Артур Штильман

Знаменитые и великие скрипачи-виртуозы XX века

От составителя

Любая антология, поэзии или прозы, любой сборник эссе о великих музыкантах, композиторах или актёрах, всегда несёт в себе печать вкуса автора или составителя данной антологии. В советское время некоторые литературные антологии претерпевали (как и их авторы и составители) огромные и порой опасные трудности. Достаточно вспомнить историю только двух литературных сборников: «Литературная Москва», вышел всего два раза и подвергся вместе с опубликованными там авторами разгромной критике, и другой литературный сборник – «Тарусские страницы», если помнится правильно, вышел всего один раз!

Книги, посвящённые музыке и музыкантам тоже несли на себе печать жёсткой цензуры и непременной «политкорректности» тех лет. Часто авторы, уже подготовившие свои книги для печати, не могли осуществить публикации своих работ, так как люди, о которых были написаны эти работы, не имели «ценности» в глазах властей и были, как тогда выражались, «нецелесообразны» для публикации широкими тиражами. Всё это теперь хорошо известно.

Менее известно, что и зарубежные составители антологий очень часто следовали тоже «логике государственной целесообразности». Даже скрипичное искусство было так же строго цензурировано. Помню книгу, изданную в Германии в 1943 году по истории скрипичного исполнительства, где ни словом не упоминались такие исторические фигуры как Йозеф Иоахим, Фердинанд Лауб, Фриц Крейслер. Из «неарийцев» с трудом как бы «проскочил» француз Жак Тибо! Самым главным светилом всех времён и народов был в той книге немецкий скрипач Вилли Бурмейстер! Кто сегодня знает и помнит это имя, кроме педагогов детских музыкальных школ, где дети играют некоторые обработки старинных композиторов этого забытого сегодня скрипача?

Недавно я получил книгу известного австрийского музыковеда Курта Блаукопфа «Великие виртуозы», изданную на немецком языке в середине 1950 годов. Даже он, живя в стране относительной свободы слова, не мог устоять от искушения воздействия «политкорректности тех лет» в своём отборе «великих виртуозов», посвятив довольно много места популярному тогда советскому скрипачу Игорю Безродному, полностью обойдя имена таких молодых виртуозов, как Юлиан Ситковецкий, Игорь Ойстрах, Эдуард Грач, Рафаил Соболевский, Нелли Школьникова и даже Леонида Когана! и некоторых других. Возможно, дело было в том, что до лета 1955 года Австрия ещё находилась под оккупацией трёх стран-союзников по коалиции во 2-й мировой Войне. Но это только предположение. Естественно, любой автор-составитель руководствуется собственным вкусом и пристрастиями, а также отчасти и модой времени. Так, Курт Блаукопф посвятил много места известному с конца 1940-х годов советскому скрипачу Игорю Безродному, действительно исключительно талантливому артисту и одному из самых «продвигаемых» среди его соучеников и коллег, учившихся в то же время в классе А.И. Ямпольского.

В 1951-м году студент 3-го курса МГК Безродный получил Сталинскую премию за «выдающиеся успехи в концертно-исполнительской деятельности», что вызвало большое недоумение среди старейших профессоров Консерватории. Выбор австрийского музыковеда тем более кажется странным сегодня. Безродный был ярким артистом, очень талантливым музыкантом, но никогда не был «великим виртуозом» – он никогда не исполнял публично сочинений Анри Вьётана, Никколо Паганини, Пабло де Сарасате. Лишь раз он сделал на московском радио запись Вариаций на тему оперы Россини «Отелло» Г. Эрнста. Автор не включил в свой сборник такого всемирно известного виртуоза, как Леонид Коган! Игорь Безродный отлично исполнял в лучшие свои годы Концерты Брамса, Сен-Санса, Сюиту Танеева, «Поэму» Шоссона, «Цыганку» Равеля. Тогда музыкальные власти хотели его видеть заменой Давида Ойстраха. «Заменой» он, понятно, не стал и не мог стать.

Так что примем за данное, что все антологии составляются в соответствии с духом времени и вкусом автора, что, конечно, делает отбор пристрастным и порой необъективным. Следует заранее оговориться, что автор руководствовался принципом опубликовать материалы о прославленных скрипачах прошлого XX века – давно ушедших не только со сцены, но и из жизни. История молодых виртуозов XXI века (например, российских: Сергея Стадлера, Вадима Репина, Алёны Баевой, Никиты Борисоглебского, Максима Венгерова и Эр.), надо полагать, будет написана исследователями нового поколения.

1. Фриц Крейслер – величайший скрипач XX века («Концерт виртуоза»)

Несколько лет назад один из знакомых прислал мне короткий рассказ Германа Гессе «Концерт виртуоза». Если ничего не знать о Германе Гессе (Herman Hesse), то читателю может показаться, что написал этот небольшой рассказ иммигрант из «первой российской послереволюционной волны» – таким несчастливым, каким-то неприкаянным и уж, конечно, стесненным в средствах ощущался автор (быть может, после признания, что билет на концерт ему подарили?). Чувство это укреплялось и тем, что автор испытывал явную неприязнь к богатству вообще и к состоятельной публике, собиравшейся на концерт знаменитого виртуоза, в частности.

Прислал мне рассказ мой знакомый для того, чтобы я ответил на вопрос – кто же этот знаменитый виртуоз, концерту которого посвящён рассказ Гессе. Для меня не составляло труда сразу же определить имя этого артиста, оказавшего влияние на всех без исключения скрипачей мира – самых знаменитых и неизвестных – всех скрипачей XX века. Но не только скрипачей, а даже и на такого великого артиста, как композитор-пианист С. В. Рахманинов. Всё это я рассказал своему знакомому, приславшему мне этот текст. Позднее возникло искушение дать прочитать этот рассказ моим друзьям и знакомым – музыкантам и не музыкантам – с той же целью, с которой рассказ был прислан мне. В какой-то степени ответ на этот вопрос был индикатором знаний об исполнительском искусстве и его вершинах в прошедшем столетии. Но сначала немного познакомимся с этим, не таким уж широко известным рассказом, опубликованным в 1928 году. Вот главные выдержки из него.

«Вчера вечером я был на концерте, существенно отличавшемся от концертов, которые я привык слушать вообще. Это был концерт всемирно знаменитого светского скрипача-виртуоза, предприятие, стало быть, не только музыкальное, но и спортивное, а прежде всего – общественное…» «Программа, впрочем, обещала большей частью настоящую музыку… В ней были прекрасные вещи: Крейцерова Соната, Чакона Баха, Соната Тартини… Эти прекрасные сочинения наполнили две трети концерта. Затем, однако, к концу программа менялась. Тут шли музыкальные пьесы с красивыми, многообещающими названиями, лунные фантазии и венецианские ночи неизвестных авторов, чьи имена указывали на народы, до сих пор не выдвинувшиеся в музыке… Словом, третья часть концерта сильно напоминала программы, вывешиваемые в музыкальных павильонах фешенебельных курортов. А концовку составляли несколько пьес, которые великий виртуоз сочинил сам. С любопытством я отправился на этот вечер. В юности я слышал, как играли на скрипке Сарасате и Иоахим… и был восхищён их игрой…»

«Уже задолго до того, как я дошёл до концертного зала, мне по многим признакам стало ясно, что сегодня речь идёт не о том, что я и мои друзья называем музыкой, не о некоем тихом и фантастическом явлении в нереальном, безымянном царстве, а о деле донельзя реальном. События этого вечера… мощно приводили в движение моторы, лошадей, кошельки, парикмахеров и всё остальную действительность. То, что происходило здесь… очень походило на другие могучие проявления жизни – стадион, биржу, фестивали». «Трудно было в соседних с концертным залом улицах пробиться сквозь потоки спешащих зрителей, сквозь вереницы автомобилей…» «И уже по пути… среди сотен автомобилей, устремлённых, все, как один, к концертному залу, я получил сведения о великом человеке, его слава набросилась на меня, проникла в моё одиночество, и сделала меня, который никуда не ходит и не читает газет удивлённым знатоком интересных подробностей. «Завтра вечером, – услыхал я, – он уже будет играть в Гамбурге». Кто-то усомнился: «В Гамбурге? Как же он к завтрашнему вечеру доберётся до Гамбурга?» «Чепуха! Он, конечно, полетит на аэроплане. Может быть, у него даже собственный аэроплан». «А в гардеробе… я узнал из оживлённых разговоров моих соратников, что за этот вечер великий музыкант запросил и получил четырнадцать тысяч франков. Все называли эту сумму с благоговением. Некоторые правда полагали, что искусство существует не только для богатых, но такой запрос одобряли, и оказалось, что большинство были бы рады получить билеты по нормальной цене, но что всё-таки они все гордились тем, что заплатили так дорого. Разобраться в психологии этого противоречия я не сумел, потому что мой билет был мне подарен».

«Наконец мы все вошли в зал… Между рядами, в коридорах, в соседнем зале, на эстраде до самого рояля были дополнительно поставлены стулья, ни одного свободного места не было…» «Дали звонки, стало тихо. И вдруг быстрым шагом вышел великий скрипач, за ним скромно – молодой пианист-аккомпаниатор. Мы все сразу же пришли от него в восторг… это был серьёзный, симпатичный, подвижный и всё же исполненный достоинства человек славной внешности и изысканных манер». «Виртуоз нам всем очень понравился. И когда он начал играть медленную часть Крейцеровой сонаты, сразу же стало ясно, что его мировая слава заслуженна. Этот симпатичный человек умел замечательно обращаться со своей скрипкой, у него была пластичность смычка, чистота приёмов, сила и эластичность звука, мастерство, которому с готовностью и радостью покоряешься. Вторую часть он начал быстровато, слегка форсируя темп, но чудесно. Крейцеровой сонатой была исчерпана первая треть программы, в перерыве человек, сидевший впереди меня, подсчитывал своему соседу, сколько тысяч франков за эти полчаса артист уже заработал. Последовала Чакона Баха, великолепно, но лишь в третьей пьесе, тартиниевской сонате, скрипач показал себя во всём блеске. Эта пьеса в его исполнении была действительно чудом – поразительно трудная, поразительно сыгранная, и притом очень хорошая, солидная музыка. Если Бетховена и Баха широкая публика слушала, может быть только из почтительности и только в угоду скрипачу, то тут она раскачалась и потеплела. Аплодисменты гремели, виртуоз очень корректно раскланивался и присовокупил улыбку при третьем или четвёртом выходе.

А в третьей части концерта пригорюнились мы, истинные меломаны и пуритане хорошей музыки, ибо теперь пошло ублажение широкой публики, и то, что не удалось хорошим музыкантам Бетховену и Баху, а необыкновенному искуснику Тартини удалось только наполовину, – это неведомому экзотическому сочинителю танго удалось как нельзя лучше: тысячи людей воспламенились, они растаяли и прекратили сопротивление, они просветлённо улыбались, обливаясь слезами, они стонали от восторга и после каждой из этих коротких развлекательных пьес разражались бурными аплодисментами». «А мы, несколько недовольных пуритан, внутренне оборонялись, мы вели героически бесполезные бои, мы раздражённо смеялись над ерундой, которая тут игралась, и всё-таки не могли не заметить блеска этого смычка, прелести этих звуков и не ухмыльнуться по поводу какого-нибудь очаровательного, хотя и пошлого, но волшебно сыгранного пассажа. Великое волшебство состоялось. Ведь и нас, недовольных пуритан, захватывала пусть на мгновенья могучая волна, нас тоже пусть на мгновенья, охватывал сладостный прелестный угар…» «Тысячи людей воспламенились. Они не могли допустить, чтобы этот концерт кончился. Они хлопали, кричали, топали ногами. Они заставляли артиста показываться снова и снова, играть сверх программы второй, третий, четвёртый раз. Он делал это изящно и красиво. Кланялся, играл на бис; толпа слушала стоя, затаив дыхание, совершенно очарованная. Они думали, эти тысячи, что теперь они победили, думали, что покорили скрипача, думали, что своим восторгом могут заставить его снова и снова выходить и играть. А он, полагаю, играл на бис в точности то, о чём заранее договорился с пианистом, и, исполнив последнюю, не указанную в программе, но предусмотренную часть своего концерта, он исчез и больше не возвращался. Тут ничто не помогало, надо было разойтись, надо было проснуться. В течение всего этого вечера во мне было два человека… Один был старый любитель музыки с неподкупным вкусом, пуританин хорошей музыки. Он был не только против приложения такого мастерства к музыке среднего качества, не только против этих томных, развлекательных пьесок – он был против всей этой публики, против богатых людей, которых никогда не увидишь на более серьёзном концерте…

А другой человек во мне был мальчик, он внимал победоносному герою скрипки, сливался с ним воедино, взлетал с ним, мечтал… А как много мне пришлось размышлять о самом артисте, об этом корректном волшебнике! Был ли он в душе музыкантом, который рад был бы играть только Баха и Моцарта и лишь после долгой борьбы научился ничего не навязывать публике и давать им то, чего они сами требуют?.. Или, может быть, он по очень глубоким причинам и на основании опыта разуверился в ценности настоящей музыки и возможности её понимания в сегодняшней жизни, и по ту сторону всякой музыки стремился сначала вернуть людей к истокам искусства, к голой чувственной красоте звуков, к голой мощи примитивных чувств? Загадка не разгадал ась! Я всё ещё размышляю об этом».

Вот такая новелла Германа Гессе. Прочитав её, многим из нас покажется, что автор сконцентрировал в одном рассказе размышления о трёх важных вещах в исполнительской культуре XX века: духовной ценности тех или иных композиций современности и прошлого, невысоких вкусах среднего слушателя, составлявшего массу публики, которым в какой-то мере, возможно потакал великий артист и, наконец, месту денег, то есть, вторжению финансового мира в святые сферы настоящего высокого исполнительского искусства. Действительно, размышления на эти темы никогда не устаревают, они столь же характерны и актуальны для сегодняшнего дня, как и для 1928 года – эпохи, отделяемой от нас не только уже почти прошедшим столетием, но и разделённой на периоды чудовищных катастроф и относительного мира в истории существования человечества.

Вернёмся к началу и к главному вопросу – кто же этот волшебник смычка, так поразивший автора в его раздвоенном сознании посетителя столь необыкновенного концерта?

Ради удовольствия я задавал этот вопрос, как уже говорилось, своим знакомым – музыкантам и немузыкантам. Один знакомый немузыкант, прочитав, по-видимому ошибочно, слова «светский скрипач» как «советский скрипач» сказал, что этот волшебник… Гидон Кремер! На мой вопрос, почему именно Кремер, я получил примечательный ответ: «Так ведь он же играет танго, а Кремер играет танго Пьяццоллы!» Конечно, можно было спросить, а какой примерно эпохе принадлежит это повествование, как видно «аэроплан» здесь ещё новое средство передвижения, а сам автор в юности слышал игру Иоахима и Сарасате, ушедших в мир иной в начале XX столетия. Следовательно, автору (или его герою) было в это время порядка сорока лет. Но всё это было не так важно. Мой собеседник знал Пьяццоллу, но не знал дат жизни и творчества величайших скрипачей девятнадцатого века, что вполне простительно для немузыканта.

Итак, эта короткая новелла посвящена концерту Фрица Крейслера, который состоялся, как можно догадаться, где-то в одном из городов Романской Швейцарии в середине 20-х годов XX столетия. К этому времени слава Крейслера была действительно всемирной. Он был первым артистом, посетившим Японию, до него ни один сколько-нибудь крупный классический музыкант не удостаивал гастролями публику Страны восходящего Солнца. В 1973 годуя был очень удивлён, когда в магазине грампластинок города Осака увидел портрет Крейслера. Я спросил тогда продавца, знает ли он, кто этот человек на портрете? Он, не задумываясь, ответил – «Крейслер». Честно говоря, я был поражён таким познаниям с виду совершенно простого человека. Крейслера в Японии чтят и сегодня именно потому, что он поверил в японскую публику и её способность понять и оценить классическую музыку.

Он был также первым артистом с мировой славой, посетившим Китай и Корею. Конечно, в те годы в Китае были города, где проживало значительное количество европейцев, и всё же Китай, Корея и Япония не были Меккой классической музыки. Но Крейслер посетил все эти страны. Не был Крейслер только на Ближнем Востоке – в Палестине, хотя некоторые его коллеги, например, Артур Рубинштейн, играли там неоднократно. На то были свои причины. Но об этом немного позже.

Описание Гессе «концерта виртуоза» представляет большой интерес и сегодня даже для профессиональных музыкантов. Некоторые пьесы из той программы дошли до нас в виде звукозаписи – например «Крейцерова Соната» Бетховена. Замечание Гессе относительно чуть быстроватого темпа второй части Сонаты совершенно справедливо. Это был стиль Крейслера – медленные части всех Сонат (для фортепиано и скрипки) Бетховена, которые именно Крейслер впервые в мире все записал на граммофонные пластинки. Они привлекают нас в медленных частях каким-то непередаваемым «шубертовским» настроением, то есть стилистикой скорее шубертовской песни, чем философского размышления великого мастера. Возможно, это ощущение бетховенской лирики пришло от венского характера самого артиста – его шарма, жизнелюбия, любви именно к венскому «воздуху», заставившей в его исполнении по-новому звучать даже бетховенскую лирику.

«Чакона» Баха в исполнении Крейслера «дошла» до нас только в рассказе Хенрика Шеринга, одного из выдающихся скрипачей XX века, слышавшего Крейслера в Париже где-то в начале 30-х годов. Юный скрипач был тогда совершенно поражён звучанием скрипки – ему казалось, что во многих эпизодах играл не один скрипач, а сразу три! Таково было его ощущение от самого звучания инструмента в руках великого артиста. К сожалению, записи этого сочинения нет, как нет и записи исполнения Сонаты Тартини «Дьявольские трели», о котором рассказал Гессе. Здесь следует добавить, что эту Сонату Гессе слушал в обработке Крейслера с его собственной каденцией. Именно потому это сочинение и производило в его исполнении такое впечатление как на публику, так и на самого Гессе.

Крейслер обладал поразительной трелью – одним из величайших эффектов игры на скрипке. Его невероятно быстрые, отчётливо артикулированные короткие трели придавали всегда его игре особый шарм. Из оставшихся нам от XX века записей Сонаты Тартини другими выдающимися скрипачами можно составить отдалённое представление об исполнении Крейслером этого сочинения. Одна из лучших в мире записей сделана Давидом Ойстрахом вскоре после войны. Она является, наряду с записью Сонаты Идой Гендель, вершиной исполнительского мастерства, проявленного в этом сочинении.

Главный секрет успеха этой пьесы у публики и необыкновенного впечатления Гессе от «трудностей» виртуозного характера кроется в довольно простой вещи – это сочинение, за исключением двух-трёх мест, совсем не столь трудное и «дьявольское», каким оно ощущается слушателями. Кажущиеся трудности есть не что иное, как искусно используемые скрипично-инструментальные эффекты, заложенные в самой природе инструмента. Эти эффекты сродни подобным эффектам в сочинениях Генриха Венявского (1835–1880). Но о них нужно было знать и успешно их выявлять на своём инструменте! Волшебники скрипки – Венявский и Крейслер, а до них Паганини – были их первооткрывателями, искусно использовали изумительные флажолеты, даже двойные и тройные, поразительно звучащие пассажи двойных нот, с головокружительной скоростью обрушивавшихся на слушателя, не подозревающего об их природной естественности и известном «удобстве» для скрипача-виртуоза.

Иными словами, искусство использовать скрипичные эффекты создаёт у слушателя ощущение необыкновенной трудности исполняемого материала, на самом деле очень естественного и даже почти «удобного» для рук скрипача. В этом отношении совершенно на другом полюсе стоят произведения знаменитого виртуоза Генриха Вильгельма Эрнста (1812–1865), бывшего при жизни, по мнению европейской публики, конкурентом самого Никколо Паганини! Его сочинения, транскрипции и фантазии на оперные темы кажутся не слишком трудными, лишены блестящих эффектов, а на деле адски трудны для исполнителей. Некоторым исключением может быть только его известный Этюд «Роза» – вариации на тему некогда популярной песни «Последняя роза лета» для скрипки-соло. Быть может, именно это качество композиций Эрнста сделало большинство из них не только хорошо забытыми, но, скорее всего и заслуженно забытыми.

В этой связи вспоминается московский концерт упоминаемого здесь Гид она Кремера зимой 1977 года в Большом зале московской Консерватории, исполнившего в своей программе «Вариации» Эрнста на оригинальную тему». Вариации длились более 15 минут и утвердили свою репутацию «заслуженно забытого сочинения», несмотря на отличную игру солиста.

«Концерт виртуоза» – не только литературное сочинение, но и ценнейшее свидетельство слушателя вдумчивого и образованного, наделённого отличным и строгим вкусом. И тем не менее даже такой взыскательный и придирчивый слушатель в конце концов, несмотря на отчаянные свои усилия противостоять искусству Фрица Крейслера, был покорён исполнением гениального музыканта.

* * *

Профессор Карл Флеш, один из всемирно известных педагогов-скрипачей XX века, живо описал в своих мемуарах первое посещение Венской Консерватории и встречу с патриархом венской скрипичной школы Йозефом Хельмесбергером-старшим. «Он не любил две категории детей – евреев и близоруких. Я был и тем и другим», – писал Флеш. Хельмесбергер, однако, встретил его и его маму весьма учтиво. Им предлагают для начала пройти в зал, где, как сказал профессор, с оркестром репетирует Фауст-фантазию Сарасате малыш Крейслер. Игра Крейслера произвела на мальчика Флеша неизгладимое впечатление. Но если профессор Хельмесбергер не любил евреев, то это почему-то не распространялось на юного Крейслера.

Фриц Крейслер занимался у сына профессора – Йозефа Хельмесбергера-младшего, по кличке «Пэпэ». Он был, кроме всего, талантливым композитором – автором многочисленных оперетт, работал также концертмейстером оркестра Венской оперы, но был кутилой, гулякой, часто отдавал должное юным балеринам. После короткого романа с одной из балерин и встречи с её отцом, «Пэпэ» стал хромать. Тем не менее, именно в его классе Фриц Крейслер в 10-летнем возрасте блестяще окончил Венскую Консерваторию и уехал вскоре в сопровождении своей матери в Париж. Там, в 1887 году, в возрасте 12-и лет он окончил с Первым призом и Золотой медалью Парижскую Консерваторию у профессора Жозефа Ламбера Массара (в своё время учителя Генриха Венявского и Эжена Изаи). Уже тогда Массар написал короткое письмо отцу Крейслера, в котором говорилось: «Я был учителем Венявского и многих других, но маленький Фриц – великий среди них».

После этого юный Крейслер, хотя и не совсем гладко и не сразу, но стал постепенно концертантом-виртуозом, к восемнадцати годам (по описанию в словаре Римана) «объездившим много стран мира вплоть до России и Греции». Крейслер к началу XX века стал одним из самых известных и популярных скрипачей мира (при живых Иоахиме, Изаи, Сарасате, Яне Кубелике, Оле Булле). Кто-то из критиков написал уже в 20-е годы:

«Хейфец – безусловно самый совершенный скрипач, но Крейслер – самый любимый». О нём, как ни странно, написаны всего лишь три книги: журналиста Луиса Лохнера (многолетнего американского корреспондента в Берлине), близко дружившего с артистом и встречавшегося с ним очень часто, так что его книга «Фриц Крейслер» фактически является авторизованной биографией. Вышла она в 1950 году – на английском, немецком и французском (экземпляр книги на немецком был прислан моему профессору Д.М. Цыганову в 1951-м году. Книга была задержана, хорошо, что не сам адресат, и выдана была лишь в 1955-м году по повестке из спецхрана). Вторая книга о Крейслере была написана по-русски Израилем Ямпольским, по случайному совпадению – моим первым учителем на скрипке. Эта книга – в основном краткий пересказ книги Лохнера с добавлениями автора. Третья книга вышла в 1998 году и принадлежит перу Эмми Бьянколли – дочери известного американского музыкального критика Луиса Бьянколли. Она касается некоторых аспектов жизни великого скрипача-композитора, обойдённых в книге Лохнера. Обойдённых не случайно – жена Крейслера Гарриет строго контролировала работу Лохнера и была категорически против публикации главы «Культура в сапогах», где говорилось о начале нацисткой эры в Германии. Гарриет была поклонницей «нового порядка» и хотела исключить эту главу. Но тут автор – человек интеллигентный и мягкий – твёрдо сказал, что в таком случае книги вообще не будет. Это не входило в планы уже Гарриет Крейслер.

Этот очерк не претендует на ознакомление с полной биографией гениального скрипача, но включает в себя некоторые довольно мало известные детали, как и впервые публикующийся на русском языке отрывок из интервью Крейслера, касающийся исполнительского процесса – связи музыки с реальной жизнью и её высшего предназначения, как вида искусства.

* * *

Фридрих-Макс Крейслер родился 2-го февраля 1875 года в Вене в семье врача Самуэля (Соломона) Крейслера и его жены Анны (урожд. Рехес) в 4-м районе Вены Виеден. В этом районе жили в XVIII веке Христофор Глюк, в XIX – Иоганнес Брамс и Иоганн Штраус-младший. В Виедене родился и проживал будущий венский мэр Карл Люгер, уже в 1897 основавший «Христианскую социалистическую партию» – прообраз будущей партии национал-социалистов. Но, пока подрастали дети доктора Крейслера, о таком соседстве никто ещё не задумывался. В этом районе, в нынешнем понимании заселённом «средним классом», семья доктора Крейслера с трудом дотягивала до этого уровня. Во-первых, в семье было пятеро детей, двое из которых умерли в раннем возрасте. Среди троих оставшихся – Фрица, Хуго и их сестры Эллы – лишь старший Фриц был отмечен долголетием. Во-вторых, доктор Крейслер был непрактичным человеком, гуманистом и альтруистом. Часто он ничего не брал с бедных пациентов, оставляя им свои деньги на лекарства.

Дед и отец Крейслера прибыли в Вену из Кракова, бывшего тогда частью Австро-Венгрии. Дед был уличным торговцем, но сумел в конце концов дать образование сыну, ставшему врачом. Довольно обычная профессия для небогатого венского еврейского семейства. То, что мы знаем о жизни семьи великого музыканта, исходит из его собственных рассказов Луису Лохнеру. Удивительно то, что в них никогда не встречается слов «еврей», «еврейский». Семья была не только ассимилированной, но и полностью дистанцированной от еврейства.

Доктор Крейслер обожал музыку, и в любительском квартете, еженедельно по субботам собиравшемся у него дома, играл партию скрипки. Эти собрания часто создавали напряжённость в весьма скромном бюджете семьи доктора, напоминавшего по своему характеру русских земских врачей тех лет, хорошо знакомых нам по литературе. Анна Крейслер, страдавшая миелитом, должна была приготовить хотя бы лёгкую закуску к пиву, которым заканчивалось каждый раз еженедельное квартетное собрание. И всё же доктор Крейслер не был заурядным скрипачом-любителем и врачом. Его гостями были Зигмунд Фрейд, партнёр по шахматам; звезда европейской хирургии Теодор Билльрот, близкий друг Иоганнеса Брамса и композитор Карл Гольдмарк. Вот воспоминания самого Фрица Крейслера, поведанные им Луису Лохнеру для его книги: «Фрейд прозвёл на меня глубокое впечатление, хотя в основном предмет дискуссий с отцом был выше моего понимания… Он пытался лечить с помощью гипноза мою больную маму, но я не видел её никогда после всего нормально ходящей… Фрейд ещё не был тогда знаменитым, но отец интересовался его теорией психоанализа, особенно для объяснения ряда случаев, когда ему приходилось иногда замещать постоянного врача в полицейском департаменте».

Семья жила в одном из переулков Wiedener Haupt-strasse в многоквартирном доме, занимая всё же 6-комнатную квартиру. В этом районе в таких домах ещё не было горячей воды, и каждую неделю специальная компания привозила ванну и горячую воду для семьи. Сам доктор удовлетворялся общественными банями. Такая практика существовала в те годы не только в Австрии, но и в Германии и Франции.

«Ноты я знал гораздо раньше, чем научился читать», – рассказывал Лохнеру Крейслер. «Мне подарили игрушечную скрипку, но не настолько игрушечную, чтобы из неё нельзя было извлекать звуков. И вот, во время квартетного собрания у нас в доме я начал играть вместе с квартетом Национальный гимн Австрии. Вскоре все участники ансамбля замолкли, и я один доиграл в правильной тональности австрийский Гимн. Все говорили, что я «маленькое чудо», и мой отец купил мне самую маленькую, но уже настоящую скрипку». Как видно отец и начал давать ему первые уроки, но вскоре первым настоящим педагогом «Фрицци» стал приятель отца – концертмейстер оркестра «Ринг-театра» Жак Обер. Маленький скрипач делал настолько невероятно быстрые успехи, что встал вопрос о его поступлении в Венскую Консерваторию. Нормальный возраст для поступления на подготовительное отделение был 10 лет. Крейслеру было ещё только семь (официальная дата рождения великого артиста – 2 февраля 1875 года всё же может вызывать некоторые сомнения. Очень часто в те годы, да и в первые десятилетия XX века вундеркиндам уменьшали возраст на два-три года, чтобы немного продлить карьеру именно «маленького чуда». Очень возможно, что Крейслер родился в 1873 году, так как в его первом туре по Америке в 1888-м году некоторые рецензенты предполагали, что ему было уже 14–15 лет, а не его «официальные» 13

Вступительные экзамены на подготовительное отделение Венской Консерватории в 1882 году были совершенно не похожи на вступительные экзамены, с которыми сталкивались наши поколения в 40-е годы XX века. Правда, в конце 50-х и 60-е уже требовалось играть на инструменте программу из ряда несложных пьес, а также сдавать экзамен по начальной теории музыки. И всё же это не шло в сравнение с высочайшими требованиями Венской Консерватории в 1882 году. Достаточно только сказать, что уже на подготовительном отделении требовалось заниматься по гармонии и… композиции! Педагогом маленького Крейслера был не кто иной, как знаменитый композитор-симфонист Антон Брукнер! Он учил свой класс не только основам гармонии, но и искусству писать фуги – как на заданную тему, так и на свою собственную! Сегодня это кажется невероятным, но таковы были требования в Венской Консерватории тех лет.

Но ещё до начала занятий в Консерватории маленький скрипач впервые выступил на профессиональной эстраде в Карлсбаде – известном чешском курорте минеральных вод. Там был объявлен концерт всемирно известной итальянской певицы Аделины Патти. По причине болезни она не смогла выступить там, и её заменила сестра – Карлотта Патти, певшая по мнению многих современников в некоторых отношениях даже лучше своей знаменитой сестры. И всё же Карлотта Патти не решилась одна предстать в полном концерте из двух отделений. Тогда и предложили родителям Крейслера выступить их сыну в качестве антуража известной певицы. Неожиданно выступление маленького скрипача вызвало такой неистовый восторг публики, что он стал героем концерта, поставив в неловкое положение главную исполнительницу. Слухи о триумфальном выступлении 7-летнего виртуоза быстро дошли до Вены и были удачным подтверждением правильности решения о принятии вундеркинда в Консерваторию.

Через три года маленький скрипач был удостоен Первой премии и золотой медали при окончании Венской Консерватории! Шёл 1885 год. Юному виртуозу исполнилось лишь ю лет. В подарок он получил дорогой инструмент – скрипку % размера работы мастера Амати. В 10 лет он казался себе взрослым и полагал, что достоин уже скрипки полного размера.

Фриц Крейслер в возрасте 10 лет в год окончания Венской консерватории. 1885 г.

После долгих колебаний доктор Крейслер решил попытаться последовать совету Йозефа Хельмесбергера и привезти сына для прослушивания в Парижскую Консерваторию для получения в ней дальнейшего образования.

Париж совершенно пленил воображение юного скрипача! Величие города, симметрия и красота планировки улиц, архитектура зданий, мелодичный язык – всё произвело на него неизгладимое впечатление. Город стал новой духовной родиной Крейслера на всю жизнь! Через много десятилетий известный венский музыковед Курт Блаукопф писал об игре Фрица Крейслера: «В его игре сочетались венское изящество и изысканность фразировки с абсолютной законченностью и французской отточенностью деталей исполнения».

Нужно сказать, что юному Крейслеру здорово повезло – в Парижской Консерватории он попал именно к тому педагогу, который наилучшим образом мог развить скрипичное дарование своего ученика самым эффективным образом. После окончания Парижской Консерватории в 12-летнем возрасте с главным призом среди всех окончивших в тот год это учебное заведение – «Гран при» – Premier Prix de Conservatoire – Крейслер больше никогда и ни у кого не учился. Несколько слов о его педагоге, имя которого Жозеф-Ламбер Массар (1811–1890). Ко времени поступления Крейслера в его класс, ему было 74 года. Он сам был учеником друга Бетховена скрипача Рудольфа Крейцера, имя которого стало бессмертным благодаря «Крейцеровой Сонате» (посвящённой ему Бетховеном Сонате для скрипки и фортепиано № 9). Учениками Массара были такие скрипачи, как Генрих Венявский, Эжен Изаи, Пьер Марсик (учениками Марсика были Жак Тибо, Жорж Энеску, Карл Флеш), Франтишек Ондржичек, Исидор Лотто, София Яффе. Последним учеником Массара стал юный Крейслер.

Массар родился в Бельгии и, переехав в Париж, в 1831 году слышал там во время гастролей великого Никколо Паганини. Массара увлекла в игре легендарного артиста, как это ни странно, не его техника и виртуозность, а звук, тон, поразивший его своей красотой и волнующей глубиной. Особенно новым для Массара было использование Паганини вибрато – этого изумительного скрипичного приема звукоизвлечения, делающего звук скрипки таким близким к звучанию человеческого голоса.

После гастролей Паганини взгляд Массара на скрипичное звукоизвлечение претерпел совершенно революционные изменения. Отныне он стал культивировать среди своих учеников новый подход к скрипичному звуку, используя вибрато наподобие тому, как это делал великий Паганини. Вибрато служило в его школе игры на скрипке не подчёркиванию отдельных звуков, а свободному выражению «пения на скрипке» исполняемой музыки. Это, пожалуй, нелегко объяснить сегодня, но результаты этого подхода стали типичными качествами красоты звука всех без исключения его учеников. Его выдающийся ученик Генрих Венявский стал, вероятно, первым, показавшим в своей игре эти совершенно новые качества звукоизвлечения. Это достигалось как искусным ведением смычка, то есть отличной техникой правой руки, так и применением интенсивного, красивого вибрато левой в сочетании с поразительной интонацией.

Культивация Массаром идеальной скрипичной интонации создавала в звуке «обертоны», так украшающие тон концертного скрипача. «Я нравился Массару, потому что играл в стиле Венявского. Ведь это он интенсифицировал вибрато, доведя его до неслыханного предела, и оно получило название «французского вибрато», – вспоминал Крейслер много лет спустя в беседах с Лохнером. Но, конечно, Массар не только не пренебрегал чисто методическими приёмами развития техники, но и требовал досконального изучения всеми учениками «40 этюдов» для скрипки соло Рудольфа Крейцера.

Два года, проведённые Крейслером в классе Массара были трудными, насыщенными интенсивной работой с самим профессором, большой и необходимой самостоятельной работой и кроме всего, по приведённым данным в книге Эмми Бьянколли – юный скрипач часто участвовал в работе профессионального оркестра – присылаемых отцом денег из Вены было совершенно недостаточно. Он часто сидел в оркестре за первым пультом первых скрипок, часто выступал и как солист, но его профессиональная работа началась уже в возрасте от 12 до 14 лет. Так что часто рассказываемые в поздние годы истории о том, что Крейслер «никогда не играл по нотам», «не читал ноты с листа» совершенно не соответствовали реальности его профессиональной жизни.

Кроме активной работы с Массаром, юный скрипач не прерывал своих занятий по композиции. Его учителем в Парижской Консерватории был знаменитый композитор, автор балета «Коппелия» Лео Делиб. Правда, согласно рассказу Крейслера Лохнеру, уроки с Делибом носили несколько своеобразный характер: большой любитель женщин, Делиб, пока его ученик писал свои работы на заданную тему, смотрел в окно и при виде симпатичной женщины исчезал… иногда даже на час. Возвратившись, знаменитый композитор проверял сделанное его учеником за время его отсутствия, после чего отпускал его с миром до следующего урока. Уже взрослый Крейслер, рассказывал многим свою легенду, что именно он написал знаменитый Вальс из балета «Коппелия» и что Делиб просто использовал его ученическую работу. Дело в том, что балет был написан… за несколько лет до рождения Крейслера!

Итак, Фриц возвращается домой после нелёгких двух лет в Париже. Перед его отцом встал серьёзный вопрос: что делать дальше? Поступать ли юному скрипачу в какую-то солидную гимназию для получения классического образования, или… Это «или» пришло само собой. Неожиданно юного виртуоза пригласили для поездки в США выступать в концерте уже известного пианиста Морица Розенталя – «ученика Франца фон Листа» – как рассказывал Лохнеру сам Крейслер. (Кстати, кому пришло в голову называть Листа «Ференц»? Родившись в немецкоязычной семье, великий пианист, достигнув европейской славы уже в среднем возрасте, перед своим дебютом в Будапеште должен был срочно выучить несколько венгерских слов, чтобы приветствовать публику…)

Отец дал согласие на этот тур и юный скрипач в сопровождении матери и 26-летнего Розенталя покинул Вену, чтобы с пересадками добраться до Бремена, где их ждал маленький однопалубный пароход – парусник с паровым двигателем, водоизмещением в 8000 тон, который шёл до Нью-Йорка… три недели! Несчастный юный виртуоз невероятно страдал от «морской болезни», но в конце концов этот «лайнер» достиг Нью-Йорка. Картина Манхэттена «выраставшего» из моря произвела неизгладимое впечатление на мальчика и он с энтузиазмом начал свою концертную жизнь в Новом свете. Им с Розенталем предстояло дать 50 концертов.

* * *

Официально тур был организован менеджером «Метрополитен опера» мистером Стэнтоном. Но в организации тура принимали участие братья Стейнвэй – фабриканты уже тогда всемирно известных роялей и пианино. Они попутно занимались прокатом своих концертных роялей… вместе с исполнителями! Но это было порой для всемирно известных артистов довольно удобным: с ними ездил представитель фирмы, он же настраивал рояли перед концертами (в Америке они довольно быстро расстраиваются из-за климата – часто меняющейся влажности воздуха); иногда он же и был техническим администратором поездки. Таким «сервисом» пользовался в последние годы жизни даже сам С.В. Рахманинов – уже в 1930-40-е.

По приезде в Нью-Йорк стало очевидным, что мать Крейслера его сопровождать не может – она совсем разболелась после трёхнедельного переезда. Его взял под опеку сам Розенталь и пианист-аккомпаниатор Бернард Поллок. Им предстояло сыграть 50 концертов в разных Штатах и городах.

Первым выступлениям скрипача в Нью-Йорке было уделено минимальное внимание. Не более чем констатация факта: «мальчик-скрипач». Однако уже в ноябре появилась и отдельная рецензия на его выступление, где вполне профессионально оценивалась его игра в разных аспектах техники обеих рук. Отмечалась «приятная кантилена, хотя и небольшой звук», отличные двойные ноты для его возраста. Говорилось, что юного скрипача вызывали на аплодисменты несколько раз. Зато исполнение им Концерта Мендельсона было признано критиками «изумительным и чарующим». Вероятно, было огорчительным замечание одного критика о том, что скрипка мастера Гранчино, купленная юному музыканту отцом ценой неимоверной экономии в течение многих лет за 1000 долларов, оказалась, по мнению критиков, с маленьким звуком недостаточной силы для больших концертных залов.

Ежедневные переезды, короткие ночлеги в разных отелях, известные тяготы большого тура не остановили юного скрипача от самостоятельного изучения английского в каждую свободную минуту. Гастроли в Чикаго, Кливленде, Сент-Луисе, Канзас Сити, Нью-Орлеане и много других, теперь уже утерянных для истории местах выступлений стали нелёгким делом для мальчика, впервые в жизни совершавшего тяжёлый рабочий тур взрослых музыкантов, причем без родителей.

Плата за концерты была 37 долл, в неделю; за вычетом всех расходов не оставалось практически ничего. Это был разочаровывающий тур. Мориц Розенталь старался принизить своего юного коллегу, часто говоря ему, что он ещё вообще ничего не знает, чтобы поддержать разговор, что его взгляд на мир ограничен четырьмя струнами и т. д. Нельзя сказать, что он был великодушен к своему коллеге по концертному туру.

И всё же 11 ноября 1888 года газета «Нью-Йорк Таймс» опубликовала рецензию, вполне профессионально разбиравшую положительные и отрицательные моменты игры юного скрипача:

«Господин Крейслер приехал в эту страну для выступлений, организованных Е. Стентоном – менеджером Метрополитен опера. Ему уже 14 лет и он получил главный приз при окончании Парижской Консерватории и успешно выступал заграницей. Его звук в настоящее время маленький и не всегда абсолютно красивый; всё же он обладает приятной певучестью, которая со временем может развиться в подлинное инструментальное пение. Он обладает отличными двойными нотами и они обещают быть превосходными. К сожалению, его правая рука зажата из-за недостаточно гибкой кисти. Конечно, это может быть без сомнения уст-раненено при помощи правильных упражнений. У него уже есть благородный, собственный стиль, и не пользуясь специальными приёмами для завоевания успеха, тем не менее он достигал определённого эффекта. Он доставил удовольствие публике и не без оснований был вызван на поклоны несколько раз».

Вскоре еженедельник «Индепенденс» откликнулся на другое выступление юного артиста, в рецензии был ряд критических замечаний: некоторые неточности интонации, ряд технических «помарок» в исполнении Концерта Мендельсона, но в заключение рецензент написал, что в целом ощущение от игры юного скрипача «чарующее, если не удивительное», особенно «в медленной части Концерта; он обладает экспрессией и настоящим качеством французской скрипичной школы».

Другой рецензент в «Нью-Йорк дейли трибюн» писал, что его «интонация безукоризненна, хотя темпы слишком быстры, он без сомнения доставлял своим слушателям удовольствие». Увы, его скрипка «Гранчино», вероятно, единственная материальная ценность семьи, мало помогала скрипачу в этом первом туре. Большинство критиков, как уже говорилось, отмечало маленький звук инструмента.

В целом, критика была вполне профессиональной и ясно указывала на то, что юный скрипач ещё не разработал своей уникальной техники правой руки – смычковой техники различных приёмов – «штрихов» и типов звукоизвлечения, чем он впоследствии прославился на весь мир – именно его неподражаемый тон, поразительная чеканность и ювелирность техники обеих рук сделали его игру не только легендарной, но и оказавшей влияние на всех без исключения скрипачей мира XX века.

По окончании тура и подсчёта доходов и расходов, оказалось, что концертанты возвращались из Америки с почти пустым кошельком…

* * *

Но для самого юного скрипача тур был разочаровывающим. Несмотря на множество новых впечатлений от иной культуры в Новом Свете, по возвращении в Вену Крейслер решил бросить музыку и поступить

в Гимназию пиаристов для настоящего классического образования. После столь блестящего начала выдающегося вундеркинда уйти из музыки после первого же тура?! Казалось тогда, что его отец вполне разделяет чувства и мысли сына. Получение классического образования казалось отцу Крейслера гораздо более важным, чем продолжение карьеры «позднего вундеркинда» – сомнительной и изменчивой.

Некоторые авторы и даже музыканты-современники великого артиста почти единодушно утверждают, что Крейслер продолжал свои занятия на скрипке до окончания Гимназии, но дальше наступает период, который и до сего времени оценивается разными критиками по-разному. То есть, утверждаемый в книге Луиса Лохнера факт, что юный виртуоз совершенно бросил занятия на скрипке после поездки в США можно с уверенностью признать легендой. С 14 до 18 лет закладывается основной фундамент профессионализма будущего артиста, будь он пианистом, скрипачом или виолончелистом. Эти годы никоим образом не могут быть потерянными потому, что иначе они станут невосполнимыми. Лучшим доказательством того, что история оставления Крейслером занятий музыкой – легенда является факт его гастролей в России в 1893 году, то есть в возрасте 18 лет! Доказательством тому служат документы, приведённые в уже упоминавшейся книге И.М.Ямпольского «Фриц Крейслер». Молодой 18-летний виртуоз посетил Москву по приглашению Германского хорового общества для нескольких выступлений. Всемирно известный словарь Римана подтверждает эту поездку в Россию. Словарь издан также в 1893 году. Возможна ли гастрольная поездка молодого артиста, бросившего свой инструмент на четыре года и быстро создавшего свой репертуар, свои обработки классических произведений, написавший свои собственные пьесы и всемирно известные транскрипции виртуозных пьес Паганини – возможно ли всё это без предварительной длительной, постоянной и тяжёлой работы? Совершенно очевидно, что невозможно.

Если рассмотреть последующие два года, проведённые артистом на военной службе, то и они дают некоторые сведения о его периодических выступлениях в своём Императорском егерском полку в качестве скрипача, а часто и в качестве пианиста-аккомпаниатора его полковника – принца Ойгена Габсбургского – внучатого племянника самого Франца Иосифа II. Принц был певцом-любителем и водил близкую дружбу с молодым скрипачом и своим же пианистом-аккомпаниатором не случайно. Он знал его ещё со времени выступлений в Вене в качестве вундеркинда. Как-то бывший педагог юного скрипача «Пепе» Хельмесбергер взял его на светский приём в дом к княгине Паулине Меттерних. Хозяйка дома, несмотря на преклонный возраст, любила рассказывать остроумные, но рискованные анекдоты по-французски. Один из них она и рассказала, а в конце, заметив юного «Фрицци» спросила его, понял ли он смысл анекдота? Конечно, он всё понял, ведь он пробыл в Париже достаточно долго среди взроослых музыкантов и слышал такие анекдоты не раз, но чтобы не ставить в неловкое положение хозяйку он ответил: «Я всё понял, за исключением самого конца!», чем вызвал одобрительный весёлый смех всего общества. Вот с того дня принц Ойген и запомнил юного музыканта, а теперь «вольноопределяющегося» на военной службе австрийской «императорской королевской армии», выступавшего с ним часто во время различных светских приёмов. (Игра на рояле доставляла Крейслеру удовольствие на протяжении всей его жизни. Он начал акомпанировать скрипачам ещё в годы учения в классе Массара в Парижской Консерватории.)

Так же часто они вдвоём или в компании артистов сиживали в пивной на первом этаже отеля «Империал» на Кёртнер-ринг, неподалеку от Оперы. Надо полагать, что даже пиво в «Империале» стоило недёшево, и не приходится гадать, кто за него платил. Словом, принц-полковник был человеком артистической богемы и его многолетняя близкая дружба с всемирно известным впоследствии артистом была не случайной.

По окончании своей военной службы в 1896-м году, как человеку с гимназическим образованием Крейслеру было присвоено звание лейтенанта австрийской армии. Крейслер страшно гордился этим званием. Вероятно, всё-таки в нём жило чувство, что его дед появился в Вене совершенно без денег и вообще социального статуса, отец его уже стал врачом, а сам он даже и лейтенантом Императорской и королевской армии Его Величества.

Ещё до своей армейской службы по совету отца Крейслер два года посещал медицинское отделение Университета, полагая в будущем получить специальность врача. Однако, несмотря на свои двухлетние усилия, он не смог превозмочь в себе «нейтрального» отношения к занятиям в анатомическом театре… По совету друга отца, уже упоминавшегося знаменитого хирурга Бильрота, молодой человек целиком и полностью возвращается к занятиям музыкой. («Стать офицером – неплохо, врачом он может стать самым средним из средних. Лучше быть первоклассным музыкантом!» – был совет Бильрота.)

Отец скрипача снимает для него на втором этаже таверны на окраине Вены комнату, где молодой человек мог бы заниматься по многу часов на скрипке, делать свои аранжировки, постепенно создавая собственный репертуар и вообще жить немного более независимой жизнью.

А дальше, вплоть до сенсационного дебюта Крейслера в Берлине, начинается время его сумбурных и безответственных похождений. Во время своей поездки в Париж, он познакомился с прелестной девушкой, по имени Мими – героини оперы Пуччини «Богема». Он не только истратил на эту девицу всё, что у него было, но… заложил в ломбард свою скрипку! Девица была, как видно не только мастером своего дела, что произвело такое впечатление на сравнительно неопытного молодого артиста, но и прекрасно ориентировалась, как и полагалось в её профессии, в денежных делах. Одним словом у «Фрицци» не было денег, чтобы платить хозяйке пансиона, которой пришлось написать письмо его отцу в Вену. Она заперла своего постояльца в комнате и не выпускала его до самого приезда доктора Крейслера в Париж.

Отец скрипача заплатил долг хозяйке, освободил его из «плена», но скрипку выкупить не смог – на это у него уже не было денег…

Этот эпизод показал со всей ясностью страстный и безответственный характер молодого виртуоза, которому требовался кто-то, кто смог бы им руководить в жизни и следить за всеми его делами – финансовыми, деловыми, творческими и личными. Несмотря на исключительный успех его выступлений, его карьера не могла продвигаться без финансовой помощи спонсора. И тут случай пришёл на помощь.

В Варшаве его игру услышал любитель музыки и скрипач-любитель, имевший значительный бизнес в Лодзи в текстильной промышленности – производстве ковров – Эрнст Поссельт, ставший спонсором молодого артиста. Без помощи его семьи были бы невозможны триумфальные дебюты молодого артиста в Вене и Берлине, положившие начало его мировой карьере. Поссельт спросил, почему артист не выступал в Берлине? «Это легче спросить, чем сделать», – был ответ. «Нужны деньги, чтобы снять зал, чтобы заплатить аккомпаниатору, на рекламу и т. д.». Конечно, Поссельт понял, что молодой артист находится на полной финансовой «мели». Крейслер в Варшаве проиграл в карты свой смокинг и играл концерт в смокинге, одолженном у официанта ресторана… Но страстью фабриканта Поссельта было отыскивать молодые таланты, помогать им стать на путь концертантов, и в этом он видел своё предназначение. Кроме того, он во всевозможных лавках скупал скрипки не дороже стоимости 50 долларов, в конце концов приобретя, таким образом, настоящего «Страдивари», который он и одолжил Крейслеру для его дебютов в Вене и Берлине. Для начала он пригласил артиста выступить на его «серебряной свадьбе», готовящейся в старинном замке в Гейдельберге. Крейслер с удовольствием принял это приглашение.

Вскоре он стал добрым другом всей семьи Поссельтов – Эрнста, его жены и их четырёх детей – троих сыновей и дочери. Фотография 22-летнего артиста в новой одежде отражает подарок семьи Поссельт – они его полностью одели и даже пригласили придворного фотографа для рекламного фото. Всё это было исключительно важным при той скудной жизни, которую вела семья доктора Крейслера. Вскоре после окончания военной службы в 1896 году Крейслер решил как-то облегчить финансовое бремя своего отца и поступить в оркестр венской Придворной Оперы на вакантное место в группу вторых скрипок. И что же? Его кандидатура была отвергнута на основании мнения концертмейстера профессора Арнольда Розэ: «Он не может читать ноты с листа!» Этого, конечно, быть не могло, так как Крейслер уже в возрасте 12–13 лет имел опыт оркестровой игры в парижском симфоническом оркестре за первым пультом первых скрипок! Почему же это произошло? Скорее всего потому, что Розэ не мог принять совершенно новый для него подход к звукоизвлечению, тону французской школы игры на скрипке, придерживаясь германских канонов игры без вибрации на проходящих нотах, позволяя себе вибрировать только на длинных нотах.

Новым подход к звуку был не только для Розэ, но и для таких скрипачей, как Йозеф Иоахим и его лучших учеников – совершенно неприемлемым. Вероятнее всего, это и могло быть единственным объяснением такого курьёзного происшествия в истории венского оркестра оперы и Филармонии! А впрочем, профессору Розэ весь мир должен был быть благодарен за это – он сохранил гениального артиста для его истинного предназначения – концертировать на мировой эстраде, создавать свои произведения, делать бессмертные записи с С.В. Рахманиновым («Дуэт» Шуберта для скрипки и ф-но, Соната Бетховена для ф-но и скрипки соль-мажор № 8, и Соната № 3 Грига до-минор), записи всех Сонат для фортепиано и скрипки Бетховена, первые в истории звукозаписи пластинки с Концертами для скрипки с оркестром Бетховена, Брамса, Мендельсона, которые подарили минуты и часы счастья приобщения к великому исполнительскому искусству слушателям на всех континентах земли в течение половины столетия!

Недолго молодой артист был в депрессии: вскоре он снова стал выступать, в том числе даже в «тирольском ансамбле» – уличном оркестре в тирольских костюмах, виолончелистом в котором был не кто иной, как Арнольд Шёнберг!

Они иногда выступали в пивных Пратера – главного парка Вены; этому не следует удивляться – примерно в эти же годы в одном из таких ресторанов-пивных играл духовой оркестр под руководством будущего всемирно известного автора оперетт, а также друга Фрица Крейслера – Франца Легара! Ещё до своего сенсационного дебюта в Вене Крейслер совершил свою вторую поездку в Россию, где по протекции австрийской княгини Виндишгрец он получил приглашение выступить при царском дворе. Всё обернулось необычным образом: в Гельсингфорсе (Хельсинки) он познакомился с красавицей-финкой, последовавшей за ним в оставшиеся города его концертного тура. Молодой артист совершенно забыл о приглашении выступить при дворе и уже в Риге, куда за ним последовала его спутница, его разбудили в отеле среди ночи полицейские и потребовали немедленно его выдворения из пределов Империи. Так неудачно закончился его второй тур в Россию. Курт Блаукорф в своей книге пишет о том, что в туре в Россию в 1896 году Крейслер часто исполнял с большим успехом Концерт для скрипки с оркестром П.И. Чайковского, но других подтверждений этому обнаружить пока не удалось.

* * *

Медленно, несмотря на все трудности, через год после знакомства с Поссельтом, 23 января 1898 года состоялся венский дебют Крейслера с оркестром Венской Филармонии. Дирижировал концертом известный композитор и дирижёр Ганс Рихтер. В программе концерта была Увертюра Мендельсона «Спокойное море и счастливое плавание», Концерт для скрипки с оркестром Бруха № 2 соль-минор и Шестая Симфония Бетховена. Самый известный и авторитетный критик Вены Эдуард Ганслик писал об этом дебюте: «Второй скрипичный концерт Бруха представил г-ну Крейслеру возможность проявить себя скрипачом-виртуозом. Последние годы он посвятил себя самоусовершенствованию, и это дало ему возможность выступить перед венской концертной публикой законченным мастером. Его много раз вызывали после блестящего виртуозного исполнения концерта. Вне сомнения, эта честь была оказана скорее исполнению Крейслера, нежели произведению Бруха».

Наконец, 1-го декабря 1899 года Фриц Крейслер выступил в Берлине с оркестром Филармонии и дирижёром Артуром Никишем с исполнением Концерта Мендельсона. В программе концерта Филармонии была также Увертюра Вагнера «Фауст», Шестая Симфония Чайковского и «Две пьесы» для оркестра современного композитора Риттера. Поссельт обязался выкупить 500 билетов в качестве «залога» для концертного агентства «Вольф и Закс». Все дни перед дебютом Крейслер жил в доме Поссельтов, и жена фабриканта заставляла его тщательно ежедневно заниматься в преддверии столь ответственного берлинского дебюта. На концерте присутствовал старший коллега Крейслера Эжен Изаи. Он сказал известному дирижёру Вальтеру Дамрошу, что очень скоро Крейслер станет величайшим артистом среди всех скрипачей мира! С того времени двух великих скрипачей связывала тесная личная и музыкальная дружба, продолжавшаяся всю жизнь Изаи до его кончины в 1931 году.

История самого Эжена Изаи в высшей степени интересна и романтична. Он родился в 1858 году, по официальной версии в Льеже, однако по другим источникам в Шарлеруа от горничной отеля и неизвестного отца. В официальной биографии Изаи его отец – скрипач и дирижёр. Много легенд сопровождали жизнь этого великого скрипача. После окончания своих занятий в Брюссельской Консерватории у Анри Вьётана, он работал в Берлине в пивной Бильзе, где имелся постоянный оркестр. Изаи занял место Сезара Томпсона – в качестве концертмейстера, «стоячего скрипача» и дирижёра. Оркестр Бильзе часто исполнял серьёзную музыку, в том числе переложения для оркестра сочинений И.С. Баха. Как-то в пивной весь вечер сидел таинственный посетитель, закутавшийся в чёрный плащ. После концерта он подошёл к Изаи и сказал ему следующие слова: «Идёмте со мной, молодой человек, и я укажу вам цель, достойную вас!». Это был Антон Григорьевич Рубинштейн. Многие в Европе в те годы и позднее были убеждены в том, что Изаи был внебрачным сыном великого музыканта. Мой профессор Д.М. Цыганов показывал мне два фотопортрета – молодых Изаи и Рубинштейна – действительно, сходство их в молодости было значительным. Из Берлина Изаи уехал с А.Г. Рубинштейном в концертную поездку по Скандинавии. То было началом карьеры впоследствии всемирно известного музыканта – скрипача-виртуоза, композитора и дирижёра.

Вскоре после берлинского дебюта Крейслер заменил Изаи в Концерте Бетховена для скрипки с оркестром с тем же дирижёром Артуром Никишем, причём без предварительной репетиции, в самый последний момент. И в более поздние годы исполнение Крейслером Концерта для скрипки с оркестром Бетховена было одним из его величайших испольнительских достижений, он неоднократно выступал с ним в России с оркестром С. Кусевицкого, начиная с 1909 года, приезжал в Россию практически каждые два года, где у него было много друзей, в числе которых был и директор Московской Консерватории Василий Ильич Сафонов, позднее занявший пост главного дирижёра Оркестра Нью-Йоркской Филармонии. Его два ученика – Иосиф и Розина Левины эмигрировали после 1905 года в Америку именно по совету Сафонова. В Америке они достигли высокого положения среди местных музыкантов – и как преподаватели, и как известный фортепианный дуэт – Иосиф и Розина Левины.

В 1955 году Крейслер рассказывал Давиду Ойстраху, узнав, что он родом из Одессы, о том, что именно в этом городе он сочинил за один день свой всемирно известный вальс «Прекрасный Розмарин».

Старые музыканты Москвы рассказывали, что Крейслера связывали любовные отношения с известной московской скрипачкой Леей Любошиц, ученицей чешского профессора Ивана Гржимали в Московской Консерватории. Брат Леи Любошиц – Пётр Любошиц – был частым аккомпаниатором Крейслера во время его гастролей по России. Я видел у профессора Цыганова памятную вырезку из газеты, примерно 1912–1913 года с объявлением о концерте Крейслера в Москве в Зале Благородного Собрания (теперь – Колонный зал Дома Союзов). Интересна была программа концерта: Вьётан. Концерт № 2, Леклер. Соната «Тамбурин» (всё в обработке Крейслера), затем было Рондо Моцарта-Крейслера, Интродукция и Рондо-каприччиозо Сен-Санса, I Palpiti – Paganini-Kreisler. Мы ничего не знаем о пьесах, исполненных на «бис». Возможно, это были произведения похожие на описанные в очерке Гессе.

С самого начала эры звукозаписи (начало 1900-х годов) Крейслер сразу же проявил большую активность в этом новом для того времени виде выступлений перед микрофоном. Несмотря на самые примитивные первые опыты звукозаписи он, как и многие знаменитые артисты, понял огромные возможности этого вида исполнительской деятельности, как для популяризации классической и лёгкой музыки, так и для утверждения и распространения собственной известности в самых отдалённых уголках земли. Часто случалось так – особенно в Америке, – что его имя было уже хорошо известно по пластинкам задолго до его физического появления на эстраде. Звук Крейслера поразительно хорошо «ложился» на пластинки и в 1920-30-е годы, они весьма способствовали его всемирной славе непревзойдённого артиста среди скрипачей его времени. Его первые записи относятся к 1901 году. Это были: «Пчёлка» Франсуа Шуберта и фрагменты из пьесы Сметаны «Моя родина» – дуэта для скрипки и фортепиано с пианистом Георгом Фанкельштайном.

* * *

В 1901 году Крейслер совместно с уже европейски известным пианистом Йозефом Гофманом и виолончелистом Жаном Жерарди предпринял вторую поездку в США. Все трое играли в трио, а также выступали в качестве солистов с оркестрами в различных городах Америки. Этот тур, быть может, и не имел бы такого значения для судьбы великого артиста, если бы не обратный путь в Европу. Во время этого пути он встретил американку Гарриет Лайиз – полуирландку-полунемку, дочь очень богатых родителей, которая, разведясь с первым мужем, предприняла в одиночестве путешествие в Европу. Молодой артист по вечерам в салоне океанского лайнера развлекал своей игрой довольно многочисленное женское общество, привлекаемое не только волшебными звуками скрипки, но и притягательной внешностью молодого человека. Как-то случилось, что молодые люди остались в салоне одни – завязался разговор и Крейслер влюбился в свою случайную знакомую – влюбился сразу и безоглядно, решив жениться на этой молодой женщине.

Фриц Крейслер в начале 1900-х годов

Она обладала сильной волей и действительно была нужным лидером для артиста, склонного к игре в карты, другим азартным играм, а по свидетельству некоторых близких друзей – иногда и к наркотикам… Понятно, что такие опасности на пути молодого человека требовали очень твёрдого руководства им в реальной жизни. Так как молодая подруга Крейслера была немкой и, понятно, говорила по-немецки, то ее появление в Европе было довольно впечатляющим – она, как американка не имела представления о европейских манерах и о поведении женщин в Европе. При посещении концертных агентств она по-американски клала ноги на курительный столик, что в Европе тех лет было совершенно недопустимо. Курила она также вполне на уровне мужчин, да и вполне «держала уровень» в употреблении алкоголя! Однако на первом месте её жизненных интересов была карьера мужа – её развитие в правильном направлении – как в художественном, так и в финансовом.

Она ревностно следила за всеми договорами с импресарио и менеджерами, чтобы гонорары её мужа не отставали от гонораров ведущих европейских исполнителей. Она так же внимательно следила и за композиторским творчеством своего мужа, чтобы его идеи никогда бы не пропадали и не исчезали, а всегда оказывались реализованными и изданными в ведущих музыкальных издательствах. В этом отношении влияние Гарриет Крейслер нельзя недооценивать. Однако в ней было одно крайне неприятное свойство, которое роднило её, как ни странно с другой выдающейся женщиной – Альмой Малер – женой великого композитора и дирижёра Густава Малера. Конечно, Альма Малер была в отношении своего интеллектуального развития и культуры на много голов выше Гарриет Лайиз, но общее качество у обеих дам было крайне неприятным – обе были принципиальными антисемитками! Если Альма Шиндлер-Малер не сомневалась в еврейском происхождении своего мужа, то Гарриет Крейслер уверила себя, что её муж – не еврей! Она настолько поверила в это, что когда-то, ещё в 20-е годы сказала знаменитому венскому пианисту Леопольду Годовскому, что «у Фрица нет ни капли еврейской крови», на что получила остроумный ответ Годовского: «О! Тогда у него, должно быть анемия\» Впрочем, она далеко не со всеми вела себя так. Например, после приезда в Вену, когда её муж представил молодую жену своим родителям, узнав, что отец мужа находится в очень тяжёлом материальном положении, воскликнула, что этого просто не может быть! Путём расспросов, ей удалось выяснить и понять причину всего – натуру доктора Крейслера и то, что он почти никогда не берёт денег с пациентов за свои визиты. Она настояла на своей проверке книги с записями его посещений больных пациентов и их посещений доктора Крейслера, записала их адреса, обошла их всех и принесла домой значительную сумму денег в чеках и наличными! То есть продемонстрировала с лучшей стороны настоящий американский прагматизм в бизнесе без всяких сантиментов. Теперь дни, когда молодой Крейслер играл ради удовольствия и часто просто бесплатно, ушли в прошлое – больше он не мог подвергаться такому обращению со стороны импресарио и менеджеров в любых странах мира!

Как уже говорилось выше, старые московские музыканты, которых я ещё застал и которые помнили выступления Крейслера в Москве в начале XX века, рассказывали о бурном романе Крейслера с Леей Любошиц – одарённой скрипачкой, окончившей с золотой медалью Московскую Консерваторию. Имя её и сегодня можно прочитать на площадке перед входом в Малый зал Консерватории, где находятся эти мраморные доски с именами окончивших Консерваторию с золотой медалью, начиная с её первого выпуска. У Леи Любошиц (1885–1965) был брат – пианист Пётр Любошиц и сестра Анна – виолончелистка. Она с братом и отцом эмигрировала после Революций 1917 года в Америку. Пётр Любошиц (1891–1971) был частым аккомпаниатором Крейслера во время его гастролей по

России. Их сестра Анна (1887–1975) – виолончелистка, позднее стала женой известного московского профессора – эндокринолога Шерешевского – одного из «убийц в белых халатах», то есть врачей, арестованных по состряпанному МГБ «заговору врачей» в 1953 году. С 1909 года она играла в трио с братом и сестрой (Трио даже выступало при царском дворе!) и выступала как солистка, а с 1931 по 1939 год была солисткой Московской Филармонии. Так что её сестра Лея и брат Пётр во всяком случае в те годы, в отличие от неё и её мужа, жили в безопасности и занимались своим делом – преподавали, выступали в различных камерных ансамблях. Молва говорила, что роман Крейслера с Леей Любошиц продолжался до самой Первой мировой войны, то есть до самой последней поездки Крейслера в Россию в 1912 году. Теперь уже нет ни современников тех лет, ни самих участников «интриг без затей», как писал поэт Жак Брель. Как бы то ни было, но ранний опыт общения с женщинами Крейслера был очень тревожным – бурная, увлекающаяся натура могла привести к довольно печальным результатам в общении с дамами разного круга общества и самых разных стран. В этом смысле «охранающее влияние Гарриет» гарантировало, по крайней мере полную личную и финансовую безопасность артиста. Его карьера шла по восходящей линии – Лондонское Бетховенское общество наградило его Золотой медалью в 1904 году, специально для него отлитой (второй раз за историю Общества) в честь выдающегося вклада в исполнение Концерта для скрипки с оркестром Бетховена. Первой медалью был награждён Йозеф Иоахим.

Крейслер выступает на главных эстрадах мира с самыми прославленными дирижёрами – Артуром Никишем, Гансом Рихтером, Василием Сафоновым (в Москве и Санкт-Петербурге) Он стал другом Сафонова и много с ним выступал позднее во время работы В.И. Сафонова главным дирижёром оркестра Нью-Йоркской Филармонии с 1905 по 1911 год.

Когда Первая «великая война» в августе 1914 года обрушилась на Европу, карьера Крейслера уже находилась практически в зените славы в большинстве стран Европы и Америки. Он был призван как лейтенант запаса в армию Австрийской Империи. Позднее он выпустил книгу о своём военном опыте «Четыре недели в траншеях». Его жена Гарриет последовала за ним на фронт в качестве сестры милосердия, получив предварительно права военной медицинской сестры, продемонстрировав этим не только преданность своему мужу, но и ответственность за его жизнь и здоровье и желание не оставлять его одного даже в условиях начавшейся войны. Она вместе с войсками делала пешие переходы по 20–30 и более километров в день!

В действительности, в настоящих траншеях великий скрипач был очень недолго. Его военный опыт ограничился ночной разведкой совместно с ещё одним офицером, неожиданно прерванной близко разорвавшемся снарядом, выпущенным со стороны русских позиций. Ирония судьбы! Именно «человек мира», великий артист, так часто игравший в стране, культуру и людей которой он очень любил, едва не стал фатальной жертвой случайного разрыва ночного снаряда. Крейслер вылетел из седла лошади и, по-видимому, был легко контужен, получив также ранение в ногу. Контузия проявилась через десятилетие в небольшом дрожании правой руки и ухудшении слуха– как бытового, так и музыкального. Некоторые страницы его книги напоминают по комизму описания, особенно старших офицеров (впрочем, вполне серьёзного!) страницы бессмертной книги Гашека «Приключения бравого солдата Швейка во время мировой войны». Но не забудем о том, с какой гордостью относился Крейслер к своему званию лейтенанта уланского полка, полученному им ещё в 1896 году!

Вскоре Крейслер был эвакуирован в Швейцарию, а оттуда с женой сумел добраться до США ещё задолго до окончания войны. Он высылал оттуда небольшие суммы денег своему отцу в Вену, что послужило после войны причиной бойкота концертов Крейслера, как «помогавшему деньгами вражеской стране». Большего вздора трудно было придумать! Но, как это часто бывает, мало кому приходило в голову спокойно проанализировать действительные факты – никто не хотел слушать интервью артиста, когда он ясно и честно говорил об истории всего этого вопроса.

В 1915 году, ещё до бойкота своих выступлений он успел сделать ряд граммофонных записей с оркестром Джозефа Пастернака, а также записал Двойной Концерт Баха с Ефремом Цимбалистом в том же году – единственную запись с другим скрипачом. В числе мелких пьес, записанных тогда, мы можем и сегодня услышать совершенно изумительную запись довольно заурядной пьесы Вальдеца «Цыганская Серенада», дающей представление о магическом искусстве Крейслера превращать «вполне банальный материал в драгоценный металл» (по выражению И. Ямпольского), пьеса Крейслера «Ля Гитана». Среди серии этих пьес находится также и переложение Крейслера для скрипки Арии «Песня Индийского гостя» из оперы «Садко» Римского-Корсакова, «Юморески» Дворжака-Крейслера, Фокстрот «Бедная бабочка», его оригинальная пьеса «Серенада Полишинеля» и другие. Ситуация в 1918 году в Америке стала очень скверной – истерия, охватившая много лиц и организаций, не давала возможности Крейслеру выступать перед публикой в течение всего сезона 1917-18 года. Его концерты бойкотировались под влиянием прессы и консервативных организаций. Пользуясь этим случайным свободным временем, он начал сочинять оперетту «Цветы Яблони», совместно с венгерским композитором Якоби: Крейслер написал 11 музыкальных номеров из 17-ти; остальное написал его соавтор. 7 октября 1919 года в Нью-Йорке в «Глоб-театре» на Бродвее состоялась премьера этой оперетты, имевшей большой успех у публики. Оперетта потом шла два года в том же театре и в ряде других городов США. Крейслер сам продирижировал «прогонами» двух актов своей оперетты на репетициях, но спектаклями сам не дирижировал никогда.

Яша Хейфец, Фриц Крейслер и Ефрем Цимбалист в доме у Цимбалиста в Штате Коннектикут летом 1919 года. Здесь была написана оперетта Крейслера «Цветы яблони»

На премьере присутствовали: С.В. Рахманинов, Осип Габрилович, скрипачи Яша Хейфец, Миша Эльман, Франц Кнейзель, Эжен Изаи, знаменитый тенор

Джон Мак Кормак. Вообще имя Крейслера, несмотря на бойкот, привлекло на премьеру целый сонм знаменитостей, как отметила газета «Нью-Йорк Таймс». Однако сезон гастролей 1917-18 года был сорван, несмотря на многие голоса в прессе в защиту Крейслера от вздорных обвинений в «сотрудничестве с врагом». Он смог вернуться на эстраду только после подписания перемирия – «Версальского мира» 28 июня 1919 года. Но ещё до этого Крейслер и его жена ощутили и испытали на своём собственном опыте всю силу массовой истерии и её результата – остракизма в частной жизни: многие знакомые и даже артисты переходили на улице на другую сторону, едва завидев Крейслеров, идущих навстречу по тротуару… Знакомая картина для нас, не так ли? Не боялись посещать Крейслеров только любители музыки – офицеры союзных армий Англии и Франции – в их отеле «Веллингтон». Вообще, даже на почти уже столетнем расстоянии от тех событий, поражаешься сходству стереотипов поведения людей при массовой истерии с поведением советских людей в 1930-40-е годы! Точно так же люди делали вид, что незнакомы; так же переходили на другую сторону улицы при встречах нежелательных в данных обстоятельствах коллег, друзей, да и просто знакомых. Вероятно так же дело обстояло и в Германии Гитлера при самых первых шагах «нового порядка», после начала изгнания из университетов, гимназий, школ, консерваторий и других учреждений лиц еврейского происхождения.

В Советском Союзе подобная картина наблюдалась в 1930-х и во второй половине 1940-х годов – при обстоятельствах, аналогичных «новому порядку» Кто этого не вспомнит из современников тех лет? Но удивительно, что первым совершили это США. Первое появление Крейслера на концертной эстраде после почти годового бойкота произошло только 27 октября 1919 года в Карнеги Холл – это был концерт в «Молочный фонд венских детей», то есть сбор средств для голодающих после войны детей родного города Крейслера – Вены. Публика, стоя приветствовала возвращение любимого артиста на концертную эстраду небывалой овацией. Это была очевидная демонстрация поддержки артиста.

В зале была слышна французская, немецкая, русская, английская, испанская, итальянская речь. Концерт этот было невозможно закончить – любимый артист играл бесконечные бисы, пока не начали гасить свет.

Однако вновь родившийся «Американский Легион» начал новую кампанию против Крейслера, и во время концерта на севере Штата Нью-Йорк в городе Итака легионеры обрубили электрический кабель, шедший в зал Корнельского Университета, где проходил концерт. Крейслер доиграл свои бисы в темноте: один из билетеров освещал фонариком ноты аккомпаниатора, и публика, несмотря на такую демонстрацию Легиона, была спокойна и удовлетворена тем, что смогла снова услышать великого скрипача! Крейслер много выступает в это время в концертах по сбору средств для разорённой Европы и в июне 1920 года едет в Европу с женой навестить своего больного отца в Вену и для участия в распределении собранной в Америке помощи Европе – денег, одежды и продовольствия. Концерты Крейслера в Англии привлекли рекордное количество слушателей, где выступал великий артист.

Фриц Крейслер выступает в лондонском Альберт Холле в начале 1920-х годов с оркестром Лондонской Филармонии. Дирижёр Сэр Андриан Боулт

Англичане, как писала пресса, «за годы войны уже забыли о таком великом исполнительском искусстве, и теперь от всей души были благодарны артисту за его приезд на Британские острова». Крейслер также выступал в благотворительных концертах с известной английской певицей «Дамой» (эквивалент рыцарского звания для женщин) Нелли Мельба. Крейслера встречали необыкновенной овацией; необычными были и количество публики, и огромный денежный сбор от этих концертов. Всё это способствовало популярности Крейслера в Англии. Он подписал пожизненный контракт с фирмой грампластинок Victor – «His Master Voice».

Важным элементом в искусстве Фрица Крейслера было его партнёрство с рядом выдающихся пианистов-ансамблистов на протяжении многих десятилетий. Сам Крейслер – блестящий пианист, писал аккомпанементы к своим пьесам, рассчитывая на партнёра гибкого – артиста, в подлинном смысле этого слова, мгновенно предугадывающего замысел исполнителя уже прямо на эстраде во время концертного исполнения. С 1919 года таким постоянным партнёром Крейслера был немецкий пианист Михаэль Раухайзен – сам бывший скрипач, потом органист в Мюнхене, работавший с Крейслеромдо 1931 года.

Крейслер со своим любимцем фокстерьером Джерри прослушивает свои записи в студии «Виктор» в Лондоне. Начало 1920-х годов.

Как только началась заря эры нацизма Раухайзен больше с Крейслером не выступал. Он стал важной персоной – заведовал отделом камерной и вокальной музыки на берлинском радио, а также занимал важный пост в «Имперской музыкальной палате» после изгнания оттуда Рихарда Штрауса, за что после окончания войны в Германии он остался практически безработным, за исключением редких выступлений с другой бывшей активной нацистской коллаборанткой – певицей Элизабет Шварцкопф. Она разрешила свои политические проблемы довольно просто, вышла замуж за бывшего венца, пересидевшего войну в Лондоне – Вальтера Легге – одного из продюсеров граммофонной фирмы «His Master Voice». Имея большие связи, Легге сумел без особого труда помочь своей жене избежать запрета на выступления в послевоенной Европе, как это случилось с Гербертом фон Караяном.

