем Карла II с 1814 г. Видный масон, возглавлял с 1774 г. масонов Шведского устава.

745

Екатерина II сочинила сатирическую «Сказку о горе-богатыре Косометовиче», в 1789 г. превращенную в комическую оперу.

746

Суворов.

747

Фридрих Иосия Саксен-Кобург-Заальфельдский (1737–1815), генерал-фельдмаршал на австрийской службе со времен Семилетней войны; командовал австрийской армией во времена первой антифранцузской коалиции (1792–1794).

748

В 1789 г. Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов, которого Екатерина II собиралась назначить вице-канцлером, влюбился в фрейлину княжну Дарью Федоровну Щербатову (1762–1801). Оскорбленная императрица поженила влюбленных 1(12) июля 1789 г. в Царском Селе, осыпала их подарками и навсегда удалила от двора; им приказано было уехать в Москву. Опала Дмитриева-Мамонова, которого сменил Платон Зубов, уменьшила влиятельность князя Потемкина (РБС. Т. VI. Дабелов — Дядьковский. С. 459–461; Серков. С. 304).

749

Князь Алексей Яковлевич Шаховской, действительный камергер (см.: Храповицкий. Указатель. С. 357); однако согласно NdR, B2, 506, он скончался не в 1789, а в 1791 г.

750

Платон Зубов, фаворит с 19(30) июня; 4(15) июля 1789 г. был произведен в полковники и адъютанты и поселился во дворце в бывших покоях Дмитриева-Мамонова.

751

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 15–16 об.

752

Убийственная реплика Вальмона, подсказанная госпожой де Мертёй: «Не моя в том вина» (Лакло Ш. де. Опасные связи. Письмо CXLI).

753

Речь идет о книге Уильяма Робертсона «История царствования императора Карла V» («The History of the Reign of the Emperor Charles V». Лондон, 1769). Это сочинение выдержало несколько изданий, было переведено на немецкий (Брауншвейг, 1770–1771), французский (Амстердам, 1771) и частично на русский (Санкт-Петербург, 1775). Людвиг Генрих (Андрей Львович) фон Николаи (1737–1820), эльзасский литератор, состоявший в придворном штате великого князя Павла Петровича, перевел первую часть книги Роберстона — «Взгляд на развитие общества в Европе от падения Римской империи до начала XVI века» (View of the Progress of Society in Europe from the Subversion on the Roman Empire to the Beginning of the Sixteenth Century); перевод Николаи напечатан в третьем томе его сочинений («Vermischte Gedichte und prosaische Schriften. Berlin». Stettin, 1793). См.: Heier E. William Robertson and Ludwig Heinrich von Nicolay, his German Translator at the Court of Catherine II // Scottish Historical Review. 1962. XLI. P. 135–140.

754

«Эрмитажный том» — это, безусловно, первый из четырех томов собрания эрмитажных пьес (Recueil des pièces de l’Hermitage), в котором на с. 153–174 напечатана драматическая пословица Линя «Добрая слава лучше богатства». «Собрание» было издано А. Храповицким в 1788–1789 гг. тиражом 30 экземпляров без указания даты и издателя; отпечатано, вероятно, в типографии Горного училища, управляемой Жаном Тома. См.: Сводный каталог книг на иностранных языках, изданных в России в XVІІІ веке. 1701–1800. Л.: Наука, 1985. Т. 2. С. 326–327; Vercruysse J. Bibliographie. P. 217–221.

755

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 24–25 об. Датировано по ответу Екатерины II.

756

Сирмий, или Срием — город на территории нынешней Хорватии, в Вуковарско-Сриемской жупании.

757

Луи-Александр Андро, граф де Ланжерон.

758

AML, II, 191 (автограф); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 254 (копия XIX в.); Princesse de Ligne. P. 120–121; РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 112–113 (копия); СИРИО. Т. XLII. С. 81–83.

Первый вариант: «Господин принц де Линь. Кажется мне, что с некоторых пор Вы и я, да и многие другие, не в обиду Вам будь сказано, на сов сделались похожи. Письмо Ваше меня в этой мысли укрепило; надеюсь, что от воспаления глаз не станете Вы моргать; при виде чудес Богоявления не могут глаза не открыться. Граф де Ланжерон сюда приехал; сколько судить можно, он Клуба Пропаганды не посещал, но, напротив, облачился в архиаристократический мундир зеленого сукна с красной подкладкой по доброй воле и с радостью; напоминает он о том французском дворянстве, во главе которого Генрих IV и Людовик XIV непобедимыми себя почитали и таковыми были воистину.

От остатков чумы сирмийской и сербской, на которые жалуетесь Вы, избавиться пора, например, в тюк их сложить и отправить противникам христиан, злодеям, всем тем, кто дьяволу продались и в покое жить не умеют.

При мысли о потере недавней сердце у меня кровью обливается; вспоминаю преданность, коей объявляете Вы меня наследницей, и слезы на глаза наворачиваются. Не могу слов подобрать: кто бы мог подумать, что такая душа, такой ум, такой гений своего поприща до конца пройти не смог; никогда не видела я ничего более прискорбного и печального. Чувствую, что многое еще хотела бы Вам сказать, но коль скоро у Вас глаза болят, надобно их пощадить, вдобавок Вы теперь так далеко и так много воды утекло с тех пор, как мы виделись, а в комнате моей так холодно, что пальцы так же плохо меня слушаются, как и ум, потрясенный событиями конца XVIII века; век этот некогда почитался самым мудрым и просвещенным, наилучшим из веков; хорошо же он нынче развился, хорошо же усовершенствовался род человеческий; одни государства, прежде исправно управляемые, в анархию впали, другие пребывают во власти мятежей, одни сражаются, хотя желают мира, другие в мире весьма нуждаются, но слышать о нем не хотят, должно быть, желают совсем себе лоб расшибить, вот в избытке предметы для опер серьезных и комических, для трагедий и пословиц, пьесы же эрмитажные спят глубоким сном» (РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 114–114 об.; СИРИО. Т. XLII. С. 83–84).

759

Александр Иванович фон Круз (1731–1799) — датчанин, с 1753 г. находившийся на русской службе; участвовал в Архипелагской экспедиции во время Русско-турецкой войны (1769–1770), контр-адмирал (1779), вице-адмирал (1783), адмирал (1790) (РБС. Т. IX. Кнаппе — Кюхельбекер. С. 461–464). 23 мая (3 июня) у Красной Горки эскадра под командованием Круза заставила отступить шведскую эскадру под командованием герцога Зюдерманландского. После этого корабли Круза охраняли Кронштадт. 22 июня (3 июля) 1790 г. Круз участвовал в Выборгском сражении.

760

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 47–48 об.; AML (копия с собственноручными исправлениями); Mélanges. 1801. T. XXII. P. 90–95 (с иной пунктуацией и многочисленными вариантами, заимствованными из AML). Данное письмо представляет собой превосходный пример письма, переработанного для публикации. Lettres. P. 217: «В Альт-Титшейне на границе с Силезией в ожидании начала кампании».

761

В томе LXVII «Полного собрания сочинений» Вольтера, изданного Бомарше в Келе; том издан в 1787 г. и переплетен в папку в 1788 г. по приказу Екатерины II (см.: Voltaire Catherine II, Correspondance 1763–1778 / Éd. A. Stroev. Paris, 2006. P. 21–23).

762

Густав I Ваза (1496–1560) — король Швеции с 1523 г.

763

Густав II Адольф (1594–1632) — король Швеции с 1611 г.

764

Селим III (1761–1808) — султан Османской империи (1789–1807).

765

Главный казначей Османской империи, или суперинтендант финансов.

766

В 1770–1772 гг. Вольтер отправил Екатерине II несколько ящиков часов, изготовленных в Фернее; в одном лишь его письме от 19 июня 1771 г. (D17253) упомянуты счета на сумму 39 238 ливров.

767

Принц де Линь резюмирует письмо Вольтера Екатерине II из Фернея от 10 марта 1770 г.: «Ваше Величество мне великие слова сказали: „Достанет у меня и людей, и денег“. Я это заметил, коль скоро покупаете Вы картины в Женеве и платите за них очень дорого. Французский двор на Вас не похож, у него денег нет, и он их у нас отнимает» (D16215).

768

Трудно сказать, идет ли речь о бюсте Екатерины II, выполненном мадемуазель Колло, или о том, который изваял Ф. И. Шубин.

769

AML: «разве что Ваше Величество вмешается».

770

AML: «В Венеции был я изнасилован матерью Дожа и захворал…»; Lettres. P. 219: «В Венеции был я любим матерью Дожа и едва не захворал…»

771

Помеха, безденежье (фр.).

772

«Осмелюсь ли сказать, Государыня, что мне Ваше имя Екатерина не совсем по душе? Героини прошлых веков не звались именами святых. Гомер и Вергилий затруднились бы вставить такое имя в свои поэмы. Вы не созданы для святцев» [ноябрь 1765; D12973].

773

Петр Симон Паллас (1741–1811) — естествоиспытатель немецкого происхождения, член Санкт-Петербургской академии наук; на российской службе с 1767 г., сотрудник и протеже императрицы. Принц де Линь обыгрывает омонимию фамилии Pallas и имени богини Афины Паллады (фр. Pallas).

774

Граф де Сегюр и принц де Линь.

775

Во время путешествия по Крыму Екатерина после четырехчасовых размышлений смогла сочинить только эти две строки. В «Письмах к маркизе де Куаньи» (1801) приведен чуть иной вариант: «В беседке золотой, решеткой окружен, / Покоясь на софе, хан в думу погружен» (Mélanges. 1801. T. XXI. P. 27). Принц де Линь таким образом исправил поэтическую продукцию своей августейшей ученицы.

776

«Мусульмане утверждают, что в двух последних сражениях около четырех тысяч человек потеряли. Согласна, это ужасно, но когда дерешься, лучше самому бить, чем битым быть» (Санкт-Петербург, 1 (11 [12]) сентября 1770 г.; D16643).

777

Мустафа III (1713–1774), султан Османской империи (1757), над которым Вольтер часто насмехался в письмах к Екатерине II.

778

Заглавный герой трагедии Вольтера (1742).

779

Mélanges et lettres: «Аккуратность, с которой Ваше Величество мне отвечает, меня в смущение приводит, но не смею…»

780

Шарль-Этьенн Жордан (1700–1745), писатель, с 1736 г. секретарь и библиотекарь принца прусского, а впоследствии короля Фридриха II, его корреспондент (май 1738 — апрель 1745), попечитель прусских университетов (1740), вице-президент берлинской Академии наук (1744). После его смерти король посвятил ему похвальное слово.

781

Жан-Батист де Буайе, маркиз д’Аржанс (1704–1771), писатель.

782

AML, примечание: «Недавно прочел я также переписку Фридриха II».

783

Геркулесом принц де Линь прозвал прусского короля Фридриха-Вильгельма II.

784

AML: «Шутка, в нашем кругу принятая». (Примечание, прибавленное также в Mélanges, но отсутствующее в Lettres.)

785

Фельдмаршал Лаудон умер в своей моравской резиденции 14 июля 1790 г.

786

Mélanges et lettres: «одиннадцать дней подряд».

787

Как раз в это время, 28 июня (9 июля) 1790 г. русский флот после целого ряда побед потерпел тяжелое поражение.

788

29 мая (9 июня) 1790 г. Екатерина II посетила Кронштадт, чтобы подбодрить русских моряков.

789

Mélanges: «начала кампании».

790

AML, II, 191 bis (автограф); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 254 v.–255 v., с датой 5(17) августа 1790 г. (копия XIX в.). В черновых автографах конец письма идет в его начале (РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 122 об. — 124 об., 121); издатели СИРИО не поняли этого и напечатали две части отдельно: СИРИО. Т. XLII. С. 94–99, 90; Princesse de Ligne. P. 126–130, 125 (по тексту СИРИО). А. Храповицкий отметил в своем «Дневнике» (Царское Село, 7(18) августа 1790 г.): «Читали при мне шуточный ответ au prince de Ligne, где насчет кор[оля] пр[усского] сказано, что в походе употребляет 100 chevaux pour son bagage et plusieurs chariots avec la troupe des comédiens [100 лошадей для перевозки своего багажа и несколько телег с труппой комедиантов (фр.)]; дожил до 40 лет, pour être mené par un parvenu [а пляшет под дудку временщика (фр.)]» (Храповицкий. С. 201).

791

Иосиф (Осип) Андреевич Игельстром (1737–1817), происходил из остзейского дворянского рода, барон, затем граф, генерал-губернатор Сибирского и Уфимского наместничества (1784–1792), генерал-поручик Финской армии (1790), подписал Верельский договор 3(14) августа 1790 г., генерал-аншеф (1790), командующий русскими войсками в Польше (1792), затем посол (1794), генерал от инфантерии (1796), генерал-губернатор оренбургский (1796–1798).

792

Густав Мориц Армфельдт (1757–1814), барон, граф с 1812 г., фаворит Густава III, командующий финскими войсками в 1790 г., генерал-майор. После заключения Верельского мира получил от Екатерины II щедрое вознаграждение. Герцог Зюдерманландский в бытность свою регентом обвинил его в государственной измене; Густав IV помиловал его в 1799 г. и назначил послом в Вену. Армфельдт командовал вооруженными силами Швеции в 1806–1807 гг. В 1809‐м, после того как Финляндия была присоединена к России, вышел в отставку. В 1811 г. Армфельдт поступил на русскую службу, в 1812 г. был произведен в генералы от инфантерии, включен в состав Государственного совета и назначен председателем комитета по финляндским делам (РБС. Т. II. Алексинский — Бестужев-Рюмин. С. 293–295).

793

Дочь принца де Линя Мария-Кристина, или просто Кристина, в 1775 г. вышедшая замуж за Иоганна Непомука, князя фон Клари-Альдрингена.

794

Пост русского посла в Вене с 1762 по 1792 г. занимал князь Дмитрий Михайлович Голицын; см. Repertorium der Diplomatischen. S. 351.

795

Граф Иван Андреевич Остерман (1725–1811), посол в Швеции (1760–1774), вице-канцлер (1775–1796), сенатор, действительный тайный советник (1781), главноначальствующий над Коллегией иностранных дел (1783), канцлер (09.11.1796–21.04.1797).

796

Вильгельм Себастьян фон Беллинг (1719–1779) — прусский генерал, участвовавший в австро-прусской войне за баварское наследство, именуемой также «картофельной войной». Он умер уже после заключения Тешенского мира (13 мая 1779 г.), который положил войне конец. Конец фразы, касающийся Беллинга, опущен в СИРИО. Т. XLII. С. 95.

797

«Мемуары касательно кампании принца Людвига Баденского в Венгрии и на Рейне» составляют третий том «Разных статей военных, литературных и чувствительных» (Mélanges militaire, littéraires et sentimentaires. Dresden, 1795). Людвиг Баденский (Людвиг Вильгельм фон Баден-Баден; 1655–1707), маркграф (1677), полководец, воевавший с Османской империей.

798

О своей гувернантке мадемуазель Кардель Екатерина часто рассказывала в письмах к Гримму; см.: СИРИО. Т. XXIII, по указателю.

799

Принц любил уединяться в «приютах» Леопольдсберг и Каленберг.

800

Купрули, или Кёпрюлю — один из знаменитого рода великих визирей и пашей, которые правили Османской империей с 1656 по 1735 г.; вероятнее всего, Фазыл Мустафа-паша Кёпрюлю (1631–1691), великий визирь (1689), который в 1690–1691 гг. одержал множество побед над Австрией, занял Венгрию и Трансильванию и взял Белград.

801

«Письмо г-на де Сегюра г-дам членам комитета пенсионного. Париж, 8 апреля 1790 г.» (Lettre de M. de Ségur à MM. les membres du comité des pensions. Paris, ce 8 avril 1790); «Ответ графу де Гильберу, или Рассмотрение вопроса о праве объявлять войну и заключать мир. Париж: 8 апреля 1790 г.» (Réponse à M. le comte de Guilbert, ou l’examen de la question du droit de faire la guerre et la paix, 1790).

802

СИРИО. Т. XLII. С. 98; после «безрассудства» вставлена фраза: «Думаю, они все больны; ведь повсюду грипп гуляет».

803

В 1788 г. в Берлине вышли «Посмертные сочинения Фридриха II, короля Пруссии» (Œuvres posthumes de Frédéric II, roi de Prusse) в 15 т.; переписка короля занимает тома 8–15. Принц де Линь говорит о них в письме от 14 июля 1790 г.

804

Возможно, имеются в виду «Мемуары» (1779) Фридриха II, опубликованные в пятом томе и охватывающиеся период с 1763 по 1778 г. Многие их страницы могли смутить Екатерину II, в том числе предисловие, в котором автор объявляет, что желает «описать правдиво и ясно события, в его время происшедшие, не преувеличивая и не искажая ни единой мелочи. Я за всю жизнь никому не солгал, тем более не стану лгать потомству» (Op. cit. V. 12). 16(27) апреля 1789 г. Екатерина II переписала фрагменты из книги аббата Карло Денины «Опыт о жизни и царствовании Фридриха II, короля Пруссии, призванный служить предуведомлением к изданию его „Посмертных сочинения“» (Denina C. Essai sur la vie et le règne de Frédéric II, roi de Prusse, pour servir de préliminaire à l’édition de ses Œuvres posthumes. Berlin, 1788) и написала на них опровержение; см.: Сочинения императрицы Екатерины IІ. СПб.: Имп. акад. наук, 1907. Т. XII. С. 675–686.

805

Шведы потерпели поражение 22 июня (3 июля) 1790 г. Выборг располагается на берегу Выборгского залива.

806

Русская флотилия под командованием принца Карла Нассау-Зигенского 28 июня (9 июля) потерпела поражение в том же заливе, где принц год назад одержал победу над Густавом III. После заключения мира принц попросил об отставке.

807

Сама Екатерина II.

808

AML, II, 194 bis (автограф); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 255 v.–256 (копия XIX в.); РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 103 об. — 104 (черновой автограф), 105, 106, 107, 108 (копия); РГБ. Ф. 218. № 1056; Л. 80 об. — 81 об. (копия). Позднейшие копии: Genève. BPU. Ms suppl. 1486 [Rosalie de Constant. Livre de souvenir commencé en 1787]; РГБ. Ф. 218. № 895. Л. 435–438; Ф. 178 (Музейная коллекция). К. 1035. Ед. хр. 1. Л. 3–5. Копия рукою князя Михаила Григорьевича Голицына, выполненная в 1869 г. (?), с переводом на русский. Опубликовано в рубрике «Политические известия» в: L’année littéraire (№ XXII). Paris, 1790, IV, 187–192; отрывки в переводе на немецкий опубликованы в: Pressburger Zeitung. 23 Février 1791, 155–156. См. также: СИРИО. Т. XLII. С. 125–127; 1‐й вариант 16 ноября 1789 г.; 2‐й вариант 6(17) ноября 1790 г., с. 127–129; Princesse de Ligne. P. 133–135. Датировка 16 ноября 1790 г., приведенная в Figures du temps passé. P. 170–172, не аргументирована никакими доказательствами. Гримм, охваченный ревностью, известил Екатерину II о распространении ее письма (Париж, 20(31) января и 22 февраля (5 марта) 1791 г.). СИРИО. Т. XLIV. С. 398–399, 405.

809

Фридрих-Вильгельм II (1744–1797), король Пруссии (1786), племянник Фридриха II.

810

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 36–37 об.

811

При Старом порядке Сенак де Мейян был интендантом французского Эно, в котором находилось имение принца.

812

Десятая сатира Буало (на женщин). Текстов, восхваляющих Людовика XIV, у Буало множество; см. в особенности его стихотворную «Речь к королю».

813

Вольтер. Битва при Фонтенуа, поэма (1745).

814

В Систове (ныне Свиштов, Болгария), городе на Дунае, Австрия и Турция после восьмимесячного перемирия, заключенного в сентябре 1790 г., подписали 4 августа 1791 г. Систовский мир.

815

AML, II, 198 (автограф, приложен конверт с надписью: «Господину принцу де Линю»); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 256 v. (копия XIX в.); РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 99–100 (копия); 101–101 об. (черновой автограф с правкой); СИРИО. Т. XLII. С. 146–147; Princesse de Ligne. P. 142–143 (по СИРИО).

816

Екатерина II упрекает принца де Линя в том, что он опубликовал ее письмо от 6(17) сентября 1790 г.

817

AML, II, 203 (автограф, приложен конверт с надписью: «Господину принцу де Линю»); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 256 v. (копия XIX в.); РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 75–75 об. (черновик); 76–77 (копия); СИРИО. Т. XLII. С. 163–165; Princesse de Ligne. P. 146–149.

818

Гордясь взятием Измаила 11(22) декабря 1790 г. и рассчитывая на поддержку вошедшего в фавор Платона Зубова, Александр Суворов порвал с князем Потемкиным и тем поставил себя в двусмысленное положение. Чтобы удалить Суворова от двора и от театра военных действий на границе с Портой, Екатерина II послала его в Финляндию. По возвращении в Санкт-Петербург 18(29) мая 1791 г. он представил императрице план укрепления границ. Она план одобрила, поручила Суворову его осуществление и отправила генерала назад в Финляндию до конца 1792 г.

819

Уильям Август Фокенер (р. ок. 1748), сын сэра Эверарда Фокенера (1684–1758), торговца, посла в Константинополе, корреспондента Вольтера. Фокенер-младший посетил Вольтера в Фернее в 1774 г. В ноябре 1786 — январе 1787 г. он был отправлен с дипломатической миссией в Португалию. 14(25) мая 1791 г. Уильям Август Фокенер, клерк Тайного совета Великобритании, прибыл в Санкт-Петербург для тайных переговоров о мире между Россией и Турцией; переговоры он вел с графом Александром Безбородко. 21 мая (1 июня) 1791 г. он был представлен императрице как простой путешественник и присутствовал на бале, данном в тот же день. Добившись положительных результатов, он 15(26) мая был представлен уже как чрезвычайный и полномочный посланник Великобритании. 20(31) июля 1791 г. во время прощальной аудиенции, данной Фокенеру в Царском Селе, императрица наградила его табакеркой стоимостью в 6550 рублей; см.: Храповицкий. С. 212–215; Repertorium der Diplomatischen. S. 169, 172.

820

В марте 1791 г. Сегюр был назначен французским послом в Риме вместо кардинала де Берниса, но доехал только до Флоренции; папа Пий VI отказал посланцу революционной Франции в праве въезда в его владения; см.: Hoefer. T. XLIII. S. 707.

821

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 11–13; Mélanges. 1801. T. XXII. P. 82–88; Lettres. P. 229–234, с предуведомлением: «В Вене, после небольшой ссоры, взятия Измаила и ордена Святого Георгия III степени, в 1790 году», со слегка измененной пунктуацией.

822

Раненный при взятии Измаила, полковник Шарль де Линь получил 25 марта (5 апреля) 1791 г. крест Св. Георгия III степени; см. в «Приложении» письмо Екатерины II и ответ Шарля де Линя. В тот же день тем же орденом были награждены генерал-майор Михаил Кутузов, бригадир Матвей Платов, генерал-майор Морис (Борис Петрович) де Ласси, бригадир Роже де Дамас и др.

823

Ср.: Корнель. «Полиевкт» (д. V, сц. 3): «Я б это повторил, коль мог бы сделать снова».

824

Lettres: «Я письмо, которое Вы мне написать благоволили, публиковать не буду; только тем ограничусь, что никогда его не забуду. Не знаю, взяли ли из него фрагменты, но даю слово чести, что никогда оно переписано не было; между тем, поразмыслив…»

825

Генерал-майор Иосиф (Осип Михайлович) де Рибас, получивший 20(31) декабря 1790 г. орден Св. Георгия II степени; см. его письма принцу де Линю.

826

Имеется в виду Григорий Потемкин.

827

Цитата из письма Екатерины II от 6(17) ноября 1790 г.

828

Lettres: «рабыни».

829

Россия отказалась участвовать в Рейхенбахском конгрессе, собранном для заключения мира с Турцией. Рейхенбахская конвенция, подписанная 27 июля 1790 г. Пруссией, Австрией, Англией и Голландией, гарантировала Леопольду II возвращение господства над Нидерландами.

830

В 1759 г. иезуитов обвинили в заговоре против короля и изгнали из Португалии; в 1764‐м — из Франции, в 1767 и 1768‐м — из Испании, Неаполя и Тосканы. Приют они нашли в Пруссии и России. В 1773 г. папа Климент XIV распустил орден; в 1814‐м папа Пий VII его восстановил.

831

Последние две фразы отсутствуют в Lettres: «Я много лет влияние сего образования чувствовал; с сим орденом военным, который испанским капитаном основан и носит имя другого капитана, более могущественного, связывает меня дружество взаимное. Отец де Невиль и отец Гриффе, укрывшиеся у отца моего, после того как изгнали их из Парижа, многим вещам меня научили, коих я не знал. В особенности второй, он множество придворных анекдотов знал и обо всех интересных царствованиях рассказывал, кои в прошлое ушли, но порой во мне оживают. Господин де Ла Порт тоже стоял за правление монархическое и уважение к королям. Законы в порядок приводить — их дело. Отец Гриффе, кажется, предвидел Революцию; говорил мне: „Будьте всегда на стороне людей, которые одним лишь своим крестильным именем подписываются“» (Biographie de Monsieur de La Porte // Fragments de l’histoire de ma vie. Т. II. P. 460).