Вернёмся к первым послевоенным годам «Версальского мира». Крейслер возвращается на эстраду Англии, играя как сольные концерты в крупнейших концертных залах, так и участвуя в благотворительных концертах наряду с другими знаменитостями. В Европе и Америке это был традиционный сбор средств для пострадавших от войны стран и многих групп населения, чаще всего в «детские фонды». Крейслер выступает в знаменитом лондонском «Альберт Холле» собрав рекордное количество слушателей. Критики отмечали, что уже больше десятилетия не были свидетелями исполнения такого уровня и художественной силы. То же самое происходило в Париже, где Крейслер дал подряд два сольных концерта на сцене прославленной оперы «Гранд Опера», несмотря на некоторые антигерманские статьи, которые даже рекомендовали бойкотировать выступления великого артиста. Выступил Крейслер и в родной Вене, как в благотворительном концерте, так и на сцене Оперы. Всем его выступлениям сопутствовал триумфальный успех – его бессмертное искусство побеждало все политические предрассудки. Наконец Крейслер едет в сопровождении жены

Гарриет и пианиста Раухайзена в Китай, Корею и Японию. Спустя много лет Михаэль Раухайзен писал, что в Японии они оказались в непредвиденной ситуации – вместо традиционной программы тех лет скрипачей-виртуозов, японцы захотели слушать подряд шесть вечеров только… сонатной, камерной музыки! Это было настолько неожиданным, что на первом концерте артист обратился к публике с беспрецедентной просьбой – принести ему все ноты камерных сонат, имевшихся в личных библиотеках слушателей! Раухайзен писал также, что они обошлись минимумом репетиций, хотя он точно знал, что Крейслер не играл эти сочинения долгие годы! Но память держала их в голове артиста-композитора и в пальцах скрипача-виртуоза! И, к изумлению Раухайзена, Крейслер играл весь «заказанный» в последнюю минуту репертуар практически без всяких «помарок» в тексте исполненных произведений!

С 1924-го года основной резиденцией Крейслера в Европе стал Берлин. Ещё в первом десятилетии XX века в районе Тиргартен уже жили такие артисты, как Шаляпин, Годовский, Кусевицкий, сам Крейслер и некоторые другие. Сравнительная близость других европейских столиц – Парижа и Лондона – делала Берлин удобным местом пребывания многих всемирно известных артистов-гастролёров. В 20-е годы Берлин стал культурной столицей Европы, где утверждалась мировая слава звёзд исполнительского искусства. Именно в Берлине стяжали мировую известность скрипачи Яша Хейфец, Иегуди Менухин, пианист Владимир Горовиц, недолгое время в Берлине жил Сергей Васильевич Рахманинов. Литературный Берлин блистал именами многих известных писателей, особенно российских, ненадолго осевших здесь перед Парижем. Старая Вена уходила в прошлое… Как писал один известный писатель: «Старый имперский город, в котором царила атмосфера фальшивого очарования и иллюзорной романтики, а теперь демонстрирующий явные признаки внутреннего упадка». Собственно, это ощущалось по всей Европе после Первой мировой войны.

В 1920-е годы новые технологии звукозаписи позволили записывать более масштабные произведения симфонической, инструментальной и вокальной музыки. Появилась новая существенная статья доходов в виде «роялти» от продажи граммофонных пластинок. Кроме всего это позволяло расширять круг музыкальных произведений: Фриц Крейслер, первым записал на грампластинки Концерт Бетховена для скрипки с оркестром уже в 1925 году с оркестром Берлинской Штаатс Оперы и дирижёром Лео Блехом. В 1928 году он записал с С. В. Рахманиновым Сонату для ф-но и скрипки № 8 соль мажор Бетховена, Сонату № 3 до-минор Э.Грига, «Дуэт» для скрипки и ф-но Шуберта, а также большое количество мелких пьес – своих переложений или сочинений других композиторов, – все эти записи послужили расширению и утверждению мировой славы исполнительского искусства гениального артиста.

К сожалению, продюсеры лондонской «His master voice» в те годы были озабочены в первую очередь наибыстрейшей прибылью для компании, а не художественной и непреходящей исторической ценностью и необходимостью делать те или иные записи великих исполнителей; так была упущена возможность записать дуэт Рахманинова и Горовица с исполнением переложения автора «Симфонических танцев» и Сюиты для двух фортепиано, Концерта Виотти в исполнении Крейслера. Слушателей всегда интересует, на каком инструменте играл тот или иной знаменитый виртуоз? Фриц Крейслер владел коллекцией инструментов, среди которых были «Страдивари», два инструмента работы французского мастера Франсуа Вийома – копии «Страдивари» и Гварнери «Дель Джезу» звучавшие, по мнению многих, не хуже оригиналов, а также замечательный инструмент работы итальянского мастера Карло Бергонци. В его коллекции был также инструмент Пьетро Гварнери из Мантуи, по мнению журналистки Николь Хирш, на котором были записаны на пластинки некоторые Сонаты для фортепиано и скрипки Бетховена. Но главным его инструментом была скрипка Гварнери «Дель Джезу (Иосиф Гварнери по прозванию «Дель Джезу), купленная Крейслером в магазине мастеров Хилл в Лондоне в начале 1920-х годов. Вот что написал известный скрипач-виртуоз и композитор, профессор Манхэттен скул в Нью-Йорке Альберт Марков в своих воспоминаниях о начале своих занятий в Свердловске во время войны и первой в жизни, услышанной им записи Фрица Крейслера:

«Мой первый учитель Мексин в то тяжёлое время в разгар войны через некоторое время после начала моих занятий на скрипке решил, что мой уровень был уже достаточен, чтобы показать меня П.С. Столярскому, жившему тогда в эвакуации в Свердловске. Несмотря на мой прогресс в занятиях, было очевидно, что я позади своих одноклассников-учеников. Они уже играли Концерты Бруха, Мендельсона, Паганини. У них были коллекции нот и пластинок, а у одного из них была даже радиола. Однажды я пришёл к нему и попросил дать что-нибудь послушать. Мой соученик Серёжа Мальцев вынул чёрный диск с красной наклейкой из конверта. «Как ты думаешь, кто тут играет?», – спросил Серёжа и включил радиолу. К тому времени я уже имел некоторый слушательский опыт – ученики Свердловской музыкальной школы бесплатно ходили на концерты Филармонии. По радио часто передавались записи Мирона Полякина, Давида Ойстраха, Бориса Гольдштейна. И вот из Серёжиной радиолы послышалось звучание скрипки, которое заставило меня замереть. Ничего подобного я до сих пор не только не слышал, но даже не представлял, что на скрипке можно достичь такого музыкального и звукового совершенства! В этот момент я не мог назвать хоть какого-нибудь из известных мне скрипачей, манеру и стиль которых я знал довольно хорошо. Звучало Andante Cantabile из квартета Чайковского. «Кто же это?» – спросил я очнувшись. «А ты отгадай!», – сказал Серёжа. Сгорая от любопытства, я не стал терять времени на отгадывание и быстро подошёл к пластинке. На красной наклейке золотыми буквами было напечатано: Fritz Kreisler. Крейслеровская пластинка была единственной в коллекции Серёжи…

С трудом упросил Серёжу проиграть пластинку ещё два раза. Удивительно было то, что с каждым новым разом мой интерес к исполнению только возрастал! Игра Крейслера была столь насыщена звуковыми красками и нюансами в музыкальных фразах, что было невозможно всё схватить с одного раза! Это был момент, когда я впервые услышал игру гения скрипки.

Одновременно с этим у меня возник невольно вопрос – какой же это был инструмент, который позволил Крейслеру так полно выразить себя?! Я не мог избавиться от навязчивой идеи узнать, на какой именно скрипке было возможно создать такое звуковое чудо!»

Теперь иногда приходится читать совершенно поразительные вещи: «В том доме не было запаха граммофонных пластинок…» Причём это подаётся как признак «хорошего тона» – вот ведь люди обходились «чистой музыкой», не засоряя и не замутняя свое сознание «ненужным» хламом знания исполнительского искусства величайших мастеров: вокала, фортепиано, скрипки, виолончели, великих дирижёров. Для такого рода исполнителей, пожалуй, они сами для себя были так сказать самодостаточными, имея одного, двух таких «идолов» местного производства, так что «железный занавес» в СССР был для них даже очень кстати и весьма желателен.

Вернёмся к рассказу Альберта Маркова. В будущем Марков даже играл на этом инструменте Крейслера в Библиотеке Конгресса США. Этот инструмент мастера Гварнери по прозвищу Дель Джезу был подарен Крейслером Библиотеке Конгресса в 1952-м году. Великому артисту был предъявлен иск от налогового управления США на огромную сумму (возможно, что и за годы отсутствия в США? Теперь это установить очень трудно). Крейслер в счёт этого подарил Библиотеке конгресса свой бесценный инструмент «Дель Джезу», очень дорогой смычок мастера Франсуа Турта и ряд манускриптов из своей коллекции, собиравшейся десятилетиями за годы жизни в Европе: среди них манускрипт Концерта для скрипки с оркестром И. Брамса с редакторскими пометками первого исполнителя Концерта Йозефа Иоахима и манускрипт «Поэмы» Шоссона для скрипки с оркестром.

Крейслер любил посещать музыкальный магазин Ремберта Вурлитцера в Нью-Йорке, куда приходили все самые знаменитые скрипачи мира – посмотреть на коллекцию инструментов, иногда что-то подправить в своих собственных «Страдивари» и «Гварнери» (у Вурлитцера работали тогда самые выдающиеся скрипичные мастера тех лет: Симон Саккони, Жак Франсэ, Луис Беллини, Дарио Д’Аттилли, Рене Морель). Часто Крейслер брал какой-нибудь недорогой инструмент чешского или немецкого мастера, ценой в 30–50 долларов и извлекал на нём те же «крейслеровские» звуки, как и из своего легендарного «Дель Джезу»! Так что «секрет» звука Крейслера заключался всё же не в инструменте, а в самом артисте!

* * *

Лондонское Бетховенское общество в начале 1930-х годов всё же сумело организовать запись всех Сонат для фортепиано и скрипки Бетховена в исполнении Фрица Крейслера и пианиста Франца Руппа. Первоначально предполагался дуэт Крейслер-Рахманинов, но из-за различных гастрольных планов обоих великих артистов совместить расписание записей с их одновременным появлением в студии, оказалось невозможным и Бетховенское общество остановилось на варианте Крейслер-Рупп, Это была первая в мире запись всех Сонат для ф-но и скрипки Бетховенеа на граммофонные пластинки. Записи в основном производились в Лондоне, так как имя Крейслер было в «Лексиконе», изданном нацистами для всех радиостанций, кинотеатров, студий звукозаписи и магазинов, а также концертных агентств и импресарио с именами артистов еврейского и даже полуеврейского происхождения, которых было запрещено популяризировать по радио; им было также запрещено выступать публично на концертах, записываться на пластинки на всей территории Рейха, а также продавать пластинки, выпущенные даже заграницей!

Эмми Бианколли посвятила этому главу своей книги, озаглавленную «Крейслер-еврей, Крейслер-католик», где подробно рассказывает о перипетиях тех лет. Казалось, что Гарриет сама поверила в собственную ложь, что её муж – не еврей. В действительности в возрасте 12 лет его мать настояла на его крещении, дабы иметь возможность её сыну поступить в одну из лучших гимназий Вены – Гимназию Пиаристов. Но в 1930-е годы всё это перестало иметь какое-либо значение – это был вопрос расы и только, нацистам было безразлично к какой конфессии принадлежал тот или иной профессор или известный учёный – достаточно было иметь лишь двух предков еврейского происхождения – бабушку и дедушку, чтобы считаться евреем со всеми вытекающими отсюда последствиями – лишением гражданства и т. д.

Вилла Крейслера на Бисмаркаллее в Далеме под Берлинолл. Их близким соседом в этом районе богатых вилл был будущий министр иностранных дел Рейха Иоахим Риббентроп. Здесь частыми гостями Крейслеров были дипломаты, выдающиеся артисты, учёные.

* * *

Первый американский посол в нацистской Германии Томас Додд записал в своём Дневнике 9-го июля 1934 года: «…Гости разошлись в половине седьмого, а через час мы поехали на обед в Далем, в роскошный особняк Фрица Крейслера. Крейслеру запрещено выступать – дирижировать, давать сольные концерты в Германии, потому что он еврей. Среди гостей были немцы и американцы, но все держались замкнуто; откровенно высказывались только о Соединённых Штатах и об искусстве, причём я заметил, что искусство в Европе гибнет.

В самом деле, странно, что в Германии, после Гёте не было яркого нового литературного дарования; в Англии после мировой войны не появилось великих писателей; в Соединённых Штатах нет ни одного историка после Генри Адамса, и ни одного великого писателя после Марка Твена; да и во всём мире немного великих художников подлинно творческого сьслада. Крейслер, который в это время гордо показывал мне портрет Муссолини с его автографом, сказал: «Всё это потому, что во всех странах сейчас демократические правительства, кроме Германии и Италии, где под властью диктатуры ещё не успели сформироваться большие таланты».

Это ложь (довольно сильное и необычное выражение для либерального профессора истории тех лет, даже для дневниковой записи – А.Ш.), потому что все великие писатели и историки сформировались вопреки диктатуре и насильственной опеке, а отнюдь не благодаря им».

Пока Австрия оставалась свободной республикой, а Крейслер, будучи её гражданином, пользовался ещё всеми правами артиста даже в Германии (как «иностранный артист» в первые годы нацизма – здесь посол Додд не совсем точен), он мог жить в Берлине и наслаждаться своим имением в Далеме и пока свободно разъезжать по Европе. Но он сам прекрасно понимал, что со дня аншлюса Австрии он потеряет и своё австрийское гражданство, и свою независимость от Рейха и его властей. Странно, что уроки 1917 года так быстро забылись как самим Крейслером, так и его женой, которая мечтала о получении её мужем в Германии звания «почётного арийца». А пока что, в начале бурных 1930-х по свидетельству книги Эмми Бьянколли, над виллой Крейслеров в Далеме развевался нацистский флаг…

Так и не помогло самое нейтральное и даже лояльное отношение к нацистским властям, и даже выступление в фонд безработных немецких музыкантов в 1936 году в Шпортпаласе (совместно с Рахманиновым). Вскоре пришлось воспользоваться дарованным Э. Эррио французским паспортом и уехать в Париж, а оттуда в 1938 году – в США. Улаживать дела, в том числе и финансовые, помог почитатель великого артиста Эрнст Ханфштенгль – младший сын владельца издательского дома Ханфштенглей в Мюнхене. Эрнст Ханфштенгль был пианистом и композитором-любителем – довольно одарённым, но никогда профессионально не работавшим в качестве музыканта. Он, если можно так выразиться, был «придворным пианистом» у Гитлера, и его довольно близким приятелем – именно в его доме Гитлер прятался в первые часы после неудачного путча в ноябре 1923 года. Ханфштенгль помог Крейслерам улаживать все дела после их отъезда в Париж. В 1945-м году их виллу в Далеме разбомбила союзная авиация. Всё же главное – коллекции скрипок, смычков, редких рукописей и другие ценности – всё удалось вывезти из Берлина ещё до войны. Помог ли ли Эрнст Ханфштенгль в действительности? По его словам в книге мемуаров – он очень помог, но иных подтверждений этой помощи кроме его свидетельства нет.

* * *

В 1931 году ещё в Берлине состоялась примечательная встреча Крейслера с А.В. Луначарским. Дело в том, что в начале 1930-х в Москве, в кабинете Калинина состоялся разговор между представителем «Агро-Джойнт» Джозефом Розеном и Калининым. Розен пожаловался советскому вождю на невозможность слышать на эстрадах концертных залов артистов мирового класса и мировой известности. Калинин поинтересовался, кого бы в первую очередь его собеседник мог рекомендовать пригласить в СССР на гастроли? Розен незамедлительно ответил, что это скрипач Фриц Крейслер. «А он приедет, если мы его пригласим? – спросил Калинин. «Да, – если вы будете платить в твёрдой валюте». «Мы можем ему заплатить 10000 долларов за четыре концерта – два в Москве, один в Ленинграде и один в Киеве», – был ответ. Розен обещал передать это устное приглашение Крейслеру при первой возможности. По приезде в Берлин, он связался с агентством «Вольф и Закс», и они помогли организовать встречу с Крейслером. Однако ещё до этой встречи Крейслер встречался с Луначарским, после чего принял для себя твёрдое решение – в СССР он не поедет, несмотря ни на какие предложения! Вот примерное описание той примечательной встречи в книге Луиса Лохнера.

«Крейслер в течение нескольких часов рассказывал мне (Розену) о ряде путешествий в Россию, о встречах с Бородиным, Лядовым, Кюи, Зилоти, и особенно с Рахманиновым и Кусевицким». «Меня поразило удивительная осведомлённость Крейслера о текущем состоянии дел в Советской России, – продолжал Розен, – о различных политических течениях мысли в русской эмиграции в Берлине, о движении “евразийцев” и многое другое», – вспоминал Розен в своём разговоре с Луисом Лохнером. Крейслер отметил, что в России имеют слабое представление о Моцарте, так как «его стиль не соответствует русскому менталитету и эмоциям». Теоретик «евразийства» Пётр Сувчинский, публиковавшийся в германских еженедельниках, был музыкальным критиком, о чём Крейслер был также осведомлён. «Действительной причиной моего отказа приехать на гастроли в Россию, – говорил Лохнеру Крейслер, – является мой разговор во время приёма в Посольстве в Берлине с Комиссаром просвещения Анатолием Луначарским. Он просил меня – в случае моего приезда не привозить струн для своих коллег».

«Почему?», – спросил Крейслер.

«Потому, что другие коллеги, кому не достанутся струны, будут им завидовать!» – ответил комиссар.

«Но ваша жена носит дорогие ювелирные украшения, дорогие платья, меха, неужели другие русские вам не завидуют?»

«Ну, это нечто совершенно другое… – парировал народный комиссар. – Когда мы заграницей, мы должны представлять достоинство Советского Государства».

Луначарский говорил Крейслеру, что люди искусства находятся в Советской России в привилегированном положении: «Они берут “Страдивари” и другие драгоценные инструменты из музеев (предварительно конфискованные у населения больших городов А. Ш.)». «Кроме того, они получают три (куриных) яйца в день, в отличие от большинства населения, получающего в рационе одно яйцо в неделю», – продолжал «шутник» Луначарский. «Но мы выговариваем себе одно важное условие, – продолжал нарком: – они должны соответствовать нашей догме, нашей идеологии. Мы должны вас просить, в случае, если вы приедете к нам – не играть Мендельсона или Чайковского, потому, что они вне рамок наших интересов».

Какое трогательное сходство с идеями правительства Германии, пришедшего к власти через два года после этого разговора! И это произносил один из самых либеральных и культурных людей в правительстве Ленина, да и вообще среди первых советских министров!

«Но как вы можете знать музыку, – настаивал я, – рассказывал Крейслер – если к примеру, вы не разрешаете играть произведения Баха?»

«Перед началом католицизма, или шире – христианской эры, не существовало ничего. То же самое происходит с коммунизмом, который, как и религия, начался с захвата нами власти, и мы должны настаивать, чтобы искусство также представляло нашу идеологию. Всё хорошо, пока студент играет свои гаммы и этюды для практики, но когда он выбирает пьесы для исполнения соло, это должно соответствовать нашей идеологии», – заключил нарком.

Фриц Крейслер на это ответил, как писал Лохнер, что он никогда не смог бы работать в Советской России и отклонил приглашение в Россию. Позднее Луначарский заметил в примирительном тоне, что все запреты бы не коснулись моих программ. «Кроме всего они играют мои пьесы очень много, и я никогда не получаю ни рубля в качестве авторских роялти», – заключил свой рассказ Крейслер об этом эпизоде. Официальный отказ был мотивирован тем, что артист «устал», но в том же сезоне он совершил огромный тур на Британских островах и в США. Так возникла идея пригласить для гастролей в СССР в 1934 году Яшу Хейфеца.

Таков был рассказ Луиса Лохнера о предполагавшейся поездке Крейслера в Советский Союз. Возможно, что тут подействовали и близкие отношения с Рахманиновым, пережившим первые два года советской власти в Москве и Петербурге, и покинувшего Россию в 1918 году навсегда. Кстати, первыми, кто навестил великого пианиста и композитора по прибытии в Нью-Йорк ещё в отеле «Ансония» на Бродвее, были Крейс-лер и Цимбалист. Очень возможно, что решение было принято в результате ряда обстоятельств и длительных обсуждений «за» и «против».

Пока, до захвата власти нацистами Крейслер продолжал свою концертную деятельность по всем странам Европы, Англии и США. Его мировая слава доходила до самых отдалённых уголков земли, а наигранные им пластинки часто были предвестниками его появления в странах и континентах. В начале 1930-х годов он дал интересное интервью американской журналистке Беверли Смит:

«ОН ИГРАЕТ НА СТРУНАХ СЕРДЦА МИРА»

Отрывки из интервью с Фрицем Крейслером American Magazine, Feb. 1931

«Я колеблюсь говорить о том, как мало я занимаюсь, потому что молодые скрипачи могут подумать, что и они не должны практиковаться». (Он пояснил свою позицию тем, что очень тяжело работал, занимаясь на инструменте в свои юные годы.)

«Теперь совершенно ясно, что если практикуешься, как полагается в молодости, пальцы должны сохранять свою гибкость и в поздние годы.

Однако идея зависимости скрипача от многочасовых ежедневных занятий есть результат самоубеждения (самогипноза), который действительно создаёт необходимость этого.

Я же, в противоположность этой идее, своим самогипнозом уверил себя, что мне это не нужно, следовательно, я и не занимаюсь… Я могу восстановить свою лучшую форму за три часа.

Я верю, что всё это происходит в мозгу. Я думаю о пассаже и я знаю точно, чего я хочу. Это так же, как целиться из пистолета: вы берёте цель, взводите курок, кладёте палец на спуск… Лёгкое нажатие пальца и выстрел сделан.

То же самое должно применяться в инструментальной технике. Вы обдумали заранее, и точно вовремя, а не позднее, берёте ноту. Но доверять мускульным привычкам, которые так много значат в технике, может быть пагубным и даже фатальным. Небольшое волнение, нервозность, ваши мускулы в замешательстве и не могут выполнять непосредственно свою миссию сами собой… и где вы тогда? Техника, действительно дело мозга, головы. Жаль, жаль, что в наши дни только и подчёркивается, сколько часов практикуется тот или иной скрипач.

Много лет назад, я как-то после полудня встретил Яна Кубелика. Он был озабочен и взволнован. Он сказал мне: «Вы не могли бы мне помочь? Сегодня вечером у меня концерт и все мои пальцы кровоточат. Я занимался 12 часов». Всё, что я спросил его, было: «Зачем вы это делали?»

Когда вечером он играл, это было технически безукоризненное выступление, но в то же время совершенно бессодержательное и опустошённое…

Я не имею ни малейшего представления, что мои пальцы делают. Когда я играю, я концентрируюсь на идеале музыки, которую я слышу в своей голове, и я пытаюсь подойти к этому идеалу настолько близко, насколько я в состоянии это сделать. Я не думаю о технике вообще. Музыкант, который должен думать о технике, не готов к публичным выступлениям.

Иногда я встаю из-за стола после приятного «парти» или ланча и иду в концертный зал «холодным». Затем я «просыпаюсь» и все мои мысли, как и каждый нерв моего тела, оживают – не для обычных дел, но для жизни в музыке…

Секрет моего метода, если я могу так выразиться, состоит в сочетании концентрации и умения реализовать свои усилия, когда я на эстраде, это значительно важнее, чем, если бы я практиковался в своей программе много часов.

Повышенная готовность нервов и мгновенная реакция, требуемая для предохранения от некоторых неожиданностей, могущих возникнуть на эстраде, позволяют мне играть ещё лучше. Пальцы же служат только выполнению этой задачи. Я никогда не занимаюсь перед концертом. Причина в том, что занятия выхолащивают мой мозг, снижают воображение и убивают чувство взволнованной приподнятости и свежести, которыми должен обладать артист.

Я провёл день с Сарасате перед его концертом. И видел его выходящим на сцену без единого прикосновения к инструменту. Он даже вообще не упоминал об игре на скрипке. И тем не менее его игра была настолько превосходной, как будто бы он посвятил занятиям до концерта весь день!

Настоящий артистический талант – это дар, а не дело практики. Если скрипач – концертный исполнитель, то всё, что касается техники – это дело ранних лет занятий на скрипке, после чего, если он действительно по-настоящему скрипач, ему нет необходимости работать на инструменте.

Паганини – тому блистательный пример!

У меня никогда не было проблем со скованными пальцами. Я могу сойти с поезда после целого дня путешествия и сыграть концерт так же хорошо, как обычно. Я погружаю кончики пальцев в горячую воду на несколько секунд перед выходом на сцену. Это их согревает лучше, чем пара часов занятий.

Моя главная забота состоит в том, чтобы сохранить энтузиазм и чтобы моя игра была свежей и приподнятой.

Я никогда не работаю над композициями, которые я буду играть в недалёком будущем. Я должен держать их свежими. Я не могу себе позволить «устать» от них.

Я должен получать удовольствие от всего, что я играю, или не играть это вообще.

Технические упражнения я использую очень умеренно. Слишком много работать над технической рутиной не согласуется с благоприятным развитием моего искусства.

Техника, несомненно, не самая главная эссенция в вооружении концертного скрипача. Искренность и индивидуальность составляют действительную эссенцию и стоят на первом месте.

Я не верю, что любой артист – действительный мастер на своём инструменте – может существовать без контроля над этими интегральными частями целого.

Музыка рождена. Средства её выражения – часто дело случая.

Для меня музыка – это совершенная философия жизни. То, что я могу сказать в музыке, есть часть моей глубочайшей внутренней сущности, которую я никогда не могу выразить в словах…»

Эти отрывки из интервью, помещённые в книге Луиса Лохнера, если я не ошибаюсь, ещё не публиковались на русском языке.

Действительно, в Италии в отношении Крейслера не произошло никаких изменений – он не только встречался с Муссолини, но и пользовался прежней популярностью у публики и любителей музыки. При первом посещении Дуче Гарриет Крейслер, поднимаясь по лестнице дворца, где состоялся приём в их честь, заметила Муссолини: «Вы – скрипач?». Дуче очень смутился и спросил, в упор глядя на неё: «А вы что – сыщик?» «Нет, – ответила Гарриет, – но мой муж ведь скрипач, и ваша мозоль под подбородком предполагает, что вы играете на скрипке!». Этот курьёзный эпизод имел продолжение. После концерта во дворце и приёма Муссолини задал вопрос артисту: «Ну, а теперь скажите мне, пожалуйста, кто из нас лучше играет на скрипке? Я, или ваш друг Альберт Эйнштейн?» Присутствовавшие при этом рассказывали, что Крейслер долго хохотал после этого вопроса, а потом сказал, что всё же на него не ответит. Впрочем, в частных беседах, он иногда говорил, что для любителя Муссолини играл на скрипке «well», то есть можно полагать – вполне прилично.

Дуче музицирует

Как можно понять из воспоминаний свидетелей, Муссолини в личном общении, вне толпы и политических митингов, был несколько иным, чем при публике – с него сходило паясничество и его смешная карикатурная спесь великого вождя, так удачно обыгрывавшаяся карикатуристами и Чаплином в фильме «Великий диктатор».

Вскоре после аншлюса Австрии весной 1938 года Фриц Крейслер получил повестку в Париже по почте от Военного министерства Рейха о том, что он может получить в будущем «приглашение в вермахт в качестве бывшего австрийского офицера». Наци проявили известный «чёрный юмор» – к 1938 году Крейслеру уже исполнилось 63 года и едва ли бы он подлежал призыву, даже в родной Австрии, будь она ещё свободной. Почему-то именно эта повестка очень подействовала на великого скрипача, и он с женой стал спешно собираться для отъезда в США. Ему удалось помочь получить американскую визу для своего племянника – сына брата Хуго и его жены ещё до отъезда из Европы. Больше Фриц Крейслер никогда не был в Европе, несмотря на послевоенные приглашения посетить Берлин в качестве почётного гостя города. От его виллы в Далеме остались развалины, хотя его служащим – шофёру и горничной удалось уцелеть во время налётов союзной авиации. Всё же главное – коллекции скрипок, смычков, редких рукописей и другие ценности – всё удалось вывезти из Берлина ещё до войны.

Вернувшись в Нью-Йорк, Крейслер продолжил свою обычную американскую концертную жизнь. 27 апреля 1941 года Крейслер был сбит грузовиком на 57 стрит Манхэттена и пробыл без сознания около двух недель. Когда его посетил Франц Рупп, он уже был в сознании, но потеря памяти была очевидной, так как Крейслер заговорил с ним по-немецки. Довольно скоро, несмотря на тяжелые ранения и даже черепные травмы, Крейслер стал быстро приходить в себя и уже в начале 1942 года сделал с оркестром альбом записей своих любимых сочинений на пластинке.

Обложка альбома, записанного Крейслером в январе 1942 года. Это было первое выступление Крейслера после инцидента в апреле 1941 года, когда он был сбит грузовиком на улице Манхэттена. Этот альбом, переписанный теперь на Си-Ди, даёт и сегодня нам представление о несравненном гении исполнительского искусства, имя которому – Фриц Крейслер

Копия дарственного акта Библиотеке Конгресса, сделанного в 1952 году

Эти заметки об искусстве величайшего скрипача-композитора XX века Фрица Крейслера, носят, естественно, фрагментарный характер. Как уже здесь говорилось, как ни странно, его жизни и творчеству было посвящено лишь две книги – Луиса Лохнера и Эмми Бьянколли, на английском, а также небольшая брошюра Израиля Ямпольского на русском. Были также опубликованы материалы о жизни и творчестве Крейслера в журнале «Страд» (Лондон) в 1983 году, где были опубликованы краткие воспоминания Франца Руппа, племянника артиста Фредерика Крейслера; известны также краткие воспоминания Давида Ойстраха о коротких встречах с Крейслером во время Конкурса им. Изаи в Брюсселе в 1937 году и позднее в США в 1955 году. В заключение будет приведён рассказ моего друга виолончелиста Альберта Котеля (1910–2000), о его короткой встрече с Крейслером вскоре после войны в Нью-Йорке в квартире известного скрипача Натана Мильштейна:

«Как-то уже в середине 1950-х Мильштейн пригласил меня на парти вечером в его квартире “дуплекс” на Пятой Авеню, где он тогда жил со своей женой и дочерью. Я ещё стоял у входной двери, услышав звуки рояля – кто-то изумительно играл пьесы Крейслера на рояле. Когда я вошёл в гостиную, я увидел за роялем самого Крейслера! Он играл совершенно неподражаемо свои скрипичные пьесы на рояле с таким же шармом, с каким играл их на скрипке в былые времена! После окончания его исполнения (он играл скорее для собственного удовольствия) я подошёл к нему и сказал: “Маэстро! Это нужно записывать на пластинки! Это должны слышать все!” – сказал я тогда. “Ах, – молодой человек! – ответил он мне тоже по-немецки, – я зарыл свой талант! Моё истинное призвание – быть пианистом в баре!” – Это было поразительно! Великий артист сожалел, что не стал пианистом в баре?!» Вот таким был краткий рассказ моего друга. А что? Можно вполне его себе представить, игравшим свои и другие венские мелодии в течение всего вечера в каком-нибудь фешенебельном баре Манхэттена, а под его роялем дремал бы его любимец фокстерьер Джерри (правда, ушедший ещё перед войной, но уже в Америке). Может быть, такая мысль и приходила великому артисту в старости – кругом публика, девушки, постоянные посетители бара, уютно и все друг друга знают. А потом он тихо идёт домой в своём стареньком демисезонном пальто и шляпе, купленными ещё перед войной в Европе… Быть может, такие мысли и делали старого артиста немного более счастливым, несмотря на вторую половину девятого десятка лет? Кто знает?

Фриц Крейслер в 40-е годы во время выступления в программе «Bell telephone hour» популярной программе трансляции концертов классической музыки и известных мировых звёзд исполнительского искусства по телефону для всей Америки

* * *

А всё же его родная Вена не забыла своего великого артиста. В 1979 году был создан международный Конкурс скрипачей имени Крейслера. Его первым победителем стал Дмитрий Ситковецкий – сын знаменитого советского скрипача-виртуоза Юлиана Ситковецкого и прославленной пианистки Беллы Давидович. Победителем Конкурса 2014 года стал молодой российский скрипач Никита Борисоглебский, также выигравший Международный Конкурс скрипачей им. Давида Ойстраха в Москве.

Дмитрий Ситковецкий, первый лауреат 1-го международного Конкурса скрипачей имени Крейслера в Вене

Российский скрипач Никита Борисоглебский – победитель Конкурса ила. Крейслера 2014 года

2. Встречи с Иегуди Менухиным

Имя одного из гениев исполнительского искусства XX века – скрипача Иегуди Менухина – я впервые услышал осенью 1945 года. Услышал от… своей бабушки. Как-то, вернувшись домой после занятий в Центральной Музыкальной Школе, я узнал от неё, как видно волновавшую её новость: «К нам едет Иехуда Менухин».

«А кто это такой?» – спросил я. «Это американский Буся Гольдштейн». Это уже несколько меняло дело: Бусю Гольдштейна я, конечно, слышал. Он был первый в моей жизни скрипач-концертант, которого я слушал в начавшемся осенью 1943 года концертном сезоне в Большом Зале Московской Консерватории. Я тогда только начал занятия на скрипке, но впечатление от его игры храню по сегодняшний день. Помню его золотой звук, необычайный тон скрипки, легко заполнявший Большой Зал. Он шёл мощным и тёплым потоком, восхищая и пленяя восторженных слушателей.

Иегуди Менухин был старше Гольдштейна на семь лет. Так что можно было, пожалуй, считать Бусю Гольдштейна советским Менухиным. Казалось бы – такое же начало – вундеркинд, объездивший с концертами крупнейшие города своей страны, везде имевший триумфальный успех. К счастью для себя, Иегуди Менухин родился в США. Его развитию и карьере никто не препятствовал. Тем более государство – оно никогда не ставило ему барьеров, в отличие от Буси Гольдштейна.

Родители Иегуди Менухина – мать, Марута Шер и отец, Моше Менухин, – российского происхождения, познакомились в Палестине, поженились в Нью-Йорке, где в 1916 году родился их первенец Иегуди. По свидетельству самого Менухина их семья никогда не соблюдала еврейских праздников. Отец делал лишь одну уступку традициям – не ездил на машине по субботам, так как преподавал иврит в синагогах. Вскоре семья переехала в Сан-Франциско, где по достижении школьного возраста Иегуди пошёл в «паблик скул» – общеобразовательную школу. Он пробыл там… три дня! Его образование, как и двух его сестёр, было домашним. Однако они говорили, читали и писали помимо английского, на французском, итальянском, немецком, иврите, идиш и даже русском!

Ранние успехи Иегуди в игре на скрипке были поразительны. В 11 лет, выступая солистом в Нью-Йорке с Концертом Бетховена, он по свидетельству критика «исполнил Концерт с законченностью, зрелостью и глубиной, не поддававшимся разумному объяснению. В этот вечер юный скрипач вознёсся на высоту, которой достигали лишь гении в зените своей славы. Музыканты оркестра со слезами на глазах обнимали друг друга, понимая, что присутствовали при рождении музыкального чуда…»

Столь раннее развитие и зрелость многих пугали – что же могло быть дальше? Действительно, ещё не было случая, чтобы вундеркинд мог проявить такую духовную зрелость и глубину именно в Концерте Бетховена, лишённом виртуозности или сентиментальной чувствительности.

Слава Менухина дошла до Европы, куда едет вся семья. Иегуди продолжил занятия со светилами музыкального мира – румынским скрипачом, композитором, дирижёром и пианистом Джордже Энеску, затем с известным немецким скрипачом Адольфом Бушем.

В 18 лет Менухин женился. Тридцатые годы стали временем его триумфа – сначала в Берлине, где до 1933 года утверждалась мировая репутация артистов, а затем по всей Европе. Когда началась Вторая мировая война, Менухин много выступал в армейских и флотских частях армии США.

В 1945 году, сразу же после войны, Менухин выступил в Берлине с немецким дирижёром Вильгельмом Фуртвенглером, главным дирижёром оркестра Берлинской Филармонии в годы нацизма (в июне 1944 года, однако, уехавшим в Швейцарию, где и встретил окончание войны). Хотя Фуртвенглер и должен был пройти процесс денацификации, но его имя не значилось в списке нацистов, разыскиваемых союзниками, как например имя дирижёра Караяна. Моральная поддержка Менухиным в деле реабилитации доктора Фуртвенглера была началом его противоречивой общественной деятельности. Слишком свежи были раны, нанесённые войной. Многим тогда казалось, что рано было прощать…

* * *

На волне недавнего союзничества Менухин посетил Советский Союз поздней осенью 1945 года. Теперь уже все могли узнать о приезде в Москву прославленного американского скрипача. Стало известно о банкете, устроенном Давидом Ойстрахом у себя дома в его честь.

Как-то в свободное утро Иегуди один (!) зашёл в букинистический магазин на Кузнецком мосту (он остановился с женой в «цитадели» для иностранцев – отеле «Метрополь»), где увидел заинтересовавшую его книгу. Он спросил продавца, можно ли купить её за доллары, так как у него не было советских денег. Продавец сразу спрятался под прилавок и больше не показывался. Менухину ничего не оставалось, как вернуться в отель. Его уже ждал прикреплённый к нему «товарищ», по оплошности упустивший Менухина. «Что же вы не сказали нам, что хотите приобрести эту книгу? – воскликнул он. – Вы получите её в подарок!» (Эта история описана Менухиным в его книге «Неоконченное путешествие».)

Начались репетиции. Он играл в Москве Концерты Бетховена, Брамса, и Концерт для двух скрипок с оркестром Баха с Давидом Ойстрахом, который по свидетельству очевидцев сильно нервничал, так как брал на себя ответственность «представлять советское искусство» – понятие хорошо знакомое в то время и совершенно неестественное там, где имело место совместное музицирование, а не «соревнование двух систем». Однако атмосфера была дружественной и искренней.

В тот первый приезд Менухина мне довелось услышать его выступление в сонатном вечере с пианистом Львом Обориным. Изумительный ансамбль, сложившийся лишь за несколько дней, дал поразительный результат: «беседа» двух музыкантов, «говоривших» об одном и том же, но совершенно по-разному, обогатила представление слушателей о произведениях хорошо знакомых, но как бы заново услышанных. Необыкновенный голос скрипки Менухина полностью заполнял огромное пространство Большого Зала Консерватории. Лев Оборин был замечательным, тонким ансамблистом и достойным партнёром Менухина.

Прослушивая записи, сделанные тогда во время концертов Менухина, удивляешься какой-то вялой реакции московской публики. Сегодня совершенно ясно, что в большинстве своём публика и даже многие музыканты-профессионалы в 1945 году не поняли искусства Менухина. Как это вообще могло произойти?

Забегая вперёд, надо отметить, что во второй приезд в СССР в 1962 году, выступления Менухина вызвали абсолютно другую реакцию. Пришло новое поколение, уже ощутившее и понявшее настоятельную необходимость сближения с искусством Запада, познания опыта развития музыкального исполнительства, стилей и многого другого, о чём раньше даже не задумывались.

Вероятно тогда, в 1945 году, от Менухина ожидали привычной эстрадной бравурности и обычного виртуозного начала. Он же предложил слушателям нечто иное, к чему публика, уставшая от войны и других потрясений советской жизни, была просто не готова.

Музыкальная Москва 1962 года была совершенно иной. На концерты одного из лучших камерных оркестров мира под руководством Рудольфа Баршая невозможно было попасть. Баршай стал близким другом Менухина, который с удовольствием выступал с его камерным оркестром – в США, Англии, Франции, Швейцарии и других странах. С этим оркестром он дал незабываемый дневной концерт в Большом Зале Консерватории. Были исполнены Концерт № 5 для скрипки с оркестром Моцарта и его же Концертная Симфония для скрипки и альта, сыгранная с самим Баршаем. Музыкант оркестра Баршая, один из моих соучеников, талантливый Игорь Попков, сыгравший много концертов с Менухиным, так сказал о своих впечатлениях: «Как только Иегуди прикасается к скрипке, он сразу же оказывается во власти каких-то других, неземных сил…» Эти слова очень точно обрисовали менухинскую ауру, несущую нам послание из иных, заоблачных сфер.

Незабываемой была и встреча Менухина со студентами Московской Консерватории, в которой мне довелось участвовать. Программа встречи носила характер импровизации. Камерный оркестр Консерватории, со своим дирижёром профессором М.Н. Тэрианом исполнил для Менухина Кончерто-гроссо Генделя.

Затем на эстраду поднялся Менухин, вынул из футляра скрипку – свой Страдивари «Иоахим» (по имени знаменитого скрипача XIX века, игравшего на ней много лет) и сыграл Концерт Баха для скрипки и камерного оркестра ля-минор. Медленная часть этого сочинения была исполнена Менухиным столь возвышенно, что ощущалось рождение музыкального чуда… Я был аспирантом и концертмейстером Камерного оркестра Консерватории и находился рядом с ним на эстраде. Все мы чувствовали потрясение от невыразимо прекрасной по своей глубине и необъятному величию музыки Баха.

На бис Менухин сыграл Сонату для скрипки соло Белы Бартока, написанную по его заказу и ему же посвящённую и часто им исполняемую. В этом монументальном произведении скрипка Менухина звучала, словно целый оркестр – как по мощи, так и по колориту различных полифонических голосов.

Сразу после выступления Менухина окружили студенты, профессора. Все просили подписать ноты, книги, что-то ему дарили… Мой профессор Д.М. Цыганов представил меня Менухину и сказал, что я был первым исполнителем в Москве Концерта для скрипки Бартока. Менухин спросил меня, собираюсь ли я приехать в Брюссель на Конкурс Королевы Елизаветы? «Было бы интересно, если бы вы сыграли там Бартока в финале», – добавил он. Я замялся и ответил, что это не от меня зависит. Он, как мне показалось, мгновенно понял, о чём идёт речь, и сказал: «Ну, ничего! Куда-нибудь вы всё-таки поедете». Я был поражён его реакцией и «знанием предмета». Не мог же я ему объяснить, что уже пять лет меня и многих моих соучеников не пускают на международные конкурсы. Профессор Цыганов сделал вид, что ничего не слышал… А Менухин оказался прав, на следующий год «куда-нибудь» я всё-таки поехал – в Будапешт.

Я поблагодарил Менухина за встречу со студентами и незабываемое выступление. Интересно, что специальный фотограф снимал всю эту встречу. Снял он и нас троих. Позднее я спросил его, где же та фотография? Он ответил, что все фотографии получились, кроме той одной – «по техническим причинам», – пояснил он. А может быть, кто-то заинтересовался этими фотографиями, поскольку беседа велась без свидетелей и без переводчиков – Менухин, как уже отмечалось, отлично говорил и понимал по-русски.

* * *

После приезда в Нью-Йорк в 1980 году я воспользовался первой же возможностью послушать Менухина – случилось это в Карнеги-Холл весной 1982 года. Концерт из произведений Блоха и Бартока был посвящён памяти его сестры Хефцибы – многолетнего партнёра и друга. Как и в Москве в 1962 году, Менухин играл Сонату Бартока для скрипки соло. В Карнеги Холл она звучала так же грандиозно, а публика – от молодых японских и корейских скрипачей до пожилых людей, вероятно слушавших Менухина в день его дебюта, – восторженно приветствовала великого музыканта, искусство которого и в 66-летнем возрасте оставалось неувядаемым.

В следующем 1983-м, меня пригласили сыграть концерт в оркестре Нью-Йоркской Филармонии, которым дирижировал Менухин. Это был благотворительный концерт в фонд иерусалимского госпиталя. Дирижировал Менухин всей программой наизусть: «Адажио» Барбера, Большая Симфония Шуберта и Концерт для скрипки с оркестром Брамса (солистка Дора Шварцберг).

На этот раз я принёс на репетицию фотографии 1962 года, сделанные во время встречи со студентами Московской Консерватории и его портрет, висевший у меня на стене 25 лет – сначала в Москве, а потом в Нью-Йорке.

Память Менухина была поразительной: взглянув на фотографии, он вспомнил всё. «Вы знаете, – спросил он, – что Лев Соломонович Гинзбург (известный музыковед, профессор Консерватории – А. Ш.) умер? Я, конечно, знал и напомнил ему о нашем разговоре на эстраде Малого Зала Консерватории. «О, да! – ответил он живо, – я понял ваши проблемы, когда Цыганов назвал ваше имя. Но я рад, что оказался прав – вы, в конце концов, поехали на международный конкурс, и особенно рад, что вы работаете в Метрополитен Опере. Дайте-ка я вам напишу на фотографии, что вы мой коллега с 1945 года. Ведь вы тогда уже играли на скрипке, не так ли?» Менухин был очень любезен и, как видно, московские воспоминания доставляли ему удовольствие. Концерт с Нью-Йоркским Филармоническим оркестром прошёл с громадным успехом, но мне было жаль, что он сам не играл тогда.

Иегуди Менухин исполняет с Камерным оркестром Консерватории Концерт для скрипки Баха. Дирижёр – проф. М. Н. Тэриан. Малый Зал Консерватории. Март 1962 года. Слева от Менухина на месте концертмейстера Камерного оркестра автор

Этот эпизод очень ясно отразил моральную позицию Менухина, продиктованную принципами гуманизма. Это он, Иегуди Менухин, в 1948 году активно выступал в защиту гонимых – великих композиторов Прокофьева и Шостаковича, выдающихся писателей и поэтов – жертв постановления 1948 года. Это Менухин в 1971 году в Москве выступил на конгрессе ЮНЕСКО в защиту Солженицына, вызвав яростную реакцию советских властей.

Менухин подвергался жёсткой критике и с других сторон – иногда за абстрактно-гуманистическую позицию в поддержке «палестинцев», за свою непоследовательное поведение в качестве президента музыкальной секции ЮНЕСКО во время исключения Израиля из состава этой организации. Он посвятил много страниц в своей книге этому эпизоду, так ничего толком и не объяснив. Ясным было лишь то, что его позиция, продиктованная непоколебимой верой в принципы гуманизма без учёта политической реальности, часто была наивной.

Иегуди Менухин и Вильгельм Фуртвенглер. Берлин 1945 год

* * *

В 1971 году, во время упомянутого конгресса, Иегуди Менухин сыграл в Москве ряд концертов (мне не довелось услышать его игру – я был в это время в Будапеште и Вене на гастролях с Большим Театром).

Пятидесятилетний Борис Гольдштейн, с именем которого связано начало этого повествования, был к тому времени многолетним солистом Московской Филармонии. Ему, однако, почти не давали выступать в Москве. В билетах на концерт Менухина ему было отказано самым хамским образом. Тогда Гольдштейн пришёл к Большому Залу Консерватории с двумя детьми и встал у милицейского оцепления в ожидании Менухина. Он, разумеется, встречался уже с Менухиным во время предыдущих визитов маэстро в Москву. При встрече с Гольдштейном, унижённым и оскорблённым, Иегуди Менухин сразу всё понял и попросил милиционера пропустить его. Милиционер потребовал билеты, на что Менухин внятно, по-русски, сказал, что у него ведь тоже нет билета, так что придётся пропустить всех. Надо было видеть потом лица филармонического начальства, когда Гольдштейн с детьми появился в директорской ложе! Эту историю рассказал мне сам Борис Эммануилович Гольдштейн, когда он был в Нью-Йорке в 1985 году. А в 1987 его не стало… Дорого было заплачено за всё пережитое, да и эмиграция в 1974 году не улучшила его здоровья.

Этот эпизод очень ясно отразил моральную позицию Менухина, продиктованную принципами гуманизма.

* * *

Пробыв на концертной эстраде 72 года, в марте 1999 года в Берлине после концерта с польским Камерным оркестром Иегуди Менухин скончался. Он оставил необъятное художественное наследие. Его неземная игра обогатила духовный мир тысяч и тысяч людей. Записи, оставленные им, будут вдохновлять профессионалов-музыкантов и любителей музыки во всём мире – ведь почти не было на земле места, где бы Иегуди Менухин не выступал.

Менухин создал в Англии свою музыкальную школу, подобную московской Центральной Музыкальной Школе. В ней работают российские преподаватели, которых Менухин привлёк к работе много лет назад, признавая тем самым значение русской скрипичной школы.

Его благородная работа по организации филантропической помощи «без политики и границ» достойна глубокого уважения. Искусство Иегуди Менухина всегда будет частью нашей жизни.

3. Исаак Стерн (1920–2001)

Исаак Стерн в Москве

В конце 1940-х и начале 1950-х годов XX века на мировую эстраду вышел американский скрипач Исаак Стерн. В 1956 году, он, уже всемирно известный артист, посетил Москву, положив начало вместе с Давидом Ойстрахом культурному обмену с США.

Надо сказать, что все ожидали события из ряда вон выходящего. Впервые за многие годы Москву посещал один из самых знаменитых в то время американских скрипачей – Исаак Штерн, на афишах так и было напечатано. Звёзды мирового скрипичного мира посещали столицу СССР с постоянной регулярностью – раз в 11 лет! Вряд ли можно объяснить, почему так происходило, но факт тот, что первым известным мировым виртуозом, посетившим Москву после Революции – в 1923 году – был венгерский скрипач Жозеф Сигети, вспоминавший в своих мемуарах, что играл ещё в присутствии самого Ленина, в антракте Съезда Советов.

Вторым скрипачом с мировой известностью был Яша Хейфец, названный многими критиками «Королём скрипачей», посетивший Москву единственный раз в 1934 году. Ещё через 11 лет в столице выступал другой всемирно известный скрипач – Иегуди Менухин, прибывший в Москву в декабре 1945 года. Не прошло и полных 11 лет, как в Москве должен был выступить Исаак Штерн, выступление которого с таким нетерпением ожидала публика в тот вечер – 3 мая 1956 года. (Вскоре стали говорить и писать «Стерн», что соответствует английскому произношению фамилии Штерн).

Позднее стало известно, что Стерн отказался от услуг конферансье, по московской традиции объявлявшего перед выходом любого артиста: «Выступает такой-то и такой-то!», – как будто и без того не было ясно, для чего собралась публика и кого она будет слушать. Он также попросил убрать микрофоны, так как трансляция была бы нарушением его контрактов с радиокомпаниями Америки и Европы.

В своей книге «Мои первые 79 лет» Стерн вспоминает с большим волнением свой московский дебют. Всё для него и его аккомпаниатора Александра Закина было вновь – Первомайский парад на Красной площади, Большой Театр. Наконец Большой Зал Консерватории, люди, улицы, тёплая встреча в гостинице «Москва» с Давидом Ойстрахом и его сыном Игорем, ожидавшим в вестибюле его прибытия 3 часа – с икрой и шампанским! И Стерн и Закин прекрасно говорили по-русски, и таким образом, открытие нового для них мира было волнующим вдвойне…

* * *

К удивлению публики, до предела заполнившей Большой Зал московской Консерватории, исполнив свою программу и сыгравши на «бис» четыре пьесы с триумфальным успехом, Исаак Стерн обратился к публике по-русски!

Оказалось, что и он родился в России, точнее на Украине в 1920 году в местечке Кременец. В полуторагодовалом возрасте родители увезли его в США. Так как он никогда не посещал школу, с детства посвятив себя занятиям на скрипке, то прекрасно говорил по-русски, находясь большую часть времени в своей семье. Концерты Стерна произвели на советских скрипачей и вообще всех музыкантов неизгладимое впечатление.

Стерн учился частным образом около 10 лет у известного российского скрипача Наума Блиндера (1889–1965), преподававшего в Сан-Франциско и бывшего также концертмейстером местного симфонического оркестра. Сам Блиндер, согласно некоторым источникам, учился у Рувима Фидельмана в Одессе, после чего, недолго пробыв в классе Ауэра, уехал в Англию, где в Королевском колледже Манчестера занимался под руководством Адольфа Бродского, первого исполнителя Концерта для скрипки Чайковского. После окончания образования в Манчестере, Блиндер вернулся назад в Россию, где преподавал в Московской Консерватории с 1920-го по 1927 год. Уехав в Турцию на гастроли, Наум Блиндер больше не вернулся в СССР и после довольно долгих странствий осел, наконец, в Сан-Франциско. По свидетельству музыкантов, слышавших игру Блиндера в России, Наум Самойлович обладал роскошным скрипичным тоном редкой красоты.

Таким образом, даже выросший в США Исаак Стерн также оказался наследником традиции звукоизвлечения того же самого типа, которая приводила в ярость Эмилия Карловича Метнера и его единомышленников. Обладал ли Исаак Стерн тем мистическим компонентом «еврейского звука»? Безусловно, обладал. Но не только этим он покорил сердца москвичей в 1956 году, а до того и любителей музыки всего мира.

Стерн обладал мощным магнетизмом, вовлекая слушателей в сопереживание с ним исполняемого сочинения, не делая, казалось, для этого ни малейших усилий. Дар увлекать публику дан многим талантливым артистам, дар завораживать публику в сопереживании музыки вместе с её «вторым рождением» под пальцами артиста – дан избранным.

На том памятном концерте Стерна 3 мая 1956 года исполнялась знаменитая пьеса Эрнста Блоха «Баал шем», в России более известная как «Нигун» («Напев»). Пьеса действительно основана на нескольких, соединённых в единое целое, древнееврейских напевах. Говорят, что одному из этих напевов уже 3000 лет. Пьеса эта, начиная с середины 1940 годов была в СССР практически исключена из репертуара солистов и всех консерваторских программ.

Забавный эпизод произошёл на следующий день после этого исполнения, но уже во второй приезд Стерна в 1960 году. В консерваторский класс проф. Д.М.Цыганова вошёл профессор его кафедры М.Б.Питкус, полный впечатлений о взволновавшем всех накануне исполнении Стерном «Баал Шем» Блоха. Ему захотелось поделиться своими чувствами: «Дмитрий Михайлович! Вчера Стерн сыграл так по-еврейски Блоха! Я прямо ночь не спал!». Цыганов всегда, вне узкого круга, старательно обходивший все еврейские темы, возразил ему: «Михаил Борисович! Я с вами совершенно не согласен! Это, понимаете ли общечеловеческая, библейская трагедия!» «Ну, а я о чём говорю?» – спросил профессор Питкус, глядя на Цыганова в недоумении поверх очков.

Далее Стерн писал: «Мы закончили программу бравурным «Полонезом» Венявского, принятым взволнованными, теперь уже окончательно дружескими аплодисментами. Это был случай редкой теплоты, которую я испытывал во время моих выступлений, а также как мне казалось, сигналом того, что публика хотела слышать иные стили интерпретации, уйти от только лишь виртуозного начала к большим тонкостям фразировки, нюансов, «длинным» фразам медленных частей музыки Брамса, к светлой сладости Моцарта, импрессионизму Шимановского, элегантности, веселью и блестящей лёгкости виртуозных сочинений…»

Исаак Стерн, не только был, по выражению Пабло Казальса «счастливым наследником лучших качеств своих великих предшественников – Сарасате, Изаи и Крейслера», но и обладал даром выдающегося интерпретатора Баха, Моцарта, Бетховена, Мендельсона, Бруха, Брамса, а также и сочинений современных авторов – Бартока, Стравинского, Прокофьева, Бернстайна. Свой необычайный талант и чувство единения с еврейским народом Стерн ярко выразил в исполнении музыки к фильму «Скрипач на крыше» (мюзиклу, поставленному в 1971 году по новелле Шолом-Алейхема «Тевье-молочник» и получившему кажется все возможные кино-награды Америки). Он вписал своё имя в историю исполнительских искусств и как выдающийся общественный деятель Америки и Израиля. Для талантливой израильской молодёжи ему удалось основать специальный «Американо-израильский культурный фонд». В США он стал во главе комитета по спасению от сноса национального памятника культуры – Карнеги-Холл.

* * *

Итак, в тот вечер 3 мая 1956 года, концерт в Большом Зале Московской Консерватории начался не совсем обычным образом – можно сказать, он никак не начинался. Примерно в 8 часов 20 минут на эстраду вышли рабочие сцены и унесли микрофоны, приготовленные для трансляции концерта. Публика терпеливо ждала, хотя один раз начались стихийные аплодисменты, что означало в те годы признаки некоторого нетерпения.

Исаак Стерн в Москве 3 мая 1956 года

Наконец открылась дверь на эстраду, и… это был выход артиста, пожалуй, никогда ещё невиданный в Москве! На эстраду вывалилась толпа фото и кинорепортёров Европы и Америки, окруживших артистов, снимая их выход на эстраду, публику, зал, – ещё и ещё раз! Это, понятно, придало ещё более сенсационный характер предстоящему выступлению. Наконец репортёры и операторы удалились, Стерн поднял руку со смычком и, глядя в зал, ждал, пока публика успокоится и можно будет начать играть… Через несколько секунд он начал.

Первые же звуки Сонаты Генделя для скрипки и фортепиано возвестили о музыкальном чуде. Известная даже ученикам музыкальных школ пьеса явилась откровением свыше, величие духовности музыки заставило затаить дыхание и профессионалов и любителей музыки, – весь зал, всех, кому посчастливилось быть свидетелями этого невероятного события…

Что кардинально отличало игру Стерна от всех скрипачей, слышанных нами до того? Несравненная одухотворённость и проникновенность его исполнения, доходившие до сердца каждого слушателя, базировались на его волшебном смычке. Но не на самом смычке, конечно, а на владевшей им правой руке артиста, смычок его казался бесконечно длинным, музыкальная фраза лилась беспрерывно, гибко меняя настроение и оттенки, завораживая публику бездонной глубиной льющейся с эстрады музыки, заставлявшей совершенно забыть о самом исполнителе. Естественно, что Стерн продемонстрировал абсолютное совершенство во владении всеми видами техники и левой руки: огромный диапазон различных видов вибрации – от достаточно медленной в музыке Генделя и Баха, до взволнованно-экспрессивной в пьесах драматического и романтического характера, которая никогда не переходила, однако, в неконтролируемую и однообразно мелкую и быструю, что часто было свойственно в те годы даже известным советским скрипачам.

Это абсолютное совершенство во владении всеми видами техники заставляло нас забывать и о технике, и о скрипке, и о самом артисте – мы, казалось, слушали музыку в её первозданном виде.

Успех после исполнения первой пьесы был таким, что Стерну понадобилось опять некоторое время, чтобы восстановить тишину в зале.

После исполнения двух частей из Сонаты № 1 И.С. Баха для скрипки соло Стерн и Закин исполнили Сонату Брамса № 3 ре-минор. Можно с уверенностью сказать, что до этого выступления наше поколение никогда не слышало это сочинение в подобной интерпретации. Грусть, меланхолия, любовь, драматические взлёты и мистические эпизоды – всё было взаимосвязано так естественно, как будто музыка была сочинена в этот момент– при нас… Как говорил впоследствии сам Стерн: «Эту музыку следует не сыграть, а прожить». Медленная часть Сонаты достигала таких вершин драматизма, что становилось страшно, в прямом смысле этого слова, от несказанной глубины трагизма, создаваемого лишь одной скрипкой и фортепиано. Мы поняли со всей ясностью, что никогда не предполагали, что такое возможно сделать на скрипке… Это открытие для большинства из нас, тогдашних студентов Консерватории, стало великим стимулом для постижения музыки, самих себя и полной переоценке скрипки, как инструмента истолкования музыки, как инструмента для музыки, а не для приспособления её для наилучшего показа виртуозных качеств скрипача. В тот вечер, после окончания первого выступления Стерна, А.И. Ямпольский, один из основателей советской скрипичной школы, сказал своей ученице Леонарде Бруштейн: «Стерн показал нам совершенно новый подход к скрипке, как инструменту интерпретации, стилям, репертуару, совершенно новому пути индивидуального артистического самовыражения. Нам следует многое изменить и переосмыслить…»

Если один из патриархов советской скрипичной школы был под таким впечатлением от выступления Стерна, что уж было говорить о нас, студентах…

Но вернёмся снова в зал, на второе отделение этого незабываемого вечера. После перерыва Стерн и Закин исполнили Сонату для скрипки и фортепиано Аарона

Копленда. Музыкальный язык этого сочинения был очень далёк для большинства слушателей, и оставил их вполне холодными. Аплодисменты были не более чем данью вежливости. Современная музыка в СССР только ещё выходила на сцену после начавшейся в 1954 году послесталинской оттепели. С начала 1930-х годов сочинения современных западных композиторов практически не исполнялись. А ведь до 1932 года исполнялись, и широко, все новинки скрипичной, фортепианной, камерной, симфонической музыки ведущими солистами, квартетами, дирижёрами… Стерн, как исключительно чувствительный артист и человек немедленно ощутил это. На встрече в Союзе композиторов, как он рассказал об этом в своей книге, он попросил внимания членов Союза к исполненной Сонате Копленда, которую как видно, любил.

«Постарайтесь, – попросил он, – по крайней мере, понять это сочинение, понять его язык. Я не прошу вас любить его, но только попытаться понять».

Следующим номером программы было Рондо Моцарта-Крейслера. Всё снова стало на свои места – восторгам публики не было предела! Мы ещё не знали, что Стерн был одним из самых гениальных исполнителей музыки Моцарта в XX веке. Снова тонкость фразировки, чувство формы, предельная законченность, блестящие короткие трели, поразительная смена настроений – всё это опять блестело и сверкало!

А затем произошло уже событие внутри события – исполнялась знаменитая пьеса Эрнста Блоха «Баал шем», в России более известная как «Импровизация» или «Нигун» («Напев»). Пьеса действительно основана на нескольких, соединённых в единое целое, древнееврейских напевах и написана в импровизационной форме, в целом очень напоминающая по своему характеру синагогальное канторское пение. Повторю, что пьеса эта игралась всеми всемирно известными артистами и рядовыми скрипачами, постоянно включалась в концертные программы, но, начиная с 1940-х годов, была в СССР практически исключена из репертуара солистов и всех консерваторских программ.

В исполнении Стерна она звучала совершенно непостижимо. Да, музыка увлекала своим импровизационным жаром, огромным драматическим пафосом, но подойдя к концу, Стерн вдруг стал играть таким пиано и чистейшим, светлым серебристым звуком, что конец пьесы уходил куда-то вдаль, в вечность… Казалось, что он в шестиминутной пьесе рассказал историю своего народа, о трагедиях им пережитых, о его единении с Богом, о вере, уходящей вглубь веков и снова в необозримое будущее новых поколений… Впрочем, каждый может представлять себе это сочинение в соответствии со своим воображением и эмоциональным складом. Конечно, мы не знали, что Стерн вероятно лучший исполнитель этой пьесы и играл её сотни раз на самых известных эстрадах мира вокруг всего света…

…После исполнения стояла какая-то странная тишина. Несколько секунд никто не мог аплодировать. Потом сразу грянула такая овация, что мы все, кажется вместе с исполнителем, вернулись на землю! Овация продолжалась долго, долго…

Вот что написал сам Стерн в своих воспоминаниях о том исполнении в Москве: «Эта грустная и драматическая композиция принесла слушателям много воспоминаний о других временах и других местах (их жизни – АДГ.), о людях, которых они знали или о своих близких…Реакция была исключительной: в нескольких рядах, прямо передо мной, некоторые люди открыто всхлипывали, другие сидели в глубокой и серьёзной задумчивости – их мысли ясно отражались на лицах…

Мы закончили программу бравурным «Полонезом» Венявского, принятым взволнованными, теперь уже окончательно дружескими аплодисментами. Это был случай редкой теплоты, которую я испытывал во время моих выступлений, а также как мне казалось, сигналом того, что публика хотела слышать иные стили интерпретации, уйти от только лишь виртуозного начала к большим тонкостям фразировки, нюансов, «длинным» фразам медленных частей музыки Брамса, к светлой сладости Моцарта, импрессионизму Шимановского, элегантности, веселью и блестящей лёгкости виртуозных сочинений…»

Стерн совершенно правильно ощутил реакцию московской публики, заполнившей в тот вечер Большой Зал Московской Консерватории. Он не знал лишь одного: в последней пьесе – «Полонезе» Венявского – у него был сильнейший конкурент – Давид Ойстрах, запись которого с оркестром звучала в течение многих лет по радио. В эти годы это была, пожалуй, лучшая пьеса репертуара Ойстраха, действительно исполнявшего её с исключительным блеском, шармом и элегантностью. Стерн, как и всё, что он играл, исполнил «Полонез» по-другому, но слушатели получили такое же удовольствие от его интерпретации, как и от всей программы.

На «бис» были исполнены четыре пьесы: «Прекрасный розмарин» Фрица Крейслера, «Адажио» Гайдна из Концерта для скрипки до-мажор, «Сентиментальный вальс» Чайковского и «Хора-стаккато» Динику. Первый бис – пьеса Крейслера, снова впечатлила оригинальностью и самобытностью трактовки Стерном этой столь популярной и знакомой миниатюры по авторской записи самого Крейслера. Адажио Гайдна подтвердило те качества звука Стерна, которые так ярко были проявлены в сонатах Генделя и Брамса. Весь виртуозный блеск игры румынских народных скрипачей был стилистически тонко претворён Стерном в исполнение пьесы Г. Динику «Хора-стаккато». Некоторые изменения текста, сделанные совместно с пианистом Закиным, привели публику в невероятный восторг! Длинные, быстро и эффектно затихающие «глиссандо», блестящее стаккато вверх и вниз смычком, словом, вся виртуозная лёгкость головокружительной техники служила воспроизведению яркой картины народного веселья. После этой пьесы весь зал преисполнился таким энтузиазмом, что Стерну пришлось попросить тишины для своего, теперь уже после-концертного, слова. Он, к удивлению слушателей, заговорил по-русски, сказав, что очень взволнован таким сердечным и тёплым приёмом, и что впереди ещё будет много концертов, а потому он вместе со своим пианистом просит прощения за то, что сегодня играть уже больше не может. Конечно и этот короткий спич, да ещё по-русски, вызвал новую овацию.

* * *

Надо сказать, что такой сенсационный успех Стерна ничего не имел общего с политикой или выражением симпатий американскому музыканту. Публика лишь оценила личный вклад артиста в данном концерте данного исполнителя. Сам Стерн впоследствии часто говорил, что запомнил и хранил в своём сердце «образ России, оказавшей ему такой незабываемо тёплый приём».

С этого концерта началось рождение легенды, потому что всякий артист, которого полюбили в Москве, очень скоро начинал приобретать легендарные черты. Но впереди были ещё другие выступления скрипача, в том числе и с оркестром. Во втором концерте Стерн выступил с исполнением Концерта Моцарта № 3 и Концерта Брамса. Последний концерт принадлежит к вершинам скрипичной литературы и, как и Концерт Бетховена является мерилом исполнительского мастерства и искусства интерпретации. После первой репетиции с Госоркестром и дирижёром Кондрашиным музыканты рассказывали, что, пожалуй, за свою долгую артистическую жизнь подобного подхода к Брамсу и Моцарту не слышали. А ведь с этим оркестром выступали все приезжавшие иностранные гастролёры и лучшие отечественные скрипачи.

На репетиции, как обычно, никого не пускали. Когда же нам довелось услышать Стерна с оркестром снова в Большом Зале Консерватории, то опять, как и на его первом выступлении, мы познакомились с чем-то абсолютно отличным от привычных нам исполнений. Стиль исполнения каждого концерта настолько разнился, что, казалось, они были сыграны двумя разными скрипачами.

Интерпретация Концерта Моцарта отличалась удивительной тонкостью фразировки, стилистической филигранностью и технической чистотой, делавшей исполнение каждой ноты и каждой фразы совершенно незабываемым. Концерт Брамса был исполнен в традиции, принятой на Западе и называемой «академическим романтизмом». Почему «академическим»? Потому что романтизм музыки этого концерта в исполнении Стерна нёс печать благородной сдержанности темпов, особенно в первой части: Стерн нигде не затягивал, но и нигде не убыстрял темпов, обозначенных композитором. Интерпретация несла печать возвышенной глубины и строгого благородства. Всё было доиграно в той мере времени, которую так тонко ощущал Стерн, доставляя своей игрой трудно описуемое удовольствие всем слушателям, вне зависимости от их уровня знания музыки.

В целом можно было подытожить впечатление от игры артиста в нескольких словах: слушатели после концертов Стерна уходили домой обогащёнными духовно и эмоционально, познав совершенно новые грани музыки великих композиторов. Исключительный артистизм Стерна и высочайшая кулыура владения скрипичным звуком, позволяли ему, по крылатому выражению Станиславского, «умирать в образе», то есть «растворяться» в музыке, заставляя нас опять забывать о самом присутствии скрипача, как будто – надо повторить это снова – музыка лилась сама собой.

Но разве не было замечательных отечественных скрипачей? – справедливо спросит читатель. Конечно, были. Это, прежде всего, были три лучших исполнителя Концерта Брамса, жившие в Москве – Давид Ойстрах, Игорь Безродный, Леонид Коган. Все трое, несомненно, обладали своими индивидуальными качествами, которые они претворяли в своём исполнении Концерта. Их отличало от Стерна самое основное – они ощущали этот концерт скорее, как виртуозно-романтический. Это было красиво и увлекательно, пока длилось само исполнение, но всё же оно не достигало философской глубины сочинения, именно стиля академического романтизма. Справедливости ради надо сказать, что в те годы в Москве только этим трём скрипачам и разрешалось исполнять этот концерт с оркестром. Кем? Редакцией концертных программ Московской Филармонии. Мало кто сегодня помнит, что было ещё несколько скрипачей международного класса, которым этот концерт с оркестром играть не разрешалось. Не по чину…

Это были Борис Гольдштейн, Рафаил Соболевский, Нелли Школьникова. Борис Гольдштейн исполнил этот концерт в ноябре 1952 года в Зале им. Чайковского, после чего ему не давали возможности играть это сочинение в течение последующих 7–8 лет! Так что в какой-то мере интерес к искусству Стерна родился на благоприятной почве…

В общей сложности Стерн сыграл в Москве 8 концертов. Из них пять с оркестром и три с фортепиано. После концертов в Ленинграде, Киеве, Баку, Ереване и Тбилиси, Стерн вернулся в Москву для последних концертов, которые состоялись 29 и 30 мая. В свободное время он посетил Московскую Консерваторию по приглашению Ойстраха. Второй встречей со студентами был бесплатный концерт для учеников и педагогов музыкальных школ Москвы и студентов Консерватории. 29 мая – в день своего предпоследнего концерта (после 4-х часовой репетиции с оркестром и перед вечерним концертом!) Стерн сыграл Концерты Баха, Мендельсона и Бетховена, и на «бис» 2-ю и 3-ю части Концерта Бруха, проведя за этот день в общей сложности 8 часов на эстраде Большого Зала! У Стерна было щедрое сердце!

Вот воспоминания Стерна о посещении класса Ойстраха: «Ойстрах просил меня придти к нему в класс, чтобы прослушать его студентов. Несколько самых подвинутых студентов были им отобраны для этой встречи. Пьесы, которые они выбрали, должны были показать все их технические возможности. Ойстрах потом попросил меня прокомментировать их исполнение. Я выразил мнение, что на некоторые музыкальные ценности исполненных пьес им следовало бы обратить внимание. Меня тронуло, что Ойстрах сказал на это: «Вы видите? Это то, о чём я вам говорю всё время! Теперь вы мне должны верить!»

«Было нелегко заставить студентов ответить на мои прямые вопросы, – продолжал вспоминать Стерн, – они были стеснены, зажаты, и скованы моим присутствием. В то же время они стремились буквально и точно понять мои советы. Во время обсуждения одной фразы в пьесе, исполненной студентом, я взял его скрипку, чтобы показать ему то, что я имею в виду, после чего Ойстрах попросил меня поиграть для его студентов с находившимся здесь пианистом его класса. Я это сделал, а потом пригласил Ойстраха присоединиться ко мне и сыграть Концерт Баха для двух скрипок. Мы сыграли вдвоём; во время исполнения открыли двери и толпа студентов слушала нас в коридоре… Была полнейшая тишина и никаких звуков, кроме музыки…».

После открытого концерта для студентов, начавшегося в 4 часа дня, (сыгранным, как уже было сказано, после 4-х часовой репетиции с оркестром и перед вечерним концертом в тот же вечер!), он ответил на вопросы студентов, подготовленные заранее в письменном виде. Вопросы читал сам ректор Консерватории А.В. Свешников.

«Вопросы, заданные мне студентами, ничем не отличались от вопросов студентов Рочестера, Канзас-Сити или Монреаля: о моём музыкальном образовании, о моей системе занятий, американских скрипачах, которых я знаю… В завершение встречи три молодых женщины-студентки, жёны трёх известных советских скрипачей, преподнесли мне три букета цветов. Позднее мне принесли подарок от студентов – большой пакет граммофонных пластинок с записями Давида и Игоря Ойстрахов, Гилельса, Рихтера, Ростроповича, русских опер, Симфоний Шостаковича, – всего более пятидесяти пластинок. Целое богатство – коллекция русских долгоиграющих записей!»

Стерн рассказал студентам, что он «учился 10 лет у русского скрипача Наума Блиндера», и потом больше не занимался ни у кого. Сказал несколько слов о Натане Милынтейне, Иегуди Менухине, Яше Хейфеце, Мише Эльмане, добавив что «все эти знаменитые американские скрипачи – американские «идн» (идиш – евреи – АДГ.). В зале раздался смех тех, кто знал это слово… Главным было всё же его «музыкальное напутствие» молодым советским скрипачам. Он сказал, что лучше заниматься 2 часа с полной концентрацией, чем 6 часов при отсутствии действительных художественных целей. Он уже понял «ахиллесову пяту» советской скрипичной школы – «её главный упор на техническое совершенство, оставлявший в стороне первостепенные художественные цели стиля, фраз, контроля над звуком…» Он ещё раз повторил: «Технический уровень молодых американских скрипачей достаточно высок, но это не всё. Они играют много камерной музыки, много музыки разных стилей и поэтому ставят своей главной задачей именно музыкальное начало…» Сказано было яснее ясного. Те из нас, кто понял это, потом благодарили Стерна всё свою творческую жизнь…

* * *

В советское время Стерн посетил Москву ещё дважды – в 1960 и в 1965 году.

Он должен был приехать на несколько концертов – только в Москву – осенью 1967 года. «Я написал своему доброму приятелю Владимиру Бони (Венедикт Александрович Бони, ответственный чиновник Госконцерта Мин. Культуры СССР – А. Ш.) о том, что с удовольствием снова приеду в Москву, но началась арабо-израильская шестидневная война», – вспоминал он. Стерн немедленно вылетел в Израиль. То, что он увидел на Западном берегу, Голанах и в Синае, произвело на него глубокое впечатление: сотни советских танков, грузовиков, тяжёлого оружия свидетельствовали об огромной поддержке Советским Союзом арабов в войне для уничтожения Израиля. Стерн играл в госпиталях для тяжело раненых солдат, обгоревших танкистов… Немедленный разрыв дипломатических отношений СССР с Израилем, антиизраильская пропаганда и выступления сов. представителя в ООН утвердили Стерна в невозможности его поездки в Москву. Он написал письмо В. Бони из Израиля о том, что его действия «продиктованы 20-летними личными и артистическими связями с Израилем, делающими невозможным мой визит в Москву в настоящее время».

К чести «доброго приятеля» Стерна – В. Бони, – приглашение от Госконцерта пришло через год снова – в 1968 году. И опять политические события сделали невозможным его визит. Как и большинство западных интеллигентов, Стерн осудил советскую интервенцию в Чехословакию и счёл поездку в Москву в то время неприемлемой.

Только в конце 80-х и начале 90-х годов Стерн снова посетил Москву с короткими визитами, которые, увы, уже не могли принести радости первых встреч, как из-за возраста артиста, так и из-за смены поколений. Новое поколение не могло, понятно, составить себе представления о его игре сорок лет назад. После перенесённого инфаркта и операции на сердце Стерн, увы, в целом больше не мог играть с прежним техническим блеском и эмоциональной интенсивностью.