832

Барон Эрнест (Арношт) Ванжура фон Рониф (ок. 1750–1802), лейтенант австрийской армии чешского происхождения; музыкант и композитор, директор театра при Воспитательном доме в Москве (1783–1784), инспектор музыкальных классов в Петровском театре в Москве (1785–1786); в 1786–1797 гг. чиновник Дирекции императорских театров (Санкт-Петербург), клавесинист в Эрмитажном театре. Он издавал на французском языке «Музыкальную газету для клавесина или фортепиано, посвященную дамам» (Journal de musique pour le clavecin ou pianoforte dédié aux dames; 1785–1794); сочинил музыку для балета Франческо Морелли «Адонис и Венера» (1784), комической оперы Екатерины II на стихи Александра Храповицкого «Храбрый и смелый витязь Ахридеич» (первоначальное название «Иван Царевич», 1786, поставлена и издана в 1787), а также «Три национальные симфонии для большого оркестра, составленные из разных российских, украинских и польских песен» (1790; все три републикованы в 1983) (Музыкальный энциклопедический словарь. М.: БСЭ, 1990. С. 94; РБС. Т. Вавила — Витгенштейн. С. 70–71). Согласно дневнику Храповицкого (с. 121), 9(20) декабря 1788 г. Екатерина II приказала композиторам Висенте Мартини (полное имя Мартин-и-Солер; 1754–1806) и Ванжуре сочинить музыку для ее комической оперы «Сказка о горе-богатыре Косометовиче».

833

Письма Петра Первого к Александру Даниловичу Меншикову. Mijnheer — сударь (гол.).

834

Цитата из письма Екатерины II к Шарлю де Линю 24 марта (4 апреля) 1791 г.

835

Lettres: «так же, как носил ее некогда князь Потемкин, когда Иосиф II, союзник столь нежный и ревностный Вашего Величества, ему сказал в карете…»

836

Обещание ордена Золотого руна, которого Потемкин так никогда и не получил.

837

Филипп Нерико Детуш, «Гордец» (д. V, сц. 5): «В моем письменном столе / Лежат только векселя на предъявителя, которыми дорожу я куда больше, / Чем старыми грамотами, пищей крыс».

838

Прозвище, данное Вольтером д’Аламберу. Письма Фридриха II к д’Аламберу опубликованы в т. 11 и 12 пятнадцатитомных «Посмертных сочинений Фридриха II, короля Пруссии» (Œuvres posthumes de Frédéric II, roi de Prusse. Berlin, 1788); ответы философа — в т. 14 и 15.

839

Философ Христиан Вольф (1670–1754).

840

3 мая 1791 г. изображение папы Пия VI и его бреве, осуждавшее Гражданскую конституцию духовенства, были сожжены в Пале-Руаяле.

841

Lettres: «французского двора».

842

Подпись отсутствует в имеющейся у нас ксерокопии письма.

843

AML, II, 204 (автограф); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 257 v. — 258 v. (копия XIX в.); РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. Л. 81–84 (черновик), 85–88 об. (копия); СИРИО. Т. XLII. С. 181–187; Figures du temps passé. P. 182–186 (датировано 30 июня 1790 г. без аргументации); Princesse de Ligne. P. 151–157.

844

Фрипор, персонаж комедии Вольтера «Кофейня, или Шотландка» (1760), говорит: «Зачем мешать людям драться, коли они того желают?» (V, 6).

845

Узнав о бегстве короля, которое совершилось 20 июня 1791 г. с помощью русского посольства в Париже, Екатерина II 29 июня (10 июля) сообщила эту новость Сенаку де Мейяну и принцу Нассау, но уже на следующий день узнала о задержании королевского семейства в Варенне. Храповицкий записал в дневнике 30 июня (11 июля) 1791 г.: «Списывал копию с письма к принцу de Ligne, где, упоминая об истории короля Французского, написано: „je n’avais qu’un moment de joie… on aimait les chevaliers français, et je ne connais pas ce que veut dire le citoyen actif“» [Радость моя недолго продлилась… Любили мы старинных французских рыцарей, но не знаю, что такое деятельный гражданин. (фр.)].

846

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 51–52 об.; Mélanges. 1801. T. XXII. P. 96–101 (s. d.); Lettres. P. 223–229 (s. d.); Mémoires. P. 588–591, датировано «Белёй, осень 1790 г.» без аргументации.

См. далее: «Остановив брожение среди подчиненных своих гражданских и военных…». 20 мая 1791 г. принц де Линь был назначен великим бальи и генерал-капитаном Эно и 8 августа прибыл в Монс.

847

Князь Потемкин.

848

См. письмо от 14 июля 1790 г.

849

Графство, или провинция Эно, где принц был великим бальи.

850

Джордж Макартни (1737–1806), барон (1776), затем виконт (1792), посол Англии в России (1765–1767), губернатор Мадраса (1780), посол в Китае (1792–1793). Послом Великобритании в России в 1783–1787 гг. был Аллейн Фицгерберт, барон Сент-Хеленс.

851

На смертном одре Иосиф II объявил принцу, что его убила бельгийская революция.

852

Мирный договор, подписанный в Систове 4 августа 1791 г., возвратил Османской империи Белград, прежде захваченный австрийцами. Линь в этом захвате играл важную роль.

853

Традиционная начальная формула европейских договоров того времени. Нимрод, «сильный зверолов перед Господом», правил несколькими царствами (Быт. 10:8–12).

854

Густав III.

855

Mélanges et lettres: «сказал он мне весьма забавно, что будь он королем другого королевства, не был бы он таким воякой, да едва ли бы и храбрецом был. Я ему сказал: Ваше Величество, но, возможно, были бы как дворянин или, по крайней мере, как рыцарь; да-да, именно так, отвечал он мне с живостью весьма любезной. Но солдату надобно быть королем Швеции, чтобы такое поведение избрать. Думаю, Ваше Величество, сказал я ему, что два Ваших Густава и Карл XII это ремесло подпортили. Я царствовать могу, отвечал он, только с помощью мнения, какое о моей персоне составят; хотел я внушить не столько врагам, сколько собственным подданным, что я опасностей не боюсь; в могуществе с соседями равняться не могу. Требовалось, чтобы люди сказали: пусть король Швеции сделал кое-какие глупости, Густав III их исправит. Быть может, некстати я себя оскорбленным почувствовал; однако императрица уважает тех, которые обид не терпят. Но что вы об этом знаете? Что она Вам сказала или написала? — Ничего, Ваше Величество, я ее с тех пор не видел; но когда она мне ваш манифест прислала, имя Пугачева, показалось мне, ее раздражило; а умеренность Вашего Величества в том, что вы ему не помогли [Lettres: „умеренность, которою вы хвалитесь, потому что ее противникам не помогли“] ее с престола свергнуть — была с моей стороны приступом дурного настроения, подхватил он жарко, и в нем я раскаиваюсь, но не в войне [Lettres: „но не в том, что войну объявил“]. Захотел я испытать, каковы мои средства и таланты. Обо мне, быть может, упоминали не без похвалы: я главную роль играл. Больше славы в том, чтобы Екатерине II противостоять, чем для Карла XII разбить Петра I. — В его разговорах, по правде говоря, пожалуй, чересчур многословных, всегда есть острота, пикантность и нечто среднее между умом и гением. Горит он желанием армиями командовать, если объявят Франции войну: но кто ему это поручит? Хотел я его от этой идеи отвадить с помощью мелкой лести и сказал то, что Киней Пирру говорил. В конце концов преемник католической и взбалмошной путешественницы Кристины спросил меня более сотни раз…»

Согласно Плутарху (Сравнительные жизнеописания. Пирр, XIV), фессалиец Киней спросил Пирра, изложившего ему свои военные планы: «Что же мешает нам теперь, если захотим, пировать и на досуге беседовать друг с другом?» (ср.: Plutarque. Les vies des hommes illustres, trad. d’Anne Dacier, Amsterdam, 1735, IV, 34–35).

Кристина (1626–1689), королева Швеции (1632–1654).

856

Габриэль-Шарль де Латтеньян (1697?–1779). См.: Chansons et poésies fugitives de M. l’abbé L’Attaignant. Paris, 1779. Vol. V. P. 193–194: «Отправлюсь очень скоро в путь и проч.»

857

Намек на борьбу между консерваторами, сторонниками Анри ван дер Ноота (1731–1827), и демократами под руководством адвоката Жана-Франсуа (Яна Франса) Вонка (1735–1792). Эфемерный союз обеих партий развязал революцию 1789 г., но очень скоро распался, что позволило Австрии уже в 1790 г. восстановить свое владычество в Южных Нидерландах. Линь ненавидел «вонкистов». См.: Vercruysse J. Le prince de Ligne et la révolution belgique 1787–1790 // NAPL. 1990. T. V. P. 19–100.

858

Mélanges et lettres: «Надобно начать очень быстро и очень сильно, чтобы тотчас покончить: действовать громко и грозно: вот о чем я всегда толкую. Но упаси нас Господь от войны, в коей у сей нации останется время в себя прийти и боевой опыт приобрести. Совет Вашего Императорского Величества: окружить Францию кордоном, точно во время чумы, восхитителен. А там пусть начнут или кончат гражданской войной, это их дело. Мое же дело, Государыня, Вам предоставить Вашими делами заниматься и уверить Ваше Императорское Величество в почтении и проч.» [Lettres: «восхитителен; но кто всю его глубину поймет? Спешу закончить, Государыня, и уверить Ваше Императорское Величество в почтении… и проч.»].

859

Перефразированная цитата из Вольтера: «если бы Бога не было, его следовало бы выдумать» (Послание к автору «Книги о трех обманщиках» (1769), стих 22), см. также прим. 2, с. 295.

860

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 71–72 (черновой автограф с правкой); л. 73–74 (копия без конца, рукою секретаря); СИРИО. Т. XLII. С. 213–215; Princesse de Ligne. P. 164–166 (по СИРИО, но с датой 6 декабря 1791 г.).

861

Принц де Линь только что был назначен великим бальи провинции Эно.

862

Шах-Бахам — персонаж романа Кребийона-сына «Софа» (1739). Екатерина II часто упоминает его в переписке с Гриммом.

863

Издатели этой переписки не могут не согласиться с мнением императрицы.

864

Этого ответа нет ни в черновом, ни в чистовом варианте.

865

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 9–10; Figures du temps passé. P. 188–190 (с датой 15 февраля 1792 г.).

866

Русско-турецкий мир был заключен 29 декабря 1791 г. (9 января 1792 г.) в Яссах. Порта признавала присоединение к России Крыма и основание Севастополя в 1784 г.; к России отходили крепость Очаков и побережье Черного моря между Южным Бугом и устьем Днестра.

867

Потемкин скончался 5(16) октября 1791 г.

868

Декрет об обезглавливании. 3 июня 1791 г. Учредительное собрание выпустило декрет, согласно которому «всякому приговоренному к смерти будет отрублена голова». 25 марта 1792 г. Людовик XVI подписал декрет Национального собрания от 20 марта, который гласил, что «человеколюбие требует, чтобы смертная казнь была наименее мучительной», и предписывал использование специальной машины для отрубания головы. 25 апреля 1792 г. приговоренный к смерти был впервые гильотинирован.

869

9 февраля 1792 г. Национальное собрание постановило, что имущество эмигрантов будет национализировано. 5 марта Франция потребовала от Австрии рассредоточить эмигрантов и прекратить вооружаться.

870

Принц Нассау находился в Кобленце и был неофициальным представителем Екатерины II при братьях короля.

871

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 46–46 об.; Mélanges. 1801. T. XXII. P. 102–105 (с изменениями текста и пунктуации в конце); Lettres. P. 235–238 (с многими изменениями и прибавлениями, заимствованными из письма от 26 сентября 1793 г.).

872

Митрополит Платон.

873

Имеется в виду Генрих IV.

874

Карл XII (1682–1718), король Швеции (1697).

875

Mélanges et lettres: «Когда правили Римом Суллы и Марии, жил он одними раздорами. Сципионы великими были аристократами. Перикл был вроде царя. Гораций и Вергилий республики бы убоялись и писать не стали [Lettres: мало бы имели успеха среди войн гражданских]. Когда бы Монтень и добрый Лафонтен в наше время явились, один со своими замечаниями правдивыми, другой — со своим простодушием и рассеянностью, первыми были бы повешены».

876

Франц II (1768–1835) стал германским императором после смерти своего отца Леопольда II (тот умер в Вене 1 марта 1792 г.); с 1804 г. император Австрии под именем Франца I.

877

Lettres, прибавлено: «и патриотизм».

878

Волхвы, пришедшие в Вифлеем.

879

Пьер Корнель. «Сид» (1636, IV, 5; пер. М. Лозинского); слова Химены дону Фернандо.

880

AML, II, 208 (автограф); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 259 (копия XIX в.); Princesse de Ligne. P. 168–169. В черновом автографе два варианта начала письма: «Господин принц де Линь. Получила я Ваше письмо от 17 марта в среду на Страстной неделе; в сей день все, кто в Страстной четверг причастие принимают, исповедуются.

Письмо Ваше от 17 марта, кое к раскаянию призывает, получила я сегодня, в Страстную среду; все, кто принимают причастие в Страстной четверг, нынче вечером исповедуются; что до меня…» (РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 98–98 об.; СИРИО. Т. XLII. С. 71–72).

881

Точнее, от 17 марта.

882

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 31–31 об.

883

Граф А. К. Разумовский.

884

Франц II, коронованный венгерским королем 6 июня, 5 июля 1792 г. был избран германским императором.

885

В 1792 г. в Париже вышел двухтомник «État actuel de l’Empire ottoman» («Нынешнее состояние Оттоманской империи») — выполненный Жозефом-Гаспаром Дюбуа-Фонтанелем (1727–1812) перевод сочинения Элиаса Хабески (наст. имя Александр Гика) «The Present state of the Ottoman Empire» (Лондон, 1784; нем. пер. Любек, 1785). Возможно, принц де Линь имеет в виду именно это сочинение, которое, однако, трудно назвать пророссийским. Автор его, авантюрист Александр Гика, сражался на российской стороне под командованием Алексея Орлова в Италии во время войны 1768–1774 гг., был назначен советником русского посольства в Неаполе в 1777 г., плел интриги во Франции в 1782–1784 гг., а в 1784 г. отправился в Константинополь с секретной миссией — основать в Леванте европейский легион и воспрепятствовать российской экспансионистской политике. Затем жил в Лондоне, около 1789 г. оказался в Индии, где опубликовал две книги: «The Partition of the Dominions of the Pope, preceded by that of the Ottoman empire, and by considerations on Heraclius, the reigning Prince of Georgia» («Раздел владений Папы Римского, предваренный Разделом Оттоманской империи, и Рассуждениями по поводу Ираклия, царствующего правителя Грузии». Калькутта, 1790) и «Objects interesting to the English Nation» («Цели, интересующие английскую нацию». Калькутта, 1793). Пытался ли он в 1792 г. в Вене предложить властям свои планы раздела Папских владений и Оттоманской Порты? Или хотел заново продвинуть свое старое сочинение? См. об этом авантюристе: Corivan N. Le Journal d’Alex. Andronic Ghika, prétendu fils de Grégoire Ghika, prince de Moldavie // Mélanges de l’École roumaine en France. 1929. T. IX. P. 3–116; Venturi F. Settecento riformatore. Turin, 1979. T. III. P. 83–84, 102–103, 113, 117–127; Pippidi A. Une description de l’Empire Ottoman et son auteur: Elias Habesci // Revue des études Sud-Est européennes. 1996. 34. № 1–2. P. 117–132.

886

AML, II, 210 (автограф); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 259–259 v. (копия XIX в.); РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 145. Л. 126–126 об., 126а; СИРИО. Т. XLII. С. 230–231; Figures du temps passé. P. 194–195 (с датой конец сентября 1792 г. без аргументации); Princesse de Ligne. P. 171–173.

Храповицкий записал в дневнике 1(12) ноября 1792 г.: «Читали мне готовое письмо au prince de Ligne, с сожалением о смерти сына его, в сражении с французами убитого. Тут довольно круто писано о худых успехах прусской и австрийской армий, и сколько сострадают несчастию французских принцев. Хотят, чтобы сие письмо видел император, а потому, по совету Зубова, пустить чрез Берлин, дабы там могли его перелюстровать. В письме точно изъяснено qu’à Du Mourier, Custine и Montesquiou ни дождь, ни грязь в успехах не препятствуют» (с. 242).

887

14 сентября 1792 г. в одном из сражений в Аргонском лесу Шарль-Антуан де Линь был убит французским ядром.

888

Граф Адам-Филипп де Кюстин (1740–1793), депутат Генеральных штатов, генерал-лейтенант (1791), командующий Рейнской армией (1792), затем Северной армией (1793); гильотинирован.

889

Шарль-Франсуа Дюмурье (наст. фам. дю Перье, 1739–1823), военный и авантюрист, в 1792 г. министр иностранных дел, затем военный министр, командующий Северной и Арденнской армиями.

890

Маркиз Анн-Пьер де Монтескью-Фезенсак (1739–1798), депутат Генеральных штатов, генерал (1789), в 1792 г. командующий Южной армией, затем эмигрировал в Швейцарию.

891

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 32–33 об.; Figures du temps passé. P. 196–197; русский перевод: Русская старина. 1876. Т. XVII. С. 439–440.

892

Уильям Робертсон (1721–1793), английский историк, капеллан короля.

893

Габриэль Сенак де Мейян, «Мемория о способах восстановить порядок во Франции», отправленная Екатерине II из Вены 3 января 1793 г. (АВПРИ. Ф. 93. Оп. VII, 1793. Карт. 5. № 3/956).

894

Валериан Зубов.

895

Анн-Александр-Мари-Сюльпис-Жозеф де Лаваль Монморанси (1747–1817), маркиз, затем герцог де Лаваль, фельдмаршал (1791), генерал-лейтенант (1814), масон, или Матье-Поль-Луи, виконт де Лаваль-Монморанси (1748–1809). В 1775 г. некий виконт де Лаваль-Монморанси посетил Россию, и царица отозвалась о нем очень хвалебно в переписке с Вольтером и Гриммом.

896

Черное, Каспийское, Азовское, Белое и Балтийское; Танаис — Дон.

897

Возможно, овдовевшая невестка принца, Хелена де Линь, урожд. Массальская.

898

Младший сын принца, Луи (1766–1813), в 1789 г. на некоторое время примирился с бельгийскими мятежниками; в сражении при Жеммапе (6 ноября 1792 г.) он был адъютантом фельдмаршала Клерфе.

899

AML, II, 213 (автограф); Marbach, DLA. Archives Cotta. Ms IV. F259v.–260 (копия XIX в.); Princesse de Ligne. P. 176–179; РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 96–96 об. (черновик); СИРИО. Т. XLII. С. 244–245.

900

Арман-Эмманюэль-Софи-Септимани дю Плесси, герцог де Ришелье (1766–1822). После Революции он жил в Вене, а в 1790 г. вместе с графом де Ланжероном прибыл в Россию, чтобы участвовать в войне против турок. Раненный при осаде Измаила, он в 1791 г. был произведен в полковники. В 1792 г. Екатерина II послала его в корпус принца де Конде для оказания тому финансовой помощи. В том же году Ришелье принял участие в военных действиях австрийской армии. В 1793‐м вместе с графом де Ланжероном был причислен к штабу армии эмигрантов, а затем сражался против республиканской Франции в Нидерландах (1793–1794). Вернувшись в Россию вместе с Ланжероном в 1795 г., он был произведен в генерал-майоры (1797), генерал-лейтенанты (1803), назначен градоначальником Одессы и генерал-губернатором Новороссийского края (1803–1814). В эпоху Реставрации герцог де Ришелье вернулся во Францию, стал министром иностранных дел (1815–1818) и председателем Совета министров (1815–1818; 1820–1821). Был масоном; см.: Hoefer. XLII. P. 239–243; Серков. С. 702.

901

Граф Пьер-Жозеф де Тулуз-Лотрек (1727–1797 или 1794), фельдмаршал (1780), эмигрировал в 1791 г. вместе с сыновьями и в 1792‐м приехал в Россию, где в 1793‐м был произведен в генерал-поручики и в том же году покинул Россию. Его сыновья: аббат Жюль-Марк-Антуан-Жозеф де Тулуз-Лотрек (р. 1758), в 1790 г. назначенный главный викарием аббатства в Кастре; граф Пьер-Александр (Александр Александрович) де Тулуз-Лотрек (1769 — после 1833), подпоручик (1791), произведенный в капитаны от кавалерии в России в 1793 г., вышел в отставку в 1797 г. Потомки его остались в России (Les Français en Russie au siècle des Lumières. T. 2. P. 791–792).

902

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 18–19 об.; русский перевод: РС, 1876, XVII, 440–442.

903

Вольтер. Послание к автору «Книги о трех обманщиках» (1769), стих 22.

904

Герцог Франсуа де Монморанси (1530–1579), маршал Франции (1559), отправленный послом к королеве Елизавете I Английской в 1559 и 1572 гг.; в 1557 г. против воли женился на Диане Французской, побочной дочери Генриха II. Путешествие в реальности и в прозе — прибытие в Петербург графа д’Артуа, младшего из братьев Людовика XVI, потомка Генриха IV; путешествие в вымысле и в стихах — эпизод приезда Генриха IV в Лондон к королеве Елизавете, описанное Вольтером в «Генриаде».

905

Быть может, Линь читал также перевод своего друга Сенака де Мейяна, который с помощью Тацита говорит о событиях Французской революции (Annales de Tacite, traduction nouvelle, par M. de Meilhan. Paris, 1790. T. 1).

906

Вольтер особенно хвалебно отозвался о сказках в главе XII «Защиты моего дядюшки» и в главах VI и VIII «Странностей природы». См. также его заметку о переводчике «Тысяча и одной ночи» Антуане Галлане в сочинении «Век Людовика XIV» («Каталог» писателей).

907

См.: Ж.-Ж. Руссо. Эмиль, или О воспитании. Книга III.

908

Никола Амело да Ла Уссе (1634–1706), историк, автор книги «Тацит с примечаниями политическими и историческими… Шесть первых книг его „Анналов“» (1690).

909

О роспуске Общества Иисуса и о толерантном обхождении с иезуитами Екатерины II см. прим. к письмам Линя от 25 мая 1791 г. Иезуиты ходили в черном.

910

Фраза, неточно повторенная в «Портрете» Екатерины II (с. 188).

911

Митрополит Платон.

912

Платон Зубов.

913

Граф А. К. Разумовский.

914

См. прим. к письму Линя от 12 марта 1790 г. (прим. 2, с. 243).

915

«Записки касательно истории России».

916

Валентин Ладислас, граф Эстерхази (1740–1805), фельдмаршал (1780), губернатор Рокруа (1783), член Военного совета (1787), эмигрировал в 1790 г., присоединился к графу д’Артуа в 1791‐м, стал послом принцев при санкт-петербургском дворе (сентябрь 1791 — март 1793) и до конца своих дней оставался в России (Dictionnaire de biographie française. XIII. P. 81–82; Repertorium der Diplomatischen. S. 133).

917

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 49–50 об., б. д.; Mélanges. 1801. T. XXII. P. 80–82, с пометой «Из Белёя в 1793 году», с измененной пунктуацией; Lettres. P. 239–241.

918

И тебя, незабвенный отрок, прославлю (лат.; Вергилий. Энеида, Х, 793; пер. С. Ошерова).

919

Его мужество — моя гордость, его дружество — мое счастье (нем.); фраза в стиле «Утешительных стихов» («Trostgedichten») Симона Даха (1605–1659). Это описание обелиска, воздвигнутого в белёйском парке в память о Шарле-Антуане, присутствует также во «Взгляде на Белёй» (вариант 1795 г.). См.: Coup d’œil. L’édition de J. Vercruysse et B. Guy. P. 343–344.

920

«Два кузена» (1790) — восточная сказка Сенака де Мейяна, где злая фея наградила одного из кузенов высшим гением, а добрая, в утешение родителям, подарила второму заурядный и деятельный ум, терпеливый характер и холодную душу.

921

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 20–21 об.; AML (копия с собственноручными исправлениями). Вариант, опубликованный в Mélanges. 1801. Т. XXII. P. 108–110, не датирован и имеет разночтения в пунктуации. В Lettres. P. 235–238, a также Mémoires. P. 594–595; Lettres et pensées. P. 230–232, соединены тексты двух писем; Figures du temps passé. P. 196–197 (с неверной датой 14 марта 1792 г.).

922

Намек на резню в Париже со 2 по 7 сентября 1792 г.

923

Граф Мари-Габриэль-Флоран-Огюст де Шуазель-Гуфье (1752–1817), член Академии надписей (1782) и Французской академии (1783), посол в Константинополе (1784–1791), эмигрант в России (1792–1802), директор Академии художеств и Российской императорской библиотеки (1797–1800), автор «Живописного путешествия в Грецию» (Voyage pittoresque de la Grèce. T. 1, 1782; t. 2, 1809; t. 3, 1824). 19(30) июня 1793 г. он был представлен Екатерине II и получил пенсию; его старший сын был произведен лейтенантом в гвардию, а младший помещен в Кадетский корпус. Но Екатерина, которая поначалу хотела назначить графа де Шуазеля-Гуфье президентом Академии наук, в нем разочаровалась (www.nlr.ru/ar/staff/shuaz.htm). Старший сын, Антуан-Луи-Октав, граф де Бопре, затем граф де Шуазель-Гуфье (1773–1840) остался на русской службе; был военным, надворным советником, камергером (1812); граф и пэр Франции; масон (ложа «Соединенные друзья», Санкт-Петербург, 1816–1820) (Les Français en Russie au siècle des Lumières. T. 2. P. 180–181). Его правнуком был философ Николай Бердяев (1874–1948).

924

Никита, или Нискита — крымское имение принца де Линя.

925

Платон Зубов.

926

Королева Мария-Антуанетта, заключенная в тюрьму Консьержери, будет гильотинирована 16 октября 1793 г.

927

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 44–45; русский перевод: Русская старина. 1876, XVII, 438–439 (с датой 6 октября 1792 г.). Год определен по упоминаемым событиям 1793 г. Войска коалиции предприняли успешное наступление на армию французов. 23 июля пруссаки взяли Майнц; 28 июля австрийцы захватили Валансьен; 8 августа 1793 г. разразилось восстание в Лионе. Июлем 1793 г. датируется начало Террора; в сентябре Комитет общественного спасения объявил всеобщую мобилизацию; три сражения, выигранные французами (Ондскот, 8 сентября; Менен, 13 сентября; Ваттиньи, 15 и 16 октября 1793 г.), изменили ситуацию, казавшуюся безнадежной.

928

На горе Леопольдсберг.

929

AML, II, 220 (приложен конверт с надписью: «Господину принцу де Линю в Вене»); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 260v. — 261 (копия XIX в.); РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 65–66 (копия); СИРИО. Т. XLII. С. 233–236 (без конца и с датой 1792); Figures du temps passé. P. 204–205 (с датой «октябрь 1793 года»).

930

28 сентября (9 октября) 1793 г. шестнадцатилетний великий князь Александр Павлович женился на великой княгине Елизавете Алексеевне, урожденной Луизе-Марии-Августе Баден-Дурлахской (1779–1826).

931

Мустафа Расых-эфенди (р. ок. 1758) — чрезвычайный посланник Турции в России в 1793–1794 гг., франкофон; см.: Repertorium der Diplomatischen. S. 480; Шеремет В. «Дышал почти в самое декольте» // Родина. 2004. № 7. С. 12–13.

932

Аллейн Фицгерберт, барон Сент-Хеленс.

933

Платон Зубов купил у принца де Линя его земли в Крыму с условием ежегодной выплаты тысячи восьмисот флоринов (Mansel. P. 170, путает двух братьев Зубовых).

934

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 5–6 об.; Mélanges. 1801. T. XXII. P. 105–107 («В моем Приюте в 1794 году»); Lettres. P. 244–246 («В 1794 году. В моем приюте»); Figures du temps passé. P. 199–202 (датировано апрелем 1793 г.; в примечании уточнено, что публикация сделана по копии, которая отличается от текста, напечатанного в антологии госпожи де Сталь).

935

Платон Зубов.

936

Коджа Юсуф-паша (1730–1800) — великий визирь (1786–1789; 1791), подписал Ясский мир.

937

Султан Селим III.

938

Lettres: «носить зеленый бархат с серебряным шитьем; ибо Ваше Императорское Величество, величаво, изящно и неторопливо по палубе галеры прогуливаясь, сказали мне однажды, простерев прекрасную свою руку и словно бы не замечая, что корабль по-прежнему движется вперед: „Дарю Вам, принц де Линь, эти земли на левом берегу Борисфена“. Малая Европа Западная от умопомрачения покамест вовсе не исцелилась».

939

Ин. 18:36.

940

Граф Фридрих Густав (Федор Евстахиевич) Ангальт (1732–1794), дальний родственник Екатерины II, служил офицером в прусской, а затем в саксонской армии, приехал в Россию в 1783 г., был произведен сначала в генерал-поручики, а затем в генерал-адъютанты (1784), назначен директором Кадетского корпуса (1786) и президентом Вольного экономического общества (1788).

941

Граф Иоганн Людвиг Иосиф фон Кобенцль (см. прим. к письму Линя от октября 1780 г.) участвовал в переговорах о Третьем разделе Польши; он же добился от Екатерины II обещания отправить экспедиционный корпус для борьбы против революционной Франции. В 1797 г. подписал с Наполеоном Бонапартом Кампоформийский мирный договор и участвовал в Раштаттском конгрессе; в 1801 г. подписал с Жозефом Бонапартом Люневильский договор. Был также министром иностранных дел (1798, 1801) и канцлером (1801–1805). Переписывался с принцем де Линем. Его кузен Иоганн Филипп фон Кобенцль (1741–1810), член Финансового совета в 1760‐х гг., был вице-канцлером Австрии (1779–1793), канцлером (1792–1793) и послом в Париже (1801–1805).

942

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 22–23 об. Датируется по ответу Екатерины II.

943

Нет ответа значит нет ответа (нем.).

944

Элизабет Виже-Лебрен (1755–1842) покинула Париж в октябре 1789 г. и провела несколько лет в Вене. Согласно ее «Воспоминаниям», принц де Линь и российский посол граф Андрей Разумовский уговорили ее поехать в Россию. После пребывания в «приюте» принца де Линя Каленберг художница в апреле 1795 г. направилась в Прагу и Берлин, а 25 июля прибыла в Санкт-Петербург.

945

ALM, II, 23 (автограф, приложен конверт с надписью: «Господину принцу де Линю в Вене»); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 261–262 v. (копия XIX в.); РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 91–92 (копия); предварительный набросок: «Господин де Линь. В старые времена, как говаривал Бецкий, когда в здравом уме находился, в старые времена, повторяю я, никому приговор не выносили, не дав себе труда обвиняемого выслушать. Слишком уж Вы на расправу скоры: если я Вам полтора года не отвечала, думаете Вы, что я Ваших писем больше получать не хочу. В старые времена, прежде чем заключения делать…»; РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 93–94 (черновик); 95–95 об. (копия); СИРИО. Т. XLII. С. 254–256.

946

Провозглашен королем в июне 1795 г., после смерти Людовика XVII.

947

23 июня 1795 г. эмигранты высадились на полуострове Киберон, чтобы оказать помощь шуанам и католической роялистской армии в Вандее и поднять контрреволюционное восстание на западе Франции; они были окончательно разбиты 21 июля генералом Лазарем Ошем (1768–1797).

948

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 26–26 об.

949

Речь идет о Сидонии де Линь, дочери принца Шарля-Жозефа-Антуана и принцессы Хелены, урожденной Массальской, племянницы князя Игнатия Массальского (1729–1794), епископа Виленского, повешенного во время варшавского восстания Т. Костюшко 1794 г. Принцесса Хелена вышла вторым браком за графа Винцента Потоцкого (1740 или 1753–1825).

950

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 3–4 об.

951

См. предыдущее письмо принца де Линя.

952

Роман этот будет опубликован в 1797 г. в Брауншвейге.

953

См. письма Екатерины II принцу де Линю от 1(12) октября 1780 г. и 11(22) июля 1782 г., где она цитирует предисловие Вольтера к «Блудному сыну».

954

Аннексия Австрийских Нидерландов 1 октября 1795 г. повлекла за собой секвестирование, а порой и конфискацию многих имений, принадлежавших эмигрантам. Пять членов Директории («пять господ») в реальности вели антиякобинскую политику, поскольку Якобинский клуб был закрыт 12 ноября 1794 г.

955

Русский генеральский мундир, который принц носил во время Крымской кампании.

956

AML, II, 235 (автограф); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 261 v.–262 (копия XIX в.); Lettres. P. 193–194.

957

Мольер. Жорж Данден. Екатерина II часто цитирует эту фразу в своих письмах.

958

«Письма о последней войне против турок» (Lettres sur la dernière guerre des Turcs // Mélanges. 1796. T. VII. P. 147–226) — мемуары в форме писем, адресованных графу де Сегюру.

959

По правилам этикета, установленным в конце царствования Екатерины II, многотомное собрание сочинений принца де Линя «Mélanges» должен был переслать императрице через Платона Зубова российский посол в Вене Андрей Разумовский и он же — передать официальную благодарность императрицы автору.

960

Письмо, которого нет ни в РГАДА, ни в РГБ, ни в СПбИИ; Mélanges. 1802. T. XXVI. P. 249–254; Lettres. P. 251–256 (с измененной пунктуацией). Возможно, написано в июле-августе 1787 г., после возвращения из Крыма, но очень напоминает поддельное письмо, сочиненное задним числом или переписанное для публикации и развивающее мысли, изложенные в «Портрете».

961

Намек на путешествие по Тавриде.

962

Фраза, использованная в «Портрете».

963

Протестантские церкви.

964

Ср. «Портрет».

965

Карл XII.

966

Не исключено, что принц де Линь повторяет здесь слова своего друга Джакомо Казановы: «В этой зале я увидал минуту спустя, как государыня, входя, остановилась на пороге, сбросила перчатки и протянула свои прекрасные руки часовым для поцелуя. Подобным благодушным обхождением завоевывала она преданность войск…» (Casanova, III, 410; пер. А. Строева см.: Казанова Дж. История моей жизни. М.: Московский рабочий, 1991. С. 572), который, в свою очередь, вдохновлялся «Историей революции в России в 1762 году» Клода-Карломана де Рюльера: «Она завоевывала любовь солдат единственным способом, какой был ей в ее уединении доступен, участливо расспрашивала часовых и протягивала им руки для поцелуя» (Rulhière C.-C. de. Histoire de la révolution en Russie en l’année 1762. Paris, 1797. P. 49).

967

Грузинский царь и крымский хан.

968

Прагматическая санкция 1740 г. стала причиной Войны за австрийское наследство (1740–1748). Мария-Терезия добилась поддержки венгров, показав им своего младенца-сына Иосифа, их будущего правителя.

969

Письмо, которого нет ни в РГАДА, ни в РГБ, ни в СПбИИ; бесспорно, поддельное, сочиненное задним числом, поскольку в письме от 12 марта 1790 г. принц говорит, что не писал Екатерине II уже полгода; Mélanges. 1801. T. XXII. P. 110–119; Lettres. P. 206–216; Mémoires. P. 579–584, с датировкой «Вена, 23 февраля 1790 г.»; Lettres et pensées. P. 217, с датировкой «12 февраля 1790 г.». Изменения, внесенные в 1809 г., направлены на улучшение стиля, приглаживание слишком смелых формул и исключение противоречий.

970

Иосиф II умер 20 февраля 1790 г.

971

Императора похоронили в знаменитой крипте, где покоятся останки большинства Габсбургов.

972

Смерть эрцгерцогини, урожденной Вюртембергской [примечание принца де Линя]. Елизавета-Вильгельмина (1767–1790), супруга будущего императора Франца II, скончалась 18 февраля, за два дня до смерти императора Иосифа II.

973

Йозеф фон Кварин (1732–1814), барон, с 1797 г. граф, лейб-медик Иосифа II и директор Венской больницы (Hoefer, XLI, 273–274).

974

Гент попал в руки революционеров в конце ноября 1789 г., а Брюссель — 12 декабря.

975

Графиня Жозефина де Шанкло, глава придворного штата эрцгерцогини Елизаветы-Вильгельмины (1783), гувернантка детей Их Императорских Величеств. В 1796 г. в Вене была назначена главной статс-дамой Марии-Терезы Французской (1778–1851), старшей дочери Людовика XVI.

976

Возле Земуна.

977

Выбитые 19 июля 1789 г.

978

Франц Мориц, граф фон Ласси (Санкт-Петербург, 1725 — Вена, 1801), австрийский фельдмаршал.

979

«Не сохранилось у меня копии письма, к сему портрету приложенному. Забыл я письмо к господину де Ласси с сим письмом отправить. Отправил со следующим несколько дней спустя» (прим. принца де Линя). В «Разных сочинениях» следом за этим письмом к Екатерине II напечатаны портрет Иосифа II (Mélanges. 1801. T. XXII. P. 114–118), письмо к Ласси, написанное императором в день смерти (T. XXII. P. 119), и несколько писем, с этой темой не связанных (T. XXII. P. 120–136).

980

Письмо, которого нет ни в РГАДА, ни в РГБ, ни в СПбИИ; Mélanges. 1801. T. XXII. P. 88–90; Lettres. P. 216–217.

981

Если бы это письмо было подлинным, его следовало бы считать ответом на письма Екатерины II от 24 марта (4 апреля) или 21 мая (1 июня) 1791 г. и датировать 1791 г.

982

Барон Пьер-Виктор де Безенваль (см. прим. 3, с. 526), швейцарский генерал на французской службе, автор «Мемуаров» (изд. 1805–1807).

983

Луи-Филипп Орлеанский (1725–1785), отец Филиппа-Эгалите.

984

Письмо, которого нет ни в РГАДА, ни в РГБ, ни в СПбИИ; Mélanges. 1801. T. XXII. P. 102; в Lettres отсутствует.

985

См. «Портрет» Екатерины II. В 1792 г. Сенак де Меяйн уже покинул Россию; если бы этот фрагмент был подлинным, следовало бы датировать его летом 1791 г.

986

Письмо, которого нет ни в РГАДА, ни в РГБ, ни в СПбИИ; судя по всему, сочинено задним числом; AML (автограф без начальных формул); Mélanges. 1801. T. XXII. P. 78–79; Lettres. P. 242–243 (с датой «В 1793 году, из Белёя»).

987

Принц де Линь использует мотивы письма императрицы от 18(29) августа 1784 г. и своего от 1 августа [1785 г.]: «Отчего же не я сам вместе с письмом, которое имел честь Вашему Величеству написать, Тавриду и Кавказ объездил! Увидел бы своими глазами место, где Прометей наказание претерпевал и где Вашему Величеству за то же самое преступление Европа и Азия благословения воссылают».

988

Прометей на Кавказе.

989

Lettres. P. 242–243: «Надобно мне воображать блистательный и счастливый день Вашего Величества, чтобы изгнать воспоминания о дне в тюрьме Консьержери, меня беспрестанно мучающее. Злополучная принцесса, которую я имел счастье и возможность видеть постоянно в течение двенадцати лет кряду… добросердечная и беспрестанно клеветам подвергавшаяся… в себе соединяющая столько превосходных и любезных достоинств… близкая родственница могущественного правителя… заперта в ужасной темнице… ах боже мой! Воображению моему во Франции так плохо. Желаю поскорее в Петербург возвратиться.

Итак, вот еще одно семейство столь же счастливое, сколь и добродетельное и сочувствие вызывающее. Граф де Шуазель этого заслуживает по многим причинам! а сын его, с которым я хорошо знаком, в высшей степени отца достоин и щедрот августейшей моей государыни» (эти два абзаца в обратном порядке содержатся в письме принца де Линя Екатерине II из Белёя от 24 сентября 1793 г.).

990

Письмо, которого нет ни в РГАДА, ни в РГБ, ни в СПбИИ; судя по всему, сочинено задним числом; в нем соединены элементы из письма принца де Линя от 15 декабря 1792 г. и ответа Екатерины II от 25 января (5 февраля) 1793 г.; AML (автограф, без начальных формул, написано на том же листе, что вышеупомянутое письмо Екатерине II); Mélanges. 1801. T. XXII. P. 79; в изд. Lettres. P. 242–243, этот фрагмент соединен с предыдущим.

991

Морис (Борис Петрович) де Ласси (Мориц фон Ласси) (1737–1820), на русской службе с 1762 г., награжден орденом Св. Георгия III степени за взятие Измаила, произведен в генерал-поручики после Польской кампании (1794–1795), генерал от инфантерии (РБС. Т. X. Лабзина-Лященко. С. 79–80); он приходился братом австрийскому фельдмаршалу Францу Морицу, графу фон Ласси.

992

Письмо, которого нет ни в РГАДА, ни в РГБ, ни в СПбИИ; судя по всему, сочинено задним числом; Mélanges. 1801. T. XXII. P. 75–78; Lettres. P. 247–250.

993

Леопольд III Фридрих Франц Ангальт-Дессауский (1740–1817), правящий князь (с 1751), после 1807 г. герцог.

994

Цитата из «Генриады» Вольтера, уже приводившаяся принцем де Линем (с небольшими искажениями) в письме от 1 августа 1784 г.

995

См.: Coup d’œil sur Belœil. P. 463–471.

996

Ин. 18:36. Цитата, уже использованная принцем де Линем в письме от 25 февраля 1794 г., но отсутствующая в «Письмах» (Lettres. P. 246).

997

Вольтер. Послание к госпоже Дени о сельском хозяйстве (1761).

998

Филипп-Жюльен Манчини-Мазарини, герцог Неверский (1639–1707), племянник кардинала Мазарини.

999

Аббат Гийом Амфри де Шольё (1639–1720), поэт.

1000

Граф Иван Юрьевич Броун, бригадир и член русской военной миссии в Вене, кавалер Мальтийского ордена, или его кузен, австрийский фельдмаршал граф Филипп Георг фон Броун (1727–1803).

1001

AML (автограф); письма нет ни в РГАДА, ни в РГБ, ни в СПбИИ; из даты, указанной Линем в конце письма, вытекает, что письмо написано в период между 1793 (Второй раздел Польши) и 1795 (Третий раздел Польши, Базельские трактаты) гг., но, поскольку автор пишет из Белёя, можно сузить этот период до 1793–1794 гг., ибо принц окончательно покинул свою резиденцию в 1794‐м. По начальной формуле и датировке можно понять, что копия сделана уже после смерти царицы.

1002

Город, захваченный австрийской армией 28 июля 1793 г.

1003

Сражения, проигранные Францией: первое — 5 ноября 1757 г. во время Семилетней войны, второе — 23 мая 1706 г. во время войны за испанское наследство.

1004

23 сентября 1793 г. Россия и Пруссия произвели Второй раздел Польши.

1005

Государственный переворот, совершенный Густавом III, и Первый раздел Польши произошли в 1772 г.

1006

Потогонное и рвотное снадобье, считавшееся в XVIII в. действенным средством против лихорадки.

1007

Джон (Иван Самойлович) Роджерсон (1741–1823), шотландский врач при дворе Екатерины II, приехал в Россию в 1766 г.

1008

В Базеле в 1795 г. были заключены два договора: 5 марта между Францией и Пруссией, а 22 июля — между Францией и Испанией. Они положили конец первой антифранцузской коалиции.

1009

AML (автограф); письма нет ни в РГАДА, ни в РГБ, ни в СПбИИ. Царица умерла 6(17) ноября 1796 г. Если письмо написано в самом деле незадолго до ее смерти, его следует датировать октябрем или ноябрем 1796 г.

1010

Мир между Россией и Турцией был подписан в декабре 1791 г. (январе 1792 г.). После разделов 1793 и 1795 гг. Польша как самостоятельное государство прекратила свое существование.

1011

С 1793 г. ожидалось, что Россия примет участие в первой коалиции против революционной Франции в союзе с Пруссией, Австрией, Англией и другими европейскими державами. Подобно Вольтеру в письмах к Екатерине II, принц де Линь описывает желаемые события как действительные.

1012

Поляки.

1013

Быт. 1:3.

1014

В этой прозопопее, сочиненной или, возможно, переписанной задним числом, принц де Линь предсказывает Екатерине II появление Бонапарта.

1015

Вольтер, статья «Лесть» в «Вопросах об „Энциклопедии“» (1771, VI): «Когда имеешь дело с тремя собеседниками: богами, любовницей и королем, лести много не бывает». Вольтер ссылается на Лафонтена («Предостережение богов Симониду», Басни. I, 14), который сам утверждает, что эту мудрость он почерпнул у Малерба.

1016

«Одна из причин, помешавших мне к помощи императрицы Российской прибегнуть, когда я все потерял, в том заключалась, что потерял бы я тогда удовольствие ей льстить» (Fragments de l’histoire de ma vie. 27e cahier. Т. I. P. 252).

1017

Мария Львовна Нарышкина (1766–1806), дочь обер-шталмейстера Нарышкина, любовница князя Потемкина; в 1801 г. вышла замуж за князя Франтишка Ксаверия Любомирского (1747–1819), генерал-лейтенанта.

1018

Любимая племянница Потемкина Екатерина Васильевна Скавронская, урожденная Энгельгардт, жена графа Павла Мартыновича Скавронского (см. переписку принца де Линя с их дочерью, княгиней Багратион). Принц де Линь писал своему сыну Шарлю из лагеря близ Очакова, 30 июля [1788 г.]: «Госпожа Скавронская, другая племянница визиря или патриарха Потемкина (ибо у него религия переменная), тоже прелестная» (Fragments de l’histoire de ma vie. T. I. P. 240).

1019

Графиня Екатерина Сергеевна Самойлова.

1020

«Помнится, однажды была она так весела и так со мною мила, что, облаченная в самое легкое дезабилье, по причине сильной жары, сказала мне: льстецы мои утверждали в вашем присутствии, что я танцую, как ангел. Взгляните, правы ли они. Вот как я прыгала двадцать лет назад. Величавая и властная самодержица принялась плясать и смеяться, как безумная, над самой собой. Я в этом путешествии [в Тавриду в 1787 г.] с ума схожу от удовольствия. Тут в дверь входят: тотчас принимает она свой прежний величавый вид» (Fragments de l’histoire de ma vie. 17e cahier. T. I. P. 185).

1021

Balayé S. Lettres inédites du prince de Ligne à Mme de Staël // Bulletin de l’Académie royale de langue et de littérature française. 1966. Т. XLIV. P. 242.

1022

Balayé S. Lettres inédites du prince de Ligne à Mme de Staël. P. 242–244.

1023

Последний довод королей (лат.).

1024

Ордена русский и французский.

1025

AML, печатная форма дополнена от руки; красная восковая печать; оригиналы по-русски и по-немецки; Благодарим Елену Смилянскую за помощь в прочтении этого документа.

1026

Князь Потемкин предоставил принцу де Линю экипажи с кучерами.

1027

Граф Иван Андреевич Остерман (1725–1811), вице-канцлер (1775–1796), канцлер (1796–1797).

1028

СИРИО. Т. XXIII. С. 407–408; стихи: РГАДА. Ф. 17. Оп. 1. № 212. Л. 1 (автограф с исправлениями).

1029

AML (текст писцовым почерком); РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 115–115 об. (черновой автограф); СИРИО. Т. XLII. С. 154–156.

1030

Иосиф II.

1031

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 145. Л. 14 (автограф).

1032

AML, один лист, автограф.

1033

Перед абзацем стоят две звездочки.

1034

Граф Петр Семенович Салтыков (1698–1772), генерал-фельдмаршал (1759). 1(12) августа 1759 г. под Кунерсдорфом он нанес сокрушительное поражение армии Фридриха II. Несогласованность действий союзников не позволила им в полной мере воспользоваться победой, тем более что болезнь императрицы Елизаветы Петровны заставляла русских генералов действовать очень осмотрительно.

1035

Александр Борисович Бутурлин (1694–1767), граф (с 1760), генерал-фельдмаршал (1756). Во время Семилетней войны командовал войсками с большой осторожностью, которую австрийские фельдмаршалы считали слабостью.

1036

Перед абзацем стоят три звездочки.

1037

После своего восшествия на престол в январе 1762 г. Петр III подписал договор о мире и военном союзе с Пруссией. Екатерина II, придя к власти, разорвала договор о союзе и вернула русскую армию под командованием Захара Чернышева, которая поддерживала прусские войска, обратно в Россию.

1038

Во время первого приезда принца Генриха в Санкт-Петербург в октябре 1770 — январе 1771 г. была достигнута договоренность о Первом разделе Польши. Второй визит состоялся весной 1776 г. и совпал со смертью великой княгини Натальи Алексеевны.

1039

В октябре 1776 г. великий князь Павел Петрович женился на Марии Федоровне (урожд. принцессе Софии Доротее Вюртембергской).

1040

В 1779 г. Тешенский мир, заключенный при посредничестве Франции и России, положил конец войне за баварское наследство между Пруссией и Австрией.

1041

Князь Николай Васильевич Репнин (1734–1801), посол России в Речи Посполитой (1764–1768), генерал-аншеф (1774), генерал-фельдмаршал (1796), масон.

1042

Перед абзацем стоит прямоугольник.

1043

Первая встреча Иосифа II и Екатерины II в 1780 г. подготовила союз двух империй; вторая в 1787 г. положила начало войне с Турцией.