И всё же… В 1994 году 74-летний Стерн дал концерт в Нью-Йоркском Бруклин-Колледже. Мне довелось быть на этом, одном из его последних Нью-Йоркских выступлений. Надо отметить, что и на этом концерте он сыграл несколько пьес, доставивших нам несказанное удовольствие и запомнившихся, как и в дни нашей первой встречи с его искусством в 1956 году. Это были «Прелюдия и Аллегро в стиле Пуньяни» Ф. Крейслера, и его же вальс «Муки любви». Игранная с детства всеми скрипачами мира «Прелюдия и Аллегро в стиле Пуньяни» была исполнена Стерном так, что музыка напоминала скорее величие творений Баха, хотя в действительности была стилизованной пьесой, написанной в начале XX века. Вальс «Муки любви» с его ностальгической меланхолией, напоминавший о Вене начала XX века, остался в нашей памяти, как и те шедевры интерпретации, которыми он нас впечатлил навсегда во время своего первого московского визита.

После окончания программы я с моим другом, виолончелистом Альбертом Котелем, который знал Стерна по Израилю со дня его первого приезда в страну в 1948 году, посетили Стерна в его артистической комнате. Котель был первым концертмейстером группы виолончелей со дня основания Оркестра Палестинской (ныне Израильской) Филармонии в 1938 году. Он играл с самого первого сезона с главным дирижёром Артуро Тосканини. В 1948 году Стерн провёл в Израиле длительное время. Начались бомбёжки арабской авиацией Тель-Авива. При мне возник короткий разговор: «А ты помнишь, Айзик, как погас свет во время налета, и мы играли Квартет Прокофьева при свечах?» – спросил Стерна мой друг. «Это я всегда помню» – ответил Стерн. Я в свою очередь напомнил ему о «революции», которую он совершил среди московских скрипачей в 1956 году. Внезапно он очень оживился и взволнованно сказал: «Спасибо, спасибо… А вы помните, как тонко я тогда играл?». Как видно воспоминание о том времени доставляло ему искреннее удовольствие.

Примерно через год, я снова зашёл к нему после его выступления с 5-м Концертом Моцарта, исполненным с оркестром Вестчестерской Филармонии. Стерн, вспомнив наш визит к нему в Бруклин Колледже, с удовольствием опять вспоминал Москву и тот незабываемый визит в 1956 году, который сыграл такую большую роль в музыкальных судьбах многих из нас. Он надписал мне фотографию с программы того самого концерта, висевшую у меня дома сначала в Москве, а потом в Нью-Йорке.

Вспоминали людей ушедших к тому времени, в мир иной… Я рассказал о том, как мы с женой сидели на его концерте на одном стуле в Большом Зале Консерватории. Он рассмеялся и заметил: «Ну, вы всё-таки сидели, а я стоял весь концерт!» Это была его любимая шутка.

Исаак Стерн скончался в сентябре 2001 года, через десять дней после террористического налёта на Всемирный Торговый Центр. Все те дни он находился в госпитале без сознания. Он так и не узнал о трагедии, постигшей его любимый город.

В памяти нашего поколения он остался легендой нашей юности, да и всей нашей жизни. Быть может, только ещё один американский музыкант стал легендой XX века. Это пианист Ван Клиберн. Но это уже другая история.

Июль 2006 г. Нью-Йорк

4. Мирон Борисович Полякин – российский гений скрипичного исполнительского искусства

Начать рассказ об этом сегодня почти забытом гениальном артисте нужно, как ни странно с небольшого вступления о… живописи

(1895–1941)

Перечитывая в очередной раз замечательные воспоминания художника Константина Коровина, я впервые внимательно прочитал его воспоминания об одном малооцененном гении в истории русской живописи – Михаиле Врубеле. Эти воспоминания особенно ценны тем, что Коровин и Врубель были очень непохожими людьми: Коровин во время всех своих заграничных путешествий очень ностальгировал по России, дому, природе, людям. Врубель, даже живя в Москве ностальгировал по Риму, Италии и её искусству. Он свободно говорил по-итальянски и действительно был довольно «чужим» в мире художников России. Мне повезло увидеть его панно в бывшем Морозовском особняке на Спиридоновке, ставшем «домом приёмов МИДа СССР». Понятно, что просто так туда попасть было невозможно. Но в 1960-е годы мы дружили с дочерью и супругой Посла СССР в Бельгии, а позднее в Чили, незадолго до прихода к власти Альенде. Александр Иванович Аникин и его жена Вера Александровна, были совершенно непохожи на советских дипломатов, которых мне приходилось знать, живя с ними в одном доме на Большой Калужской в течение 23 лет. Аникины были простые, милые, интеллигентные люди, скорее напоминавшие людей искусства, что подтверждалось их близкой дружбой с всемирно известным пианистом Эмилем Гилельсом.

Так вот, где-то в начале 1960 годов их дочь Наташа пригласила меня с женой посетить этот уникальный «Дом приёмов МИДа». К сожалению, моя жена не смогла с нами пойти из-за занятости на работе. Зато мне самому повезло побывать там даже два раза! Наташа Аникина была хорошо знакома с директором этого уникального «дома приемов». Он нас сам встретил, предложил раздеться в передней, где всегда раздевалась дипломатическая элита Москвы. Наташа пригласила также свою подругу, часто снимавшуюся тогда в кино Жанну Болотову, если мне не изменяет память. Был кто-то ещё из приглашённых ею, но я не помню уже, кто это был, да это и не так важно. Это была большая удача, так как мы могли увидеть уникальные настенные панно работы Врубеля: «Утро», «Полдень», «Вечер». Теперь я узнал из Интернета, что особняк пострадал во время пожара в начале 1990 годов, когда на страну обрушивались несчастья одно за другим.

Итак, мы вошли в большую гостевую комнату-зал. Справа над окном всё пространство стены занимало «Утро». К моему удивлению в моих ушах «зазвучало» исполнение Концерта для скрипки Глазунова в исполнении Мирона Полякина, а именно знаменитый ребемоль – мажорный эпизод в разработке первой части концерта. Именно это музыкальное «сопровождение» возникло у меня в ушах и в сознании при виде «Утра» М. Врубеля. Чем больше я смотрел на это панно, тем, как бы ближе я слышал эти бессмертные звуки музыки Глазунова в записи несравненного Полякина. «Ни один из учеников Ауэра не был похож на другого. “Олимпиец” Хейфец, никак не походил на Мишу Эльмана, Тоша Зайдель – на несравненного Мирона Полякина», – писал один известный критик.

В 1948 году мой дядя – младший брат отца – виолончелист Госоркестра, подарил мне на день рождения пластинки с записью Концерта Глазунова в исполнении Мирона Полякина. В это время уже осталось совсем немного людей, слышавших живого Полякина. Эти пластинки на 78 оборотов на обыкновенном патефоне звучали совершенно волшебно: они передавали всю изумительную красоту звука Полякина, его живописность, колористическую мощь и разнообразие вдохновенных взлётов динамики и жизненной силы. Эти примитивные пластинки каким-то волшебным образом создавали иллюзию «живого исполнения Полякина. Мой дядя был участником той исторической записи. Оркестром дирижировал Александр Иванович Орлов – замечательный музыкант с огромным симфоническим и оперным репертуаром. В 1934-м году, когда соученик Полякина Яша Хейфец единственный раз посетил Москву, он выбрал для своих выступлений с оркестром среди всех тогдашних московских дирижёров именно А.И. Орлова, потому что помнил его ещё со времён своих выступлений в качестве вундеркинда в начале 1900-х годов. Оркестр в этой записи играл абсолютно совершенно в смысле ансамбля, звукового баланса, строя и вообще всех компонентов симфонического оркестра высшего класса. Дядя мне рассказывал, что Полякин, конечно зажигал всех участников в тот день на полную отдачу самого лучшего, что было в душах и способностях всех участников той исторической записи.

Мирон Борисович Полякин был натурой тонкой или, как иногда говорят – «нервической», и как часто случается с подобными натурами, был подвержен перепадам настроения, а порой даже испытывал некоторую неуверенность в себе и излишнюю нервозность.

Как когда-то мне сказал превосходный московский скрипач Витольд Гертович: «Не волнуются только бездарности и нахалы, а талантливые люди как раз волнуются сверх всякой меры потому, что понимают ответственность и за свой исполнительский талант и за музыку, которую они исполняют». Дядя мне рассказал, что всё шло превосходно. Полякин совершенно гениально записал всё каденцию, а на «выходе» из каденции в пассажах, заключающих каденцию внезапно стал нервничать и волноваться, что называется «на пустом месте» – столько раз исполняя при публике многих стран мира этот Концерт, неожиданно раза два «промазал»; такие случайности иногда с ним происходили, но при публичном исполнении довольно редко. Он вообще был артистом публики, а не студии звукозаписи, когда он, кроме оркестра не чувствовал живого контакта с людьми – аудиторией. Объявили перерыв. Беда тех лет заключалась в том, что при малейших неточностях или при потере контакта между исполнителями и оркестром, приходилось переписывать всю сторону граммофонной пластинки. В домагнитофонную эру это создавало большие трудности. Существуют теперь сохранившиеся варианты записи Сонаты № 8 Бетховена для ф-но и скрипки в исполнении Рахманинова и Крейслера. И вот в нескольких вариантах начала 1-й части Сонаты, Рахманинов «схватывал» неправильные, случайные ноты. Он также всегда очень нервничал при звукозаписи на пластинки. В тот день записи Концерта Глазунова Орлов, умевший успокаивающе воздействовать на людей, сумел успокоить Полякина, и они блестяще завершили запись всего сочинения.

Через много лет, когда я уже был аспирантом консерватории, мы прослушали запись этого Концерта в исполнении Яши Хейфеца. Конечно, как и все его записи, этот Концерт записан технически совершенно безупречно точно и идеально, но… в его исполнении не было именно той божественной искры, которая была свойственна только Полякину в исполнении этого сочинения; только он делал эту музыку гораздо более глубокой и значительной, чем она была на самом деле. Это и есть истинное чудо интерпретации! Конечно, Хейфец являлся, да и по сей день остаётся гениальным исполнителем концертов Брамса, Чайковского, Мендельсона, Венявского, Сюиты Синдинга, сочинений Франка, Дебюсси и многих других композиторов, но Глазунов, казалось, оставлял его самого в какой-то мере достаточно «холодным».

В своё время я расспрашивал единственного нашего старшего соученика по Центральной музыкальной школе, которому довелось в детстве услышать игру Полякина – это был Игорь Семёнович Безродный. Он объяснил довольно просто то чувство, которое у него осталось от исполнения Полякина на эстраде Большого зала Консерватории: «Это было какое-то чувство прилива тепла, с эстрады на нас шла волна какого-то необъяснимого тепла…» Другие свидетели были более радикальны: «Полякин был гений, и нет и не было ему равных среди советских скрипачей!» В середине 1960-х Московское радио передавало записи, сделанные в конце 30-х годов ещё на киноплёнку (только звук – это называлось «тон-фильм») концертов Чайковского, Брамса и Мендельсона. К сожалению, все эти мои магнитофонные плёнки пришлось оставить в Москве при отъезде в 1979 году, и теперь нет возможности их прослушать. Но расскажем немного о его жизни и жизненном пути.

Молодой Полякин 1900-е годы.

Рукой Ауэра сделана надпись: «Лондон»

Мирон Борисович Полякин родился в городе Черкассы Винницкой области в 1895 году в семье музыкантов. Как пишет А. Раабен (брошюра «Мирон Полякин» М. Музгиз, 1963 год), его отец был дирижёром, скрипачом и педагогом, и свои первые уроки игры на скрипке будущий виртуоз получил у своего отца. Его мать также была необыкновенно музыкально одарена, самостоятельно научившись игре на скрипке.

Первый год, по сведениям Раабена, Полякин неохотно занимался на скрипке, но со второго года обучения так увлёкся музыкой и занятиями на инструменте, что его нельзя было оторвать от занятий. «Скрипка стала его страстью, покорила его на всю жизнь», – писал Раабен. Когда Полякину было семь лет, умерла его мать, и отец решает отправить своего сына в Киев, где Полякин поступил в школу, руководимую известным украинским композитором Н. В. Лысенко. Дарование юного скрипача произвело на Лысенко большое впечатление, и он поручил занятия с ним Елене Николаевне Вонсовской, известной в те годы в Киеве преподавательнице класса скрипки в школе Лысенко. Она была ученицей знаменитого скрипача и профессора Московской Консерватории Фердинанда Лауба.

В классе Вонсовской Полякин учился около четырёх лет. С ней он прошёл, то есть выучил основной скрипичный репертуар: Концерты Мендельсона, Бетховена, Чайковского. После четырёх лет занятий с Вонсовской, Лысенко решил, что дальнейшее образование его протеже должен получить в Петербурге в классе профессора Леопольда Ауэра.

* * *

Известный музыкальный писатель, методист и исследователь мировой исполнительской скрипичной культуры Израиль Маркович Ямпольский жаловался моему отцу, что у него собран большой материал для полной книги о Мироне Борисовиче Полякине, но что в издательстве «Музгиз» происходило что-то непонятное – кто-то активно препятствовал появлению этой книги. Понятно, что всякие предположения на этот счёт приведут к обвинению автора этого эссе в истолковании истории скрипичного исполнительства в детективном жанре и что всё это, конечно несерьёзно. В действительности всё это было и остаётся достаточно серьёзным. Спасибо писательнице Надежде Кожевниковой, приоткрывшей завесу над борьбой Леонида Когана за разрешение министра культуры Демичева на покупку заграницей скрипки подходящей для всемирно известного виртуоза (для тех, кто не знает – советские артисты во время своих гастролей зарубежом с конца 1960-х годов получали лишь 10 % своего гонорара, а 90 % государство забирало себе! Для различных «нужд», в том числе и личных). Историю использования денег, заработанных артистами-звёздами балета Большого театра в Японии в 1973 году я рассказал в своей книге «В Большом театре и Метрополитен опера. Годы жизни в Москве и Нью-Йорке». (Издательство «Алетейя», Санкт-Петербург, 2015, стр. 167–168.)

Одно фактически ясно и без детективных подозрений – оставшиеся после смерти Полякина записи при их переиздании в конце 1960-х – начале 1970-х годов были при переписи на долгоиграющие пластинки каким-то образом искажены так, что их нельзя было узнать тем, кто их имел и много раз слушал в оригиналах, сделанных на старых пластинках на 78 оборотов в минуту. Кто-то очень не хотел, чтобы записи остались в своём первозданном блеске!

Можно предположить только одно: искусство уже ушедшего из жизни М.Б.Полякина в мае 1941 года тревожило каких-то влиятельных лиц в Мин. культуры, Госконцерте и фирме «Мелодия». Гений Полякина был связан с расцветом русского искусства в первые полтора десятилетия XX века. Что бы ни говорили, но взаимодействие и взаимопроникновение искусств, несомненно, существовало и существует даже в наше время. Мирон Полякин нес в себе черты расцвета такого художественного явления в русской культуре как «Серебряный век». Вся атмосфера тех лет в русском искусстве способствовала взаимопроникновению и расцвету литературы, живописи, театра, архитектуры, поэзии, музыки… Приехав для занятий с профессором Ауэром в Санкт-Петербург, Полякин оказался в центре этого исторического явления в русской культуре.

Профессор Ауэр сразу исключительно высоко оценил талант своего нового студента и выражал благодарность Елене Вонсовской за его столь высокопрофессиональную подготовку. Фактически Полякин появился в классе Ауэра уже сложившимся молодым артистом. И всё же Ауэр не торопился выпускать своего нового питомца на профессиональную эстраду, хотя все публичные выступления Полякина имели огромный успех у публики и критиков. В классе Ауэра Полякин пробыл с 1908 года по 1918-й.

4 января 1909 года в программе его первого сольного концерта были: Соната Генделя, Концерт Венявского № 2, Романс Бетховена Каприс Паганини, «Мелодия» Чайковского и «Цыганские напевы» Сарасате, а также Концерт для двух скрипок Баха с другой известной ученицей Ауэра – Цицилией Ганзен. Вскоре Полякин был приглашён для участия в праздничном концерте по случаю 50-летия со дня основания Консерватории. Полякин был избран единственным скрипачом, представлявшим класс Ауэра на том торжественном концерте 16 декабря 1912 года. Он исполнил 1-ю часть Концерта для скрипки с оркестром Чайковского, удостоившись высших похвал известного критика Каратыгина.

С Ауэром Полякин изучает такие великие сочинения для скрипки, как «Чакона» Баха, Концерт Брамса, сочинение Паганини «Non piu mesta», его же Каприс № 24. Наконец Ауэр разрешает юному артисту совершить концертную поездку в Киев, Варшаву и Ригу. Постоянные выступления с сольными концертами способствовали быстрому художественному и артистическому росту Полякина. Он пробыл в классе Ауэра официально до 1918 года, не оканчивая Консерватории, так как иначе мог быть мобилизованным в армию (шла Первая мировая война). В 1918 году у него были приглашения на гастроли из Норвегии, Дании, Швеции и других стран. Таким образом, в первые постреволюционные годы он оказался заграницей, где пробыл до 1926 года. Незадолго до своего возвращения он посетил один раз Москву и Петербург. В Москве он выступал с Персимфансом (оркестром без дирижёра).

В 1926 году в Советскую Россию начали возвращаться и другие известные деятели культуры – писатель Алексей Толстой, композитор Сергей Прокофьев и другие известные люди. Раабен в своей брошюре указывает, что Полякин после поездки по Скандинавским странам посетил Берлин; впрочем Раабен даёт ссылку на перевод рецензии из газеты Allgemeine Musikzeitung от 28 апреля 1920 года. Берлинский дебют в те годы означал самое широкое международное признание артиста. В начале 1922 года Полякин пересёк океан и высадился в Нью-Йорке. В это время в Америке уже обосновались такие скрипачи как Яша Хейфец, Фриц Крейслер, Миша Эльман, Тоша Зайдель, Ефрем Цимбалист. В рецензиях отмечались первоклассный талант, замечательное мастерство, тонкое ощущение стиля «светлый звук», «мягкая техника», «лёгкий смычок». Полякин блестяще сыграл свой дебют в Таун Холле в Нью-Йорке 27 февраля 1922 года.

После его дебюта в Карнеги Холл 19 марта 1922 года рецензенты отмечали: «После начала концерта мы очень быстро поняли, что перед нами артист огромного темперамента и исполненного тонкой поэтичности волнения». Критики особенно отмечали красоту звука Полякинской кантилены. Так критик Макс Смит писал: «Его игра обладает качествами гораздо более редкими в наши дни, чем отточенное совершенство техники. Полякин не только совершенный скрипач, но и темпераментный музыкант, художник тонкого вкуса, что он убедительно доказал в «Чаконе» Витали-Шарлье и в Концерте ми-минор Мендельсона, исполненном с такой художественной выразительностью, которой в наше время если кто-нибудь обладает, то лишь немногие». Из Нью-Йорка Полякин едет в Мексику, где его концерты проходили с огромным успехом.

И всё же Полякин не остался в Западном полушарии, а, как уже говорилось, в 1926 году (по сведениям полученным от моего отца, жившего в Москве с 1921 года, Полякин приехал первый раз в Россию, но переехал, то есть вернулся окончательно в 1927 году (эту дату указывает также «Электронная Ерейская Энциклопедия» – 1927 год), хотя дочь Полякина, Фрида Мироновна, моя соученица ещё по ЦМШ, а позднее и по Консерватории, настаивает на дате возвращения артиста – 1926-м. Поначалу он начал жить в Ленинграде, где ему предоставили место профессора Ленинградской Консерватории. Его концерты в Москве, Ленинграде и других городах становятся большим художественным событием. Теперь он встретился с совершенно новой публикой и новыми условиями жизни, о которых до тех пор не имел представления. Для меня остаётся всё же загадкой, почему Полякин не последовал примеру своих соучеников по классу Ауэра – Хейфеца, Эльмана, Цимбалиста и не остался в Америке развивать свой успех первых выступлений перед американской публикой, хотя и избалованной большим количеством европейских знаменитостей, съехавшихся в Нью-Йорк после Первой мировой войны, но всё же безоговорочно признавшей уникальный исполнительский талант молодого артиста.

Программы Полякина после его первых лет по возвращении в Россию, не делали никаких «скидок» на порой малопросвещённую публику. Он исполнял «Чакону» Баха для любых аудиторий и слоёв публики – рабочих, солдат, любителей музыки в маленьких «периферийных» городах. Его искусство покоряло все слои новой публики и доходило до их сердец. В этой связи вспоминается забавный рассказ Натана Мильштейна из его книги «Из России на Запад» об исполнении им на какой-то фабрике в обеденный перерыв «Чаконы» Баха. Едва он начал играть «Чакону», как публика в зале немедленно устремилась к дверям. Он прекратил игру и сказал: «Уходите все, кто не хочет слушать!» Кто-то из публики крикнул ему в ответ: «Ушли бы, да двери закрыли!». Такова была ситуация с исполнением серьёзной музыки для неподготовленных слушателей до 1925 года. После 1925 года Мильштейн и Владимир Горовиц уехали по разрешению Луначарского в Европу, как официально считалось «для продолжения своего образования и совершенствования мастерства». Всё это не могло относиться к искусству Полякина. Это было действительно какое-то чудо, что столь высокохудожественное искусство доходило до всех слоёв публики везде, где бы ни выступал артист. Нужно сказать, что такие артисты и музыканты как Г. Г. Нейгауз, Л. М. Цейтлин, молодой тогда ассистент А.И. Ямпольского – И.М.Ямпольский писали о его выступлениях восторженные отзывы – Цейтлин и Нейгауз были даже свидетелями дебюта Полякина в Павловске в 1909 году. Они могли оценить сполна тот путь к совершенству, который прошёл Полякин за прошедшие годы как в России, так и на Западе. Возможно, артисту не пришёлся по вкусу стиль жизни, господствовавший тогда в Америке – культ техники во всех областях человеческой деятельности, огромное количество концертов, которые должны были давать самые знаменитые виртуозы, – всё это едва ли вызывало симпатии артиста и не утверждало в желании остаться в Нью-Йорке, чтобы начинать жизнь сначала. Могли быть и другие причины. В действительности Полякин был «продуктом» культуры России, а не Америки, что возможно и стало главной причиной его возвращения в Россию. Его талант и исполнительская манера были настолько уникальными и действительно ни на кого не похожими, что это всегда отмечалось наиболее эрудированными и проницательными критиками.

Вот что писал о нём И. М. Ямпольский в журнале «Советская музыка» № 12 в 1934 году: «Совершенно исключительно мастерское исполнение Полякиным небольших произведений. В этом репертуаре полностью развёртывается его своеобразная манера акцента, непреодолимое очарование чудесных “портаменто”, острота смычка и изысканность вкуса, заставляющие вспоминать гениального Крейслера. “Листок из альбома” Вагнера, 24-й этюд Паганини, Вальс Шуберта, “Венгерский танец” Брамса – всё это надолго останется в памяти слушателя». Этот же автор писал в 1938 году в газете «Советское искусство»:

«Для исполнительского искусства Полякина прежде всего характерна непосредственность художественных переживаний, которую Ауэр считал одной из драгоценнейших особенностей подлинной артистической индивидуальности. Полякин относится к той категории индивидуальности артистов, у которых непосредственная настроенность и эмоциональный подъём имеют решающее значение в исполнительском процессе. Полякин – художник, у которого вдохновенная порывистость и субъективное воспроизведение исполняемого доминирует над спокойной объективностью и рас-считанностью исполнения, а пластичность линий уступает место красочности звукового колорита. Отсюда известная неровность искусства Полкина – его изумительные достижения, а порой и срывы, неудачи. Те, кто склонны объяснять эту неровность исполнения Полякина якобы известной “предельностью” его технических возможностью – глубоко заблуждаются.

Прекрасно писал Генрих Гейне: “Вообще, виртуозность скрипачей не вполне является результатом беглости пальцев и голой техники, как виртуозность пианиста. Скрипка – инструмент, почти по-человечески капризный и находящийся в почти симпатическом соответствии с расположением духа скрипача; малейшее недомогание, самое лёгкое душевное потрясение, дуновение чувства находит здесь непосредственный отклик, и это, верно происходит от того, что скрипка так близко прижимаемая к нашей груди, слышит и биение нашего сердца. Но это относится только к тем художникам, у которых в груди бьющееся сердце, у которых вообще есть душа. Чем суше и бездушнее скрипач, тем однообразнее всегда его исполнение, и он может рассчитывать на послушание своей скрипки в любой час, в любом месте. Но ведь эта хвалёная уверенность – только результат духовной ограниченности: и как раз игра величайших мастеров нередко зависит от внешних и внутренних волнений. Я никого не слышал, кто играл бы лучше, а подчас и хуже, чем Паганини и то же самое я могу сказать в похвалу Эрнсту”».

На кого из современников-скрипачей Полякина намекал Израиль Маркович Ямпольский, приводя эту большую цитату Гейне?

Итак, помимо работы в Консерватории Полякин много гастролирует по России, Украине, играя сольные концерты и выступая с оркестрами. В 1935-м году Полякин женился на Вере Эммануиловне Лурье. (Вскоре после войны моя мама встретила Веру Эммануиловну Полякину в Центральной музыкальной Школе, где училась дочь Полякина и Веры Эммануиловны. Как оказалось, моя мама и Вера Эммануиловна учились в одной гимназии в Витебске ещё до революции 1917 года.) В 1936 году семья переезжает в Москву, где Полякин начинает руководить курсом «Майстершуле», то есть Школой высшего мастерства – вероятно, это было предтечей исполнительской аспирантуры Московской Консерватории. Среди его учеников были такие молодые артисты, как Лиза Гилельс, Марина Козолупова, обе – лауреаты Конкурса имени Э. Изаи в Брюсселе в 1937 году, а также Михаил Фихтенгольц, участник и лауреат того же Конкурса. Как рассказывала Вера Эммануиловна, М.Б. Полякин говорил, что в 1936 году в семье произошла «революция» – родилась дочь Фрида. Полякин получает квартиру в новом доме на Пушкинской площади. В доме по соседству получил квартиру профессор Консерватории Абрам Ильич Ямпольский – один из основателей советской скрипичной школы (вместе с Л.М. Цейтлиным). Полякин был педагогом-артистом, а не педагогом-методистом в отличие от двух вышеназванных профессоров Московской Консерватории. Его занятия были действительными уроками артистизма и высшего исполнительского мастерства. Они «заражали» его учеников неимоверным энтузиазмом и давали незабываемые уроки исполнительства, интерпретации, культуры и красоты звука, любви к величайшим творениям великих композиторов – Мендельсона, Брамса, Баха, Бетховена, Глазунова, Бруха, Чайковского. Он передавал своим ученикам лучшее, что было в наследии профессора Леопольда Ауэра. Посмотрим теперь, как оценивал искусство М. Полякина один из крупнейших музыкантов советского периода – пианист Генрих Густавович Нейгауз (газета «Советское искусство» 25 апреля 1939 года):

«Юбилейный концерт Полякина, состоявшийся 16 апреля в Большом Зале Консерватории, был настоящим праздником исполнительского искусства. Один из самых лучших воспитанников непревзойдённого учителя скрипичного искусства, знаменитого Ауэра, Полякин в этот вечер предстал во всём блеске своего мастерства. Он сыграл Концерт Чайковского. “Поэму” Шоссона и Концерт И. Брамса.

Но самое большое впечатление осталось от Концерта Брамса, и не только потому, что из трёх произведений это самое значительное, но и потому, что Полякин глубже и полнее всего выразился в нём.

Что особенно пленяет нас в художественном облике Полякина?

Прежде всего, его страстность артиста-скрипача. Трудно себе представить человека, который с большей любовью, преданностью делал своё дело, а дело это немалое – на хорошей скрипке хорошо играть хорошую музыку.

Когда Полякин был ещё мальчиком, он поражал тем, что можно было слушать подолгу, как он упражняется, играет гаммы, арпеджио, отдельные пассажи из сочинений и слушать с наслаждением – настолько всё, что он делал, было первоклассно, настолько работа над качеством, над красотой, осмысленностью и отделанностью звука (этой важнейшей субстанцией в музыкальном искусстве), превращала так называемую “техническую” работу в подлинно художественную, творческую.

Полякин с детства усвоил простую, но далеко не всем понятную истину, что “мраморная статуя может быть сделана только из мрамора, а не из глины или гипса”. И потому его искусство является таким чудесным образцом для наших молодых скрипачей – лауреатов и не лауреатов. Глубина его художественно-исполнительского дарования сказывается также в вечной неудовлетворённости, с которой он постоянно ищет новое и лучшее; он всем нутром знает, что искусство бесконечно, что совершенствоваться можно и должно всегда, и, чтобы иметь право называться художником, надо всецело и безраздельно отдать всю жизнь своему делу. Все эти качества и многие другие ставят Полякина в ряд лучших мировых скрипачей. Быть может покажется странным, что Полякин не всегда “ровно” играет, что у него есть дни удач и неудач (сравнительных, конечно), для меня лишний раз подчёркивает настоящую артистичность его натуры.

Кто так страстно, так ревниво относится к своему делу, тот никогда не научится с фабричной безошибочностью выпускать изделия-стандарты – свои публичные выступления.

Пленительно было то, что в день юбилея Полякин исполнял концерт Чайковского (первую вещь в программе), игранную им уже тысячи и тысячи раз (этот концерт он ещё юношей играл чудесно – вспоминаю особенно одно его исполнение, летом в Павловске в 1915 году), но он играл его с таким же волнением и трепетом, как будто не только исполнял его впервые, но как будто вообще впервые выступал перед большой аудиторией. И если некоторые “строгие ценители” и могли найти, что местами концерт звучал немного нервозно, то надо сказать, что эта нервозность была плотью от плоти настоящего искусства и что концерт, заигранный и избитый, прозвучал опять свежо, молодо, вдохновенно и прекрасно.

“Поэма” Шоссона (эта превосходная музыка не первоклассного композитора) была сыграна со всей законченностью и убедительностью, которой только можно было желать

Совершенно изумительно было исполнение брамсовского концерта. Тут было всё: мысль, чувство, чудесная техника, чудесный звук, глубокое проникновение в замысел автора

В целом концерт был так хорош, что даже не хочется останавливаться на отдельных деталях. Переполненный зал благодарил артиста горячими овациями. Оркестр под управлением Гаука стройно и внимательно, но местами немного холодно и чуть грубовато (например, во вступлении ко 2-й части концерта Брамса), аккомпанировал артисту.

В заключение хочется сказать два слова: у нас в публике имеются “полякинцы” и “ойстрахисты”, как имеются “гилельсисты” и “флиеристы” и т. п. По поводу этих споров (обычно безрезультатных) и однобокости их пристрастия вспоминаются слова, высказанные однажды Гёте в разговоре с Эккерманом: “Теперь публика уже двадцать лет спорит о том, кто выше: Шиллер, или я? Они бы лучше сделали, если бы радовались тому, что есть пара молодцов, о которых стоит спорить”. Умные слова! Давайте, товарищи радоваться, что у нас есть не одна пара молодцов, о которых стоит поспорить».

Генрих Нейгауз. (Газета «Советское искусство» 21 апреля 1939 года № 40).

Профессор Г. Г. Нейгауз – партнёр по сонатному ансамблю М. Б. Полякина

Но это было время – Гёте и Шиллера – очень задолго до советского, когда вопросы творческой активности и всё остальное решалось не мнением просвещённой публики, а партийной бюрократией. Мне Мирон Борисович Полякин представляется человеком простодушным, иногда по-детски наивным (на основании всего, что я знал и слышал о нём, либо от его жены Веры Эммануиловны, либо от некоторых современников; Полякин не мог себя чувствовать комфортабельно в коридорах власти – Комитета по делам искусств (прообразе Министерства культуры), как и его некоторые молодые ученики и коллеги: Борис Гольдштейн, Лиза Гилельс, Борис Фишман, Самуил Фурер. Там и тогда нужно было обладать совершенно иными навыками и способностями, ничего общего с талантом артиста не имевшими. Очень жаль, что никто не сделал ни одной записи на его уроках – даже не звуковой, а просто печатной! По словам тех, кто бывал на его уроках, это было всегда наполнено содержанием главного – высшего смысла в исполнительском искусстве – полного выражения жизненности музыки при её исполнении, и ещё – служению своим инструментом высшей цели – раскрытию вечной красоты сочинений великих композиторов. Полякин был очень строг и самокритичен в отношении собственного творчества. Вот рассказ его жены Веры Эммануиловны, сообщённый автору ещё в 1955 году: «Как-то вечером, после прогулки по ближайшей к нашей даче “Зелёной улице”. Мирон Борисович, придя домой спросил меня, не возражаю ли я, если он включит радио? Я, конечно не возражала. Мы услышали какого-то скрипача, игравшего “Хаванез” Сен-Санса. Послушав несколько минут, Мирон Борисович воскликнул: “Это играет Яша!” (Яша Хейфец– А.Ш.). Дослушав до конца, мы услышали голос диктора: “Пьесу для скрипки и фортепиано Сен-Санса ‘Хаванез’ исполнял профессор Мирон Полякин”. Мирон Борисович был очень смущён. Подумав, он сказал серьёзно: “Да, это очень хорошая запись! Я даже не думал, что она получилась так хорошо!” Он сам был смущён похвалой себе, что бывало с ним очень редко».

Профессор Мирон Борисович Полякин (поздние 1930-е годы)

Немного из другого рассказа Веры Эммануиловны: «Как-то Мирон Борисович занимался в классе в Консерватории. Там всегда бывали другие профессора и чужие студенты. Многие посещали занятия Мирона Борисовича. В какой-то момент он работал со своим учеником Михаилом Фихтенгольцем над его постановкой правой руки.

Увидя, что один из молодых тогда профессоров разговаривал негромко со своим соседом, Мирон Борисович обратился к нему: “Посмотрите сейчас над чем мы работаем – вам это тоже полезно!” Он был искренен и совсем забыл, что это молодой профессор Консерватории! Позднее один из друзей М.Б. сказал ему, что ведь он обратился к профессору, как будто тот ещё студент. Мирон Борисович был очень смущён и сказал: “Да, да, конечно я совсем об этом забыл! Но ведь я действительно хотел ему помочь!”».

«Мирон Борисович часто бывал очень мнителен в отношении своего инструмента – он играл последние годы на коллекционном инструменте “Страдивари”, в прошлом принадлежавшем князю Юсупову. Скрипку так и называли – “юсуповский Страдивари”». (Позднее, после смерти Полякина на ней играли Давид Ойстрах, Галина Баринова, а после войны – Игорь Безродный.)

«Обычно утром, – рассказывала Вера Эммануиловна, – после завтрака Мирон Борисович занимался три-четыре часа; после утренних занятий он закрывал скрипку в футляр и запирал её в шкаф, после чего отправлялся погулять по улице Горького на час. После обеда он отдыхал, и потом снова начинал работать и занимался ещё два-три часа вечером. Иногда он спрашивал меня, не открывал ли кто-нибудь шкаф? Я ему говорила, что, конечно никто, тем более что ключ от шкафа был у него. Он иногда говорил: “Странно! Скрипка звучит не так, как утром, как будто на ней играл кто-то чужой за это время?!”

Конечно же, этот старинный инструмент менял своё звучание в течение дня из-за изменений температуры, атмосферных условий, влажности, что Мирон Борисович сразу чувствовал… Он обладал повышенной нервной чувствительностью».

В недалёком соседстве от дачи артиста в Кратово, жила семья ничем в общем непримечательная, кроме того, что дочь хозяина дачи ещё до войны начинала свои занятия на скрипке. Она видела иногда, как Полякин прогуливался по главной сосновой аллее соседнего дачного посёлка «Отдых». Как-то она случайно встретила на этой сосновой «Сибирской улице» Полякина, шедшего в компании московского музыканта – альтиста А. М. Свирского. Она тогда услышала голос Полякина и запомнила его фразу, сказанную им А.М.Свирскому: «Если вы в течение одного дня сможете сыграть одну из Сонат или Партит Баха для скрипки соло так, что это вас удовлетворит со всех точек зрения, то можете считать себя уже настоящим артистом!» Это случайное замечание, также случайно услышанное невольной свидетельницей, проливает свет на то главное, что унёс от Леопольда Ауэра один из его самых выдающихся артистов-учеников: только тот, кто работает над Сонатами и Партитами Баха всегда, на протяжении всей творческой и артистической жизни может считать себя действительно достойным того, чтобы выступать перед публикой. (Так же случайно мои родители в 1954-55 годах снимали дачу у отца начинавшей свои занятия на скрипке – Берты Гринберг – Адольфа Гринберга, и его дочь, тогда уже работавшая в оркестре Театра Советской Армии, поделилась со мной своей бесценной информацией.)

Последняя прижизненная фотография Полякина с его аккомпаниатором и племянником Вл. Ямпольским. Май 1941 года. Сочи

Был ли Мирон Борисович счастлив, вернувшись в Россию? Этого мы никогда не узнаем… Можно только строить различные предположения. Не вернувшись, он никогда бы не испытал той радости и счастья, которые испытывал после рождения своей единственной любимой дочери. Но взглянем на окончание одной из статей уже упоминавшегося автора – И. М. Ямпольского:

«Надо всячески приветствовать новое руководство Мосфильма, сумевшего, наконец, по-настоящему организовать показ этого замечательного артиста. Мы пишем – показ, ибо до этих концертов Полякина знал и ценил лишь узкий круг музыкантов. Надо лишь пожелать, чтобы в дальнейшем с искусством Полякина ознакомились самые широкие массы музыкальной общественности нашей страны». (Журнал «Советская музыка», №12 1934 год.)

И заключим этот очерк другой цитатой из статьи И. М. Ямпольского:

«Полякин – замечательный художник-виртуоз. Только абсолютным неумением оценить подлинные масштабы искусства Полякина со стороны Филармонических руководителей можно объяснить то, что концертная деятельность Полякина имеет гораздо меньший размах, нежели он этого заслуживает». (Газета «Советское искусство», 20 апреля 1938 года.)

По моему мнению, из всех советских скрипачей был лишь один, хотя и не его ученик, но в известной мере «наследник» искусства Мирона Полякина. Это был Борис (Буся) Гольдштейн.

5. Борис Гольдштейн. Судьба виртуоза

Буся Гольдштейн… Начиная с 1930-х годов, теперь уже прошлого века, наверное не было в Советском Союзе человека – профессионала или любителя музыки – который бы не знал этого имени. О его поразительном даровании и мастерстве восторженно отзывались такие гиганты музыкального мира, как Фриц Крейслер, Жак Тибо, Жозеф Сигети, Карл Флеш, Мирон Полякин, Сергей Прокофьев, Дмитрий Шостакович.

Подобно голосам великих певцов – Карузо, Шаляпина, Джильи, лишь несколько скрипачей XX века обладали редчайшим природным звуком – «тоном» как говорят специалисты. Буся Гольдштейн обладал этим даром сполна. Несмотря на большое количество юных скрипачей-виртуозов, воспитанных в классе П.С. Столярского (в Одессе) и профессорами А.И. Ямпольским и Л.М. Цейтлиным (в Москве), лишь немногие из них обладали подобным даром, даже те, которые впоследствии получили всемирную известность.

Буся Гольдштейн был одним из первых советских скрипачей, представлявших советское искусство на Международных конкурсах в Варшаве (Конкурс им. Венявского, 1935 г.) и в Брюсселе (Конкурс им. Эжена Изаи, 1937 г.). В послевоенное время его игра всё реже звучала по радио и в концертных залах Москвы и Ленинграда.

В своей монографии «Борис Гольдштейн» (Иерусалим, 1989 г.) друг и биограф артиста Яков Сорокер писал: «Предположение о том, будто перед нами банальный случай вундеркинда, блеснувшего, подобно фейерверку, в детские годы, а затем не оправдавшего возложенных на него надежд, следует категорически отбросить… С годами он превратился из чудо-ребёнка в зрелого мастера… Причиной дискриминации, то скрытой, то явной, были внешние объективные факторы и силы. Именно это побудило Гольдштейна в 1974 году, в зените своего мастерства, покинуть Советскую Россию и эмигрировать на Запад».

В чём же была причина очевидной дискриминации Гольдштейна? Яков Сорокер даёт понять, что эти «силы» были государственным антисемитизмом. В действительности государство этим «инструментом» всегда искусно пользовалось – манипулировало и балансировало. Ведь именно в советское время сделали успешные карьеры Эмиль Гилельс, Давид Ойстрах, шахматист Михаил Ботвинник, певцы Михаил Александрович и Марк Рейзен. Почему же Гольдштейн стал жертвой дискриминации? Ответы на все вопросы, надо полагать и сегодня лежат в архивах Министерства Культуры, Госконцерта и Московской Филармонии.

Конечно, Борис Гольдштейн был не единственной жертвой дискриминации.

Такие выдающиеся скрипачи, как Борис Фишман (1-я премия на 1-м Всесоюзном Конкурсе скрипачей, 1933 г.), Самуил Фурер, Елизавета Гилельс, совершенно исчезнувшие из музыкальной жизни, также воспитанник Столярского в Одессе Михаил Файнгет[1], окончивший свою жизнь артиста в качестве концертмейстера оркестра Театра Кукол Сергея Образцова (да и то, благодаря личному участию С. В. Образцова), все они остались для любителей музыки во всём мире «белым пятном». Из всей блестящей плеяды учеников Столярского, лишь карьера Давида Ойстраха оказалась «целесообразной», т. е. отвечающей интересам государства. И только ещё одному скрипачу, но уже другого поколения, удалось выйти на мировую эстраду во второй половине 1950-х годов. Это был Леонид Коган. Цена за его известность была максимальной – это стоило ему многих лет жизни и подорванного здоровья.

Ко всему прочему он обладал правильным политическим инстинктом и был способен вписаться в советский художественный истэблишмент. Этими способностями совершенно не обладали ни Борис Гольдштейн, ни его вышеназванные коллеги. Всё, что они умели делать – это замечательно играть на скрипке. В коридорах власти они себя чувствовали совершенно потерянными, никто их там всерьёз не воспринимал. Там действовали иные законы, к искусству никакого отношения не имеющие. Гольдштейн был добрым, мягким и простодушным человеком. Он не умел лгать, изворачиваться, писать или подписывать постыдные статьи, всего того, что давало «пропуск наверх».

Вернёмся теперь вкратце к творческому пути замечательного артиста.

Борис Эммануилович Гольдштейн родился в Одессе 25 декабря 1922 года. В семье уже было двое детей. Сестра Генриетта родилась в 1911 году, окончила Московскую Консерваторию по классу фортепиано у Феликса Блюмефельда. Интересно отметить, что впоследствии её внучка Анна Ашхарумова стала выдающейся шахматисткой и женой гроссмейстера Гулько, и старший брат Бориса Гольдштейна – Михаил родился в 1917 году, впоследствии скрипач, композитор и педагог.

Их родители – Сара Иосифовна и Эммануил Абрамович, всю жизнь посвятили детям и стремились дать им достойное образование. Одно время они содержали частную мужскую гимназию, где сами и преподавали[2].

В возрасте 5-ти лет Буся Гольдштейн начал свои занятия в классе легендарного одесского педагога Петра Соломоновича Столярского и уже через полгода публично исполнил программу из нескольких пьес.

Даже для вундеркинда его быстрый творческий рост был необычен! После четырех лет занятий со Столярским семья Гольдштейнов переезжает в Москву, где Буся поступает в Особую детскую группу при Московской Консерватории (позднее – Центральная Музыкальная Школа), в класс профессора А.И. Ямпольского. Теперь его поразительные успехи становятся достоянием всей музыкальной Москвы – он выступает с новыми для себя произведениями Баха, Паганини, а Концерт Мендельсона исполняет с оркестром Московского Радио.

В 1933 году в 1 Плетнем возрасте Буся Гольдштейн принимает участие в 1-м Всесоюзном Конкурсе скрипачей. Хотя из-за возраста он играл вне конкурса, но играл настолько ярко, что ему присваивается специальная премия (5000 рублей). На заключительном концерте присутствовали Сталин, Молотов, Киров. После концерта вождь пригласил к себе в ложу Бусю и сказал, что он играл лучше всех и даже объяснил почему. Вскоре после этого Гольдштейнам была выделена отдельная квартира в новом доме на ул. Чкалова. «Всё казалось сказочным после кошмара, в котором мы жили прежде», – вспоминал артист много лет спустя.

В 1934 году во время гастролей в Москве всемирно известного скрипача Яши Хейфеца[3] Буся Гольдштейн предстал перед мировой знаменитостью и играл ему более получаса. До этого многих одарённых юных скрипачей Хейфец выпроводил почти сразу, так как они не сумели удовлетворительно сыграть гаммы во всех видах, требуемых Хейфецем до всего остального.

В классе Ямпольского Гольдштейн пробыл до 1936 года. Примерно за год до этого, в марте 1935 года, в Варшаве состоялся 1-й Международный Конкурс им. Генриха Венявского. Советский Союз представляли: 27-летний Давид Ойстрах и 14-летний Борис Гольдштейн. Третий участник – Борис Фишман – в день отъезда долго и безуспешно ждал машину, которая должна была доставить его на вокзал. Машина так и не пришла, и объяснений ему не было дано никогда[4].

Победителями Конкурса стали – Жанет Невэ (1 -я премия. Франция), Давид Ойстрах (2-я премия), Генри Темянка (3-я премия, Англия), Буся Гольдштейн (4-я премия). Вот что писал в заметке о Конкурсе в «Комсомольской правде» Давид Ойстрах: «…Зал умолк… В напряжённой тишине, приходя во всё больший энтузиазм, по окончании каждого номера программы, которая закончилась подлинным триумфом для моего юного товарища. Вопреки регламенту Конкурса, публика заставила Бусю несколько раз выходить на поклон». Это, безусловно, важное свидетельство такого авторитетного артиста, как Давид Ойстрах, бывшего к этому времени уже доцентом Московской Консерватории.

Судя по варшавской прессе, игра Буси произвела сенсацию. Его осаждали репортёры с просьбами об интервью. Обращались к нему и представители еврейской прессы. В одном из его ответов были такие слова: «Я люблю еврейскую музыку. Она такая выразительная и грустная…».

«Буся Гольдштейн покинул Варшаву любимцем публики, чтобы волею властей не вернуться в неё никогда», — писал в своей монографии Яков Сорокер.

Вскоре после Конкурса разногласия между профессором Ямпольским и родителями Буси привели к переходу Гольдштейна в класс профессора Л.М. Цейтлина. Дело касалось концертной работы юного скрипача и степени её активности. Профессор Ямпольский настаивал на обязательном посещении всей школьной программы и выступлениях на эстраде только в каникулярное и свободное от школы время, с чем категорически была не согласна мать Буси. «Вундеркинд должен играть концерты», – говорила она. «Дети более скромных способностей должны посещать все занятия. Иегуди Менухин[5] в школу не ходит, а выступает на концертах», – добавляла она. Профессор Цейтлин отнёсся с полным пониманием существующей проблемы и старался помочь совместить занятия в школе с более полноценной концертной работой.

В 1937 году в Брюссель, для участия в Первом Международном Конкурсе им. Эжена Изаи (впоследствии – Конкурс им. Королевы Елизаветы), прибыла большая группа советских скрипачей – Давид Ойстрах, Борис Гольдштейн, Лиза Гилельс, Марина Козолупова, и Михаил Фихтенгольц. В жюри Конкурса были приглашены всемирно известные скрипачи и педагоги: Карл Флеш, Жак Тибо, Жозеф Сигети, Йено Хубай, Георг Кулленкампф, А. И. Ямпольский, сын Эжена Изаи – Антуан. В Конкурсе приняло участие 56 молодых скрипачей. Конкурс этот описан во многих книгах и статьях. Напомним лишь финальное распределение премий. 1-ю премию завоевал Давид Ойстрах, 2-ю – Рикардо Однопосов (Австрия), 3-ю – Елизавета Гилельс, 4-ю – Борис Гольдштейн, 5-ю – Марина Козолупова, 6-ю Михаил Фихтенгольц. После столь внушительной победы советское правительство дало разрешение на гастроли молодых артистов в Париже, Лондоне и Брюсселе.

1-й ряд слева направо: Ойстрах, Сардо, Темянка,Буся Гольдштейн, Жанетт Нэвэ (в 16 лет лет она была Первой преллией), Ида Гендель (11 лет) и гений, умерший в 27 лет, Иосиф Хасид, ему здесь тоже 11 лет. Странный был Конкурс Венявского в 1935 году!Доцент Ойстрах, другие взрослые дяди и тёти и дети…

Отзывы критиков на выступления юного Буси Гольдштейна были всегда восторженными. Брюссельская «Ла Газетт» писала: «Маленький Гольдштейн станет великим». Более важным, чем восторги критиков были слова всемирно известного профессора Карла Флеша: «Буся Гольдштейн, чарующий скрипач, талант которого развился очень рано. Он играет поразительно».

Вскоре после возвращения в СССР вся группа молодых скрипачей была приглашена в США для выступлений в рамках Всемирной выставки в 1939 году. Этим гастролям не суждено было состояться из-за начала Второй мировой войны, однако имя Гольдштейна было вычеркнуто из списка участников гастролей задолго до этого.

В СССР в конце 30-х годов и до самого начала войны концерты Буен Гольдштейна триумфально проходили везде, где бы он ни выступал. Казалось, что всё развивается вполне благополучно. Но началась война, а с ней и крутой поворот в столь успешно начавшейся карьере уже практически международно-признанного артиста.

После окончания Центральной музыкальной школы Борис Гольдштейн стал студентом Московской Консерватории. С началом Отечественной Войны Гольдштейн, как и все советские артисты, выступал на концертах с фронтовыми бригадами, играл бесчисленные «шефские» концерты на заводах и фабриках. Несмотря на такую занятость, он продолжал занятия в Консерватории. Из-за несвоевременной сдачи экзамена по «Краткому курсу ВКП(б)» Гольдштейн был отчислен из Консерватории тогдашним её ректором В.Я. Шебалиным. Это случилось в 1943 году, когда Гольдштейну пришлось провести на базах Северного флота почти 6 месяцев! Все обращения Гольдштейна и профессора Цейтлина к высшим чиновникам не дали результата. Лишь пять лет спустя – после снятия Шебалина – новый директор Консерватории А.В. Свешников восстановил Гольдштейна в Консерватории и дал ему окончить курс в 1953 году! Совершенно очевидно, что уже во время войны высшие чиновничьи инстанции признали дальнейшее развитие карьеры Гольдштейна «нецелесообразным». Несмотря на выдающиеся художественные достижения молодого артиста, сначала Наркоматом, а потом – Министерством Культуры, делалось всё для максимально эффективного торможения его концертно-исполнительской деятельности.

Яков Сорокер совершенно прав, написав в предисловии своей книги, что идею несостоявшегося превращения вундеркинда в зрелого мастера следует категорически отмести. Позволю себе обратиться к собственным воспоминаниям.

24 ноября 1951 года в Зале им. Чайковского Гольдштейн исполнил Концерты Баха, Бетховена и Брамса с Госоркестром под управлением Н.П. Аносова. По моему мнению, никто из тогдашних самых знаменитых советских коллег Гольдштейна не поднимался в этих сочинениях до тех вершин интерпретации, глубины и духовной возвышенности, которые были доступны уникальному таланту выдающегося мастера. Это был уровень интерпретации, который явился нам через несколько лет в лице таких всемирно известных артистов, как Исаак Стерн, Хенрик Шеринг, Ида Гендель.

После этого концерта Гольдштейну не разрешали играть эти сочинения в Москве в течение семи лет! Не видеть в этом чьей-то злой и целенаправленной воли могут только наивные люди. За 35 лет работы солистом Московской Филармонии (1939-1974) Гольдштейн был командирован заграницу… 2 раза!

В 1962 году во время 2-го Конкурса им. Чайковского Гольдштейну снова довелось встретиться с Жозефом Сигети. Выдающийся музыкант был членом жюри Конкурса скрипачей. Вот воспроизведение краткой беседы из книги Я. Сорокера «Борис Гольдштейн»:

Сигети: «Господин Гольдштейн, играете ли вы ещё на скрипке?»

Б. Г.: «Разумеется».

Сигети: «Являетесь ли вы профессором Консерватории?»

Б. Г.: «Нет»

Сигети: «Почему же?»

Б. Г.:.......

Сигети: «На Запад приезжают иногда советские скрипачи. Почему же Вы не приезжаете?»

Б. Г.: Как мог пытался объяснить своему маститому собеседнику, что независящие от него причины препятствуют его гастролям, но он надеется, что в будущем…

Дискриминация не ограничивалась только концертными выступлениями, но распространялась и на такую важную область исполнительской деятельности, как звукозапись[6]. Имя Гольдштейна систематически игнорировалось почти все 50-е годы. Этому положило конец лишь вмешательство Д. Д. Шостаковича.

В начале 70-х, когда открылись ворота эмиграции, семья Бориса Гольдштейна воспользовалась этой возможностью. В 1974 году семье удалось поселиться в Германии. В те годы официальной эмиграционной квоты и соответственно, никакой помощи для советских эмигрантов там не существовало.

Несмотря на многие трудности первых месяцев, Гольдштейн выиграл конкурс на должность профессора Высшей Музыкальной Школы в Вюрцбурге. Однако, было похоже, что и, поселившись на Западе, начав преподавать и снова выйдя на концертную эстраду, артист не ушёл полностью от «опеки» родины.

Где-то в 1976 году, бывшая соученица артиста ещё по классу Столярского, скрипачка Большого Театра М.Стыс волею судеб попала как-то в «салон» Нины Львовны Дорлиак (жены пианиста С.Т. Рихтера). По словам Стыс, среди многих тем текущего момента вдруг возник разговор о Гольдштейне. Неожиданно Нина Львовна сказала: «Пока мы (то есть надо понимать, её муж Рихтер – А. Ш.) ездим в Германию, Буся Гольдштейн там карьеры не сделает…» Естественно, вскоре её слова стали известны очень многим, да и, наверное, были адресованы многим потенциальным эмигрантам, подумывающим о переезде на Запад.

Можно верить и не верить в совпадения, но факт остаётся фактом – вскоре после этого импресарио Гольдштейна, очень успешно начавшего свои выступления в Европе, встречая повсюду большой интерес публики и полные залы, направил артисту письмо с уведомлением о невозможности продолжать с ним контракт «по причинам общеэкономическим, вызывающим необходимость сокращения работы и обязательствам по отношению к своим “старым” клиентам которых не может бросить из-за многолетнего сотрудничества». И это при неподдельном интересе к искусству Гольдштейна, полным залам и восторженным рецензиям?![7] За всем этим, несомненно, стояло давление извне. Примерно такая же история произошла с моим другом певцом Мишей Райцином и примерно в то же время, но в Америке[8].

Понятно, что этот эпизод не повлиял на дальнейшее развитие концертной работы замечательного артиста, но история эта совершенно ясно показала, что в Москве о нём не забыли… [10]

Итак, началась вторая творческая жизнь выдающегося скрипача. Он выступает в лучших концертных залах Европы – Германии, Франции, Норвегии, Испании, Голландии, Швейцарии, Израиля. Наконец он смог беспрепятственно выступать с Концертами Брамса и Бетховена, выступал и с новым для себя Концертом Бартока. В ансамбле со своей дочерью Юлией он играл сольные скрипичные вечера. «Пресса с исключительной теплотой реагировала на новые «дебюты» выдающегося скрипача на Западе», – писал Сорокер. «Скрипичный феномен», «Скрипач мирового класса», «Бесподобный концерт» – вот какими были типичные заголовки рецензий на его выступления. Летом 1975 года Иегуди Менухин пригласил Гольдштейна участвовать в Фестивале музыки Бетховена в Гштадте в Швейцарии. Исполненный им Концерт Бетховена для скрипки с оркестром имел огромный успех у публики, был высоко оценён прессой и повторен в Цюрихе.

Почему интерес к концертам Бориса Гольдштейна был столь высок по всей Европе, почему его выступления воспринимались в Германии как свежее дуновение в достаточно уже древнем искусстве скрипичной игры?

Объяснялось ли это просто интересом к нему лично, как Лауреату Брюссельского конкурса, столь сенсационно выступившему 37 лет назад – тогда ещё 15-летнему скрипачу?

Вероятнее всего эти факторы были лишь частью естественного интереса к артисту, содержавшемуся буквально «под замком» в течение 35 лет в СССР. С кем из советских скрипачей была знакома публика Германии и других западноевропейских стран? Совершенно не лимитировано здесь постоянно появлялись в основном два советских скрипача, о которых уже говорилось в начале этого очерка. Это были Давид Ойстрах и Леонид Коган. Ойстрах завоевал Первую премию на том же Брюссельском конкурсе в 1937 году вероятнее всего потому, что его игра очень напоминала французскую лёгкую манеру звукоизвлечения, законченность, гладкость исполнения, элегантность и шарм. Эти качества полностью отвечали всем идеальным требованиям франко-бельгийской скрипичной школы. Леонид Коган был типичным представителем виртуозно-романтического направления, которое наиболее ярко было представлено в XX веке родившемся в Вильно всемирно-известным Яшей Хейфецем.

Можно только до сих пор удивляться педагогическому гению П. С. Столярского, из класса которого вышли такие непохожие друг на друга скрипачи, как Натан Мильштейн, Давид Ойстрах, Лиза Гилельс и самый молодой – Буся Гольдштейн. Игру Гольдштейна, как уже говорилось выше, отличал совершенно особый неповторимый тон, «голос» его скрипки напоминал звук двух самых знаменитых артистов века – Фрица Крейслера, и нашего соотечественника Миши Эльмана. Если верно, что некоторым скрипачам русско-еврейского происхождения свойственен особый звук, то Гольдштейн обладал именно этим бесценным даром. Прослушивая сегодня всю дискографию лучших немецких скрипачей до-гитлеровского периода, еврейского и нееврейского происхождения мы убедимся в том, что их звук – типично немецкий. Их игре свойственна чистота, ясность, логичность, но всегда кажется, что они стесняются живых эмоций при исполнении классики и даже романтики. В этом, как это видится сегодня, и было кардинальное отличие искусства Бориса Гольдштейна от большинства западноевропейских скрипачей-солистов.

Иными словами, такого звучания инструмента, эмоциональности, яркости, высокого романтического полёта и блестящей виртуозности публика Европы не слышала с конца 1930-х годов!

Взглянем теперь кратко на некоторые выдержки из рецензий разных лет, отразившие именно то новое, что слушатели и критики открывали для себя в искусстве Гольдштейна.

«Джузеппе Джованни Гварнери не мог, конечно, себе представить, что в концерте 17 февраля 1987 года его скрипка 1721 года рождения, будет одной из главных персон (через 266 лет!). Другими главными персонами этого концерта были русский скрипач Борис Гольдштейн и его дочь Юлия, аккомпанировавшая ему на рояле. Знаменитая Соната Цезаря Франка была представлена Гольдштейном как сочетание виртуозной техники с высоким музыкальным чувством, которое всех нас поразило. Как это возможно – быть одновременно нежным и резким, мягким и жёстким, смелым и застенчивым? Это, должно быть и есть “русский стиль”, столь знаменитый в Европе…

…Считалось, что у скрипача должны быть длинные пальцы. А видели вы пальцы Андре Сеговия? (знаменитый испанский гитарист – А. Ш.) Так же не слишком длинные пальцы рук не мешают ему быть одним из гениальнейших и оригинальнейших скрипачей нашей эпохи.

…Почему же нам никто не сказал, что так можно играть на скрипке?»

(«Ла кроника», Альмерия, Испания, февр. 20, 1987 г.)

Перенесёмся в Германию. Вот отзыв на концерт Гольдштейна, опубликованный в одной из самых влиятельных газет страны – «Франкфуртер Альгемайне» (19 февраля 1986 года):

«Концерт солиста, с уровнем искусства которого мы уже давно не встречались, имел место в Люксембургском Замке. Выступления международно-известного скрипача Бориса Гольдштейна широко освящаются прессой.

Публика, до отказа заполнившая зал, была преисполнена самых больших ожиданий, которые не должны были быть обманутыми и они не были обмануты.

Не только имя солиста, но и программа являли собой событие —ив виртуозном и в камерно-музыкальном отношении.

Борис Гольдштейн играет без внешних эффектов, его интерпретация идёт изнутри, а его блистательная техника всегда служит глубине и выразительности музыки. При этом он демонстрирует прекрасный скрипичный звук, одушевлённое ведение мелодии. Это привело в восхищение слушателей в романтической Сонате Эльгара.

Духовной вершиной программы этого концерта была “Чакона” Баха. Совершенное владение аккордовой техникой для Гольдштейна само собой разумеется. Его одухотворённость игры в сочетании с исключительно интенсивным звуком сделали музыку Баха такой образной.

Исполнение обработки Хейфеца пьесы Дебюсси “Послеполуденный отдых фавна” перешагнуло все границы дуэтного исполнения…

…После большой сольной каденции в концертной Рапсодии Равеля “Цыгана” оба инструмента – скрипка и фортепиано – достигли в истинно цыганском “опьянении” вершины необыкновенной виртуозности. Артист, подобный Гольдштейну, нуждается в равноценном аккомпаниаторе, которого он нашёл в лице молодого пианиста Вольфганга Манца, похвала которому не будет преувеличенной».

Уместно напомнить, что к исполнению Баха, Бетховена и Брамса советскими артистами, западноевропейская критика относилась хотя и без предвзятости, но всегда очень строго, во многом справедливо полагая, что столь глубоких традиций исполнения Сонат для скрипки соло И. С. Баха, как и Сонат для скрипки и ф-но Бетховена в новой России не было. «Русский Бетховен» – такой эпитет не был редкостью в рецензиях на выступления советских пианистов и скрипачей. Д.Ф.Ойстрах вообще за всю свою послевоенную карьеру, как дома, так и за рубежом Сонат Баха для скрипки соло публично не исполнял. Леонид Коган, насколько это известно, с сонатами Баха выступал и удостаивался позитивных отзывов, так как его техническое мастерство было вне всяких сомнений. Но всё же за обоими артистами стояла вся страна, весь могучий СССР, что во время «холодной войны» было немаловажно – фактор представительства великой сверхдержавы несомненно имел место.

Борис Гольдштейн, понятно, не только не пользовался никакой подобной поддержкой, но, как мы видим, получал из Москвы лишь весьма отрицательные знаки «внимания». Тем более следует подчеркнуть реакцию критиков именно на исполнение Гольдштейном произведений Баха, Бетховена и Брамса:

«В “Чаконе” Баха Борис Гольдштейн ясно показал гениальную архитектуру этого монументального произведения, тематическую наполненность вариаций и их ритмические, мелодические и гармонические преобразования – это было настоящее новое их сотворение» («Новая газета», Антверпен, май 1984 года).

«В репертуаре его были все шесть Сонат Баха для скрипки соло, оба Концерта для скрипки и камерного оркестра, Бранденбургские Концерты, Сонаты для скрипки и чембало и другие сочинения. Достойно упоминания, что замечательный певец Иван Семёнович Козловский избрал Гольдштейна в качестве своего партнёра для исполнения партии скрипки в Кантате Баха №143– “Хвали Господа, душа моя”. Это был не единственный случай сотрудничества – они нередко выступали в совместных концертах» (Я. Сорокер).

«Соната Бетховена № 1 была исполнена с самого начала сдержанным и чистым звучанием. В интерпретации Адажио было переданы глубокие чувства, а в контрастном с ним Скерцо мы услышали народные, почти фольклорные характерные акценты, которые то и дело возникали в этой части» («Идела», Гранада, янв. 1980 г.)

Рецензий, подобных этим отрывкам, великое множество. Яков Сорокер отмечал в своей книге, что репертуар, с которым выступал Гольдштейн, как в СССР, так и за годы своей жизни в Германии, был исключительно широк и многообразен. Одним из самых любимых композиторов артиста был Эрнест Блох. Он постоянно включал в свои программы его Сонату для скрипки и ф-но, а также его Сюиту, частью которой является всемирно известная и популярная пьеса «Баал Шем». Один рецензент усмотрел в исполнении Гольдштейна и его дочери Юлии в Сонате Блоха убедительно-выявленные «стародавние еврейские мотивы», «мудрый голос древней еврейской музыки». «Это сочинение сродни рапсодии “Шеломо” Эрнста Блоха, в её музыке как бы скрыта история страданий и бедствий», – писал немецкий критик П. Экерлин.

Сочинения композиторов Пуленка, Онеггера, Шимановского, Бартока, Чайковского, Шуберта, Шумана, Виртуозная музыка Сарасате, Венявского Паганини, Крейслера, концертные обработки Хейфеца пьес Гершвина, Равеля, Дебюсси – пожалуй, трудно назвать то, чего Борис Гольдштейн бы не играл!

В 1958 году ректор Московской Консерватории А.В.Свешников дирижировал «Реквиемом» Моцарта в Большом Зале Консерватории. В этом же концерте участвовал Борис Гольдштейн, исполнявший Концерт для скрипки с оркестром Моцарта №5. Свешников, услышав это исполнение, подошёл в антракте репетиции к Гольдштейну и спросил: «А почему вы, собственно, у нас не преподаёте?». «Я бы хотел сам спросить вас об этом, Александр Васильевич», – ответил Гольдштейн. Вскоре ректор пригласил его к себе и попросил представить ему характеристики от профессоров Консерватории. Излишне говорить, что ни Ямпольского, ни Цейтлина уже не было в живых.

Ни один из профессоров не захотел дать своей рекомендации! Что это было – страх конкуренции? Страх иметь рядом скрипача такого дарования? А ведь он уже имел опыт педагогической работы в Музыкальном Училище при Консерватории. Только там ему и разрешали работать…

Помню, как весной 1958 года мой профессор Д.М. Цыганов, узнав, что Свешников думает пригласить Гольдштейна в Консерваторию, вылетел из класса, метеором промчавшись по всем скрипичным аудиториям. Через полчаса он вернулся в свой класс успокоенным. Дело было сделано… Все эти люди, преподавшие тогда в Консерватории полагали, наверное, что они навсегда «похоронили» Гольдштейна как педагога! Рано радовались… Не хочется сегодня попусту расстраивать читателей списком тех, кого зачисляли в Консерваторию в те годы в качестве преподавателей скрипки… Прошло, правда довольно много лет, но вот Гольдштейн выигрывает открытый конкурс в Высшей Музыкальной Школе Вюрцбурга в Германии. После исполнения сольной программы руководство Высшей школы немедленно зачислило Гольдштейна профессором Школы, даже без обычного в таких случаях открытого урока – «мастер-класса». Так жизнь, наконец, поставила всё на свои места, но ведь если бы Гольдштейн не эмигрировал, то никогда бы не имел возможности преподавать в высшем учебном заведении!

Надо отметить, что в одной из самых первых рецензий на концерт Гольдштейна, почти сразу по прибытии в Германию, уже цитируемая влиятельная газета «Франкфуртер Альгемайне» писала (17 февраля 1975 года):

«Скрипичная игра такого уровня и вправду нечто экстраординарное. …Выдающийся масштаб его скрипичного мастерства стал очевидным. Его звук обладает невероятной способностью к изменениям тембра, динамических оттенков… В серьёзно-сосредоточенном обаятельном исполнителе можно иногда заметить педагога. Так воздействует его игра, которая никогда не звучит академично, без внутренней напряженности, продумана до мельчайших деталей. Субъективное и даже эксцентричное отступают назад перед полным доверием к его певучему скрипичному звуку и логике интерпретации».

«Для концертной жизни нашей страны скрипичные качества Бориса Гольдштейна могли бы стать большим выигрышем и Hochschule (Консерватории – А.Ш.) могли бы также выиграть, имея такого педагога… Его педагогические качества подтвердили его многочисленные ученики, одним из которых был Захар Брон – Лауреат Брюссельского Конкурса 1971 года».

В то время Захар Брон ещё жил в Новосибирске, где преподавал в местной Консерватории, а в середине 80-х и сам выехал из СССР со всем своим классом, среди которого были тогда два ещё совсем молодых ученика – Вадим Репин и Максим Венгеров, ставшие сегодня одними из сильнейших скрипачей мира своего поколения. Они – своего рода музыкальные «внуки» Бориса Гольдштейна. А слова рецензии из «Франкфуртер Альгемайне» оказались провидческими – именно так и произошло – деятельность выдающегося артиста была исключительно плодотворной на протяжении всей его жизни на Западе. Увы, только слишком короткой – всего лишь около полутора десятилетий…

Класс профессора Гольдштейна сразу привлёк к себе многих талантливых молодых скрипачей, среди которых, кроме немецких, были студенты из разных стран мира – США, Швеции, Голландии, Люксембурга, Бельгии, Болгарии, Венгрии. Были, конечно, и дети наших эмигрантов, осевших в Америке, Германии и других странах.

Борис Гольдштейн, по мнению некоторых его учеников, не был педагогом-теоретиком, но скорее педагогом-артистом. Так его ученик Александр Межибовский, преподаватель ряда американских университетов, писал:

«На уроке Б. Гольдштейн всегда с инструментом. Он умеет увлечь ученика… Вместе с тем, он ни в какой мере не “педагог-диктатор”. Напротив, он побуждает ученика проявить инициативу, выдумку, воображение… Вот почему одни и те же произведения ученики интерпретируют по-разному, ибо они разные художественные личности!

Нельзя не сказать о чисто человеческих качествах Бориса Эммануиловича. По отношению к нам, его ученикам, он проявляет трогательную заботу, интересуется бытом, трудностями, старается помочь, дать добрый совет. Стоит ли говорить насколько мы благодарны ему за всё, что он нам дал» (Я. Сорокер. «Борис Гольдштейн»).

Ученица Гольдштейна – Ирина, его жена и мужественный помощник в течение почти трёх десятилетий их совместной жизни, сама превосходный педагог, рассказала автору этих строк, что, по её мнению, Гольдштейна нельзя назвать только «педагогом-артистом». «Он был в курсе всего комплекса сложных методических проблем скрипичной игры, читал специальную литературу в России, и в Германии, был в курсе новых идей, как в методике, так и в области репертуара, стиля, ощущения студента на эстраде и его психологического состояния». Если это не было заметно некоторым его ученикам, то лишь свидетельствовало о несомненно высоком мастерстве Гольдштейна-педагога.

Уже во втором сезоне отчётный концерт класса Гольдштейна не мог вместить всех желающих принять в нём участие. Пришлось организовать два вечера – концерта питомцев его класса. Местная газета «Майн пост» в Вюрцбурге писала, что уровень игры его студентов был «замечательным, а некоторые достижения заслуживают определения – “высшее качество”. Первая часть Концерта Брамса, исполненная Эдуардом Вульфсоном так зрело во всех отношениях, что публика затаила дыхание… К этому он исполнил и 3 Каприса Паганини. Выдающимся было и выступление Дагмар Ферле, сыгравшей весь Концерт Мендельсона, а также Александра Скворцова, представившего два сочинения высшей трудности – фантазию “Кармен” и знаменитый парафраз Г. Эрнста на темы пьесы Шуберта “Лесной царь”. С лучшей стороны показали себя Аннетта Леммер с её грациозным исполнением 1-й части «Весенней Сонаты» Бетховена и Фолькер Буркхард, сыгравший в благородном стиле 1-ю часть Концерта Бруха. Многообещающий талант показали также Кацусимо Гамо, Иштван Сентеи, Бригитта Шрайнер, Фриц Менцель и Матиас Фишер. Публика много аплодировала всем участникам…» («Main Post» Wurzburg, 2/5, 1978). Читая эти отзывы критики, отчётливо видятся труд и душа, вложенные в своих студентов их учителем, его собственный артистизм, мастерство и любовь музыке. Большинство из них уже учились, конечно, у других педагогов, иногда даже и знаменитых в Европе.

Вот ещё одно свидетельство успеха одной из его студенток:

«Триумфальный успех Ингрид Хаус»

16-летняя скрипачка Ингрид Хаус заслужила у публики огромный успех своим исполнением соль-минорного Концерта Бруха. Молодой артистке, которая училась раньше у Э. Гертлера (известный бельгийский скрипач и педагог – А. Ш.), а теперь у Б. Гольдштейна в Вюрцбургской Хох Шуле, хорошо подходят патетически-эффектная выразительность этого Концерта, который она исполнила виртуозно и с большим подъёмом с оркестром Баден-Бадена. Она никогда не переходила при этом рамки хорошего вкуса… Её звук поёт даже в самых высоких позициях. …Страстные, рапсодические сольные вступления демонстрировали силу, которая была удивительной для 16-летней. Молодая скрипачка своей свежестью сумела смягчить сентиментальный привкус этого Концерта, не отяжеляла элегические места излишней меланхолией. Очень темпераментная артистка, и можно надеяться, что она со своим воодушевлением и блеском игры будет подниматься по ступеням успеха». («Neue Nachrichten», Juli 31 1979, Baden-Baden.)

Ученики Бориса Гольдштейна очень скоро стали завоёвывать премии на международных Конкурсах скрипачей. Впоследствии они заняли престижные места в симфонических оркестрах Европы и Америки, на концертной эстраде, в университетах и консерваториях. Здесь следует назвать его ученика Константина Стоянова, родившегося в Болгарии, бывшего впоследствии одним из концертмейстеров Метрополитен Оперы в Нью-Йорке, одного из ведущих скрипачей того же оркестра Владимира Баранова, Ольгу Нодель – победительницу нескольких Конкурсов скрипачей, ныне концертмейстера оркестра Гейдельберга, Ференца Бабари – концертмейстера Оперного оркестра Нюрнберга, Владимира Зизкинда (Манхэттенская Школа Музыки), Ольгу Янович (Левинскул, Вашингтон, США) Михаель Зикульский (ныне преподаёт в своей Альма матер – Вюрцбургской Хох Шуле).

Этот краткий список даёт представление о мастерстве Гольдштейна-педагога. Успех педагогической работы музыканта лучше всего отражает диапазон профессиональных возможностей его студентов – от камерных исполнителей в квартетах и трио, концертмейстеров оркестров, до преподавателей и солистов. Борис Гольдштейн плодотворно трудился в качестве профессора Высшей Музыкальной Школы Вюрцбурга, его работа была по достоинству оценена специалистами. Он часто приглашался в жюри Международных Конкурсов, а также для проведения открытых уроков в различных Консерваториях Европы. Всё это было бы немыслимо, если бы в 1974 он с семьёй не покинул СССР. Выбор свободы в 54-летнем возрасте был мужественным актом.

В 1984 году Борис Гольдштейн посетил Нью-Йорк с частным визитом. К сожалению, я не смог с ним увидеться, но мы говорили с ним по телефону более полутора часов. Он остался тем же добрым и простодушным человеком. Он не хотел смотреть в прошлое и, кажется, не задавался целью объяснить себе и окружающим главного – кто систематически и целеустремлённо ломал его карьеру на протяжении десятилетий. Некоторые фрагменты разговора, которые я записал по памяти, поскольку они представляют интерес и яснее характеризуют атмосферу вокруг его имени до и после его отъезда из СССР.

«Я очень часто вижу своих друзей-соседей по дому на Бережковской набережной. Когда ансамбль Моисеева или “Берёзка” приезжают в Германию, им дают разрешение на наши встречи – у меня дома, естественно. Но когда в 1981 году умер мой отец, и я попросил в Советском посольстве разрешения приехать на похороны, то несмотря на все мои усилия и объяснения, что я уехал вполне легально, мне было сказано, что разрешения я не получу. Если бы вы слышали – в каком тоне и как это было сказано…».

«Вы, наверное, не знаете историю, как я попал на концерт Иегуди Менухина в 1971 году? (Я действительно, не знал, т. к. в это время был в Вене с оркестром Большого Театра.) Так вот, в билетах мне было категорически отказано в Филармонии, где я проработал солистом столько лет. Тогда я взял своих двух детей и пошёл с ними к Большому залу Консерватории. Мы встали у милицейского оцепления. Дальше не пускали. Когда появился Менухин, с которым мы встречались неоднократно, я объяснил ему, что билетов у меня нет и купить их нельзя, что мои дети музыканты и… Менухин всё понял с полуслова. Когда милиционер потребовал билеты, Менухин по-русски сказал, что ведь и у него нет билета, и что придётся пустить всех– иначе концерт не состоится! Надо было видеть потом лица филармонического начальства, когда я с детьми появился в “директорской ложе”…»

Я рассказал ему историю со зловещим предсказанием Н.Л.Дорлиак. Мне показалось, что он об этом знал. «Ну что вы хотите? Они ведь подневольные люди», – ответил он спокойно.