1044

После объявления войны османский султан, как и следовало ожидать, заключил русского посланника Якова Булгакова в Семибашенный замок (Едикуле).

1045

Перед абзацем стоит треугольник.

1046

СИРИО. Т. XLII. С. 347–348.

1047

СИРИО. Т. XLII. С. 40–41; Der Breifwechsel zwischen der Kaiserin Katarine II von Russland und Joh. Georg Zimmermann. Hannover; Leipzig: Hann, 1906. S. 120–121.

1048

РГАДА. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 1137. Л. 1 (автограф). Линь писал Екатерине IІ (Вена, 15 декабря 1792 г.): «С превеликим удовольствием увиделся я здесь с храбрым и любезным генералом Зубовым, о коем мой бедный Шарль мне столько рассказывал и чудесные его подвиги при осаде Измаила описывал». В декабре 1792 г. среда выпадает на 4, 11, 18 и 25‐е число.

1049

Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. СПб., М. М. Стасюлевич, 1880–1884. Т. V. С. 42.

1050

Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. Т. V. С. 206.

1051

Записки графа Рибопьера // Русский архив. 1877. № 4. С. 498–500; Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. СПб., М. М. Стасюлевич, 1880–1884. Т. ІІІ. С. 427–430. Принц де Линь написал некролог «Гибель шевалье де Сакса»: La perte du chevalier de Saxe // Mélanges. 1802. T. XXVI. P. 265–268.

1052

См. переписку Линя с А. К. Разумовским.

1053

Fragments de l’histoire de ma vie. T. I. P. 157. Преамбула А. Ф. Строева.

1054

Пер. стихов Е. П. Гречаной.

1055

Mélanges. 1801. T. XXI. P. 252. «Видно, что это две записочки, посланные утром» (прим. принца де Линя).

1056

Другой конец приведен в книге: Poésies dites et inédites du prince de Ligne / Éd. E. de Ganay et C.-A. Cantacuzène. Paris, 1925. P. 14: «Вас просит господин де Линь / Прийти сегодня без стесненья / Отужинать у Клари-Линь, / Копируя мои творенья».

1057

Mélanges. 1801. T. XXI. P. 252–253.

1058

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Ед. хр. 1026. Л. 1–4 об. Гримм переслал его письмо Екатерине IІ.

1059

СИРИО. Т. XLIV. С. 404.

1060

СИРИО. Т. XXIII. С. 504.

1061

Fragments de l’histoire de ma vie. T. I. P. 126; T. II. P. 233.

1062

Mélanges. 1801. T. XXII. P. 317–368.

1063

Darstellung der Nerven, auf Untersuchungen der Verrichtungen des Gehirns gegründeten, Theorie der Physiognomik des Hn. Dr. Gall in Wien. Weimar, 1801. P. 65–68; Ligne Ch.-J. de. Codicille d’un testament que je n’ai pas fait // Mélanges. 1801. T. XXI. P. 287–290.

1064

Darstellung der Nerven. P. 69–70.

1065

Mélanges. 1801. T. XXI. P. 321–322.

1066

Kotzebue A. Souvenirs de Paris en 1804, trad. de l’allemand sur la deuxième édition; avec des notes. Paris, Barba, 1805. 2 vol.

1067

APL. T. II. P. 167.

1068

Карл Людвиг Иоганн эрцгерцог Австрийский, герцог Тешенский (1771–1847), сын императора Леопольда IІ, брат Франца I, фельдмаршал, генералиссимус, военный министр.

1069

По Пресбургскому миру (26 декабря 1805 г.) Австрия была вынуждена уступить Тироль Баварии и вернула его только в 1814 г.

1070

Граф Жак Антуан Ипполит де Гибер (1743–1790), генерал, член Французской академии, автор новаторских книг о военной тактике и исторической трагедии «Коннетабль Бурбон» (1769, пост. 1775, опубл. 1785).

1071

Осенью 1805 г. были разрушены все мосты через Дунай кроме одного, захваченного французской армией.

1072

Преамбула Е. П. Гречаной и А. Ф. Строева.

1073

Р. Труссон считает, что в 1795 г., но этот год Ю. Крюденер провела в Риге; Trousson R. Le prince de Ligne et Madame de Krüdener // NAPL. Т. X. 1996. P. 23–41.

1074

ГАРФ. Ф. 967. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 19. 11 июня 1799 г. баронесса Крюденер пила чай у принца Клари (Там же. Л. 24). В августе или сентябре 1799 г. она сочинила «Описание сада в Шёнхофе» (ГАРФ. Ф. 967. Оп. 1. Ед. хр. 26. Л. 1–8; Крюденер, баронесса. Неизданные автобиографические тексты. М., 1998. С. 64–74). Этот сад упомянул также принц де Линь во «Взгляде на Белёй». Возможно, Крюденер читала 1 августа именно эту книгу, переизданную в 1795 г.

1075

В апреле 1802 г. в Париже в салоне Ж. де Сталь Крюденер с дочерью присутствовали на вечере, на котором Шатобриан читал еще не опубликованный трактат.

1076

Иоганна-Кристиана-Маргарита фон Брюль, урожденная Шлейервебер (1756–1716), супруга графа Ганса Морица фон Брюля (1746–1811), полковника на службе Франции до Революции, затем генерального инспектора дорог в Бранденбурге и Померании. Она была знакома с Гёте, Гердером и Виландом.

1077

Fragments de l’histoire de ma vie. 32e cahier. T. I. P. 303.

1078

Philosophie du catholicisme par le Prince de L…, avec la réponse par Mme la Comtesse M… de B… Berlin, 1816.

1079

Mélanges. 1807. T. XXIX. P. 241–262. «Продолжение» вскоре вышло отдельным изданием.

1080

Mélanges. 1807. T. XXXI. P. 216–217.

1081

Жюльетта Крюденер, в замужестве Беркгейм (1787–1865).

1082

Принц Ян Лихтенштейн (1760–1836), фельдмаршал.

1083

Прозрачный намек на убийства Петра ІІІ и Павла І.

1084

Ley F. Madame de Krüdener et son temps: 1764–1824. Paris: Plon, 1962. P. 287.

1085

Ibid. P. 291; Ley F. Madame de Krüdener, 1764–1824. Romantisme et Sainte Alliance. Paris: H. Champion, 1994. P. 204–205.

1086

Ulrichova M. Lettres de Madame de Staël, conservées en Bohême. Prague, 1959. P. 52; Речь идет о письме-проповеди, которое Ю. Крюденер написала Ж. де Сталь из Лозанны 15 октября 1808 г., см.: Ley F. Madame de Krüdener, 1764–1824. Romantisme et Sainte Alliance. P. 215–216.

1087

Ley F. Madame de Krüdener, 1764–1824. P. 240.

1088

Роксандра Скарлатовна Стурдза (1786–1844), сестра дипломата Александра Скарлатовича Стурдзы, вышла замуж в 1816 г. за графа Альберта Эдлинга; мемуаристка, мистик, дружила с Жозефом де Местром.

1089

Eynard Ch. Vie de Madame de Krudener. Т. I. P. 311; APL. 1921. T. II. P. 74, 1994, 281.

1090

AML, II (автограф); APL. 1921. T. II. P. 74–81 (с многочисленными ошибками).

1091

«С утра собирались у нее под руководством принца де Линя писать маслом картины из жизни принцессы Клари. Он объяснил сюжеты в куплетах, которые князю Радзивиллу предстояло пропеть на именинах принцессы. Остальные члены общества принцессы Луизы, составив труппу любителей, должны были представить комедию на случай. Среди актеров отличались красавица княгиня Долгорукая и графиня Головкина». Eynard Ch. Vie de Madame de Krudener. Т. I. P. 102; APL. T. II. P. 75 (n. 1).

Принц де Линь напечатал некоторые куплеты в «Смеси»: Mélanges. 1802. T. XXV. P. 11–13.

1092

Этьенн-Гаспар Робертсон (наст. фам. Робер; 1763–1837), бельгийский воздухоплаватель и физик. С 1787 г. устраивал зрелища-фантасмагории при помощи так называемого волшебного фонаря. Совершил 59 полетов на воздушном шаре. В 1803–1809 гг. жил в России, давал представления. См.: Смолярова Т. Зримая лирика. Державин. М.: Новое литературное обозрение, 2011 (гл. 1, ч. 3, «Фонари и фонарщики»).

1093

Людовик XVI.

1094

Жан-Франсуа Дюсис (1733–1816), автор вольных переводов на французский язык трагедий Шекспира «Гамлет» (1769), «Ромео и Джульетта» (1772), «Король Лир» (1783), «Макбет» (1784), «Отелло» (1792).

1095

Франсуа-Жозеф Тальма (1763–1826), знаменитый актер, любимец Наполеона.

1096

Комический актер Жан-Жозеф Брюне (наст. фам. Мира; 1766–1853) широко использовал в водевилях каламбуры маркиза Франсуа-Жоржа де Бьевра, собранные в сборнике «Бьевриана» (1800).

1097

Крюденер имеет в виду намерения Александра I отменить крепостное право, в частности его «Указ о вольных хлебопашцах» (1803). В литературном наброске 1804 г., в котором она вспоминает о своем пребывании в Париже в 1803 г., об Александре говорится: «Он уже намного превосходит Александра Македонского, который лишь налагал оковы, тогда как русский император хочет одного: разбить их» (Крюденер Ю. Валери. С. 254).

1098

Мария Федоровна и Елизавета Алексеевна.

1099

«Светские люди», несохранившееся сатирическое сочинение Крюденер, начатое в Риге в 1804 г. 13 августа в Теплице Жюльетта Крюденер записывает в дневнике: «Мы читали „Светских людей“. Были принц де Линь, Лоло Клари и его жена, принц и принцесса фон Левенштейн, и Брюль. Сочли, что написано хорошо, хотя первые письма госпожи д’Абби нравятся мне меньше, чем „Валери“, я ее предпочитаю всему; но есть прелестные пассажи в письмах Эдуарда» (Цит. по: Ley F. Madame de Krüdener et son temps. P. 370).

1100

Герой романа «Валери» Густав на протяжении всей книги скрывает от замужней возлюбленной свою любовь, уверяя, что влюблен в другую женщину.

1101

Баронесса Анна-Ульрика фон Фитингоф (урожд. Миних; 1741–1811), супруга (с 1756 г.) барона Отто-Германа фон Фитингофа.

1102

Жак Делиль (1738–1813), один из любимых поэтов Крюденер, посещал ее салон в Париже в декабре 1803 г.

1103

Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер (1737–1814), автор повести «Поль и Виргиния» (1787). Крюденер познакомилась с ним в Париже в 1789 г.

1104

Сальвадор Кастро де Густау (1770–?), испанский гитарист и композитор (Choron A. Dictionnaire historique des musiciens, artistes et amateurs. Paris, 1810–1811. T. I. P. 123–124).

1105

Жозеф-Франсуа Мишо (1767–1839), поэт и историк, один из издателей журнала «Меркюр де Франс», автор поэмы «Весна изгнанника» (1801).

1106

Виконт Александр-Жозеф де Сегюр (1756–1805), литератор, с которым Крюденер познакомилась в Париже в мае 1802 г. (Ley F. Madame de Krüdener, 1764–1824. 1994. P. 143).

1107

Франсуа-Мари-Жозеф Файоль (1774–1852), поэт, музыковед, коллекционер.

1108

Пьер-Жан Гара (1762–1823), певец и музыкант, преподаватель Парижской консерватории; посещал салон Крюденер в Париже в декабре 1803 г.

1109

Шарль-Анри Плантад (1764–1839), композитор и виолончелист, автор романсов, преподаватель пения в Парижской консерватории (1799–1807, 1812–1828).

1110

Катрин-Жозефин, мадемуазель Дюшенуа (наст. фамилия Рафен; 1777–1835), актриса Французского театра, дебютировала в трагедиях в 1802 г.

1111

См.: Крюденер Ю. Валери. С. 412–419.

1112

12 апреля 1802 г. Крюденер познакомилась с Шатобрианом в салоне Ж. де Сталь, где он читал отрывки из повести «Рене», вошедшей в состав «Гения христианства» (за два дня до его публикации; см.: Ley F. 1962. P. 193–194; Ley F. Madame de Krüdener, 1764–1824. P. 141). О влиянии «Рене» на «Валери» см.: Mercier M. «Valérie». Origine et destinée d’un roman. Lille, 1974. P. 178–182.

1113

Имеется в виду книга Шатобриана «Гений христианства». Баронесса Крюденер написала роман из истории христианства под названием «Отильда» (сохранились только фрагменты).

1114

Камиль Жордан (1771–1821), политический деятель, писатель, друг Ж. Рекамье и Ж. де Сталь. Крюденер познакомилась с ним в Париже в мае 1802 г. В июле 1802 г. Жордан опубликовал брошюру, направленную против пожизненного консульства Бонапарта.

1115

Барон Жозеф-Мари Дежерандо (1772–1842), антрополог, философ и филантроп, автор «Сравнительной истории философских систем» (1804).

1116

Летом 1803 г. после длительного перерыва был открыт Люксембургский музей живописи.

1117

Госпожа Вертами, знакомая и корреспондентка Крюденер, с которой она встречалась в Париже в 1803 г.

1118

Stuttgart, Württembergische Landesbibliothek, Handschriften, Cod. hist. 4° 333 (автограф). Датировка исправлена. Опубл.: Ley F. Madame de Krüdener, 1764–1824. P. 244 (фрагмент); Buisson L. P. E. Histoire de France sous Napoléon. Bruxelles, 1838. IV. 5 (фрагмент); Eynard Ch. Vie de Madame de Krudener. I. 193, с другим вариантом: «Мир достаточно велик для нас… В политике я невинна, как голубка, я ее ненавижу, я хочу только мира. Разве владения короля Вюртембергского не достаточно велики, чтобы принять меня?»; APL. 1921. T. II. P. 73.

1119

Екатерина II.

1120

Мемуары принца де Линя в форме писем к маркизе де Куаньи: Mélanges. 1801. Т. XXI.

1121

Письмо маркизы де Севинье к графине де Гриньян, Ле Роше, 12 июля [1671 г.]: «…мне взбрело в голову восхититься добросовестной службой господ почтальонов, которые вечно находятся в пути, чтобы забрать и доставить наши письма. <…> Славные люди! Как они обязательны!» (Sévigné Mme de. Correspondance. Paris, 1972. I. P. 293–294. Пер. Е. В. Трынкиной).

1122

Иоанн Безземельный (1166–1216), герцог Аквитании (1199–1204), король Англии (1199–1216). Получил такое прозвище, так как его отец-король оставил его без владений вплоть до смерти его старших братьев.

1123

Фридрих I (1754–1816), герцог Вюртембергский с 1797 г., курфюрст с 1803 г., король с 1806 г., союзник Наполеона. Крюденер обосновалась в королевстве в феврале 1809 г. вместе с членами своей «религиозной миссии», привлекавшей большое количество простого народа и объявившей Наполеона антихристом. Постановление о высылке Крюденер было подписано 1 мая 1809 г., она уехала 13(25) мая 1809 г. Крюденер писала Ж. де Сталь из Бадена: «Я пишу, в числе прочих, принцу де Линю, особо не зная, как письмо до него дойдет, и говорю: „Знаете, принц, когда я даже королям говорила неожиданные истины, то непременно добавляла: я из рода ссыльных! Король Вюртембергский поймал меня на слове“» (цит. по: Ley F. Madame de Krüdener, 1764–1824. P. 241). Прадед Крюденер Б.-Х. Миних был сослан в 1741 г. после восшествия на престол Елизаветы Петровны и свержения регентши Анны Леопольдовны; вскоре были сосланы также сын Миниха Эрнст и его жена. В добровольную ссылку за семейством Анны Леопольдовны последовала также Юлиана фон Менгден (в честь которой была названа Крюденер), любимая фрейлина Анны Леопольдовны и сестра жены Эрнста Миниха.

1124

Имеется в виду роман «Отильда», начатый в 1807 г.

1125

Предки Крюденер по отцовской линии были гроссмейстерами Тевтонского ордена.

1126

«Итак, я смирилась с улыбкой, утешилась, как поступил бы наш принц де Линь, шутя и смеясь от души» (Письмо Крюденер принцессе Фредерике-Каролине Сольмс-Браунфельсской [май 1809 г.]). Цит. по: Ley F. Madame de Krüdener, 1764–1824. P. 245.

1127

Корнель П. «Сид» (д. III, сц. 3). Пер. М. Лозинского.

1128

Hambourg, Staatsarchiv, Autographensammlung, Mappe 39 106/3A/2–3 (автограф). Пометы других лиц: «1810», «Принц де Линь», «получено 4 ноября 1810». Копия фрагментов: Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 152; Опубл.: Ley F. Madame de Krüdener, 1764–1824. P. 244 (фрагмент).

1129

19 июля 1810 г. скончалась королева Пруссии Луиза-Августа, урожденная принцесса Мекленбург-Стрелицкая, супруга с 1793 г. будущего короля Фридриха-Вильгельма III. Ее заболевшая вскоре сестра, принцесса Фредерика-Каролина Сольмс-Браунфельсская (урожд. принцесса Мекленбург-Стрелицкая), выздоровела. См.: Fragments de l’histoire de ma vie. T. I. P. 362, 364.

1130

Крюденер познакомилась с королевой Луизой и ее сестрой принцессой Сольмс-Браунфельсской в Кенигсберге в апреле 1807 г. и произвела на них большое впечатление назидательными беседами.

1131

Мария-Людовика Моденская (Австрийско-Эстская) из Габсбурго-Лотарингского дома (1787–1816), третья супруга (с 1808 г.) императора Австрии Франца I.

1132

Фридрих-Вильгельм Сольмс-Браунфельсский (1759–1814), супруг Фредерики-Каролины.

1133

Вероятно, имеется в виду эрцгерцог Карл-Людвиг Австрийский (1771–1847).

1134

Фридрих-Вильгельм IV (1795–1861), король Пруссии с 1840 г.

1135

Каролина-Фредерика фон Берг (урожд. фон Гезелер; 1760–1826), придворная дама и подруга Луизы Прусской, корреспондентка Гёте, Виланда, Жан-Поля и других писателей.

1136

AML, II, 244 (собственноручные подпись и постскриптум). Адрес на конверте: «Его Светлости / господину принцу де Линю / Кавалеру ордена Золотого руна / Командору ордена Марии Терезии / генералу от инфантерии / на службе Его Императорского и Королевского Апостолического Величества / в Вену». Красная сургучная печать; почтовые отметки: 2, 12, штемпель «Санкт-Петербург». APL. 1926. T. VII. P. 176–177 (с ошибками).

1137

Торговый дом «Жан Мишель и Компания» был ликвидирован в 1783 г. после смерти его основателя; согласно объявлению в «Санкт-Петербургских ведомостях» от 17(28) января 1783 г., финансовые претензии принимались в течение трех месяцев. Мишель оставил большое наследство, около 300 000 ливров (Les Français en Russie. T. 2. P. 600–602).

1138

Барон Осип Федорович Беервиц (ок. 1740–1812), генерал-майор (1791) на русской службе. В 1794–1796 гг. Беервиц был адъютантом генерал-аншефа князя А. А. Прозоровского.

1139

Принцесса Мария Элеонора Лихтенштейнская, урожденная принцесса Эттинген-Шпильбергская (1745–1812), вдова принца Карла Борромеуса Иосифа Лихтенштейнского (1730–1789), шурина принца де Линя; принцесса Леопольдина Лихтенштейнская, урожденная графиня фон Штернберг, вдова принца Франца Иосифа Лихтенштейнского (1726–1781).

1140

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 152 (автограф).

1141

Принц Август Мария Раймонд Аренберг, граф де Ла Марк (1753–1833), военачальник, дипломат, состоял на австрийской и французской службе.

1142

Город в Вестфалии, неподалеку от Мюнстера. Линь рассчитывал получить Дюльмен в качестве компенсации, предоставленной принцам Священной Римской империи, за аннексированные французами владения. Однако в 1803 г. рейхстаг пожаловал Дюльмен герцогу Огюсту Луи Филиппу де Крои (1765–1822), принцу Империи и гранду Испании.

1143

Маркиз Шарль Франсуа де Бонне (1750–1825), французский дипломат.

1144

Скорее всего, речь идет об историческом романе Кристианы Бенедикты Науберт (1757–1819) «Альф Дюльменский» («Alf von Dülmen», 1791), вышедшем во французском переводе в 1804 г. под заглавием «Признания узника» («Les aveux d’un prisonnier»). Действие романа разворачивается в XV в. вокруг убийства императора. Этот сюжет не мог оставить равнодушным князя Куракина, близкого друга убитого заговорщиками Павла I.

1145

Намек на Авраама Павловича Веселовского (1685–1782), крещеного еврея, российского посланника в Вене (1716–1719), который, узнав о гонениях на сторонников царевича Алексея, скрылся в Женеве.

1146

Граф Никита Петрович Панин (1770–1837), генерал-майор (1796), полномочный министр России в Пруссии (1797–1799), вице-канцлер (1800). В 1789 г. женился на графине Софье Владимировне Орловой (1774–1844). Осенью 1804 г. Панины вернулись в Россию, побывав в Германии, Австрии, Швейцарии и Италии.

1147

Согласно легенде, Эсхил скончался, когда ему на голову упала черепаха, брошенная с неба орлом, принявшим его голову за камень.

1148

Принц де Линь иронически обыгрывает строки из Сатиры Х Буало «На женщин»: «Все общие места морали сладострастной, / Что музыкой Люлли обогревал напрасно» («Et dans ces lieux communs de morale lubrique / Que Lulli réchauffa des sons de sa musique»). Люлли как приверженец древнегреческих образцов (трагедий Эсхила) противопоставляется более близким принцу композиторам, среди которых Н. Пиччинни, автор оперы «Дидона».

1149

Графиня Евфимия (Фефе) Палффи (1773–1834), дочь принца де Линя.

1150

Франсуаза Ксаверия де Линь (1739–1821), супруга принца.

1151

Принц де Линь поручает своему корреспонденту справиться по прибытии в Вену о своей семье, которая пребывала тогда в австрийской столице. Однако князь Куракин оставался на посту вице-канцлера до 5(17) сентября 1802 г. и на момент написания этого письма должен был еще находиться в Санкт-Петербурге.

1152

Том 27 сочинений принца де Линя датируется 1804 г., стихотворений Куракина в нем нет, и отыскать их не удалось.

1153

Герцогиня Елизавета Урсула Анна Ксаверия д’Эсклиньяк, урожденная принцесса Саксонская (1768–1849), дочь от морганатического брака принца Франца Ксаверия Саксонского.

1154

Возможно, имеется ввиду Роже де Дамас.

1155

Без сомнения, речь идет о прусской королеве Луизе Августе, супруге Фридриха Вильгельма III.

1156

Граф Луи Шарль Сезар д’Отей (1743–1825), участник итальянской кампании Суворова, адъютант принца Конде в эмиграции. Был секундантом шевалье де Сакса, родного брата герцогини д’Эсклиньяк, во время его дуэли с Платоном Зубовым недалеко от Теплице в июне 1802 г. Секундантом графа Зубова выступал принц де Линь (см. с. 348, 432).

1157

Игнатий Гелгуд (ум. 1807), стражник великий литовский (1789–1793), генерал-лейтенант, участник восстания Т. Костюшко 1794 г. (PSB. VII. S. 440). В 1802 г. отправил вызов на дуэль Платону Зубову (тому, «кто остался жив и здрав»).

1158

В результате реорганизации Священной Римской империи в 1803 г. епископство Пассау было секуляризовано и включено в состав Баварии.

1159

Барон Конрад Фридрих фон Пуфендроф (1757–1843), с 1780 г. женат на Анне фон Пош (Fragments de l’histoire de ma vie. T. I. P. 415).

1160

Принц Генрих (Фридрих-Генрих-Людвиг) Прусский (1726–1802), брат Фридриха II.

1161

Принц Франц де Паула Гундакер фон Коллоредо-Мансфельд (1731–1807), вице-канцлер Священной Римской империи (1788–1806), с 1771 г. женат на графине Марии Изабелле Анне фон Мансфельд, чье имя он прибавил к своему (Würzbach, II, 422; Fragments de l’histoire de ma vie. T. I. P. 211, 248, 281).

1162

Флора де Линь (1775–1851), младшая дочь принца.

1163

«Секретные записки о России времени царствования Екатерины II и Павла I» Шарля Франсуа Филибера Массона (Mémoires secrets sur la Russie et particulièrement sur la fin du règne de Catherine II, sur celui de Paul, Paris, 1800–1802, 3 vol. М.: Новое литературное обозрение, 1996).

1164

Елизавета Петровна Дивова (1762–1813), урожд. графиня Бутурлина.

1165

Граф Валентин Ладислас Эстерхази (см. прим. 6 на с. 297). Имел четырех сыновей, старший из них — Валентин Филипп (1786–1838).

1166

А. И. Морков А. К. Разумовскому (СПб., 22 ноября (2 декабря) 1792 г.): «Вот письмо от императрицы к принцу де Линю» (фр.). См.: Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. Т. 5. С. 195; Wassiltchikov A. Les Razoumowski. T. II, 4e part. Halle, 1894. P. 165. До нас дошло только письмо Екатерины IІ от 1(12) ноября 1792 г., на которое ответил Линь.

1167

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. Ед. хр. 5076. Л. 16 (собственноручное письмо).

1168

А. И. Морков и его братья были возведены в графское достоинство только через полгода, 2(13) июня 1796 г.

1169

Принц де Линь к Екатерине IІ, 22 октября 1795 г.

1170

Винцент Потоцкий (1740–1825), великий коронный подкормий (1773–1796), генерал-поручик (1775), коллекционер. В 1792 г. женился в третьем браке на Хелене Аполонии Массальской (1763–1815), вдове Шарля де Линя.

1171

Сидония де Линь.

1172

Дядя Хелены, Игнатий Якуб Массальский (1762–1794), референдарий литовский и прелат виленский, просветитель. Во время восстания Костюшко он был арестован и без суда повешен в Варшаве.

1173

Фамилию трудно прочесть. Возможно, Петр Винцент Шалецкий (1765–1813), камергер (1792) короля Станислава Августа.

1174

Fragments de l’histoire de ma vie. T. I. P. 96–97.

1175

Мария Федоровна (урожд. София-Мария-Доротея-Августа-Луиза, принцесса Вюртембергская; 1759–1828), вторая супруга (с 1776) великого князя Павла Петровича.

1176

Великий князь Павел Петрович и его супруга под именами графа и графини Северных путешествовали в 1782 г. по Европе.

1177

Lettres et pensées. T. 1. P. 127–128. Оригинал не сохранился. Видимо, письмо сочинено для публикации.

1178

AML, II, 240 (собственноручное письмо, бумага с траурной каймой, черная восковая печать); APL. 1932. T. XIII. P. 83–84 (с ошибками)

1179

Неизвестно, идет ли речь в письмах 1797 г. и 1798 г. об одном и том же или о разных делах. Возможно, что после окончательного раздела Польши принц де Линь продолжал добиваться выплаты компенсации за поместья, некогда обещанные его старшему сыну польской родней в качестве приданого.

1180

AML, II, 243 (собственноручные подпись и дата). На конверте: «Господину Принцу де Линю, в Кальтенберг близ Вены». Красная восковая печать. Почтовый штемпель: Санкт-Петербург; APL. 1932. T. XIII. P. 84 (с ошибками).

1181

15 июня 1795 г. принц де Линь написал вице-канцлеру князю А. Б. Куракину и приложил письмо к императору от того же числа с просьбой передать его и поддержать ходатайство. В ответном письме (СПб., 3(14) июля 1798 г.) А. Б. Куракин упоминает также неоплаченный вексель, выписанный бароном Осипом Федоровичем Беервицем, генерал-майором (1771), на торговый дом «Жан Мишель и компания», и присовокупляет, что торговый дом давно исчез (он был ликвидирован после смерти Мишеля в 1783 г.), а барон Беервиц более не состоит на русской службе. Однако в 1808 г. во время войны с Турцией О. Ф. Беервиц был адъютантом фельдмаршала князя А. А. Прозоровского.

1182

Fragments de l’histoire de ma vie. 47e cahier [1814]. T. I. P. 433–434. Можно предположить, что письмо было отредактировано принцем де Линем для включения в мемуары. Осенью 1799 г. Павел I разорвал союз с Австрией и приказал армии Суворова возвращаться в Россию. Войско двинулось на родину в конце января 1800 г.

1183

В 1797 г. после раздела Польши вместо польского приорства Мальтийского ордена было создано Великое приорство Российское. После того как французская армия под командованием Бонапарта в 1798 г. захватила остров Мальту, Павел I предоставил протекцию рыцарям Мальтийского ордена и стал его Великим магистром.

1184

Journal de campagne faite au service de Russie par le comte de Langeron, général en chef. Seconde campagne en Bessarabie et Moldavie en 1790; Résumé des campagnes de 1787, 1788 et 1789 des Russes contre les Turcs; AMAE, MD, Russie, vol. 20–21 (1790–1801).

1185

AMAE, MD, Russie, XX, f. 191 v.–192 r. Подзаголовок на полях рукописи.

1186

AMAE, MD, Russie, XX, f. 203 r. Note en marge.

1187

Mélanges. 1796. T. VII. P. 171–174. Текст был переделан для публикации в 1809 г.: Lettres. P. 164–167. При жизни принца де Линя были выполнены два перевода этого текста: Вестник Европы. 1809. № XXI ноябрь. С. 17–20 (пер. В. А. Жуковского); Жизнь князя Григория Александровича Потемкина-Таврического. Ч. III. М.: Типография А. Воейкова, 1812. С. 116–121.

1188

Ср. прибавление по-французски к письму, написанному по-русски Екатериной II Потемкину 2(13) октября 1787 г.: «Вы нетерпеливы, как пятилетнее дитя, тогда как дела, Вам порученные в эту минуту, требуют невозмутимого терпения» (СИРИО. Т. XXVII. С. 434; Екатерина II и Потемкин. С. 238).

1189

Mélanges. 1801. T. XXI. P. 299–312. Вероятно, текст написан около 1787 г. и переработан для публикации. В сокращенном виде записка впервые напечатана по-русски В. А. Бильбасовым: Князь де-Линь в России в 1780 и 1787–1788 гг. // Русская старина. 1892. № 3. C. 558–562.

1190

В начале Северной войны русская армия была наголову разбита шведами.

1191

Принц де Линь предлагает России использовать прусский образец, а также вернуться к собственным традициям казачьих и военных деревень, защищавших границы государства. Однако в тот момент, когда создавалась эта записка, такие поселения постепенно приходили в упадок и исчезали. Только около 1810 г. Александр I вновь обратится к идее о «пахотных солдатах» и начнет организацию военных поселений.

1192

Изначально — короткая двубортная куртка, введенная в моду в 1780‐е гг. графом Джорджем Спенсером, британским политиком и известным денди (Вайнштейн О. Б. Денди: мода, литература, стиль жизни. М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 21, 193–195).

1193

Принц де Линь читал в рукописи мемуары Дж. Казановы, который, побывав в России, уверял, что «у кучера императрицы чин полковника» (Казанова Дж. История моей жизни: в 2 кн. Кн. 2. М.: Терра, 1997. С. 229).

1194

По словам Казановы, «в России… палку настолько почитают, что она может творить чудеса», однако русские знакомые уверяли венецианца, будто «нынче в России палка не в такой чести, как прежде» (Там же. С. 227). Казанова также пишет, что со времен Петра I повелось, чтобы офицеры безропотно сносили побои от своих начальников, но «нынче все переменилось» (Там же).

1195

Принц де Линь обыгрывает два значения слова «carré» — квадрат и каре (боевое построение). Высокие оценки эффективности каре см. в переписке с А. В. Суворовым.

1196

Князь Николай Васильевич Репнин.

1197

Князь Юрий Владимирович Долгоруков (1740–1830), генерал-аншеф (1774). В 1787 г. во время путешествия Екатерины II в Крым представил свои части императрице, объяснил ей в Полтаве маневры войск во время случившейся там знаменитой битвы и был произведен в подполковники гвардии Преображенского полка (РБС. Т. VI. Дабелов — Дядьковский. С. 570–573).

1198

Петр Абрамович Текели (1720–1793), хорват по происхождению, на русской службе с 1747 г. Генерал-аншеф (1786), вышел в отставку в 1789 г. (РБС. Т. ХХ. Суворова — Ткачев. С. 440–443).

1199

Граф Иван Петрович Салтыков (1730–1805), генерал-аншеф (1773), генерал-фельдмаршал (1796), московский генерал-губернатор (1797–1804).

1200

Граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин (1735–1804), генерал-аншеф (1782), генерал-фельдмаршал (1797).

1201

Михаил Федотович Каменский (1738–1809), генерал-аншеф (1784), генерал-фельдмаршал (1797), возведен в графское достоинство Российской империи в 1797 г.

1202

Принц Виктор Амадей Ангальт-Бернбург-Шаумбург-Хоймский (1744–1790), дальний родственник Екатерины II, на русской службе с 1772 г., генерал-поручик (1782).

1203

Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов (1745–1813), генерал-майор (1784), фельдмаршал (1812).

1204

Князь Григорий Семенович Волконский (1742–1824), генерал-майор (1774), генерал-аншеф (1794), генерал от кавалерии (1805), оренбургский военный губернатор (1803–1817).

1205

Иван Петрович Горич-Бенесевский, или Горич-Большой (ум. 1788), генерал-майор (1784), бригадир (1787). Во время путешествия Екатерины II в Крым сопровождал ее с делегацией татар (РСБ. Т. Гоголь — Гюне. С. 344; Екатерина II и Потемкин. С. 695, 848). Возможно также, что имеется в виду его младший брат Иван Петрович Горич-Меньшой (1745–1811), генерал-лейтенант (1797), генерал от кавалерии (1799).

1206

Иван Евстафьевич Ферзен (1747–1800), генерал-майор (1784), генерал-лейтенант (1791), генерал от инфантерии (1798). В 1792 г. возведен в графское достоинство Российской империи (РСБ. Т. XXI. Фабер — Цявловский. С. 51–52).

1207

Граф Александр Николаевич Самойлов (1744–1814), генерал-поручик (1786), генерал-прокурор (1792).

1208

Князь Сергей Федорович Голицын (1749–1810), генерал-майор (1779), генерал-лейтенант (1788), генерал от инфантерии (1797). Племянник фельдмаршала З. Г. Чернышева, был женат с 1779 г. на племяннице Потемкина Варваре Васильевне Энгельгардт (РСБ. Т. Гоголь — Гюне. С. 197–199; Екатерина II и Потемкин. С. 663).

1209

Барон Георг Магнус Спренгпортен (1740–1819), швед, на русской службе с 1786 г., генерал.

1210

Граф Петер Людвиг (Петр Алексеевич) фон дер Пален (1745–1826), генерал-майор (1787), генерал-лейтенант (1795), генерал от кавалерии (1798), петербургский генерал-губернатор (1797–1801). Будучи доверенным лицом Павла I, возглавил заговор против императора (РБС. Т. XIII. Павел — Петр. С. 138–139).

1211

Mélanges. 1796. T. XIII. P. 441–442.

1212

Имеется в виду римский герой.

1213

Дочери сестры Г. А. Потемкина, Марфы Александровны Потемкиной, и Василия Андреевича Энгельгардта: Александра, Варвара, Екатерина, Татьяна, Анна и Надежда.

1214

Перевод Е. П. Гречаной.

1215

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 893. Л. 9–10 (автограф).

1216

Императрица Мария Терезия скончалась в Вене 29 ноября 1780 г.

1217

От брака ландграфа Константина Гессе-Рейнфельс-Ротенбургского (1716–1778), фельдмаршала на российской службе, с Марией фон Штаремберг (1722–1773) родилось 11 детей, старший из которых, Карл Эммануил (1746–1812), стал наследником отца в 1778 г., а младший, Эрнст, родившийся в 1758‐м, был убит в 1784 г.

1218

Записка с подписью, направленная принцем де Линем фельдмаршалу графу Францу Морицу фон Ласси и переданная императору Иосифу II, и датой, отмеченной карандашом: 1780. AML, I, 34; DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 248 r. (копия XIX в., приложенная к письму Ласси к Линю, Вена, 5 февраля 1781 г.).

1219

По словам графа фон Кобенцля, 13 декабря 1781 г. Екатерина II отправила Иосифу II письмо с князем Волконским, «капитаном гвардии» Преображенского полка, «носящим в Вене звание полковника», «весьма учтивым человеком, пользующимся общим уважением и доверием со стороны князя Потемкина и весьма к нам расположенным» (Joseph II und Cobenzl. Bd. I. S. 94). Князь Николай Волконский передал соболезнования по случаю смерти императрицы Марии Терезии (см. письмо Екатерины II к Иосифу II, Санкт-Петербург, 2(13) декабря 1780 г., и Иосифа II к Екатерине II, 1 января 1781 г., Joseph II und Katharina von Russland. S. 25, 27). Монархи воспользовались его нахождением в Вене в январе — марте 1781 г., чтобы обсудить заключение оборонительного союза между Россией и Австрией (Repertorium der Diplomatischen. S. 351, index). Возможно, имеется в виду князь Николай Алексеевич Волконский (1737–1834), генерал-лейтенант, или князь Николай Сергеевич Волконский (1753–1821), генерал от инфантерии.

1220

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 893. Л. 8–8 об. (автограф).

1221

В письме к фельдмаршалу Ласси от 3 февраля 1781 г., Иосиф II позволяет Шарлю Антуану де Линю принять звание полковника российской службы, предложенное князем Потемкиным; копия, приложенная к письму Ласси к Линю (Вена, 5 февраля 1781 г.): DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 247 v.

1222

Эти два слова написаны на русском языке латиницей — «staro franzosky».

1223

Очевидно, намек на трагедию Еврипида «Ифигения в Тавриде», в которой Орест с утеса осматривает храм Артемиды, откуда ему назначено похитить кумир божества.

1224

Имеется в виду Екатерина II. Принц де Линь пересылает Потемкину свои письма, адресованные императрице, превращая их переписку в трехсторонний обмен посланиями.

1225

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 893. Л. 15 (автограф). Отметка «получено» от 31 августа 1781 г.

1226

Барон Владимир Иванович фон Розен (1742–1790), майор, затем генерал-майор, генерал-лейтенант, кавалер ордена Св. Георгия IV степени, женатый на племяннице А. В. Суворова (Екатерина II и Потемкин. С. 908; Суворов. С. 547).

1227

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 893. Л. 1 (автограф).

1228

Варвара Энгельгардт, третья племянница Потемкина, самая хорошенькая, любимица своего дяди, вышла замуж за князя Сергея Федоровича Голицына.

1229

Игнатий Массальский,

1230

В 1784 г. примасом Польши и архиепископом Гнезненским был избран Михал Ежи Понятовский (1736–1794), младший брат короля Станислава Августа, главный коронный секретарь (1768), коадъютор епископа Краковского (1778).

1231

Антоний Казимир Островский (1713–1784), примас Польши с 1777 г.

1232

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 893. Л. 14 (автографы). Датировка устанавливается в соответствии с прошением принца Шарля поступить на службу в русскую армию (см. письмо от 20 мая 1782 г.).

1233

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 893. Л. 6 (автограф). Датировка устанавливается по содержанию письма (боевые столкновения на реке Шельда с Нидерландами) и отметке «получено» от 23 августа 1785 г., сделанной неизвестным почерком.

1234

Актер Жан Риваль, известный как Офрен (Женева, 1728 — Санкт-Петербург, 1804), дебютировал в Нормандии (1757), выступал в Париже в «Комеди Франсез» (1765), Женеве (1768), Брюсселе (1773), Берлине (летом 1774 и 1775 гг.), Намюре (1777) и завершил карьеру в России. Его дочь написала для сборника пьес «Эрмитажный театр» драматическую пословицу «Самодовольный офицер, или Наказанный фат».

1235

Неустановленное лицо.

1236

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 893. Л. 4–4 об. (автограф). Датировка устанавливается по содержанию письма и отметке «получено» за 1786 г., сделанной неизвестным почерком.

1237

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 15 февраля 1786 г.

1238

Шевалье Жан-Александр Шарет де Ла Колиньер, поверенный в делах Франции в России (1784–1785). См.: Les Français en Russie. T. 2. P. 165–166.

1239

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 893. Л. 16.

1240

Барон Отто Магнус фон Штакельберг (1736–1800), граф Священной Римской империи с 1775 г., чрезвычайный и полномочный посол России в Польше (1772–1790), затем в Швеции (1791–1793): Repertorium der Diplomatischen. S. 361, 365.

1241

Кригсархив (Вена). AFA.K.850, собственноручная подпись; AML, I, 89; РГВИА. Ф. 52. Оп. 2. Д. 52. Л. 6–7 об. (копия с некоторыми несущественными вариантами, озаглавленная «Копия записки, доставленной господину принцу де Линю из Св. Елизаветы от числа 2(13) мая 1788 года»); DLA. Archives Cotta. Ms. IV. F. 263 r. (копия XIX в.); Mélanges. 1801. T. XXIV. P. 78–81. Затем следует текст «Заметки, которые я сделал к этому плану операции» (Ibid. P. 81–82).

1242

Город Хотин сдался армии принца Кобургского 19(29) сентября 1788 г.

1243

Князь Александр Ипсиланти (1727–1805), господарь Молдавии (1786–1788), господарь Валахии (1774–1782, 1796–1797).

1244

AML, I, 92 (собственноручная подпись); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 262 v. (копия XIX в.).

1245

В своем письме от 18 мая 1788 г. принц Кобургский, осадивший Хотин, попросил русских о помощи, чтобы сомкнуть кольцо вокруг города (DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 291 r.—v.).

1246

Граф Иван Юрьевич (Иоганн Георг) Броун (1767–1827), полковник, бригадир, член русской военной миссии в Вене, рыцарь Мальтийского ордена, сын генерал-аншефа Юрия Юрьевича (Джорджа) Броуна (1698–1792).

1247

AML, II, 172 (собственноручная подпись); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 263 r. (копия XIX в.).

1248

Джон Пол Джонс (1747–1792), шотландский морской офицер, герой Войны за независимость США, был приглашен на русскую службу. 20(31) мая 1788 г. князь Потемкин доверил ему командование парусным флотом на Лимане, но быстро разочаровался и отослал его из армии в октябре того же года.

1249

Гази Гасан-паша, главнокомандующий турецким флотом (см. также прим. 6, с. 112).

1250

AML, I, 121 (письмо с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 265–266 (копия XIX в.).

1251

Коджа Юсуф-паша, великий визирь (см. прим. 1 на с. 307).

1252

Граф Вильгельм Людвиг фон Вартенслебен (1734–1798), австрийский фельдмаршал.

1253

По-видимому, имеется в виду С. К. Вязмитинов, в 1786 г. генерал-майор, адъютант Потемкина.

1254

Должность начальника артиллерии и генеральский чин в императорской армии.

1255

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 893. Л. 2–3 об. (автограф).

1256

Титул главнокомандующего в турецкой армии.

1257

Город в румынской провинции Банат неподалеку от границы с Сербией.

1258

Населенный пункт в 68 км к югу от Карансебеша.

1259

Барон Габриель Антон Сплени фон Михальди (1734–1818), генерал-майор (1770), фельдмаршал-лейтенант (1785) австрийских войск; в 1789 г. был отправлен принцем Кобургским к князю Потемкину для обсуждения планов операций (Екатерина II и Потемкин. С. 880).

1260

Барон, затем граф Иван Карлович фон Эльмпт (1725–1802), немец по происхождению, на русской службе с 1751 г., генерал-аншеф, затем генерал-фельдмаршал (Екатерина II и Потемкин. С. 665).

1261

Самюэль фон Кепиро (1733–1799), подполковник, затем генерал-майор австрийской армии (UBI, II, s. 906).

1262

Возможно, имеется в виду Ян Палффи-Эрёди (1728–1791), свекор Евфимии де Линь.

1263

Последний крымский хан Шахин Гирей IV был лишен своего титула после аннексии Россией Крыма в 1783 г. и обезглавлен турками в 1787 г. Во время войны Оттоманская Порта поддерживала кубанских ханов, не признанных Россией: Шахбаз Гирея (сентябрь 1787 — февраль 1789) и Бахт Гирея (февраль 1789 — январь 1792). См.: Le Khanat de Crimée dans les archives du Musée de Palais de Topkapi / Éd. A. Bennigsen, etc. Paris; La Haye: EHESS; Mouton, 1978. P. 358–359, 370.

1264

Генрих Фридрих фон Диц (1751–1817), посол Пруссии в Константинополе (1784–1790), писал прусскому королю (Константинополь, 22 октября 1788 г.): «Яссы заняли силы русских то ли в 5000, то ли в 16 000 человек <…>. Обвинения в невнимательности падают на татарского хана и некоего Ибрагим-пашу, а также на греков — в измене. Поэтому хана сменили, а пашу обезглавили <…>» (Iorga N. Acte si fragmente cu privire la storia Romonilor. Т. II. Bucureşti: Imprimeria Statului, 1896. P. 256). Принц де Линь в своем письме к графу де Сегюру, написанному вероятно 1 декабря 1788 г., сообщает о поражениях «султана Герая» и Ибрагима Назира (Mélanges. 1796. T. VII. P. 198).

По сведениям В. С. Лопатина, Ибрагим-паша был взят в плен австрийцами во время битвы при Шабаце в апреле 1788 г. (Екатерина II и Потемкин. С. 863).

1265

Барон Эрнст Гидеон фон Лаудон (1717–1790) состоял на российской военной службе (1732–1741), главнокомандующий австрийских войск в войне с Турцией (1788–1789), генералиссимус (1789).

1266

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 893. Л. 11 (автограф). Последний абзац записан вверху страницы в перевернутом виде.

1267

AML, II, 176 (автограф с собственноручной подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 262 v. (копия XIX в.). Приблизительная датировка устанавливается по письму принца де Линя Иосифу II от 30 сентября 1788 г.

1268

AML, II, 173 (автограф с собственноручной подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 264 (копия XIX в.).

1269

Флот капитан-паши покинул Очаков в октябре 1788 г.

1270

Турецкая крепость на острове Березань была захвачена в ноябре 1788 г., в плен было взято 300 турок.

1271

Генерал-майор Степан Петрович Максимович погиб 11(22) ноября 1788 г. во время ночной контратаки осажденных. Турки выставили его голову на стенах Очакова (Екатерина II и Потемкин. С. 327, 328, 846).

1272

Граф Александр Николаевич Самойлов (1744–1814), генерал-поручик (1787), племянник князя Г. А. Потемкина.

1273

Принц Виктор-Амадей Ангальт-Бернбург-Шаумбург-Хоймский (1744–1790), генерал-поручик русской армии, награжден за взятие Очакова орденом Св. Георгия II степени.

1274

Возможно, маршал или маркиз.

1275

Бунчук — древко с привязанным к нему хвостом коня или яка, отличительный знак в турецкой армии. Чин «двухбунчужный паша» соответствовал званию дивизионного командира, «трехбунчужный» — генерал-аншефа.

1276

Князь Сергей Абрамович Волконский.

1277

Бригадир Иван Петрович Горич-Бенесевский-старший командовал пятой колонной при наступлении на крепость Очакова (см.: Mémoires du comte Roger de Damas: 1787–1806 / Ed. J. Rambaud et L. Pingaud. Paris: Plon, 1912. P. 87–88).

1278

Граф Роже де Дамас, француз на российской военной службе.

1279

Дата проставлена карандашом на черновике. Она устанавливается по дате сражения при Фокшанах. Автограф с собственноручной подписью и сургучной печатью с гербом: AML, I, 197; копии: РГВИА. Ф. 52. Оп. 2. Д. 52. Л. 8–8 об.; DLA. Cotta. Ms IV. F. 264v.

1280

Победа одержана А. В. Суворовым 21 июня (2 июля) 1789 г.

1281

Князь Николай Васильевич Репнин.

1282

В письме от 11(22) сентября 1789 г. А. В. Суворов сообщает князю Потемкину о большой победе, одержанной русской армией и австрийскими войсками под командованием принца Кобургского при реке Рымник (Суворов. С. 180).

1283

Великий визирь Кетюда Черкес Мейит Гасан-паша, или Дженазе Гасан-паша, скончался до этого поражения.

1284

Зихнели Гасан-паша, губернатор Анатолии, назначенный сераксиром Измаила в ноябре 1788 г. и смещенный после смерти султана Абдула Хамида (07.04.1789). См.: Le Khanat de Crimée… С. 297, 298.

1285

Турецкое поселение и порт на месте современной Одессы.

1286

Иван Васильевич Гудович (1741–1820), генерал-аншеф (1790), фельдмаршал.

1287

РГВИА. Ф. 52. Оп. 2. Д. 52. Л. 2–2 об. (автограф).

1288

Графиня Екатерина Сергеевна Самойлова (1763–1830), жена А. Н. Самойлова (1786).

1289

10(21) января 1790 г. Потемкин получил от Екатерины II титул великого гетмана казацких черноморских войск.

1290

Намек на возможную войну против Пруссии, подписавшей 20(31) января 1790 г. договор с Турцией. 11(22) сентября 1789 г. во время сражения при Рымнике, неподалеку от села Мартинешти, российские войска под командованием А. В. Суворова пришли на помощь армии принца Кобургского и разбили армию Юсуфа-паши.

1291

SB Berlin. Autografensammlung (автограф). Упомянутый в письме принц Ангальтский скончался в апреле 1790 г.

1292

Город Аккерман (ныне Белгород-Днестровский) был взят 30 сентября (11 октября) 1789 г.

1293

Крепость Бендеры сдалась армии Потемкина 4(15) ноября 1789 г.