«А знаете, всё же самое главное – сколько оказалось прекрасных людей! В первое время в Германии нам помогали совершенно незнакомые люди – русские, немцы… Все помогали, как могли, – помогали найти учеников, организовывали концерты в частных домах, помогали занимать деньги – ведь тогда мы не могли ожидать никакой официальной помощи. Потом я выдержал настоящий конкурс на место профессора. Всё стало на свои места…», – вспоминал он.

К сожалению, всё пережитое артистом стало давать себя знать – его здоровье было подорвано, и ему пришлось ограничить количество студентов и концертных выступлений. В июне 1987 года я получил письмо от Бориса Эммануиловича, где он писал: «У меня подписан контракт на два концерта с оркестром Солт-Лейк Сити (дирижёр – Джозеф Сильверстайн), но, к сожалению, мне придётся отказаться из-за серьёзной болезни ног. Сидя, играть не могу. Я уже ездил лечиться, пока ничего не помогло…»

Никто не мог предположить, что именно теперь, когда не было никаких препятствий для его творчества на концертной эстраде и в педагогике, всё случится так быстро… Через пять месяцев его не стало.

«Провидению было угодно, чтобы Борис Гольдштейн завершил свой путь артиста на Святой Земле», — писал Я. Сорокер в заключение своей книги. 17 марта 1987 года в зале театра «Жерар Бехар» в Иерусалиме состоялось последнее выступление Бориса Гольдштейна. На Земле Израиля он играл с особым волнением. Играл свои любимые произведения Моцарта, Франка, Блоха, Бетховена и много «бисов» – в основном Крейслера.

…Это он – наш Буся! Все, кто наслаждался его игрой много лет назад, узнали неподражаемый «почерк» скрипача: его безупречный вкус, блеск и законченность техники, своеобразие фразировки и артикуляции, гибкость послушного ему смычка, неповторимое обаяние звука.

И лишь одного мы тогда не знали, что к Бусе подкрадывается страшная болезнь, несущая смерть. Трудно, до боли грустно, рассказывать о последних днях Артиста. 5 мая в Вюрцбурге состоялся последний концерт его питомцев.

«Тяжелая болезнь – атрофия мышц – поразила меня. Передвигаюсь с большим трудом.

С 6 мая прекратил работу с учениками, меня заменяет Ирина» (из письма Я. Сорокеру от 14 июня 1987 года).

8 ноября 1987 года в Ганновере, после тяжёлой болезни, скончался наш дорогой и любимый муж, папа, дедушка Борис Эммануилович Гольдштейн, профессор Высшей музыкальной Школы города Вюрцбурга.

Горе наше не выразить словами! Бесконечно скорбим об утрате!

Семья Гольдштейн и Манц.

«Мы, друзья и почитатели Бориса Гольдштейна – выдающегося еврейского скрипача-виртуоза, извещаем всех любивших этого прекрасного человека и музыканта, что он скончался 8 ноября 1987 года, – писали в некрологе его израильские друзья, соученики и почитатели. – Мы благодарны судьбе за то, что именно нам, израильтянам, довелось слушать последний его концерт, последние звуки его волшебной скрипки, обречённой умолкнуть навеки. Да будет благословенна его память!»

Его многолетний друг и биограф Яков Сорокер нашёл прекрасные слова, которыми мы и заключим этот очерк: «Буся Гольдштейн покинул нас, ушёл в вечность. Но труды его и дела, его искусство, претворённое во множестве звуковых записей, в мастерстве тех, кого он учил вести смычком по струнам, будут жить всегда – пока люди будут слушать и любить Музыку».

Автор выражает свою большую благодарность Ирине Гольдштейн за огромную помощь – предоставление материалов личного архива, переводы рецензий и неоднократные телефонные интервью.

Нью-Йорк, ноябрь 2005

6. К 80-летию Игоря Ойстраха. Сыновья

Сын буржуа

И апостола сын —

Ваше дитя,

Ваш наследник один.

Цезарь отец

Или нищий с сумой —

Дети – твои,

И один и другой.

Те же улыбки

И вздохи у всех,

Те же тревоги

И слёзы, и смех.

Цезарь отец

Или нищий с сумой —

Дети – твои

Своей кровью самой.

Jacques Brel, (1929-1978). Жак Брель, бельгийский поэт, композитор, шансонье и актёр

Любители музыки, литературы, поэзии или театра в большинстве своём уверены в огромных преимуществах детей знаменитостей, дарованных им судьбой в развитии и становлении собственной карьеры певца, музыканта, или солиста балета, если они, конечно, одарены талантом. Так ли это? Если рассмотреть несколько примеров из истории семей всемирных знаменитостей, то вполне можно придти к мысли, что громкое имя родителей никак не способствовало гармоничному развитию личностей самих детей – они сталкивались, даже при самых любвеобильных родителях с трудностями, порой гораздо большими, чем их талантливые коллеги из не столь именитых семей. Так же широко распространено мнение о том, что «на детях гениев природа отдыхает».

Если мы возьмём в качестве примеров несколько имён великих артистов XX века, то скорее всего получим подтверждение этой мысли.

Эжен Изаи – один из величайших скрипачей-композиторов конца XIX начала XX века. Его сын Антуан был скрипачом и часто ездил с отцом в совместные концертные туры (в Польше их называли «Исай с сыном»). На концертной эстраде Антуан Изаи в качестве самостоятельного артиста не утвердился. В 1930-40 годы он стал одним из учредителей Международного Конкурса им. Эжена Изаи. В 1920 годы какое-то время был менеджером Филиппа Ньюмена (возможно внебрачного сына Эжена Изаи) – известного английского скрипача и педагога. О нём рассказывает в книге «Беседы с Пабло Казальсом» Хосе-Мария Корредора в главе, посвящённой времени оккупации Франции.

Фриц Крейслер – великий скрипач XX века не имел детей.

У С. В. Рахманинова было две дочери. Обе были музыкальны, но профессия музыкантов их миновала.

Яша Хейфец – «Император скрипки XX века» имел троих детей от двух браков. Ни один из них не проявил себя в исполнительской артистической деятельности.

Пианист Артур Рубинштейн: трое детей – две дочери и сын. Только сын Джон стал заметной фигурой в искусстве – актёр, дирижёр и пианист.

Иегуди Менухин: четверо детей от двух браков. Лишь сын от второго брака Иеремия стал пианистом, но, пожалуй, не достиг уровня двух сестёр отца – Хефсибы и Ялты.

Вот лишь некоторые примеры, как кажется, подтверждающие правило – дети великих и знаменитых музыкантов редко бывают наследниками одарённости своих родителей. За одним исключением: «В после-паганиниевскую эру Ойстрахи были первым примером скрипачей – отца и сына, добившихся карьер солистов международного уровня» (Henry Roth. «From Paganini to the 21-st Century». California classics books, 1997).

Вернёмся теперь к началу: даже при значительной одарённости сына или дочери знаменитого артиста – легче или труднее строить будущую собственную профессиональную карьеру?

Предположим, что после долгих лет тяжёлого и мучительного труда, обретя исполнительский уровень артиста международного класса, такой наследник имени выходит, наконец, на профессиональную эстраду. Чего от него все ждут? Воспроизводства качеств своего знаменитого родителя или его собственного «я»? И тут полезно вспомнить слова знаменитого Леопольда Ауэра: «Природа, а часто и люди стоят на пути молодого виртуоза».

Как правило, всё это сплетается в оценке молодого виртуоза большинством коллег и любителей музыки. Мало кто представляет себе трудность начала самостоятельного творческого пути таких «принцев и «принцесс» – детей знаменитостей, выходящих под той же фамилией, но под своим именем в трудное плавание по неспокойным волнам международной концертной жизни.

Без вундеркиндства. Второе начало. Гений Столярского

27 апреля 1931 года в семье музыкантов в Одессе произошло радостное событие – родился сын. В тот день родилось много мальчиков в миллионах семей по всему свету.

Этот мальчик, можно сказать, родился в семье будущего «Короля». Отцом его был тогда ещё не «Король», совсем молодой 23-летний скрипач, начавший за три года до этого события нелёгкую карьеру солиста-концертанта.

Это был Давид Ойстрах, ставший через 6 лет после рождения сына в один день всемирной знаменитостью, выиграв «Гран при» первого Международного Конкурса им. Эжена Изаи в Брюсселе. С той поры имя «Ойстрах» стало синонимом скрипичного совершенства.

К 1941 году – началу войны – Давид Ойстрах стал первым скрипачом Страны Советов. Ему посвящали свои новые Концерты для скрипки Арам Хачатурян, Николай Мясковский, Николай Раков, уверенные в том, что в лице Ойстраха их сочинения обретут долгую жизнь на концертной эстраде. Позднее, в 1940-е годы Ойстраху посвящали свои новые сочинения Сергей Прокофьев и Дмитрий Шостакович.

* * *

Давид Ойстрах… О нём написаны книги, ему посвящены фильмы, его записи на пластинки и видео стали достоянием миллионов любителей музыки вокруг света.

Через много лет после рождения сына Игоря, к тому времени, когда и сам Игорь стал знаменитым скрипачом, некоторые журналисты в Европе и Америке – любители украшать имена мировых знаменитостей пышными словами «Император», «Король», «Принц» – стали называть Давида Ойстраха «Царём Давидом» (хотя настоящий царь Давид играл на арфе!), а сына Игоря «Князем Игорем». Князем? Но князь на Западе означает «принц»! Историю этого мальчика-принца, а потом юноши и зрелого артиста мы попытаемся здесь рассказать.

* * *

Одна из ранних фотографий маленького Гарика (так звали Игоря дома и в школе) запечатлела его примерно в 7-летнем возрасте с родителями на подмосковной даче. Игорь играет на скрипке, как кажется с большой уверенностью для его возраста.

На даче. Сходня, 1937 год

Обращает на себя внимание удивительно гармоничная постановка обеих рук, насколько можно об этом судить по фото, отражающая принципы школы И.С. Столярского – знаменитого одесского профессора и единственного учителя Давида Ойстраха. Но ведь дело происходило в Москве, а Столярский жил и работал в Одессе? Случайно этот момент прояснился в письме Игоря Ойстраха, полученном мною недавно. Вот, что он написал:

Кстати, у нас с тобой была «общая» учительница скрипки – Анна Яковлевна Зильберштейн. Я, в пять лет, приехав из Одессы начал занятия на скрипке именно с ней. Она жила в одном подъезде нашего дома у самого Курского вокзала и приходила к нам домой. В известный же дом напротив – № 14/16 по улице Чкалова, мы переехали в 37-м году.

Я помню, что в день переезда я целый день катался по квартире № 116 на шикарном самокате с надувными колёсами, привезённом мне в подарок папой из Брюсселя. Мама боялась, что я сокрушу квартиру ещё до доставки нашей мебели!

Эти слова Игоря Ойстраха рисуют его в возрасте 6 лет, как маленького человека, обладавшего большим темпераментом.

Одна из первых фотографий с родителями и со скрипкой. Фото из семейного архива семьи Ойстрах

Что касается его первой учительницы Анны Яковлевны Зильберштейн, то она была не только соседкой Ойстрахов по их первой отдельной квартире в Москве, но и одесситкой, ученицей Столярского. Я сам был её учеником с 1943 по 1950 годы. Она действительно успешно занималась с детьми до подросткового возраста, после чего её педагогическая компетенция снижалась и не соответствовала новым задачам.

Но, как видно, дело постановки рук детей давалось ей очень успешно, что заметно на примере Игоря Ойстраха. В этом она была действительно счастливой наследницей метода Столярского. «Без сомнения, его педагогическая интуиция была гениальной, а его школа постановки обеих рук – совершенной, к тому же лишённой шаблона, столь свойственного многим видным профессорам скрипки нашего времени, – писал Юрий Елагин в своей книге «Укрощение искусств». Например, у его ученика Ойстраха локоть правой руки опущен низко (здесь речь шла о «довоенном» Давиде Ойстрахе – А. Ш.) и как бы свисает. Наоборот, у Лизы Гилельс правая рука поднята при игре очень высоко. Совершенно своеобразная постановка у Миши Фихтенгольца, в особенности левая рука. Однако все эти скрипачи играют замечательно и все они обязаны этим Столярскому».

«Вероятно, я занимался с Анной Яковлевной до поступления в ЦМШ года два, – вспоминает Игорь Ойстрах. – Потом, уже в ЦМШ в классе Валерии Ивановны Меренблюм я помню, что играл Тройной Концерт Вивальди с Ирой Котовой и Алесей Гиллер. Обе они работали впоследствии в Большом театре».

Этот начальный эпизод ускользнул от биографов Игоря Ойстраха, хотя теперь он кажется немаловажным: дело постановки рук скрипача или пианиста – залог его физического и творческого долголетия на концертной эстраде. Хорошая школа как базовая выучка либо служит артисту всю его концертную или иную профессиональную жизнь, либо – при её отсутствии именно в первые годы занятий – губит лучшие намерения артистов, особенно в зрелом возрасте.

* * *

«Начав играть в шесть лет, я года через два почувствовал, что мне доставляют мало радости звуки собственной скрипки: ведь рядом изумительно звучала скрипка отца. Я перешёл на фортепиано», – рассказывал Игорь Ойстрах Виктору Юзефовичу («Беседы с Игорем Ойстрахом», Москва 1978 г.). До этого драматического перехода на фортепиано, Игорь, как уже было сказано выше, посещал Центральную музыкальную школу при Московской Консерватории. А вскоре началась война… Гарик с матерью были эвакуированы в Свердловск, где они пробыли до 1943 года. И тут в эвакуации гений одесского профессора Столярского сыграл свою судьбоносную роль.

«В один из приездов папы в Свердловск, – вспоминает Игорь Ойстрах, – он встретился с Петром Соломоновичем Столярским, спросившим обо мне – почему я не занимаюсь на скрипке? Папа сказал, что я уже бросил играть, что я ленился и не хотел заниматься, но Столярский сумел убедить его в том, что стоит попробовать ещё раз. В следующий приезд в Свердловск папа привёз мне скрипку – «половинку» (скрипка для детей – неполного размера – А. Ш.). Когда я взял в руки скрипку и провёл по пустым струнам («пустые струны» – звуки струн без нажатия на них пальца для воспроизводства ноты – А.Ш.) у меня закружилась голова, и я упал на постель… Но я снова стал заниматься – сначала несколько уроков с ассистентом Столярского Готсдинером, а потом с самим Петром Соломоновичем. Я очень скоро выступил на концерте учеников Столярского с исполнением «Вариаций» Берио, причём помню, что не умел ещё настраивать скрипку и сам Петр Соломонович вышел на эстраду и настроил мне инструмент. Кажется, моё выступление было довольно успешным, ведь я играл после большого перерыва всего несколько недель. Потом, насколько помню, я сыграл и Концерт Зейтца № 1, а вскоре мы переехали в Москву. Но Пётр Соломонович обладал каким-то гипнотическим свойством, заставлявшим поверить в себя, в свои способности и в необходимость продолжать мои занятия».

Пётр Соломонович Столярский и Гарик Ойстрах.Свердловск, начало 1943 года. Фото из семейного архива

Произошло чудо – прозанимавшись у Столярского лишь три месяца, Игорь как-то сразу вырос и ощутил свою ответственность за своё будущее. Он стал снова заниматься на скрипке, но теперь уже в 12-летнем возрасте с большой увлечённостью и, можно сказать, посвящённостью своей скрипке и музыке.

В марте 1943 года семья возвратилась в Москву. Д.Ф. Ойстрах оставался в Москве всю войну, работая на радио, выступая в воинских частях, в осаждённом Ленинграде, но по возможности наезжал в Свердловск с концертами.

Теперь перед старой учительницей В.И. Меренблюм стоял уже совсем другой мальчик – серьёзный, начавший много заниматься на инструменте. Началась работа над рядом труднейших виртуозных сочинений Венявского, Липинского, Эрнста.

К осени 1943 года в Москву возвратилась из эвакуации в Пензу вся Центральная музыкальная школа и её профессора. Все талантливые дети и подростки начинали своё обучение на скрипке, виолончели или рояле ещё до войны. Имена многих из них стали впоследствии всесоюзно и даже всемирно известными: скрипачи Леонид Коган, Игорь Безродный, Нина Бейлина, Эдуард Грач, Рафаил Соболевский; пианисты Лазарь Берман, Евгений Малинин, Антон Гинзбург, Игорь Чернышёв, Юлий Гутман, а позднее Владимир Ашкенази; виолончелисты Виктор Симон, Татьяна Прийменко, Ксения Юганова, позже Михаил Хомицер, Лев Евграфов, – одним словом это было целое созвездие молодых талантов, тесно сконцентрированных в нескольких классах Центральной музыкальной школы.

Перед недавно вернувшимся в Москву 12-летним Гариком Ойстрахом стояла, как могло тогда показаться, почти невыполнимая задача – выражаясь языком советского плаката, «догнать и перегнать»! То есть, впереди него лишь на один класс занимались в школе лучшие ученики самого Абрама Ильича Ямпольского – Игорь Безродный, Эдуард Грач, на семь лет старший Леонид Коган в том же 1943 году закончивший школу – всё созвездие действительных скрипичных талантов усиленно готовилось к предстоящим всесоюзным и международным конкурсам, которые только и открывали перед молодыми музыкантами двери крупнейших концертных залов страны.

Эти юноши и девушки были озабочены лишь занятиями со своими наставниками – известными профессорами Московской Консерватории, полностью посвящая всё время и силы занятиям на инструменте. Всё остальное тогда отходило в какую-то отдалённую перспективу.

На этом фоне учеников школы, начавших заниматься ещё до войны, перспективы 12-летнего мальчика, только недавно вернувшегося из эвакуации в Свердловск, казались не такими уж радужными. Его соученики к этому времени имели солидную базу: основной педагогический репертуар для одарённых детей был ими пройден ещё до войны, теперь же им предстояло изучение классических концертов – Баха, Моцарта, Бруха, Брамса, Бетховена, Чайковского, Глазунова, Шоссона, Лало, Сен-Санса, Паганини.

Три месяца, проведённые в классе Столярского, оказались таким мощным стимулом в занятиях юного музыканта, что он невероятно скоро начал играть труднейшие сочинения классического и виртуозного репертуара. Теперь Гарика уже не нужно было принуждать к занятиям. Он сам занимался всё свободное время столь интенсивно, что уже весной 1945 года, после переезда ЦМШ в новую школу, среди учеников моего возраста, то есть 9-10 лет, разнёсся слух, что сам Давид Ойстрах, вернувшись из концертной поездки домой в Москву, был поражён огромным прогрессом игры Гарика за столь короткий срок – всего в две-три недели!

Весна 1945 года была особой – это была весна долгожданной Победы. Все ученики школы играли весенний экзамен с особенным волнением и подъёмом. В ту весну впервые блеснул на таком экзамене Игорь Ойстрах, сыгравший трудный виртуозный «Военный концерт» Карла Липинского, исполнением которого Игорь за несколько недель до экзамена вызвал радостную реакцию своего отца. С этого момента мастерство молодого скрипача стало расти столь бурными темпами, что его выступления на концертах учащихся ЦМШ очень скоро стали уже не ученическими, а законченными артистическими.

Дома с родителями. Время первого успеха – выступления с Концертом Липинского. Семейный архив

Первые успехи в трудные времена

Гарик часто выступал на концертах учеников ЦМШ в Малом зале Консерватории. Этим концертам всегда предшествовали в школе «закрытые вечера», то есть прослушивания учеников школы, выступавших с новыми для себя произведениями. После одного из таких прослушиваний 12 декабря 1945 года, на котором он сыграл 2-й Концерт Венявского ре-минор, директор школы Василий Петрович Ширинский позвонил Д.Ф. Ойстраху и сказал, что выступление Гарика было настолько впечатляющим, что у него нет ни малейших сомнений в его большом артистическом будущем. В своём прогнозе Василий Петрович не ошибся. Крупный музыкант – скрипач, квартетист, педагог, композитор и дирижёр – Ширинский имел большой опыт и, руководя долгие годы Центральной музыкальной школой, как правило, ставил всегда точные «музыкальные диагнозы». Следующим заметным успехом явилось выступление Гарика на отчётном концерте учеников ЦМШ в Большом зале Консерватории весной 1946 года с двумя пьесами: «Романсом» Глиэра и «Скерцо-тарантеллой» Венявского.

Прошёл ещё один год тяжёлого труда, рос репертуар молодого скрипача, и 20 апреля 1947 года, за неделю до шестнадцатилетия, состоялся его действительно настоящий артистический дебют. Это было первым официальным концертным выступлением вне стен ЦМШ или Малого зала Консерватории. Игорь Ойстрах выступил с оркестром на эстраде зала Дома учёных вместе со своим отцом в Двойном Концерте И.С. Баха. Концерт и дебютант были очень тепло приняты публикой. С этого момента выступления Игоря Ойстраха носили по своему высокому исполнительскому уровню характер профессиональной концертной работы.

Дебют в Зале Дома учёных.Концерт для двух скрипок И. С. Баха ре-минор.Москва, 20 апреля 1947 года

В этом месте кто-то может сказать: «Ну, вот видите? А если бы Игорь Ойстрах не был бы сыном такого прославленного отца, заметил бы кто-нибудь его профессиональный дебют? Что ни говорите, а имя отца помогало…»

Бесспорно помогало. Но лишь в том, что к такому дебюту было привлечено больше внимания публики – всех интересовало – каков же на эстраде сын столь знаменитого артиста? На всё это можно ответить коротко: при всём этом играл Игорь Ойстрах всё-таки сам за себя. И первое его появление на эстраде было труднее, чем для любого иного дебютанта – все подсознательно ожидали некоей «похожести» стиля игры сына на игру его прославленного отца. Но Игорь Ойстрах уже тогда совершенно не копировал его игру и обладал такими индивидуальными качествами, которые ему позволили в скором времени стать оригинальным интерпретатором вновь написанного Концерта для скрипки Кабалевского.

Какими именно были эти индивидуальные качества его игры? Прежде всего, исключительно красивый, мужественный звук, тон. Совершенство техники левой руки (помню, как в начале 1950-х, незадолго до прослушивания к Конкурсу им. Венявского, Рафаил Соболевский, также лауреат Конкурса скрипачей на фестивале молодёжи в Будапеште в 1949 году, говорил: «Не понимаю, как удаётся Игорю Ойстраху играть так поразительно чисто терцовые пассажи – интонация у него феноменальная!»). К техническому совершенству левой руки относятся его удивительно бесшумные переходы с одной позиции на другую, что является основой культуры игры концертного скрипача. Характер его выступления никогда не был однобоко лирическим или драматическим. Он всегда соответствовал стилю композитора, а фразировка Игоря уже к 1949 году стала совершенной, выпуклой, гибкой и понятной любой категории слушателей. Его игре всегда сопутствовал тонкий вкус и чувство меры.

Начав здесь разговор о стиле его игры следует сказать, что основное различие между стилем Давида Ойстраха и его сына по моему мнению (совершенно не обязательно, чтобы с ним все соглашались!) заключается в том, что искусство Давида Ойстраха в своём главном и основополагающем начале тяготело к лирике, а не к драме (лучший пример этого – в американской записи Давида Ойстраха Концерта Чайковского с Филадельфийским оркестром и дирижёром Орманди). Быть может именно поэтому он стал несравненным исполнителем этого Концерта, так близко перекликающимся с лирикой «Евгения Онегина»?

Нельзя сказать с другой стороны, что игра Давида Ойстраха была лишена романтизма и даже драматического начала, но в самом характере его звука, его человеческой мягкости ясно ощущалось именно лирическое начало. Эта мысль была со всей отчётливостью высказана его учеником, ныне профессором Кёртис Института в Филадельфии и Пибоди Консерватории в Балтиморе Виктором Данченко. В многочисленных наших беседах об интерпретации Давида Ойстраха, записанных мною на магнитофон, Данченко ясно сказал, что видит своего учителя скорее «великим лириком», чем «актёром драмы». В этом, в частности, он видел отказ Давида Ойстраха в зрелые годы от исполнения Сонат Баха для скрипки соло на своих концертах вокруг света. «Без драмы, конфликта – нет Баха!» – говорил Данченко. В этом и теперь видится главное отличие индивидуальностей отца и сына.

В лиризме Давида Ойстраха быть может и заключена тайна его невероятной посмертной славы – это качество скрипичной игры стало особенно любимым и понятным молодым скрипачам и, особенно, выходцам из стран Азии – так что сегодня у музыкальной молодёжи мира нет более высокого эталона игры на скрипке, чем Давид Ойстрах.

Вернёмся снова в 1940 годы. Вскоре после своего дебюта в Зале Дома учёных Игорь продолжал быстро двигаться вперёд и овладевать вершинами скрипичного репертуара, успешно исполнив в конце 1947 года труднейший виртуозный Концерт Генри Эрнста и Сонату Изаи для скрипки соло №1. В апреле 1948 года он выступает в Большом Зале Консерватории с «Испанской симфонией» Э. Лало.

1948 год сыграл огромную роль в карьере Игоря Ойстраха – 20 декабря в Зале им. Чайковского он выступил в московской премьере недавно написанного Концерта для скрипки с оркестром Дмитрия Кабалевского с симфоническим оркестром под управлением Натана Рахлина. Своё новое сочинение Д.Б. Кабалевский посвятил «Советской молодёжи», этому концерту дал жизнь на эстраде Игорь Ойстрах.

Первое исполнение Концерта состоялось в Ленинграде со скрипачкой Диной Шнейдерман. Эта радиопремьера не произвела особого впечатления ни как сочинение, ни как исполнение. После столь унылой премьеры, казалось, что Концерт будет скоро забыт, не успев родиться. Но после первого исполнения Концерта в Москве Игорем Ойстрахом, это сочинение сразу же приобрело большую популярность и стало играться многими скрипачами и даже совсем юными в Центральной музыкальной школе и в школах других городов. По справедливости, надо сказать, этот Концерт должен был быть посвящён обоим Ойстрахам (Д.Ф. Ойстрах записал его на пластинки, а также позднее выступил с ним публично в Большом зале Консерватории). По-видимому, Кабалевский побоялся это сделать по политическим причинам – «антикосмополитическая» кампания была в разгаре, начиная с 1948 года.

Что именно Игорь Ойстрах продемонстрировал в этом Концерте, сделав его столь привлекательным для юных скрипачей? Прежде всего, удивительную ясность и простоту интерпретации, доступной пониманию любого слушателя, а тем более юного музыканта. Его исполнение делало Концерт как бы совершенно простым, несложным в техническом и музыкальном отношениях. То, что действительные трудности Концерта были незаметными в его исполнении, совершенно не означало, что их не было. Они были, и как оказалось позднее не для одних только учащихся ЦМШ… Лирические темы 1-й части Концерта чем-то напоминали по своему интонационному складу недавние песни военных лет. Вторая часть концерта была сыграна так затаённопроникновенно, что трогала слушателей до глубины души (до сих пор помнится волнующее звучание скрипки Игоря при возвращении к главной теме второй части, исполняемой с сурдиной). Исключительно чёткий ритм, молодой задор и абсолютная техническая свобода исполнения финала Концерта, делали всё выступление Игоря Ойстраха праздничным, искрящимся, удивительно молодым и захватывающе увлекательным. Вот почему только после этого исполнения Концерта Кабалевского так много юных скрипачей сразу взялись за его разучивание. Концерт после московской премьеры стал популярным на долгие годы.

* * *

В 1949 году Игорь Ойстрах окончил Центральную музыкальную школу. На выпускном экзамене он исполнил две части из Сонаты Баха № 1 для скрипки соло (Адажио и Фугу), Концерт А. К. Глазунова, «Песню-Поэму» А. И. Хачатуряна, Сонату для скрипки соло Э.Изаи №3 и Фантазию Венявского на тему оперы Гуно «Фауст». Программа вполне соответствовала сольному концерту скрипача-виртуоза. Тот год выдался очень трудным, и не только по этой причине. Вот отрывок из его письма:

«Зимой 1949 года мне удалили миндалины. Я часто болел ангинами, не прерывая интенсивные занятия, что пагубно отражалось на моих руках, которые тогда работали на износ… Летом 1949 мне удалили аппендикс! Несмотря на обе операции, я успешно закончил ЦМШ и усиленно готовился к конкурсу на Международном фестивале демократической молодёжи и студентов в Будапеште, на котором мне удалось завоевать и поделить с замечательным коллегой Эдуардом Грачом 1-ю премию!»

Надо сказать, что конкурсы тех лет на таких пропагандистско-политических фестивалях были серьёзными и порой не уступали в своих требованиях к участникам других международных конкурсов.

Кроме осложнений со здоровьем, задачи, стоявшие перед Игорем Ойстрахом, были той весной такими необъятными, что казались вообще неразрешимыми. И вот почему: с 1949 года все учащиеся ЦМШ должны были обязательно сдавать, как и все школьники в СССР, экзамены на «аттестат зрелости». Ещё в 1948 году выпускные экзамены в школе были одновременно приёмными экзаменами в Московскую Консерваторию. Год назад все знаменитости ЦМШ – Безродный, Грач, Соболевский, Бейлина, Лазарь Берман, Евгений Малинин, Антон Гинзбург – пользовались этой привилегией для учащихся ЦМШ. С 1949 года школа была «уравнена» и все ученики, сдавшие экзамены по специальности, музыкальным и общеобразовательным предметам на аттестат зрелости, должны были держать приёмные экзамены в Консерваторию «на общих основаниях» – как тогда это формулировалось. Игорю не пришлось играть вступительный экзамен по специальности, так как он в эти же дни получил первую премию на Фестивале в Будапеште, но какие-то экзамены по специальным дисциплинам всем поступавшим в Консерваторию в тот год приходилось сдавать. А вообще то был славный «отряд» новых студентов Московской Консерватории набора 1949 года: скрипачи – Игорь Ойстрах, Марк Лубоцкий, Марина Яшвили; альтист Дмитрий Шебалин (будущий бессменный альтист Квартета им. Бородина); виолончелисты – Кира Цветкова, Татьяна Прийменко, Ксения Юганова, Всеволод Лежнев; дирижёры – Геннадий Рождественский, Эмин Хачатурян, Юрий Саульский; известный музыковед Юрий Холопов, певец Александр Ведерников – будущий прославленный солист Большого театра.

* * *

Осенью того же года на экраны кинотеатров Союза вышел фильм, посвящённый Фестивалю молодёжи и студентов в Будапеште. В нём рассказывалось об участниках фестиваля, ставших вскоре известными артистами – Розе Баглановой, Рашиде Бейбутове. Победителями на конкурсе вокалистов стало целое созвездие будущих прославленных советских артистов. Это были: Зара Долуханова, Иван Петров, будущие солистки Большого театра Смоленская, Фирсова и Звездина, арфистка Эрдели, очень скоро ставшие всемирно известными виолончелисты Мстислав Ростропович и Даниил Шафран; альтисты Рудольф Баршай и Галина Матросова; пианисты Евгений Малинин, Тамара Гусева, Юрий Муравлёв. В фильме были и кадры, запечатлевшие игру двух победителей конкурса скрипачей —

Игоря Ойстраха и Эдуарда Грача – всего несколько секунд – но они давали представление о поразительном мастерстве советских участников конкурса.

Одним словом, в этом фильме было о ком рассказать. Фильм озвучивал мой отец – дирижёр Кинематографии, и он, конечно, повёл меня в Дом кино на первый просмотр. Рядом со мной сидел какой-то представительный и интеллигентный человек лет тридцати с небольшим. Он слышал наши с родителями разговоры о Гарике Ойстрахе, Эдуарде Граче и Рафаиле Соболевском, получившем вторую премию. После просмотра, когда мы уже встали, он внезапно обратился ко мне и сказал, что он работает в отделе культуры ЦК ВЛКСМ, и что ему бы хотелось кое о чём меня спросить, а именно об Игоре Ойстрахе. В своих вопросах он проявил не только знание предмета, но и коснулся таких тонкостей, как например, что именно, по моему мнению отличает его игру от других участников конкурса? Мой ответ занял несколько минут, и мои родители, стоявшие неподалёку, как я видел, начали проявлять нетерпение, но я продолжал свой разговор до момента, когда мой собеседник был полностью удовлетворён моими ответами.

Я говорил тогда ему о тех компонентах игры молодого Ойстраха в сравнении с его коллегами – о том, что было особенно привлекательным для меня: Игорь Ойстрах ни на секунду не давал отвлекаться своим слушателям. Он всё время «держал» их в напряжённом внимании. Его игре была свойственна какая-то особая естественная свежесть. В ней никогда не было и тени пресыщенности или любования собой, своим звуком, техникой или другими элементами скрипичного искусства. Его выступление всегда отличало редкое благородство и аристократизм как сценического облика, так и самой игры. Всё это, может быть и другими словами, я рассказал представителю ЦК Комсомола.

Я объяснил родителям причину такой задержки, и мы двинулись домой. О действительной причине интереса к Гарику Ойстраху я не знал тогда ничего, и ни о чём не догадывался. Начав интересоваться материалами, которые теперь доступны на Интернете, я нашёл примечательный документ – письмо матери одного из студентов-соискателей премий на международных конкурсах – Антона Шароева.

Вот выдержка из него:

Секретарю ЦК ВЛКСМ тов. МИХАЙЛОВУ Н. А.

От матери ШАРОЕВА АНТОНА

члена ВКП(б) с 1943 года, партбилет №238033

В течение долгого ряда лет на международных конкурсах музыкантов-исполнителей честь советского искусства защищали скрипачи, которых никак нельзя считать представителями великого русского народа; это: Леонид Коган, Юлиан Ситковецкий, Эдуард Грач, Игорь Ойстрах, Игорь Безродный, Рафаил Соболевский. Что же, разве нет талантливой русской молодежи? Конечно, есть. Так в чем же причина отсутствия русских скрипачей? А вот в чем. Профессорско-преподавательский состав скрипичной кафедры Московской консерватории имеет следующий вид: русских – 3 человека (Д. Цыганов, М. Козолупова, Б. Кузнецов); армян – 1 человек (Габриэлян); евреев – 10 человек (Цейтлин, Ойстрах, Ямпольский, Питкус, Янкелевич, Беленький, Бондаренко, Рабинович, Мострас, Сибор). У этого состава преподавателей имеется и соответствующий состав студентов, так, классы лучших специалистов по классу скрипки, профессоров Д.Ф. Ойстраха и А.И. Ямпольского, почти целиком состоят из евреев (так, у проф. Ойстра-ха в классе три русских студента – Александров, Киселев и Котова, а у проф. Ямпольского один русский студент – Антон Шароев). Протаскивание (выделено мной – А. Ш.) скрипачей-евреев ведется с первых дней обучения: в музшколу они протаскиваются при вступительных экзаменах; они же, еще в годы обучения в музшколе, систематически выступают на концертах-показах, имеют уникальные инструменты из коллекции, а русские ребята, глядя на своих преуспевающих товарищей, начинают терять веру в свои способности, веру в себя, и перестают заниматься. И если, все-таки, кто-нибудь из русских выбивается на дорогу и поступает по окончании муз-школы в консерваторию, то и здесь ему мешают всеми силами, т.е. и здесь его систематически не пускают на концерты-показы, ему не дают хорошего инструмента, ему искусственно занижают оценки, создают репутацию то малоодаренного музыканта, то лентяя и т.д. И вот, в результате такой политики (а это именно политика) у такого профессора, как А. И. Ямпольский, за 30 с лишним лет педагогической работы, окончили консерваторию более 100 человек, работающих в лучших театрах и филармониях в качестве солистов и концертмейстеров оркестров; и среди этих людей – всего четверо русских (Силантьев, Харламова, Щепалин, Иваницкий) и 1 грузин (работник Тбилисской консерватории), а все остальные – евреи! Вот это так арифметика! В классах профессоров Ойстраха, Цейтлина, Мостраса, Рабиновича, Сибора, доцентов Питкуса, Янкелевича – то же самое. Об этих возмутительных случаях знают и в ЦК ВКП(б), и в ЦК ВЛКСМ. Поэтому летом 1950 года в дело отбора молодежи для поездки на конкурс в Прагу активно вмешался ЦК ВЛКСМ.

И сразу все встало на правильный путь: если раньше к участию в конкурсе намечались лица по указанию профессоров кафедры, то на этот раз участники конкурса были намечены ГУУЗом Комитета искусств; если раньше жюри состояло все из тех же самых профессоров кафедры, то теперь жюри было составлено из лиц беспристрастных. И вот, в результате этих, безусловно, правильных мер были отсеяны скрипачи Лубоцкий, Бесицкая, Хейфиц, Бейлин, Шульгин, Чутников, которые прежде считались недосягаемыми талантами; в Прагу поехали Алексей Горохов и Антон Шароев и завоевали в Международном конкурсе два первых места».

Мне не удалось обнаружить конкурс, где так блеснул сын мадам Шароевой в 1950 году. Сегодня Антон Шароев дирижирует оркестрами в Барнауле и Тюмени. Но самое забавное, что теперь Шароев в своих интервью претендует на родство с… Антоном Рубинштейном! По такой схеме: его отец – пианист Георгий Шароев – незаконный сын знаменитого певца Иоакима Тартакова, а Тартаков – внебрачный сын Антона Рубинштейна. Всё, конечно, могло быть, но мама Шароева была бы очень недовольна таким родством… – см. http://www.forumklassika.ru

Письмо Шароевой, хотя и написано было немного позже, но точно «угадывало» общий климат отношения к «некоренным» фамилиям большинства участников международных конкурсов.

Возможно, предчувствуя дальнейшее развитие событий и карьеры сына знаменитого Ойстраха, этот человек, говоривший тогда со мной в Доме кино, просто хотел иметь своё мнение, основанное хотя бы на каких-то профессиональных мотивах и, таким образом его интерес к Игорю Ойстраху был не случаен. А мне тогда было приятно, что именно он, Игорь Ойстрах, вызвал такой интерес моего собеседника, ведь лишь за несколько месяцев до того – в последние дни апреля – я впервые сам познакомился с Гариком Ойстрахом…

Знакомство с искусством Игоря Ойстраха

Весной 1949 года унисон скрипачей Центральной музыкальной школы в очередной раз участвовал в правительственном концерте в Большом театре. Как и всегда мы исполняли то же самое произведение – «Прелюдию и аллегро» в «стиле Пуньяни» Фрица Крейслера. Как и всегда мы ожидали своего выступления в течение многих часов.

Во время одной из репетиций в Большом театре, нам разрешили находиться в Белом Фойе на втором этаже. Когда-то там сыграл свой первый концерт в Москве 14-летний виолончелист, но уже законченный мастер – Даниил Шафран. А в XIX веке здесь выступал во время светского раута сам Генрих Венявский. Хозяйкой таких собраний была великая княгиня Елена Павловна – основательница Императорского Русского Музыкального Общества (ИРМО). Этот белый холл с зеркалами напоминает зал в Зимнем Дворце Петербурга, или пражский Зеркальный зал, или даже один из залов Версаля. Словом, это было и осталось одним из самых красивых и волнующих мест внутри Большого театра.

Вот там мне и довелось познакомиться с Игорем Ойстрахом. Я и мой приятель провели с ним около пяти часов в ожидании нашего выступления. Гарик был исключительно тонким, тактичным, скромным и воспитанным юношей (его самохарактеристика в книге Юзефовича, как человека вспыльчивого в моём сознании совершенно не укладывается. Я всегда знал его таким, каким он описан выше). Общение с ним доставляло большое удовольствие, а его игра на таком близком расстоянии была вообще трудно поддающейся описанию.

В те часы он заразил меня особой любовью и преданностью скрипке на всю жизнь и вдохновил на самоотверженные, многочасовые занятия, которые сами по себе открывали новые горизонты в музыке и скрипичном исполнительстве. Я ощущаю свою благодарность милому Гарику и сегодня.

Стараясь не пропускать его выступлений, 21 апреля 1950 года я посетил концерт оркестра студентов Московской Консерватории в Большом зале. Дирижировал профессор М. Н. Тэриан. Солистом был Игорь Ойстрах, выступивший с 1-й частью Концерта Бетховена для скрипки с оркестром. Его родители, сидевшие в амфитеатре вместе с другом Д. Ойстраха И.Б. Швейцером и ещё одним близким знакомым – скрипачом-любителем и дипломатом Белой Гейгером, ужасно волновались, переживая буквально каждую ноту Концерта от начала и до конца. Гарик играл это сочинение, как зрелый, законченный мастер, прекрасно передав стиль Концерта в сдержанности эмоций, подлинно бетховенском ритме, никогда не старался «показать себя» и свои выдающиеся виртуозные возможности, но как бы полностью «растворялся» в гениальной бетховенской музыке. В будущем он стал одним из самых замечательных интерпретаторов музыки Бетховена среди скрипачей в Советском Союзе и единственным советским артистом, сыгравшим скрипичный Концерт с одним из величайших исполнителей музыки Бетховена в XX веке – дирижёром Отто Клемперером. О его одном из самых значительных творческих достижений – записи десяти Сонат для фортепиано и скрипки совместно со своей многолетней партнёршей и женой Натальей Зерцаловой – немного позже.

* * *

В начале февраля 1950 года состоялся первый в Москве сольный концерт Игоря Ойстраха, уже как лауреата 1-й премии международного конкурса на фестивале в Будапеште. Этот концерт продемонстрировал во всём блеске талант юного концертанта. Его тёплый и чистый звук прекрасно отражал Малый зал Консерватории. Мельчайшие детали и тонкости фразировки доходили до каждого слушателя. Мы, ещё недавние его соученики, слушали это выступление, затаив дыхание. В программе московского сольного дебюта были: Концерт Моцарта № 5, Соната Изаи для скрипки соло № 3, Фантазия Венявского «Фауст», «Аве Мария» Шуберта, Ноктюрн Шопена-Вильгельми, Фантазия Цимбалиста на темы оперы Римского-Корсакова «Золотой петушок», сюита Сметаны «Моя родина». На бис он сыграл с большой тонкостью и каким-то свойственным музыке Шопена особым ностальгическим чувством – Мазурку ля-минор в переложении Ф. Крейслера, а также впервые услышанную мной пьесу – «Тарантеллу» Анри Вьётана. В незамысловатом итальянском танце Вьётан показал весь шарм и мастерство своего таланта скрипача-виртуоза и композитора. Пьеса была написана удивительно удобно, «скрипично», так что при действительно высоком техническом мастерстве она производила очень большое впечатление. Игорь исполнил её с невероятной лёгкостью и изяществом. Казалось, что исполнение пьесы не только не составляло никакого труда, но было просто приятной музыкальной «шуткой». И на этот раз, снова, как это было с Концертом Кабалевского, многие скрипачи стали играть это небольшое сочинение, украшая им свои программы или «бисы».

Несколько курьёзный случай произошёл со мной через три года, когда став студентом Консерватории, я выучил эту пьесу и мой профессор Д.М. Цыганов заставлял меня играть её – как я понимал для своего собственного удовольствия – подряд три-четыре раза, не делая при этом ни малейших замечаний или пожеланий по поводу сыгранного.

Первый сольный концерт Игоря Ойстраха в Москве означал его окончательный переход в самый высокий ранг артиста – скрипача-концертанта. Теперь ни у кого не было сомнений в его в его будущей международной карьере.

Невыносимая нелёгкость бытия

Перефразируя название романа Милана Кундеры, эти слова, пожалуй, точно отображают начало 1950 годов в СССР.

Любители музыки и вообще широкая публика мало знали о перипетиях в мире скрипачей, пианистов или виолончелистов, связанных с эпохой «зрелого сталинизма» – концом 1940-х начала 1950-х. О климате тех лет написано много воспоминаний, эссе, исторических исследований. Кампания борьбы с «космополитизмом» открывала широкие перспективы сведения личных счётов во всех областях искусства, науки, техники, медицины, а также невиданные возможности продвижения на самые высокие посты и должности людям, дотоле и не мечтавшим ни о чём подобным. Основой всего стала государственная политика антисемитизма. В то же время власти старались как-то балансировать в их ставке на «коренные» имена и фамилии, не сбрасывая сразу со счетов известных, популярных и знаменитых артистов. Вот что написал об одном малоизвестном эпизоде крупнейший исследователь сталинской антисемитской политики Геннадий Костырченко:

«Такую же роль внешнего декорума играли, например, одобренное вождем решение политбюро от марта 1949-го, санкционировавшее выезд с концертами в Венгрию скрипача Д.Ф.Ойстраха и сопровождавшего его в качестве аккомпаниатора В. Е. Ямпольского, а также присуждение в 1951 году Сталинской премии композитору Ю.С. Мейтусу за оперу «Молодая гвардия». (Г. Костырченко. «Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм».)

Сегодня трудно поверить, что для разрешения обычной гастрольной поездки собиралось Политбюро ЦК партии!

Весной 1950 года мы узнали о том, что Давид Ойстрах был заменён молодым, хотя и несомненно талантливым скрипачом Игорем Безродным для поездки на фестиваль советского искусства в Лондон. Первоначально Давид Ойстрах должен был выступить там с исполнением нового Концерта Кабалевского с композитором за дирижёрским пультом. Самому Ойстраху готовили замену…

Мне довелось присутствовать в квартире профессора А.И. Ямпольского, когда он работал с Безродным над этим Концертом, готовя его в самые короткие сроки. Они провели часа полтора, тщательно репетируя и бесконечно повторяя трудные и коварные пассажи, которые Игорь Безродный, при всём своём мастерстве преодолевал с известным трудом. В те дни мы ещё не знали, что он должен был заменить Ойстраха.

В итоге в Лондоне Безродный исключительно сильно нервничал, и как на репетиции, так и на концерте сыграл это сочинение с ощутимыми техническими потерями. Рецензии на исполнение и на само сочинение были не очень вдохновляющими. Надзирающим над музыкой и исполнительским искусством этого показалось мало. Они снова назначили Игоря Безродного выступить вместо Ойстраха – на это раз уже в ансамбле с Львом Обориным на таком же фестивале во Франции. По многим свидетельствам, и этот опыт успеха не принёс. Музыкальным начальникам стало ясно, что Ойстраха всё же заменить нельзя и что если они хотят достойно представлять советское искусство – в будущем этого больше не повторять.

Неизвестно, была ли эта попытка замены Давида Ойстраха связана с шедшим на всех парах «следствием» по делу Еврейского Антифашистского Комитета, или же это было частью программы, столь ясно выраженной в докладной записке Александрова ещё в 1942 году, но на этом подобные опыты прекратились. Через год – в 1951 году – Давид Фёдорович представлял Советский Союз в жюри Конкурса им. Королевы Елизаветы в Брюсселе. Первую премию с блеском завоевал Леонид Коган. После конкурса Ойстрах с огромным успехом выступил с концертами Баха и Бетховена с оркестром под управлением Жака Тибо. Спустя 14 лет после победы Давида Ойстраха на этой же сцене, он снова стал триумфатором. В связи с этим профессор Д.М. Цыганов язвительно заметил в своём классе в Консерватории: «Оказывается, заменить Ойстраха не так просто… Игорь Безродный обеспечил блистательный провал Концерту Кабалевского в Лондоне».

После окончания конкурса Королева написала письмо Д.Ф.Ойстраху, где в частности говорилось: «Ваша несравненная игра останется незабываемой и для меня, и для всей Бельгии. Кроме радости Вас слышать, я была счастлива Вас снова увидеть и несколько раз играть с Вами. Мне грустно, что Вы уезжаете, но я надеюсь Вас скоро увидеть и вновь услышать… Елизавета» (В. Юзефович. «Беседы с Игорем Ойстрахом»).

Так чем же были недовольны советские чиновники, заменяя прославленного Давида Ойстраха молодым скрипачом? Может быть вот этим?

В 1943 году Давид Ойстрах был удостоен Сталинской премии. В письме к Сталину он писал:

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Я глубоко взволнован присуждением мне премии Вашего имени. Радостно сознание того, что служение любимому искусству, отражающееся в моей концертной деятельности, получило столь высокую оценку Партии и Правительства.

Я вношу полученную премию 100 000 рублей в особый фонд Главного Командующего для скорейшего разгрома вражеских полчищ – губителей мировой культуры и искусства.

Желаю Вам здоровья.

Искренне преданный заслуженный деятель искусств РСФСР Давид Ойстрах.

Рядом с письмом Ойстраха «Правда» опубликовала и ответное письмо Сталина:

«Заслуженному деятелю искусства РСФСР тов. Д. Ф. Ойстраху.

Примите мой привет и благодарность Красной Армии, Давид Федорович, за вашу заботу о вооруженных силах Советского Союза.

И. Сталин». Правда», 1 апреля 1943

* * *

Всё это теперь не имело значения. Иные соображения руководили действиями чиновников Комитета по делам искусств. Нельзя сказать, что ситуация в целом слишком пагубно отразилась на развитии концертной карьеры молодого скрипача, но некоторые «знаки внимания» получил и он. Во всяком случае, два события определённо совпали во времени: реальная попытка заменить Давида Ойстраха Игорем Безродным, и нежелание тех же чиновников дать возможность Игорю Ойстраху принять участие в международном Конкурсе им. И.С. Баха в Лейпциге. Туда были посланы Игорь Безродный, Михаил Вайман и Алексей Горохов. Михаил Вайман представлял Ленинград, Безродный и Горохов Москву. Для чиновников картина выглядела неплохо – две русские фамилии, одна еврейская. Это уже был существенный прогресс в деле увеличения «коренных» фамилий на поприще музыкального исполнительства и международных конкурсов. Хотя все знали, что отец Игоря Безродного – Семён Ильич Безродный – еврей, но вполне благозвучная фамилия делала ситуацию более приятной для «товарищей». Это одна сторона дела. Сегодня видится и другая, относящаяся к вопросу стиля исполнения произведений Баха.

В те годы в Москве и Ленинграде доминировало представление об исполнении произведений Баха для скрипки, как полнокровное, немногим отличавшееся от исполнения Чайковского или Брамса. Баха было принято тогда играть с максимальным эмоциональным накалом и напором, с большой и интенсивной вибрацией, очень крупномасштабно и ярко. Всё это само по себе было неплохо, но намечавшиеся тогда новые тенденции подхода к исполнению произведений Баха для скрипки на Западе, до Москвы и Ленинграда пока ещё не доходили. И вот на таком фоне исполнение сочинений Баха Игорем Ойстрахом действительно отличалось большей сдержанностью, аутентичностью стилистике текста, меньшей внешней эмоциональностью и значительно большей углублённостью. Возможно, что именно этот факт и сыграл роль в нежелании как членов отборочного жюри, так и чиновников, включить Игоря Ойстраха с несколько «иным» Бахом в достаточно сильную «команду» советских скрипачей. Возможно также, что сам герой этого очерка и не согласится с этой мыслью и такой интерпретацией событий, но по прошествии 60-и лет при сегодняшнем доминирующем подходе к исполнению Баха, этот эпизод выглядит в таком ключе рассмотрения прошлых событий вполне убедительно.

Победа на конкурсе имени Генриха Венявского

Почему участие в международных конкурсах было таким важным? Здесь следует дать два ответа на этот вопрос. Во-первых, важным для страны (СССР). Во-вторых, важным для самих участников. Как уже говорилось выше, для победителей и призёров международных конкурсов открывались двери лучших концертных залов Москвы, Ленинграда и других крупнейших городов, записи на пластинки, да и вообще статус Лауреата международного конкурса для молодых артистов был почти равен статусу почётных званий, присуждавшимся особо выдающимся артистам Советского Союза. Без получения высокого приза на международном конкурсе развитие концертной карьеры для молодого артиста было обречено на полную неудачу. Игорь Ойстрах, завоевав первую премию на международном фестивале в Будапеште, став студентом Консерватории, и всё еще стоял перед необходимостью участия в крупном международном конкурсе.

Снова зададим себе тот же вопрос: было ли его положение легче, чем положение других потенциальных участников международных конкурсов? Помогало ли здесь хоть сколько-нибудь имя его отца?

Скорее всего, не только не помогало, но значительно усложняло задачу его участия в любом конкурсе. Потому что требования к нему именно, как к «сыну знаменитого Давида Ойстраха» были всегда значительно завышены изначально из-за столь известного и популярного имени среди скрипачей мира. И всё же участвовать в таком соревновании Игорю Ойстраху было необходимо.

В 1951 году он с блеском прошёл отбор на Международный Конкурс им. Жака Тибо и Маргариты Лонг в Париже. Об этом каким-то образом узнал сам Жак Тибо и выразил свою радость по поводу предстоящей встречи с сыном Давида Ойстраха. Но Комитет по делам искусств отменил участие советских скрипачей в конкурсе в Париже. Можно только строить различные предположение об этом. Возможно, что причина была в близких сроках сразу двух Международных конкурсов – имени Королевы Елизаветы в Брюсселе и Конкурса им. Жака Тибо и Маргариты Лонг в Париже.

Конкурсу в Брюсселе придавалось огромное значение из-за телеграммы, посланной Сталину Королевой Елизаветой:

«Дорогой Генералиссимус, я провожу конкурс скрипачей и рассчитываю на участие представителей вашей замечательной школы».

На что Сталин, якобы, наложил резолюцию: «Послать. Обеспечить победу».

Так это было или нет, но советские конкурсанты в Брюсселе завоевали 1 -ю премию – Леонид Коган, 2-ю – Михаил Вайман, 5-ю – Ольга Каверзнева и 7-ю – Алексей Горохов. А в Париж советская группа в тот год послана не была.

Наконец, на следующий год должен был состояться после большого перерыва – с 1935 года – Второй международный Конкурс скрипачей им. Генриха Венявского в Познани. Туда были отобраны: Игорь Ойстрах, Юлиан Ситковецкий, Марина Яшвили и Ольга Пархоменко. Многие в Москве были уверены в победе на конкурсе Юлиана Ситковецкого. Начавший свою карьеру вундеркинда в Киеве ещё до войны, ставший учеником А. И. Ямпольского в конце 1930 годов, Ситковецкий в 1945 году получил 3-ю премию на Всесоюзном Конкурсе в Москве и поделил 1-ю премию с Л. Коганом и И. Безродным в 1947-м в Праге. В послевоенные годы он стал одним из самых блестящих советских скрипачей-виртуозов. Возможно, что чисто виртуозное начало превалировало в его игре, но само впечатление от сверхъестественной виртуозности было ошеломляющим. На его концертах бывало порой заметно, что в камерной музыке он как интерпретатор уступал своей партнёрше – Белле Давидович, которая в 1950 году стала его женой. Как бы то ни было, но в Москве очень многие музыканты рассматривали Ситковецкого, как бесспорного фаворита Конкурса им. Венявского. Перед Игорем Ойстрахом стояла лишь одна задача – быть самим собой. Его виртуозное мастерство к этому времени было абсолютно совершенным, но ему было присуще бесценное качество, которое, кажется, в тот момент, на том конкурсе, было у его грозного соперника несколько стёрто.

Как и всякое концертное выступление, игра на международном конкурсе предъявляет несколько специфических требований: выступление должно быть ярким, масштабным, музыкально и стилистически аутентичным представленным композициям, совершенным в отношении техники, звука и всего арсенала скрипичной игры. Всё это достигается предварительным и большим концертным опытом, хорошо «обкатанной» программой, дающей уверенность в минимализации технических случайностей. Но… тут исполнителя поджидает неожиданная ловушка! Именно то, что даёт уверенность в успехе – многократное повторение конкурсных пьес на концертной эстраде, переходит в свою противоположность – исполнитель в какой-то мере «устаёт» от этих пьес, и они лишаются главного – свежести. Пьесы конкурсной программы, как бы и сами «устали» от многократного повторения их на концертной эстраде.

Мне вспомнилась короткая встреча с Гариком Ойстрахом где-то в июле 1952 года. Мои родители сняли дачу на Сходне, чтобы я мог готовиться наиболее эффективно к последнему году в школе. На другой стороне Сходни находилась дача Ойстрахов. Я не посмел навестить Гарика сам, понимая, что в то лето он готовился к Конкурсу имени Венявского в Познани. Как-то я встретил его в электричке по дороге в Москву. Он был, как и всегда, очень любезен, вежлив и мил – его природное обаяние располагало к нему симпатии детей и взрослых. Гарик рассказал, что готовясь к конкурсу, занимается по многу часов в день, но старается всё же заниматься пока на даче, а с августа собирался большей частью проводить время в Москве. Я расспросил его об экзаменах в Консерваторию, которые мне предстояло сдавать на следующий год. Конечно, я сердечно пожелал ему успеха на конкурсе, в котором я не сомневался.

Судя по записям на CD, которые стали несколько лет назад достоянием коллекционеров и любителей скрипичного искусства, именно это и произошло с Юлианом Ситковецким. Если сравнить некоторые пьесы, записанные им в конце 1940 годов на пластинки, то его записи во время Конкурса дают нам картину «усталости» его репертуара. Он слишком много играл эти пьесы для радио, в студии звукозаписи и на концертной эстраде, и не смог вызвать в себе чувство той необходимой свежести всего конкурсного репертуара, которая делает выступление истинно прекрасным, дарящим своим слушателям – и членам жюри и публике – волнующее, радостное и праздничное чувство, остающееся в памяти на много лет.

Игорь Ойстрах, конечно, также многократно выступал с конкурсными пьесами на концертной эстраде, но ему удалось не только сохранить свежесть исполнения этих пьес, но и сыграть их в нужный момент, в данном месте самым волнующим и вдохновенным образом. Эти документальные свидетельства – записи, сделанные во время конкурса – делают картину совершенно ясной и вряд ли сколько-нибудь оспариваемой.

Кроме того прославленный профессор Ситковецкого – А. И. Ямпольский – допустил важный стратегический просчёт: феноменальный виртуоз Юлиан Ситковецкий был далёк от стилистики импрессионизма Кароля Шимановского, Первый Концерт которого был представлен им для финала Конкурса. Полька Ванда Вилкомирская играла тот же Концерт на финальном прослушивании значительно более увлекательно, красочно, тоньше передав импрессионистское начало в музыке польского мастера.

Конечно, не обошлось без некоторых спекуляций, которые родились, увы, именно потому, что отец Игоря – Давид Ойстрах – играл на первом Конкурсе им.

Венявского в 1935 году, получив 2-ю премию. Вот что писал в своей книге ученик и глубокий почитатель искусства Давида Ойстраха Яков Сорокер:

…На самом деле, в узком кругу, разумеется, не раз, и с явной горечью (Ойстрах – А. Ш.) намекал на юдофобский подтекст решения варшавского жюри, и добавлял, что многие члены жюри остались при особом мнении. Член жюри от Франции Габриэль Буйон впоследствии вспоминал: «Давиду Ойстраху пришлось довольствоваться второй премией, возможно потому, что симпатии польских членов жюри были на стороне француженки (Жанетт Нэвэ – А.Ш.) больше, чем на стороне русского (читай – еврея из России). Я. Сорокер. «Давид Ойстрах» (изд. Тарбут, Иерусалим, 1981 г.)

В 1970-1980 годы в западноевропейской и американской музыкальной прессе высказывалась спекулятивная мысль о том, что Давида Ойстраха – де несколько обидели на Первом конкурсе, и потому на Втором Конкурсе им. Венявского в Познани в 1952 году это было как-то «компенсировано» тем, что первый приз получил его сын Игорь. Почему-то никто из критиков не нашёл нужным отреагировать на подобные спекуляции. Если даже предположить, что тогда, в 1935 году как-то обидели будущего «Короля скрипачей», то Игорь Ойстрах в 1952 году был истинным Принцем искусства скрипичной игры в своём собственном праве. Повторим ещё раз: записи значительного количества конкурсных пьес, сделанных во время конкурса – лучшее доказательство абсолютной справедливости решения жюри о присуждении ему главного приза.

Игра Игоря Ойстраха поражает невероятной чистотой, фантастической лёгкостью и совершенством техники, теплотой тона и музыкальной гибкостью истинного и большого таланта. Если к этому прибавить огромный темперамент и большой масштаб исполнения, то всё это может быть лишь попыткой словесного описания его изумительной игры. Финальное его выступление с оркестром со Вторым Концертом Венявского, запись которого хранится в архивах Конкурса в Познани, вообще стоит в ряду лучших исполнений этого Концерта, включая записи величайших звёзд скрипичного мира. Так что вне зависимости от всех обстоятельств первого конкурса, победа Игоря Ойстраха на втором Конкурсе является фактом совершенно не соотносящимся к событиям 1935 года.

Победе Игоря Ойстраха несомненно сопутствовала его глубокая любовь к сочинениям великого скрипача и композитора Генриха Венявского. Вспомним, что ещё в 1946 году, после выступления со 2-м Концертом Венявского директор Центральной музыкальной школы В. П. Ширинский позвонил Давиду Ойстраху, поздравил его с серьёзным и значительным художественным достижением Гарика, предсказав большое будущее юному музыканту на концертной эстраде.

Победив на Конкурсе им. Венявского Игорь Ойстрах сразу вышел в самый первый ряд выдающихся советских скрипачей. То есть, он был им и до конкурса, но именно международное признание сделало это теперь официальным фактом.

«Моя великая удача пришла, когда умер Сталин»

Это ни в коем случае не слова героя этого очерка. Это также не слова Давида Ойстраха. Всё окружающее воспринималось тогда в контексте своей собственной жизни в последние годы сталинского правления. К счастью, в основном все перипетии жизни в стране в это тревожное и опасное время, кажется, минимально коснулись семьи Ойстрахов.

Слова эти принадлежат человеку, которому многим обязаны советско-английские культурные связи. Имя его – Виктор Хоххаузер. Именно он, английский импресарио, родившийся в Словакии в 1923 году, спасшийся со всей своей семьёй в Англии в 1939 году, вскоре после смерти Сталина в 1953 году представил Англии группу выдающихся советских артистов. В её составе были пианисты Эмиль Гилельс и Белла Давидович, скрипач Игорь Ойстрах, певцы Зара Долуханова и Алексей Иванов. Все они выступали в Лондоне в знаменитом Альберт-Холле с сольными концертами. Для 22-летнего Игоря Ойстраха это стало сразу огромным шагом к мировой известности не только как Ойстраха, но именно как Игоря Ойстраха.

Почему среди всех молодых советских скрипачей выбор пал на него? Ведь он ещё был студентом 5-го курса Московской Консерватории. Что отличало его игру в эти годы от игры других молодых скрипачей его поколения? Естественно, что Игорь Безродный, которого скорее всего власти хотели бы видеть в этой роли для поездки в Лондон, не подходил из-за сравнительно недавнего неудачного дебюта с Концертом Кабалевского.

Как уже говорилось выше, Игорь Ойстрах сочетал в своей игре качества блестящего виртуоза и глубокого музыканта. Некоторые его талантливые коллеги обладали замечательными звуковыми качествами, отличной техникой, или тонкостью вкуса, но именно сочетанием всех этих качеств – плюс большой концертный масштаб его манеры исполнения – привлекли к нему как внимание импресарио, так и обеспечили большой успех у публики и критики.

Виктор Хоххаузер в 1974 году был проклят советскими властями за его близкую дружбу с М. Ростроповичем. На 16 лет всякие контакты прекратились, а Хоххаузер переключился на Китай. В новые времена – в 1996 году – ему был даже пожалован в Москве «Орден дружбы народов».

Игорь выступил в Лондоне до сенсационного появления Давида Ойстраха в 1954 году. Так что Лондон сразу оценил талант юного артиста именно как яркой молодой звёзды скрипичного мира вне зависимости от ауры имени «Ойстрах». Он выступил тогда с оркестром с исполнением Концертов Хачатуряна и Бетховена. С этого времени началась его мировая карьера. Он так же был первым советским скрипачом, выступившим после войны в Западной Германии. Продолжая традицию совместных выступлений с отцом, положившей своё начало в 1947 году, Игорь и Давид Ойстрах довольно часто выступали в одном концерте. Помню одно из таких выступлений в Большом Зале Консерватории примерно весной 1954 года. На бис они сыграли этюд для двух скрипок Венявского. Мне тогда показалось, что Игорь играл вместе с отцом в какой-то мере в стиле, более близком к стилю игры самого Давида Ойстраха. Если слушать их одновременно не в Двойном Концерте Баха, а в небольших пьесах для двух скрипок, то казалось, что манера их игры была очень схожей. Поэтому, если судить по такому репертуару, то фраза одного из американских критиков о том, что «разница в игре обоих Ойстрахов лишь в их возрасте» была оправдана, но только если речь шла лишь о подобном репертуаре. Слушая запись того же Двойного Концерта Баха, сделанную на телевидении в Нью-Йорке в 1963 году в программе «Bell Telephone hour» с дирижёром Дональдом Вуурхиз, сразу слышится фундаментальное различие в характере звука и индивидуальностях скрипачей. Об этом уже говорилось в начале этого очерка.

Так в 1953 году началась мировая карьера молодого скрипача – его выступления на всех континентах земли.

* * *

Весной 1960 года Игорь Ойстрах готовил московскую премьеру Концерта Белы Бартока № 2 с оркестром Московской Филармонии и дирижёром Геннадием Рождественским. Этот Концерт был написан в 1937-38 году и был посвящён другу композитора – скрипачу Золтану Секеи, который и сыграл мировую премьеру в Амстердаме в марте 1939 года. В Москве его собирался играть Иегуди Менухин во время своего первого визита в СССР в декабре 1945 года. Собирался, но не сыграл. Трудно сказать, что тому было причиной, но вероятнее всего отсутствие времени для достаточного количества репетиций нового для московских оркестров сочинения. И вот теперь, через много лет после европейской премьеры Игорь Ойстрах готовил это сочинение для первого исполнения в Москве.

Волею судеб, этим Концертом мне довелось оканчивать Московскую Консерваторию весной того же 1960 года. Помню, что Геннадий Рождественский слушал с партитурой моё исполнение в сопровождении фортепиано в одной из консерваторских аудиторий для прослушивания на кафедре проф. Цыганова. То есть ещё до дипломного экзамена профессора консерватории ознакомились с этим Концертом примерно в середине апреля. Потом Рождественский приходил и на моё открытое выступление в Малом зале Консерватории, и даже на сам дипломный экзамен. Помню его, стоявшим с партитурой в руках на краю амфитеатра Малого зала. А примерно недели за две до дипломного экзамена Цыганов мне неожиданно предложил зайти в класс Д. Ф. Ойстраха и прослушать этот Концерт в исполнении… Игоря Ойстраха!

Я сказал тогда своему профессору, что, пожалуй это не совсем удобно, но он, угадав мои мысли сразу же сообщил, что договорился с ассистентом Д.Ф. – П.А. Бондаренко – о нашем приходе на репетицию Игоря, что самого Д.Ф. в Москве нет, и что всё это не только удобно, но и будет для меня, по его словам «чрезвычайно полезным – посмотреть и послушать – как этот Концерт «выглядит» и звучит со стороны». Игорь окончил аспирантуру Консерватории в 1958 году. Иногда я его встречал в нашей Alma Mater – вероятно он приходил репетировать с кем-то из аккомпаниаторов в классе Д.Ф. Ойстраха. Впрочем, это бывало очень редко. Так как аккомпанемент этого Концерта чрезвычайно труден для пианиста, то в то время его играли лишь два аккомпаниатора – Мария Абрамовна Штерн в классе Цыганова, и Берта Яковлевна Вербицкая в классе Ойстраха.

Так мы с Цыгановым пришли на репетицию Игоря Ойстраха. Он, как это было ему свойственно всегда, приветствовал нас очень сердечно и доброжелательно и началось исполнение – первое для меня живое исполнение этого выдающегося сочинения великого композитора. Играл этот Концерт Игорь совершенно замечательно: ярко ощущая национальный венгерский колорит музыки Бартока, он выявлял исключительно выпукло и совершенно колористические звуковые эффекты, присущие этому сочинению. Весь блеск технических эффектов и возможностей скрипки был так ярко претворён в его игре, что Концерт казался совсем несложным и совершенно понятным.

Вообще говоря, при исполнении любого нового сочинения композитора-современника возникают две проблемы:

1) абсолютно точного, скрупулёзного следования мельчайшим указаниям авторского текста, и;

2) преломление сквозь собственную интерпретацию наиболее впечатляющих внутренних драматических контрастов. При сильной индивидуальности артиста это иногда идёт вразрез со скрупулёзным следованием тексту.

Первое исполнение Концерта Бартока состоялось, как мы знаем, в 1939 году в Амстердаме скрипачом Золтаном Секеи с оркестром Концертгебау под управлением Вилема Менгельберга. Теперь это исполнение можно услышать на «YouTube». Оно действительно поражает удивительно точной иллюстрацией всех указаний композитора, но при этом совершенно неодухотворённой иллюстрацией, и, уж конечно, никак не художественной интерпретацией.

Иными словами, если молодой музыкант впервые услышал бы этот Концерт в исполнении Секеи, то едва бы его увлекла идея взяться за это сочинение с целью его концертного исполнения. Вполне можно быть уверенным в том, что сам композитор был полностью удовлетворён таким подходом к его сочинению. То же самое происходило с Концертом для скрипки с оркестром Стравинского – его любимым исполнителем был Самуил Душкин, который рабски следовал всем мельчайшим указаниям автора. И что же? В результате такого подхода исполнитель был лишён главного – права на собственное выражение мира образов замечательного сочинения. Так же можно быть уверенным в том, что исполнение Концерта Стравинского Мильштейном, Ойстрахом, Менухиным, Стерном и другими мировыми знаменитостями не могло нравиться автору, видевшему своё сочинение, по словам Милынтейна «чем-то раз и навсегда застывшим, наподобие скульптуры».

Игорь Ойстрах, естественно, шёл по собственному пути глубоко личной интерпретации этого волнующего сочинения, соблюдая в целом главные авторские указания, но никогда не приносил им в жертву своего личного видения внутренней сущности музыки Бартока. Мы искренне аплодировали Игорю после окончания исполнения и коротко поговорили о двух самых замечательных записях Концерта, сделанных к тому времени на пластинки – Иегуди Менухина и Исаака Стерна. «Менухин играет, конечно, более возвышенно, Стерн более по-земному, – сказал он, – но оба исполнения замечательны!» Я рассказал тогда Гарику, что уже сыграл первую часть Концерта на открытом концерте студентов класса Цыганова, и вскоре буду играть вторую и третью части, никак не предполагая, что он не укажет на своей афише – «первое исполнение», что было бы вполне естественным. Это был с его стороны не только красивый жест. Он проявил не только тонкость и такт, но и благородное великодушие к своему скромному коллеге. В его благородстве в отношении к своим коллегам можно убедиться, читая его интервью. В одном из них в 2003 году на вопрос английского журналиста Билла Ньюмена были ли его соученики «дружественными конкурентами и соперниками», он ответил просто: «О, они не соперники, они мои наиболее талантливые коллеги!» Достойный пример благородной скромности и высокой оценки своих коллег!

* * *

До 1960 года в жизни Игоря Ойстраха происходило много событий – концерты в разных странах мира, встречи с великими музыкантами. Но в том году произошло событие, сыгравшее в его жизни кардинальную роль, положившее начало новому периоду его жизни – личной и творческой. В том году Игорь женился на пианистке Наталии Зерцаловой, ученице выдающегося советского пианиста Я.В. Флиэра.

Одна из первых семейных фотографий – Игорь Ойстрах и Наталия Зерцалова, начало 1960 годов. Семейный архив

Многие музыкальные писатели, историки скрипичного искусства, среди которых был уже цитируемый здесь Генри Рот, в значительной мере преувеличивали «существование Игоря в тени знаменитого отца». Генри Рот даже сделал такое сравнение: «Представляете себе жизнь юного скрипача, стремящегося сформировать свою собственную музыкальную индивидуальность, если он живёт вместе с Крейслером, Хейфецем – или Ойстрахом!»

С этим можно соглашаться или не соглашаться, но всё же следует отметить, что жизнь и развитие карьеры Игоря Ойстраха со всей очевидностью показали – он часто появлялся в странах Запада, как мы видели, ещё до появления там своего отца – Давида Ойстраха. Так произошло в Англии, Западной Германии, Израиле и ряде других стран. И, следовательно, его оценивала и критика и публика совершенно независимо от наследия великого имени.

Женитьба молодого музыканта стала важнейшей вехой его жизни – теперь он полностью самостоятелен, глава семьи, принявший на себя всю ответственность за собственные решения – жизненные и творческие.

Наталия Зерцалова стала не только «равноценной партнёршей» своего мужа, по словам великого дирижёра Отто Клемперера, но и матерью Валерия Ойстраха – их сына – продолжателя династии Ойстрахов уже в третьем поколении.

Первые прикосновения к скрипке – Валерий Ойстрах с бабушкой, мамой и дедушкой

В то же самое время Игорь продолжал выступать со своим отцом Давидом Ойстрахом в Москве, Амстердаме, Будапеште, Лондоне, Париже, Нью-Йорке… Их нерушимая совместная творческая работа продолжалась до самого 1974 года – безвременной кончины Давида Фёдоровича Ойстраха.

В зале Концертгебау, Амстердам.Семейный архив

Вспомним, что первый выход Игоря на профессиональную эстраду был с отцом в Двойном Концерте Баха в зале Дома учёных в 1947 году. Но и в первый выход на эстраду в качестве дирижёра Давид Ойстрах был тоже с сыном – только теперь уже в качестве его аккомпаниатора. В начале 1960-х годов Давид Ойстрах после полного утверждения своей всемирной артистической репутации, как одного из величайших скрипачей середины века, решил начать осуществление своей мечты – встать наконец за дирижёрский пульт.

Вот короткое воспоминание о самом первом выступлении Давида Ойстраха за дирижёрским пультом, присланное мне из Иерусалима бывшим солистом Большого Симфонического оркестра Радио, одним из лучших в те годы флейтистов Москвы Наумом Зайделем:

Мне довелось играть с Давидом Ойстрахом, в качестве дирижёра, в самом начале его дирижёрской карьеры, а точнее, в самый первый раз его дирижёрского опыта. Для меня это был первый, и одновременно последний раз. Я полагаю, что это произошло в конце 1959 или начале 1960 года, когда главным дирижёром был ещё А. В. Гаук. Неожиданно объявили оркестру, что состоится запись на грампластинку для фирмы «Мелодия». А. В. Гаук придавал этой записи большое значение. Лично мне он сказал: «Оркестр должен проявить себя самым лучшим образом. Вы же понимаете, какой он дирижёр» (Как ошибался А.В. Гаук, не имея представления об Ойстрахе-дирижёре! – А.Ш.). Записывали мы «Испанскую симфонию» Лало с Игорем Ойстрахом. Давид Ойстрах дирижировал очень корректно, не размахивал излишне, как это случается очень часто. Руки располагались на естественной высоте, соответственно уровню звучания. Мне показалось, он стесняется быть эмоциональным, доверяя оркестру. Я чувствовал в атмосфере на сцене почитание, уважение и желание выполнить любую его просьбу…

В этом свидетельстве характерны два качества Ойстраха-дирижёра – его полное владение материалом и мануальными средствами выразительности рук, как видно совершенно ясных для всех участников этой записи, и его индивидуальности артиста, никогда не выходящей за границы строгого вкуса.

Игорь Ойстрах с сыном Валерием – первые уроки на скрипке.

Конец 1960-х. Семейный архив

Записав затем и Концерт Брамса снова с Игорем, в качестве солиста, 17 февраля 1962 года он выступил со своим публичным дирижёрским дебютом в Большом Зале Консерватории – пока ещё, как аккомпаниатор. Естественно, тот концерт остался в нашей памяти и сегодня – не каждый день Давид Ойстрах дебютировал как дирижёр! Надо сказать, что Д.Ф. чувствовал себя в новом амплуа совершенно естественно и непринуждённо. Если кто-то и волновался в тот вечер, так это был Игорь. Впрочем, волнение чувствовалось лишь в Концерте Баха ми-мажор. Концерты Бетховена и Брамса он играл превосходно, равно как и «Интродукцию и Рондо-Каприччиозо» Сен-Санса, исполненную с оркестром на бис. С той поры они выступали вдвоём на многих концертных эстрадах мира, выступали и в дуэтах, когда Д. Ф. играл на альте, а Игорь на скрипке. Как видно из дальнейшей истории жизни и творчества Игоря Ойстраха, «дирижёрская болезнь» поразила и его.

Дирижирует Игорь Ойстрах. Семейный архив

В 1968 году Игорь Ойстрах сам впервые встал за дирижёрский пульт. Сначала это был Ансамбль солистов оркестра Московской Филармонии, которым руководил Валентин Жук. За границей его дирижёрский дебют был в Копенгагене в феврале 1968 года. Очень быстро вырос его симфонический репертуар. Вот что написал он мне о своих дирижёрских выступлениях:

«…С 1968-го по 1995-й я дирижировал «настоящие дирижёрские программы» – ряд Симфоний Гайдна и Моцарта, 6 Бранденбургских концертов Баха. Бетховен – Симфонии №№1-8 (все, кроме Девятой). Брамс – 4 Симфонии, Шуман – 4 Симфонии, ряд Симфоний Шуберта, Чайковского 4, 5, 6, «Ромео и Джульетта», «Франческа да Римини», Вагнер – «Вступление и смерть Изольды», симфоническая поэма «Дон Жуан» Рихарда Штрауса и др. Выступал с симфоническими оркестрами Московской Филармонии, Ленинградской Филармонии, оркестрами Лондона, Берлина, Вены, Брюсселя».

Если писать обо всех концертах Игоря Ойстраха в странах мира, куда его приводила судьба скрипача-концертанта, подкрепляя каждое выступление рецензиями из местных или международных газет и журналов, то вероятно получится внушительная книга-справочник, дающая полное представление о времени, месте и программах его концертов, с приведёнными примерами газетных рецензий. Поэтому ограничимся здесь более скромной задачей – посмотрим лишь немного на некоторые документы – несколько выдержек из рецензий на его скрипичные и дирижёрские выступления и письма самому Игорю и его родителям от величайших музыкантов XX века, которые лучше осветят как артистические, так и человеческие качества скрипача.

Вот небольшие выдержки из рецензий разных лет: «Дрезденер Цайтунг», октябрь 1986 года

ЗАХВАТЫВАЮЩЕЕ ДУХ ВОЛШЕБСТВО МУЗЫКИ С УЧАСТИЕМ ОЙСТРАХОВ

Игорь Ойстрах– имя известное во всём мире… Знаменитого скрипача сопровождал на этот раз младший член семьи Ойстрахов – Валерий, который зарекомендовал себя равноценным партнёром… Стиль Валерия напоминает стиль отца, насколько сравним стиль Игоря и Давида Ойстраха. Школы те же – исполнители, вернее продолжатели – разные. Валерий берётся за исполнение произведений с такой же кажущейся лёгкостью, как его отец, пожалуй, более раскованно и свободно (насколько это словоупотребление возможно при таком уровне исполнения).

В Концерте Моцарта Ля-мажор исполнение Игорем Ойстрахом несло особое вдохновение в певучести игры, элегантности и грациозности звучания. Ойстрах со скрипкой в руках дирижировал Берлинским симфоническим оркестром, сопровождавшим его игру.

Мы услышали живое сомузицирование как в артистическом плане, так и в духе человеческой гармонии.

Затем Игорь оставил скрипку и взял дирижёрскую палочку. Он руководил оркестром, который сопровождал игру третьего в династии скрипачей Ойстрахов – сына Валерия. 26-летний скрипач не только большой талант. Он исполнил Концерт Бруха в стиле и с большой экспрессией, как романтическую сцену без слов. Он сконцентрировался больше на интенсивности и нюансировке игры, чем на традиционных патетических жестах. И если Игорь Ойстрах был встречен бурными аплодисментами, то и Валерий быстро завоевал сердца берлинцев, наградивших его громкими аплодисментами.

В заключение Игорь Ойстрах за дирижёрским пультом Берлинского симфонического оркестра исполнил 5-ю Симфонию Чайковского. И здесь Ойстрах с чувством раскрыл лирическое содержание произведения. Поэтому медленная вторая часть и Вальс прозвучали особенно рельефно. При этом не остались в тени ни конфликтность, ни побеждающий пафос и ритмическая взрывчатость вставок. Это было прекрасное, глубоковолнующее выступление… После этого исполнения гремели овации восторженных слушателей. Исключительное начало для Берлинского Фестиваля!»

Ганс Йорген Шефер

ОЙСТРАХ – ДИРИЖЁР

«Берлинер Цайтунг» 29.09.86

…Мы стали свидетелями выступления музыканта за дирижёрским пультом, который умеет руководить коллективом оркестрантов, владеет музыкальным воплощением концепции произведения. Имея в виду эти его способности, как не вспомнить его отца

Давида Ойстраха, мировая слава которого как дирижёра росла. Исполнение 5-й Симфонии удалось Игорю Ойстраху на одном дыхании. Ему удалось постичь дух этой музыки, её лирико-философское выражение, так же, как и её глубоко русское содержание.

Ганс Петер Мюллер

Таким образом, как и Давид Ойстрах, Игорь зарекомендовал себя серьезным симфоническим дирижёром. И в дирижировании проявлялись главные черты его таланта: чувство стиля, благородство фразы, прекрасное ощущение времени, художественный ритм и цельность формы – словом все необходимые качества, свойственные настоящему дирижёру-интерпретатору.

И вот последний отрывок из рецензии о совместном выступлении Игоря Ойстраха и Наталии Зерцаловой:

Кемптен, «Альгемане Цайтунг» 03.05.88

КОЛДОВСТВО ИГОРЯ ОЙСТРАХА

Игорь Ойстрах – это имя особенно много значит для всех любителей музыки и совершенно заслуженно. Когда он появляется на сцене, вспоминается его легендарный отец, а когда он берёт скрипку и слышишь его безупречную игру, убеждаешься, что он стал скрипачом мирового класса, который войдёт в историю концертного исполнительского мастерства.

Наталия Зерцалова технически безукоризненно исполнила Бетховена, достигнув больших высот и впечатляющего музыкального проникновения.

После антракта наступил час виртуоза Ойстраха. В исполнении пьес Чайковского проявился блеск гениального дарования – полная самоотдача, мелодичное звучание и сверх всего – захватывающее исполнение!

Генрих Венявский сам выдающийся скрипач, сочинял произведения, предъявляющие сверхвысокие требования к технике исполнения и полностью исчерпывающие возможности скрипачей. Все эти данные виртуоза в наибольшей степени присущи Ойстраху. Он, совершенно очевидно, чувствовал себя на сцене тем лучше, чем виртуознее и сложнее были пассажи и двойные ноты…

Фрагменты истории – в письмах

Уильям Примроз.

7 марта 1962 года

Дорогие Давид и Тамара!

Эйлин и я только что вернулись после концерта Игоря здесь в Лос-Анджелесе. У парня есть всё: техника, натуральная красота тона, музыкальность, и в то же время индивидуальность и естественность шарма. Для меня нет ничего большего в моём представлении о настоящем элегантном артисте в наше время. Во всём – это незабываемое впечатление и также для публики, готовой слушать его целую ночь.

Хейфец был за кулисами, чтобы увидеть Игоря. У меня не было возможности сказать ему больше, чем «Хэлло», но я чувствовал, что он был так же впечатлён, как и мы.

Завтра я встречу его в Университете, где он, я и Пятигорский проводим мастер-классы и узнаю его мнение подробнее.

Наши приветы от любящих вас обоих и ещё раз – сердечные поздравления по поводу Игоря. Сердечно ваш Уильям Примроз.

(Уильям Примроз в эти годы был прославленным первым альтистом мира. Он постоянно выступал в ансамблях с Хейфецем и Пятигорским. – А. Ш.)

* * *

EZ Ефрем Цимбалист (письмо написано по-русски) 2 февраля 1962 года

Дорогой Давид! Вчера я наслаждался игрой твоего сына. Он меня и всех нас поразил своей чудной игрой, а на эстраде он выглядел как «Apollo». Я с ним говорил после концерта и какой он прелестный и хороший! Тамару Ивановну и тебя (Бабушку и Дедушку) сердечно поздравляю и крепко целую. Твой Ефрем.

(Ефрем Аронович Цимбалист (1889-1985) – всемирно известный российский и американский скрипач, педагог, композитор – А. Ш.)

Буклет, выпущенный агентством Сола Юрока к первым гастролям в Америке Игоря Ойстраха. 1962 год

* * *

Игорю Ойстраху. Карнеги Холл. 4 февраля 1962 г.

Дорогой Игорь;

Добро пожаловать в Карнеги Холл!

Как бы я хотел быть с вами сегодня вечером, но я сейчас на гастролях и в данный момент в Нью-Орлеане. Ни пуха ни пера!

Сердечно Айзек Isaac Stern

(4 февраля 1962 года состоялся дебют Игоря Ойстраха в прославленном зале Нью-Йорка Карнеги Холл с оркестром «Симфония в эфире» и дирижёром Альфредом Валленштейном [легендарные времена! Валленштейн был многолетним партнёром выступлений и записей Яши Хейфеца!]. В программе был Концерт для скрипки с оркестром Бетховена, а весь концерт был посвящён памяти величайшего скрипача XX века Фрица Крейслера, умершего за три дня до дебюта Игоря Ойстраха в Нью-Йорке. Сам же американский дебют состоялся в Филадельфии 1 февраля. Критик назвал Игоря Ойстраха гениальным скрипачом, и импресарио Сол Юрок немедленно поместил эти слова на обложке буклета к его концертам. – А. Ш.)

Февраль 1993 г. от Иегуди Менухина Игорю Ойстраху

Очень дорогой Игорь!

Я был глубоко тронут, прочитав ваши добрые слова в «Сандэй Таймс» от 24 января, которые напомнили мне моменты, перенесшие нас вместе с вашим замечательным отцом, которого я очень любил. Вы очень щедры и я ценю ваши чувства и манеру их выражения. Я бы хотел быть в Лондоне 13 февраля, но в это время я буду в поездке с Филармония Хунгарика, начинающейся в Берлине, потом следует Москва, С-Петербург, включая Будапешт и Вильнюс. Таким образом, я не возвращусь даже к 26 февраля ко времени вашего концерта в Куинн Элизабет Холле. Вы знаете, как я вам предан и каким поклонником вас я остаюсь. С любовью к вам и Наташе. Ко мне присоединяется Диана.

Иегуди

* * *

ТЕЛЕГРАММА Иегуди Менухина в Москву Игорю Ойстраху после фестиваля в Гштааде (Швейцария)

Наши благодарности за приезд и восхитительные выступления, пленившие сердца публики. Мы были счастливы видеть вас обоих. С благополучным возвращением домой. С любовью Иегуди Менухин.

* * *

29 июня 1968 г. Бат. Иегуди Менухин —

Давиду и Тамаре Ойстрах

Дорогие добрые друзья Давид и Тамара!

Мы все просто влюблены в Игоря – он играл здесь как ангел и как дьявол, и он есть ангел. Ваши дети – оба – дали нам замечательный концерт. Игорь играл Хиндемита фантастически. Мы думаем о вас с любовью и желанием видеть вас.

Ваш Егуди и Даяна (последние слова по-русски). (Уже упоминавшийся здесь историк скрипичного искусства Генри Рот назвал запись Игорем Ойстрахом пьесы Хиндемита «Kammermusik № 4» «величайшей, продемонстрировавшей абсолютную техническую свободу и готовность встретить все наиболее жёсткие антискрипичные трудности музыки XX века» – А. Ш.)

* * *

АССОЦИАЦИЯ ЗИНО ФРАНЧЕСКАТТИ

Вице Перзидент Иоланда Франческатти

La CIOTAT 12 октября 1991 года

Дорогой Игорь,

Я не могу вам сказать, как счастливы мы были видеть вас с нами на скрипичном Фестивале Зино Франческатти. Ваш роскошный концерт было удовольствием слышать и это прекрасная почесть памяти Зино Франческатти.

Он сам был бы счастлив слышать вас!

Пожалуйста, передайте мои поздравления вашей жене – замечательной артистке, уверенной рукой поддержавшей ваш успех. Большое, большое спасибо.

С любовью приветствую вас – Иоланда Франческатти[11]

* * *

ИЗРАИЛЬ

Вот что было написано в буклете к концерту Игоря Ойстраха в Израиле 8 декабря 1962 года:

В этом году мы имели возможность слышать одного из величайших пианистов мира – Якова Флиэра.

А теперь мы имеем честь представить вам Мистера Игоря Ойстраха, молодого скрипача, который уже достиг высочайшего положения в мире скрипичного искусства в своём собственном праве (как оказалось теперь, те же самые слова об искусстве Игоря Ойстраха, которые были в моей статье «Феномен посмертной славы– к 100-летию Давида Ойстраха», опубликованной в 2007 г. в Альманахе «Еврейская старина» №5 (52), впервые появились в Израиле 46 лет тому назад! Это лишний раз подчёркивает значение искусства Игоря Ойстраха, как такового – А. Ш.).

* * *

Д. ШОСТАКОВИЧ – ИГОРЮ ОЙСТРАХУ

28 II 1968 Москва

Дорогой Игорь!

Горячо поздравляю Вас с присвоением звания Заслуженного артиста. Будьте всегда здоровы и счастливы. Много-много лет радуйте любителей музыки своим искусством. Крепко жму руку. Ваш Д. Шостакович

* * *

Д. ШОСТАКОВИЧ – ИГОРЮ ОЙСТРАХУ

9.03.1968

Дорогой Игорь!

Я очень жалею, что не смог выехать в Горький, и ещё раз получить большую радость от Вашего исполнения моего Концерта.

Ирина и я шлём Вам и всей Вашей семье наши самые добрые пожелания.

Ваш Д. Шостакович

* * *

ФЕСТИВАЛЬ ПАБЛО КАЗАЛЬСА

17 августа 1964 г.

Prades – France

Дорогой Мр. Ойстрах,

Снова я хотел бы сказать вам, как счастливы мы были видеть вас здесь в Праде, услышать ваши чудесные выступления и играть с вами вместе. Это было действительно удовольствием, которое я буду всегда помнить.

Я также очень рад иметь записи, которые вы мне любезно подарили, а также Сонаты Бетховена в исполнении Ростроповича и Рихтера, которые я только что получил.

Пожалуйста, передайте мои тёплые пожелания и сердечный привет вашему отцу. Концерты с ним остаются живыми в моей памяти.

С любовью и надеждой видеть вас вскоре здесь снова. И с лучшими пожеланиями от моей жены.

Пабло Казальс

Пабло Казальс с Игорем Ойстрахом и Наталией Зерцаловой на Фестивале Казальса в Праде (Франция) 1964 год

* * *

ПАБЛО КАЗАЛЬС 4 января 1965 года

Janturse 6 Puerto Rico

Дорогой Игорь,

Большое спасибо за ваше тёплое письмо и добрые пожелания к моему дню рождения. Я искренне ценю ваше внимание.

Я слышал многие отзывы о вашем замечательном туре в США с вашими родителями и Миссис Ойстрах. Мои сердечные поздравления всем вам.

Я ожидаю вашего приезда в следующем июне Все мои лучшие пожелания всей вашей семье к Новому Году, думая с теплотой о вас Сердечно Пабло Казальс

Казальс открыл нам с Наташей новые горизонты в музыке. В Праде мы играли с Пабло Казальсом Трио Бетховена Archduke. Сам Казальс восторгался её игрой» – писал в недавнем письме Игорь Ойстрах.

(Действительно, теплота писем Казальса ясно говорит о его исключительной оценке искусства молодых музыкантов. Известный своей необычайной строгостью суждений об исполнительском искусстве и исполнителях, игравший с самыми прославленными пианистами и скрипачами мира, Пабло Казальс никогда не был склонен с излишним комплиментам. Поэтому его оценка выступлений Игоря Ойстраха и Наталии Зерцаловой особенно значима и ценна. – А. Ш.)

* * *

В заключение, пожалуй, немаловажно привести слова Игоря Ойстраха на вопрос автора очерка, какие самые главные влияния он испытал в своём становлении и на пути к вершинам исполнительского творчества. Вот его ответ:

О влиянии на него, как скрипача и музыканта: «Кроме отца – Менухин. Его гастроли в СССР в 1945 году потрясли меня и стали поворотным пунктом в моём развитии. Впоследствии я много выступал с ним. Его исключительно тёплое отношение ко мне видно в его письмах.

Хейфец оказал мне огромную честь, дважды посетив мои концерты в Лос-Анджелесе. Я всю жизнь – был и есть – потрясённый его гениальной игрой. Я был счастлив знакомству с Риччи, Францескатти, Стерном, Шерингом, Муттер, Гендель, Коганом, Перельманом. А самый памятный для меня концерт был с отцом 28 сентября 1963 года в Ройял Альберт Холле в Лондоне. Мы играли «Симфонию Концертата» Моцарта – я на скрипке, отец на альте. Дирижировал Сэр Иегуди Менухин»

Результаты «похищения» сыновей

Вернёмся ненадолго «немного» назад – на 50 лет. Матери наших соучеников в Центральной музыкальной школе были полностью поглощены делами своих детей. Без этого славного отряда родительниц ЦМШ история музыкального исполнительства во многом была бы другой. Матери Лазаря Бермана, Нины Бейлиной, Володи Ашкенази, Виктора Данченко, и многих других, не только работали, поддерживая жизнь семьи, но и проводили много времени в самой школе, зорко следя за всеми деталями занятий своих детей.

При таком положении вещей, их опека длилась все десять лет обучения в школе. Дети выросли. В 18 лет, окончив школу, они становились студентами Консерватории. Но и матерям и отцам продолжало казаться, что их дети, всё ещё дети и что они остро нуждаются в их опеке ежедневно и ежечасно. Они, эти преданные родители, несмотря на свою занятость, по-прежнему посещали все выступления своих детей – теперь уже в Малом зале Консерватории и им по-прежнему казалось, что и теперь их дети – уже вполне выросшие сыновья – даже и сейчас не могут сделать и шагу без предварительного обсуждения с родителями, без открытых обсуждений всех жизненных перипетий, словом, большинство родителей продолжало изо всех сил по-прежнему «опекать» своих весьма великовозрастных детей. Но наступала всё же пора самостоятельной жизни их чад. И тут, не побоимся этого сказать, в большинстве таких семей самых любвеобильных родителей назревала трагедия – увлечения их сыновьями какими бы то ни было девицами воспринималось в таких семьях, как попытка возмутительной «кражи» их детей из родного дома. Конечно, вслух этого не говорилось, но ситуация было удивительно похожей во всех мне известных семьях моих соучеников.

Интересно, что даже и теперь, в наши дни XXI века, мать одного известного музыканта как-то во всеуслышание сказала: «Я ненавижу будущую жену моего сына!» Хотя и жены-то никакой нет, да и быть не может при таком положении вещей, но всё равно, страх перед «кражей» её уже почти 40-летнего «дитя» какой-то посторонней женщиной, совершенно парализует волю её сына, да и ей самой не приносит ничего кроме страха.

К выходу замуж дочерей – наших соучениц, как мне казалось, их родители относились спокойней, чем родители сыновей. Конечно, было желательно, чтобы будущий муж был бы относительно «ровней», так сказать «социально равным» их собственному семейству, но всё же это как-то сглаживалось и сам факт выхода замуж дочери воспринимался родителями не так трагически, как потенциально возможная женитьба сына. Иногда это становилось «ночным кошмаром» родителей, начинавших денно и нощно просить судьбу пронести мимо эту опасность – хоть бы на этот раз!

Многим сегодня такая картина покажется преувеличенной и неестественной, но читатель может поверить, что именно такая атмосфера и образ мыслей господствовали в большинстве семей, посвятивших больше десяти лет ежедневных усилий в борьбе за успехи своих сыновей. По-человечески это понятно – в сердце матерей возникала пустота после ухода из семьи её единственного сына – а в большинстве таких семей мы были единственными сыновьями.

Я бы не хотел строить каких-либо предположений насчёт ситуации в семье Игоря Ойстраха, но в то же время далёк от мысли, что их семья была исключением в этом жизненном вопросе. Почти наверное, что будущую претендентку в семье с единственным сыном ожидали с таким же страхом, как и в любых других похожих семьях.

Страх «потерять» сына был, конечно эгоистическим – ведь так хотелось, чтобы существующее положение вещей было бы вечным! И сын с родителями, в родном доме, в безопасности! Так трудно было смириться с фактом, что сын вырос, стал взрослым человеком, более того – уже известным и даже всемирно известным артистом, но всё ещё казавшийся родителям пятнадцатилетним подростком. А в Игоря Ойстраха влюблялись ещё в ЦМШ первые красавицы школы – обаятельный, красивый юноша, вежливый, хорошо воспитанный. Правда всё это было безответным – всё своё внимание и время он уделял скрипке и музыке.

Не знаю, как восприняли родители Игоря Ойстраха объявление о женитьбе, но в его жизни это стало поворотным пунктом к полной самостоятельности не только человеческой, но и творческой, артистической.

Его женой, как уже говорилось выше, стала пианистка Наталия Зерцалова, обладавшая невероятной трудоспособностью и ответственностью за свою профессиональную карьеру. Выйдя замуж за Игоря Ойстраха в 1960 году, она стала его многолетним партнёром по ансамблю, который был отмечен не только критиками многих стран мира, но и дал, пожалуй, самый значительный в жизни обоих музыкантов творческий результат – запись десяти Сонат для фортепиано и скрипки Бетховена.

Как известно мерилом истинного музыканта-интерпретатора – дирижёра и пианиста – является именно исполнение Симфоний и Сонат Бетховена. Сочинений для скрипки, написанных Бетховеном не так много, как для фортепиано или симфонического оркестра, но исполнение скрипачом Концерта для скрипки Бетховена и его десяти Сонат – также мерило таланта исполнителя и его значения как музыканта-интерпретатора. Можно сказать, что они, наряду с Шестью сонатами и партитами для скрипки соло Баха есть Библия скрипача.

С дирижёром Отто Клемперером. Семейный архив

Как уже говорилось, Игорю Ойстраху выпала редкая удача – он был единственным советским скрипачом, выступившим с Концертом Бетховена с величайшим в XX веке интерпретатором музыки Бетховена – дирижёром Отто Клемперером.

И вот, спустя несколько лет Игорь Ойстрах и Наталия Зерцалова заканчивают записи всех десяти Сонат Бетховена. Когда Клемперер получил в подарок эти пластинки, он написал Игорю Ойстраху нижеследующее письмо:

Otto Klemperer July 24-th 1971

Switzerland

Dufourstr. 104 8008 Zuerich

Дорогой Игорь Ойстрах,

Спасибо большое за ваш замечательный подарок. Я прослушал в эти дни с огромным вниманием следующие три Сонаты: в До-миноре, «Весеннюю» и «Крейцерову».

Я знаю, вы хотите «критики», – но её нет. Ваша интерпретация прекрасна и очень подлинна, и полностью убедительна для меня.

Я поздравляю вас и не менее вашу жену, которую я нахожу абсолютно равным партнёром.

Некоторое время назад я слушал исполнение 7-й Симфонии Бетховена, которое было таким плохим – всё слишком быстро, – что ваша запись была для меня хорошим лекарством.

Я надеюсь этим летом найти время прослушать все Сонаты. Я надеюсь видеть вас снова в скором времени.

Моя дочь и я шлём вам, вашей жене и вашим родителям наши самые тёплые пожелания. Ваш искренне

Клемперер

С Отто Клемперером во время репетиций Концерта Бетховена. Семейный архив

Не знаю, многие ли музыканты в своей жизни получали такие письма от Клемперера. Это письмо свидетельствует об исключительном творческом достижении артистов – результате совместного вдохновенного труда. И это лучшее подтверждение правильности жизненного выбора обоих партнёров – редкий случай в истории исполнительства, когда союз мужа и жены даёт такие результаты в творчестве.

Запись исполнения всех Сонат для ф-но и скрипки Бетховена явилось не только личным успехом этого дуэта, но и значительным художественным событием: Наталия Зерцалова и Игорь Ойстрах за эту работы были удостоены почётного членства Бетховенского общества в Бонне, а за запись всех Сонат для скрипки и фортепиано Моцарта – премии Венского общества «Wiener Flptenuhr». Оба они почётные члены обществ Мендельсона и Шумана в Лейпциге. Вот отрывок из письма Игоря Ойстраха автору очерка 5 сентября 2010 г. Здесь он написал несколько слов о своей жене, Наталии Зерцаловой, как о партнёре-ансамблисте и солисте:

С Иегуди Менухиным мы играли в Швейцарии и Англии Трио-сонату Баха. Среди её венских поклонников были пианист Вильгельм Кемпф и дирижёр Йозеф Криппс. В моём дирижёрском концерте в Брюсселе Наташа играла с большим успехом 4-й Концерт Бетховена. Теперь ты знаешь почти всё о нашей совместной работе. Ну, и кроме всего, она мама третьего поколения «скрипичной династии Ойстрахов – Валерия.

В 2010 году на Рождество исполнилось 50 лет их совместного союза – жизненного и творческого. Наверное правда, что «браки заключаются на Небесах».

Игорь Ойстрах и Наталия Зерцалова – дуэт, которому более 50 лет

* * *

Если вспомнить слова историка скрипичного исполнительства Генри Рота, приведенные в начале этого очерка о том, что «В послепаганиниевскую эру Ойстрахи были первым примером скрипачей – отца и сына» то сегодня мы должны добавить к этому и внука, Валерия Ойстраха, также «достигшего карьеры солиста международного уровня». Его судьба скрипача чем-то напоминала историю его отца – Игоря Ойстраха.

Семейное трио

Несомненно талантливый и одарённый в своей «скрипичности», Валерий, как и его отец, в раннем школьном возрасте не относился слишком серьёзно к своим занятиям в Центральной музыкальной школе. Его первым педагогом был Б.В.Беленький, по собственному признанию не слишком любивший заниматься с детьми. Затем Валерий занимался в классе выдающегося педагога Феликса Андриевского (ныне профессор Королевского музыкального колледжа в

Лондоне), сделал под его руководством значительные успехи, но… через год Андриевский эмигрировал в Израиль. После его отъезда Валерий занимался в классе замечательного педагога В.П. Бронина – бывшего аспиранта Д. Ойстраха, впоследствии педагога Московской Консерватории. Бронин исключительно успешно занимался с более старшими учениками, но к детям предъявлял столь взрослые требования, что часто они теряли веру в себя. Так после этих трёх педагогов, Валерий попал в класс к Светлане Безродной (Левиной) (сегодня она руководитель и дирижёр московского Камерного оркестра «Вивальди») – педагога, сыгравшего в судьбе Валерия роль Столярского, который вывел в своё время Игоря Ойстраха на путь серьёзных занятий и будущих успехов. «Она дала Валерию вдохновение и веру в себя» – говорит Игорь Ойстрах. Прекрасный пример важности психологического и эмоционального воздействия на душевные качества юного скрипача. С этого момента Валерий Ойстрах стал заниматься серьёзно, относясь к своей будущей профессии как к делу своей жизни – в третьем поколении династии Ойстрахов. Окончив Институт им. Гнесиных по классу Халиды Ахтямовой – бывшей ученицы своего деда Давида Ойстраха, Валерий работал некоторое время солистом Москонцерта. Он часто выступал со своими родителями в различных ансамблях. А дальше, как вспоминает Игорь Ойстрах:

«Ему всё же нужно было усовершенствоваться у выдающегося педагога. Таким стал мой ученик Захар Брон, воспитавший Репина и Венгерова. Он тогда начал преподавать в Любеке (Германия). Мы отправили Валерия к Брону. Навещали его. Играли вместе концерты в разных странах.

Валерий Ойстрах —профессор Королевской Консерватории в Брюсселе

В это время я получил приглашение преподавать в Royal Conservatory в Брюсселе. Это было интересно и близко от Валерия. В конце концов нас пригласили обоих преподавать, где мы и начали в 1996 году».

Все поколения – снова в Брюсселе

Иногда бывает, что в одном времени, или месте как-то странно сплетаются судьбы людей, перекликаются эпохи, и рождаются величайшие достижения искусств – исполнительских, изобразительных, поэзии, музыки, архитектуры. С Брюсселем связан первый мировой триумф одного их крупнейших артистов XX века – Давида Ойстраха.

А теперь с этим городом связаны уже три поколения семьи Ойстрахов – здесь живут и работают Игорь Ойстрах со своей женой Наталией Зерцаловой, бессменной партнёршей по совместному ансамблю уже в течение 50-и лет. Здесь же живёт и их сын Валерий, профессор Королевской Консерватории, солист и ансамблист. Многие его студенты завоевали почётные призы на международных конкурсах, в том числе и на Конкурсе им. Королевы Елизаветы в Брюсселе. Его запись Концерта для скрипки с оркестром Брамса удостоилась исключительно высокой оценки Руджиеро Риччи, по мнению которого эта интерпретация и подход к музыке Брамса ближе всего к «интерпретационному подходу Фрица Крейслера, чем к кому бы то ни было ещё».

Недавно вышедший альбом с записями всех Сонат и Партит И.С. Баха для скрипки соло (Musicom Schultz GbR, Germany) представляет нам музыканта огромного интеллекта, высочайшей культуры интерпретации, скрипача владеющего всеми выразительными возможностями скрипичного тона, и прежде всего – поразительного владения piano, столь редко встречающегося у современных исполнителей. Его скрипка воспроизводит самые затаённые звуки серебряных труб органа – великого инструмента, на котором творил Бах. Как уже говорилось выше – мерилом скрипача-концертанта является исполнение Шести Сонат и Партит Баха для скрипки соло – «Библии скрипача». Этот альбом – восхитительное «путешествие в страну Баха».

Обложка альбома, вышедшего недавно с двумя CD с записью Валерия Ойстраха Шести Сонат и Партит для скрипки соло

Валерий Ойстрах продолжает славную традицию семьи. Он совершенно самостоятельный выдающийся музыкант, никогда не копировавший отца или деда. Но он так же предан своему инструменту, музыке и тем идеалам исполнительского искусства, которым посвятили жизнь его дед и его родители. В исполнительском искусстве – их кровная, нерасторжимая связь.

Закончим этот очерк о вечной связи отцов и сыновей второй частью песни Жака Бреля:

Дети любви

Иль интриг без затей —

Каждый – волшебник,

Поэт, чародей.

Сын незнакомца

И внук твой, талант,

Каждый – художник,

Поэт, музыкант.

Им – облака,

И очаг, и зола,

Каждому сердце дано

И крыла.

Терем, лачуга,

Под небом ложись —

Каждому царство назначено —

Жизнь.

Цезарь отец

Или нищий с сумой —

Каждый – твой сын

Даже кровью самой.

Автор выражает глубокую благодарность Юлии Боский за первый перевод на русский стихов Жака Бреля и профессору Борису Кушнеру – за поэтическую версию песни Бреля.

Большая благодарность Игорю и Валерию Ойстрахам за бесценную помощь в знакомстве с семейным фотоархивом, а также рецензиями, письмами и другими документами, без которых написание этой статьи было бы невозможны.

7. Игорь Ойстрах рассказывает. Моменты жизни в фотографиях

Недавно я получил письмо от Игоря Ойстраха. В период подготовки большой статьи к его 80-летию мы с ним активно переписывались, многократно говорили по телефону. В последнем письме он прислал мне много уникальных фотографий. В конце письма он написал: «Чтобы тебя немного развлечь, я не поленился вытащить из рамок все самые дорогие мне фото с автографами и посвящениями, висящие на стенках и сделать тебе копии. Поскольку многие фото нуждаются в комментариях, я написал их на обороте этих фото. Сердечный привет тебе и жене от нашего семейства! Твой Гарик. 18.6.2011».

Давид Ойстрах меняет струны на своём Страдивари «Марсик»

Эти фотографии с комментариями[12] Игоря Ойстраха показались мне настолько интересными, что сразу же появилась мысль познакомить читателей – любителей музыки с этими фото и комментариями к ним. Уверен, что это будет интересно всем, кто любит музыку и ценит исполнительское искусство.

Игорь Ойстрах примерно в возрасте 6 лет с отцом. Приблизительно 1937 год.

Комментарий Игоря Ойстраха:

«Это мои первые скрипичные шаги – в надёжных папиных руках».

Ойстрахи в гостях у Королевы Елизаветы Бельгийской, основательницы Международных Конкурсов скрипачей и пианистов им. Королевы Елизаветы в Брюсселе

Комментарий Игоря Ойстраха:

«Мы с папой в гостях у Королевы Елизаветы 7-го марта 1961 года. Второй слева – преподаватель русского языка Королевы Елизаветы Дмитрий Владимирович Гольде».

Автограф Королевы Елизаветы Игорю Ойстраху

«Результат занятий русским языком Её Величества Королевы Елизаветы. Надпись понятна по прочтении предыдущего комментария к фото. Думаю, что имеется в виду “На память о вечере 7-го марта 1961 года. Сердечная Елизавета”. Написано, по-видимому, с помощью учителя и почти совершенно».

Великий испанский виолончелист и дирижёр Пабло Казальс подписал Игорю Ойстраху:«Игорю Ойстраху, музыканту, которого я люблю с нежностью и с наилучшими пожеланиями на добрую память о нашем совместном музицировании на Фестивале 1964 года в Праде. Пабло Казальс»

Комментарий Игоря Ойстраха:

«Это фото, подаренное мне Казальсом во время нашей первой встречи в 1964 году. Жена Казальса, которая была на 60 лет моложе его – Мартита – спросила меня, хочу ли я (в 1965-м году) получить новое фото? Я поделикатничал – не хотел его беспокоить. Однако я мог получить ещё фото с надписью по-английски».

Пабло Казальс – Наталии Зерцаловой: «Наталии Зерцаловой с уважением и воспоминанием о её чудесной игре на Фестивале в Праде, 1965 г.»

Комментарий Игоря Ойстраха:

«Это самое дорогое для Наташи посвящение Казальса. Играли Трио Бетховена “Archduce” B-Dur. Помню, что когда она чудесно, красиво играла вступление во 2-й части Adagio – Казальс просто стонал… “Beautiful!” Это был Фестиваль в Prades 1965 года и мой 2-й визит. Первый визит и участие в Фестивале был в 1964 году без Наташи. Играли тогда с Казальсом и Мечиславом Хоржовским Трио Шуберта Es – Dur. Хоржов-ский по-моему играл до 103 лет! Молодец. Он был близким другом Казальса, но мне кажется, что он не был выдающимся пианистом. Sorry!»

Диплом Почётного члена общества им. Генриха Венявского в Познани. Игорь Ойстрах был награждён этим дипломом в честь 50-летия со дня Конкурса 1952 года, на котором Игорь Ойстрах завоевал Первую премию

«2002 год. 50-летие Конкурса им. Венявского (моего – 1952 года). В Познани я играл на этом юбилее концерт Моцарта».

Открытие мемориальной Комнаты-кабинета Давида Ойстраха в Музее музыкальной культуры им. Глинки в Москве. 1992 год. На снимке:М. Ростропович, Н. Зерцалова, И. Ойстрах

Комментарий Игоря Ойстраха:

«Это – открытие Мемориального кабинета Давида Ойстраха в Государственном центральном музее музыкальной культуры им. Глинки в 1992-м году. С 1974 года – кончины моего папы, я просил дирекцию музея

открыть Мемориальный кабинет в музее, которому мы с мамой подарили завещанную папе Королевой Елизаветой скрипку А. Страдивари, на которой она сама играла, а также рояль, письменный стол, архив, ордена и т. д. Однако, в течение 18 лет мне отвечали, что нет свободной комнаты. Я бесконечно благодарен Славе Ростроповичу за то, что он своим огромным авторитетом и мощной энергией пробил этот вопрос – моментально нашлась комната! Он прилетел в Москву, и мы встретились на открытии».

«Император скрипки» Яша Хейфец – Игорю Ойстраху

Одна из редчайших фотографий Хейфеца, подписанных по-русски: «Игорю Ойстрах – на добрую память и с тёплым приветом».

Вероятно, Хейфец перепутал дату. Должен быть 1962 г.

Комментарий Игоря Ойстраха:

«В моей жизни на меня, как скрипача оказали огромное влияние три скрипача:

1. Давид Ойстрах. Конечно, мой папа, изумительную игру которого я слушал, находясь рядом с ним с 5-летнего возраста (когда бабушка привезла меня в Москву из Одессы). Я не пропускал ни одной репетиции Трио с Обориным и Кнушевицким, с гордостью переворачивая страницы Льву Николаевичу (Оборину. – А. Ш.).

Разумеется, я не пропускал ни одного концерта папы. Даже в ранние годы. Он мудро направлял мои занятия. С 1949 по 1958-й я был его студентом и аспирантом в Московской Консерватории, и он был ко мне более требовательным, чем ко всем остальным. Со времени моего дебюта в 1947-м с папой (Двойной Концерт Баха) и до нашего последнего совместного выступления в 1974 году мы играли во всём мире – это были мои Университеты!

2. Лет в 12 я впервые услышал по радио фантастическую игру – Сарасате «Интродукция и тарантелла». Я открыл рот и потерял дар речи. Папа был рядом, засмеялся и сказал: «Что, нравится?» Это был Хейфец. Впоследствии меня поражали все его записи.

В 1962 году на приёме после моего дебюта в Карнеги Холл ко мне подошла женщина и на чистом русском поздравила и спросила, буду ли я играть в Лос-Анджелесе? Я сказал: «Да, через три месяца». Она сказала: «Я посоветую брату посетить ваш концерт». Я: «Он музыкант?» Она: «Он – Яша Хейфец».

В течение 3-х месяцев все убеждали меня, что Хейфец никогда не ходит на концерты молодых скрипачей. Однако, он пришёл на мой концерт и появился за кулисами по окончании программы. Я от смущения сказал: «А я надеялся, что вы не придёте!» (Ещё в антракте Пётр Меренблюм[13] сказал: «Я сижу с Яшей и он восторгается!»).

Через пару дней Хейфец снова пришёл на мой концерт (это был симфонический концерт с Зубином Мета) и подарил мне это фото. Я представил ему Наташу – жену и партнёра, сказав «Мы вместе играем». Он грустно ответил: «Значит, вместе мучаетесь».

3. Третий великий артист, оказавший на меня влияние – Иегуди Менухин».

1945 – окончание войны, счастье – я делаю успехи на скрипке.

Менухин – друг отца – репетирует у нас дома. Его неповторимая индивидуальность совершила переворот в моей душе – я решил стать скрипачом!

В гостях у Чарли Чаплина. Надпись на фото:То Igor Oistrakh. Thank you Master for memorable evening.Charles Chaplin. «Спасибо вам Мастер (Маэстро?) за памятный вечер». Чарльз Чаплин

Комментарий Игоря Ойстраха:

«8-го сентября 1954 года я играл в Монтрё с дирижёром Паулем Клётцки Концерт Бетховена. В публике – Чарли ЧАПЛИН. После концерта мне передали его приглашение на ужин к нему домой в Vevey – рядом, около 3-х километров от Монтрё, причём с аккомпаниатором (тогда это была Инна Владимировна Коллегорская – постоянный аккомпаниатор в классе отца, с которой я играл в Консерватории и на Конкурсе им. Венявского в 1952-м году).

Я сидел на ужине рядом с Чаплиным – кумиром всего моего детства, а напротив – Инна Владимировна. Ей, как даме, подавали первой. Подали круглый пирог (вроде пиццы) на стеклянном блюде с высоким бортиком.

Она старалась сбоку горизонтально отрезать кусочек, но её нож наталкивался на стеклянный бортик. Она смутилась. Чаплин не стал помогать, а был в восторге, т. к. это была для него идея комического эпизода.

Потом он, как скрипач[14], попросил меня поиграть ему и мы с Инной Владимировной сыграли ему целую сольную программу в течение полуночи. Он экспансивно реагировал, хваля меня за “enormous vitality”».

Давид Ойстрах с внуком Валерием на Даче. Сходня, середина 1960-х.

Комментарий Игоря Ойстраха:

«Это моё лучшее и любимое фото (я в роли фотографа). Счастливые минуты отдыха дедушки и внука в стоге сена на Сходне».

Игорь Ойстрах. Наталия Зерцалова, сын Валерий и член семьи – немецкая овчарка Тарзан.Москва. Начало 70-х.

Комментарий Игоря Ойстраха:

«Наша семья с Валериком в его «пистолетном» возрасте и нашим общим любимцем, которого мы с Наташей купили в Гамбурге. Так что он “чистокровный немец” по паспорту: “Marcus von Sondenberg”, но мы его звали Тарзаном или Тарзашей. Он прожил с нами свой собачий век – 13 лет и был, как и все собаки – умнейшим в семье!

Он спал у Наташи под роялем. Когда она играла Баха, Моцарта, Бетховена, Чайковского, он наслаждался музыкой под роялем. А когда начинала учить Бартока, Хиндемита и т. д. Тарзаша вздыхал и демонстративно уходил в другую комнату».

Семейное трио. Середина 1970-х

Комментарий Игоря Ойстраха:

«С 1976 года Валерик присоединился к нашим гастролям. Мы переиграли дуэты, трио-сонаты Вивальди, Баха, Моцарта, дуэты Венявского, Сарасате и т. д. Это – счастливейший момент полного семейного согласия после одного из концертов.

В эти же годы Валерик был призван в Армию! К счастью он не был послан в Афганистан, а был зачислен в оркестр Ансамбля песни и пляски Московского военного округа под руководством В.П. Гордеева. В это время состоялся Всероссийский Конкурс скрипачей в Казани, и Гордеев любезно разрешил Валерику поехать в Казань и принять участие в Конкурсе. В программе были трудные вещи, включая Каприсы Паганини. Валерик готовил труднейший Каприс № 4. Председателем жюри был Борис Гутников. Гордеев дал приказ – “получить 1-ю премию”!

Когда объявили “Солист Ансамбля песни и пляски МВО Валерий Ойстрах” в публике был смешок. Но, когда он блестяще исполнил всю программу, включая Каприс №4 Паганини и получил Первую премию – смешков больше не было. Боря Гутников и член жюри Игорь Фролов говорили, что Валерий играл замечательно!

Извини за обилие восклицательных знаков, но что поделаешь – такова жизнь!»

Иегуди Менухин, Игорь Ойстрах и Валерий Ойстрах – после концерта памяти Давида Ойстраха в Зале им. Чайковского, Москва, 1987 год.

Комментарий Игоря Ойстраха:

«В 1987 году Иегуди Менухин пригласил нас с Валерием принять участие в его концерте в Москве в Зале им. Чайковского, посвящённом памяти Давида Ойстраха. Мы играли Концерт для трёх скрипок Баха. Дирижировал Менухин. По окончании концерта Менухин поздравляет и как бы напутствует Валерия – младшего из династии Ойстрахов».

Руджиеро Риччи[15] – Игорю Ойстраху:

«Игорю Ойстраху – другому великому Ойстраху. Руджиеро Риччи, 3.8.97»

Комментарий Игоря Ойстраха:

«Риччи я помню со времён его дебюта в Москве в Большом зале Консерватории, он играл с очаровательным аккомпаниатором – молоденькой Мартой Аргерих, и сыграл тогда не менее десяти “бисов”. В последние годы мы с Валериком часто с ним встречались в Зальцбурге. На мой взгляд у него есть три качества:

1) Он серьёзный, прекрасный музыкант.

2) Он сверхъестественный, непревзойдённый виртуоз!

3) Он просто милейший, очаровательный человек. По-моему этих качеств совершенно достаточно, чтобы глубоко уважать и любить его.

Величайший исполнитель сочинений Бетховена в XX веке Отто Клемперер – Игорю Ойстраху:«Игорю Ойстраху – великому сыну великого отца.С глубоким уважением Отто Клемперер,Вена, Май 1969 года

Комментарий Игоря Ойстраха:

«Услышав моего Брамса в Вене, Клемперер пригласил меня сыграть Концерт Бетховена в Лондоне. Спросил: “Какие каденции вы играете?” Я сказал: “Крейслера”. Он: “Это плохие каденции. Я предпочитаю Йоахима”. Естественно, я выучил Йоахима и записал Концерт в Вене с симфоническим оркестром под управлением папы.

В Лондоне на единственной репетиции с London Symphony Orchestra – LSO – я приехал за час. Клемперера не было. Я занимался и надеялся, что инспектор пригласит меня. Пришёл инспектор сказав, что Клемперера привезли и он тотчас дал РАЗ! Мне пришлось выскочить на эстраду за два такта до моего вступления. Он не остановил оркестр. Однако я был счастлив, когда он после концерта очень похвалил меня!»

Награждение Игоря Ойстраха почётным дипломом

Комментарий Игоря Ойстраха:

«Коллеги Королевского музыкального колледжа в Лондоне» «Her Majesty Queen Mother вручает мне диплом «Fellow of the Royal College of music in London»

Игорь Ойстрах – дирижёр

Комментарий Игоря Ойстраха:

«Начиная с 1968 года после дебюта в Копенгагене с Камерным оркестром, я начал понемножку дирижировать. В СССР в основном с Ансамблем солистов Московской Гос. Филармонии и с Симфоническим оркестром МГФ. Дописал начатые папой Концерты Корелли, записал 6 Бранденбургских концертов Баха как дирижёр, скрипач, альтист. Наташа – Чембало. Затем дирижировал Симфониями Моцарта, Гайдна, Шуберта, Шумана (все четыре), Бетховена все, кроме 9-й, Брамса (все четыре), Чайковского (4, 5, 6), а также его “Ромео”, “Франческа”. Увертюра Вагнера к “Мейстерзингерам”, “Вступление и смерть Изольды”, “Дон Жуан” Рихарда Штрауса и т. д.

Дирижировал в Москве, Ленинграде, Саратове, Свердловске, Новосибирске, Киеве, Харькове, Эдинбурге, Берлине, Вене.

На этом фото – не помню, какой это оркестр, город, репертуар… Извини!»

Королева Бельгии Елизавета в гостях у Давида Ойстраха.Москва 1962 год. В центре – маленький наследник династии скрипачей Валерий Ойстрах

Комментарий Игоря Ойстраха:

«Папа представил меня Королеве Елизавете в 1958 году во время 1-го Конкурса им. Чайковского. Второй раз она приехала на Второй Конкурс Чайковского в 1962 году. (Валерик родился ig сентября 1961 года.) Королева изъявила желание посетить Давида Ойстраха в его квартире на ул. Чкалова. Власти забеспокоились, однако не разрешить ей это было невозможно. Пришлось убрать двор и яркие плакаты “Агитпункт”. Папа пригласил Королеву на обед, Валерику было полгода. Это была огромная честь для нашей семьи.

Забыл упомянуть, что в 1959 году я дебютировал в Брюсселе. Королева посетила мой концерт и пригласила меня с Антоном Гинзбургом, с которым я тогда играл, на обед, попросив захватить скрипку. После обеда она предложила поиграть дуэты – Концерты для двух скрипок Вивальди и Баха. Будучи ученицей Изаи, она играла безупречно, пожаловавшись лишь раз на одно неудобное место в финале Баха. Увидев, что она играет трудной аппликатурой, я предложил ей свою. Она, попробовав, воскликнула: “Так гораздо легче! Ведь ту, трудную дал мне Изаи!”

Фото, увы неважного качества – сделано было поляроидом. Слева направо: Гарик, Наташа, Валерик, моя мама, Королева и папа».

Игорь Ойстрах и Валерий Ойстрах со своими учениками в Королевской Консерватории в Брюсселе 3.23.2004

Комментарий Игоря Ойстраха:

«В течение 14 лет (с 1996-го по 2010-й) мы с Валерием и наши классы ежегодно давали концерты в Большом зале Королевской Консерватории им. Анри Вьетана в Брюсселе. Между прочим – во втором ряду второй слева стоит Иосиф Иванов – мой ученик (2 года) и Валерия (3 года) – 1-я премия в Монреале и 2-я премия на Queen Elisabeth International Competition в

Брюсселе – высшее достижение бельгийского скрипача в истории Брюссельского Конкурса! Он из болгарской семьи, но родился в Бельгии и гражданин Бельгии. Его отец – Дмитрий Иванов – концертмейстер оркестра Фламандской филармонии в Антверпене.

М. Амара – лауреат международных конкурсов, Аванесян – шесть первых премий в Бельгии, Франции, Люксембурге и др. Милая дама рядом со мной – гостья – пра-пра-правнучка Эжена Изаи Коринн».

Герберт Караян – Игорю Ойстраху:«Игорю – с моим высоким уважением.Герберт фон Караян»

Комментарий Игоря Ойстраха:

«Необычная встреча с гениальным Караяном и оркестром Берлинской Филармонии в Ганновере и Киле в 1958-59 году. Я ждал их, однако из-за непогоды оркестр и Маэстро прибыли в Ганновер за час до концерта. Времени на репетицию Концерта Чайковского – меньше получаса. Поскольку тогда я ещё играл финал с купюрами, вместо спокойной творческой репетиции все полчаса ушли на подсчёт тактов купюр!

К счастью, Караян был мил и терпелив и оба концерта прошли прекрасно. Караян без репетиции аккомпанировал идеально!

Было, конечно, обидно потратить всё время общения с лучшим оркестром мира и гениальным дирижёров на подсчёт тактов купюр! С тех пор я решил покончить с редакцией Ауэра о чём настоятельно рекомендовал Конкурсу им. Чайковского».

Афиша последнего концерта Игоря Ойстраха и Наталии Зерцаловой в Зальцбурге – памяти Давида Ойстраха и к его 100-летию (1908-2008)

Факсимиле письма на обороте афиши

Комментарий Игоря Ойстраха:

«9 августа 2008 года мы с Наташей (Валерий был где-то на гастролях) дали концерт в Зальцбурге памяти моего отца Давида Ойстраха – к столетию со дня его рождения.

Это был мой последний концерт.

Ученик Хейфеца Пьер Амойяль сказал мне, что Хейфец приостановил концертную деятельность в 70 лет. Надеюсь, что мне простительно сделать это в 77 лет?!

В программе – любимое произведение папы, а также и моё – Трио Чайковского ля-минор “Памяти Великого Артиста”.

Помню, что на вопрос “какое произведение и какая тема самые любимые в Вашем репертуаре” отец ответил: “Трио Чайковского, а в нём – лирическая тема в 1-й части”. (См. ниже факсимиле надписи на обороте афиши – А. Ш.)

Мне кажется, что этот фоторассказ хорошо дополняет нашу совместную работу с Игорем Ойстрахом – эссе к его 80-летию «Сыновья», опубликованное в журнале «Семь искусств» №15, в феврале 2011 года. Остаётся пожелать Игорю Ойстраху и его семейству здоровья, счастья и многих лет жизни.

Июль 2011 г. Нью-Йорк

8. Давид Фёдорович Ойстрах (1908-1974) Феномен посмертной славы (к столетию артиста)

Чем ближе дата столетия со дня рождения легендарного и прославленного советского скрипача Давида Ойстраха, тем отчетливее видится труднообъяснимый, на первый взгляд, феномен его растущей посмертной славы. Это беспрецедентное явление в истории скрипичного искусства, да пожалуй, и не только скрипичного, должно найти своё объяснение.

Давид Ойстрах в середине 40-х годов

Если с первой частью этого уникального явления будут согласны многие музыканты, так или иначе связанные с исполнительством, педагогикой, то объяснение этого феномена без сомнения вызовет самые яростные, ожесточённые споры и обвинения любых авторов в нескромности, некомпетентности и вообще собственного «несоответствия» личности критика и артиста, не только, как уже говорилось, завоевавшего прижизненную мировую славу, но спустя более тридцати лет после смерти всё увеличивающуюся известность, любовь и почитание в Америке, Японии, Китае, Корее, Индонезии, Австралии, и вообще повсюду, где играют на скрипке.

Сегодня уже почти забыты имена гигантов скрипичного искусства XX века – Хейфеца, Крейслера, Менухина, Эльмана. Некоторые молодые скрипачи даже не знают, что один из величайших скрипачей мировой истории исполнительского искусства Фриц Крейслер… играл на скрипке! Они полагают, что он был лишь композитором, так как с некоторыми его сочинениями всё же знакомы. Конечно, этот курьёзный факт только подчёркивает недостаток образования в высших школах и нежелание вообще знать историю искусства игры на скрипке, чему молодые скрипачи решили посвятить свою жизнь.

Следует отметить, что конечно не какой-то особый скрипичный вакуум на мировой эстраде создал феномен посмертной славы Ойстраха, принадлежавшего к искусству XX века, а причины иного свойства, лежащие в основе его собственного искусства игры на скрипке и его уникального метода, выработанного им для самого себя, но ставшего сегодня достоянием и эталоном игры если не миллионов, то сотен тысяч молодых скрипачей во всём мире. Позднее это явление мы рассмотрим более подробно, а пока начнём сначала, с краткого жизнеописания и становления молодого артиста в условиях бурных 1920-х годов, счастливо миновавшего все опасности тридцатых и время «великого террора», а также неспокойное послевоенное время, когда его карьера буквально висела на волоске в самом начале 50-х годов, но по объективным причинам не могла быть ни сломленной ни уничтоженной. Начав свою международную карьеру второй раз в возрасте 46 лет в 1954 году, Давид Ойстрах очень скоро стал одним из всемирно известных скрипачей не только своего поколения, но и среди всех великих скрипачей тогдашнего скрипичного мира. Интересно, что, живя в СССР – стране великого мифотворчества, где мифами становились Алексей Стаханов, Джамбул Джабаев или Гаганова. Давид Ойстрах также стал фигурой легендарно-мифической, но всё же на его международную карьеру это положение неофициального «генерального скрипача СССР» никакого воздействия оказать не могло, так как для Запада не значило ровно ничего, и успех его на предстоящих дебютах вокруг всего земного шара целиком зависел от него самого. Можно только преклоняться перед его мужеством и силой воли, позволившим ему, несмотря на ужасающий груз «официального представителя советского искусства», воплотить на мировой эстраде всё лучшее, на что он был способен, да ещё и при соприкосновении с искусством Запада – Европы и Америки, проявившим большой творческий рост во всех тонкостях исполнительского искусства.

Задачей этого очерка является не перечисление наград, орденов и званий бесконечно уважаемого артиста, а, как было сказано, попытка объяснить его феномен как в аспектах чисто скрипичной техники, так и коснуться некоторых малоизвестных фактов его биографии и неизвестных русскоязычным читателям рецензий на первые выступления Ойстраха в Америке. Но начнём сначала.

В книге об Ойстрахе («Давид Ойстрах», изд. «Тарбут», Иерусалим 1981 г.) его ученик и биограф Яков Сорокер писал, что по мнению самого Ойстраха его фамилия происходила от слова «Остеррайх», что означает по-немецки «Австрия».

«О своей семье, – пишет Сорокер, – Давид Ойстрах не то, что мало говорил, но даже старался скрыть многое, что её касалось. Тут уместно сказать об одной его черте – скрытности, предельной осторожности высказываний (что неудивительно, учитывая время 30-40-х годов в Москве\ – А.Ш.), строжайшем самоконтроле. Мы, его ученики знали, по рассказам и слухам, что фамилия его отца была Колкер. Я даже встречал людей с такой фамилией, которые утверждали, что состоят с ним в родстве. Как-то раз мне вздумалось рассказать ему об этом и он ответил: «Колкер? Не знаю таких». Это было сказано настолько холодно, что я пожалел о моём вторжении в эту, по-видимому запретную тему». «Фамилию Ойстрах, по неподтверждённым сведениям, он получил от отчима – мелкого одесского торговца». К этому можно добавить, что московский композитор Александр Колкер рассказывал отцу автора этих строк, дирижёру оркестра Кинематографии, работавшего с композитором неоднократно, что он являлся племянником Ойстраха по линии отца, но никогда Давид Ойстрах не хотел иметь ничего общего с его семьёй, чего он не мог понять.

Любопытно представить себе, а что было бы, если б имя скрипача было Давид Колкер? Изменило бы это что-либо в его карьере? Возможно, что и не изменило бы, но то, что в звучании имени «Ойстрах» есть какой-то скрытый блеск, пожалуй что невозможно отрицать.

Становление. Одесса – Москва

Давид Фёдорович (Фишелевич) Ойстрах родился в Одессе 30 сентября 1908 года в семье мелкого уличного торговца и певицы – хористки одесской Оперы. Он принадлежал к поколению, которое соученик Ойстра-ха, также всемирно известный скрипач Натан Мильштейн назвал «поколением детей Революции». Действительно, Февральская Революция в России открыла для молодых выходцев из еврейских семей «черты оседлости» – пространства, разрешённого для проживания евреев в царской России – невероятные доселе возможности. Рухнули преграды. Открылись двери университетов, консерваторий, а также, в недалёком будущем, возможность занимать любые должности в любых учреждениях.

В пятилетием возрасте Давид Ойстрах стал учеником Петра Соломоновича Столярского, частную музыкальную школу которого называли «Академией скрипичной игры», «фабрикой талантов». Список его студентов впечатляет и до сего дня: Елизавета Гилельс (блистательная скрипачка, сестра Эмиля Гилельса и жена Леонида Когана), Борис Фишман (победитель на Первом Всесоюзном Конкурсе скрипачей и первый исполнитель в СССР 2-го Концерта для скрипки с оркестром С. Прокофьева), Самуил Фурер, Борис (Буся) Гольдштейн и его старший брат Михаил Гольдштейн, Натан Милынтейн, Давид Ойстрах, Михаил Файнгет.

Старший соученик Ойстраха по классу Столярского, Натан Милынтейн (род. в 1903 году), писал в своей книге «Из России на Запад»: «Я неясно вспоминаю круглолицего, улыбающегося мальчика. Как мне кажется он (Давид Ойстрах – А. Ш.) ничем тогда особенно не выделялся. Звездой класса был Миша Файнгет. Его называли «маленьким Крейслером» и когда он играл, слёзы текли по лицам его слушателей».

С самого начала своих занятий юный «Додик» демонстрировал безупречный слух и исключительно чистую интонацию – важнейшие качества любого скрипача, особенно скрипача-солиста. Однако сам Столярский никак не предполагал вообще никакой сольной карьеры для своего ученика, предрекая ему место… альтиста в квартете или в оркестре одесской Оперы! Это своё мнение Столярский выражал неоднократно многим музыкантам, в частности директору одесского Института Музыки и драмы (будущей Одесской Консерватории) профессору Г. А. Столярову, который рассказал о прогнозе Столярского автору этих строк.

В монографии И. М. Ямпольского «Давид Ойстрах» (издательство «Музыка» Москва, 1964 г.) этот факт находит ясное подтверждение – став студентом Института музыки и драмы в 1923 году, то есть в возрасте 15 лет, Ойстрах был определён Столярским в студенческий оркестр на… последний пульт группы альтов! Сила воли будущего знаменитого артиста преодолела всё – он вскоре стал концертмейстером группы альтов, потом участником группы первых скрипок и наконец – концертмейстером оркестра! Очень скоро он опроверг все предсказания своего учителя и выступил сначала со своим же оркестром в качестве солиста, исполнив Концерт Баха ля-минор, а в 1924 году сыграл в Одессе свой первый сольный концерт, в программе которого был тот же концерт Баха, Соната Тартини «Дьявольские трели», «Цыганские напевы» Сарасате и ряд других пьес. Концерт вызвал очень положительные отклики в газетах и у публики. В следующем году Ойстрах едет в первый концертный тур со студенческим оркестром также в качестве солиста, посетив Елизаветград, Николаев и Херсон.

Сыграв в Херсоне, впервые за пределами родного города Концерт для скрипки с оркестром Чайковского, Ойстрах удостоился и первой хвалебной рецензии: «Он обладает хорошей техникой, значительной чистотой тона. Играет уверенно и с большим чувством» – писала газета «Херсонский коммунар» (30 мая 1925 года).

Интересы молодого скрипача не замыкались только областью сольного репертуара – он организует свой струнный квартет, в котором вторую скрипку исполнял его друг детства Илья Швейцер, ставший впоследствии пожизненным другом и советником Ойстраха. Квартет довольно быстро выучил произведения Бородина, Гречанинова, пьесы Стравинского, работал и над сочинениями западных классиков.

Весной 1926 года Ойстрах с отличием оканчивает Институт музыки и драмы. На выпускном экзамене он исполнил Первый Концерт Прокофьева (очень смелое по тем временам решение – Концерт был написан сравнительно недавно – в 1919 году – А. Ш.), ту же сонату Тартини «Дьявольские трели» с аккомпанементом струнного квартета, а также сонату для альта Рубинштейна. «Я должен признать, – рассказывал впоследствии Ойстрах о времени окончания Института, – что играл тогда достаточно свободно, бегло, интонационно чисто. Однако впереди были долгие годы упорной работы над звуком, ритмом, динамикой и, конечно, самое главное – над глубоким постижением внутреннего содержания музыки».

До того, как Ойстрах покинул Одессу и переселился в Москву, он выступил впервые с новым для себя Концертом Бетховена для скрипки с оркестром (в Одесском Оперном театре с оркестром под управлением Г. А. Столярова), а также был приглашён сыграть в Киеве Концерт Глазунова под управлением самого автора – А.К. Глазунова. Впоследствии, уже в 1956 году Ойстрах рассказывал студентам Московской Консерватории, что желая блеснуть перед автором, он играл Концерт так быстро, как только мог. На первой репетиции выяснилось, что темпы автора вообще более замедленны, чем обычно. «Мне пришлось быстро приспособиться к авторскому темпу, зато музыка приобрела совершенно иное значение – вся партитура стала «петь» и не только в медленных частях, но и в более быстрых». В этом эпизоде молодой и ещё без большого опыта Давид Ойстрах показал свою необыкновенную гибкость, самообладание и умение очень быстро приспособиться к новым обстоятельствам.

«В столице его никто не знал, – пишет В. Юзефович в своей книге «Беседы с Игорем Ойстрахом» (изд. «Советский композитор», 1978 г.). Город жил бурной музыкальной жизнью. У него были свои кумиры, и прежде всего, если говорить о скрипачах-концертантах, Лев Цейтлин и Мирон Полякин (незадолго до того вернувшийся из США – А. Ш.). Ойстраху предстояло завоёвывать авторитет, имя, нужно было как можно больше играть. Но выступать приходилось или в сборных, смешанных концертах, или как сам Давид Фёдорович говорил – в качестве «антуража» на вечерах известных певцов и балерин». Надо сказать, что и эти концерты были организованы главным образом с помощью Павла Когана, тогдашнего концертного администратора, «советского импресарио», много сделавшего для успешного развития карьеры Давида Ойстраха, а до него Мильштейна и Горовица. Вот что писал Коган об игре Ойстраха зимой 1928 года: «Игра Ойстраха не поражала ни плакатной яркостью, ни эффектными контрастами, ни виртуозной быстротой. На всём его исполнении лежала печать естественной грации, тонкого вкуса, и того внутреннего обаяния, которое раскрывается не сразу и не при всех обстоятельствах. Всё было исполнено слишком легко и слишком просто». (Курсив мой – А. Ш.) Ни одна нота не просочилась мимо, ни один флажолет не царапнул слуха. Очень располагала его манера общения с инструментом, как с чем-то очень близким ему и дорогим».

Естественно, что по приезде в Москву перед молодым скрипачом встал вопрос – продолжать ли своё образование в Консерватории, и если продолжать, то под чьим руководством?

Ойстрах сделал такую попытку. «Вскоре по приезде в Москву, – рассказывал автору этих заметок уже упоминавшийся друг Ойстраха Илья Борисович Швейцер, – Додик пришёл частным образом на урок к Цейтлину. Он сыграл ему две первые части из Первой Сонаты Баха для скрипки соло и «Чакону» Витали. Цейтлин переставил в Фуге штрихи и аппликатуру. Ойстрах добросовестно выучил всё это, а на втором уроке Цейтлин снова всё стал переделывать… На третий урок Ойстрах не пошёл, поняв, что лучше ему бывать в консерваторских классах и слушать занятия с учениками в классах Цейтлина, Ямпольского и Мостраса, чем заниматься таким вот образом». В качестве такого «вольнослушателя» Ойстрах с его умением учиться всему для себя полезному, при его памяти и развитом интеллекте, начал создавать свой собственный, «ойстраховский стиль».

Оказал ли кто-нибудь из знаменитостей старшего поколения особое влияние на формирование стиля молодого скрипача? В. Юзефович даёт нам ответ Игоря Ойстраха на этот вопрос: «Мирон Полякин и Жозеф Сигети, на чьих концертах отец бывал ещё в Одессе, но искусство которых он открывал для себя в Москве как бы заново. А также Фриц Крейслер, знакомый ему тогда только по записям». Из слов Игоря Ойстраха можно заключить, что искусство Полякина вполне импонировало Ойстраху в те годы. Однако И. М. Ямпольский в своей монографии придерживается другого мнения, приводя цитату самого Давида Ойстраха: «Игра Полякина привлекала меня, прежде всего, необыкновенной выразительностью и красотой звука. Его исполнению были свойственны большие взлёты, яркий темперамент, изящество отделки, сверкающая виртуозность. Однако порою мне казалось, что он слишком любуется деталями в ущерб содержанию произведения».

Иными словами, несмотря на констатацию факта гигантского исполнительского и инструментального таланта Мирона Полякина, «героем» Ойстраха он не стал. Скорее всего и потому, что Ойстрах уже на этой стадии развития своего метода игры и подхода к музыкальным произведениям понимал, что противопоставить что-либо таким звёздам в этом же «ключе» он едва ли сможет, но что развивая свой собственный стиль игры, он сможет стать столь оригинальным скрипачом, что вряд ли у него будут аналоги в скрипичном мире. Ещё одно соображение подтверждает такой возможный ход мысли Ойстраха: он не стал ни учеником Л.М. Цейтлина, с его порой излишним экспериментированием, ни А.И. Ямпольского, с его классическими и строгими требованиями в области звукоизвлечения и параметров работы правой руки. Не стал, потому, что именно строгие принципы стесняли и ограничивали его собственный подход, уже начинавший вырисовываться в эти годы.

Интересна мысль, высказанная в уже цитируемой монографии И.М. Ямпольского о якобы «вредном влиянии» непоименованных иностранных гастролёров «на созревание исполнительского стиля молодого скрипача»:

«Под влиянием некоторых иностранных гастролёров… у Ойстраха начали складываться неверные представления о задачах, стоящих перед исполнителем».

И далее: «В эти годы (конец 20-х начало 30-х – А.Ш.) в его игре проявляется стремление к внешнему блеску, безукоризненной элегантности, лёгкости. Сказывалась и односторонняя направленность репертуара». «Он не претворял в своей игре всей богатой гаммы человеческих чувств, и его исполнительское мастерство часто превращалось в самоцель».

Последнее замечание исключительно важно, но необычно для всей советской библиографии, посвящённой Ойстраху, хотя эта же мысль о поверхностности в исполнении Концерта и сонат Брамса и ряда сонат Бетховена высказывалась американскими критиками много лет спустя – уже в годы триумфа Ойстраха, как всемирно известного артиста – в середине 50-х годов. Совершенно очевидно, что фигура, подобная Ойстраху, и ставшая, как говорилось выше, частью мифа и даже собственным персональным мифом, где правда искусно сплеталась с идеологическим императивом, долженствующим демонстрировать всему миру абсолютное превосходство всего советского, такая фигура должна была быть вне какой бы то ни было объективной критики.

Каких же «иностранных гастролёров» имел в виду Ямпольский? Он сам привёл имена Мирона Полякина (действительно бывшего «иностранным гастролёром» до 1926 года, то есть до своего возвращения в СССР), искусство которого сам автор монографии буквально боготворил. Он привёл также имя Жозефа Сигети, о котором сам Ойстрах сказал, что это не тот артист, которому можно подражать, хотя и ценил его культуру и высокую музыкальность. И, наконец, – Фрица Крейслера, последний раз посетившего Россию перед Первой мировой войной, искусство которого было знакомо молодому Ойстраху только по грамзаписям. Этих великих артистов сам автор книги бесконечно любил. Поэтому, скорее всего это авторская мысль, которую можно рассматривать вполне серьёзно.

Таким образом, мы можем придти к выводу, что уже в начале 30-х годов инструментальное мастерство молодого артиста достигло абсолютного совершенства, которое само по себе становилось самодостаточным настолько, что вопросы стиля и интерпретации, как бы отходили на второй план, что не являлось нонсенсом в те годы. Если читатель достаточно знаком с дискографией великих пианистов, скрипачей и певцов 20-30 годов XX века, то он ясно может представить себе картину, когда главным и доминирующим моментом была индивидуальность самого исполнителя, а мысли о стилистической достоверности и абсолютном следовании авторским указаниям даже самого Бетховена, становились как бы второстепенными. Вопрос был конечно в степени одарённости и мощи таланта, как такового. Поэтому в те годы никаким критикам не приходило в голову упрекать великих артистов за их сравнительно вольное обращение с авторским текстом.

Необычайный скрипичный талант Давида Ойстра-ха судьбоносно совпал с рождением новой советской музыки для скрипки, новых скрипичных Концертов Мясковского, позднее Хачатуряна, Ракова, и ещё позднее Шостаковича.

Именно в их сочинениях исполнительский стиль Ойстраха нашёл как своего лучшего исполнителя, так и своё истинное предназначение.

Раабен в своей книге «Жизнь замечательных скрипачей» (изд. «Советская музыка», Москва-Ленинград, 1967 г.) писал: «Ойстрах развивался вместе с советской музыкальной культурой, глубоко впитывая в себя её идеалы, и её эстетику. Его сотворил, как художника, наш мир, бережно направляя развитие большого таланта артиста…» «Есть искусство, которое подавляет, рождает тревогу, заставляет переживать жизненные трагедии. Но есть искусство иного плана, которое приносит успокоение, радость, врачует душевные раны, способствует утверждению веры в жизнь, в будущее.

Последнее в высшей степени и присуще Ойстраху». Надо отметить, что Раабен довольно проницательно определил как место исполнительского искусства в новой, советской культуре, так и место в ней Давида Ойстраха. Его скрипичный талант чудесным образом совпал с новыми веяниями эпохи «социалистического реализма».

Первые победы. Триумф в Брюсселе

С начала 30-х годов началась серия триумфов Давида Ойстраха сначала на всесоюзной, а потом и на международной эстраде. Первой победой Ойстраха было завоевание первой премии на Всеукраинском конкурсе скрипачей в 1930 году. Можно сказать, что это было «пробой пера» молодого артиста и первым опытом участия в конкурсе. В 1-м Всесоюзном конкурсе скрипачей в 1933 году Давид Ойстрах не участвовал, возможно потому, что не был полностью уверен в победе – его стиль игры, вероятно, ещё не совсем выкристаллизовался, и психологически он не был готов к большому конкурсному испытанию. Он принял участие во 2-м Всесоюзном конкурсе скрипачей в 1935 году. Надо сказать, что состав участников этого конкурса был исключительным по обилию молодых дарований – практически все они были учениками Столярского! Вот их имена – Елизавета Гилельс, Михаил Фихтенгольц, Михаил Гольдштейн (старший брат легендарного Бориса (Буси) Гольдштейна), Марк Затуловский, Марина Козолупова (ученица М. Б. Полякина).

Ойстрах уверенно выиграл этот конкурс, став сразу всесоюзно известным артистом. За год до своего первого триумфа – в 1934-м году – Ойстрах был приглашён ректором Московской Консерватории А.Б. Гольденвейзером преподавать в Консерватории. Победа на конкурсе совершенно ясно показала как самому артисту, так и публике, что формирование собственного исполнительского стиля в основном успешно завершилось. «Этот конкурс явился для меня серьёзной проверкой сил. Ведь после окончания Одесской консерватории я, по существу, был предоставлен самому себе. Был ли плодотворен мой дальнейший самостоятельный путь? Конкурс дал ответ на мучивший меня вопрос» – писал он спустя много лет.

Буквально через несколько месяцев Ойстрах был назначен вместе с 13-летним Бусей Гольдштейном представлять Советский Союз на Международном конкурсе имени Генриха Венявского в Варшаве. Первый Конкурс им. Венявского был довольно странным по составу исполнителей – наряду со зрелыми артистами (самому Ойстраху исполнялось в 1935 году 27 лет, он уже был доцентом Консерватории), в конкурсе участвовали настоящие дети – ученикам Карла Флеша Иде Гендель и Иосифу Хасиду было по 11 лет, Бусе Гольдштейну – 13, итальянка Сар до и представлявший Англию Генри Темянка были вполне взрослыми людьми, а победительнице конкурса – французской скрипачке Жаннет Невё было только 16 лет!

Это был единственный раз, когда Ойстрах не получил 1-й премии. Конечно нервная нагрузка, которая легла на его плечи была чрезмерной – помимо факта представительства СССР, который сам по себе уже становился политической ответственностью, Ойстрах признавался, что «себя в сопоставлении с зарубежными скрипачами я просто не представлял».

Несмотря на подобные опасения и участие действительно сильных и талантливых скрипачей с большим европейским концертным опытом, как например Бронислав Гимпель, или ученица Тибо полька Гражина Бацевич, Ойстрах был, казалось, доволен результатом участия в первом для себя международном соревновании. Он писал своей жене сразу после окончания конкурса: «…Я доволен потому, что при наличии целого ряда действительно первоклассных скрипачей на конкурсе, приехав с программой, не являющейся лучшей в моём репертуаре, да ещё в таком состоянии здоровья и нервов, в каком я был (курсив мой. – А.Ш.), занять 2-е место – это замечательно!»

Несмотря на такой оптимизм, всё же результат конкурса, похоже, что в глубине души его не удовлетворил. В этом же письме к жене он написал далее – «Надо признать, что Неве чертовски талантлива, в этом я убедился вчера, когда она с громадной силой и убедительностью сыграла Концерт fis-moll Венявского. Притом ей всего 15-17 лет, таким образом, нельзя сказать, что в получении ею первой премии есть большая несправедливость…»

Яков Сорокер ясно указывает в своей книге на то, что «…на самом деле, в узком кругу, разумеется не раз, и с явной горечью намекал на юдофобский подтекст решения варшавского жюри, и добавлял, что многие члены жюри остались при особом мнении. Член жюри от Франции Габриэль Буйон впоследствии вспоминал: «Ойстраху пришлось довольствоваться второй премией, возможно потому, что симпатии польских членов жюри были на стороне француженки больше, чем на стороне русского (читай – еврея из России)». (Я. Сорокер. «Давид Ойстрах».)

Дело в том, что в 70-е-80-е годы в западноевропейской и американской музыкальной прессе высказывалась спекулятивная мысль о том, что Давида Ойстраха несколько обидели на Первом Конкурсе, и потому на втором Конкурсе им. Венявского в Познани в 1952 году это было как-то «компенсировано» тем, что первый приз получил его сын Игорь. Почему-то никто из критиков не нашёл нужным отреагировать на подобные спекуляции. Если даже предположить, что тогда, в 1935 году как-то обидели будущего «Короля», то Игорь Ойстрах в 1952 году был истинным Принцем искусства скрипичной игры в своём собственном праве.

Тому есть неоспоримые доказательства: несколько лет назад среди коллекционеров скрипичной дискографии появился компактный диск (к сожалению не в открытой продаже), с записями значительного количества конкурсных пьес, сделанных во время первого и второго туров конкурса. Игра Игоря Ойстраха поражает невероятной чистотой, фантастической лёгкостью и совершенством техники, теплотой тона и музыкальной гибкостью истинного и большого таланта. Если к этому добавить юношескую свежесть, то всё это может быть лишь попыткой словесного описания его изумительной игры. Финальное же его выступление со Вторым Концертом Венявского, запись которого хранится в архивах Конкурса в Познани, вообще стоит в ряду лучших исполнений этого Концерта, включая записи величайших звёзд скрипичного мира. Так что вне зависимости от всех обстоятельств первого конкурса, победа Игоря Ойстраха на втором конкурсе является фактом совершенно не соотносящимся к 1935 году.