1294

Вероятно, Николай Иванович Чорба (1717–1788? / после 1789?), сербский офицер на российской службе, генерал-майор, кавалер ордена Св. Георгия III степени (1774), либо его родственник, Федор Арсеньевич Чорба, состоявший на российской службе с 1752 г., генерал-майор (1773), генерал-лейтенант (1784).

1295

Граф Эвальд Фридрих фон Герцберг (1725–1795), прусский кабинет-министр (1763–1791), сторонник антиавстрийской политики.

1296

РГВИА. Ф. 52. Оп. 2. Д. 52. Л. 1 (автограф). Измаил пал 11(22) декабря 1790 г.

1297

Неустановленное лицо.

1298

Фридрих Вильгельм II (1744–1797), прусский король с 1786 г. Пруссия заключила военные договоры с Турцией в январе 1790 г. и в марте того же года с Польшей.

1299

AML, II, 171 (автограф с собственноручной подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 263 v. (копия XIX в.).

1300

Речь идет о победах, одержанных контр-адмиралом Ф. Ф. Ушаковым в июле — августе 1790 г. над флотом адмирала Саит-бея, трехбунчужного паши.

1301

20(31) октября 1790 г. гребная флотилия под командованием О. М. де Рибаса захватила батареи в Сулинском гирле, в устье Дуная. Крепость Тульча была взята 7(18) ноября, Исакча — 13(24) ноября.

1302

18(29) октября 1790 г.

1303

30 сентября (11 октября) 1790 г. генерал Иоганн Герман (Иван Иванович) фон Ферзен (ум. 1801) одержал победу на реке Кубань над армией сераскира Гусейна Батала-паши.

1304

AML, I, 197 (автограф с собственноручной подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 262 v. (копия XIX в.).

1305

Имеется в виду Шарль де Линь.

1306

Очевидно, Гусейн Батал-паша, сераскир Кубани.

1307

AML, II, 173 (автограф с собственноручной подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 262 v. (копия XIX в.).

1308

Барон Карл Генрих (Карл Яковлевич) Бюлер (1749–1811), дипломат, на российской службе с 1773 г. Советник посольства во Франкфурте-на-Майне при графе Н. П. Румянцеве (1781), начальник дипломатической канцелярии и полевых почт при князе Потемкине (1787), чрезвычайный и полномочный посланник при Баварском дворе (назначен в 1789 г., 1795–1808), сенатор, член Коллегии иностранных дел (1810). См.: Repertorium der Diplomatischen. S. 349, 353, 369, 370, 387, 503; Amburger. P. 453 (index).

1309

SB Berlin. Autografensammlung (автограф).

1310

Габриэль Сенак де Мейян после недолгого пребывания в Санкт-Петербурге и Москве отправился в Яссы к князю Потемкину летом 1791 г. «Иноземцы, которые отзывались о нем с наибольшим почтением и дружескими чувствами, были принц де Линь и молодой герцог Ришелье. Он сам мне повторил десять раз: „я всем сердцем люблю принца де Линя, это весьма остроумный человек, отличный воин и большой добряк“» (Œuvres philosophiques et littéraires de M. de Meilhan. T. II. Hambourg: E. G. Hoffmann, 1795. P. 143).

1311

Франческо Казанова (1727–1805), брат Джакомо, изобразил взятие Очакова; два больших полотна хранятся в Эрмитаже. Неизвестно, писал ли портрет Потемкина третий брат, Джованни Баттиста Казанова (1730–1795), директор Дрезденской академии художеств (1776).

1312

Жак Куртуа, по прозванию Бургиньон (1621–1676), живописец, мастер батальных сцен.

1313

Адам Франс ван дер Мейлен (1634–1690) изображал военные победы Людовика XIV, чем сумел завоевать расположение короля.

1314

Каталог Шараве (Париж). Торги от 19 июня 1983 г. Автограф. 1 стр. in-4°.

1315

Немецкое название сербского города Земун в Австрийской империи на границе с Оттоманской Портой. Ныне пригород Белграда.

1316

Возможно, барон фон Эренатиус, который около 1777 г. пишет из Парижа к Б. Франклину с просьбой принять его на службу Соединенных Штатов.

1317

AML, II, 202; DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 262 v. (копия XIX в.). 15(26) апреля 1791 г. Потемкин лично написал из Петербурга Шарлю де Линю, что императрица наградила его орденом Св. Георгия ІІІ степени за мужество, проявленное при взятии Измаила. (AML). См. письмо Екатерины IІ от 24 марта 1791 г.

1318

Fragments de l’histoire de ma vie. 21e cahier. T. I. P. 214.

1319

«Принц де Линь» (1842). Пер. Е. П. Гречаной. См. переписку С. С. Уварова и принца де Линя.

1320

Mélanges. 1801. T. XXII. P. 210–211.

1321

В декабре 1789 г. Екатерина IІ велела своему секретарю А. Храповицкому принести ей книгу. Русский перевод, вышедший в 1794 г., был посвящен Платону Зубову.

1322

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 152 (автограф). Датировка устанавливается по упоминанию изданных в 1802 г. сочинений Франсуа-Рене де Шатобриана («Гений христианства») и Шарля Массона («Секретные записки о России времени царствования Екатерины II и Павла I»). Принц де Линь пишет о книге Массона князю А. Б. Куракину 5 сентября 1802 г.

1323

Глава IX «О таинстве священства» книги 1 первого издания «Гения христианства» содержала фразу: «Господь сам есть великий Отшельник света, Вечный Холостяк миров». Испугавшись насмешек, автор убрал эти слова из последующих изданий. См., например: Chateaubriand F.-R. de. Essai sur les Révolutions. Génie du christianisme / Éd. M. Regard. Paris: Gallimard, 1978. P. 1695 (n. a, 1). Выражаем глубокую признательность В. А. Мильчиной за эту информацию.

1324

Либо Шарль де Коссе де Бриссак (1506–1564), маршал Франции (1550), либо, что более вероятно, Жан-Поль Тимолеон де Коссе, герцог де Бриссак (1698–1780), маршал Франции (1768). Шатобриан позднее использует эту формулу в «Замогильных записках».

1325

Возможно, имеется в виду прусский дипломат Генри, советник, секретарь дипломатической миссии, поверенный в делах в Испании (1805). См.: Repertorium der Diplomatischen. S. 340, 536.

1326

«Секретные записки о России времени царствования Екатерины II и Павла I» Шарля Франсуа Филибера Массона.

1327

Герцог Луи Энгельбер Мари Жозеф Огюстен д’Аренберг (1750–1820), по прозвищу «слепой герцог», австрийский государственный деятель, пострадавший от французского секвестра в 1794 г.

1328

Франсуаза Ксаверия де Линь, супруга принца.

1329

Чарльз Стюарт (1779–1845), сын генерала Чарльза Стюарта (1753–1801), возведен в рыцарское достоинство в 1812 г., с 1828 г. барон де Ротсей. Английский дипломат, секретарь дипломатической миссии в Вене с 1801 г., затем там же — поверенный в делах с октября 1803 г. по март 1804 г. и с ноября 1805 г. по январь 1806 г., секретарь посольства в Санкт-Петербурге, исполнял обязанности полномочного министра в России (1806–1807), находился с дипломатической миссией в Испании в 1808–1809 гг., чрезвычайный и полномочный посол в Португалии (1810–1814), посол в Голландии (1815) и Франции (1815–1824). См.: Repertorium der Diplomatischen. S. 159, 163, 167, 169, 172, 178; Oxford Dictionary of National Biography. Т. LIII. Oxford: University Press, 2004. P. 142–143.

1330

Евфимия де Линь (1773–1834), дочь принца.

1331

Флора де Линь (1775–1851), дочь принца.

1332

Вероятно, речь идет о детях и внуках правящего князя Лихтенштейна Франца Иосифа, шурина принца де Линя. От брака, заключенного в 1792 г. сыном Франца Иосифа Иоанном-Иосифом с дочерью ландграфа Фюрстенберг-Вейтра Жозефиной, с 1793 по 1803 г. родилось шестеро детей. Один из них, Франц де Паула, родился 25 февраля 1802 г.

1333

Возможно, речь идет о родственнике Луи Леона Ланглуа де Септанвиля (1754–1844), полковника и депутата законодательного корпуса, барона Империи (1813), сына Пьера Ланглуа де Септанвиля. Некий господин д’Эчепар был офицером в Королевском полку в Дюнкерке.

1334

Фонбрюн (Fontbrune/Fonbrune), авантюрист, французский секретный агент с 1780 г. Во время революции Людовик XVI отправил его с миссией в Испанию и Австрию. В 1796–1797 гг. Фонбрюн пребывал в Санкт-Петербурге. Людовик XVIII хотел назначить его своим представителем в России вместо графа Эстерхази, но российская дипломатия отвергла его кандидатуру. В 1797–1798 гг. Фонбрюн находился в Гамбурге, где познакомился с Ф. М. Гриммом. О его жизни и связях в Вене см.: Mémoires de la comtesse Rosalie Rzewuska (1788–1865). Т. I / Éd. G. Caetani Grenier. Roma: Cuggiani, 1939. P. 138–140.

1335

Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 152 (копия письма, сделанная Марией-Кристиной фон Клари-Альдринген, без даты и с вариантами); Nouveau recueil 1812. P. 175–177 (под заглавием «Юному греку из Кефалонии»); Nouveau recueil 1928. P. 197–200. Также опубликовано в книге: Maggiolo A. Corse, France & Russie Pozzo di Borgo 1764–1842. Paris: Calmann Lévy, 1890. P. 109–110. Автор утверждает, что делал копию с «самого оригинала» и что на сургучной печати имелся девиз «Письмо облегчает горести разлуки». В том виде, как оно напечатано в «Новом сборнике» (Nouveau recueil), письмо было переписано, как и большинство тех, что входят в сборник.

1336

Екатерина II.

1337

Этот и следующий абзац отсутствуют в дечинской копии.

1338

Отсылка к стиху 139 «Поэтического искусства» Горация: «Горы томятся родами, и мышь смешная родится» (пер. А. А. Фета).

1339

На этот сюжет написали одноименные басни и Ж. де Лафонтен, и И. А. Крылов.

1340

Дочь принца де Линя Мария-Кристина.

1341

В дечинской копии есть продолжение: «Как будет мне недоставать Вас зимой. Ах, сколь печальна была бы моя участь, коли бы супружница моя в те три дня, что не сидела над своим вышиванием, не трудилась бы еще и над умножением рода человеческого! Но компания тех трех особ, кои обязаны своим рождением отложенной в сторону иголке, утешит меня» (Decin, SOA, Fonds Clary Aldringen, 154).

1342

Принц де Линь посвятил ей стихи на день рождения: Mélanges. 1801. Т. XXII. P. 71–73.

1343

Знаменитые россияне XVIII–XIX веков. Биографии и портреты. По изданию великого князя Николая Михайловича «Русские портреты XVIII и XIX столетий». СПб., 1996. С. 115.

1344

РБС. Т. XV. Притвиц — Рейс. С. 443–444; Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. СПб.: М. М. Стасюлевич, 1880–1884. 5 т.; Razumovsky M. Les Razoumovsky. Montricher, 1999.

1345

А. И. Морков к А. К. Разумовскому (СПб., 22 ноября (3 декабря) 1792 г.): «Вот письмо от императрицы к принцу де Линю» (оригинал на французском). См.: Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. Т. V. С. 195.

1346

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Ед. хр. 1345. Л. 3–4 (собственноручное письмо); Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. Т. V. С. 120–121.

1347

См. письмо Екатерины II принцу де Линю, Царское Село, 3(14) июля 1795 г.: «Слишком уж Вы на расправу скоры: если я Вам полтора года не отвечала, думаете Вы, что я Ваших писем больше получать не хочу».

1348

Жозеф-Ясент-Франсуа де Поль де Риго, граф де Водрей (1740–1817), пэр Франции, генерал-адъютант графа д’Артуа (будущего короля Карла Х) в 1792 г. В 1795 г. женился в Лондоне на Мари-Жозефине де Риго. Старший сын: Шарль де Риго де Водрей (1796–1880).

1349

Графиня Мария-Елизавета фон Тун-Гогенштейн.

1350

Графиня Елизавета Кирилловна Апраксина (урожд. Разумовская; 1749–1822) — сестра А. К. Разумовского и супруга графа Петра Федоровича Апраксина (1728–1811).

1351

Графиня Софья Степановна Разумовская (урожд. Ушакова, в первом браке Чарторыйская; 1746–1803), супруга с 1770‐х гг. графа Петра Кирилловича Разумовского (1751–1823).

1352

По всей видимости, речь идет о младшем брате маркиза Марка-Мари де Бомбеля (1744–1822) бароне Александре-Фортюне де Бомбеле (1746–1808), подполковнике на русской службе; он участвовал в Русско-турецкой войне и взятии Очакова, погиб в Крыму. В 1791–1793 гг. он был дипломатическим посредником между Екатериной IІ и принцами, братьями Людовика XVI. В 1802–1803 гг. жил в Духцове в Богемии в замке графа Вальдштейна, покровителя Казановы. Принц де Линь переписывался с маркизом де Бомбелем и мог знать его брата.

1353

Георг Магнус Спренгтпортен, шведский барон на русской службе, военный и дипломат, добрый знакомый и корреспондент принца де Линя и Казановы.

1354

Оригинал не обнаружен. Опубл.: Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. Т. V. С. 121.

1355

Речь идет о дуэли князя П. А. Зубова с шевалье де Саксом 18 июня 1802 г. в Петерсвальде, на границе Саксонии и Богемии. Рассказ Линя, адресованный А. К. Разумовскому, предназначен для передачи по дипломатическим каналам. В своих мемуарах Линь отнюдь не восхваляет Зубова. По воспоминаниям графа А. И. Рибопьера, члена русской миссии в Вене, бывший фаворит императрицы «на поединок этот шел как слабая женщина, приговоренная к операции. <…> Зубов дрался крайне смешно: прежде, чем взяться за шпагу, он стал на колена, долго молился; потом, наступая на шевалье, он наткнулся рукою на его шпагу и, чувствуя, что получил царапину, объявил, что долее не может драться. Шевалье, нанеся ему удар, воскликнул: вы мне надоели!» См.: Записки графа Рибопьера // Русский архив. 1877. № 4. С. 499.

1356

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Ед. хр. 1345. Л. 1–2 (автограф). Опубл.: Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. Т. V. С. 122–123.

1357

Густав IV Адольф (1778–1837), король Швеции (1792–1809). В 1805 г. вступил в третью коалицию против Наполеона, потерял в 1807 г. шведскую Померанию, оккупированную французами, а в 1808 г. — Финляндию, ставшую частью России. Страдал психическим расстройством. Отрекся от престола в 1809 г. после государственного переворота.

1358

Принц де Линь противопоставляет Александра I и Франца II Наполеону, провозглашенному императором в мае 1804 г.

1359

Наполеон.

1360

Карл-Фридрих Баден-Дурлахский (1738–1811), курфюрст (1802), затем великий герцог Баденский (1806); Фридрих (1754–1816), герцог Вюртембергский (1797); Максимилиан-Йозеф I (1756–1825), курфюрст (1799), затем король Баварский (1805).

1361

Великий князь Константин Павлович, брат Александра I.

1362

«Арлекин, мнимый государь» — комедия дель арте XVII в., легшая в основу комической оперы К. Гольдони «Мнимый государь» (1749).

1363

Густав Мориц фон Армфельт, в 1803–1804 гг. чрезвычайный посланник Швеции в Священной Римской империи.

1364

Густав IV.

1365

Намек на гомосексуализм Густава IІІ.

1366

Фридрих-Вильгельм III, король Пруссии с 1797 г.

1367

Людвиг Фердинанд, принц Прусский (1772–1806) и его сестра Луиза (1770–1836), супруга с 1796 г. князя Антония Генриха Радзивилла (1775–1783).

1368

DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 105 v. — 106 r. (копия XIX в.), второй экземпляр, датированный 3 марта 1788 г.

1369

AML, II, 196 (автограф с подписью и копия того времени). Черновик этого письма, датированный 15(26) декабря 1790 г., был опубликован без указания на источник: Бильбасов В. А. Принц де Линь в России в 1780 и 1788 гг. // Русская старина. 1892. Т. LXXIII. С. 571.

1370

DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 273 (копия XIX в.).

1371

Имеется в виду Г. А. Потемкин.

1372

У Иосифа де Рибаса было три брата: Эммануил (1760–1819) служил в генеральном штабе Потемкина и участвовал в военных операциях; Андрей, майор, был адъютантом Потемкина и участвовал в штурме Измаила; Феликс (ок. 1769–1845), майор.

1373

Швейцарец Иван Степанович Рибопьер (1750–1790), бригадир русской службы, корреспондент принца де Линя, погиб при штурме Измаила.

1374

AML, II, 197 (автограф с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 273–274 (копия XIX в.).

1375

Эти письма, по-видимому, не сохранились.

1376

Барон К. Я. Бюлер (см. прим. 2 на с. 422) с 1787 г. был директором дипломатической канцелярии и почты князя Потемкина.

1377

Император Леопольд IІ и его супруга Мария-Луиза Испанская.

1378

В марте 1790 г. Г. А. Потемкин, командующий Черноморским флотом, назначил контр-адмирала Федора Федоровича Ушакова (1745–1817) командующим морскими операциями.

1379

Возможно, речь идет о заседаниях масонской ложи. Философскую школу, основанную Пифагором (580–490 до н. э.), продолжали девять или десять поколений.

1380

Г. А. Потемкин пишет Екатерине II 5(16) мая [1788 г.]: «Принц де Линь <…> навалился на капуцина здешнего» (Екатерина IІ и Г. А. Потемкин. Личная переписка. С. 283). В «Отрывке из диалога вольнодумца и капуцина» Линь, напротив, встает на сторону капуцина-философа.

1381

Князь Сергей Федорович Голицын (1749–1810), генерал от инфантерии, был женат на Варваре Васильевне Энгельгардт, племяннице Потемкина. В марте 1791 г. он форсировал Дунай и захватил город Мачин; получил орден Св. Георгия II степени.

1382

В марте 1791 г. Суворов и Потемкин ездили в Петербург на празднование взятия Измаила.

1383

AML, II, 197 (автограф).

1384

20(31) ноября 1790 г. флот генерал-майора Иосифа де Рибаса подошел к Измаилу, захватил остров Чатал, установил артиллерийские батареи, начал обстрел крепости и уничтожил турецкий флот.

1385

Джулиано де Ломбар (1762–1791) — рыцарь Мальтийского ордена на русской службе с 1787 г. Капитан-лейтенант, проявил отвагу во время сражения с турецким флотом в Кинбурне, но в октябре того же 1787 г. был взят в плен турками и отправлен в Константинополь, откуда пытался бежать; был награжден крестом Св. Георгия IV степени (1788); выкупленный из плена, вернулся в русскую армию в 1790 г. и участвовал во взятии Измаила под началом Иосифа де Рибаса. В 1791 г. он погиб.

1386

Вольтер рекомендовал Жана-Франсуа Екатерине IІ в своем последнем письме: «Позвольте мне замолвить слово за славного и смелого швейцарца по имени Рибопьер, майора в Днепровском полку, нынче на службе у вас в Крыму. Говорят <…> что он отличный офицер, прилежный и рассудительный» (Париж, 13 мая 1778 г., D21186).

1387

Строев А. Ф. Искусство соблазнять: французские дипломаты и шпионы в России в XVIII веке // Россия — Франция: 300 лет особых отношений. М.: РОСИЗО, 2010. С. 58–71.

1388

Письмо Кобенцля к Линю от 2 марта 1788 г. с изложением плана действий было перлюстрировано и сообщено Потемкину.

1389

Василий Степанович Попов (1745–1822), секретарь с 1783 г. и доверенное лицо князя Потемкина с 1783 г., секретарь Екатерины IІ с 1786 г., в 1788 г. отправился на войну с Потемкиным; начальник Императорского кабинета (1792–1797), президент Камер-коллегии (1797–1799), сенатор.

1390

AML (оригиналы); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 127 v. — 128 r., 38 r. (копии ХІХ в.).

1391

AML; Lettres. P. 105–106.

1392

AML.

1393

DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 266 v. (копия). Город Бендеры был взят русскими войсками 4(15) ноября 1789 г.

1394

РНБ. Ф. 991. Д. 745. Л. 322–323 (автограф с собственноручной подписью).

1395

С момента первого приезда принца де Линя в Россию.

1396

Неустановленное лицо, очевидно, медик и натуралист английского или американского происхождения.

1397

3 Цар. 4:33.

1398

Вдовствующая императрица Мария Федоровна и императрица Елизавета Алексеевна, супруга Александра І.

1399

РНБ. Ф. 991. Д. 745. Л. 324–325 (автограф с собственноручной подписью).

1400

В 1772 г. Людовико Гонзага, маркиз ди Кастильоне, венецианский патриций, подписал отказ от всех притязаний рода Гонзага на свои владения в обмен на ежегодный пенсион в 20 000 флоринов от императрицы Марии-Терезии. Однако это соглашение было опротестовано другими членами семьи, в том числе Иосифом II Людовико Гонзага, маркизом ди Кастильоне (1761–1818), претендовавшим на статус единственного наследника рода Гонзага. В 1783 г. Людовико Гонзага поступил на российскую службу в чине полковника. Был женат вторым браком на принцессе Евфросинии Магдалене Юлиане Эстерхази и имел от нее троих сыновей.

1401

Mélanges. 1801. T. XXIV (1801). P. 18–19.

1402

Mélanges. 1801. T. XXIV. P. 27; 2‐й вар.: Lettres. P. 124.

1403

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 61 доп. Л. 1 (автограф с собственноручной подписью).

1404

В оригинале латиницей — «izwoschik».

1405

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 1–1 об. (автограф с собственноручной подписью).

1406

AML, I, 65 (собственноручная подпись, печать из красного сургуча с гербом, на конверте адрес: генерал-фельдцейхмейстеру принцу де Линю / в русскую армию); АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2042. Л. 16–16 об. (черновик); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 156 r. (копия XIX в.).

1407

Граф Иван Петрович Салтыков (1730–1806), генерал-аншеф.

1408

Принц Юзеф Антоний Понятовский (1763–1813), в январе 1788 г. — подполковник австрийской армии.

1409

В деревне Парафеевка размещалась ставка резервной украинской армии под командованием фельдмаршала Румянцева.

1410

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2044. Л. 2–2 об. (автограф с подписью).

1411

Барон Иоганн фон Герберт-Раткель.

1412

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 3, 4 об. (сургучная печать, автограф с подписью).

1413

AML, I, 70 (подписанное письмо, постскриптум на отдельном лист другим почерком); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 157 r. — 158 r. (копия XIX в.); АВПРИ. Ф. 89. Оп. 2. Д. 2042. Л. 2.

1414

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 2. Д. 2030. Л. 5 (автограф с подписью).

1415

Князь Григорий Семенович Волконский (1742–1824), во время Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. генерал-поручик, командующий 1‐й дивизией в составе армии П. А. Румянцева.

1416

AML, I, 77 (подписанное письмо); AML, I, 84 (переводы на французский писем Румянцева к Потемкину от 22 апреля 1788 г. и Потемкина к Румянцеву от 1 мая 1788 г.); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 158 r. — 159 r. (копия XIX в.).

1417

AML, II, 93 (собственноручная подпись, формула вежливости записана другим почерком); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 162 r. — 164 r. (копия XIX в.); АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2042. Л. 17–18 об.

1418

Михаэль фон Фабри (1739–1809), полковник, после 1788 г. генерал-майор (фельдмаршал-лейтенант) австрийских войск, кавалер ордена Марии-Терезии (1790). Служил в армии принца Кобургского. В мае 1788 г. его отряд перехватил турецкий транспорт, направленный для снабжения Хотина (Екатерина II и Потемкин. С. 224, 820).

1419

Немиров, как и Липовец, — небольшой город в Винницкой области Украины.

1420

AML, I, 88 (письмо с подписью, слово «insula» (остров) написано рукой П. А. Румянцева); AML, I, 88 bis (копия со вторым постскриптумом, идентичным тому, что содержится в письме от 7(18) марта, и датированным «Липовцы, … мая 1788»); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 160 r. — 62 r. (копия XIX в.).

1421

В Османской империи — военные укрепления с прилегающими к ним территориями, составляющие особую административную единицу и подчиненные непосредственно османской администрации. Хотинская райя была учреждена в начале XVIII в., в 1812 г. ее часть отошла России (см.: Leanca G. Velléités impériales, occupations militaires et modernité: les principautés de Moldavie et de Valachie à la veille de la construction nationale // Analele UAIC. Historie. T. LX. Iaşi, 2014. P. 415).

1422

Возможно, родственник фельдмаршала-лейтенанта Михаила Микашиновича (Микасиновича).

1423

Князь Потемкин.

1424

Флот капудан-паши (адмирала Гази Хасана-паши), состоявший из 93 кораблей, прибыл в Очаков 20(31) мая 1788 г. Затем флот вернулся 29 июля (9 августа) 1788 г. и оставался в Очакове до октября месяца.

1425

Капитан 2‐го ранга Христиан Иванович (Иоганн Рейнгольд) фон дер Остен-Сакен подорвал свой корабль 20(31) мая 1788 г. (Екатерина II и Потемкин. С. 824).

1426

В марбахской копии на этом месте стоит латинская формула «ut in latus» («в сторону», f. 7 v.). См. также в письме П. А. Румянцева принцу де Линю от 13(24) октября 1788 г.

1427

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 11–12 об. (автограф с подписью).

1428

Шахбаз Гирей (1731–1793).

1429

Николай Маврогени (ок. 1735–1790), драгоман османского флота, господарь Валахии (март 1786 — июнь 1790), казнен через отсечение головы по приказу султана Селима III в сентябре 1790 г.

1430

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 13–13 об. (автограф с подписью).

1431

Барон Габриель Антон Сплени фон Михальди (см. прим. 3 на с. 411), генерал-губернатор Буковины (1774–1778), фельдмаршал-лейтенант. Отличился при взятии Ясс в сентябре 1788 г.

1432

Курган у слияния рек Прут и Серет, где 17(28) июня 1770 г. фельдмаршал Румянцев одержал победу над турками.

1433

AML, II, 142 (письмо с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 164 r. — 166 v. (копия XIX в.); АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2042. Л. 4–6.

1434

Молдавская деревня на правом берегу реки Прут, недалеко от Ясс, совр. Цуцора. В 1620 г. турки одержали там победу над польскими войсками.

1435

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 14 (автограф с собственноручной подписью).

1436

Барон Карл фон Мак (1752–1828), австрийский фельдмаршал-лейтенант (Fragments de l’histoire de ma vie. T. I. P. 271, 276, 373, 448; T. II. P. 313, 315, 544).

1437

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 15–16 об. (автограф с собственноручной подписью).

1438

Город неподалеку от Ясс.

1439

AML, II, 146 (письмо с подписью, к которому приложено письмо принца Кобургского графу Румянцеву от 12(23) октября); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 166 v. — 168 r. (копия XIX в.); АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2042. Л. 6–7 (копия).

1440

В условиях капитуляции Хотина упоминаются «комендант Осман-паша и паша Богу Друру Оглу Ахмет-паша» (Mélanges. 1801. T. XXIV. P. 164).

1441

Со стороны (лат.).

1442

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 8 (автограф с собственноручной подписью).

1443

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 19–20 (автограф с собственноручной подписью).

1444

28 октября (8 ноября) — день поминовения св. Димитрия Солунского.

1445

AML, II, 148 (письмо с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 174 v. — 176 r. (копия XIX в.); АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2042. Л. 7–8 об.

1446

Андреас Карацай (1744–1808), до 1789 г. барон и полковник австрийской армии. В 1789 г. он отличился в битвах при Фокшанах и Рымнике, был произведен в генерал-майоры, затем в генералы от кавалерии и возведен в графское достоинство, а также награжден орденом святой Марии-Терезы (Суворов. С. 598).

1447

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 9–10 (автограф с собственноручной подписью).

1448

Майор Вильгельм Фишер фон Эренбах, в 1789 г. произведен в полковники и удостоен ордена Марии-Терезии, глава канцелярии принца Кобургского (Суворов. С. 187, 598).

1449

AML, II, 149 (письмо с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 176 r. — v. (копия XIX в.); АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2042. Л. 8 об. — 9. Копия АВПРИ содержит стилистические разночтения: «Чрезвычайно любезные строки, полученные намедни мной от Вашей Светлости, усиливают удовольствие от известий, коих они стали следствием…»

1450

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 21–21 об. (автограф с собственноручной подписью).

1451

AML, II, 159 (письмо с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 176 v. — 177r. (копия XIX в.).

1452

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 22 (автограф с подписью).

1453

К письму приложено послание императора Иосифа II принцу де Линю из Опово от 25 октября 1788 г.

1454

Николай Маврогени.

1455

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 23–23 об. (автограф с собственноручной подписью). 10 ноября 1788 г. приходилось на понедельник.

1456

AML, II, 159 (письмо с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 168 r. — v. (копия XIX в.).

1457

AML, II, 160 (письмо с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 168 v. — 169 v. (копия XIX в.); АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2042. Л. 9–9 об. Копия АВПРИ, датированная 8(19) ноября 1788 г., содержит разночтения: «Хотя я и привык по необходимости сносить переменчивую и суровую погоду сей поры, все же сегодняшнее ненастье вывело меня из терпения».

1458

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 24 (автограф с собственноручной подписью).

1459

В 1788 г. отряд полковника Фабри завладел Яссами, но вскоре покинул город, опасаясь турок (Екатерина II и Потемкин. С. 820).

1460

Барон Франц Леопольд фон Мецбург (1746–1789), консул императора в Валахии и Молдавии.

1461

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 6 (автограф с подписью). Если письмо датировано по григорианскому календарю, то «суббота 22» соответствует 22 ноября 1788 г., а если по юлианскому, то 22 июля (2 августа) 1788 г., но в это время Линь еще не прибыл в Яссы.

1462

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 7 (автограф с подписью).

1463

Несомненно, родственник графа, затем принца Франца Фердинанда фон Траутмансдорф-Вейнсберга. Возможно, речь идет о майоре графе Фридрихе Траутмансдорф-Вейнсберге (ум. 1800): см.: DBI. VIII. 5944.

1464

Жуан Карлуш Браганса и Линь, герцог де Лафойнш (см. прим. 1, с. 99).

1465

Мануэль Игнасио Мартинс Памплона Кортереаль, первый граф Субсера (1760–1832), португальский государственный советник, генерал-лейтенант, военный министр. Во время Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. служил в российских войсках в качестве волонтера, принимал участие в осаде Очакова, отличился при взятии Измаила.

1466

AML, II, 161 (письмо с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 169 v. — 170 v. (копия XIX в.); АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2042. Л. 9 об. — 10 об.

1467

AML, II, 163 (письмо с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 170 v.–171 r. (копия XIX в.); АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2042. Л. 10 об.

1468

AML, II, 166 (письмо с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 171 v.–172 r. (копия XIX в.).

1469

AML, II, 167 (письмо с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 172 r.–173 v. (копия XIX в.). АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2042. Л. 11–12 об. Копия АВПРИ, датированная 19(30) ноября 1788 г., содержит стилистические разночтения: «Несравненные строки Вашей Светлости живо тронули меня. Напрасно старался бы я высказать Вам, сколь чувствительна для меня наша разлука. Словом, все сложилось так, чтобы сделать мои сожаления еще более жгучими».

1470

Князь Потемкин упоминает Родригеса среди прочих иноземных офицеров на русской службе в письме Екатерине II из Бендер от 3(14) августа 1790 г. (Екатерина II и Потемкин. С. 424, 919–920).

1471

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 2030. Л. 25–26 (автограф с собственноручной подписью).

1472

Иосиф IІ принцу де Линю, Земун, 16 ноября 1788 г. (DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 237 r., v. (копия XIX в.)).

1473

Граф Эвальд Фридрих фон Герцберг (1725–1795), прусский министр военных дел.

1474

AML, II, 169 (письмо с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 171 r., v (копия XIX в.).

1475

AML, II, 177 (письмо с подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 177 v. — 178 r. (копия XIX в.).

1476

Mélanges. 1801. T. XXIV. P. 175–176. Оригинал отсутствует.

1477

Ibid. P. 177–179. Оригинал отсутствует.

1478

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Ед. хр. 2030. Л. 2; копия. Датировано на основании даты назначения барона Иоганна фон Герберта-Раткеля в русскую армию (см. переписку принца де Линя с маршалом П. А. Румянцевым).

1479

«À Mme de Samoilow, au moment de la quitter pour aller au siège d’Oczakow»; «À Madame de Samoïloff au fort d’Elisabeth-Gorod» // Mélanges. 1796. Т. XIII. P. 349–350; 1801. T. XXI. P. 295–297.

1480

Fragments de l’histoire de ma vie. Т. I. P. 240. Письмо, видимо, отредактировано для включения в мемуары.

1481

Mémoires du comte Roger de Damas (1787–1806) / Éd. J. Rambaud et L. Pingaud. Paris, 1912. T. I. P. 66, 72. Преамбула А. Ф. Строева.

1482

Marbach, DLA, Archives Cotta, Ms IV. F. 267 v. (копия XIX в.). Датировка следует из рассказа о взятии Очакова 6(17) декабря 1788 г. Копия содержит орфографические ошибки и синтаксические неувязки.

1483

Г. А. Потемкин.

1484

В сентябре принц Нассау-Зиген предложил высадить десант и захватить с моря батарею Гасана-паши.

1485

Вероятно, Ксенофонт Иванович Селунский (1768–1847), командир отряда волонтеров, полковник (1804).

1486

Граф Петер-Людвиг (Петр Алексеевич) фон дер Пален, генерал-майор; во время штурма Очакова командовал колонной правого крыла и был награжден орденом Св. Георгия III степени.

1487

Замок-крепость Гасана-паши.

1488

Бригадир Сергей Лаврентьевич Львов (1740–1812), любимец Г. А. Потемкина. Во время штурма Очакова командовал первой частью второй колонны правого крыла. Генерал-майор (1789), флигель-адъютант императрицы (1790), генерал от инфантерии (1800). Во время штурма Измаила (1790) был тяжело ранен.

1489

Принц Виктор-Амадей Ангальт-Бернбург-Шаумбург-Хоймский, генерал-поручик русской армии. Командовал колоннами правого крыла.

1490

Графиня Диана-Аделаида де Симиан (1761–1835), сестра Роже де Дамаса. Овдовела в 1787 г. Внучатая племянница Эмили дю Шатле, унаследовала замок Сире.

1491

Герцог Луи Мари Флоран дю Шатле (1727–1793, гильотинирован), дядя графини де Симиан, которую он удочерил. Владелец замка Сире. Военный и дипломат, посол в Вене, затем в Лондоне. 29 ноября 1788 г. назначен полковником королевской гвардии.

1492

AML, II, 190 (автограф с подписью); Marbach, DLA, Archives Cotta, Ms IV. F. 268 (копия XIX в.).

1493

Имеется в виду взятие Измаила 11(22) декабря 1790 г.

1494

Барон К. Я. Бюлер (см. прим. 2 на с. 422).

1495

После победы, одержанной А. В. Суворовым 11(22) сентября 1789 г. на реке Рымник, город Бендеры сдался Г. И. Потемкину.

1496

П. А. Румянцев.

1497

В 1788 г. Шарль де Линь отличился при взятии турецкой крепости Шабач в окрестностях Белграда. По свидетельству генерала Ланжерона, узнав об этом, Линь выскочил из палатки в одной рубашке и как сумасшедший бегал по военному лагерю, крича «Шарль! Шарль!».

1498

Ордин К. Ф. Спренгтпортен, герой Финляндии // Русский архив. 1887. Т. IV. С. 470–502; Watzlawick H. A companion in exile: general Sprengtporten // Casanova Gleanings. 1978. Т. XXI. P. 47–54; Leeflang M., Stroev A., Watzlawick H. Casanova et Sprengtporten, leur correspondance // L’intermédiaire des casanovistes. 1993. P. 1–19.

1499

Mémoires. P. 664.

1500

Первые пять томов «Смеси» вышли в 1795 г. У принца де Линя мелкий почерк.

1501

РНБ. Ф. 732 (Спренгтпортен). Т. 10. Л. 26.

1502

MARR 13. S. 5. (Архив Казановы в Духцове).

1503

MARR 13. S. 6.

1504

Врач в Теплице (ум. 1818).

1505

Граф Йозеф Карл фон Вальдштейн (1755–1814), стольник Богемии, владелец замка в Духцове, где он приютил Казанову, дав ему место библиотекаря. Племянник принца де Линя, сын его свояченицы Марии, урожденной принцессы Лихтенштейн (1738–1814).

1506

Coup d’œil sur Belœil et une grande partie des jardins de l’Europe // Mélanges. 1795. T. VIII–IX. cf. Coup d’œil sur Belœil. P. 40; Casanova de Seingalt J. J. Quelques remarques au sujet du Coup d’œil sur Belœil / Éd. F. Hellens. Liège, 1962.

1507

Дочь принца де Линя Мария-Кристина.

1508

Casanova Gleanings. 1977. Т. XX. P. 18, 21.

1509

РНБ. Ф. 732 (Спренгтпортен). Т. 6. Л. 137–138 (черновик). Почерк читается с трудом.

1510

Прозвище одного из кучеров принца де Линя.

1511

Лев Александрович Нарышкин.

1512

Петр Кириллович Разумовский (1751–1823), генерал-майор (1780), генерал-лейтенант (1789), произведен Павлом I в сенаторы и действительные тайные советники; обер-камергер (1814), масон. У него были лишь внебрачные дети: по данным РБС — сын Николай Николаевич Оржицкий (1796–1861), будущий декабрист; по данным А. А. Васильчикова — три дочери, вышедшие замуж за Оржицкого, Пистолькорса и Крюковского (см.: Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. Т. 2. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1880. С. 148–151; Серков. С. 683).

1513

Возможно, имеется в виду Анна Никитична Нарышкина, урожденная Румянцева (1730–1820), дочь генерал-майора Никиты Ивановича Румянцева и его супруги Марии Васильевны, урожденной княжны Мещерской, вдова сенатора Александра Александровича Нарышкина (1726–1795), обер-гофмаршала и обер-шенка (1762).

1514

Vienne, Kriegsarchiv, AFA 1788. K. 853–XVIII. № 43.

1515

Записки графа Рибопьера // Русский архив. 1877. № 4. С. 491.

1516

Суворов, получив публичный выговор от Потемкина, 2(13) августа 1788 г. подал рапорт с просьбой уехать в Кинбурн под предлогом ранения (Суворов. С. 165, 581–582).

1517

Fragments de l’histoire de ma vie. 23e cahier. T. I. P. 230–231.

1518

Шарль де Линь А. В. Суворову, Измаил, 15(26) декабря 1790 г. РНБ. Ф. 757 (Суворов). Т. 8. Л. 2.

1519

Письма, мысли и избранные творения принца де Линя, изданные баронессою Стаэль Голстейн и г-м Пропиаком. Ч. 8. М.: Типография С. Селивановского, 1809. С. 133. (Пер. С. Немирова, оригинал не найден.) Принц де Линь поздравляет Суворова с победой при Рымнике 11(22) сентября 1789 г., когда русско-австрийские войска разбили вчетверо превосходившую их армию великого визиря Юсуфа-паши.

1520

Александр Великий, сын Филиппа Македонского.

1521

Карл XII (1682–1718), король Швеции (1697).

1522

Пьер Тейар де Баяр (ок. 1473–1524), прозванный «рыцарем без страха и упрека».

1523

Блез де Лассеран-Массенкон, сеньор де Монлюк (1501–1577), маршал Франции (1574).

1524

Это тактическое новшество, которое Суворов проповедовал и настоятельно рекомендовал австрийцам, помогло ему разбить турок при Фокшанах и Рымнике. Обмен шутливыми письмами служит средством пропаганды новых военных теорий.

1525

Имеются в виду Екатерина IІ и Иосиф IІ.

1526

Письма, мысли и избранные творения принца де Линя. С. 134–135. Переиздание: Суворов. С. 192–193.

1527

Суворов подразумевает отвоевание и восстановление Византии, захваченной турками 29 мая 1453 г., и потому упоминает последнего басилевса, Константина XI Палеолога, погибшего в сражении.

1528

Имеются в виду Екатерина IІ, Иосиф IІ и его сестра, Мария-Антуанетта, королева Франции.

1529

Возможно, намек на революцию в австрийских Нидерландах (1787–1789), в которой принц де Линь отказался участвовать. См.: Vercruysse J. Le prince de Ligne et la révolution belgique 1787–1790 // Nouvelles annales Prince de Ligne. 1990. Vol. V. P. 19–100.

1530

Русский архив. 1874. Кн. 2. С. 548–549 (публикация сделана по копии, переданной в журнал М. Ф. Шугуровым).

1531

Людовик II Бурбон, принц де Конде (1621–1686), первый принц крови, французский полководец.

1532

Густав II Адольф (1594–1632), король Швеции (с 1611 г.).

1533

Принц Евгений Савойский (1663–1736), фельдмаршал австрийской армии.

1534

Имеется в виду собор Святой Софии.

1535

AML, II, 229 (автограф с собственноручной подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 217 r.–218 r. (копия XIX в.). APL. 1926. T. VII. P. 172 (с ошибками).

1536

AML, II, 229 (автограф с собственноручной подписью); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 217 r.–218 r. (копия XIX в.); APL. 1926. T. VII. P. 172 (с ошибками).

1537

После взятия Варшавы Суворов получил от Екатерины II фельдмаршальский жезл, алмазный бант к шляпе и 7 тысяч душ крепостных мужского пола в имении Кобринский Ключ; от прусского короля — орден Красного Орла и орден Большого Черного Орла; от императора — его портрет, украшенный брильянтами.

1538

Имеются в виду французы.

1539

Намек на вторжение в январе 1795 г. в Республику Соединенных провинций французской революционной армии.

1540

Барон Людвиг Фридрих Готлиб фон Эльснер (1770–1832), австриец по происхождению, служил в Пруссии, Польше и затем России (1795), преподаватель кадетского корпуса в Шклове, майор (1799), профессор Дерптского университета (1802–1812), полковник (1813), профессор Царскосельского лицея (1816–1820), генерал-майор (1821), руководитель Главного инженерного училища в Санкт-Петербурге (1828–1832), масон (РБС. Т. XXIV. Щапов — Юшневский. С. 220–222; Серков. С. 925–926).

1541

AML, II, 231 (собственноручное письмо); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 219 r. (копия XIX в., ошибка в датировке — 5/12); APL. 1926. T. VII. P. 173 (с ошибками).

1542

Немецкий офицер на российской службе. В 1798 г. майор фон Ваде обратился с просьбой к Суворову пожаловать ему 60 крестьян.

1543

В апреле 1795 г. в Базеле был подписан мирный договор между Францией и Пруссией.

1544

Возможно, намек на Германа I Биллунга (915/920–973), маркграфа (953), герцога Саксонии (962).

1545

AML, II, 232 (собственноручное письмо); DLA. Archives Cotta. Ms IV. F. 219 v. — 220 r. (копия XIX в.); APL. 1926. T. VII. P. 174–175 (с ошибками).

1546

Возможно, Иван Юрьевич Броун (см. прим. 3, с. 405), внук Петра Петровича Ласси (1678–1751), генерал-фельдмаршала российских войск (1736), имевшего двух сыновей: фельдмаршала австрийских войск графа Франца Морица Ласси (1725–1801) и Морица (Бориса Петровича) Ласси (1737–1820), служившего России с 1762 г. (РБС. Т. X. Лабзина — Лященко. С. 79–80).

1547

Старина и новизна. 1905. Кн. 9. С. 308–309 (перевод графини Е. П. Шереметьевой; оригинал не найден). Переиздание: Суворов. С. 686.

1548

Там же. С. 309 (перевод графини Е. П. Шереметьевой; оригинал не найден). Переиздание: Суворов. С. 316.

1549

То есть ирландец — Ласси или Броун (см. прим. 4, с. 507).

1550

Старина и новизна. 1905. Кн. 9. С. 309–310 (перевод графини Е. П. Шереметьевой; оригинал не найден). Русская публикация датирует письмо 1796 г., однако в этом году Суворов отличий не получал. Оно написано после 1794 г., когда Суворов стал фельдмаршалом. Вероятно, речь идет о награждении Суворова большим крестом австрийского военного ордена Марии-Терезии 12 октября 1799 г. Принц де Линь получил этот орден 12 октября 1789 г.

1551

Ouvarov S. Études de philologie et de critique. Saint-Pétersbourg, 1843. P. 355–372 (2е изд.: Paris, 1844).

1552

Имеется в виду принц Луи де Линь (1766–1813), живший в Белёе, поместье своего отца в Бельгии.

1553

У принца было три дочери: Мария-Кристина (1757–1830), ставшая в 1775 г. супругой принца Иоганна фон Клари-Альдрингена, Евфимия, по прозвищу Фефе (1773–1834), вышедшая в 1798 г. замуж за графа Иоганна Палффи, и Флора (1775–1851), впоследствии супруга барона Рабана фон Шпигеля.

1554

Маркиз Шарль-Франсуа де Бонне (1750–1825), председатель Национального собрания в апреле и июле 1790 г. С 1792 г. находился в эмиграции. Пэр Франции с 1815 г.

1555

Жак Неккер (1732–1804), уроженец Женевы, отец Ж. де Сталь, министр финансов Франции, чья отставка послужила одним из поводов для начала Французской революции.

1556

Сюзанна Неккер (1737–1794) — жена Ж. Неккера, хозяйка салона, писательница, мать Ж. де Сталь.

1557

Анна-Луиза-Жермена Неккер стала в 1786 г. супругой барона Эрика Магнуса Сталь-Гольштейна (1749–1802), полномочного министра, затем посла Швеции во Франции.

1558

Принц Огюст-Мари-Ремон д’Аренберг (1753–1833), австрийский подданный, принимал участие в Войне за независимость США, во Французской революции, в борьбе за независимость Бельгии.

1559

Граф Иоганн-Людвиг фон Кобенцль (1753–1809), посланник, затем посол Священной Римской империи в России (1779–1800), член дипломатической миссии в Париже (1797, 1800–1801). Послом Священной Римской империи во Франции в 1801–1805 гг. был его двоюродный брат Иоганн-Филипп фон Кобенцль.

1560

Анна-Шарлотта-Александрина де Тьенн, графиня де Румбеке.

1561

Артур Потоцкий (1787–1832), сын писателя Яна Потоцкого.

1562

Драма (лирические сцены), созданная в ноябре 1805 г.

1563

Жена Авраама Сарра велела ему прогнать служанку Агарь, которая родила от него сына (Быт. 21:10). Принц де Линь намекает на Наполеона, изгнавшего Ж. де Сталь из Франции.

1564

Этот контракт не обнаружен. Издателями сочинений принца де Линя были братья Вальтеры: Конрад-Саломон (1736–1805) и Георг-Фридрих (ок. 1760–1825), в 1808 г. продавший свое издательство Жоржу Морису (ок. 1785–1845).

1565

Mélanges militaires, littéraires et sentimentaires. A mon Refuge près de Vienne et se vend à Dresde chez les Frères Walther, 1795–1811.

1566

Lettres et pensées du maréchal prince de Ligne / Publiées par Mad. la Baronne de Staël Holstein. Genève; Paris: J. J. Paschoud, 1809.

1567

Этьен-Франсуа, герцог де Шуазель и герцог д’Амбуаз (1719–1785), государственный деятель, глава французской дипломатии в эпоху царствования Людовика XV.

1568

Жанна Бекю, графиня Дюбарри (1743–1793), фаворитка Людовика XV с 1768 г.

1569

Эти последние письма обращены к графу Л.-Ф. де Сегюру.

1570

Барон Эрнст Гидеон фон Лаудон и граф Франц Мориц фон Ласси — прославленные австрийские военачальники времен Семилетней войны.

1571

«Где бы ни рушилось, линия всегда пряма» (лат.).

1572

Измаил, сын Авраама и Агари, по преданию, был предком арабов, мусульман, как и турок, возничий принца де Линя, тогда как внук Авраама и Сарры Иаков, которому было дано имя Израиль после его борьбы с ангелом, считается предком евреев.

1573

«Взятие Аннонсиада» (1789) — ироикомическая поэма маркиза де Бонне, посвященная занятию в 1789 г. революционными войсками женского монастыря Аннонсиад.

1574

В битве при Жемаппе на территории современной Бельгии революционные войска Франции 6 ноября 1793 г. одержали победу над австрийской армией под командованием принца Альберта Саксен-Тешенского.

1575

Восставшие действительно обратились к принцу де Линю в силу его широкой популярности с просьбой их возглавить, однако тот, сохраняя верность императору, ответил отказом.

1576

Мари-Луиза (Мария-Людовика; 1788–1816), дочь эрцгерцога Фердинанда Габсбургского, герцога Моденского, в 1808 г. стала третьей супругой бывшего императора Священной Римской империи Франца II, впоследствии императора Австрии Франца I.

1577

Луиза-Жюльетта-Констанс де Роган-Рошфор, графиня де Брионн (1734–1815), супруга с 1748 г. Луи-Шарля Лотарингского, принца де Ламбеска, графа де Брионна, обер-шталмейстера Франции.

1578

Имеется в виду Генрих де Гиз по прозвищу Меченый (1550–1588).

1579

Гостиной с овальным окном называлась комната в Версале, ведущая в малые покои короля.

1580

Шарль-Эжен, принц Лотарингский (1751–1825), в обиходе принц де Ламбеск, конюший, полковник.

1581

Во время войны за австрийское наследство французские войска под командованием маршала Морица Саксонского одержали победы над англичанами при Фонтенуа (1745) и при Лаффельдте (1747).

1582

Мари-Анна де Нель, маркиза де Турнель, герцогиня де Шатору (1717–1744), фаворитка Людовика XV.

1583

Антуан-Поль-Жак, герцог де Лавогюйон, принц де Каранси (1696–1772), генерал-лейтенант, гувернер сыновей Людовика XV.