Заканчивая историю участия Давида Ойстраха в первом Конкурсе им. Венявского, следует заметить, что тот конкурс, как и большинство международных конкурсов до него и спустя 70 лет после – до самых наших дней – был достаточно политизирован и был скорее конкурсом стран-участниц, отражая политические амбиции этих стран (иногда, в других случаях, и личные амбиции членов жюри конкурсов). Поскольку многие поляки в то время относились достаточно враждебно к СССР, как заметил французский член жюри, это не могло не сказаться и на результатах конкурса. Слова Ойстраха о том, что в присуждении первой премии Невё «нет большой несправедливости», мы сегодня можем рассматривать как подтверждение того, что несправедливость всё же имела место. Другое дело, что как «боевое крещение», участие молодого скрипача в этом соревновании принесло ему огромную пользу и неоценимый опыт выступлений на международной эстраде.

Мечте об отдыхе после конкурса осуществиться было не дано – довольно скоро после приезда домой Давид Ойстрах, Лев Оборин, композитор Дмитрий Шостакович, дирижёр Лев Петрович Штейнберг и представительная группа солистов Большого Театра, были посланы на гастроли в Турцию, по приглашению президента страны Кемаля Ататюрка. Поездка заняла больше месяца и была достаточно утомительной. Концерты прошли в Анкаре, Измире, Стамбуле и других городах. Надо отметить, что поездка происходила в апреле, а совсем незадолго до того был Конкурс Венявского, а незадолго до него – Всесоюзный конкурс! Можно себе представить физическую и нервную усталость молодого артиста к концу этой поездки.

Едва придя в себя, надо было продолжать работу в Консерватории и выступать с концертами по Советскому Союзу. Время шло быстро и в начале 1937 года стало известно, что Советский Союз посылает пять скрипачей на Международный конкурс им. Эжена Изаи (впоследствии, после Второй мировой войны переименованный в Конкурс имени Королевы Елизаветы, а ещё позднее, в сокращённом виде, известный как «Брюссельский конкурс»). Конкурс Королевы Елизаветы стал со временем и конкурсом пианистов. До 1958 года —

Первого Конкурса им. Чайковского – Конкурс им. Королевы Елизаветы был крупнейшим в мире соревнованием молодых музыкантов.

Размах замыслов организационного комитета Конкурса им. Изаи был грандиозным. Предполагалось, что всем участникам первого тура следовало сыграть одну из шести Сонат и Партит Баха для скрипки соло по выбору жюри\

Едва ли кто-нибудь даже их членов жюри, включая Тибо, Флеша, Куленкампфа и Антуана Изаи смог бы выполнить такое требование. Затем надо было исполнить две части Концерта Виотти № 22 также по выбору жюри, и, наконец, одну из частей классического скрипичного Концерта по выбору участника конкурса в сопровождении фортепиано. Того Концерта, который теоретически должен был быть исполнен на 3-м, финальном туре конкурса.

Первоначально было подано более ста двадцати заявлений. Прибыло в Брюссель только 58 скрипачей. Но и это было огромным числом. Такую программу – только одного первого тура, членам жюри пришлось бы слушать около двух недель!

Дело ограничилось тем, что участникам первого тура надо было сыграть только Фугу Баха из Сонаты соль-минор № 1 (обязательную для всех участников), и одну часть Концерта Виотти. На второй тур прошли 21 участник, и программа была сужена до одной Сонаты Изаи для скрипки соло (по выбору конкурсанта) и одной части Концерта, представленного для исполнения в финале конкурса. В последний момент жюри решило кроме Сонаты Изаи прослушать под аккомпа-нимент фортепиано весь Концерт, заявленный для финала\ Ойстрах узнал об этом только утром, незадолго до прослушивания. Он показал удивительные качества бойца в такой неприятный для всех участников момент. Вот как он сам комментировал свои выступления на конкурсе в письмах к жене (печатается по книге Сорокера «Давид Ойстрах»):

«…Начну с того, что в тот же день, когда я играл в первом туре (23 марта), и когда отправил тебе последнее письмо, во второй половине дня играла Лиза (Гилельс). Играла исключительно, а так как никто от неё ничего не ожидал (её не знали), она произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Ей стали прочить первую премию. 25-го начался второй тур… Так вот, 25-го (вчера) утром я себя так чувствовал, что думал отказаться от дальнейшего участия в конкурсе. К тому же, за два-три часа до моего выступления я узнал, что жюри постановило играть с роялем весь концерт, вместо первой части, я же повторил только первую. В таком состоянии я поехал играть. Кстати, я был бы далеко не первым отказавшимся… За кулисами я сидел с опущенными руками и не знал, что делать. Но, представь, я вышел на эстраду и почувствовал, что все эти глупости сразу прошли и что я буду играть в полную силу. И что ты думаешь – Сонату Изаи (Четвёртую) я сыграл очень хорошо, а Концерт Чайковского так, как никогда не мечтал, с таким напором и так блестяще технически, как никогда в жизни. Успех был колоссальный. Все члены жюри приходили и поздравляли меня, а мне всё это казалось сном… После этого сверхчеловеческого напряжения я свалился и весь вечер пролежал трупом…

Сегодня я… решил прослушать некоторых конкурсантов. Утром играла Лиза (Гилельс). Играла очень хорошо, но такого впечатления, как в первом туре, не произвела. Разговоры об абсолютном её превосходстве закончились, она это почувствовала и сегодня целый день плачет…»

«В финале будет играть 12 человек, а премий тоже 12… Завтра вечером будет известно, кто именно в числе 9-ти человек вылетает. Новые слёзы! Вообще крови здесь проливается невероятное количество».

«1-е апреля 1937 года, Брюссель… Позавчера я играл в 3-м туре Чайковского с оркестром и Пассакалию (Генделя). Играл, по-моему, очень хорошо, так же, как во втором туре. Успех был очень большой. Я очень доволен тем, что играл все 3 раза в полную силу. Лучше я не могу, а остальное от меня не зависит… Вчера после выступления наших девушек состоялся приём у министра просвещения. Там мне наговорили массу комплиментов, причём рассыпались такие люди, как Флеш, Тибо, Куленкампф, Сигети. Сигети слышал меня по радио из Москвы – Концерт Виотти и Сонату Изаи. Я шёл спать счастливый, а встал опять с сомнениями, болью в сердце и тошнотой… Долго, вероятно, придётся приводить себя в порядок… Шансы есть крупные, теперь бы немножко счастья. Все газеты полны сообщений о фантастических результатах советской «сказочной» пятёрки».

«2-е апреля 1937 года, Брюссель… Наши дела блестящи! Получил первую премию! Мне кажется, что это сон и я мучительно боюсь проснуться… Когда симфонический оркестр начал играть бельгийский гимн в честь победителя конкурса, и вся публика встала, – это было так торжественно, что у меня чуть-чуть слёзы не брызнули из глаз. Мне в эту минуту вспомнились все наши с тобой волнения, сомнения. Я знал, что ты переживаешь в Москве, ожидая результатов этого дикого конкурса. Я почувствовал, что это – кульминационный момент моей жизни, который никогда не забудется…»

Ойстрах признавал в своих письмах, что уровень игры участников конкурса, даже и не прошедших в финал, был исключительно высоким. Советская же группа скрипачей и сама состояла из блестящих юных виртуозов огромного таланта. Их коллективная победа (Ойстрах – 1-я премия, Елизавета Гилельс – 3-я, Буся Гольдштейн – 4-я, Марина Козолупова – 5-я, Михаил Фихтенгольц – 6-я) принесла также очень большую и важную пропагандистскую победу СССР. Все газеты довольно объективно писали о бесплатном образовании в Советском Союзе, о государственной поддержке молодых скрипачей, которые могли долгие месяцы полностью посвятить себя главной задаче – подготовке к конкурсу, не заботясь о работе и заработке. Тем самым признавались неоспоримые достижения страны Советов в области культуры и образования.

«Россия, как только узнала регламент, организовала в Москве год назад отборочное прослушивание и выбрала для участия в брюссельском конкурсе пять лучших скрипачей, которые получили приказ защищать честь советского знамени» – писал Карл Флеш, знаменитый венгерский скрипач и педагог, бывший профессор Берлинской Хох-Шуле, изгнанный к этому времени из Германии из-за своего еврейского происхождения.

Конечно, победа Давида Ойстраха на этом конкурсе была впечатляющей, хотя, кажется, никто не проанализировал самого факта – почему именно Ойстрах стал победителем при таком мощном представительстве, как советской скрипичной школы, так и блестящих молодых скрипачей западной и восточной Европы?

Разумеется, его скрипичное мастерство было вне всяких сомнений, но ведь и Однопосов (тогда представлявший Австрию), получивший 2-ю премию, также был скрипачом международного класса.

Сегодня смысл всего этого видится в ином аспекте – стиль игры и подход к скрипке, выработанный, как уже говорилось, Давидом Ойстрахом для себя самого, в своих главных компонентах (исключительно приятного и мягкого звука, лёгкого, нефорсированного звукоизвлечения, отточенности и изящества деталей, лёгкости техники правой и левой руки, элегантности и шарма) полностью соответствовали параметрам франко-бельгийской скрипичной школы. Стиль игры Ойстраха никак не был связан ни с московской школой скрипачей, где доминирующим было влияние чешско-немецкой школы, ни с петербургско-ленинградской школой, ведущей своё начало от профессора Ауэра, также прочно связанной с немецким влиянием, хотя в дальнейшем она получила новое значение благодаря появлению блестящей плеяды студентов на заре XX века (Эльман, Хейфец, Цимбалист, Тоша Зайдель, Мирон Полякин и ряд американских и европейских скрипачей). Таким образом, Ойст-рах стал скорее наследником Эжена Изаи, чем Иоахима-Ауэра.

Вероятно педагогический гений Столярского и заключался в том, что все его самые талантливые ученики выросли в совершенно разных, непохожих друг на друга артистов. Ойстрах ни под кого не подделывался, никому не подражал (быть может только влияние Крейслера именно в аспекте французской школы было наиболее значительным – исключительная кристальная интонация, способствующая рождению «обертонов», так украшающих звук скрипача и делавшим этот звук гибким и богатым по тембру), а также примечательная простота и естественность чисто физического начала игры и прирождённой скрипичности обеих рук, казалось бы специально созданных для игры на скрипке. Поэтому не следует сегодня удивляться тому

факту, что Ойстрах стал в известной мере скрипичным «национальным героем» Бельгии. Именно Королева Елизавета, игравшая сама на скрипке и бывшая ученицей Изаи, оценила эти его качества совершенно правильно, усмотрев, хотя и мистическую, но тем не менее вполне жизненно реальную связь искусства игры на скрипке первого призёра первого конкурса имени Изаи с наследием великого бельгийского скрипача и композитора.

Это было двойным сюрпризом для бельгийской публики: никто не ожидал появления такой группы советских скрипачей на европейской эстраде, и главным сюрпризом стало искусство Ойстраха, такое изначально близкое традициям национальной скрипичной школы и для большинства музыкантов и меломанов. Обладатель Grand Prix Конкурса им. Изаи, как уже говорилось, никак не стремился к этому специально. Это было естественным результатом собственных поисков пути развития скрипача и артиста, но явилось ещё одним счастливым совпадением, которые сопутствовали Давиду Ойстраху на протяжении всей творческой жизни. Следует заметить, что к таким «счастливым совпадениям» он был всегда готов – и к выступлению с Глазуновым, и к концерту в конце 20-х в Ленинграде с Николаем Малько, и ко всем конкурсам, в которых участвовал.

На победителя сразу свалилось большое количество концертов в главных европейских столицах – как сольных, так и в группе советских скрипачей. Лондон, Париж, Амстердам, Антверпен, Гаага, Льеж, снова Брюссель – было от чего закружиться голове! В Париже игру Ойстраха впервые заграницей записывали на пластинки фирмы «Columbia» (согласно информации из письма к жене – А. Ш.).

«Если дальше (осенью) концерты пойдут так, как сейчас, то мировую карьеру можно сделать играючи. Поверь, я не преувеличиваю своих возможностей», – писал он своей жене.

«Я чувствую, – продолжал он в письме, – что используя сейчас необычайный интерес ко мне, есть возможность занять одно из самых первых мест среди мировых скрипачей… В Бельгии это уже сделано… Во всяком случае, можно сказать, что моё появление в Европе рассматривается как появление новой очень яркой звезды. Всё зависит от того, не закатится ли она преждевременно».

Предполагаемая поездка в Европу осенью не состоялась. Советские власти вполне устраивали результаты конкурса, а делом развития карьер победителей конкурса заграницей они интересовалась меньше всего. И всё же, начало его международного признания и известности было положено именно в те дни.

Позитивным результатом конкурса явился для всех его участников и материальный успех – денежные призы были весьма существенными и не облагались никаким налогом. Давид Ойстрах смог даже купить себе… автомобиль! Это был европейский «Форд», и молодой скрипач стал одним из первых в Москве обладателей «автомобиля личного пользования». Только с 1939 года было разрешено продавать некоторым выдающимся деятелям культуры легковые автомобили М-1 за наличный расчёт. М-1 – «Эмка» – был тоже «Фордом», выпускавшимся по лицензии Горьковским автозаводом.

Надо отметить, что Ойстрах был человеком очень скромным и никогда не принадлежал к людям, желавшим, что называется, «пустить пыль в глаза». Известны слова одного московского скрипача о том, что когда он ездил по Москве в 50-60 годы на своей заграничной машине, он чувствовал себя «королём». «А кто заграницей обратит внимание на эту машину?» – говорил он. Такие мысли совершенно не были свойственны Ойстраху. Он просто наслаждался возможностью ездить на своей машине, особенно загород, на дачу, да и просто по делам. Судьба этого автомобиля тоже была примечательной. В 1941 году с началом войны все частные машины были реквизированы для нужд фронта. Удивительно, что Ойстраху машину возвратили после войны, хотя она и была перекрашена в защитный зелёный цвет! Машина так и не покидала Москвы – всю войну она обслуживала Генеральный штаб.

Москва 1937-1941. Отечественная война

После приезда в Москву совсем иные будни встретили теперь уже европейски известного скрипача. В 1935 году он получил от государства квартиру на улице Чкалова, недалеко от Курского вокзала (бывший Земляной вал). В 1937-38 годах Ойстрах с семьёй остался лишь одним обитателем квартиры на своём этаже – все остальные жильцы трёх квартир бесследно исчезли… Лишь в 60-х годах он поделился тем, что пережил в те дни и месяцы с Мстиславом Ростроповичем, да и то в Вене в отеле «Империал», где они оба остановились. И только в 80-е годы Ростропович рассказал об этом – сначала своим друзьям, а потом это промелькнуло и в одном из его интервью.

Конечно арест скрипача, только что выигравшего (не только для себя, но и для своей страны!) первый приз на самом престижном международном конкурсе вряд ли был вероятным, но когда исчезали все соседи, то страху, как и зубной боли, приказать нельзя – это терзает днём и ночью (особенно ночью – Ойстрах не спал много ночей, прислушиваясь к лифту…) Дмитрий Шостакович был в значительно худшем положении после «Леди Макбет» и последующих статей в «Правде», которые кто-то остроумно назвал «приговорами, обжалованию не подлежащими». Но после триумфа 5-й Симфонии в США, несмотря на весь гнев Сталина, арестовать великого композитора не представлялось удобным – вождь был очень чувствителен к успехам советского искусства на Западе.

Долгое время бытовало мнение, что музыканты почти не пострадали от «великого террора» в 1937-38 годах. Но это не совсем так. Один из самых талантливых молодых советских дирижёров – Евгений Микеладзе (1903-1937), главный дирижёр Оперного театра им. Палиашвили, выступавший с лучшими оркестрами СССР, удостоившийся восторженных отзывов от таких всемирно знаменитых дирижёров, как Оскар Фрид, Эуген Сенкар, Фриц Штидри, Георг Себастьян, в 1937 году был арестован. После 40-дневных пыток он был застрелен в тюрьме. Берия принимал личное участие в допросах.

Вся «вина» Евгения Микеладзе заключалась в том, что он был женат на дочери известного старого большевика и сподвижника Ленина И.Д. Орахелашвили, расстрелянного после допроса вместе со своей женой бывшей Наркомом просвещения Грузии. В Москве в Большом театре в это же время были арестованы: концертмейстер оркестра ГАБТа Пинке, концертмейстер виолончелей Адамов (вызванный из оркестра в середине акта оперы!), солист оркестра – арфист Парфёнов. Все они бесследно исчезли…

Ойстрах не мог не знать обо всём, происходящем вокруг, но жизнь продолжалась. Быть может это и было единственным спасением – окунуться полностью в свою работу – хотя бы днём…

Три предвоенных года оказались для молодого профессора Консерватории исключительно плодотворными – он выступил в 1938 году с новым, только что написанным Концертом для скрипки с оркестром Н.Я. Мясковского, а в 1940 году с концертом Хачатуряна, ставшим после Концерта Чайковского, второй «визитной карточкой» Давида Ойстраха. Запись этого концерта на пластинки до сих пор украшает коллекции всех любителей музыки. Позднее – в 50-60-е годы Концерт Хачатуряна стали играть Миша Эльман, Хенрик Шеринг, Ицхак Перельман, но никто из них не исполнял эту музыку с тем шармом и неизъяснимой скрипичной лёгкостью, а также особым ощущением народного колорита Концерта, которые отличали исполнение Ойстраха.

В мае 1941 года внезапно скончался гениальный Мирон Борисович Полякин. Ушёл из жизни последний концертный скрипач, воспитанник школы Ауэра и несомненно один из основателей советской скрипичной школы, живший в СССР после 1926 года. Давид Ойстрах теперь уже без каких бы то ни было сомнений, стал скрипачом № 1 в Советском Союзе. Через несколько недель после этого печального события жизнь всех людей и самого Ойстраха изменилась самым драматическим образом. Началась война…

В первые дни растерянности, да и паники, многие выдающиеся деятели литературы, музыки и театра, были призваны в «народное ополчение» – непрофессиональные военные формирования, которые должны были обеспечить поддержку регулярным частям Красной Армии. К счастью власти довольно быстро спохватились и издали постановление о «сохранении культурного фонда, имеющего всесоюзное значение». Распоряжение касалось профессоров и доцентов высших учебных заведений, основного состава Государственного симфонического оркестра и Симфонического оркестра Радиокомитета, Большого театра и т. д. По решению свыше в Москве остались практически все знаменитые музыканты-солисты, квартет им. Бетховена, дирижёры Н.С. Голованов, Н.П. Аносов. Они сыграли огромную роль в жизни столицы, выступая по радио, во фронтовых концертных бригадах (кроме, понятно, дирижёров), участвовали в концертной жизни Москвы и других городов и тем самым поддерживали моральный дух людей и укрепляли веру в будущий перелом в войне.

14 августа 1941 года был организован антифашистский радио-митинг, как было объявлено – «деятелей еврейской культуры» – с обращением к евреям всего мира с призывом о помощи Красной Армии в её смертельной схватке с нацистской Германией, покорившей почти всю Европу. Давид Ойстрах, Яков Флиер, Яков Зак, Эмиль Гилельс, Самуил Маршак, Илья Эренбург, художник Александр Тышлер – все они никакого отношения к еврейской культуре в СССР не имели. Их объединяло лишь еврейское происхождение. Действительными деятелями еврейской культуры, связанной с языком идиш, были знаменитый актёр и директор ГОСЕТа (Государственного Еврейского театра) Соломон Михоэлс, актёр того же театра Зускин, поэты Маркиш, Фефер, литераторы Квитко, Бергельсон, Гофштейн.

В феврале 1942 года все участники первого радио-митинга были назначены членами Еврейского антифашистского комитета (ЕАК), в президиум которого вошли Михоэлс, Маркиш. Фефер, Квитко, Бергельсон, и почему-то академик Лина Штерн, также непосредственно к еврейской культуре отношения не имевшая. Членство же Ойстраха, Флиера, Зака и Гилельса сводилось только к их выступлению по радио, когда в этом была необходимость. Курировал комитет со стороны ЦК начальник Совинформбюро Соломон Лозовский.

ЕАК – 1942 год. Сидят: Самуил Маршак, Перец, Маркиш, Бергельсон, и справа – Эренбург.Стоят – Флиэр, Ойстрах, Нусонов, Михоэлс, Яков Зак, Зускин, Тышлер

Никто в те тяжёлые для всей страны дни не мог предположить, что через десять лет весь президиум ЕАК (за исключением Лины Штерн) будет расстрелян, а сама организация будет объявлена «преступной, шпионской и антисоветской». Даже формальное членство в Комитете могло дорого стоить всем участникам того памятного радио-митинга. Никто не знает, какие тучи сгущались над головой Давида Ойстраха в 1949-50 годах. Вполне возможно, что он подвергался реальной опасности. Но пока, в 1941-42 годах Ойстрах очень много работал – почти ежедневно выступал на радио как солист – с фортепиано, с оркестром, в трио и других ансамблях. Звукозапись на радио тогда не практиковалась, и все передачи шли сразу в эфир прямо из студии. Жил он в гостинице «Савой», от которой путь до радиостудии был неблизким. Концерты были часто в ночное время, и зимой. Город почти не освещался, транспорт ночью не работал, но не было ни одного случая, когда бы Ойстрах не выполнил своего долга – выступления перед микрофоном, на заводах, фабриках, перед солдатами и офицерами Красной армии. В 1942 году он стал членом партии.

Иногда он выступал и в других городах – Магнитогорске, Свердловске (где находились в эвакуации его жена и сын Игорь), Челябинске, Вологде, а в 1943 году вместе с пианистом Яковом Заком – и в осажденном Ленинграде. Давид Фёдорович Ойстрах был настоящим патриотом и честно выполнял свой долг и свои обязанности, где и когда бы это не требовалось.

Можно было бы не останавливаться вообще на формальном участии Ойстраха в ЕАК, если бы 17 августа 1942 года не произошло событие, определившее многое в судьбах тысяч людей в послевоенные годы. Это событие не было известно вообще никому, кроме лиц, участвовавших в служебной переписке. Если мы вспомним, на каком историческом фоне эта переписка имела место, то и сегодня это поражает своим, мягко выражаясь, несоответствием времени, места и характера этого документа критическому положению СССР в войне.

В августе 1942 немецкие войска, как известно, развивали новое большое наступление на всём южном фронте – гитлеровские армии рвались на Кавказ и к Волге, стремясь блокировать центр России от источников нефти. В эти дни заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК Г. Александров писал в своей докладной записке на имя Щербакова и Маленкова следующее:

«Отсутствие правильной и твёрдой партийной линии в деле развития советского искусства в Комитете по делам искусств при СНК СССР и имеющийся самотёк в работе учреждений искусства привели к извращениям политики партии в деле подбора, выдвижения и воспитания руководящего состава учреждений искусства, а также вокалистов, музыкантов, режиссёров, критиков и поставили наши театры и музыкальные учреждения в крайне тяжёлое положение. В течение ряда лет во всех отраслях искусства извращалась национальная политика партии.

В управлениях Комитета по делам искусств и во главе учреждений русского искусства оказались нерусские люди, преимущественно евреи.

…В Большом театре Союза ССР, являющемся центром и вышкой (так в тексте – А. Ш.) великой русской музыкальной культуры …руководящий состав целиком нерусский. (Приводится таблица: Самосуд, Файер, Штейнберг – евреи, Мелик-Пашаев – беспартийный, армянин, и т. д. – А. Ш.) Такая же картина и в Московской государственной консерватории, где директор Гольденвейзер, а его заместитель Столяров (еврей). Все основные кафедры Консерватории возглавляют евреи Цейтлин, Ямпольский, Мострас, Дорлиак, Гедике, Пекелес, Файнберг… Не случайно, что в консерваториях учащимся не прививается любовь к русской музыке, русской народной песне, большинство наших известных музыкантов и вокалистов: Ойстрах, Э. Гилельс, Флиэр, Л. Гилельс, Гинзбург, Фихтенгольц, Пантофель-Нечецкая имеют в своём репертуаре главным образом произведения западноевропейских композиторов… Вопиющие извращения национальной политики обнаружены в деятельности Московской Филармонии… В штате Филармонии остались почти одни евреи… В музыкальной критике также преобладание нерусских (Шлифштейн, Рабинович, Гринберг, Алынванг, Гольденвейзер, Хубов, Долгополов, Келдыш, Глебов (литературный псевдоним композитора и музыковеда академика Бориса Асафьева – А. Ш.) В своих статьях они замалчивали творчество лучшего советского пианиста Софроницкого (русского), и давали пространные отзывы о концертах Э. Гилельса, Ойстраха, Фихтенгольца и др.

…Во главе отделов литературы и искусства центральных газет также много евреев. Учитывая изложенное, Управление пропаганды и агитации считает необходимым разработать мероприятия по подготовке и выдвижению русских кадров. Произвести уже сейчас частичное обновление руководящих кадров в ряде учреждений искусств.

Нач. Упр. пропаганды и агитации ЦК ВКП(б)

Г. Александров

(Отрывки печатаются по сайту «Хронос», «Грани, ру.» и книге В. Костырченко «В плену у красного фараона».)

Кажется, что этот текст был написан в министерстве культуры и пропаганды доктора Геббельса, а не на Старой площади. Разумеется, Г. Александров лишь выполнял и оформлял технически задачу, данную ему начальством – сам бы он не посмел говорить об «отсутствии твёрдой партийной линии». Вероятнее всего это исходило от самого Сталина, как всегда искусно уходившего в тень, предоставляя делать подобную работу своим подчинённым. Поразительно, что терминология записки удивительно напоминает аналогичные документы Имперской музыкальной палаты при министерстве культуры и пропаганды Геббельса в первые годы нацизма в Германии. И не было, казалось, более важного дела у Агитпропа ЦК в августе 1942 года, чем заниматься подсчётом количества евреев в Консерватории, Филармонии или в Большом театре, когда смертельная опасность нависла над страной!

Упоминание в документе имени Ойстраха не оставляет никаких сомнений в том, что несмотря на абсолютную преданность своей стране, патриотизм, принадлежность к партии, честность личную и профессиональную, любой гражданин, какое бы высокопоставленное положение он не занимал, мог быть вознесён на вершину, в элиту советского общества, и так же мог быть низвергнут в пропасть…

Хорошо, что ни Ойстрах, ни Гилельс, и вообще никто из перечисленных артистов и профессоров, просто не знали о существовании этого документа. Хорошо также, что они были «солдатами» в ЕАК и лишь играли в радиоконцертах на своих инструментах. Они могли спокойно работать на благо страны, не подозревая о том, что уже рассматриваются как потенциально опасные и враждебные элементы. Впрочем, через 6 лет все принципы, изложенные Александровым в 1942 году – в 1948 стали осуществляться на практике. Интересно, что Александров дошёл в записке до полного абсурда, включая в эти проскрипционные списки и ничего не имевших с евреями общего А.Ф. Гедике (потомственный органист из российских немцев), К.Н. Дорлиак (происходившая из семьи немецких баронов), К.Г.Мостраса (грека по происхождению), академика Бориса Асафьева (русского интеллигента, лит. псевдоним Игорь Глебов) и даже, как видно из контекста – столь же нежелательного дирижёра ГАБТа А.Ш. Мелик-Пашаева («армянин, беспартийный»).

При выступлениях в блокадном Ленинграде Ойстраху не раз грозила опасность, как и всем его слушателям. Вот отрывок из статьи Н. Будашкина (Бюллетень Союза работников искусств от б июня 1947 года):

«Вероятно Ойстрах нигде так не играл, как здесь – ведь в зале сидели люди, которые вторую зиму героически отстаивали Ленинград от яростных атак фашистов… Это были рабочие завода им. Кирова, бойцы, матросы, офицеры, генералы и просто жители города. Они пришли сюда после трудового дня послушать Ойстраха, артиста с «Большой земли» – из Москвы. Концерт ещё не был окончен, как объявили воздушную тревогу. Никто не покинул зала. Вскоре в музыку, там, где это не предусматривалось партитурой, стали примешиваться как бы удары литавр: это приближался заградительный зенитный огонь. Слушатели немного посуровели, но по-прежнему внимали чудесным звукам советского скрипача. Зенитки бьют уже где-то рядом, дрожат стены, дребезжит фанера на окнах (стекол уже давно нет) тихо звенят люстры. Но люди, как и раньше, продолжают следить за мелодией. Ойстрах, заражённый, видимо, спокойствием аудитории в такой необычной обстановке, ещё больше вдохновляется, мастерски доигрывает концерт до конца… Овация особенно усилилась, когда было оглашено постановление о присуждении Давиду Ойстраху Сталинской премии. Сейчас как-то не верится, что это так было… Я сам присутствовал на этом концерте. Люди слушали Ойстраха, быть может, рискуя жизнью, и никому в голову не приходило бежать укрыться».

В другой раз артисту пришлось выступить в редакции газеты «Ленинградская правда». Через сорок минут после его выступления у самого входа в редакцию взорвалась немецкая бомба. Судьба хранила Ойстраха и на этот раз.

Такой была жизнь – с одной стороны имя Ойстраха появляется в документе, не вызывающем никаких сомнений в желании избавиться от подобных ему артистов, с другой – неожиданное получение Сталинской премии. Эти годы труда и выступлений в экстремальных условиях не могли пройти даром. Расплачиваться пришлось впоследствии – в 56-летнем возрасте у всемирно известного артиста произошёл первый инфаркт.

Живая легенда – Давид Ойстрах на эстраде

Все музыканты и просто любители музыки, родившиеся в 1920-1940 годах, да и много позднее, помнят своё первое впечатление от игры Давида Ойстраха. Если воспоминания некоторых знаменитостей в основном похожи друг на друга, то впечатления любителей музыки и музыкантов более скромного положения оказываются удивительно разными. Мои первые впечатления от игры Давида Ойстраха связаны с радио и его записями на грампластинки. В 1938 году Ойстрах сделал свою первую запись Концерта Чайковского с оркестром Московской Филармонии и дирижёром Александром Гауком. Запись эта звучала по радио очень часто ещё до войны, отдельные части иногда и во время войны. Впечатление от этой записи было огромным – мощный красивый тон, лёгкость и виртуозный блеск, глубокое чувство и теплота, передаваемые скрипачом естественно и без всякого напряжения – всё это создавало очень волнующую духовную атмосферу в каждом доме, где звучало радио. Второй пьесой, также передаваемой часто до воины, не очень часто во время войны и исключительно часто в послевоенное время вплоть до начала 1950-х – был Полонез Венявского №2 с оркестром, записанный на «тонфильм», то есть на звуковую дорожку киноплёнки. Надо сказать, что всё, записанное на тонфильм звучало грандиозно – как в кинотеатрах, так и по радио. Невозможно забыть звучание голоса Джильи в «трофейных» фильмах, шедших в Советском Союзе вскоре после окончания войны.

Скрипка Ойстраха звучала как бы группой трубачей-виртуозов – так кристально чисто, ярко и звонко звучали торжественные аккорды Полонеза. Более медленные эпизоды были прекрасны, волнующи, выявляли тонкую фразировку, элегантность и превосходный вкус. В общем, музыка Полонеза доходила до всех и пьеса была настолько популярной среди юных скрипачей, что все хотели её играть вне зависимости от своих технических возможностей на данном этапе.

Кажется и сегодня, что не было лучшего исполнения этого сочинения, чем эта запись Ойстраха на тонфильме. Увы, он никогда не играл этот Полонез на своих концертах, Как мне кажется, я не мог бы пропустить такого события.

Таким было первое знакомство с искусством Давида Ойстраха. Но всё же оно было только «радиознакомством». Первым концертным скрипачом, которого мне довелось услышать на эстраде Большого Зала Консерватории был Борис (Буся) Гольдштейн.

Его я уже мерил некоторым образом «мерками Ойстраха». Он прежде всего поражал своим невероятной красоты и мощи скрипичным тоном, заполнявшим Большой Зал Консерватории. Его сверкающая виртуозная лёгкость в Каприсе Паганини №24 с оркестром создавала иллюзию того, что Каприс Паганини – пьеса совсем несложная… Гольдштейн оказался вдохновляющим примером для маленьких начинающих скрипачей. Главным всё же в памяти остался большой и прекрасный звук скрипача.

Весной 1945 года наконец довелось услышать живого Ойстраха на эстраде того же Большого Зала. С Госоркестром он репетировал Концерт Чайковского, который мы так часто слушали по радио. Конечно, каждый заочно представляет себе любимого артиста, часто слышимого по радио, но никогда не встреченного в жизни, по-своему. Я представлял себе Ойстраха другим. Каким? Ну, наверное, выше ростом, можно сказать таким, каким впоследствии выглядел его сын Игорь. Но всё это было неважно. Оркестр начал играть и… звук скрипки оказался совсем не таким мощным, каким он звучал по радио! Это было некоторым разочарованием. Привыкнув через несколько минут к другому, живому, а не «радио-Ойстраху», начал понимать, что его мастерство, хотя и абсолютно совершенное, но вероятно недостижимое, во всяком случае, всё не казалось таким простым, как в исполнении Гольдштейна. Правда это был один из главных и основополагающих Концертов скрипичного репертуара, а не Каприс Паганини. Вторая часть и изумительное исполнение каденции в первой части помнятся до сих пор. Финал был сыгран, кажется без остановки и, конечно произвёл огромное впечатление. В целом ощущение от первой встречи с искусством Ойстраха было противоречивым – вроде нас так играть не учили, и, понятно, не могли учить. Само скрипичное мастерство казалось, было совершенно иным, чем у других скрипачей. Теперь мы понимаем, что главное внимание всех учеников обычно приковано к левой руке скрипача (что в данном случае было простительным, так как левая рука Давида Ойстраха совершенно феноменальна!), а о правой никто не думает, хотя именно в правой и заключён весь секрет извлечения настоящего скрипичного тона. В общем в том возрасте, кажется, что по-настоящему оценить искусство Ойстраха до конца мне не удалось. Понадобилось услышать много концертов – сольных и с оркестром, чтобы только начинать понимать его неповторимый и неподражаемый стиль игры, звукоизвлечения, подход к композициям разных стилей и эпох.

В те годы Давид Фёдорович играл на «Страдивари» из госколлекции, когда-то принадлежавшем князю Юсупову. Его так и называли – «Юсуповский». Это был лучший инструмент в стране и понятно, что на нём должен был играть лучший скрипач страны. Скрипка изумительно звучала перед микрофоном, но для большого зала, пожалуй, не обладала необходимой силой звука. Вскоре после войны в госколлекцию поступила «трофейная» скрипка из Германии, которая, по мнению многих, была также скрипкой работы Страдивари. Некоторые эксперты, однако, склонялись к мысли, что это был инструмент работы знаменитого француза Вильома, делавшего изумительные копии работ Страдивари и Гварнери. Как бы то ни было, Давид Ойстрах стал играть на этом новом для себя инструменте. У этой скрипки был гораздо больший звук, чем у «Юсуповского». Он, несомненно, лучше «наполнял» зал, мельчайшие технические детали и украшения, даже пианиссимо, были слышны в любой точке Большого Зала Консерватории.

(В 1955 году Давид Фёдорович приобрёл в Америке свой первый собственный «Страдивари», а в 1966 приобрёл наконец «Страдивари» «Марсик» 1705 года, на котором играл до конца своих дней. Интересно, что на принадлежавшем ему инструменте работы мастера Гваданини его ученик Валерий Климов выиграл первую премию на 1-м Конкурсе им. Чайковского в 1958 году. Иногда казалось, что звук Ойстраха продолжал жить в скрипке, даже когда на ней играл Валерий Климов…)

«Юсуповский» Страдивари был вожделенной мечтой многих скрипачей, но прежде всего Галины Бариновой (род. в 1910 г.), несомненно одарённой артистки. Она была приглашена выступить на Берлинской Конференции глав стран-победительниц летом 1945 года (но не Ойстрах! «Записка» Александрова была уже «руководством к действию»!). После того, как Ойстрах стал играть на «трофейном» Страдивари, «Юсуповский» оказался в руках Бариновой. Яков Сорокер в своей книге приводит курьёзный пример человеческого тщеславия: «…говорят, что, получив желанный инструмент, Баринова воскликнула: «Теперь я им (?!) покажу!» После получения такого «страшного» оружия в свои руки, ничего существенного не произошло – Ойстрах остался Ойстрахом, а Баринова осталась Бариновой.

Творческие свершения и послевоенная реальность. Смерть Сталина

Послевоенные годы были исключительно плодотворными в жизни Давида Ойстраха. При почти полном отсутствии выездов заграницу, за исключением фестиваля «Пражская весна», Ойстрах в 1946 году посвятил значительное время подготовке цикла «Развитие скрипичного концерта», который оказал огромное влияние на молодых скрипачей – прежде всего новым открытием Концерта Сибелиуса, ставшим, правда не сразу, одним из самых часто исполняемых студентами Консерватории. Ойстрах исполнил также два никогда не игравшихся в Москве скрипичных концерта – Концерт Эльгара и Концерт Уолтона. Последний Концерт вызвал растроганную реакцию автора, написавшего в 1947 году письмо Ойстраху с благодарностью за это исполнение, которое Уолтон слушал по радио.

Начиная с 1946 года Давид Ойстрах почти каждый год выступал в концертах фестиваля «Пражская весна», где сделал записи концертов Прокофьева №1 и Концерта Хачатуряна с Рафаэлем Кубеликом и оркестром Чешской Филармонии (в 1947 году). Эти две записи не входят ни в один перечень записей Ойстраха по-видимому потому, что Кубелик покинул Чехословакию в 1948 году.

Все послевоенные годы Ойстрах широко гастролировал по всему Советскому Союзу, очень интенсивно работал в Московской Консерватории (в 1948 году его класс достигал полутора десятка студентов), и главное – осуществил очень большое количество записей на пластинки. Его первая запись Концерта для скрипки с оркестром Чайковского относится, как уже говорилось, к 1938 году (дирижёр А.В. Гаук, оркестр Московской Филармонии). Эта запись пожалуй вообще самая лучшая из всех, которые артист сделал впоследствии. Все компоненты ойстраховского стиля, исключительная аконченность, большая шкала динамики в первой части, абсолютная свобода и лёгкость в исполнении труднейших пассажей (Давид Фёдорович наиграл эту запись в более трудной редакции Ауэра), и какая-то трудно объяснимая прелесть в передаче грусти лирических эпизодов музыки Чайковского, делают эту запись уникальной и едва ли с кем-либо сравнимой.

Этот свой любимый Концерт он записывал впоследствии много раз и во многих странах мира. Очень интересна его запись 1959 года с Филадельфийским оркестром и дирижёром Орманди, который обожал выступать с Давидом Ойстрахом. Эта запись быть может, и лишена того огня молодости, который так явно выражен в первой записи, но она исключительно стильна и гармонична в своём более лирическом истолковании Концерта.

В 1946 году с Гауком была сделана первая запись Концерта Хачатуряна, тоже ставшая хрестоматийной, как и первая запись Чайковского. В 1948 году был записан Концерт для скрипки с оркестром Николая Ракова, посвящённый как и Концерт Хачатуряна Давиду Ойстраху. Это превосходное сочинение также стало играться исключительно часто студентами Консерваторий по всему Союзу, и долгое время Концерт был одним из самых популярных скрипичных концертов наряду с Концертом Хачатуряна. Как ни странно, но свой любимый Концерт Прокофьева № 1 Давид Фёдорович записал в Москве только в 1953 году, то есть на шесть лет позже, чем с Кубеликом в Праге. Кажется, пражскую запись так никто и не услышал. Быть может, она сохранилась в архиве Игоря Ойстраха, но насколько известно она так и не появилась в продаже. К 1949 году также относится запись Концерта Мендельсона и Концерта Кабалевского. Д.Б. Кабалевский посвятил свой Концерт до-мажор «Советской молодёжи». Этому концерту дали жизнь на эстраде Игорь и Давид Ойстрах, хотя и первое исполнение Концерта состоялось в Ленинграде в исполнении скрипачки Дины Шнейдерман. Эта радио-премьера не произвела особого впечатления ни как сочинение, ни как исполнение. После исполнения Концерта в Москве Игорем и Давидом Ойстрахами, Концерт сразу же приобрёл большую популярность и стал играться многими скрипачами и даже совсем юными в Центральной музыкальной школе и многих школах других городов. По справедливости этот Концерт должен был быть посвящён обоим Ойстрахам. По-видимому, Кабалевский побоялся это сделать по политическим причинам – «антикосмополитическая» кампания была в разгаре, начиная с 1948 года.

Игорь Ойстрах нашёл в Концерте новые краски во второй части, он вселил дух молодости и особой свежей энергии в первую часть и в финал. Можно уверенно утверждать, что Концерт стал после исполнения Игорем Ойстрахом ещё более популярным среди слушателей и молодых скрипачей. В этом же 1949 году мне, тогда ученику Центральной Музыкальной Школы, довелось познакомиться с Игорем Ойстрахом, которого дома и в школе звали Гарик. Мы провели с ним около пяти часов в ожидании репетиции правительственного концерта, где должен был выступить унисон скрипачей ЦМШ. Гарик был исключительно тонким, тактичным, скромным и воспитанным юношей. Общение с ним доставляло огромное удовольствие, а его игра на таком близком расстоянии была вообще трудно поддающейся описанию. Он заразил меня в эти часы особой любовью и преданностью скрипке на всю жизнь и вдохновил на самоотверженные многочасовые занятия, которые сами по себе должны были открыть новые горизонты в музыке и скрипичном исполнительстве. Я ощущаю свою благодарность милому Гарику и сегодня.

Концерт Кабалевского, однако был совсем непростым. Там были такие «подводные рифы», что уже на второй странице первой части можно было легко «сесть на мель».

Ранней весной 1950 года в Лондоне должны были состояться «Дни советской культуры», то есть музыкальный фестиваль, на котором должен был исполняться и новый Концерт Кабалевского. Естественно было предположить, что это сочинение в Лондоне должен был бы играть Давид Ойстрах. Но… где-то было принято решение, что представлять Советский Союз должен Игорь Безродный, молодой и высокоталантливый скрипач, который через год, будучи студентом третьего курса Консерватории, получил… Сталинскую премию! Одним словом Ойстраху готовили замену.

Мне довелось присутствовать в квартире профессора А.И. Ямпольского, когда он работал с Безродным над этим Концертом, готовя его в самые короткие сроки, тщательно репетируя и бесконечно повторяя трудные и коварные пассажи, которые Игорь Безродный, при всём своём мастерстве преодолевал с известным трудом. Мы тогда не знали, что он должен был заменить Ойстраха. Как известно, попытка «заменить» Ойстраха провалилась!

Неизвестно, была ли эта попытка замены Ойстраха связана с шедшим на всех парах «следствием» по делу Еврейского Антифашистского Комитета, или же это было частью программы, столь ясно выраженной в докладной записке Александрова ещё в 1942 году, но на этом подобные опыты прекратились. Через год – в 1951 году – Давид Фёдорович представлял Советский Союз в жюри Конкурса им. Королевы Елизаветы в Брюсселе. Первую премию с блеском завоевал Леонид Коган. После конкурса Ойстрах с триумфом выступил с концертами Баха и Бетховена с оркестром, под управлением Жака Тибо. Спустя 14 лет после победы самого Давида Ойстраха на этой же сцене, он снова стал триумфатором.

После окончания конкурса Королева написала письмо Д.Ф., где в частности говорилось: «Ваша несравненная игра останется незабываемой и для меня, и для всей Бельгии. Кроме радости Вас слышать, я была счастлива Вас снова увидеть и несколько раз играть с Вами. Мне грустно, что Вы уезжаете, но я надеюсь Вас скоро увидеть и вновь услышать… Елизавета» (В.Юзефович. «Беседы с Игорем Ойстрахом»).

Королева Елизавета,поклонница Давида Ойстраха с 1937 года

Возможность широкого концертирования заграницей открылась для Давида Ойстраха, как и для других советских артистов только после смерти Сталина. Интересно, что ему пришлось играть во время многодневных похорон вождя в Колонном зале Дома Союзов. Естественно, всё, что игралось там в эти дни, было прослушано специальной правительственной комиссией. Давид Фёдорович должен был исполнить «Меланхолическую серенаду» Чайковского. Вдруг, во время репетиции в Большом зале Консерватории, его игру в присутствии всего Госоркестра, прервал некто в штатском самым грубым образом: «Что вы тут развели такое унылое настроение?» – прямо-таки накинулся он на Ойстраха. Что мог возразить этому человеку прославленный скрипач? Что Чайковский сочинил плохую пьесу? Или что он сам виноват в её выборе? Д. Ф. неловко пожал плечами – ему нечего было ответить важному чиновнику. Это был Яснов – секретарь Президиума Верховного совета. В музыке он, конечно, ничего не понимал, и главное, непонятно что он вообще хотел сказать? Какого рода музыка могла играться во время подобных церемоний в те времена? Но нужно было, как это кажется сегодня, проявить бдительность партии. В итоге было приказано исполнять Канцонетту Чайковского – 2-ю часть скрипичного концерта. Это были последние звуки скрипки Ойстраха в сталинскую эпоху.

Оттепель: гастроли на Западе и в Японии. «Открытие Америки»

В мае-июне того же 1953 года Давид Фёдорович был назначен членом жюри от Советского Союза на Конкурсе скрипачей им. Жака Тибо в Париже. Как и в Брюсселе два года назад, он снова выступил после окончания Конкурса с оркестром под управлением Жака Тибо и на этот раз также исполнил Концерты Баха и Бетховена.

Успех его выступлений был исключительным. Посыпались приглашения со всего мира. Наконец в 1954 году Ойстрах смог выступить в Англии на месячном фестивале советской музыки, от которого его отстранили четыре года назад. Д.Ф. выступал с сольными концертами по всей Англии, исполнял Концерт Хачатуряна с автором в качестве дирижёра, а также Концерт Брамса. Незадолго до этого в Лондоне этот же концерт был исполнен всемирно известным Яшей Хейфецем. Критики невольно сравнивали игру двух артистов, и исполнение Д.Ф. было оценено исключительно высоко. Особенно отмечалась звучание 2-й части концерта, некоторые эпизоды которой напомнили критикам игру великого Крейслера. В том же году подобный фестиваль прошёл и во Франции. Затем последовали гастрольные туры в Аргентину, Японию, Западную Германию. И наконец наступил 1955 год, ставший новой вехой в жизни артиста. В этом году был впервые исполнен Концерт для скрипки с оркестром Шостаковича – всего за несколько недель до «открытия Америки», то есть до дебюта Ойстраха в Карнеги-Холл.

Как известно, Концерт для скрипки с оркестром Д.Д. Шостаковича был в основном закончен в 1949 году, но только в послесталинскую «оттепель» наступило время его исполнения. Как и всегда, по традиции, Шостакович отдал первое исполнение Оркестру Ленинградской Филармонии и дирижёру Е.А. Мравинскому.

В 1961 году, во время Всесоюзного конкурса скрипачей, концертмейстер этого оркестра Виктор Либерман (впоследствии концертмейстер оркестра Концерт-гебау – Амстердам) рассказал мне следующее:

«Я должен был исполнять роль «груши» или «тренировочного мешка» для боксёров. Я играл для Евгения Александровича этот концерт с оркестром шесть дней в неделю на каждой репетиции. В общей сложности я сыграл его около тридцати раз! Заодно, конечно, и выучил Концерт. Учить пришлось по фотокопии партитуры. Это было трудно, но возможно». «Чем объяснить такое огромное количество репетиций только для одного Концерта?» – спросил я Либермана. «Видите ли, наш дирижёр очень медленно усваивает материал, так что к тому времени, когда он чувствует в нём себя достаточно хорошо, оркестр уже играет сочинение почти наизусть. Так что в действительности мне выпала роль самого первого исполнителя этого Концерта. Давид Фёдорович, конечно, играл его замечательно, но Евгений Александрович сделал и с ним ещё шесть репетиций!»

Такова была предыстория исполнения Концерта, вероятно, самого популярного сегодня современного концерта среди молодых скрипачей, родившихся в 1970-1980 годы XX века.

Интересно также отметить, что когда Д.Ф. готовил в Нью-Йорке исполнение этого Концерта с оркестром Нью-Йоркской Филармонии и дирижёром Дмитрием Митропулосом, то по рассказу самого Ойстраха, Митропулос дирижировал аккомпанементом уже на третьей репетиции наизусть! Таковы были возможности Дмитрия Митропулоса и руководимого им оркестра.

Давид Фёдорович рассказывал по возвращении в Москву о своей первой поездке в США во время примерно трёхчасовой встречи со студентами Московской Консерватории 14 апреля 1956 года. Свой рассказ он иллюстрировал снятым им самим кинофильмом, сделанным исключительно профессионально и захватывающе интересно.

Ойстрах написал также интересную статью в газете «Советская культура» (24 января 1956 года) с рассказом о своей поездке, которая называлась «Гастроли в США». Она кратко излагала всё, рассказанное студентам. Эта статья вызвала, как мы знаем теперь, неожиданный резонанс в Агитпропе ЦК! В записке Агитпропа в отдел культуры ЦК «Об ошибочности публикации статьи Д.Ф. Ойстраха «Гастроли в США» говорилось:

«По словам автора, США являются ныне центром музыкальной культуры, располагают самыми тонкими знатоками музыки и выдающимися виртуозами-исполнителями мировой классики… Автор статьи не пожалел красок для характеристики отдельных исполнителей. Он с восторгом пишет, что его слушали знаменитые и выдающиеся американские скрипачи Миша Эльман, Натан Мильштейн, Исаак Штерн, Тосси Спиваковский, Фриц Крейслер… Содержание статьи проникнуто духом восхваления американской буржуазной культуры (выделено мной – А. Ш.).

Полагали бы необходимым указать гл. редактору газеты тов. Данилову на то, что ред. коллегия допустила ошибку, опубликовав восторженную статью Д. Ойстраха о музыкальной жизни США… обратить внимание на недопустимость таких статей на страницах советской печати. Зав. Отделом агитации и пропаганды В. Московский».

Записка попала к человеку умному, понимавшему, что наступили новые времена. Это был Дмитрий Шепилов, бывший в своё время редактором «Правды». Он написал на записке следующее: «В записке агитпропа не сказано главного: правдива ли статья Д. Ойстраха или она приукрашивает положение дел. Без этого нельзя решить вопрос: нужно ли делать указание редакции. Каково мнение музыкантов. Д. Шепилов». Опытный Д. Шепилов позаботился о передаче записки в архив.

Читая эту статью сегодня, видишь, что «записка» исказила содержание статьи Ойстраха, кстати, исключительно интересной и для современного читателя. Конечно, Давид Фёдорович сбалансировал очень точно свои впечатления с новой политической реальностью и началом разрядки, называемой тогда «духом Женевы». Ойстрах был всегда исключительно лояльным гражданином и членом партии, никогда ничего не говорил и тем более не делал того, что могло бы идти в разрез с «линией партии». Скорее всего, новые веяния разрядки ещё не дошли до Агитпропа и застряли где-то в коридорах на Старой площади.

Итак, посмотрим, что писали главные газеты о дебюте советского скрипача. (Основные рецензии на это событие хранятся в библиотеке Линкольн-центра в Нью-Йорке.) Приведём здесь несколько рецензий самых известных тогда Нью-йоркских критиков. Они в целом отражали два подхода и два мнения о дебюте Д.Ф. Ойстраха в США и о его искусстве в целом.

New York Times. October 21 1955,

Автор Ховард Таубмен

ПОЮЩИЕ СТРУНЫ

Ойстрах сыграл свой дебют в Карнеги Холл

Программа: Соната № 1 Бетховен

Соната № 1 Прокофьев

Соната «Дьявольские трели» Тартини

Ноктюрн Медтнер

Сонат-баллада Изаи

Танец Хачатурян

Вальсскерцо Чайковский

Давид Ойстрах, имеющий репутацию лучшего советского скрипача, сыграл свой дебют в Карнеги Холл вчера после полудня. Он немедленно доказал, что принадлежит к лучшим скрипачам где бы то ни было. Слава Ойстраха предшествовала его личному появлению. Он выиграл Брюссельский конкурс скрипачей перед войной. Его пластинки в конце войны появлялись здесь в изданиях нескольких фирм и помогали в создании его престижа.

Эти записи подготовили нас к встрече со скрипачом с огромным, сочным звуком громадной интенсивности и мощи. То, что мы услышали, было другим, но превосходным. Звук Ойстраха не подавлял, но он имел рафинированность, деликатность, обволакивающую теплоту. Мистер Ойстрах может играть и в грандиозной манере, когда он этого хочет и когда музыка к тому зовёт.

В таких вещах, как Соната Тартини «Дьявольские трели» и Соната-баллада Изаи №3 он мог играть как большинство головокружительных виртуозов. Здесь его тон становился большим, и он мастерски владел всей бравурой, беглостью, трелями, двойными нотами.

Если кто-то захотел бы педантично-придирчивым, то мог бы сказать, что здесь было несколько моментов, когда мастерство было не совершенным. Однако, сегодня известны лишь два скрипача, выступающие перед публикой, которые абсолютно совершенны в течении всей программы.

Наиболее впечатляющее в искусстве Ойстраха – продуманность и чувство. Он безошибочный скрипач, который не думает о том, чтобы увлечь публику чистым блеском. Если бы он был таковым, он бы не посвятил половину своей программы раннему Бетховену и Прокофьеву. Бетховен – не «ударная» пьеса, её наиболее интересные страницы – в медленной части, и в ней Мр. Ойстрах принёс яркость зажигательного воображения (очень странное понимание медленной части– А.Ш.) Форма концепции была классической, но чувство было овеяно романтическим сиянием.

Соната Прокофьева была посвящена Ойстраху в 1946 году и была наиболее интересной пьесой программы. Некоторые страницы сочинения звали к скорости и блеску, но основная мысль была сдержанной и личной. Это музыка деликатных теней и света. В 3-й части, например, для колорита необходима утончённость, требующая минимальной динамики. Здесь Мр. Ойстрах играл, как волшебник – филигранная лёгкость смычка, каждая нота была ясна, артикулирована и сбалансирована.

Появление Ойстраха ожидалось задолго до его приезда и толпа штурмовала кассы Карнеги Холл. Зрители сидели даже на сцене. Программа была недостаточно длинной для такого энтузиазма публики. Ойстраху пришлось сыграть пару бисов. Время концерта подходило к концу – нужно было приготовить зал для другого солиста (Натана Мильштейна – А.Ш.). Ойстраху аккомпанировал В. Ямпольский с известным мастерством. Инструмент, на котором играл Ойстрах был Страдивари 1719 года, принадлежащий Государственной коллекции. Он звучал так, как будто Ойстрах родился с ним в руках».

Надо напомнить, что дебют Давида Ойстраха состоялся в четыре часа в тот день, когда в этом же зале в час дня играл Миша Эльман и в восемь часов выступал Натан Милынтейн. Пожалуй, за всю историю зала никто не играл свой дебют в окружении мировых знаменитостей, давно утвердивших свою репутацию в США. Давид Ойстрах сыграл свой последний, столь необычный «конкурс» с таким же успехом, какой сопутствовал ему на всех предыдущих этапах его карьеры. «Когда вы выходите на сцену Карнеги Холл, – рассказывал он студентам Консерватории, – весь ваш багаж скрипача и артиста принесён на эту сцену и весь он имеет решающее значение».

Посмотрим теперь на рецензию Пола Ланга, рецензента другой крупнейшей газеты «Нью-Йорк Геральд Трибюн», безусловно не сочувствовавшего Советскому Союзу и потому бывшим в своих оценках если не предубеждённее, то значительно жёстче, чем доброжелательный Ховард Таубмен. Вот отрывки из его первой рецензии:

New York Herald Tribine 11.21.55

Пол Генри Ланг

«Давид Ойстрах замечательный скрипач, один из действительно выдающихся скрипачей нашего времени. Он обладает всеми качествами – прекрасным сочным звуком, выразительными глиссандо, и всем остальным, способным “расколоть” любой зал.

В ранней бетховенской Сонате № 1 его прекрасный скрипичный тон был, пожалуй, слишком сладок для этой Сонаты. Это было несколько слишком романтично для этой музыки. Кроме того его пианист Мр. Ямпольский был больше аккомпаниатором, чем партнёром.

Соната фа-минор Прокофьева имела наибольший успех из всей программы. Ойстрах был особенно волнующ в импрессионистских местах с засурдиненными струнами. В этой Сонате он продемонстрировал все свои возможности.

Соната Тартини была исполнена с излишней, пожалуй неклассической нервозностью, но все компоненты техники – трели, двойные ноты, были буквально безошибочны, сыгранными в большом темпе. Мр. Ойстрах был полностью «у себя дома», когда он исполнял произведения традиционные для сольного концерта скрипача».

Вторая рецензия Ланга была несколько иной по своему тону.

New York Herald Tribune 1.1.56

Пол Генри Ланг

«Жадная до сенсаций американская публика сегодня получила новый объект поклонения – гастролирующих русских артистов. Они приехали из “запретной зоны”, и потому так экзотичны и волнующи. Они определённо должны быть лучше других, включая наших собственных артистов потому, что их так редко можно увидеть и услышать. Я не настаиваю на особом отношении к нашим американским артистам, но когда их можно услышать каждый день под сводами Карнеги Холл, мы ими можем вполне пренебречь.

“Дэйли уоркер” (газета американской компартии – А. Ш.) обругала меня за моё неприятие мистера Гилельса в качестве преемника Франца Листа.

Я никак не был готов к атмосфере истерии, дилетантизма и показного эстетизма, которые выходили за пределы разумного при любом появлении Гилельса и Ойстраха.

Из двух этих гастролёров Ойстрах несомненно выдающийся, замечательный артист. Он интеллектуал и привлекательная артистическая личность. Гилельс – первоклассный пианист, но с известной ограниченностью в сфере фортепианного искусства. Его индивидуальности присущ некоторый флегматизм.

Я не могу понять полной потери критериев и объективных стандартов части публики при появлении этих артистов.

“Как я могу слушать теперь кого бы то ни было (после Ойстраха)? Изаи и Крейслер – оба не могли меня так тронуть”, – громко сказала одна дама.

По моему мнению у нас есть два или три скрипача, которые демонстрируют лучшую работу в Концерте Брамса, который мистер Ойстрах играл 21 декабря с оркестром Филармонии. И у нас есть ряд пианистов превосходящих мистера Гилельса по многим разделам фортепианного искусства.

Я уважаю безошибочную игру мистера Ойстра-ха, но я предпочёл бы несколько “царапин” или неправильных нот, услышав более углублённую интерпретацию. Весь скрипичный мир не может быть игнорирован в пользу одного мистера Ойстраха. Он смертен, если не сказать зауряден, и его игра не выходит за обычные рамки оценок и критики.

…Когда пропадёт “русская новизна” и мы сможем снова слушать других скрипачей и пианистов, открытие русских музыкантов от этого не поблекнет.

Возможно, мы даже обнаружим, что ни один русский из-за железного занавеса не может быть равен нашим лучшим музыкантам по той простой причине, что их одностороннее образование всегда диктуется “идеологическим климатом”.

Однако, если русский артист сможет преодолеть этот недостаток и сыграть, к примеру, Партиту Баха как Мильштейн, я с радостью паду ниц в своём уважении к ним, даже если заслужу похвалу от “Дейли уоркер”»

Известный американский профессор-музыковед Альберт Гольдман в своей статье в журнале «Музыка», опубликованной уже в ноябре 1959 года высказал ряд интересных наблюдений, как об искусстве Давида Ойстраха, так и об искусстве интерпретации тех лет. Вот эта статья с некоторыми сокращениями:

ДАВИД ОЙСТРАХ И ОБЪЕКТИВНОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ

«Давид Ойстрах – исполнитель, в котором сочетаются восхитительная техника и замечательный звук со строгим вкусом, делающими каждую фразу “уроком музыки”. Его удивительные скрипичные качества вместе создают превосходную объективность исполнения.

Его выступления совершенно свободны от эксцентрики и преувеличений. Он восстановил натуральный голос скрипки, идеальный и совершенный без форсирования. Мы видим теперь, что происходит с классическим скрипичным репертуаром от ранней итальянской музыки до Брамса, когда эта музыка играется в лучшей современной исполнительской манере.

Требуется некоторое время, чтобы прекратить восхищаться физическим совершенством игры и задать критический вопрос – а что сделано для раскрытия духовных качеств музыки? Тут мы начинаем чувствовать, что глубинный смысл музыки каким-то образом утрачен.

Где, спросим мы, глубина Бетховена, сверкающий блеск Моцарта, горькая меланхолия Брамса? Ответ на этот вопрос есть истина, которая когда-то не нуждалась в определении.

Исполнение музыкального произведения требует от исполнителя фокусирования своего внимания на идее композиции, её смысла, а не на нотах, хотя в идеале это тот же мир, который композитор вложил в основу сочинения с помощью нотных знаков.

Пример Ойстраха подтверждает это. Когда нотный текст исполняется без главной, глубинной идеи в интерпретации, когда каждый эпизод заканчивается на самом себе, как будто это конец, тогда это будет не музыка, а нотный текст.

Идеал исполнения музыки даёт говорить ей самой за себя, что исчезло в современных исполнителях, потому что они не понимают, насколько характер их темперамента изменяет характер музыки.

Ойстрах интересен, потому, что он уникален. Скрипач в нём преобладает над интерпретатором.

Человек, подобный Хейфецу, ближе к внутреннему смыслу музыки, чем Ойстрах. Он эмоционально выражает свою индивидуальность, которая живёт во всём, что он играет. Конечно, это обычно та же индивидуальность, выражающая напряжение, беспокойство, всегда ведущие к кульминациям. Но он всегда волнующ, а иногда и много больше.

Иногда он достигает полного единства своей индивидуальности и духа музыки. Его исполнение концерта Венявского настолько прекрасно, глубоко и искренне в выражении ностальгического очарования этой музыки, что, слушая это, сама музыка кажется превосходной.

Ойстрах великолепен, играя русскую музыку и некоторых композиторов 18 века. Так, играя Моцарта, он удовлетворяет нас иногда больше Хейфеца, однако у него не всегда хватает необходимой внутренней взволнованности…»

Приведённые отрывки ясно отражают необычность ситуации в связи с первыми гастролями Гилельса и Ойстраха. Американская публика в те годы практически не имела никакого представления об исполнительской культуре в СССР. Понятно, что их появление вызвало некоторую растерянность с одной стороны, и невероятный прилив энтузиазма публики – с другой. В принципе Пол Ланг правильно ощутил сверхэнтузиазм известной части публики. Только он, как ни странно, не знал, что это была за публика. А были это довольно скромные люди, которые стояли ночь за билетами на самый высокий ярус или даже за местом на сцене. Их энтузиазм был понятен. Они были детьми российских эмигрантов начала 20-х годов. Жили они вместе с родителями в основном в нижней части Манхеттена и в Бруклине. Колония российских эмигрантов в Бруклине была довольно значительной. Если эти люди составили около четверти зрительного зала, то их энтузиазм не мог не передаться остальному залу. Тем более, что оба советских артиста оказались мастерами мирового класса. Такому приёму публикой были чрезвычайно обрадованы и администраторы гастролей – реакция на эти выступления быстро распространилась по всей Америке.

Бывшие российские подданные, попавшие в Америку в детском возрасте, сохранили в большинстве своём русский язык и идиш и многие из них были членами компартии США. В 1980-е годы этих людей ещё приходилось встречать в Нью-Йорке. Их поколение не слишком преуспело в Америке в финансовом отношении, но у них была страсть всей жизни – любовь и уважение к «первой в мире стране социализма» – СССР, к тому же их бывшей родине. Их родители были достаточно осмотрительными для того, чтобы не совершать необдуманных действий и не вернулись в Советский Союз в годы Великой депрессии. Но любовь к России осталась и росла, потому что нет ничего прекраснее и неомрачённее, чем любовь на расстоянии. Давид Фёдорович был очень тёплым и мягким человеком в обычной жизни и такое преданное поклонение его слушателей не могло не тронуть его сердца. Он всегда с удовольствием, несмотря на усталость, подписывал программки, фотографии, всегда находил несколько слов для каждого посетителя после концерта в своей артистической комнате. Так проходили годы гастрольной жизни по всему миру после его дебюта в Карнеги-Холл.

Новые музыкальные горизонты за дирижёрским пультом

В начале 60-х годов Давид Ойстрах после полного утверждения своей всемирной артистической репутации, как одного их самых выдающихся скрипачей середины века, решил начать осуществление своей мечты – встать наконец за дирижёрский пульт.

Вот короткое воспоминание о самом первом выступлении Давида Ойстраха за дирижёрским пультом, присланное мне недавно из Иерусалима бывшим солистом оркестра Большого Симфонического оркестра Радио, одним из лучших в те годы флейтистов Москвы Наумом Зайделем:

«Мне довелось играть с Давидом Ойстрахом, в качестве дирижёра, в самом начале его дирижёрской карьеры, а точнее, в самый первый раз его дирижёрского опыта. Для меня это был первый, и одновременно последний раз. Я полагаю, что это произошло в конце 1959 или начале 1960 года, когда главным дирижёром был ещё А.В.Гаук. Неожиданно объявили оркестру, что состоится запись на грампластинку для фирмы «Мелодия». Как обычно, записи происходили в Большом Зале Консерватории после концерта в 10 ч. вечера и заканчивались в 1 час ночи. А.В.Гаук придавал этой записи большое значение. Лично мне он сказал: «Оркестр должен проявить себя самым лучшим образом. Вы же понимаете, какой он дирижёр» (Как ошибался А.В.Гаук, не имея представления об Ойстрахе – дирижёре! – А. Ш.). Записывали мы «Испанскую симфонию» Лало с Игорем Ойстрахом. Давид Ойстрах дирижировал очень корректно, не размахивал излишне, как это случается очень часто. Руки располагались на естественной высоте, соответственно уровню звучания. Мне показалось, он стесняется быть эмоциональным, доверяя оркестру. Я чувствовал в атмосфере на сцене почитание, уважение и желание выполнить любую его просьбу. Особых проблем на записи – два вечера – я не припомню. Я полагаю, что вы найдёте в каталоге “Мелодии” эту запись…»

В этом свидетельстве характерны два качества Ойстраха-дирижёра – его полное владение материалом и мануальными средствами выразительности рук, как видно совершенно ясных для всех участников этой записи, и его индивидуальности артиста, никогда не выходящей за границы строгого вкуса.

Записав затем и Концерт Брамса снова с Игорем, в качестве солиста, 17 февраля 1962 года он выступил на первом своём дирижёрском дебюте в Большом Зале Консерватории пока ещё, как аккомпаниатор.

Мне довелось быть на этом концерте. Надо сказать, что Д.Ф. чувствовал себя в новом амплуа совершенно естественно и непринуждённо. Если кто-то и волновался в тот вечер, так это был Игорь Ойстрах. Впрочем, волнение чувствовалось лишь в Концерте Баха ми-мажор. Концерты Бетховена и Брамса он играл превосходно, равно как и «Интродукцию и Рондо-Каприччиозо» Сен-Санса, исполненную с оркестром на бис.

Второй раз увидеть Ойстраха за дирижёрским пультом мне довелось во Львове, в марте 1965 года, когда я сам был там с моими первыми гастролями. Я встретил Д.Ф. перед моим выходом на эстраду зала местной Филармонии. Он принёс оркестровые партии Симфонии Шуберта для репетиции с оркестром на следующий день. Д. Ф. пожелал мне успеха и пригласил на репетицию на следующее утро «если у вас не будет ничего более интересного», – добавил он.

На следующее утро, придя в зал, я сел где-то в стороне, поближе к боковым дверям. Д. Ф. заметил меня, неожиданно вышел из-за пульта и подошёл ко мне. «Пересядьте-ка ближе к центру, здесь дует, а у вас впереди ещё целый тур», – сказал он очень тепло и заботливо. Я не мог поверить своим ушам – как он мог помнить, что я серьёзно болел несколько лет назад?! Не говоря о том, что я не был его учеником и, казалось бы, такое незначительное событие он никак не мог ни помнить, ни вообще знать! Но он всё помнил и всё знал. Это не было чем-то нарочитым, просто память его была совершенно феноменальной, как бы независящей от её хозяина. Он увидел, как мне было приятно его внимание, и удовлетворённый вернулся за пульт. Мне кажется и сегодня, что вне Консерватории, вне своего класса, где в его лице требовался достаточно строгий и требовательный педагог, он любил доставлять окружающим его людям радость общения с ним. Хотя это очень личный штрих к его портрету не добавляет ничего к его методу игры на скрипке, его подходу к музыке и многому другому, но и этот штрих рисует его артистом и человеком жизнелюбивого, оптимистического характера.

На той репетиции он исполнял в первом отделении Концерт Баха ля-минор и Концерт Сибелиуса с местным дирижёром. Во втором отделении он выступал с Симфонией Шуберта №2 как дирижёр.

Концерт Сибелиуса был исполнен так же, как он играл его в Москве, в Европе или США – та же абсолютная законченность, то же концертное исполнение без всяких скидок на репетицию или раннее утро.

Оркестр играл так, что другому артисту сразу же расхотелось бы играть – не слишком вместе, не слишком чисто, не слишком утруждаясь… Тем большее удивление вызвало преображение оркестра во втором отделении, когда Д. Ф. встал сам за пульт. Мне показалось, что это другой оркестр! Хотя и дирижёр ничего специально для этого не делал – никаких роскошных «пассов», никаких закатываний глаз, никакого «эмоционального сопения» – ничего из того, к чему так часто прибегают современные дирижёры сегодня. Оркестр стал играть стройно, с превосходным балансом струнных и духовых, его звучание стало напоминать какой-нибудь вполне приличный германский оркестр, который не стыдно было показать на международной эстраде.

После репетиции, за обедом в ресторане нашей гостиницы «Интурист», я рассказал ему об этом своём впечатлении. Он с удовлетворением сказал: «Интересно, что вы это заметили. Это случается нечасто. То, что вы сказали, написал один критик в Дрездене». Далее он говорил о своём отношении к дирижированию, что примерно соответствовало тому, что он выражал в разное время Е. Светланову, сыну Игорю (по Юзефовичу), или в многочисленных интервью.

«Вы знаете, как трудно играть Концерт Брамса… Волнуешься за каждую ноту, а тут ещё мои ученики сидят… Словом, вы понимаете… Но когда я дирижирую, я получаю такое же удовольствие, как ребёнок, которого привели в Дом пионеров, где он увидел модель электрической железной дороги и он не может от неё оторваться… Вот это для меня любимая «игрушка», от которой я никогда не откажусь. Тамара Ивановна (жена Д.Ф.) говорит, что я должен сократить свои дирижёрские выступления, но я от этого отказаться никогда не смогу…».

Мы говорили ещё долго и на другой день, за следующим обедом. Д.Ф. отдавал должное польской кухне ресторана «Интурист» – остаткам былой роскоши этого шикарного в прошлом отеля. Разговор шёл снова о дирижировании, средствах выразительности великих дирижёров прошлого и об аккомпаниаторах-пианистах. Я выразил критическое отношение к одному из его пианистов, с которым он выступал некоторое время и играл, в частности «Крейцерову Сонату» Бетховена. Он заинтересовался этими замечаниями, и надо сказать, что он был благодарным слушателем. Он умел слушать всё, что было для него важным, интересным или просто полезным для его работы. Я от него никак не зависел и мог чувствовать себя совершенно свободно. В ответ на мои замечания он сказал: «Вы правы. Это было именно так. Но если бы вы слышали, как играет это Фрида Бауэр… В Америке её называли «Королевой аккомпаниаторов»! С ней таких вещей, о которых вы говорили, не может происходить». Я слышал их исполнение в Большом зале Консерватории и полностью согласился с этим.

Дело в том, что я преподавал два года технику игры на струнных инструментах в Московской Консерватории для дирижёров-аспирантов. Потому мои некоторые познания в этой области, вероятно и были интересны Д.Ф. Но ещё раз хочется повторить – он был исключительным слушателем, когда предмет разговора его интересовал глубоко, а в данном случае речь шла о предмете его особой любви – дирижировании. На прощание он предложил мне позвонить ему в Москве, и дать мне для переписи интересовавшую меня запись Сюиты Танеева с Лондонским оркестром и дирижёром Николаем Малько. Очень жалею и сегодня, что я этого никогда не сделал, Мне казалось неудобным беспокоить его в Москве и как-то показаться навязчивым. Это вполне понятное чувство, возникающее при общении с всемирными знаменитостями, никогда не покидало меня. А может быть и напрасно…

Вершинной точкой успеха Ойстраха-дирижёра было проведение в 1968 году цикла Симфоний и Концертов Брамса в Вене. Натан Милынтейн, вероятно с некоторой долей зависти, писал в своей книге «Из России на Запад», что Ойстрах имел исключительный успех, как у венской публики, так и у критики.

Венская публика – самая просвещённая и самая восприимчивая в мире, не говоря о том, что концерты проходили в историческом зале «Музик-Ферайн» – зале, на открытии которого дирижировал сам Брамс! Кажется, с тех пор и до сего дня ни один дирижёр из СССР никогда не удостаивался такого приёма и такого успеха. После этого триумфа ему суждено было прожить лишь шесть лет. Он не снижал своей дирижёрской активности и умер после концерта в Амстердаме 24 октября 1974 года. В программе последнего в его жизни появления на эстраде были Концерт Брамса для ф-но с оркестром №2 (солист Я. Флиэр) и Симфония Брамса №3. Таким образом, завершилась жизнь всемирно известного скрипача. Завершилась именно в качестве дирижёра. Сегодня, слушая записи, оставленные нам Ойстрахом-дирижёром, думается, что оставь он скрипку вообще на 10-15 лет раньше, мир бы имел в его лице великого дирижёра…

Посмертный феномен

Вернёмся теперь к самому началу и попытаемся ответить на вопрос, почему спустя более тридцати лет после смерти Ойстраха его известность и популярность среди скрипичной молодёжи выросли и остаются самыми высокими из всех исполнителей-скрипачей XX века.

В 1994 году, начав собирать материал о профессорах Московской Консерватории Ямпольском, Цейтлине, Ойстрахе и Цыганове, я встретился со своим соучеником с детских лет, бывшим студентом и аспирантом класса Д.Ф. Ойстраха, а ныне профессором Консерватории Пибоди в Балтиморе и Кёртис института в Филадельфии Виктором Данченко.

Здесь будут приведены отрывки из моего интервью с некоторыми вопросами, связанными с уникальностью метода Ойстрах, как уже говорилось, выработанного им для самого себя самого в ранние 1930-е годы, но постепенно развившегося в собственный, ни на кого не похожий «ойстраховский стиль» академического классицизма, действительно ставший уникальным примером для молодого поколения скрипачей наших дней. Вот главные моменты интервью, касающиеся этого вопроса:

A. Ш. Ойстрах являет собой уникальный пример среди скрипачей XX века, хотя он и не обладал мощным, большим и ярким тоном Бориса Гольдштейна, лёгкостью в «тяжёлой» виртуозной технике, подобной лёгкости Леонида Когана, не обладал особенно большим масштабом экспрессии и темперамента, а также философской углублённостью в сочинениях Моцарта, Бетховена, свойственной Иегуди Менухину, то есть при сравнительной лимитированности каждого их этих компонентов, он создал свой «стиль Ойстраха», непохожий ни на кого, своё «персонэлити», и именно это сыграло основную роль в его стабильной международной карьере, начавшейся, к тому же, второй раз только после 1953 года. Как мы можем это объяснить?