1584

Имеется в виду Людовик-Фердинанд, старший сын короля Людовика XV (1729–1765). Герцог де Шуазель, враждебно настроенный по отношению к госпоже Дюбарри, официально представленный королевскому двору в 1769 г., в следующем году был отправлен в отставку.

1585

Беатрис де Шуазель-Стенвиль, герцогиня де Грамон (1729–1794), сестра герцога де Шуазеля, который хотел, чтобы она стала фавориткой короля после смерти госпожи де Помпадур.

1586

Паньé (фр. panier, корзина) — каркас из ивовых или стальных прутьев или из пластин китового уса для придания пышности женской юбке. В Германии и в России подобные каркасы назывались фижмами.

1587

Анна-Маргерит-Габриэль де Бово-Краон, герцогиня де Мирпуа (1707–1792), супруга маршала Франции Гастона-Шарля де Леви-Ломаня, герцога де Мирпуа, подруга госпожи де Помпадур и госпожи Дюбарри.

1588

Луи-Франсуа-Арман де Виньро дю Плесси, герцог де Ришелье (1696–1788), маршал, ставший одним из олицетворений Франции Старого режима.

1589

Имеется в виду лента ордена Святого Духа.

1590

«Роберт-дьявол» (1831), опера Джакомо Мейербера, либретто Эжена Скриба и Жермена Делавиня.

1591

Луи-Антуан-Анри де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский (1772–1804) тайно женился в 1804 г. на Шарлотте де Роган-Рошфор (1767–1841).

1592

В действительности принц де Линь умер 13 декабря 1814 г.

1593

Уваров С. С. Mélanges sur Vienne. ОПИ ГИМ. Ф. 17 (Уваров). Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 13–91 об. Приводятся только фрагменты, в которых упоминается принц де Линь.

1594

Там же. Л. 14.

1595

Там же. Л. 15–15 об.

1596

Там же. Л. 20 об.

1597

Там же. Л. 21 об.

1598

Там же. Л. 46 об.

1599

Стихотворение Вольтера (1736), воспевающее радости светской жизни.

1600

Там же. Л. 53 об.

1601

Барон Пьер-Жозеф-Виктор де Безенваль де Брюнштадт (1721–1791) — швейцарец, участник военной кампании Франции в Богемии (1748), а также Семилетней войны, где он был адъютантом герцога Орлеанского, затем — последний командир швейцарской гвардии во Франции. Один из излюбленных сотрапезников Марии-Антуанетты, член «Общества Королевы», писатель и мемуарист.

1602

Бал устраивался в Парижской опере во время карнавала, предшествующего Великому посту.

1603

Там же. Л. 55.

1604

Там же. Л. 73 об. — 74.

1605

Там же. Л. 74.

1606

Там же. Л. 91 об.

1607

ОПИ ГИМ. Ф. 17 (Уваров). Оп. 1. Ед. хр. 93. Л. 194–195 (сложено как письмо). Стихотворение является пастишем поэмы Вольтера «Россиянин в Париже» (1760): «Гиперборейские моря остались ныне / Вдали, Вы хладные пересекли пустыни… — Когда изменятся они, тогда вернусь» (пер. Е. П. Гречаной).

1608

Вольтер в поэме «Россиянин в Париже» осмеивает современное ему состояние Франции.

1609

«С Людовиком средь роз в то время танцевали / Игривая Буйон, прелестная Немур» (Вольтер. «Россиянин в Париже» (пер. Е. П. Гречаной). Мари-Анна Манчини, герцогиня де Буйон (1649–1714), племянница Мазарини, и Мария Орлеанская де Лонгвиль, герцогиня де Немур (1625–1707) — известные красавицы.

1610

Жак де Бон, барон де Самблансе (ок. 1445–1527), суперинтендант финансов Франциска I. Был судим по обвинению в нежелании финансировать армию и повешен.

1611

Мария Стюарт (1542–1587), супруга Франциска II.

1612

Габриэль де Лорж, граф де Монтгомери (1530–1574) во время турнира смертельно ранил Генриха II.

1613

В 1672 г. во время войны Франции с Голландией командующий французской армией Арман де Грамон, граф де Гиш (1638–1673), не найдя брода для переправы через Рейн, первым бросился вплавь на глазах Людовика XIV, за ним последовали остальные войска и одержали победу.

1614

Антонен-Номпар де Комон, герцог де Лозен (1633–1723), одно время фаворит Людовика XIV, предмет любви его кузины, герцогини де Монпансье. Франсуа-Рене-Креспен дю Бек, маркиз де Вард (1621–1688) прославился своими любовными авантюрами.

1615

Франсуа-Жозеф де Лагранж-Шансель (1677–1758), автор «Филиппик, с приложением познавательных примечаний» (дата создания неизвестна), направленных против регента Филиппа Орлеанского.

1616

В битве при Фонтенуа (1745) французская армия одержала победу в войне за австрийское наследство.

1617

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 1. Ед. хр. 207 об.

1618

Со стороны матери С. С. Уваров происходил из рода Головиных, среди которых были известные сподвижники Петра I.

1619

Строка в подлиннике не зарифмована.

1620

Иксион пытался соблазнить Геру, и Зевс подослал ему облако, принявшее ее вид.

1621

ОПИ ГИМ. Ф. 17 (Уваров). Оп. 1. Ед. хр. 93. Л. 193; Л. 202 (копия).

1622

ОПИ ГИМ. Ф. 17 (Уваров). Ед. хр. 125. Л. 13 об. — 14 об.

1623

Рукописный сборник мелких сочинений С. С. Уварова предваряется написанной его рукой пометой на французском языке: «Эта рукопись предназначалась для Ее Величества, покойной Императрицы Елизаветы [имеется в виду Елизавета Алексеевна] и была возвращена после ее смерти. Подаренная Кочубей [Мария Васильевна Кочубей, урожденная Васильчикова (1779–1844), жена канцлера В. П. Кочубея], была вновь возвращена после ее смерти. Дана моему сыну 15 января 1853 г.».

1624

ОПИ ГИМ. Ф. 17 (Уваров). Оп. 1. Ед. хр. 125. Л. 18–19 об.

1625

Аббат Гийом Амфри де Шолье (1639–1720) и маркиз Шарль-Огюст де Лафар (1644–1712), знаменитые в свое время представители легкой поэзии, были друзьями, и их стихотворения издавались под одной обложкой.

1626

ОПИ ГИМ. Ф. 17 (Уваров). Оп. 1. Ед. хр. 93. Л. 189.

1627

ОПИ ГИМ. Ф. 17 (Уваров). Оп. 1. Ед. хр. 93. Л. 196.

1628

Там же. Л. 197.

1629

Графиня Софья Замойская (урожд. Чарторыйская; 1778–1837) — дочь Адама Чарторыйского. В 1808 г. принц де Линь написал стихи для спектакля, данного в ее честь.

1630

ОПИ ГИМ. Ф. 17 (Уваров). Оп. 1. Ед. хр. 93. Л. 198.

1631

Имеется в виду Ф. Г. Головкин.

1632

Королем Корсики был в 1736 г. авантюрист барон Теодор-Этьен де Нейхофф.

1633

Хладная поселянка, Kalten (Kalte) Bäuerin — фригидная женщина.

1634

ОПИ ГИМ. Ф. 17 (Уваров). Оп. 1. Ед. хр. 93. Л. 199, 201 об.

1635

Так Линь пишет имя Суворова.

1636

Лицо неустановленное.

1637

ОПИ ГИМ. Ф. 17 (Уваров). Оп. 1. Ед. хр. 93. Л. 200.

1638

Вероятно, «Смесь» (Mélanges. 1808. T. XXXI), где помещены два стихотворения, адресованные Уварову.

1639

ОПИ ГИМ. Ф. 17 (Уваров). Оп. 1. Ед. хр. 93. Л. 206.

1640

Там же. Л. 208.

1641

Mélanges. 1797. T. XX. P. 237–256.

Content

Принц Шарль-Жозеф де Линь. Переписка с русскими корреспондентами

Жером Веркрюйс, Александр Строев «Будь Вы рядом, я бы не заставлял стенать ни печатный станок, ни читателей…» Предисловие к русскому изданию

«Надо писать и переписывать заново…»

«Моя русская родина»

Переписка принца де Линя с русскими корреспондентами

Александр I (1777–1825), император Всероссийский (с 1801 г.)

Куплеты принца де Линя на день рождения Его Величества Императора Всероссийского

Александр I принцу де Линю, Санкт-Петербург, 10(22) мая 1801 г.

Принц Виктор-Амадей Ангальт-Бернбург-Шаумбург-Хоймский (1744–1790)

Принц де Линь. Портреты

Принц де Линь. Письма о последней войне с турками

Граф Л. фон Кобенцль принцу де Линю, СПб., 12 мая 1788 г.

Принц Ангальтский принцу де Линю

Княгиня Екатерина Павловна Багратион (1783–1857)

Принц де Линь Е. П. Багратион

Князь Александр Михайлович Белосельский (1752–1809), с 1799 г. Белосельский-Белозерский

Принц де Линь А. М. Белосельскому, Вена, 22 марта 1792 г.

А. М. Белосельский. Послание принцу де Линю, 1799 г.

Александр-Луи Ле Фурнье де Варжемон (1756?–1821)

Принц де Линь виконту де Варжемону, б. г.

Принц де Линь графу де Варжемону, Теплице, 18-го

Княгиня Зинаида Александровна Волконская (1792–1862)

Принц де Линь. Послание (черновой вариант)

Принц де Линь. Послание (окончательный вариант)

Князь Григорий Семенович Волконский (1742–1824)

Г. С. Волконский принцу де Линю, Цецора, 14(25) ноября 1788 г.

Светлейший князь Дмитрий Владимирович Голицын (1771–1844)

Принц де Линь Д. В. Голицыну, б. г.

Принц де Линь Д. В. Голицыну, б. г.

Принц де Линь Д. В. Голицыну, б. г.

Граф Федор Гаврилович Головкин (1766–1823)

Стихи

Ф. Г. Головкин принцу де Линю

Ответ принца де Линя

Ф. Г. Головкин принцу де Линю

Принц де Линь. Ответ на прощальные стихи господина графа Головкина

Графу Головкину; прикреплено к его собранию стихов

Принц де Линь графу Федору Головкину

Фрагмент послания графу Федору Головкину в стихах и прозе

Письма

Ф. Г. Головкин принцу де Линю, б. г.

Принц де Линь Ф. Г. Головкину

Принц де Линь Ф. Г. Головкину

Принц де Линь Ф. Г. Головкину, б. г.

Барон Фридрих Мельхиор Гримм (1723–1807)

Принц де Линь Ф. М. Гримму, Москва, 3 июля 1787 г.

Принц де Линь Ф. М. Гримму, Москва, 3 июля 1787 г. (н. ст.)

Принц де Линь Ф. М. Гримму, Елисаветград, 16(27?) марта 1788 г.

Граф Роже де Дамас (1765–1823)

Принц де Линь Роже де Дамасу

Принц де Линь Роже де Дамасу

Принц де Линь Роже де Дамасу

Принц де Линь Роже де Дамасу, б. г.

Княгиня Екатерина Федоровна Долгорукая (Долгорукова, 1769–1849)

Е. Ф. Долгорукая С. С. Уварову, б. д.

Линь. Портреты

Портрет княгини Долгорукой

Аттестат добродетели, стойкости, ума и очарования, выданный самой прекрасной и любезной из женщин после 17 лет близкого общения . Исправленный черновой автограф

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 7 июля

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 25 июля

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 30 июля 1805 г.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 16 августа

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, вторник

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 13

Княгиня Е. Ф. Долгорукая принцу де Линю

Принц де Линь княгине Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь княгине Долгорукой, Вена, 20 апреля

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 8 августа

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 21 августа

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, суббота

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Вена, 20 ноября

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, б. д.

Екатерина II (1729–1796), урожденная София Фредерика Августа, принцесса Ангальт-Цербстская, императрица Всероссийская (с 1762 г.)

Портреты

Принц де Линь

Принц де Линь

Екатерина II.

Принц де Линь. Портрет покойной государыни Ее Величества Императрицы Всероссийской

Стихи

Буриме, великой государыне посвященные

К портрету Екатерины II

Письма

Принц де Линь Екатерине II

Екатерина II принцу де Линю

Принц де Линь Екатерине II, Брюссель, 15 февраля 1781 г.

Л. А. Нарышкин, обер-шталмейстер, принцу де Линю

Екатерина II принцу де Линю

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 12 февраля

Екатерина II принцу де Линю

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 14 апреля 1784 г.

Екатерина II принцу де Линю

Принц де Линь Екатерине II, Антверпен, 1 августа

Екатерина II принцу де Линю

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 15 февраля 1786 г.

Екатерина II принцу де Линю

Принц де Линь Екатерине II, Брюссель, 15 ноября 1786 г.

Екатерина II принцу де Линю, СПб., 2(13) декабря 1786 г

Екатерина II принцу де Линю

Принц де Линь Екатерине II, 29 мая

Екатерина II принцу де Линю, Царское Село, 12(23) июня 1788 г.

Принц де Линь Екатерине II, Яссы, 30 ноября 1788 г.

Екатерина II принцу де Линю, 2(13) декабря 1788 г.

Екатерина II принцу де Линю

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 18 сентября

Принц де Линь Екатерине II, Белград, 8 октября

Екатерина II принцу де Линю, СПб., 5(16) ноября 1789 г.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 12 марта 1790 г.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 25 апреля

Екатерина II принцу де Линю, Царское Село, 28 мая (8 июня) 1790 г.

Принц де Линь Екатерине II, Альт-Титшейн, 14 июля 1790 г.

Екатерина II принцу де Линю, Царское Село, 5(16) августа 1790 г.

Екатерина II принцу де Линю, СПб., 6(17) ноября 1790 г.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 16 марта 1791 г.

Екатерина II принцу де Линю, СПб., 24 марта (4 апреля) 1791 г.

Екатерина II принцу де Линю, Царское Село, 21 мая (1 июня) 1791 г.

Принц де Линь Екатерине II

Екатерина II принцу де Линю, Петергоф, 30 июня (11 июля) 1791 г.

Принц де Линь Екатерине II, Белёй, 1 сентября

Екатерина II принцу де Линю

Принц де Линь Екатерине II, 15

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 17 марта 1792 г.

Екатерина II принцу де Линю, 30 марта (10 апреля) 1792 г.

Принц де Линь Екатерине II, Леопольдсберг, 11 июня 1792 г.

Екатерина II принцу де Линю, 1(12) ноября 1792 г.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 15 декабря 1792 г.

Екатерина II принцу де Линю, 25 января (5 февраля) 1793 г.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 8 мая 1793 г.

Принц де Линь Екатерине II

Принц де Линь Екатерине II, Белёй, 26 сентября 1793 г.

Принц де Линь Екатерине II

Екатерина II принцу де Линю, 22 октября (2 ноября) 1793 г.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 25 февраля 1794 г.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 13 апреля

Екатерина II принцу де Линю, Царское Село, 3(14) июля 1795 г.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 22 октября 1795 г.

Принц де Линь Екатерине II, Вена, 28 апреля

Екатерина II принцу де Линю, СПб., 10(21) мая 1796 г.

ПРИЛОЖЕНИЕ

I. Письма принца де Линя к Екатерине II, оригиналы которых не сохранились в российских архивах

Принц де Линь Екатерине II . Копия письма недавно найденного, которое послал я императрице в Царском Селе из своей комнаты в ее

Принц де Линь Екатерине II, 21 февраля 1790 г.

Принц де Линь Екатерине II

Принц де Линь Екатерине II. Фрагмент другого письма 1792 года

Принц де Линь Екатерине II. Из Белёя, не помню какого года. Отправил я мое письмо императрице через князя Потемкина

Принц де Линь Екатерине II. Другой фрагмент письма, которое вручил я герцогу де Лавалю, когда он в Россию отправился

Принц де Линь Екатерине II

Принц де Линь Екатерине II

Принц де Линь Екатерине II . Копия последнего моего письма к Екатерине Великому за несколько дней до ее кончины

II

III. Разные документы

Паспорт

Стихи

Екатерина II Гримму

Письма

Екатерина II принцу Шарлю-Жозефу-Антуану де Линю

Принц Шарль-Жозеф-Антуан де Линь Екатерине II, Вена, 25 мая 1791 г.

Дополнения

IV. Dubia

Валериан Александрович Зубов (1771–1804), имперский граф (1793)

Принц де Линь

Платон Александрович Зубов (1767–1822), граф Священной Римской империи (1793), затем светлейший князь (1797)

Стихи

Князю Зубову, в ответ на его предложение прокатить меня в коляске

Подпись под портретом князя З.

Август Фридрих Фердинанд фон Коцебу (1761–1819)

Август фон Коцебу принцу де Линю

Баронесса Варвара-Юлиана (Юлия) Крюденер (1764–1824)

Юлия Крюденер принцу де Линю, Рига, 1 сентября 1804 г.

Юлия Крюденер принцу де Линю, Вюртемберг

Принц де Линь Юлии Крюденер

Князь Александр Борисович Куракин (1752–1818)

А. Б. Куракин принцу де Линю, Санкт-Петербург, 3(14) июля 1798 г.

Принц де Линь А. Б. Куракину, 5 сентября 1802 г.

Аркадий Иванович Морков (Марков, 1747–1827), имперский граф

Принц де Линь А. И. Моркову, Вена, 8 декабря 1795 г.

Павел I (1754–1801), император Всероссийский (с 1796 г.)

Принц де Линь. Воспоминания

Портрет

Принц де Линь князю фон Кауницу, Яссы, ноябрь 1788 г.

Письма

Павел I принцу де Линю, СПб., 1(11) января 1797 г.

Павел I принцу де Линю, Павловск, 2(13) июля 1798 г.

Принц де Линь Павлу I, Вена, 1 января 1800 г.

Григорий Александрович Потемкин, князь Таврический (1739–1791)

Памятная записка,

Князю Потемкину, зимой 1787/88 г., в Новой Сербии, в Елисаветграде

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, 6 декабря 1780 г.

Г. А. Потемкин принцу де Линю

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Брюссель, 15 февраля 1781 г.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Антверпен, 1 августа

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Белёй, 20 мая 1782 г.

Принц де Линь и его сын принц Шарль Г. А. Потемкину, б. д.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, 25 мая

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, 15 февраля

Принц де Линь Г. А. Потемкину, б. д.

Г. А. Потемкин принцу де Линю, Елисаветград, 2(13) мая 1788 г.

Г. А. Потемкин принцу де Линю, Елисаветград, 14(25) мая 1788 г.

Г. А. Потемкин принцу де Линю, в воскресенье вечером

Г. А. Потемкин принцу де Линю, б. м., 23 июля

Принц де Линь Г. А. Потемкину, 4(15) сентября 1788 г.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, 16(27) сентября 1788 г.

Г. А. Потемкин принцу де Линю, б. д.

Г. А. Потемкин принцу де Линю

Г. А. Потемкин принцу де Линю, Каушаны, 15(26) сентября

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, понедельник

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, 5‐е число

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, 18 декабря

Г. А. Потемкин принцу де Линю, б. д.

Г. А. Потемкин принцу де Линю, б. д.

Г. А. Потемкин принцу де Линю, б. д.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, 16 марта 1791 г.

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Вена, 28 апреля

Г. А. Потемкин принцу де Линю, 23 апреля (4 мая) 1791 г.

Карло Андреа (Карл Осипович) Поццо ди Борго (1764–1842), граф (с 1826)

Принц де Линь К. Поццо ди Борго, Теплице, 27

Принц де Линь К. Поццо ди Борго, Теплице, 6 октября

Граф Андрей Кириллович Разумовский (1752–1836)

Принц де Линь А. К. Разумовскому, Теплице, 9

Принц де Линь А. К. Разумовскому

Принц де Линь А. К. Разумовскому, Теплице, октябрь 1804 г.

Иосиф Михайлович де Рибас / Дерибас (дон Хосе де Рибас-и-Буйенс; 1749–1800)

Иосиф де Рибас принцу де Линю, Измаил, 19(30) декабря 1790 г.

Иосиф де Рибас принцу де Линю

Иосиф де Рибас принцу де Линю, Яссы, 12(23) января 1791 г.

Иосиф де Рибас принцу де Линю. Яссы, 12(23) февраля 1791 г.

Жан-Франсуа (Иван Степанович) де Рибопьер (1754–1790)

Жан-Франсуа де Рибопьер принцу де Линю

Граф Николай Петрович Румянцев (1754–1826)

Принц де Линь Н. П. Румянцеву, Вена, 26 мая 1810 г.

Принц де Линь Н. П. Румянцеву, Вена, 12 сентября 1813 г.

Граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский (1725–1796)

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Кременчуг, 16(27) июня 1787 г.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Елисаветград, 4(15) января 1788 г.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Парафеевка, 21 января (1 февраля) 1788 г.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Елисаветград, 17(28) февраля 1788 г.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Елисаветград, 11(22) марта

П. А. Румянцев принцу де Линю, Парафеевка, 7(18) марта 1788 г.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Елисаветград, 22 марта

П. А. Румянцев принцу де Линю, Парафеевка, 28 марта (8 апреля) 1788 г.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Липовец, 14(25) мая 1788 г.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Липовец

Принц де Линь П. А. Румянцеву, лагерь близ Очакова, 2(13?) октября 1788 г.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 9(20?) октября 1788 г.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 30 сентября (11 октября) 1788 г.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 13(24) октября 1788 г.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 13(24) октября 1788 г.

П. А. Румянцев принцу де Линю, лагерь в Цецоре, 13(24) октября 1788 г.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 25

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 15(26) октября

П. А. Румянцев принцу де Линю, лагерь в Цецоре, 15(26) октября 1788 г.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 27

П. А. Румянцев принцу де Линю, лагерь в Цецоре, 16(27) октября 1788 г.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 19(30) октября

П. А. Румянцев принцу де Линю, лагерь в Цецоре, 20(31) октября 1788 г.

Принц де Линь П. А. Румянцеву

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, понедельник

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 6(17) ноября 1788 г.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 10(21) ноября 1788 г.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 19

Принц де Линь П. А. Румянцеву, суббота 22

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, суббота 22

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 12(23) ноября 1788 г.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 14(25) ноября 1788 г.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 17(28) ноября 1788 г.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Цецора, 18(29) ноября 1788 г.

Принц де Линь П. А. Румянцеву, Яссы, 30 ноября

П. А. Румянцев принцу де Линю, Яссы, 27 ноября (8 декабря) 1788 г.

П. А. Румянцев принцу де Линю, Яссы, 7(18) февраля 1789 г.

Письма, сочиненные принцем де Линем для эпистолярных мемуаров «Реляция моей кампании 1788 года против турок» (1801)

Принц де Линь П. А. Румянцеву

Принц де Линь П. А. Румянцеву

Граф Иван Петрович Салтыков (1730–1805)

Принц де Линь И. П. Салтыкову, Елисаветград, 9(20?) марта

Александр Николаевич Самойлов (1744–1814), имперский граф (1793)

А. Н. Самойлов принцу де Линю

А. Н. Самойлов принцу де Линю, Бендеры, 16(27) декабря

Барон Георг Магнус Спренгтпортен (Егор Максимович Шпренгтпортен, 1740–1819)

Георг Магнус Спренгтпортен принцу де Линю, 1 января 1798 г.

Александр Васильевич Суворов (1730–1800)

Принц де Линь А. В. Суворову

А. В. Суворов принцу де Линю

Принц де Линь А. В. Суворову , 25 февраля 1791 г.

А. В. Суворов принцу де Линю, Варшава, 20(31) декабря 1794 г.

А. В. Суворов принцу де Линю, Варшава, 24 января (4 февраля) 1795 г.

А. В. Суворов принцу де Линю, Варшава, 1(12) мая 1795 г.

А. В. Суворов принцу де Линю, Варшава, 8(19) мая 1795 г.

Принц де Линь А. В. Суворову, Вена, 13 ноября 1796 г.

А. В. Суворов принцу де Линю, Тульчин, 25 декабря 1796 г. (5 января 1797 г.)

Принц де Линь А. В. Суворову

Граф Сергей Семенович Уваров (1786–1855)

Воспоминания

С. С. Уваров. Принц де Линь (1842)

С. С. Уваров. Заметки русского путешественника (1807–1809)

Стихи и послания

Принц де Линь С. С. Уварову

Принц де Линь С. С. Уварову

Принц де Линь С. С. Уварову

Принц де Линь С. С. Уварову

С. С. Уваров принцу де Линю. Фрагмент

С. С. Уваров. Господину принцу де Линю в ответ на его стихи, где он говорил мне об Оссиане и Гомере

C. С. Уваров. Фрагмент письма господину принцу де Линю от 20 июля 1807 г. из Вены

Письма

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.

Принц де Линь С. С. Уварову

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.

Принц де Линь С. С. Уварову, б. д.

Список сокращений

Архивы и библиотеки

Сочинения принца де Линя

Опубликованные источники и справочные издания

Примечания