B. Данченко: Я вспоминаю в связи с этим, что когда-то я был дома у Давида Фёдоровича. И был ещё Снитковский. Ойстрах был в одном из таких своих настроений, когда он хотел быть откровенным. Он иногда любил это, но только, когда хотел этого сам. Вот что он тогда сказал: «Когда пишут о первом скрипаче мира (то есть об Ойстрахе – А.Ш.) то, хотя и с натяжкой, но постепенно начинаешь думать, что в этом что-то есть… Но я прекрасно понимаю, что у меня нет техники Хейфеца, у меня нет драматизма Стерна, у меня нет философской углублённости Менухина, у меня нет ещё многого… Но я многоборец, – продолжал он, – знаете, как это бывает в спорте? У меня есть все эти качества в меньшей степени, но, по-видимому, ни у кого из них нет сочетания всех этих качеств, которые дают выигрыш в многоборье. Я считаю, что это так… Когда-то я прочёл в одной рецензии об этом. Об этом редко пишут, но мне кажется, что это правильная оценка». Он, таким образом, прекрасно знал о своей лимитириванности…

A. Ш. И из этой лимитированности он создал свой стиль?

B. Д. Совершенно верно! Он, как никто другой использовал свои недостатки себе на пользу. Он, например, никогда не играл произведения, о которых знал, что не сможет проявить себя в них в должной мере. Поэтому он не играл публично Сонаты и Партиты Баха для скрипки соло. Он шёл на это. Это единственный, уникальный пример, когда великий скрипач не играл Баха! И несмотря на это, он был признан во всём мире!

A. Ш. Какие качества кажутся сегодня самыми сильными в его искусстве скрипача?

B. Д. С удовольствием отвечу. У него была фантастическая и безукоризненная левая рука. Когда ты смотрел на неё с близкого расстояния, то не видел никакой «работы». На моём первом уроке с ним, он сыграл вступление к 4-му Концерту Вьетана – первые пассажи вступления… Он играл все вступительные пассажи натуральными нотами, без флажолетов, играл настолько кристально чисто, исключительно красивым звуком, абсолютно безукоризненно, словом – само совершенство! Казалось, что его левая рука никуда не двигалась, ничего не было заметно, всё было «под рукой», удобно, даже когда он играл большие интервалы – децимы, казалось, что это октавы, то есть много более удобные интервалы. Руки небольшие, уникальная приспособляемость левой руки. Вибрация исключительно красивая, разнообразная, сделанная им для самого себя, иногда выглядела не совсем естественно, но звучавшая замечательно, по-своему… Вот это идеал левой руки – фантастическая интонация, чувство грифа.

Правая рука… Ловкость необычайная, прыгающие штрихи смычка, ну, просто лучше не бывает. А вот основа, база – здесь всё другое…Он не чувствовал себя удобно, комфортабельно, на медленной скорости движения смычка, «в струну», вытяжки смычка у него не было. Когда он себя хорошо чувствовал, то на концерте он мог вытянуть несколько длинных нот без смены смычка, например последние ноты 2-й части Концерта Брамса. Но это, когда он уже был спокоен, не волновался, тогда он мог сыграть это очень красиво.

Но в принципе, он безусловно чувствовал себя неудобно, дискомфортно на медленной скорости движения смычка, потому что у него вообще не было чувства «идти в струну». И вот, он пошёл от другого – избыточной скорости движения смычка, при которой умудрялся никогда не терять контакта со струной.

Это неординарный подход к скрипке. Но он это мог делать. Это не классика, не классическая школа звукоизвлечения на скрипке, которая требует прежде всего одинаковой плотности контакта смычка со струной на всём его протяжении на медленной скорости движения. Я не знаю другого скрипача, который бы использовал излишнее количество смычка столь часто, как это делал Ойстрах. При этом методе звукоизвлечения его инструментализм всегда служил интересам музыки.

Как одним из элементов, краски звукоизвлечения, этим методом иногда пользовались и некоторые другие великие скрипачи, но ему надо поставить в заслугу то, что когда он был ещё на раннем этапе своего развития, он осознал, что он просто не чувствует себя уверенно на медленной скорости движения смычка, и он нашёл свой уникальный путь – на высокой скорости движения смычка его золотой звук был изумительным… Его detache казалось порой несколько несфокусированным. Он употреблял для него значительно больше смычка, чем принято, и оно было немного несобранным, но спиккато было фантастическим – он мог использовать любое количество смычка и результат всегда был блестящим!

A. Ш. Играл ли он, когда-нибудь перед вами в классе Сонаты Баха?

B. Д. Да, играл. Фуги он очень любил показывать. Он не играл целиком всю Фугу, но показывал несколько строчек, полифонических фрагментов. И я должен сказать, это производило огромное впечатление. У него было изумительное звукоизвлечение в аккордах, и ясность мышления была необычайная, структура, срезы, пласты…

Здесь есть большое противоречие. Он всё же сам никогда не играл публично Баха потому, что для Баха у него было всё слишком обтекаемо – не было больших конфликтов в игре, а Бах без конфликтов, без драмы немыслим. У него не было конфликта в самой природе звука, не было «длинного смычка», вытяжки его на малой скорости и потому, как человек исключительно умный, прекрасно осознавая свои слабости, он не играл Сонаты и Партиты Баха для скрипки соло публично. Но знал он Баха досконально и понимал его замечательно!

Моим самым ярким впечатлением от игры моего профессора было, когда я его слушал впервые в 7 лет, это было и в 17 лет, когда я пришёл на свой первый урок, это осталось навсегда – физическое ощущение его радости от общения с инструментом. Он обожал скрипку как произведение искусства и как предмет, из которого можно извлекать такие красивые, чарующие звуки. У меня навсегда осталось в памяти его лицо с полуулыбкой, когда он только брал инструмент в свои руки и что-то показывал. Это происходило даже тогда, когда он, крайне жизнелюбивый по натуре человек, приходил иногда в класс с мрачным и бледным лицом, измотанный до предела и просто плохо себя чувствующий – и даже в такие моменты, как только он брал в руки скрипку – его лицо преображалось. Скрипка была частью его физического существования – он обожал ее за чувство совершенства владения этим инструментом. Он «вкусно» играл на скрипке. И это для меня осталось навсегда главной чертой его исполнительского облика.

Это большое интервью с профессором Виктором Данченко охватывало многие аспекты работы Ойстра-ха-педагога, его взаимоотношений со студентами и коллегами, его человеческих качеств, вклада Ойстраха в интерпретацию основного скрипичного репертуара, но в этих заметках весь этот интереснейший материал рассмотрен быть не может, так как задача их – найти ответ на главный вопрос – почему именно искусство Ойстраха-скрипача сегодня столь популярно у молодого поколения скрипачей многих стран и народов.

Заключение

Выделенные места из интервью с профессором Данченко подтверждают мысль о том, что стиль игры Давида Ойстраха, его метод, выработанный, как было сказано, только для самого себя, сегодня стал достоянием массы молодых скрипачей, весьма успешно штурмующих высоты скрипичного искусства.

«Молодой музыкант, – писал Ойстрах, – подвержен влиянию извне. Он восприимчив ко всему яркому, индивидуальному, новому. Он склонен подражать игре того или иного крупного артиста, но обычно в первую очередь, внешним приёмам и, конечно, не наиболее ценным его качествам».

По прошествии более трёх десятков лет после смерти артиста, наследие Ойстраха – его видео и аудио записи, создали определённый образ скрипача, оказавшийся сегодня самым доступным пониманию молодых музыкантов, желанным и реально, как им кажется, достижимым эталоном скрипичной игры. Известный «крен» в чистую «скрипичность» в игре Давида Ойстраха и создал этот эталон кажущейся простоты искусства игры на скрипке.

Хотя этот образ и обманчив в своей простоте, но создаёт видимость абсолютной достижимости и доступности пути к вершинам скрипичного мастерства. Все элементы скрипичной техники ясны, понятны и сравнительно «легко» достижимы, особенно для азиатских студентов, которые могут заниматься без устали по многу часов ежедневно. Самые трудные элементы скрипичной техники кажутся им простыми и доступными. Особенно это касается техники звукоизвлечения – самой трудной части искусства игры на скрипке.

Придавая первостепенное внимание, как писал сам Ойстрах, именно внешней стороне приёмов игры мастера, как раз именно не самым ценным, молодое поколение скрипачей не обременяет себя исследованием философских глубин музыки. Всё стало лежать на поверхности – достижение технического совершенства идёт путём многочасовых занятий по шлифовке всех основных видов техники, делая их гладкими, отточенными, доведёнными до полного автоматизма. Упростив смычковую технику звукоизвлечения, стараясь не задерживать смычок на длинных нотах, скользя по поверхности струн, и наслаждаясь лёгким, сладким звуком, они через несколько лет тяжёлого труда действительно достигают высокого уровня игры на скрипке, что само по себе позитивно, так как несёт в себе достаточно высокий профессионализм.

Использовать весь этот арсенал во имя и для музыки – следующая и высшая ступень достижения артистизма молодыми музыкантами. На эту ступень дано подняться лишь немногим.

Феномен этот сегодня удивителен вдвойне, так как новые критерии «моды», чудовищной по своему уродству, господство рока, падение критериев морали, поведения и даже критериев уровня духовности музыкального исполнительства, вполне могут совмещаться с поклонением образцу искусства гармоничного, здорового и классицистического в своей основе – искусства Давида Ойстраха.

В 1974 году, вскоре после смерти Давида Ойстраха была образована комиссия по его наследию под руководством Валерия Климова. Эта комиссия установила, что Ойстрахом было сделано порядка 1200 записей на пластинки и на плёнку. Конечно, далеко не все из них были коммерческими, то есть предназначенными для продажи, Но всё же это количество огромно. Хотя согласно Игорю Ойстраху, количество коммерческих записей не превышает 250. Эта цифра ненамного больше «чемпионов» грамзаписи – Крейслера, Хейфеца и Менухина, количество записей которых колебалось примерно от 220 до 240 названий.

Огромное количество записей говорит об огромном репертуаре артиста, хотя далеко не все сочинения, записанные им, имеют одинаковую художественную ценность. Едва ли в обозримом будущем будут исполняться такие сочинения, как «Концертино» Тактакишвили, Соната для скрипки Зары Левиной, «Баллада» Зиновия Компанейца, Концерт для скрипки с оркестром композитора ГДР Мейера и даже «Поэма» и Концерт для скрипки Н. Ракова (ныне, увы, почти забытый!).

Современное поколение скрипачей ограничивает свой репертуар считанными концертами для скрипки с оркестром. Это Сибелиус, Чайковский, Шостакович. Гораздо реже исполняются концерты Бетховена, Брамса, Мендельсона и Бруха. Совсем редко – Глазунова, Сен-Санса, Лало, Бартока и Стравинского. Интересно, что именно концерты Сибелиуса, Чайковского и Шостаковича являются сегодня «чемпионами» концертной эстрады, и тут молодое поколение отдаёт абсолютное предпочтение именно наследию Д.Ф. Ойстраха. Его записи – символ законченности, классической ясности, превосходного звучания и вообще они видятся им эталоном исполнения этих сочинений.

Влияние Ойстраха ощущается не только в этих сочинениях, не только собственно в исполнительстве, но даже в его сценическом поведении! Не так давно талантливый молодой российский скрипач, исполняя Сонату Франка в Нью-Йорке, буквально повторял все движения Ойстраха на сцене, увековеченные в его видео записи. Это не лучший способ использования наследия Ойстраха, но является ещё одним убедительным примером его влияния сегодня.

Когда-то, ещё в начале 50-х годов, Д.Ф.Ойстрах просил своего ученика Якова Сорокера не слишком «раздувать» его культ в аспирантской диссертации, посвящённой скрипичным сочинениям Прокофьева. После смерти Давида Фёдоровича Сорокер в своём «Лексиконе» (изд. «Тарбут» Иерусалим) не удержался от соблазна в статье об Ойстрахе написать: «Д.Ф. Ойстрах – крупнейший музыкант XX века». То есть– крупнее Рахманинова, Крейслера, Бартока, Стравинского, Прокофьева? Советский «Музыкальный энциклопедический словарь» (изд. «Советская энциклопедия», 1990 г.) даёт объективную оценку творчества Ойстраха – «Один из крупнейших музыкантов XX века». Критики в ГДР запустили в оборот определение: «Ойстрах – «Царь Давид». Однако, настоящий библейский царь Давид никогда не играл на скрипке, а играл на арфе, маленькой арфе, именуемой «Кинор». Это определение восточногерманского критика пошло путешествовать по многим книгам, особенно на русском языке.

Вообще говоря, сегодня «распределение мест» на Олимпе скрипичного мира всего XX века занятие неблагодарное. Как уже говорилось, имена величайших артистов века сегодня практически забыты. Наследие Крейслера, Хейфеца, Эльмана, Губермана, Стерна, Шеринга, Сигети, Когана, Иды Гендель является сегодня, быть может, лишь интересом специалистов – историков скрипичного исполнительства и коллекционеров грамзаписи.

Вопреки пророчеству собственного педагога на заре XX века, лишь Давид Ойстрах остался сегодня эталоном скрипичной игры, имеющим практическое значение для значительного большинства молодых скрипачей. Этот факт говорит сам за себя, и любое его истолкование не может его опровергнуть.

Август, 2007 год

9. Педагогическое наследие Абрама Ильича Ямпольского. Материалы и воспоминания

В 1990 году исполнилось 100 лет со дня рождения Абрама Ильича Ямпольского – человека, внесшего громадный вклад в современное искусство скрипичной игры, сравнимый лишь с величайшими достижениями таких музыкантов прошлого века, как Леопольд Ауэр и Карл Флеш. В январе 1990 года в английском журнале «Страд» (The Strad), пожалуй, самом авторитетном западном издании, отражающим концертную жизнь, историю скрипки и скрипичного исполнительства, была опубликована статья Рока Клопсича, посвящённая этой дате.

Статья называлась «Великий русский педагог». Эта статья (она приводится в конце настоящей публикации), подвигла автора этих строк попытаться связаться с самыми прославленными и известными скрипачами, жившими тогда в Москве и заграницей, чтобы задать им ряд вопросов, касающихся их творческого развития в классе А.И.Ямпольского, некоторых педагогических принципов их профессора, позволявших выявить наиболее полно суть индивидуальности каждого его ученика.

К сожалению, в 1990 году ещё не было сегодняшних возможностей приезда в Москву для подобной работы, да и занятость в оркестре Метрополитен Оперы также не способствовала осуществлению этой идеи. Однако был найден способ задать эти вопросы, передав их моему другу – музыкальному журналисту Анатолию Агамирову-Сацу (1936-2006), с просьбой осуществить эти интервью с выбранными мною учениками Ямпольского. Я написал в Финляндию И.С. Безродному, где он тогда работал и с которым у меня были в Москве весьма дружественные отношения. К сожалению, я не получил от него никакого ответа. Зато его бывшая соученица – известная концертная скрипачка, лауреат нескольких Международных Конкурсов Нина Бейлина, живущая в Нью-Йорке, сразу выразила своё согласие на встречу и интервью. Анатолий Агамиров-Сац переслал мне магнитофонную плёнку с записью его бесед по моим вопросам с профессором Эдуардом Грачом и Зорей Шихмурзаевой. Елизавета Григорьевна Гилельс любезно ответила мне кратко в своём личном письме, которое также будет здесь приведено.

С идеей собирания материалов об А.И. Ямпольском я ознакомил также своего старого друга – профессора Московской Консерватории В.Ю. Григорьева, отнёсшегося к этой идее с большим энтузиазмом, тем более что он сам был в прошлом учеником А.И. Ямпольского. Увы, довольно скоро профессора Григорьева не стало, и я постепенно забыл о собранных материалах. Работая над статьёй о своём бывшем профессоре Д.М. Цыганове, я снова нашёл эти материалы и решил, что, быть может, настало время для их публикации.

Каждое интервью-воспоминание несёт с себе печать автобиографии, собственного становления скрипача-исполнителя, касается также ряда методических и общепедагогических вопросов, актуальных и сегодня.

Артур Штильман, Нью-Йорк, 2006 год

I. Интервью с Ниной Бейлиной

Профессором Маннес Скул (Нью-Йорк),

Лауреатом Международных конкурсов в Москве, Париже и Бухаресте, руководителем камерного оркестра «Бахиана» (Нью-Йорк)

А. Ш. Нина, какой была ваша первая встреча с Абрамом Ильичём?

Н. Б. Мой отец родился в одном городе с Абрамом Ильичём – в Екатеринославле.

Он пел в синагогальном хоре, хотя по специальности стал инженером-строителем. Когда мне было два года, я выразила желание играть на скрипке, водя двумя палочками и изображая скрипичную игру. И вдруг папа вспомнил, что в Москве живёт его земляк – «Абрашенька Ямпольский». Мама ушла из музыки по семейным обстоятельствам, хотя окончила Консерваторию, как пианистка. В общем, они были вне музыкальной Москвы. Папа позвонил ему (мне тогда было три с половиной года), и договорился о встрече. Я долго наряжалась, идя к Абраму Ильичу, взяла чёрную пробочку от духов и привязала её в виде часов к руке (игрушек в то время почти не было).

Когда мы пришли, Абрам Ильич тут же отреагировал, спросив – «А который сейчас час?» Он умел мгновенно установить контакт с детьми. Начав меня экзаменовать, он попросил что-нибудь спеть (ариям и песням научила меня няня – бывшая оперная певица). Потом, положа руки на клавиатуру, попросил угадать ноты. Затем стал играть что-то вроде Вальса Штрауса и попросил потанцевать под музыку. Он был удовлетворён, но сказал, что надо подождать начала занятий до четырёх лет. С самого начала я занималась с ним и с его ассистенткой в Центральной Музыкальной Школе – Анной Яковлевной Зильберштейн.

А. Ш.А как проходили занятия в дальнейшем?

Н. Б. С десяти лет я занималась только с ним. Я хорошо играла на рояле, интересовалась партитурами, что естественно отвлекало от скрипки. Уже в десять лет я играла «Дьявольские трели» Тартини. Абрам Ильич чувствовал, что я отвлечена другими занятиями. Я не хотела играть сочинения Шпора, но это были вещи обязательные в его классе, без которых он не разрешал в дальнейшем играть те пьесы и концерты, которые я любила и хотела играть. Так что – волей-неволей приходилось выполнять свои «задолженности» по репертуару.

А. Ш. Каким вам кажутся сегодня его требования – к детям и взрослым?

Н. Б. Ну… он был для нас «еврейской мамой». Во всём, включая наш быт. Например, Коган, а потом Безродный жили у него в квартире годами. Детей он понимал прекрасно, но его требования были вполне взрослыми. Это было невероятно интересно! Он был тактичным и умным человеком: никогда не «давил»,

Не требовал единого стандарта исполнения. Он стимулировал своими уроками все интеллектуальные и скрипичные способности студентов, поощряя их к самостоятельной работе.

А. Ш. У каждого педагога свой стиль проводить урок. Что было характерным для Абрама Ильича?

Н. Б. Прежде всего – он никогда не смотрел на часы – ждать приходилось часами. Ученики сидели по всей квартире в ожидании урока. Он не требовал, чтобы ученики присутствовали на уроках других, как это, скажем, было у Столярского. Обычно он проводил урок с пианистом, сначала «разбирая» на куски всё сочинение, потом собирал их воедино. Он редко давал играть всю пьесу, только перед выступлением, когда работа была уже в основном закончена. Иногда он дирижировал, увлекался, это значило, что он «идёт» с вами, верный признак, что исполнение ему нравилось.

А. Ш. По вашему мнению, был ли Абрам Ильич максималистом, то есть старался ли он добиться идеального результата в своём присутствии?

Н. Б. Нет. Он понимал, что идеального исполнения нельзя добиться сразу. Но всегда старался на уроке добиться максимума возможного. Он был, как я уже сказала, для нас «еврейской мамой», не оставляя без опеки ни одного такта музыки. В этом он был максималистом, однако иногда отпускал ученика добиваться лучшего самому. Он ведь не был репетитором, как многие его последователи (к сожалению – не в главном).

А. Ш. А как вам кажется сегодня – он давал ученикам выбор для свободных решений, или требовал идти уже апробированным, устоявшимся путём?

Н. Б. Нет, нет! Он никогда не добивался стандарта, одного пути. Например – он давал пять возможных вариантов штрихов и аппликатуры – выбирай сам, думай.

А. Ш. Вы могли бы охарактеризовать его уроки – были ли они похожими один на другой – для вас, лично, и с разными студентами?

Н. Б. Каждый урок имел свою «тему» – например ритм, или динамика, или характер стиля музыки. Так постепенно, ученики «вооружались» методом подхода к изучению произведения.

А. Ш. Вы принадлежите к числу студентов Ямпольского в ряду Л. Когана, Е. Гилельс, И. Безродного,

Э. Грача. Каким образом, по вашему мнению, Абраму Ильичу удавалось превратить выдающегося ученика в выдающегося артиста?

Н. Б. Как педагог Абрам Ильич имел качество ни с чем не сравнимое – он видел и распознавал (очень рано), в своём ученике самое лучшее, и он как бы «вытягивал» это. То есть он чувствовал самое яркое качество в ученике, самую суть его индивидуальности. Затем он развивал это качество всем репертуаром, и это развитие поддерживал всеми способами, выявляя максимум возможностей студента и его индивидуальность. Так ученик формировал своё «я». Абрам Ильич и сам был влюблён в это самое лучшее и яркое в ученике. Это и делало его несравненным, изумительным педагогом. Так он создавал «персонэлити», индивидуальности артистов – ни один не был похож на другого. Он всегда имел свой план развития, безусловно дифференцированный и соответствующий таланту студента. Он не старался делать из прирождённых камерных исполнителей артистов концертного плана. Это помогало студентам в будущем занять свойственное им место – на концертной эстраде, квартете или симфоническом оркестре.

А. Ш. Комментировал ли когда-нибудь Абрам Ильич события 1948 года или растущий тогда антисемитизм?

Н. Б. Нет, он был очень осторожен. Он оставил окружавшую его советскую жизнь за порогом своей квартиры. Это был его протест. Как вы знаете, в Консерватории он старался не бывать, занимаясь дома. Когда кто-то из его учеников, в 30-е годы захотел показать ему вновь открывшееся метро, он подошёл к нему, но не вошёл, сказав, что там слишком шумно…

А. Ш. Но жизнь всё-таки вторгалась в его квартиру, достаточно вспомнить историю участия Леонида Когана во Всесоюзном Конкурсе 1945 года?

Н. Б. Да. Он иногда говорил – «Если бьют моих учеников, это боль для меня самого». Когда мы были школьниками, учащимися ЦМШ, мы срывали с доски объявлений материалы о Конкурсе, потому что Когану не дали никакой премии. Коган был в депрессии годы… Его не принимали в аспирантуру. В 1951-м году, за 45 дней до Конкурса скрипачей им. Королевы Елизаветы в Брюсселе, Абраму Ильичу позвонил Ойстрах и спросил, сможет ли Коган подготовиться к Конкурсу за 45 дней? «Абсолютно…» – ответил Абрам Ильич.

Дело в том, что для участия в конкурсе первым номером был отобран Игорь Ойстрах. Однако, через несколько недель он появился в Консерватории с перевязанной рукой. Этим международным конкурсом интересовались в «высоких сферах», то есть интересовались первой премией для Советского Союза. Так Коган «встал с кровати», так он вышел из депрессии, и как известно, с блеском завоевал первую премию Конкурса Королевы Елизаветы.

А. Ш. Вернёмся немного назад. Как вы оцениваете игру самого Абрама Ильича?

И. Б. Он играл изумительно! Когда он брал скрипку, мы слушали его потихоньку во время его занятий с другими учениками – так бывало в нашем детстве и впоследствии уже в Консерватории. Изумительно чисто, совершенно, и всегда на скрипке ученика.

А. Ш. Абрам Ильич – воспитанник школы Л. Ауэра в Петербурге, занимался и окончил Консерваторию у ученика Ауэра – Сергея Коргуева. Отдавал ли он предпочтение в своей работе какой-либо скрипичной школе – немецкой, французской, чешской?

Н. Б. Нет. Все предшествующие школы были им впитаны и синтезированы в своей собственной системе педагогического процесса. Вот вам пример – как учить трель. Как и Тартини, Абрам Ильич считал трель основой скрипичной техники. Он говорил, что нужно ощущать струну, как будто «обжигаешься её» – техника трели идёт не от нажатия пальцем на струну, а от поднятия… Так он совершенно удивительно раскрывал механизм исполнения трели, одного из самых замечательных эффектов в искусстве скрипичной игры. Множество подобных вещей, унаследованных от Абрама Ильича, я и сегодня использую в своей педагогической работе. Техника его учеников была поразительно отточенной и лёгкой.

А. Ш. Вам доводилось слышать впечатления Абрама Ильича от игры величайшего скрипача XX века Фрица Крейслера?

Н. Б. О, да! Особенно, когда мы работали над сочинениями Крейслера. Он ведь слышал Крейслера в Брюсселе в дни Конкурса им. Изаи в 1937 году. Часто он нам рассказывал об этом. Он считал его гением. Он как бы приносил его образ ученикам – образ великого артиста, его вкус, стиль, технику, лёгкость, изящество. Особенно он говорил о теплоте его тона и о благородстве игры. И о благородстве личности артиста! Он не хотел проводить сравнения с современными советскими артистами, но давал как бы этический пример для собственного обдумывания учеником. Как я говорила, Абрам Ильич был умён и тактичен – он подчёркивал особое благородство артиста, он как бы давал понять, что другие, его современные коллеги далеки от этого…

А. Ш. А как он выражал своё отношение к игре Яши Хейфеца?

Н. Б. Он говорил, что Хейфец – невероятный талант, что в его игре нет ни одной ноты без экспрессии, без вибрации. В целом он считал игру Хейфеца абсолютно совершенной, сияющей брильянтовым блеском, но холодной. Он выражал ясную разницу в своём отношении к Крейслеру и Хейфецу.

А. Ш. Работал ли Абрам Ильич как-нибудь специально для достижения инструментального совершенства?

Н. Б. Нет. Инструментальное совершенство приходило как бы само собой. Это было самоочевидно в его классе – об этом не надо было даже говорить.

А. Ш. Как он, по вашему мнению, добивался естественности музыкальной фразы, свойственной его ученикам?

Н. Б. Он занимался специально структурой, формой сочинения, общим его построением, соотношением эпизодов в целом. Занимаясь этим, он учил студента думать и учиться применять такой метод в самостоятельной работе в дальнейшем. В общем, он этому учил.

А. Ш. Что особенно вам запомнилось в работе над интерпретацией классических скрипичных концертов, и каких именно?

Н. Б. Это в первую очередь были для меня Глазунов, Шоссон, Сибелиус и Брамс, а также «Этюд в форме вальса» Сен-Санса – Изаи. Это ведь всё разные стили.

С Концертом И. Брамса у меня была особая история. Абрам Ильич считал Брамса «мужским» композитором. Я же хотела его играть всегда. Поэтому я не спешила заканчивать работу над Брамсом. Последний раз я взялась за Концерт Брамса уже много лет спустя после смерти Абрама Ильича – перед Международным Конкурсом им. Жака Тибо в Париже. Вы знаете, я его как бы заново открыла, вспоминая все мои уроки с ним. Он говорил обо всём – от оркестрового вступления, обрисовывая малейшие детали, до тонкостей фразировки во второй части. Его подход был нетрадиционным, и поэтому исключительно ценным.

В «Этюде в форме вальса» он вырабатывал со студентом совершенно иной стиль, иной подход – легкость, виртуозность, изящество, вкус.

Помню, как он работал над Сонатой Франка с Л.Коганом и Н. Штаркманом. Он делал опять же всё – до мельчайших деталей – от фортепианного вступления, которое сыграл на рояле сам. Он сказал, что вступление должно звучать по характеру, как колокола (конечно не громко, а по характеру). Вообще много занимался с пианистом, так как знал клавир досконально и играл многое на рояле сам.

А. Ш. Мы подошли к самому, быть может, деликатному вопросу нашей беседы. Долгие годы единственным мерилом и официальным эталоном скрипичного исполнительства был Д. Ф. Ойстрах. В своём известном докладе в Институте им. Гнесиных в марте 1956 года Абрам Ильич говорил: «Слушая наших молодых скрипачей, мы зачастую уже подготовлены к тому, в каком плане будет исполнено произведение – и нас это не волнует. Но стоит какому-нибудь исполнителю выйти за пределы общепринятого, как мы настораживаемся и довольно сурово относимся ко всякого рода проявлениям своеобразия в исполнении». И далее: «Такого рода исполнителям приходится завоёвывать признание и те, кто обладает действительно настоящим талантом и волей, добиваются этого». Не находите ли вы, что этот отрывок отражал неудовлетворённость Абрама Ильича положением дел в исполнительстве и его главной составляющей – искусстве интерпретации?

Н. Б. Безусловно. Знаете, был ещё и другой момент, открытый мне уже в конце 1950-х годов, после смерти Абрама Ильича профессором Эйдлиным, когда я была у него в аспирантуре. Эти старые, разрешённые штампы в скрипичном исполнительстве, сохранялись и поддерживались всеми возможными, главным образом административными мерами. Эйдлин ведь ученик Ауэра. Ученики Эйдлина, особенно М. Вайман, внесли нечто новое в скрипичное исполнительство. Например, в исполнение сочинений И. С Баха. Как и Когану, ученикам Эйдлина пришлось преодолевать сопротивление бюрократии и околомузыкальных чиновников при всех контактах с окружающей реальностью – особенно при прослушиваниях к международным конкурсам, составлении концертных программ, и т. д.

А. Ш. И в заключение – что из наследия Абрама Ильича Ямпольского лично для себя вы считаете главным?

Н. Б. Сегодня моё главное музыкальное устремление – Бах. Уже три года, как я руковожу здесь, в Нью-Йорке Баховским камерным оркестром. И хотя Баха, в нашем современном его понимании, я стала изучать уже в Ленинграде, с Эйдлиным, но моё становление – артистическое, скрипичное, музыкальное, стилистическое – всё это я, конечно, получила от Абрама Ильича. Этим мы обязаны ему все, и этим я руководствуюсь в своей сольной, камерной и педагогической работе.

Нью-Йорк, 1991 год

II. Беседа и интервью журналиста Анатолия Агамирова-Сац с профессором московской консерватории Эдуардом Грачом

«Это был человек удивительный во всех отношениях». С этих слов начал свой рассказ-воспоминание о профессоре А. И. Ямпольском один из его самых прославленных учеников – профессор Московской Консерватории Эдуард Грач. В классе №10 Московской Консерватории, где он теперь занимается со студентами, висит увеличенный до настенных размеров портрет Абрама Ильича Ямпольского в молодости. Начало скрипичной биографии Эдуарда Грача было довольно обычным для одесских скрипачей, воспитанников легендарного П. С. Столярского. Начав свои занятия со Столярским с пяти лет, юный скрипач в начале войны оказался вместе со своими родителями в Новосибирске. Там с ним продолжал заниматься известный киевский педагог Исаак Гутман.

Тринадцатилетним подростком Эдуард Грач дал в Новосибирске свой первый сольный концерт. Война собрала в Новосибирске многих известных музыкальных деятелей, которые после сенсационного дебюта юноши советовали ему продолжать своё образование в Москве. Несмотря на приближение конца войны, въезд в столицу был строго ограничен. Другой вопрос: к кому ехать учится? Для одесского мальчика логично было бы стараться поступить в класс к своему знаменитому земляку – Д. Ойстраху. Но жизнь решила по-своему. На дебютном выступлении юного скрипача присутствовал известный дирижёр Абрам Стасевич. Вскоре попав в Москву, Стасевич рассказал о Граче профессору Ямпольскому. Каково было удивление Эдуарда Грача и его родителей, когда они вдруг получили из Москвы письмо от знаменитого педагога на десяти страницах. В нём подробно говорилось о том, что и как надо сделать, чтобы подготовится к приёмным экзаменам в Центральную Музыкальную Школу.

Во время пребывания в Брюсселе, советские скрипачи встретились с знаменитым скрипачом и композитором Ф.Крейслером.

На снимке (слева направо) Михаил Фихтенгольц, Марина Козолупова,Ф.Крейслер, Давид Ацйстрах, Буся Гольдштейн, Лиза Гилельс, Дирижёр Дезире Дэфо, проф. А.И.Ямпольский, пианист А.Дьяков. Апрель 1937 года.

Снимок сделан на крыше брюссельского Дворца искусств

Этот экзамен стал сенсационным, теперь уже московским дебютом молодого скрипача. Среди педагогов ЦМШ можно было услышать мнение, что Эдуард Грач во многих своих качествах напоминает звезду класса Ауэра – легендарного Мирона Борисовича Полякина… Так Эдуард Грач стал учеником А. И. Ямпольского – с 1944 года и до самой кончины своего профессора в 1956 году. Сейчас артист особо подчёркивает, что никогда не занимался с ассистентами, так как боялся потерять «заряд» – интеллектуальный и энергетический, по его выражению, получаемый от Ямпольского.

Эдуард Грач считает Абрама Ильича Ямпольского величайшим педагогом в истории русской скрипичной школы XX века. «Понимаете, – говорит он, – Столярский конечно гений. Но его гениальность особого рода. Он больше полагался на собственную интуицию и одарённость учеников, которую определял безошибочно. Вообще – человек от природы уникальный, но с явными пробелами в области культуры. Другое дело Абрам Ильич Ямпольский – интеллигент, психолог, эрудит, человек удивительной скромности, даже застенчивый. Но своим тихим голосом, очень мягко сообщавший ученикам такие истины, что многое становилось понятным буквально с полуслова…» «Ямпольский, – вспоминает Грач, – иногда вообще ничего не говорил, а только жестикулировал, но и это было абсолютно понятно. Более того, Абрам Ильич имел телепатическое воздействие на учеников. При такой способности, он не только не повышал голоса, но вообще избегал категорических высказываний, наставительной агрессивности, он только рекомендовал. И очень любил рассуждать вместе со студентами».

«Сейчас, – сказал в заключение Грач, – я стараюсь передать своим студентам наследие, полученное мной от Абрама Ильича». Он с горечью подчеркнул, что на мемориальный вечер, посвящённый столетию со дня рождения А. И Ямпольского, публики собралось не более ста человек. И это были студенты самого Грача, Безродного и Шихмурзаевой. Не было ни одного преподавателя Московской Консерватории. Таким было грустное празднование столетия человека – одного из создателей советской скрипичной школы. (Примечание составителя: надо всё же полагать, что такие грустные обстоятельства не были результатом забвения, но скорее всего отразили исключительно трудный период в жизни москвичей в начале 90-х годов, а также смену поколений и отъезд многих музыкантов и преподавателей заграницу. – А. Ш.)

Ниже приводится текст интервью профессора Эдуарда Грача.

Агамиров-Сац: Каким способом, по вашему мнению, Абрам Ильич достигал развития индивидуальности ученика, его собственного «я»?

Эдуард Грач: Абрам Ильич был удивительный человек. Он никогда не старался ограничить что-то из природных качеств ученика, или привести их в равновесие, «причесать» как-то яркость индивидуальности. Вот этим он достигал потрясающего эффекта – все его ученики были индивидуальности, все были разные, я бы сказал – все были узнаваемы. В те годы, если включить радио (конец 40-х – начало 50-х) я сразу узнавал учеников Абрама Ильича – это Безродный, а это – Ситковецкий, а это – Коган… Это всё разные артисты. И при этом Абрам Ильич работал самым кропотливым образом

А-С: Как он развивал ваши индивидуальные способности в достижении инструментального совершенства и естественности музыкальной выразительности?

Э. Г. Когда я только к нему приехал, он «держал» меня на двух произведениях несколько месяцев. Это были Соната Тартини и «Скерцо-Тарантелла» Венявского. Наверное, на этих двух произведениях он хотел добиться каких-то своих результатов. Это была работа над звуком (над тоном, как любил говорить Абрам Ильич), в плане классической музыки, В пьесе Венявского работа проходила над другими элементами скрипичной техники – координации обеих рук, пальцевой ловкости, беглости, чёткости штриха и, конечно, интонации! К интонации он относился свято, его студенты играли чисто. Чисто! Самые средние студенты, как и самые одарённые. С этого начиналась скрипка. Это определяло исключительный, мировой уровень всей его школы.

Абрам Ильич занимался проблемами звука и техники, стилей и фразировки не на отвлечённом материале схоластических упражнений, а на живом музыкальном произведении, хотя для поддержания уровня технического аппарата он требовал ежедневных занятий гаммами, приводя пример Яши Хейфеца. (В 1934 году во время встречи со студентами Московской Консерватории, по свидетельству очевидцев, Хейфец сказал, что если во время туров у него есть лишь час для занятий, то пятьдесят минут он играет гаммы, а десять – всё остальное.)

Вернёмся к началу моих занятий с Абрамом Ильи-чём. Добившись определённых результатов в двух упомянутых мной пьесах, он «погнал» меня очень быстро, буквально забрасывая материалом. Недавно я подумал, что теперь студенты от сессии к сессии выучивают одно (!) произведение. Я, следуя заповедям Абрама Ильича, стараюсь давать студентам в Консерватории побольше материала. Иногда ведь не надо доводить произведение до концертного уровня, важно его пройти, получить какую-то пользу, зато потом – какой большой репертуарный багаж!

А-С: Каковы ваши впечатления от игры самого Абрама Ильича?

Э. Г. Абрам Ильич играл нам, всегда сидя и всегда на скрипке ученика. Играл он потрясающе! Мензура, то есть размеры скрипки, не имели для него никакого значения. На всех инструментах он играл потрясающе законченно и чисто. У него самого были две скрипки. На одной играл Юлик Ситковецкий, на другой – работы Гальяно – я. Он купил эту скрипку, зная, что мои родители были не в состоянии её приобрести. Купив этот инструмент, он отдал его мне. Я играл на нём до последнего дня жизни Абрама Ильича. К сожалению, мне не удалось его купить у семьи Абрама Ильича, хотя тогда я уже мог это сделать. Я даже не уверен, что эта скрипка когда-нибудь увидела концертную эстраду. Это очень жаль.

А-С: Каким образом, по вашему мнению, в классе Абрама Ильича происходило превращение выдающегося студента в выдающегося артиста?

Э. Г. Этот вопрос интересно рассмотреть, так как Абрам Ильич действительно воспитал плеяду блестящих скрипачей нашего времени. Такое, я бы сказал, становление происходило, и оно происходило зримо. В отличие от Ямпольского, некоторые педагоги, даже выдающиеся, старались развить не только самую сильную сторону студента, самую яркую черту его индивидуальности, но подвести и другие стороны игры под уровень этой, самой сильной и самой яркой стороны дарования. В итоге это нивелировало игру, снижая яркость и своеобразие индивидуальности.

Ученики Абрама Ильича, – выдающиеся, менее одарённые и просто средние имели, тем не менее, свои яркие индивидуальности потому, что он удивительно умел развить самые сильные стороны каждого своего студента.

Обычно приводят примеры из своей жизни. Те, кто слушал меня когда-либо, понимают, что в отсутствии темперамента меня нельзя было упрекнуть. Может быть наоборот, в переизбытке его. Как-то Абрам Ильич работал со мной над кульминацией в «Этюде в форме вальса» Сен-Санса – Изаи. Он требовал всё большей и большей кульминации, пока я не «врезал» смычком в люстру на потолке… И вот, он не требовал ограничения природных эмоциональных ресурсов, а как я уже говорил, старался выявить их наиболее ярко.

А-С: Занимался ли Абрам Ильич специальной психологической подготовкой учеников к концертным выступлениям ?

Э. Г. Специальной психологической подготовкой к концертным выступлениям он с нами не занимался, но умел нас «настраивать» на концертные выступления. В зале, на своих знаменитых консерваторских концертах – классных вечерах – он никогда не сидел, он был за сценой. Он нас сам выпускал, как бы благословляя на это.

Я теперь думаю, что он умел это делать хорошо. Во всяком случае, несмотря на то, что Абрам Ильич сам боялся сцены, его ученики были не боязливые, были смелые ребята, яркие и артистичные. Наверное, с собой бороться сложнее, чем с недостатками учеников. В общем, он знал всё это – что и как надо делать на эстраде, как надо себя чувствовать и вести.

Ещё раз хочу вернуться к игре самого Абрама Ильича. Её можно вспоминать бесконечно! Расскажу один случай, как он сыграл мне одно сочинение Эрнста – забытые и редко исполняемые труднейшие виртуозные вариации. Он не видел этих нот лет двадцать! И никогда не играл сам этой пьесы. Увидев в моём сборнике пьес это сочинение, он, хотите верьте, хотите нет, взял на моей скрипке несколько пассажей и… сыграл мне всё произведение! Это была фантастика – ведь ноты оставались на пульте! Он сыграл пьесу наизусть, и как совершенно!

А-С: Учил ли Абрам Ильич самостоятельным и рациональным занятиям дома?

Э. Г. Когда-то, в первый год моих занятий у Абрама Ильича, он позвонил мне по телефону и, поговорив со мной, стал слушать, как я занимаюсь самостоятельно. Проанализировав потом мои занятия, он научил меня наиболее эффективно заниматься. Он часто нам напоминал – четыре часа ежедневных занятий вполне достаточны, но с «головой»! Он считал, что после четырёхчасовых занятий голова устаёт и не надо больше играть, занимаясь бесполезной зубрёжкой. Он всегда повторял – «Но с головой!», то есть заниматься только до тех пор, пока самоконтроль полностью функционирует.

А-С: Обращался ли Абрам Ильич в своей работе к примерам великих артистов?

Э. Г. Конечно. Он часто обращался к примерам великих скрипачей – это относится прежде всего к Крейслеру. Я не помню, чтобы он рассказывал непосредственно о концертах Крейслера в Брюсселе в 1937 году, но его отношение и уважение к Крейслеру было экстраординарным. Очень ярко я помню отношение Абрама Ильича к Крейслеру-скрипачу, к Крейслеру-композитору и к личности Крейслера-человека. Это отношение я бы назвал благоговейным. Я бы даже сказал, что дух крейслеровского искусства всегда жил в классе Абрама Ильича.

А-С: Слышали ли вы высказывания Абрама Ильича по поводу творчества Мирона Полякина?

Э. Г. О Мироне Борисовиче Полякине Абрам Ильич отзывался как о выдающемся артисте, к сожалению не признанном на Западе, да и в России – настолько, насколько заслуживал этот уникально одарённый артист.

А. С.: О Борисе (Бусе) Гольдштейне?

Э. Г. Я слышал от Абрама Ильича самые восторженные слова о Бусе Гольдштейне. Он наделял самыми высокими эпитетами Бусин талант и его гениальную одарённость. Хейфец, как известно, прочил ему огромное будущее.

А теперь я расскажу историю, которую я уверен, мало кто знает. В мае 1956 года я встретил Айзика Стерна второй раз – уже здесь. Первая встреча была годом раньше, в Париже на Конкурсе им. Тибо. Стерн меня не слышал там – он был в Париже только один день, но я познакомился с ним.

Это мой кумир, я обожаю его. В Москве мы с ним общались, но самое приятное, самое запомнившееся общение произошло в Тбилиси. Я закончил там свои гастроли, он прилетел туда на один день и выезжал на машине в Ереван. Мы провели вместе замечательный день, и там он меня слушал. И тогда он мне предложил приехать в Париж на полгода и позаниматься с ним. Я могу теперь сказать, что после прослушывания всех молодых скрипачей, по дарованию, по направленности исполнения, ему, по его словам, моя игра была ближе, чем других. Он отзывался совершенно замечательно об Абраме Ильиче, а позаниматься со мной хотел, чтобы навести на мою игру, так сказать, некоторый европейский лоск, ничего не собираясь менять. Он предлагал сделать это в Париже (понятно, что Нью-Йорк и Москва отпадали по разным причинам), где хотел также меня представить международным концертным агентствам, хотел как-то помочь в моей концертной работе.

В мае 1956 года, незадолго до смерти, Абрам Ильич в разговоре со мной по телефону, всячески приветствовал идею Стерна – позаниматься с ним в Париже.

«Это было бы замечательно, Эдик, – были его слова, – я бы всячески приветствовал это». Такова была его реакция. К сожалению, из этого плана, конечно, ничего не вышло. Очень это обидно, даже и сегодня… Этот телефонный разговор с Абрамом Ильичём был последним. Через месяц его не стало.

Москва, 1990-1991 год

III. «Добрый гений скрипки» Интервью Анатолия Агамирова-Сац с профессором московской консерватории Зорей Шихмурзаевой

Анатолий Агамиров-Сац: Когда произошла ваша первая встреча с Абрамом Ильичём?

Зоря Шихмурзаева: Когда я ещё училась в Центральной Музыкальной Школе, мой педагог Каюм Байбуров всегда мне говорил, что в будущем, в Консерватории я должна заниматься у профессора Ямпольского. Хотя сам он был учеником Л. М. Цейтлина, он внушал мне с детства, что я должна стремиться стать ученицей Ямпольского. Прослушав меня примерно за год до окончания школы, Абрам Ильич сказал мне, что я буду заниматься у него в Консерватории. Конечно, это была моя мечта.

А-С: А как проходили ваши первые годы занятий с ним в Консерватории?

3. Ш. На первом курсе все мы – и его студенты по школе и новые, все должны были начинать учить гаммы, то есть начинать с азов скрипичной технологии. (Это был обязательный для всех скрипачей первого курса Консерватории «технический зачёт» – А. Ш.)

Но всегда он при этом говорил – «Это зависит от тебя, насколько быстро пройдёт этот период». В это же время мы работали над звуком, интонацией, и т. д. Но этот этап работы мы обязаны были пройти на более высоком, сознательном уровне. На уроках он был поразительно немногословен. Мы сейчас произносим целые монологи для своих и чужих студентов. А вот Абрам Ильич говорил всегда очень мало: «Вот так… так… нет…» Причём придавал этим словам большое разнообразие оттенков. В общем, это было каким-то телепатаческим влиянием на студентов. Я вскоре к этому привыкла и научилась понимать его прямые замыслы и указания.

А-С: Как проходили его уроки? Был ли определённый тип проведения урока, или всё зависело от обстоятельств ?

3. Ш. Прежде всего – не существовало никакого регламента времени. Он уделял студентам столько времени, сколько было нужно. Иногда целый урок мог быть посвящён одной проблеме. Например: как-то я принесла ему на урок 7-й Концерт Моцарта. Это было тогда довольно редко исполняемое произведение. И мы провозились с первыми десятью тактами два часа! Я не заметила, как пролетело время – так Абрам Ильич умел заинтересовать, заинтриговать и совершенно незаметно привнести в игру студента новые технические, стилистические и звуковые навыки. Вообще у него не было абсолютно жёстких требований и критериев. Одно очень важное требование было всегда – максимальная точность текста. Он часто любил говорить, что только законченная и отточенная виртуозность дают исполнителю полную артистическую свободу. Абрам Ильич умер очень рано, и у нас нет ни магнитофонных записей его уроков, ни, конечно, видео. Никаких документальных свидетельств. Он жил в страшное время – ничего тогда не было сделано… Это огромная потеря для нас и будущих поколений скрипачей.

А-С: Абрам Ильич дал скрипичному миру один из самых впечатляющих в XX веке списков выдающихся скрипачей. Естественно возникает вопрос – как ему удавалось превращать выдающегося студента в выдающегося артиста?

3. Ш. Судя по тому, как он со мной занимался, он готовил меня для концертной работы. В то время я не задумывалась над этим вопросом. Уже после смерти

Абрама Ильича я вдруг почувствовала, что осталась одна, что я должна продолжать сама то, что он в меня вкладывал за годы учёбы в Консерватории. Я вдруг созрела как музыкант, это был какой-то рубеж во мне самой. Во мне появилась какая-то собственная ответственность и осознание своего «я».

Он с самого начала воспитывал нас как артистов, как личность, никогда как ремесленников. Своим примером, своей жизнью он воспитывал в нас какую-то необычайную чистоту отношения к музыке, к людям, и вообще к жизни… Он воспитал во мне внутреннюю самостоятельность, гордость, и неподчинение глупости. Этим я обязана ему и моему учителю в школе – Байбурову.

А-С: Занимался ли Абрам Ильич специально вашей психологической подготовкой к концертным выступлениям?

3. Ш. Специально нет, но я всегда удивлялась тому, что Абрам Ильич никогда не сидел в зале во время классных вечеров, а всегда был за кулисами. И что же он спрашивал у нас перед выходом на сцену? «Темп? – спрашивал он, – какой темп?»

Это было главное. И с годами только я поняла, насколько это мудро – сосредоточить студента на определённой задаче, от которой зависит всё остальное. Потому, что темп – это основа дыхания на сцене, это основа характера. А его доброта, его полуулыбка и добрые лучистые глаза – с этим мы выходили на сцену. Это давало нам абсолютный покой.

Вот такой случай был со мной в первый год моих занятий с Абрамом Ильичём в Консерватории. Я не люблю долго ждать выступления, долго разыгрываться. Обычно я делала это дома, и живя недалеко, приходила перед самым выступлением. Как-то раз, я вошла в артистическую, когда уже играл студент, выступавший непосредственно передо мной. Абрам Ильич немного волновался и спросил: «Что случилось, Зоря? Почему так поздно?» Я сказала: «Абрам Ильич, я не люблю ждать долго…» Всё! Этого было достаточно – он понял сразу, что для меня так лучше. У него не было жёстких требований – «Ты должен!». Нет, он никому не навязывал чего-то чуждого данному человеку, а всегда понимал других.

Но самое удивительное, что никто из его учеников не боялся сцены. Каким способом он этого достигал? Для меня это загадка. Я тоже воспитываю своих учеников не бояться сцены, но я делаю громадную психологическую подготовку.

Абрам Ильич ведь этого не делал! В этом его гениальность, он делал это незаметно. Он говорил, что самое главное, когда голова занята на сцене каждую секунду конкретной задачей исполнения. Ведь всё идёт от головы…

А-С: Почему сам Абрам Ильич никогда не выступал?

3. Ш. Он мне рассказывал… Я сама никогда не боялась сцены. И как-то мы разговорились о сцене. Абрам Ильич сказал: «А я всегда боялся… В те времена зал был тёмный, только эстрада освещалась. Я выходил на сцену – мне казалось, что зал – огромная пасть какого-то страшного зверя…» Он это говорил с улыбкой, но как-то так трогательно, по-детски… Говорят он терял на сцене до пятидесяти процентов своих возможностей. И тем более удивительно, как я уже говорила, что никто из его учеников не боялся сцены.

Причём он знал такие вещи, которые мог знать только концертант! Я всегда занималась у него первой – в 10 часов утра. Раз я приехала позже и не успела разыграться. «Что значит, не успела разыграться? Разыгрываются здесь!» – и показал рукой на лоб. «И потом, Зоренька, – продолжал он, – ты должна себя так приучить, чтобы уметь играть, не разыгрываясь руками. Мало ли что может произойти в жизни – поезд, самолёт опоздает, не всегда можно заниматься перед концертом, надо сразу идти и играть!» И сколько раз я вспоминала Абрама Ильича с благодарностью! Он психологически приучил уметь выступать не разыгрываясь. Мне было не страшно после дня или двух дней без игры и бессонной ночи в самолёте, встать перед оркестром и репетировать. Какие там занятия! Хотелось просто спать. Но я знала, что это нормально, это жизнь. Так незаметно он готовил нас к жизни вообще и к концертной жизни в частности.

А-С: А каким инструментом владел сам Абрам Ильич?

3. Ш. Я боготворила Абрама Ильича и никогда его ни о чём не спрашивала, я только смотрела и слушала. Я не знала его скрипок, кроме прекрасного рояля «Стенвей». Он ведь показывал нам всегда на наших скрипках.

А-С: Что вам доводилось слышать в классе Абрама Ильича об игре Фрица Крейслера?

3. Ш. Крейслер… Моя первая патефонная пластинка была «Прекрасный розмарин» Крейслера. Он был как путеводная звезда. Говоря о Крейслере, надо говорить о тех идеалах скрипичного искусства, которые Абрам Ильич прививал. Это естественность, искренность, доброта, изящество, певучесть скрипки… Даже не называя имени Крейслера, его влияние подразумевалось само собой.

Никакой грубости, всё должно быть отточено – каждая фраза, каждая мысль, это разговор от сердца к сердцу.

А-С: А как он отзывался об игре Полякина?

3. Ш. С огромным уважением и доброжелательностью. В докладе Абрама Ильича, прочитанном в Институте им. Гнесиных есть целый абзац, посвящённый исполнению М. Б. Полякиным «Чаконы» Баха.

А-С: О Бусе Гольдштейне?

3. Ш. Вы знаете, что Хейфец предсказывал Бусе громадное будущее. Он был одним из выдающихся учеников Абрама Ильича. Карьера его в значительной степени не состоялась в Советском Союзе. Слава за это некоторым его коллегам! Много старались, чтобы из Буси не вышел ни второй Хейфец, ни первый Буся! Буся был гений скрипки. Он, вероятно, понимал, что его гробят… Но он ведь был деликатный человек. Надо было убирать с пути такого артиста, как Буся. Я помню, как на уроке у Абрама Ильича мы узнали о жутком пасквиле о Бусе в газете «Известия». Там было чуть-чуть правды, а основное – всё ложь!

А-С: То есть личные, семейные дела становились предметом всеобщего обсуждения в «Известия»?

3. Ш. Так ведь это было наше время! Когда малейшее «не то», и перечёркивалось всё – запрет на выступления в Москве, ограничения концертной работы и ведь без реальных причин, по произволу.

Расскажу вам пример из собственной практики. Один человек услышал заданный мне вопрос в коридоре Консерватории, но не знал и не слышал моего ответа.

За это меня не выпускали на гастроли заграницу одиннадцать лет! А Буся был на вершине исполнительского искусства – достаточно было статьи в газете о его двух разводах, как карьера его была почти уничтожена.

А-С: А какое впечатление произвела игра Айзика Стерна на Абрама Ильича? Это было совсем незадолго до смерти Абрама Ильича?

3. Ш. Когда мы спросили перед приездом Стерна Д. Ф. Ойстраха – «Кто такой Штерн?», – так его звали тогда в Москве, то Д. Ф. Ответил: «Ну, это средний скрипач, так – крепкий середняк». Вот, что он сказал. А вот когда мы услышали Стерна, вопрос мог быть только – кто же тогда гений? Когда же спросили Стерна, во время встречи со студентами в Большом Зале, что он думает об Ойстрахе, он ответил: «О, Дэвид Ой-страх – замечательный парень!» И мы оценили доброжелательность Стерна и его дипломатичность. А вот что сказал после первого концерта Стерна Абрам Ильич: «Зоренька, надо всё начинать по-другому, всё заново – репертуар, сонаты… всё!»

Недавно я видела во Франции фотовыставку портретов знаменитых музыкантов приблизительно за последние сто лет. Там были исполнители, композиторы, педагоги. Вся скрипичная школа Советского Союза была сведена к одной фотографии Ойстраха. Как это несправедливо! Ведь Ямпольский создал в нашей стране новое поколение скрипачей. Они не только известны всему миру, но и их ученики продолжают традиции Абрама Ильича Ямпольского. Его добрый гений невозможно забыть и этого никогда не произойдёт.

Москва. 1991 год

IV. Письмо Елизаветы Гилельс

Е. Гилельс, 20.12.1996 г.

V. Рок Клопсич -великий русский педагог

Он был спокойным, мягко говорящим, исключительно скромным, с интеллигентным, добрым, проницательным взглядом. Очень чувствительный и деликатный, он никогда не ранил чувств студентов, остерегаясь категорических утверждений. Когда он жил на Арбате 31, он давал уроки в своей спальне, которая была отделена занавесом (на самом деле – простынёй! – А. Ш.) от другой части комнаты. Вся квартира состояла из двух маленьких комнат.

Его транскрипции, этюды, каденции очень мало используются и также не известны, как и он сам (Р. Клопсич ошибается – ещё с 1937 года, после Конкурса им. Изаи – в музыкальных кругах Европы его имя было широко известно – А. Ш.) Тем не менее, Абрам Ильич Ямпольский – один из величайших педагогов всех времён.

В год его столетия мне кажется, самое время хотя бы кратко представить его читателям «Страда».

Абрам Ильич Ямпольский (1890-1956) закончил своё образование с «Большой серебряной медалью» Санкт-Петербургской Консерватории. Его учителем был Сергей Коргуев, который сам был с 1883 по 1888 год учеником знаменитого Леопольда Ауэра, а также изучал с теорию с Витолой и композицию с Максимилианом Штейнебергом.

Первая служба А. И. Ямпольского была в его родном Екатеринославле, где он работал как солист, дирижёр, преподаватель скрипки и камерной музыки. С 1920 года до дня его смерти он работал в Москве – сначала помощником концертмейстера оркестра Большого Театра, а с 1923 года профессором скрипичного класса в Московской Консерватории. Ямпольский находился под значительным влиянием своих двух коллег – К. Г. Мостраса и Л. М. Цейтлина. Позднее его собственное влияние помогло преодолеть некоторые черты «академизма» в исполнительском искусстве московской скрипичной школы, вполне возможно привнесённое многолетним чешским музыкальным наследием.

Список студентов Ямпольского один из самых впечатляющих в XX веке. Вне зависимости от имён таких известных солистов, как Л. Коган, Б. Гольдштейн, Ю.Ситковецкий, И. Безродный, М. Фихтенгольц, Лиза Гилельс, Э. Грач, М. Лубоцкий, здесь также имена многих ведущих педагогов, таких как Ю. Янкелевич, Я. Рабинович, Л. Коган, П. Бондаренко, М. Питкус, и др.

По свидетельству его ученика М. А. Гарлицкого, «Ямпольский был изумительным скрипачом, с виртуозной техникой, тёплым выразительным звуком; его игра была сильной, прекрасной, благородной, с чарующей изысканностью и резко-очерченными контурами». Бесспорно, он был таким скромным человеком, что не хотел смущать или расстраивать некоторых своих учеников своей игрой во время урока. Так они, иногда желая послушать его самого, приносили новый инструмент на урок, чтобы спросить его мнение. В таких случаях он иногда, после короткого разыгрывания, начинал играть, и его ученики даже сейчас вспоминают, его изумительную игру в «Чаконе» Баха, Концерте Брамса или «Розе» Эрнста.

Ямпольский подходил к каждому студенту с человеческой теплотой, вёл через все сложности игры на скрипке и в конце концов учил самостоятельной работе. Он был очень тихим человеком с неограниченным терпением, великолепно понимал индивидуальные особенности каждого студента – и по сей день его ученики вспоминают его с удивительной теплотой. Эта его открытость была отличительной чертой великого педагог: он всегда думал и обдумывал заново проблемы и задачи игры на скрипке.

Редакции Ямпольского исключительны во всех аспектах. Каприсы Паганини в его издании, в общем, следуют традиционным направлениям, но когда он отходит от этих традиций, это имеет большой смысл и эти новые идеи оправдывают себя как на сцене, так и перед микрофоном. В конце изданных им редакций находятся «методические указания», которые дают блестящие намётки для занятий – все они очень полезны и очень часто революционны, так как переворачивают традиционные представления.

Большой вклад в учебный репертуар внесли его «Виртуозные варианты этюдов Крейцера», которые приложены в конце редакции этюдов: свежесть и смелость их изобретательности открывают основные грани техники игры на скрипке, которыми пренебрегали до тех пор. Хорошо известные Этюды Крейцера Ямпольский превращает в исключительно трудные этюды в двойных нотах, в то время как некоторые из них переходят в уникальные этюды-арпеджио.

Сочинения Ямпольского включают множество каденций для различных скрипичных концертов. По прослушивании записи Ю. Ситковецкого, сделанной в 1952 году Концерта №2 Паганини с каденцией Ямпольского, удивляешься, что другие его каденции могут превзойти в блеске эту.

По свидетельству учеников, Абрам Ильич иногда посвящал целый урок, а иногда даже и день – только одной грани техники. Этот вид подхода в подобных случаях вдохновил к созданию интересной серии книг, которую он планировал написать с его двумя учениками – Питкусом и Рабиновичем – под названием «Этюды, упражнения, оркестровые трудности для различных видов скрипичной техники». Том 1-й– «Укрепление пальцев и развитие беглости» даёт руководство к отбору наиболее полезного, а иногда и мало известного материала.

Перевод А. Штильмана («Страд», Лондон, январь 1990 года).

* * *

Так не совсем обычно заканчивается статья, посвящённая столетию А. И. Ямпольского. Впрочем, этот материал преследовал лишь цель более широкого знакомства западного читателя с деятельностью Ямпольского.

Исключительно важной частью метода А. И. Ямпольского следует считать точно отмеченное Ниной Бейлиной качество её профессора – умение распознавать на самой ранней стадии развития ученика его будущие профессиональные возможности. Если верно положение, согласно которому уровень педагога определяется не по его самым сильным и талантливым ученикам, но по самым заурядным, то пожалуй результаты работы Абрама Ильича лучше всего подтверждают это положение. Он ориентировал своего ученика с самого начала работы в нужном направлении развития его данных с целью становления лучших индивидуальных качеств, позволявших в будущей профессиональной деятельности занять свойственное ему положение в мире музыки. Это могла быть концертная эстрада, квартет, камерный ансамбль, симфонической или оперный оркестр, или учебный класс педагога музыкальной школы. Однако всех его учеников – и солистов и педагогов и участников оркестров, объединяло одно существенное качество, отличавшее их от многих студентов иных школ – профессионализм мировых стандартов – отличные интонация, звуковедение, совершенное владение техникой правой и левой руки – словом вся сумма навыков, выработанных упорной работой профессора и студента, позволявших самым лучшим образом служить музыке в меру личной одарённости исполнителя. Его метод также позволял студентам или даже тем, кто хотя бы коротко соприкасался с Абрамом Ильичём, самим добиваться максимальных результатов в их индивидуальных занятиях, обходясь, со временем, без посторонней помощи ассистента-репетитора.

«Школа Ямпольского» не потеряла своего непреходящего значения и сегодня.

Подобно Иосифу Йоахиму и Леопольду Ауэру, А.И.Ямпольский не только воспитал ряд выдающихся скрипачей-концертантов, но, как и его великие предшественники – длинный список замечательных камерных исполнителей, педагогов и артистов лучших симфонических и оперных оркестров России. Ученики Ямпольского, ставшие педагогами, в свою очередь воспитали выдающихся концертных исполнителей и педагогов, продолжающих методы и традиции его школы. Среди его преемников-учеников, следует отметить замечательных педагогов Ю.И. Янкелевича и М.А.Гарлицкого, воспитавших ряд таких солистов и педагогов мирового класса, как Н.Школьникова, А.Марков, В. Третьяков, В. Спиваков, В. Ланцман, И. Бочкова, 3. Брон, Ф. Андреевский, В. Данченко, Э. Борок и многих других.

Это были уже как бы «внуки» А. И. Ямпольского. В конце 1980-х годов на мировую концертную эстраду пришли «правнуки» школы Ямпольского – ученики З.Брона, блестящие молодые виртуозы Максим Венгеров и Вадим Репин.

* * *

Мне посчастливилось бывать на уроках Абрама Ильича и в качестве слушателя, и в качестве ученика. Примерно между 1947 и 1950 годом я, как учащийся Центральной Музыкальной Школы, занимаясь в классе его ассистентки Анны Яковлевны Зильберштейн, вместе с другими её учениками несколько раз в учебном году представал для прослушивания перед самим Абрамом Ильичём. Это были скорее «мастер-классы», как это теперь называется. Хотя занимался Абрам Ильич с каждым из нас так же детально, серьёзно и интенсивно, как и со своими постоянными учениками. Урок преследовал цель определить уровень игры ученика, его успехи с прошлого урока (он держал в памяти всё – все детали исполнения при предыдущем прослушивании) и дать свои советы по будущему репертуару, необходимому по его мнению для успешного прогресса юного скрипача. Участвовать в такой работе нам было нелегко – его требования были исключительно высокими, можно сказать «взрослыми», кроме того надо было продемонстрировать прогресс сейчас же, во время урока, то есть не только понять то, чего хотел бы добиться профессор, но и выполнить это наилучшим образом. Не всем это удавалось, некоторые «сходили с круга», но оставшимся это приносило неоценимую пользу. Впрочем, иногда он прослушивал и тех, кто не смог успешно справиться с его требованиями, но занимался с ними реже.

Не менее важным было то, что сидя в коридоре его квартиры в ожидании такого урока, мы были свидетелями занятий с его учениками-студентами Консерватории. Так мне довелось слушать два урока с Игорем Безродным. Один урок, где-то осенью 1949 года, был посвящён работе над Сонатой для скрипки соло №1 соль-минор Баха и его же Концертом ми-мажор. Другой урок был посвящён Концерту Д. Кабалевского, который был написан незадолго до того и впервые исполнен Давидом Ойстрахом. По решению Мин. Культуры СССР Игорь Безродный должен был заменить Ойстраха и выступить в Лондоне с исполнением этого Концерта во время «Дней советской культуры».

Но всё же особенно важным и ценным для меня, как слушателя и ученика, оказалась работа над Адажио и Фугой Баха. Абрам Ильич сам часто брал скрипку Безродного и играл, демонстрируя абсолютно отчётливое голосоведение, то есть ясное проведение темы фуги во всех вариантах её развития. Я впервые услышал, как Абрам Ильич исполнял трёхголосные аккорды фуги сразу по трём струнам, не «разламывая» аккорд на части, как это делало большинство скрипачей, а именно играл одновременно по всем трём струнам при этом вибрируя каждый аккорд на всём протяжении длительности ноты. Подобная техника исполнения аккордов была для меня совершенно новой в то время. Я это хорошо запомнил и в будущем, когда стал студентом Консерватории, старался применять этот метод аккордовой техники не только в этом сочинении.

Впоследствии я узнал, что истоки этой техники лежали в искусстве Фрица Крейслера, исполнявшего аккорды таким способом в Сонатах Бетховена, Грига или Концерте Брамса. Исаак Стерн в 1956 году использовал такую же технику исполнения аккордов в этой Фуге. А ещё позднее мы услышали подобный подход и в исполнении Сонат Баха X. Шерингом. Но в 1949 году такая аккордовая техника была, бесспорно, новой для большинства из нас. Во всяком случае, много лет спустя, когда мне пришлось сыграть эту фугу в Нью-Йорке одному профессору техасского университета, которого я должен был заменить на учебный год, он меня в изумлении спросил: «Где вы так научились играть эту фугу?» Я с удовольствием рассказал историю моего «урока» над Фугой Баха в квартире А.И. Ямпольского. Так что благодарны Абраму Ильичу все, кто когда-либо соприкасался с его педагогическим мастерством. Нужно благодарить судьбу за то, что она дала нам возможность хотя бы и коротко общаться с великим педагогом XX века.

* * *

Весной 1956 года, как говорилось выше, Абрам Ильич выступил со своим сообщением в Институте им. Гнесиных. В нём он выразил свою серьёзную озабоченность состоянием скрипичного исполнительского искусства: «Необходимо… за каждым исполнителем признать право на своё понимание и трактовку произведения». Речь шла не о техническом уровне молодых скрипачей – по-прежнему советские скрипачи, как правило, побеждали на международных конкурсах. Речь шла об искусстве интерпретации, о выработанных шаблонах в подходе к исполняемым произведениям, которые стали как бы неофициальными стандартами, отступать от которых было не принято в последние сталинские годы.

3 мая 1956 года в Москве выступил американский скрипач Исаак Стерн (Штерн – как его тогда называли) и продемонстрировал совершенно новый подход к скрипке, как инструменту интерпретации, а не только демонстрации её виртуозных возможностей, чем особенно увлекались молодые скрипачи тех лет. Во-вторых, он показал исключительно тонкий стилистический подход к композициям различных эпох. Абрам Ильич Ямпольский слышал это первое выступление Стерна в Большом Зале Консерватории и после концерта сказал своей ученице Леонарде Бруштейн: «Штерн перевернул все наши представления о значении скрипки, как инструмента интерпретации, стилях, репертуаре и показал нам совершенно новый подход к индивидуальному артистическому самовыражению. Нам нужно многое менять – репертуар, сонаты, многое другое…» Таковы были впечатления Абрама Ильича от первого выступления Стерна. Увы, через месяц с небольшим А.И. Ямпольского не стало. Тем не менее, симптоматична его реакция на всё новое и неизведанное, подтвердившая слова Леонида Когана: «Каждый великий музыкант, которого Абрам Ильич слышал, пробуждал в нём новые идеи, заставляя задуматься о методах собственной работы».

10. «Неизвестные» американские скрипачи. Благородный скрипичный «радио-голос» Дэвида Нэдиэна (1926-2014)

В уже далёком 1981 году, как-то, возвратясь домой в первом часу ночи после спектакля в Метрополитен Опера, я услышал по радио чей-то необыкновенный скрипичный «голос». Тогда у нас на кухне стояло старое американское радио, подаренное кем-то после въезда в нашу первую в Нью-Йоре квартиру и всегда работавшее на одной волне – радиостанции газеты «Нью-Йорк Таймс», WQXR, передававшей круглосуточно прграммы классической музыки. Мой слух сразу отметил в популярной много лет назад пьесе «Мелодию» Рубинштейна то прекрасное, что было свойственно великой эпохе исполнительского искусства времён 20-50 годов XX века то есть лет, когда на эстрадах Америки и всего мира ещё царили Фриц Крейслр, Яша Хейфец, Иегуди Менухин, Миша Эльман, Ефрем Цимбалист, Жак Тибо, Джордже Энэску.

Прибыв в Нью-Йорк 28-го января 1980 года я, несмотря на своё самое высокое образование, полученное в Москве (диплом с отличием по окончании Московской Консерватории и 3-х годичная исполнительская аспирантура), как и большинство моих коллег не имел представления об американской скрипичной школе и её самых выдающихся представителях – за исключеним старшего поколения – Иегуди Менухина и Исаака Стерна, посещавших Москву неоднократно. Я дождался объявления имени исполнителя этой пьесы. Его имя было мне, конечно, не знакомо – Дэвид Нэдиэн.

На следующее утро на репетиции я начал расспрашивать у своих коллег об этом удивительном скрипаче, Имя Дэвида Нэдиэна вызывало у всех только восторженное восклицание: «О-о-о!» В этом «О-о-о», как я понял позднее был заключён и восторг и некоторая грусть несбывшихся надежд. Об этом немного позднее.

Правда, никто мне не смог тогда рассказать о нём более или менее подробно – у кого он учился, где выступал, почему мы о нём в Москве ничего не знали. Естественно за более подробнвми сведениями я обратился к своему новому другу Альберту Котелю – о котором писал в книге «В Большом театре и Метрополитэн опера. Годы жизни в Москве и Нью-Йорке». Позволю себе привести оттуда краткую справку об этом примечательном человеке и музыканте. Он был исключительно колоритной личностью. Родом из Вильны, в начале 1920-х годов переехавший с семьёй в Варшаву, он был не только отличным солистом-виолончелистом, но и первым концертмейстером группы виолончелей Палестинского Симфонического оркестра (так оркестр называли англичане, а на иврите он назывался Симфоническим оркестром Эрец Исраэль – ha-Simfonit ha-Eretz-Yisre'elit), организованного в 1936 году всемирно известным скрипачом Брониславом Губерманом. Он пригласил Котеля в качестве концертмейстера группы виолончелей в основанный им оркестр, с 1948 года – оркестр Израильской филармонии (IPO) – один из лучших симфонических оркестров мира. Оркестр дал работу и возможность спасти жизни многих музыкантов из нацистской Германии и Европы. На первых скрипках оркестра играли семь концертмейстеров крупнейших германских оркестров! Так что его состав с самого начала был уникальным.

Котель был живой энциклопедией истории музыкально-исполнительского искусства XX века в Европе и Америке. Трудно себе простить, что его рассказы не были записаны на магнитофонную плёнку. Он был близко знаком с такими всемирными знаменитостями, как виолончелисты Григорий Пятигорский, Эммануил Фейерман; скрипачи Айзик Стерн, Миша Эльман, Натан Милынтейн. С Леонардом Бернстайном он был знаком ещё с 1948 года в Израиле. Во время Войны за независимость: они дали концерт в только что освобождённой Бер Шеве, где Бернстайн играл «Голубую рапсодию» Гершвина и дирижировал оркестром Палестинской филармонии. Через несколько дней Бернстайн вёл джип по Старому Иерусалиму и около Дамасских ворот они с Котелем попали под обстрел иорданских снайперов, стрелявших со стен Старого города. Они пролежали несколько часов под машиной, пока израильские снайперы не «сняли» иорданцев со стены.

Дэвид Нэдиэн в 1950-е годы

Естественно, что Котель был знаком и с прославленным Артуро Тосканини, который дирижировал на открытии оркестра в Тель-Авиве и Иерусалиме в 1936 году, причём безвозмездно! Мы близко познакомились и подружились с Альбертом на многие годы, хотя он был старше меня на 25 лет.

Котель пробыл в Израиле до 1949 года. После чего уехал в Америку. Здесь он организовал фортепианное трио, работал в оркестрах Бостона, Чикаго, но больше всего любил играть камерную музыку и дирижировать камерным оркестром.

Альберт мне рассказал, что Дэвид Нэдиэн был учеником знаменитого педагога Ивана Галамяна в Джульярдской школе. Что он был несколько лет даже концертмейстером оркестра Нью-йоркской Филармонии, но после нескольких лет работы там ушёл снова в студии звукозаписи, то, что называлось «коммершл», где он зарабатывал за один день столько, сколько за неделю в оркестре в качестве концертмейстера . Котель рассказывал, что Нэдиэн говорил своим друзьям, что не может себе позволить такого «расточительства» – работать в оркестре концертмейстером, теряя такие деньги в студиях звукозаписи.

Дэвид Недиен – во время сольного концерта, приблизительно 1960-е годы

Эта работа в студиях звукозаписи, где Дэвид Нэдиэн со временем сам стал «контрактором», то есть нанимателем музыкантов на работу (естественно самого высокого класса из всех, кого он знал); вот почему у моих коллег его имя вызывало такую реакцию. Когда я только приехал в Нью-Йорк, я вскоре встретил одного из бывших аспирантов Московской Консерватории из

Уругвая. Его звали Израиль Чорберг. Сын выходцев из Польши, он родился и вырос в Уругвае, и при моём появлении в Нью-Йорке просвещал меня при первой же встрече относительно ситуации с работой в Америке. «Лучшие музыканты Америки, – говорил он, – работают не в лучших оркестрах страны или университетах, а играют в студиях звукозаписи-“коммершл”. Туда практически нельзч попасть, потому что там платят самые большие деньги музыкантам, чем где бы то ни было. Ну, вы скоро сами обо всём этом узнаетете». Позднее я его также расспрашивал о Нэдиэне, как и Котеля. Он мне говорил, что это выдающийся скрипач, с феноменальной способностью к читке нот с листа, что он первоклассный солист. Но это было уже после того, как я услышал реальные звуки скрипки Нэдиэна. Интересно взглянуть на биографию этого изумительного скрипача.

Дэвид Нэдиэн родился 12 марта 1926 года в Бруклине (Нью-Йорк) в армянской семье. Первым его учителем в игре на скрипке был его отец Джордж Недиэн. Позднее он поступил в Маннес Скул на Манхэттэне в ккасс Адольфо Бетти, первого скрипача в своё время широко известного квартета «Флёнзалей» (1902-1929), после чего занимался в Джульярдской школе у Ивана Галамяна. Он также брал частные уроки у известного методиста Диметриса Дуниса; в возрасте 14 лет дебютировал как солист с оркестром Нью-йоркской Филармонии. В 1946 году выиграл престижный конкурс им. Левентритта (премию Конкурса Левентритта, считавшегося международным конкурсом, в разное время выигрывали также всемирно известный пианист Вэн Клайберн и скрипач Ицхак Перельман), примерно с середины 1960-х Нэдиэн начал работать в студиях звукозаписи, участвуя в записях на пластинки с такими знаменитостями американской эстрады, как Фрэнк Синатра и Дин Мартин. То было время расцвета популярности эстрадных певцов и соответственно их записей на грамофонные пластинки (тогда было ещё новшеством долгоиграющие пластинки высшего качества записи,; что было не только в Америке, но и во Франции, Англии Бельгии Германии, и других странах). Огромный успех самих артистов сопровождали успех и продажа их записей на новые долгоиграющие пластинки, и даже целые концерты, записанные при публике. Но студийные записи были всегда отмечены высшим качеством как самой звукозаписи, так и исполнением лучших и выдающихся артистов, в сопровождении аккомпанемента их выступлений перед микрофоном самих суперзвёзд.

Дэвид Нэдиэн исполняет соло из балета ((Лебединое озеро» во время концерта оркестра ((Нью-Йорк Филармонию) под руководством Леонарда Бернстайна.Приблизительно 1968 год.

Дэвид Нэдиэн также записывался и сам пока ещё до эры компакт дисков – на компакт кассеты, которые расходились между знатоками-коллекционерами и друзьями артиста. Так ко мне попали две кассеты с записями

Нэдиэна – на одной из них были записаны две сонаты для скрипки и ф-но – Франка и Дебюсси, а на другой целый концерт из небольших пьес, часто в обработке или оригинальных пьес Фрица Крейслера. Здесь нужно отметить, что Нэдиэну повезло в том смысле, что он смог слышать величайшего скрипача XX века Фрица Крейслера неоднократно на эстраде ещё в 30-е и ранние 1940-е годы. Это оставило неизгладимый след на игре молодого скрипача – его звук, тон, в какой-то мере «впитал» в себя самый дух искусства великого артиста. Так известная пьеса «Вариации на тему Корелли» Тартини-Крейслера, – звучала в этой записи как произведение большой глубины и значительной музыкальной ценности и передавало стиль музыки великих классиков в истории скрипичной музыки и скрипичного искусства. Уже исполнение этой одной пьесы говорило о том, что перед нами мастер, обладающий всеми компонентами исключительного технического мастерства, замечательного вкуса, тонкости исполнения и убедительности своей интересной и не стандартной интерпретации, но главное – исключительной красоты, благородства и богатсва скрипичного звука – мягкого, тёплого и волнующего… На этой же кассете были записаны такие пьесы, особенно популярные в годы эпохи 20-30 годов, как «Каватина» Раффа, тот же «Романс» Рубинштейна, «Салют любви» Эльгара. Высочайшим классом мастерства и свежестью исполнения были отмечены сочинения Сарасате, часто столь «заигранные», что, казалось, никакое новое прочтение их текста уже ничего внести в эти сочинения не сможет, особенно после записей Яши Хейфеца. Это – «Интродукция и Тарантелла», «Хабанера» Сарасате, «Речитатив и Скерцо-каприччио» для скрипки соло Ф. Крейслера – одно из его его первых сочинений, посвящённых его другу и коллеге Эжену Изаи. Вероятно исполнение Нэдиэном этой превосходной пьесы – лучшее среди всех, когда-либо записанных другими скрипачами мира. Сохранились записи больших концертов для скрипки с оркестром в исполнении Нэдиэна: Концерта Бетховена, Чайковского, Мендельсона, Глазунова, Бруха, Вьётана.

Если можно судить по записям, то с моей точки зрения (возможно не объективной) исполнительское творчество Нэдиэна может быть приближалось в прошлом к таким советским скрипачам, как Леонид Коган, Эдуард Грач, Рафаил Соболевский, Игорь Ойстрах, Виктор Пикайзен, Игорь Безродный. Хорошо заметил как-то мой друг Виктор Данченко – профессор Пибоди Консерватории в Балтиморе и Кёртис Института в Филадельфии, когда мы с ним обсуждали творчество его учителя Давида Ойстраха. Данченко сказал мне тогда: «Иегуди Менухин и Айзик Стерн жили в эпицентре мирового исполнитльского процесса: они могли всегда слушать оркестр Тосканини, видеть его и Бруно Вальтера за пультом, слышать Крейслера, Хейфеца, Эльмана, Мильштейна, быть в курсе новейших открытий в области композиции и самых новых идей в исполнительстве пианистов, скрипачей, виолончелистов, и вокалистов, и всех других музыкантов. Ойстрах десятилетиями был отрезан от мира «железным занавесом» и несмотря на это в возрасте 48 лет начал свою мировую карьеру заново, прерванную мировой войной и опять же «железным занавесом» и полной изоляцией музыкальной жизни в СССР от остального мира. И он вышел на эстраду Карнеги Холл в конце 1955 года и не уходил с мировой эстрады до самого конца своей жизни, даже уделяя всё большее время дирижированию – своей старой мечте.

Всё то, чего он достиг – его собственное великое достижение, если сравнивать с возможностями его коллег, живших в те же годы в Америке, Англии, франции, Аргентине или любой другой стране». С этим нельзя не согласиться и, пожалуй, успех развития таланта Дэвида Нэдиэна – лучшее тому подтверждение.

Девид Нэдиэн в поздние годы

* * *

Все скрипачи, да и вообще музыканты, живущие в Америке, должны быть благодарны Дэвиду Нэдиэну не только за его необыкновенное исполнительское дарование, но и за другой бесценный дар, который он оставил нам, имея доступ к архивам Радио Корпорации Америки – RCA-Victor: Дэвид Нэдиэн извлёк на свет многие выступлени по радио Фрица Крейслера – целые концерты при публике, в том числе с исполнением бессметрных вариаций «Ла Фолиа» на тему Корелли с оркестром,программы небольших пьес, включая обработку 2-й Части Второго фортепианного Концерта друга

Крейслера Сергея Васильевича Рахманинова (эта часть в 30-40-е годы имела в Америке невероятный успех – главную тему этой части использовали в известном, ствшем уже хрестоматийном фильме – «Короткая встреча», её пели эстрадные и даже джазовые певцы, словом она стала действительно всеобще популярной), оригинальных пьес Крейслера с оркестром в собственной инструментовке автора (часть из них была записана на пластинки в январе 1942 года, часть в 1945 году, но всё же концертное радио-исполнение имеет для нас особую ценность, несмотря на уже преклонный возраст великого артиста). В числе этих записей и i-я часть Концерта Моцарта №4 Ре-мажор, «Поэма» Шоссона для скрипки с оркестром, посвящённая Эжену Изаи. И многое другое. Прослушав впервые на концерте в Карнеги Холл Вариации на тему Корелли «Ла фолиа» Рахманинов, по рассказам очевидцев, не спал ночь, и на следующий день занялся, под впечатлением услышанного накануне, сочинением собственных «Вариаций на тему Корелли», по мнению некоторых критиков часть этих вариации ясно претворяют скрипичные и композиторские приёмы Крейслера на рояле в интерпретации С.В.Рахманинова. Почти все эти радиоконцерты в «Белл телефон ауэр» вёл знаменитый актёр Джон Бэрримор.Время, охватывающее эти выступления простирается с 1944 года до почти 1948-го!

В те годы не было сколько-нибудь известного и популярного артиста, который бы не выступал в этих радиоконцертах по телефонной трансляции на всю Америку! Позднее появились и телепрограммы с вступлениями знаменитых артистов. Можно только горько сожалеть, что Рахманинов и Крейслер уклонились от телевизионных выступлений и записей на киноплёнку своих выступлений. Так для нас и для истории не осталось их «живых» видео-выступлений. А ведь Игнац Падеревский, который был старше их, оставил в кинозаписи свои выступления перед публикой. Оставил их и бывший партнёр Крейслера Йозеф Гофман – знаменитый пианист, ученик Антона Рубинштейна. Время повернуть в обратную сторону невозможно и того, что не было сделано тогда, упущено было навеки… Спасибо хотя бы за сохранённые аудиозаписи бессмертных выступлений Крейслера перед микрофоном!

И также за это спасибо изумительному американскому скрипачу уже прошлого века – Дэвиду Нэдиэну.

Нью-Йорк январь 2017 г.

11. Оскар Шумский – американский наследник школы Леопольда Ауэра

Уже много раз говорилось и повторялось, что живя в Москве, большинство из нас, музыкантов, перебравшихся в Америку в последние десятилетия XX века, имели очень малое представление о положении вещей в американской скрипичной школе и вообще о системе воспитания молодых музыкантов. Мы имели лишь некоторое представление о творчестве таких гигантов, как скрипачи Иегуди Менухин. Исаак Стерн, или российско-американский пианист Владимир Горовиц – безусловный наследник великого С.В. Рахманинова; близкий друг Горовица – скрипач Натан Милынтейн – эти имена были нам достаточно хрошо известны, но с американскими, лучшими американскими скрипачами мы были незнакомы совершенно. Они почти не появлялись на международных конкурсах скрипачей (за исключением Кокурса им. Королевы Елизаветы в Брюсселе в 1955 году, когда первый приз был присуждён американскому скрипачу Берлу Сеновскому – ученику Ивана Галамяна), где всегда главными участниками были именно советские исполнители, начиная с первых, самых известных конкурсов в Брюсселе, Париже, ещё до Второй мировой войны.

Очень скоро после приезда в Нью-Йорк, мой новый друг Альберт Котель позвонил нам буквально на следующий день после въезда в нашу первую Нью-йоркскую квартиру) и, как ни странно, вообще нашу первую свою квартиру, т. к. в Москве я со своей семьёй жил квартире своих родителей; все мы хорошо ещё помним жилищный кризис в Москве на протяжении всей нашей жизни там…) и сообщил наш дорогой Альберт, что у него для нас есть два билета в Эвери Фишер Холл на концерт оркестра Йельского Университета, с солистом – знаменитым американским скрипачом Оскаром Шуйским. Имени Шуйского до того дня мы вообще не слышали.

Оскар Шумский

Студенческий оркестр оказался оркестром высшего класса – он совершенно свободно как весь ансамбль, так и его солисты, чувствовал себя в новом сочинении Кжиштофа Пендерецкого. Во втором отделении с концертом для скрипки с оркестром Чайковского выступил Оскар Шумский.

На эстраду вышел человек уже порядком за 6о лет, и казался даже старше. Концерт Чайковского для скрипки с оркестром, знакомый каждому скрипачу с детства, звучал в его руках так свежо, как будто это было сравнительно новое сочинение, ещё совсем редко исполняемое, и уж, конечно, совершенно не «заигранное». В его игре сразу же поражал исключительной красоты и наполненности огромный скрипичный звук. Я не знаю, играл ли он в тот вечер на своём знаменитом «Страдивари «Пьер Родэ», или это был один из его инструментов работы итальянского мастера Нино Рокка (1847-1915), но впечатление от его исполнения Концерта Чайковского было, пожалуй, самым большим из всех исполнений, когда-либо слышанных нами в записи или в живом исполнении. Поразительный тон, гибкая и стилистически очень естественная фразировка, несшая в себе отличный вкус и чувство меры. Сочное, но нефорсированное звукоизвлечение, – всё это вместе взятое, как и блестящее техническое мастерство и абсолютная законченность всех деталей и пассажей Концерта, как в Каденции, так и во всей 1-й части. Отличным контрастом «можно сказать «лирической сценой» было исполнение 2-й части «Канцонетты». Блестящий финал Концерта завершил это чудесное праздничное исполнение.

У нас осталось впечатление, что Концерт как бы родился заново в руках этого артиста, настолько свежо, и захватывающе интересно прозвучал он весь – от начала и до конца. Выступление Оскара Шуйского имело огромный успех. Мы были поражены вдвойне – услышав впервые на эстраде этого артиста и вообще впервые услышав его имя в тот вечер, ознакомившись с его выдающимся мастерством солиста мирового класса. После концерта в голове возникало много вопросов, которые я отложил до утра – до своего звонка своему другу Альберту Котелю. Почему Шуйский никогда не приезжал в Москву? Почему он не стал всемирно известным артистом? В своих некоторых интервью сам Оскар Шумский уже в 80-90 годы рассказывал немного о себе. В частности он говорил о том, что родился в не совсем удачное время – в 1917 году. Годом раньше родился самый известный вундеркинд-скрипач XX века – гениальный Иегуди Менухин. Быть может, что очень раннее восхождение Менухина отчасти повлияло на общую жизненную историю и карьеру Оскара Шумского?

А может быть причиной тому были некоторые странности характера самого артиста. Вот, по рассказу Альберта Котеля один эпизод из жизни Шумского: в одном городе в США после его концерта, местные музыкальные энтузиасты устроили «парти», то есть приём в его честь, после его выступления, но сам артист предпочёл уйти с приёма и пошёл на вокзал, где с удовольствием съел популярный «хот-дог» – то есть сосиску с булочкой и всеми приправами к сосиске – горчицей, тушёной капустой и т. д. Конечно, это было вопиющим нарушением американской традиции встречи с артистом после концерта в его честь. По-видимому, он был от природы замкнутым человеком, не слишком склонным к общению с незнакомыми людьми, что называется никак не «сошиал-персон».

Немного о его биографии. Он родился в семье иммигрантов из России в Филадельфии в марте 1917 года. Его отец был плотником и скрипачом-любителем. Его сын начал заниматься на скрипке в возрасте трёх лет, делая поразительно быстрые успехи. В городе его рождения – Филадельфии, находился один из лучших в мире в те годы симфонических оркестров – «Филадельфия – Симфони» под руководством прославленного дирижёра Леопольда Стоковского. В возрасте восьми лет он дебютировал с Филадельфийским оркестром под управлением Леопольда Стоковского с пьесой Йозефа Сука «Фантазия». Вскоре он начал брать частные уроки у прославленного профессора Леопольда Ауэра, обосновавшегося после эмиграции в Нью-Йорке и начавшего преподавать как частным образом, так и в Кёртис Институте в Филадельфии. Там Оскар Шумский занимался с Ауэром с 1928 по 1930 год– год смерти профессора Ауэра. После его смерти Шумский занимался под руководством ученика Ауэра, уже прославленного солиста-скрипача Ефрема Цимбалиста до окончания Кёртис Института в 1936 году.

В 1936 году Оскар Шумский предпринял первый европейский тур, по возвращении из которого в Нью-Йорк, он присоединился к уникальному оркестру, созданному специально для Артуро Тосканини – оркестру Эн-Би-Си. В нём играли такие скрипачи солисты, как Миша Мишаков (Михаил Фишберг – ученик ассистента проф. Ауэра Сергея Каргуева в Петербургской Консерватории), Джон Гинголд, всемирно известный альтист Уильям Примроз и другие выдающиеся музыканты Америки. Вскоре Шумский принял приглашение Примроза занять место первого скрипача в «Примроз-квартете».

С 1942 года он начал преподавать в Пибоди Консерватории в Балтиморе, но вскоре должен был стать членом военного оркестра, где играл до окончания Второй мировой войны. После войны в 1953 году, Оскар Шумский принял приглашение преподавать в Джульярдской Школе в Нью-Йорке. Он продолжает выступать как солист со всеми ведущими оркестрами США, но в 1961 году снова возвращается в Филадельфию для преподавания в Кёртис Институте, где оставался до 1965 года. Начинаеат преподавать на музыкальном факультете Йельского Университета, где работал до своего ухода на пенсию в 1981 году. Но это не было концом его карьеры солиста.

Он выступил в Англии в 1981 году (после 30-летнего перерыва), неоднократно исполнив в одном сезоне Концерт Эльгара для скрипки с оркестром, после чего началась новая сольная карьера Шуйского: он сделал записи Концертов Бетховена, Брамса, Баха, Моцарта (№4 и №5) всех шести Сонат для скрипки соло Эжена Изаи, а также всех Сонат и Партит Баха для скрипки соло.

«Замечательный скрипач! Прекрасный музыкант», – вот характеристика Шуйского, данная всемирно известным дирижёром Геннадием Рождественским игре этого выдающегося скрипача. Они записали в Лондоне в конце 1980-х годов Концерт для скрипки с оркестром Брамса на компакт диск.

Оскар Шумский (1917 – 2000)(March 23, 03,1917 in Philadelphia – July 24, 07, 2000, New York)

Бесконечно жаль, что российские любители музыки никогда не слышали ни Оскара Шуйского, ни Дэвида Нэдиэна! Так же жаль, что из-за исторических причин американские любители музыки никогда не услышали выступлений Бориса Гольдштейна. Елизаветы Гилельс, Бориса Фишмана, Самуила Фурера, Михаила Файнгета.

Заключение. Существует ли «еврейский звук» на скрипке?

Карл Флеш

К 1933 году карьера профессора Карла Флеша достигла своей максимальной высоты и стабильности. Последние пять лет (с 1928 года) Флеш был полным профессором Берлинской Хох Шуле – Высшей музыкальной школы. Эта школа, по существу Консерватория, была одной из лучших в Германии, наряду со старейшей Лейпцигской Консерваторией, основанной ещё Феликсом Мендельсоном-Бартольди. После смерти профессора Леопольда Ауэра в 1930 году в США, Флеш стал крупнейшим авторитетом в области теории и практики искусства игры на скрипке. В своих мемуарах профессор Флеш, не без некоторой зависти писал, что к услугам профессора Ауэра были «все гетто Российской Империи, полные замечательно талантливых скрипачей» (или же в другом переводе: «…он имел в распоряжении отличнейший материал – учеников, выходцев из гетто царской России»), и что ему в своей педагогической практике такой возможности никогда не представлялось. Иными словами Карл Флеш вольно или невольно признавал какие-то особые качества игры, свойственные именно этой группе скрипачей русско-еврейского происхождения.

Чтобы приступить к рассмотрению этой мысли всемирно известного профессора необходимо сделать небольшой экскурс как в биографию самого профессора, так и в историю искусства игры на скрипке в XX веке – её родоначальниках, её «революционере» – австрийце Фрице Крейслере, после чего лишь будет возможно рассмотрение вопроса объективного существования особого качества скрипичного звука, свойственного, по убеждению многих, именно скрипачам еврейского происхождения.

* * *

Карл (Карой) Флеш родился в городе Визельбург в Австро-Венгрии 9 октября 1873 года. Теперь этот город называется по-венгерски – Мошонмадьяровар. Он находится на самой границе Венгрии и Австрии. Родился Флеш в еврейской семье врача. Через два года после этого события, в похожей еврейской семье врача в Вене родился величайший скрипач XX века Фриц Крейс-лер. Флешу доведётся в своей жизни много встречаться с Крейслером, что нашло отражение на страницах его воспоминаний.

В возрасте четырёх лет, как сообщает нам официальная биография профессора Флеша на немецком, он поступает в еврейскую Народную школу Визельбурга, где проводит два года. Там он учится читать и писать на немецком и на иврите. В это же время домашняя гувернантка обучает мальчика французскому языку. В шестилетием возрасте он получает первый урок игры на скрипке, и начинает посещать местную гимназию, где учится до десятилетнего возраста. В возрасте десяти лет он отправился в сопровождении своей матери в Вену для продолжения обучения в частной гимназии и одновременно поступает на подготовительное отделение Консерватории в класс Йозефа Максимчака. Как мы видим, серьёзно заниматься на скрипке он начал с некоторым опозданием.

В те годы оптимальным возрастом начала профессиональных занятий музыкой считался возраст восьми лет. Флеш живо описал в своих мемуарах первое посещение Венской Консерватории и встречу с патриархом венской скрипичной школы Йозефом Хельмесбергером-старшим. «Он не любил две категории детей – евреев и близоруких. Я был и тем и другим, – писал Флеш. – Хельмесбергер, однако, встретил его и его маму весьма учтиво. Им предлагают для начала пройти в зал, где, как сказал профессор, с оркестром репетирует “Фауст-фантазию” Сарасатэ малыш Крейслер».

Игра Крейслера произвела на мальчика Флеша неизгладимое впечатление. Но если профессор Хельмесбергер не любил евреев, то это почему-то не распространялось на юного Крейслера. Фриц Крейслер занимался у сына профессора – Хельмесбергера-младшего, по кличке «Пэпэ». Он был кутилой, гулякой, работал также концертмейстером оркестра Венской оперы, был автором многочисленных оперетт, отдавал должное юным балеринам, после короткого романа с одной из них и встречи с её отцом, «Пэпэ» стал хромать. Тем не менее именно в его классе в 12-летнем возрасте Крейслер блестяще окончил Венскую Консерваторию и уехал в сопровождении своей матери в Париж. Там в 1889 году в возрасте 14-и лет он окончил с Первым премией и золотой медалью Парижскую Консерваторию у профессора Жозефа Ламбера Массара, в своё время учителя Генриха Венявского и Эжена Изаи. После этого юный Крейслер, хотя и не совсем гладко и не сразу, но постепенно стал концертантом-виртуозом, к восемнадцати годам, по описанию в словаре Римана, «объездившего много стран мира вплоть до России и Греции». Крейслер к началу XX века стал одним из самых известных и популярных скрипачей мира (при живых Иоахиме, Изаи, Сарасате, Яне Кубелике).

Йозеф Иоахим

Флеш надолго «застрял» в центральной Европе. Окончив Венскую Консерваторию в 1889 году у Якоба Грюна в возрасте 16 лет, он по стопам Крейслера поехал в Париж, где учился у Эжена Созэ и Пьера Жозефа Марсика.

В 1894 году, окончив Парижскую Консерваторию, как и Крейслер с Первым призом, он вернулся в Вену. Там он дал свой первый концерт, имевший значительный успех. После этого был взят под покровительство известного концертного импресарио Германа Вольфа, организовавшего выступления Флеша по средней Европе: в Халле, Лейпциге, Страсбурге, Праге, Будапеште. В венгерской столице он играл с оркестром под управлением самого Ганса Рихтера – известнейшего германского дирижёра.

В 1897 году Флеш получает первое приглашение как педагог преподавать в Консерватории Бухареста. Там он работал в течение пяти лет. В своих воспоминаниях он описал своё первое впечатление от увиденных впервые в жизни ортодоксальных евреев-хасидов. Нельзя сказать, что это описание было дружественным. Впрочем, хотя Флеш и посещал в детстве еврейскую школу, но вероятнее всего его семья была ассимилированной, как и большинство еврейских семей средней интеллигенции тех дней в Австро-Венгрии. Нет точных указаний в его биографии, когда именно он стал «евангелистом», иными словами перешёл в христианство. Возможно, что это произошло уже ко времени первой встречи с хасидами в Бухаресте. Но это лишь предположения.

После бухарестского периода жизни Флеш едет преподавать в консерваторию Амстердама. Там, в центре Европы, он начинает своё сотрудничество с выдающимися музыкантами Германии – дирижёром Вильгельмом Фуртвенглером, пианистом и дирижёром Юлиусом Рёнтгеном. В 1908 году после смерти Йозефа Йоахима – директора Хох Шуле и всемирно известного скрипача, Флеш переезжает в Берлин. Там начинается его многолетняя музыкальная дружба со знаменитым венским пианистом Артуром Шнабелем. В ансамбле с ним Флеш переиграл практически весь классический сонатный репертуар. Они оба даже издали свою редакцию сонат для скрипки и ф-но Брамса и Бетховена.

В 1908 году Флеш начинает преподавать в берлинской Хох Шуле. В 1911 году он издал свой первый методический труд «Скрипичные упражнения». В 1914 году провёл свой первый успешный тур по США, где сделал первые свои звукозаписи в студии фирмы «Эдисон».

В Германии Флеш был одним из основателей специального фонда для потерявших трудоспособность музыкантов. В 1921 году он снова в Хох Шуле – ведёт специальный курс для скрипачей, что-то наподобие аспирантуры.

В 1923 году начинает издавать свои тома «Искусства скрипичной игры». С 1923 по 1928 годы он снова в США. На этот раз Флеш становится профессором Кёртис Института в Филадельфии. С этого времени благодаря своим методическим работам, приобретшим широкую популярность среди педагогов и профессиональных скрипачей, Флеш приобретает международную репутацию одного из самых известных и уважаемых специалистов в области педагогики и методики игры на скрипке. В 1928 году он окончательно оседает в Берлине и, как уже говорилось, становится полным профессором Хох Шуле.

В 1931 году он написал одну из своих важнейших работ: «Проблема звука в игре на скрипке». К сожалению, это малодоступный сегодня труд не только на русском (если он существует), но и на немецком. Очень важную выдержку из этой работы удалось найти в совершенно неожиданном источнике – лексиконе «Евреи в музыке», изданном в Берлине при нацистах в 1940 году. Лексикон был создан не для целей просветительских, а для запретительных. Всякий редактор, выпускавший программы на радио, администратор кинотеатра, продавец пластинок или издатель нот, а также концертный импресарио – должны были прежде всего свериться с этим «Лексиконом». В наше время, однако, он представляет собой известный исторический справочный материал, дающий нам информацию о многих, сегодня малоизвестных музыкантах, а иногда и об их судьбе. Вот в этом лексиконе и был найден интереснейший и, можно сказать основополагающий отрывок, характеризующий работу Флеша в интересующий нас сфере природы звука. Прочитаем эту статью Лексикона, посвящённую Карлу Флешу:

Флеш работал в берлинской Высшей музыкальной школе с 1928 по 1934 год. Он относится к той категории евреев, намерением которой является прививание немцу комплекса неполноценности с тем, чтобы склонить его к своим целям. В его вышедшем в 1931 г. труде «Проблема звука в игре на скрипке» можно прочитать среди прочего следующее: «Легенда о якобы природном даровании восприятия звука издавна наделала много вреда в преподавании игры на скрипке. Для неодарённого и ленивого преподавателя она является удобным оправданием, чтобы не обращать внимания на устранение звуковых недостатков и рассматривать их как неизбежную беду.

Безусловно, есть целые расы или народные племена, у которых чувство звука развивалось лучше, чем у других под влиянием определённых жизненных условий; прежде всего это польские и русские элементы еврейского происхождения.

Главной деятельностью среднего еврея в гетто в течение многих столетий являлось служение своему Богу посредством растянутых молитв. Еврейские молитвы обычно сопровождаются пением литаний, зафиксированных определёнными знаками, которые с течением времени развивались в самостоятельное звуковое произведение большой и необычной красоты».

Неудивительно, что такая регулярная, примитивная музыкальная деятельность целой расы, которая чувствовала необходимость жаловаться на свою судьбу с помощью пения, в течение времени вызвало в ней чувство одухотворённого звука, сохранило и развивало его, результатом чего можно видеть многочисленных замечательных скрипачей из этой среды.

Во Франции же многовековая, солидная скрипичная традиция, переданная Виотти, создала средний звуковой уровень, кажущийся более высоким, чем в других странах.

Также нельзя отрицать, что у цыганской расы есть, возникшее на генетической основе, особенное предрасположение к звуку.

Кроме этих исключений, педагогический опыт не может установить среди всех остальных народностей – будь они германского, славянского, или романского вида, какое-либо данное звуковое чутьё как расовый признак. Таким образом мы, как преподаватели, должны смириться с тем, что огромную массу наших учеников мы должны научить воспроизводству звука.

Далее «Лексикон» даёт своё заключение:

Эти полностью выдуманные утверждения, являющиеся, однако, характерными для еврейской заносчивости, спровоцировали известного скрипача Густава Хавемана на выражение протеста в виде открытого письма, напечатанного в «Общей музыкальной газете» 4 декабря 1931 года. Хавеман пишет:

«Если Вы приписываете еврею большую восприимчивость к звуку, то Вы по отношению к нам немного отрицаете её. Но это основывается на большом заблуждении с Вашей стороны, так как Вы принимаете еврейское чувство звука как основополагающее, что мне понятно с Вашей стороны, как еврея, которого я уважаю. Но для нас, германцев, еврейское чувство звука не является определяющим.

Вы сознательно пытаетесь перенести еврейское чувство звука на нас, которое наша раса отрицает по отношению к произведениям нашей расы, а они далеко преобладают, ибо наша раса находит его («еврейский звук» – А. Ш.) слишком мягким и чувственным». (Этот перевод осуществлён по просьбе автора профессором, доктором Петером Роллбергом – главой отделения славянских, германских и романских языков Вашингтонского Университета).

Иными словами – лишь арийские исполнители могут адекватно понимать и исполнять музыку великих немецких композиторов. Как это поразительно близко к мысли Рихарда Вагнера, выраженной в его знаменитом антисемитском эссе «О еврействе в музыке», за 80 лет до профессора Хавемана:

«Еврей может иметь богатейший специфический талант, может иметь оконченное образование… и всё-таки, несмотря на все эти преимущества, он не в состоянии произвести на нас того захватывающего душу и сердце впечатления, которое мы ожидаем от искусства, которое мы всегда испытывали, лишь только кто-нибудь из нас, представителей нашего искусства, обращался к нам, чтобы говорить с нами».

В конце 1920 годов эта идея появилась в Советской России: дирижёр Н.С. Голованов открыто высказал мысль о том, что лучшими интерпретаторами русской музыки могут быть только русские по происхождению музыканты и певцы.

Сталин на словах осудил «головановщину», хотя, скорее всего в душе был с этой мыслью вполне согласен, потому что развитие событий в конце 1940 годов в СССР было вполне в духе ранней «головановщины». Впрочем, никогда не было свидетельств того, что сам маэстро Голованов проявлял в реальной жизни – в своей работе с музыкантами и певцами – какой-либо антисемитизм.

Современного читателя естественно коробит от снобизма и даже известного пренебрежения германского профессора к «восточно-европейским польским и русским элементам еврейского происхождения», как и к иудаизму вообще. Возможно потому, что профессор «перестал» быть евреем, что было в то время особенно «модным» в средней Европе.

Карл Флеш в своей работе вступил на чужое поле – зыбкое болото расовой теории. И, вступив на него, как ни странно при всём его опыте, сразу же сделал одну кардинальную ошибку.

Первое: мы сразу должны вывести за пределы круга вопросов группу народных скрипачей – венгерских и румынских цыган, еврейских клейзмеров – потому что мы рассматриваем классическую игру на скрипке, преследующую цель интерпретации классической и современной музыки. Если же включить сюда народных скрипачей, то список их можно расширять беспредельно – вплоть до ирландских скрипачей в Америке, скандинавских деревенских скрипачей, не говоря уже об армии любителей в Чехии, Болгарии, Молдавии и многих других странах.

Хотя в отношении цыган Флеш был в принципе прав – цыгане центральной Европы, особенно Венгрии и Румынии – обладали поразительными способностями к скрипке и другим музыкальным инструментам. Но мы практически не знаем ни об одном крупном классическом скрипаче цыганского происхождения, да и вообще музыкантах с большим именем, за редкими исключениями. Это выдающийся румынский дирижер маэстро Серджио Челибидаки и пианист Георг Цифра.

Далее, Флеш сделал здесь и другую крупную ошибку – отказав «группе романского вида народности» в способностях к звукопредставлению и звуковоспроизведению. Он должен был знать о большой природной музыкальности левантийских народов, особенно населяющих северное побережье Средиземноморья, да и частично районы близкие к Черноморью (Грузия, Армения).

Но прежде всего это Италия, давшая миру самую лучшую и основополагающую вокальную школу, лучших в мире певцов на протяжении веков, а также бесценный ряд оперных композиторов. Хотя родина музыкальной культуры – Италия – дала не слишком много скрипачей и пианистов, но всё же исторически здесь были и до XIX века такие выдающиеся скрипачи-композиторы, как например Корелли, Вивальди, Тартини, Пуньяни, Нардини.

Впоследствии Италия дала лишь двух скрипачей, завоевавших мировую известность, но мало сравнимых по значению друг с другом – в XIX веке Никколо Паганини, и в XX – Сальваторе Аккардо. Было много и других, но действительно виртуозами были лишь эти двое. Нам известен только один великий пианист Италии в XX веке – Артуро Бенедетти Микеланджели.

Чем объяснить такой огромный разрыв в количестве великих итальянских певцов с совсем незначительным количеством выдающихся инструменталистов? Возможно, что той же левантийской природой. Пение – естественная функция организма. Занятия на инструменте требует многочасовых ежедневных изнурительных упражнений на своём инструменте. Хотя профессиональное пение также требует самоограничений и тяжёлой работы, но к этому виду творчества у итальянцев и испанцев почему-то гораздо лучшая приспособляемость.

Таким образом, никак нельзя исключить «романского вида народности» в отсутствии развитого звукопредставления и звуковоспроизведения.

Анализ, данный Флешем, идеи накопления музыкального опыта целого народа посредством молитв, который каким-то непонятным образом перешёл в факт появления ряда изумительных скрипачей, на первый взгляд кажется неубедительным. Посмотрим ещё раз отрывок из текста Флеша в другом переводе – писателя и журналиста Эйтана Финкельштейна:

«Основное занятие евреев из гетто состояло на протяжении многих столетий в том, чтобы посредством растянутых молитвенных упражнений служить своему Богу. Еврейские молитвы чаще всего отмечены определенным знаком, и обозначают распеваемые песнопения, которые в ходе веков вытеснили самостоятельные звуковые образы выдающейся красоты. Не удивительно, что это, как правило примитивное времяпрепровождение целой расы, которая ощущала потребность с помощью пения пожаловаться на свою судьбу, в течение времени пробудило в них чувство одушевленного звука и как результат – появление группы замечательных скрипачей. Образовавшаяся в этой среде традиция гораздо сильнее выявляет средний музыкальный уровень, чем у других народов. Нельзя также отрицать, что и цыганская раса на наследственной основе развила у себя особое предрасположение к звуку. Если не считать таких исключений, то педагогический опыт у всех других народов и народностей, будь то германского, славянского или романских, не сумел прежде всего выразить свободу чувства звука, как свойство, соответствующее их расе. Мы, учителя, должны примириться с тем фактом, что значительную массу наших учеников надлежит научить продуцированию звука».

В обоих переводах присутствует мысль, выраженная Флешем настолько тяжеловесно и непонятно, что читатель может придти к абсурдному выводу о прямой связи жалобных молитв с появлением выдающихся скрипачей.

По Флешу получается как-то так, что появление скрипачей прямо связано с тяжёлым положением евреев в странах восточной Европы, с постоянными жалобами в молитвах, приведших к расцвету скрипичного искусства начала XX века?! Следовательно, скажем в Германии, где положение евреев всё же было предпочтительнее, чем в России, евреи Германии по этой причине не дали такого количества замечательных скрипачей?

Сам факт отсутствия такого количества талантливейших скрипачей в Германии по сравнению с Россией и Польшей замечен им справедливо и в его воспоминаниях.

Этот факт действительно исключительно интересен: ряд превосходных скрипачей – воспитанников Флеша – Макс Росталь, Йозеф Вольфшталь, Шимон Гольдберг, хотя и были еврейского происхождения, но в лучшие годы своей карьеры никогда не обладали красотой звука, свойственной таким воспитанникам Ауэра, как

Миша Эльман, Яша Хейфец, Мирон Полякин, Ефрем Цимбалист, Тоша Зайдель, Натан Мильштейн, а в наше время – середины XX века – ученики Столярского: Буся Гольдштейн, Самуил Фурер, Лиза Гилельс, Борис Фишман, Давид Ойстрах.

Почему-то немецкие скрипачи – ученики самого Флеша – не отличались по своим звуковым качествам от большинства германских скрипачей неевреев.

Миша Эльман

За одним интересным исключением: выдающийся немецкий скрипач Георг Куленкампф (1898-1948), не ученик Флеша, к сожалению умерший в возрасте 50 лет, обладал превосходным, широким и насыщенным тоном, совершенно не напоминавшим игру учеников самого Флеша. Как оказалось, он был частным учеником Леопольда Ауэра, каждый год приезжавшего на курорт Лошвиц недалеко от Дрездена вплоть до Первой мировой войны. Как видно, в данном случае дело всё же не в расовом подходе, но в школе воспитания звука таким педагогом, который в первую очередь им обладает сам, и может преподать определённое звукоизвлечение на скрипке, способствующее воспроизведению широкого и красивого тона на инструменте почти любого качества.

Миша Эльман и его семья

Другие ученики Флеша, начинавшие свои занятия с другими педагогами – гениальный, рано умерший Иосиф Хасид, Ида Гендель, Генрих Шеринг – обладали превосходным и гибким, полным и тёплым звуком, никак не походили на немецких учеников Флеша.

Несправедлив Флеш также к скрипачам Чехии, Венгрии (не цыган), Польши и Словакии. Хотя эти страны дали сравнительно небольшое количество крупных солистов-скрипачей, но широко развитая в этих странах музыкально-ансамблевая культура создавала как просвещённую публику, так и замечательные кадры для симфонических оркестров: Пражской Филармонии, Венской Филармонии (где всегда было много чехов – скрипачей и виолончелистов), оркестров Варшавской оперы и Филармонического оркестра.

Итак, подведём некоторые итоги: евреи Восточной Европы, проживавшие в тесно заполненных гетто черты оседлости Российской империи, включая Польшу, в течение столетий в своём музыкальном опыте были связаны с музыкальными образами и представлениями, рождёнными синагогальной музыкой и пением великих канторов. Дети с раннего возраста могли, посещая службы в синагогах, развивать свой слух в соответствии с собственными природными данными. Конечно, существование клейзмеров – народных скрипачей – имело также некоторое влияние на звукопредставление детей черты оседлости, но всё же эта группа народных музыкантов оставалась фольклорной и далёкой от профессиональной игры на скрипке.

Искусство клейзмеров оказало, в частности, влияние на желание играть на скрипке самого первого ученика профессора Ауэра, добившегося всемирной славы как для себя самого, так и для своего профессора – Миши Эльмана (1891-1967). С детства слушая игру своего деда-клейзмера, горя желанием также играть на скрипке, он получил свою первую скрипку в трёхлетием возрасте. Вскоре о чудо-ребёнке услышала богатая помещица графиня Урусова, жившая недалеко от местечка Тальное, где обитали Эльманы. Она была музыкально образована и захотела послушать мальчика. Услышав его игру, она предложила отцу усыновить

Мишу и дать ему достойное образование. На что Саул Эльман сказал: «Ну, а потом вы его захотите крестить? Так я скажу – нет! Пусть лучше он будет клейзмером». Нашлись, конечно, и другие меценаты и Миша Эльман начал своё профессиональное образование в Одессе в Музыкальном училище ИРМО (Императорское Русское музыкальное общество) у педагога Рувима Фидельмана.

Профессор Леопольд Ауэр

11 -летний Миша Эльман приехал к Ауэру в Петербург почти что юным концертантом. Миша обладал редким по силе и красоте звуком, а также блестящей виртуозностью. Он дебютировал в Европе в 1903-1905 годах, когда другой будущей суперзвезде класса Ауэра, Яше Хейфецу, было только два-три года. К 1912 году Эльман завоевал себе всемирную славу, прочно поселившись в США со своей семьёй. Эльман был первым скрипачом на мировой эстраде, кто познакомил мир любителей музыки с тоном скрипки, пришедшим вслед за Крейслером (но с Востока).

Скрипка, как способ добывания пропитания, была широко распространена в той среде, в которой возник слой народных музыкантов – клейзмеров. Естественно, что от этих музыкантов до настоящего скрипача-классика дистанция огромного размера. Профессиональные занятия с талантливыми детьми черты оседлости дали очень большие всходы. Скрипка стала для многих детей и подростков единственным и естественным «путём наверх». Здесь была нужна, по выражению Бронислава Губермана «Сумма умений, а не сумма знаний». Всякое образование в Империи было связано со знанием русского языка. А где его можно было выучить? В Гимназии нужно было платить за обучение, да и пробиться сквозь «процентную норму» было очень нелегко. А уж об Университете и думать было нечего.

А тут уже были примеры – вундеркинды поражали воображение многих сильных мира сего, получали нередко материальную поддержку, и выходили в верхние, по сравнению с родным местечком, этажи общества, обеспечивая себе и своим близким приличную жизнь и путешествия по России и заграницей. Так появился ряд молодых скрипачей, особенно воспитанников профессора Ауэра в Санкт-Петербурге, поразивших в начале XX века любителей музыки крупнейших мировых столиц.

* * *

Сегодня мы можем судить об истории скрипичного исполнительства лишь с той поры, когда началась эра звукозаписи, то есть приблизительно с первых лет XX века. В какой-то мере, конечно, можно себе представить искусство Никколо Паганини, Шарля де Берио, или Джованни Баттиста Виотти по их произведениям. Но о качестве звука этих мастеров прошлого мы можем только догадываться, как и о красоте голосов великих певцов XIX века, в эру дозвукозаписи.

Судя по первым звукозаписям Йозефа Йоахима и Пабло Сарасате, эпоха самых знаменитых скрипачей конца XIX века считала неприемлемым использование скрипачами вибрации звука на проходящих, не слишком длинных нотах. Играть на скрипке с интенсивной вибрацией каждой ноты казалось и публике и музыкантам чем-то неприличным, образцом дурного вкуса.

Надо заметить, что во Франции, как справедливо отметил Карл Флеш, уже давно возник непохожий на германский метод звукоизвлечения. Основателем французской школы стал, как ни странно, итальянец Джованни Баттиста Виотти (1755-1824). Он родился в деревне в Пьемонте, и уже в раннем детстве проявил невероятные музыкальные способности. Став учеником известного итальянского скрипача и композитора Гаэтано Пуньяни.

Виотти довольно скоро начал концертировать. В начале 1780 годов он дебютировал в Париже, будучи уже известным артистом с европейским именем. Виотти становится придворным скрипачом королевы Марии-Антуанетты, что вполне могло для него плохо кончиться в наступившее через несколько лет время Революции. Казнили же поэта Андре Шенье, вполне могли казнить и скрипача. К счастью, Виотти после странствий переезжает в Лондон, затем в после-наполеоновскую эпоху снова во Францию. Там ему помогали старые меценаты, вернувшиеся на родину. Хотя Виотти и не считал свою педагогическую деятельность в Париже главной, так как в основном занимался композицией, дирижированием и организацией оперных спектаклей, но именно он почитался последующими поколениями скрипачей Франции родоначальником французской школы. Его учениками считали себя Роде, Крейцер, Байо. Он был первым европейским скрипачом, объездившим как концертант почти все страны Европы, включая Россию. По свидетельствам многих скрипачей и критиков того времени, Виотти играл с вибрацией, хотя и умеренной, «классицистической», но его звук передавал все оттенки человеческих чувств – драматизм, пафос, строгую лирику. Воспитание культуры красивого звука во французской школе начавшееся от итальянца Виотти, закрепилось в будущем и привело к появлению великих скрипачей-романтиков в постпаганиниевскую эру – Вьетана, Венявского, позднее Изаи и Тибо, а в известной мере в дальнейшем и Крейслера.

Появление нового веяния, да не просто веяния, а прямо-таки революционной манеры звукоизвлечения на скрипке в конце XIX и начале XX века историки скрипичного искусства связывают с именем Фрица Крейслера. Естественно, что он не появился на пустом месте. Его прямым предшественником был его старший друг, бельгийский композитор и скрипач-виртуоз Эжен Изаи.

Оба они, как уже говорилось, были учениками маститого профессора Парижской Консерватории Жозефа Ламбера Массара.

Изаи начал использовать гораздо более широко, чем это было принято в последнее десятилетие XIX века важнейший элемент звукоизвлечения левой руки скрипача – вибрацию. Звук скрипки именно потому так напоминает звучание человеческого голоса, что, как и голос естественно вибрирует у хорошего певца (будь то любителя или профессионала), так и звук скрипача становится неизмеримо богаче при достаточно разумном использовании вибрации пальцев левой руки, располагающихся на грифе скрипки.

Эжен Изаи

Фриц Крейслер пошёл ещё дальше своего старшего коллеги Эжена Изаи. Он начал использовать вибрацию не только на всех без исключения «проходящих» нотах мелодической линии пьесы, но даже каким-то непостижимым образом умел играть и «вибрирующие пассажи»! При том, что артикуляция техники Крейслера была поразительно чёткой и чистой, часто напоминавшей фортепианное perle, многие пуристы, привыкшие к крайне скупому использованию вибрации, считали такое нововведение недопустимым и нехудожественным, особенно при исполнении сочинений Баха, Бетховена,

Моцарта, Гайдна. Флеш, претендовавший в своих воспоминаниях на то, что знает развитие искусства Крейслера лучше, чем кто-нибудь другой писал:

«В маленькой пьесе композитора Тома “Andante religioso”, исполненной Крейслером на пробе у импресарио, в интерпретации Крейслера не было и следа какой-то религиозности. В его исполнении она представляла собой бурную оргию греховно-соблазнительных, порочно-сладострастных звуков, единственной движущей силой которых была чувственность… Он опередил вкус эпохи, но интуитивно угадал его». И дальше: «Качество его звука ни с чем несравнимо и никем недостижимо».

Как мы видим, «дурной пример» Крейслера оказался настолько заразительным, что уже в начале XX века у него появились последователи в разных странах: в Румынии – Жорже Энеску, во Франции – Жак Тибо, в Испании – Манюэль Квирога, короче говоря, это явление подытожил знаменитый венгерский скрипач Жозеф Сигети, написавший в своих мемуарах следующее: «Не было ни одного сколько-нибудь значительного скрипача в XX веке, который бы не испытал на себе сильнейшего влияния Крейслера».

Звук Крейслера в нижних регистрах скрипки казался совершенно виолончельным, в верхних же достигал красоты самого прекрасного женского сопрано. Кроме этой невероятной красоты тона, он обладал также отличным вкусом, отточенностью мельчайших деталей смычковой техники и тонкостью фразировки, а также благородством и глубиной интерпретации. Всё это «подавалось» великим артистом с невероятным шармом. Крейслер достигал на эстраде и в звукозаписи в пьесах самой различной музыкальной ценности эффекта такой глубины, что придавал любому музыкальному пустяку огромный внутренний смысл и величие музыки непреходящей ценности. В его руках, конечно.

Фриц Крейслер. Начало 1990-х годов

Его мировая слава ко времени Первой мировой войны несколько оберегала его искусство от злой критики в «евреизации музыки» и несоответствии такой исполнительской манеры произведениям великих композиторов-классиков. Писатель Герман Гессе в своей новелле «Концерт виртуоза», хотя и в довольно деликатной форме, также немного упрекал Крейслера в забвении «великой эпохи Йоахима и Сарасате», а также во включении в программы своих концертов сочинений, по мнению автора, малой музыкальной ценности. Гессе не называет виртуоза по имени, но для эрудированного читателя это совершенно ясно с первых же строк. Конечно, Гессе ни в малейшей мере не опускается до использования в своих размышлениях расового аспекта. Впрочем, Крейслер себя евреем не хотел ощущать. Он чувствовал себя венцем, европейцем, космополитом, пока ему не дали понять со всей абсолютной ясностью о его происхождении нацисты. Кстати, тот же нацистский «Лексикон» классифицирует Крейслера, как полуеврея. Происхождение его матери Анны не установлено. Отцом был Соломон Крейслер, венский врач, впрочем, полностью ассимилировавшийся. Мать Крейслера инициировала крещение своего старшего сына в 12-летнем возрасте, дабы он смог поступить в лучшую, по её мнению, гимназию Пиаристов в Вене. И всё же, даже женитьба на стопроцентной американской немке не могла предотвратить запрещения нацистами концертов Крейслера в Германии после 1936 года, запрета продажи его пластинок и нот его произведений, трансляций по радио его звукозаписей и т. д. В этой связи забавен ответ брата Фрица Крейслера – виолончелиста Хуго Крейслера – на вопрос, еврей ли его брат: «Я не знаю, кто мой брат. Я знаю, что я – еврей!» (Интересно, что в архиве Крейслера в Библиотеке Конгресса США не было найдено ни одной фотографии его матери Анны. Что бы это могло означать?)

Фриц Крейслер часто, до самой Первой мировой войны посещал Россию, и молодые скрипачи, которым повезло попасть на его концерт, оставались под впечатлением игры Крейслера на всю жизнь. Горячим поклонником искусства Крейслера стал с юных лет великий скрипач Яша Хейфец.

В 2004 году в Петербурге был издан уникальный труд музыковеда Галины Копытовой. Книга её называется «Яша Хейфец в России». Уникален этот труд не только потому, что является единственным в мире исследованием жизни великого скрипача – от рождения в России до отъезда с семьёй в эмиграцию в США вскоре после Февральской революции. Книга прослеживает путь становления вундеркинда и превращения его сначала в юного концертанта, а потом, к 16-ти годам практически в зрелого мастера – можно сказать, день за днём. Ни один писатель или музыковед, как в России, так и на Западе, никогда не написал ничего подобного о российских годах Яши Хейфеца как по полноте содержания, так и счастливого сочетания с литературным талантом автора.

Галина Копытова в своих разысканиях в библиотеках и архивах России и США обнаружила исключительно важные материалы, касающиеся не только самого Яши Хейфеца, его семейной родословной, но также и рассматриваемой здесь проблемы скрипичного звука. Один материал, достаточно забытый, но совершенно актуальный по ряду причин и сегодня, как раз касается вопроса природы звука, а именно звуковых и эмоциональных качеств молодого поколения российских скрипачей-евреев, вышедших на российскую и международную эстраду в начале XX века.

В тексте книги, приведенный критический материал выходит за рамки рассмотрения чисто музыкальных аспектов, неожиданно приобретая ту самую расовую окраску, с рассмотрения которой начались эти заметки – с цитирования оценки «еврейского звука» германским профессором Хавеманом и, нужно признать – всё же его антиподом – Карлом Флешем.

Материал, найденный и опубликованный Галиной Копытовой, мы приведём здесь в связи с его исключительным значением. Мужественная и честная оценка мыслей критика Вольфинга делает честь автору книги «Яша Хейфец в России». До недавнего времени такие выводы и оценки в Советской России были бы невозможны для публикации.

«Вольфинг» – псевдоним музыкального критика и литератора Эмилия Карловича Метнера, старшего брата известного композитора-пианиста Николая Метнера. Одно время, в первом десятилетии XX века Э.К.Метнер был даже соратником Андрея Белого и одним из основателей издательства «Мусагет». В этом издательстве он издал в 1912 году сборник своих статей «Модернизм в музыке», публиковавшихся ранее в различных журналах.

В своём сборнике он касался помимо рассмотрения сочинений современных композиторов – Рихарда Штрауса, Регера – также исполнительского искусства тех лет. Главное, что он видел в исполнительском искусстве – это «музыкальный юдаизм», проявления которого Метнер усматривал в самодовлеющей «интернационально-еврейской виртуозности ».

Еврейские музыканты-исполнители не способны, считал Метнер, постигнуть сотворённые композиторами-арийцами ценности (привет от профессора Хавемана и Вагнера – из разных времён! – А. Ш.), но зато «смело и усердно чеканят из них ходовые монеты». Именно евреи повинны в том, что жизнь европейского искусства превратилась в «безобразное зрелище музыкальной ярмарки».

«Все эти Осипы, Евсеи, Гриши и Миши похожи друг на друга, как одна порядочная скрипка на другую… наиболее шустрые из них, смутно подозревая в публике любовь к “экзотическому”, ворочают белками в ожесточенных пассажах или делают томные глазки, ведя кантилену, причём в последнюю они стараются, аффективно вибрируя звук внести как можно больше слащаво-приторной южной страстности, крайне нехудожественной и варварски нарушающей европейский стиль» (курсив мой – А. Ш.).

Метнер считал, что жизненно необходимо дать евреям свободу в выборе профессии, дабы снизить их приток в творческую сферу. (Какой «юдофильский» европейский либерализм! – А. Ш.)

А ещё – созидать другие учреждения, оберегающие от «эстрадного смрада» любительские и общественные кружки, члены которых принадлежали бы к этнографическому ядру нации. Излагая свои мысли, Метнер предвидел, что будет обвинён в антисемитизме. Но сколько бы он не отводил от себя эти обвинения, нельзя не признать, что его призывы сопоставимы с воинственным антисемитизмом, к примеру, Вагнера.

Яша Хейфец

…Возникают ещё более зловещие ассоциации: если в борьбе за подлинное искусство рождается идея вывести за скобки европейской духовной жизни целый народ, то логическим её продолжением, уже на практике, могут стать (и стали!) газовые камеры».

Далее Галина Копытова даёт нам «пассаж» Метнера относительно феномена Яши Хейфеца:

«Хейфецу в книге Метнера посвящено несколько выразительных строк: «Я был бы обрадован, если бы всё сказанное мной о юдаизме было, пусть пока только теоретически, с полной доказательностью опровергнуто. Ещё более я был бы обрадован, если бы из Хейфеца вырос еврейский, американский или русский Бетховен. Я бы не стыдясь признал тогда, что носился с фантомом».

Нужно сказать, что обвинения Хейфеца, даже 12-летнего, в «дурном вкусе и «варварском обращении» с великими сочинениями европейской классики», при всём недоброжелательстве и откровенно «честном» антисемитизме Метнера были абсолютно не по существу. Даже в столь юном возрасте игра Хейфеца несла в себе благородство, мужественное начало, уже тогда видимый «объективный классицизм», чуждый всяких преувеличений и сентиментальности.

Да, ни русский, ни американский Бетховен из Хейфеца не получился. Он стал Хейфецом – великим артистом, эталоном скрипичного мастерства для многих поколений скрипачей всего мира на протяжении по крайней мере полувека.

Если мы абстрагируемся от очевидного антисемитизма Метнера и рассмотрим его аргументы в отсутствии должного уважения еврейских скрипачей России к европейской музыкальной классике, то увидим, что главное недовольство Метнера весьма близко к позиции музыкальных пуритан. Метнер подчеркнул именно «аффективно-вибрирующий звук, чтобы внести как можно больше слащаво-приторной южной страстности, варварски нарушающий европейский стиль».

Но почему-то именно европейская и американская публика ещё на заре XX века восприняла этот «вибрирующий звук» с восторгом и энтузиазмом. Почему-то два английских короля – Георг V и Георг VI – приглашали к себе во дворец на целую неделю именно Мишу Эльмана при каждом его посещении Англии. Целую неделю Эльман играл для королевских величеств, не уставая слушавших его ежедневно. Именно с Мишей Эльманом записался на пластинки великий Карузо.

Одним словом, европейская и американская публика совершенно ясно выразили не только своё одобрение «приторной страстности», но и очевидно признала новое направление в искусстве игры на скрипке. Ни один из учеников Ауэра не был похож на другого. «Олимпиец» Хейфец, никак не походил на Мишу Эльмана, Тоша Зайдель – на несравненного Мирона Полякина. Все они были непохожими друг на друга индивидуальностями. Их объединяла любовь к музыке, которой они служили. У всех сложились разные судьбы. Счастливее всех у Хейфеца и Эльмана. Не так счастливо у Тоши Зайделя – скрипача огромной одарённости. Он не смог реализовать в полной мере своё дарование в Америке из-за развившегося психического заболевания. Нельзя было назвать счастливой карьеру гениального Мирона Борисовича Полякина, вернувшегося в СССР в 1927 году. Его больше никогда не выпускали заграницу. Но записи, сделанные им в 1930 годы, дают нам полное представление как о его необыкновенном звуке, так и его индивидуальности. Исполнение им концертов для скрипки Чайковского, Глазунова, Брамса, Мендельсона принадлежит к вершинам интерпретации этих сочинений в XX веке. Его запись на пластинки Концерта Глазунова не сравнима ни с одной другой записью самых прославленных виртуозов мира. Он бесконечно любил эту музыку и вложил в исполнение любимого сочинения столько страсти и душевных сил, что иногда кажется, что сам композитор не догадывался о значимости своего произведения. Мирон Полякин ушёл из жизни от внезапного сердечного приступа и умер в поезде при возвращении в Москву за несколько недель до начала войны – в мае 1941 года.

Ефрем Цимбалист, переехавший в США ещё до Первой мировой войны, стал всемирно известным солистом и одним из самых уважаемых профессоров Америки.

* * *

Традиции школы Ауэра в новой России после революций 1917 года в Москве и Петербурге продолжали либо прямые ученики Ауэра, либо ученики его ученика и ассистента Сергея Коргуева.

В Москве это были профессора Лев Моисеевич Цейтлин (ученик Ауэра) и Абрам Ильич Ямпольский (ученик Коргуева – выпускник Петербургской Консерватории с Большой Серебряной медалью в 1912 году).

В Петербурге-Ленинграде после 1917 года традицию Ауэра продолжал ученики Коргуева – будущие профессора Эйдлин и Шер. До отъезда заграницу в 1924 году там ещё работал и сам профессор Коргуев.

Пришедшее в 1940-х годах новое поколение советских скрипачей по своим звуковым и техническим качествам было совершенно превосходным. Это были Игорь Безродный, Эдуард Грач, Рафаил Соболевский, Нина Бейлина, Игорь Ойстрах, Марк Лубоцкий, Борис Шульгин и позднее – в конце 1950-х начале 1960-х некоторые ленинградско-петербургские скрипачи.

Всем любителям музыки памятен и сегодня звук Игоря Безродного. Его тон отличался большим благородством, силой, значительными динамическими контрастами и тембрально красочными возможностями. Помимо всего прочего, в лучшие мгновения на эстраде он обладал высоким вдохновением истинно большого артиста. Всё это вместе взятое придавало его игре ту природную мягкость, красоту и естественность, которую принято называть «скрипичностью». И всё же, несмотря на его мастерство и выдающиеся музыкальные достоинства, в его звуке, казалось, не присутствовало того мистического элемента, который мы можем назвать «еврейским звуком».

Зато его соученик Эдуард Грач несомненно обладал и обладает этим качеством сполна. Оба они учились у одного и того же профессора – Абрама Ильича Ямпольского. Вывод напрашивается сам собой – индивидуальные психофизические качества скрипача могут иметь в своей основе некую необъяснимую (или объяснимую на генетическом уровне?) наследственную «память», которая может проявиться и через несколько поколений. И недруги, и доброжелатели определённого типа скрипачей еврейского происхождения сходились в этой точке – нечто особое в звуке и экспрессии ряда еврейских скрипачей России и Польши определённо и объективно существовало.

В Ленинграде, как уже говорилось, наследниками Ауэра стали ученики его бывшего ассистента – Сергея

Коргуева: Юлий Эйдлин и Вениамин Шер. Оба впоследствии стали крупными профессорами и воспитали ряд выдающихся скрипачей. Среди учеников Эйдлина самыми известными солистами-концертантами стали Борис Гутников и Михаил Вайман. Были в Консерватории две девушки-студентки, хотя и разных поколений: Ираида Бровцына, в будущем одна из солисток оркестра Большого театра, и Антонина Казарина, сегодня профессор Петербургской Консерватории, а также многолетний концертмейстер оркестра Мариинской оперы. Ираида Бровцына училась у профессора Вениамина Шера, Антонина Казарина – у профессора Эйдлина.

Антонина Казарина – ученица проф. Эйдлина, ныне профессор Санкт-Петербургской Консерватории

Выдающимся ученикам Ленинградской Консерватории была всегда свойственна высокая культура звукоизвлечения, превосходная техника правой руки, гарантирующая непрерывность мелодической линии и, таким образом, длинное «дыхание» смычка. Этим замечательным качеством были наделены все названные здесь студенты Эйдлина и Шера. Самым удивительным было то, что звук, как таковой у каждого из них мало чем отличался один от другого. Оставляя в стороне чисто сольные качества большого виртуоза, позволившие Борису Гутникову выиграть первую премию на Конкурсе им. Чайковского в 1962 году, в основных компонентах звукоизвлечения эти трое бывших студентов – Гутников, Казарина и Бровцына удивительно напоминали друг друга. При несомненной разнице в темпераменте и индивидуальностях, их объединяло нечто общее в звукоизвлечении, за что любителям музыки следовало благодарить их профессоров Эйдлина и Шера.

Исключением был Михаил Вайман. В его звуке было как раз то, что мы можем назвать «еврейским звуком». Во всяком случае, его тон значительно отличался от звука, успешно культивировавшегося в классах этих знаменитых профессоров.

* * *

Действительно, в течение многих десятилетий большинство скрипачей Советской России было по-прежнему еврейского происхождения, как и большинство пианистов – русского. Конечно, и в той и другой профессии были исключения, но в основном баланс был именно таким.

Начиная с послевоенного времени сталинское правительство, следуя своему антисемитскому курсу, изложенному «профессором» Александровым 17 августа 1942 года в своей записке на имя Маленкова и Щербакова делало всё, чтобы среди музыкантов-исполнителей появлялось как можно больше представителей «коренной национальности». Вообще говоря, в те годы это мало что могло изменить. Когда правительству нужны были первые премии на международных конкурсах, то выбирать не приходилось – в 1951 году пришлось послать на крупнейший международный конкурс в Брюссель скрипача Леонида Когана, долгие годы не имевшего ни работы, ни квартиры, ни денег – и самое ужасное, как казалось тогда – никаких перспектив в будущем. По не очень проверенным источникам, говорят, что поездка советских скрипачей на Конкурс им. Королевы Елизаветы была связана с телеграммой Королевы Сталину:

«Дорогой Генералиссимус, я провожу конкурс скрипачей и рассчитываю на участие представителей вашей замечательной школы».

Сталин якобы наложил резолюцию: «Послать.

Обеспечить победу». Возможно, что это просто красивая легенда, но для Когана всё изменилось в одночасье – он был послан в Брюссель и с триумфом выиграл Гран-при. Престиж Советского Союза снова, как и в 1937 году, когда Гран-при получил Давид Ойстрах, возвысился в международных музыкальных кругах. Снова в газетах Европы начались сравнения системы обучения в СССР и в Европе. Бесплатное образование в таких случаях играло огромную пропагандистскую роль.

Но и после смерти Сталина, новые правительства как Хрущёва, так и Брежнева были также озабочены недостаточным представительством в скрипичном мире страны Советов исполнителей «коренной национальности». Их не очень волновало присутствие евреев в лучших симфонических и оперных оркестрах страны, так как в конце концов оркестранты были безликой массой и не мозолили глаза советских чиновников на афишах больших городов.

Анализируя состав учащихся Консерваторий Москвы и Ленинграда с 193° годов и по постсталинскую эру никак нельзя сказать, что среди студентов не еврейского происхождения – русских, армян, грузин, татар, не было талантливых скрипачей. Не все из них могли реализовать свои способности по ряду различных причин.

Среди моих соучеников в Московской Консерватории в 1950 годы было достаточно скрипачей, русских по происхождению, скрипичный звук которых и натуральный талант продолжал славные традиции «русской» скрипичной школы. Я бы назвал в первую очередь ученика Ю.И.Янкелевича Евгения Смирнова, бессменного концертмейстера одного из лучших Камерных оркестров мира – Московской Филармонии под руководством Рудольфа Баршая. Правда, говорили, что отец Смирнова был цыганского происхождения. Всё могло быть, но Евгений Смирнов остался в нашей памяти замечательным скрипачом с необыкновенно тёплым и красивым звуком, покорявшим слушателей во многих странах мира. Так же уместно вспомнить о другом члене оркестра Баршая – Игоре Попкове. Его звук на любом инструменте всегда был исключительно красивым, тёплым, с богатым тембром, кроме того Попков обладал великолепным вкусом и тонкостью фразировки. Жаль, что ему не повезло на международном конкурсе. Впрочем, быть может он и не стремился к сольной карьере, но его выступления как аспиранта на эстраде Консерватории в начале 1960-х остались в памяти.

Достойно упоминания имя профессора Консерватории (увы, уже покойного!) Игоря Фролова. Его яркая артистичность и прекрасные компоненты техники, звука, чувства стиля и фразы снискали ему в Москве репутацию превосходного солиста и ансамблиста. Он также зарекомендовал себя как талантливый композитор.

Я сознательно упомянул исполнителей, не ставших мировыми звёздами, но запомнившихся своими выступлениями ещё со студенческой скамьи.

Говоря об учениках Ю.И.Янкелевича – концертантах международного масштаба – следует рассказать о двух его выдающихся студентах: Нелли Школьниковой и Альберте Маркове.

Альберт Марков профессор Манхеттенской Музыкальной Школы, международно известный скрипач-виртуоз

Нелли Школьникова вышла на международную эстраду на Конкурсе им. Жака Тибо в 1953 году в Париже. Она обладала высококачественным, чистым и достаточно полным звуком в те годы, а также феноменальной чистотой и филигранностью виртуозной техники. Её исполнение Каприса Паганини №17 едва ли имеет какие-либо аналоги в дискотеке XX века. И всё же, слушая её записи в годы расцвета её творчества, никак не приходило в голову идентифицировать её скрипичный тон созвучным тому, что мы называем «еврейским звуком». Это никак не умаляет ни её мастерства, ни удовольствия, испытанного от её игры слушателями многих стран мира.

История Альберта Маркова несколько иная. Начав свои занятия музыкой на рояле, он лишь в годы войны стал заниматься на скрипке. Во время эвакуации в Свердловске, он поступил к прославленному одесскому педагогу П.С. Столярскому и, по словам Альберта Маркова, «невероятно скоро уже играл такие сочинения, как «Дьявольские трели» Тартини и 1-ю часть Концерта Мендельсона». Объяснения этому феномену Марков не может дать даже сегодня. Вернувшись в Харьков после эвакуации, он продолжал свои занятия на скрипке у Адольфа Лещинского, ученика Карла Флеша в Берлине (естественно, что в начале 1930-х Лещинскому пришлось вернуться в СССР).

Переехав в Москву, Марков продолжил своё образование у Янкелевича в Институте им. Гнесиных, и в то же время активно занимался композицией. В 1959 году на Конкурсе имени королевы Елизаветы в Брюсселе он своими выступлениями сразу завоевал место одного из самых выдающихся скрипачей-виртуозов своего поколения, а также исключительно интересного и оригинального музыканта-интерпретатора. В любом репертуаре он захватывал воображение и эмоции своих слушателей на всех своих сольных выступлениях в разных странах мира. Его было интересно слушать всегда – он находил самую оригинальную интерпретацию классиков и современных авторов. Он также заявил о себе, как о композиторе (позднее – и симфонисте), и издал ряд методических трудов в СССР и США.

Передаёт ли звук Маркова ту самую составляющую «еврейского звука»? Автору этих заметок кажется, что нет. Возможно по причине того, что Лещинский, обладавший в отличие от многих других учеников Флеша превосходным широким и большим скрипичным тоном, в годы обучения у него Маркова культивировал нечто совершенно своё – звук его лучших учеников обладал качеством необыкновенной красоты и теплоты, что полностью свойственно тону Альберта Маркова, но всё же кажется, что между этим «европейским звуком», знакомым по многим ученикам Ауэра и теми скрипачами, в звуке которых доброжелателями и недоброжелателями усматривалась некая «тайна еврейского звука» была видимая грань.

* * *

В 1958 году на первом Международном конкурсе им. Чайковского первую премию завоевал Валерий Климов. Это был первый советский скрипач не еврейского происхождения, который стал международно известным, советская карьера которого продолжалась вплоть до его отъезда в Германию в перестроечное время конца 1980-х годов.

Говоря об этих солистах-скрипачах, никак не приходит в голову подразделять талантливых артистов на евреев и неевреев. Нам, обычным людям. Советские же чиновники наконец могли сказать теперь с полной уверенностью, что такие скрипачи никак не уступают ни по таланту, ни по мастерству лицам «некоренной национальности». Действительно Валерий Климов стал первым советским русским скрипачом международного класса и международной известности. Его записи Концертной Симфонии Лало, Концерта Чайковского, который ему приходилось играть до бесконечности из-за победы на Конкурсе, а также ряд виртуозных сочинений, снискали ему устойчивую международную репутацию одного из выдающихся советских скрипачей.

Валерий Климов исполняет Концерт Хачатуряна для скрипки с оркестром

В 1966 году, на третьем Конкурсе им. Чайковского победителем стал Виктор Третьяков, ученик проф. Ю.И. Янкелевича. В финале Конкурса он сыграл Концерт Чайковского и Концерт № 1 Паганини. Его игра в тот день напоминала больше всего игру молодого Леонида Когана времён Конкурса в Брюсселе в 1951 году. Третьяков обладал большим масштабом и темпераментом, блестящей техникой, теплотой тона и частыми удачными находками фразировки.

Обладали ли Климов и Третьяков в свои лучшие годы тем, что мы называем «еврейским звуком»? И да, и нет. В известной мере звукопредставление этих скрипачей родилось под влиянием их педагогов. В весьма значительной степени, хотя природные звуковые данные, естественно основополагаюгци в процессе развития звука любого талантливого исполнителя. Третьяков – ученик Янкелевича, наследника А.И. Ямпольского. Климов – ученик Давида Ойстраха. Сегодня мы вряд ли можем ассоциировать звук Ойстраха, как «еврейский». Скорее его искусство звукоизвлечения ближе к французской школе, чем к школам Цейтлина и Ямпольского. Ойстрах развивался в значительной степени самостоятельно и выработал для себя самого особый способ звукоизвлечения, обеспечивавший ему воспроизводство скрипичного тона большой красоты, законченности и полноты. Большинство его учеников унаследовало его манеру звукоизвлечения – в известной степени, конечно. Валерий Климов в период его выступления на Конкурсе им. Чайковского казался не только замечательным наследником Давида Ойстраха, но даже звук его инструмента, каким-то образом хранил тон его учителя – как оказалось позднее, Климов играл на инструменте Давида Ойстраха.

Этот деликатный, и вполне второстепенный в любой нормальной европейской стране вопрос (но не в СССР!), никогда не освещался, во всяком случае, о скрипачах. В контексте попытки исследования «еврейского звука», такие размышления вполне логичны, тем более что они исторически достоверны.

* * *

Читатель вправе спросить – «Так значит всё же именно еврейские скрипачи России и Польши дали самое значительное количество мировых виртуозов XX века?» Получается, что за немногими исключениями это действительно так.

В 1916 году в Нью-Йорке родился один из гениев скрипичного искусства XX века и, как Крейслер и Хейфец, проявивший свой гениальный талант уже в 11-летнем возрасте. Его имя – Иегуди Менухин. Правда, его родители были тоже из России. Моше Менухин и Марута Шер познакомились в Палестине, но поженились в Нью-Йорке. Их первенец прославил их фамилию и семью на весь мир.

Иегуди Менухин

Иегуди Менухин учился вначале у не слишком грамотных педагогов (которых в Америке всегда было очень много – Европа далеко, и многие приехавшие сапожники и портные называли себя «профессорами»). Скоро родители, переехавшие в Сан-Франциско, нашли настоящего педагога для своего необыкновенного первенца– Луиса Персингера. После сенсационного дебюта Менухина в 11-летнем возрасте в Нью-Йорке, нашёлся спонсор, нью-йоркский адвокат Фримэн, обеспечивший поездку всей семьи Менухиных в Европу. Персингер советовал родителям для продолжения занятий с Иегуди своего учителя Эжена Изаи. Но Менухины встретились со знаменитым румынским композитором, скрипачом, пианистом и дирижёром Джордже Энеску, с которым Иегуди был впоследствии тесно связан дружескими узами всю жизнь. Энеску очень точно и тонко почувствовал необыкновенный исполнительский дар мальчика и начал с ним заниматься, попутно давая совместные концерты.

После триумфальных дебютов в начале 1930 годов в Берлине, Париже и Лондоне, Менухин и Энеску (как дирижёр) сделали одну из самых впечатляющих звукозаписей – «Испанскую Симфонию» Э. Лало с парижским оркестром. 16-летний Иегуди Менухин достиг в этой записи на пластинки вершины духовной зрелости, совершенства техники, поразительного звучания скрипки, необыкновенной свободы и огромного художественного воображения.

Обладал ли молодой Менухин теми элементами «еврейского звука», которые так поразили публику Европы в российских скрипачах в начале века? На этот вопрос, скорее всего, следует ответить положительно. Но это было не всё. Тон Иегуди Менухина отличался большой мощью, красотой, разнообразием оттенков, но превыше всего в его игре впечатляла необыкновенная глубина интерпретации и огромная сила экспрессии.

В медленных частях сонат Бетховена или Брамса часто ощущалась какая-то неземная высота духовной сферы, куда поднимал своих слушателей этот гениальный юноша. Это бесценное качество осталось с Менухиным на всю жизнь. Упоминавшийся здесь московский скрипач Игорь Попков рассказывал о совместных выступлениях оркестра Баршая с Иегуди Менухиным: «Когда Иегуди только прикасается к скрипке, он уже не с нами, он в каких-то иных сферах…» Это правильно отмеченное духовно-эмоциональное величие его игры всякий раз приводило слушателей к мысли, что искусство Иегуди Менухина не только совершенная виртуозная игра, насыщенная невероятной, трагической по характеру эмоциональностью. Выступая на эстраде и вообще, всякий раз прикасаясь к скрипке, Менухин, казалось, действительно находился во власти иных сил – в некоей таинственной, вневременной связи с Божественными сферами. Иегуди Менухин остался в истории скрипичного исполнительства одним из величайших интерпретаторов классики в XX веке, наряду с Крейслером и Хейфецом.

* * *

Итак, после краткого рассмотрения исполнительских стилей и школ игры на скрипке, а также историй становления ряда выдающихся скрипачей XX века, попытаемся сделать некоторые выводы.

Скрипичный звук, как и человеческий голос, отражает чисто физические, природные данные артиста, но иногда отличный скрипичный тон может быть и результатом выучки – тяжёлой работы под руководством компетентного педагога, в идеальном случае обладающего выдающимися звуковыми данными. Талантливый ученик в детском или молодом возрасте легко усваивает определённый образ звука, скрипичного тона. Его ухо чутко контролирует выразительные возможности вибрации и ведения смычка по струне с различной скоростью и различной мерой «нажима» на струну. Этот «нажим» весьма условен, так как очень тесно связан как с правильной индивидуальной постановкой правой руки, веса и качества самого смычка, так и с характером музыки.

Одним словом, хотя и существуют определённые правила звуковоспроизведения, грамотного звукоизвлечения и слухового контроля скрипачом своего тона, всё же конечный результат производства полного, красивого, большого и широкого тона в значительной степени остаётся фактором физическим, или даже физиологическим. Здесь имеют значение строение подушки пальца левой руки, нажимающего на струну, качество самой кожи пальца и его окончания, строение суставов, и наконец абсолютно чистая интонация. Ибо только абсолютно чистая интонация в идеальной «точке» ноты вместе с небольшой, близкой к центру ноты амплитудой вибрации создаёт обертоны данной ноты, являющиеся основой красоты скрипичного тона.

Но, как справедливо замечено историками скрипичного искусства, есть ещё и довольно большие различия в самой окраске скрипичного тона, культивируемой скрипичными школами разных стран.

При довольно большом, одномоментном количестве знаменитых виртуозов стран Европы и Северной Америки в начале XX века, скрипачи, родившиеся в России и Польше стали очень быстро заявлять о себе, как о новом явлении, новом направлении скрипичной игры в наступившем новом веке. Мистика того, что условно можно назвать «еврейским звуком» совсем необязательно была принадлежностью всех без исключения скрипачей еврейского происхождения, но если этот элемент игры на скрипке всё же объективно существует, то надо признать, его обладателями являлись большей частью именно скрипачи не слишком счастливого в Российской Империи национального меньшинства.

Если мы посмотрим на общую картину творчества молодых виртуозов нашего времени – начала XXI века, то увидим, что большинство скрипичной молодёжи вообще более не принадлежит к европейцам, а в основном состоит из выходцев из стран Азии – Китая, Японии, Кореи, Тайваня. Они составляют сегодня значительную часть как учащихся в крупнейших музыкальных консерваториях всего мира, так и значительную часть лучших мировых оркестров.

А всё же зададим себе вопрос – потерян ли вообще сегодня тот самый скрипичный звук, о котором столько писалось и спорилось ещё сто лет назад?

Если мы взглянем на американских скрипачей, то первым примером почти каждый из нас назовёт Ицхака Перельмана и Пинхаса Цукермана, американских скрипачей израильского происхождения. Молодой Гиль Шахам, пожалуй, тоже может быть рассмотрен в этой связи с традициями звука начала прошлого века. Хотя, как и многие виртуозы, он обладает совсем небольшим скрипичным тоном, но всё же его звук напоминает нам ту, такую далёкую, но сладостную и сегодня классику прошлого.

А в России? Как кажется сегодня, лишь один скрипач, прочно оставшийся в России, обладает также, хотя и небольшим, но сладким и богатым тоном скрипки, с присущим именно еврейским скрипачам прошлого того качества, которому посвящены эти заметки. Это Владимир Спиваков. Это не значит, что такие виртуозы, как Репин или Венгеров не обладают исключительными звуковыми данными. Но это уже полностью наш век, лишённый сантиментов прошлого и ностальгии того самого и незабываемого, что невозможно ни культивировать, ни сохранить. С этим качеством рождаются и умирают.

* * *

Через три года после написания труда о скрипичном звукоизвлечении, профессор Флеш весной 1934 года был изгнан из Берлинской Хохшуле, через год лишён германского гражданства вместе со своей женой. Оставалась пока его собственная частная школа в Баден-Бадене, но скоро и этому пришёл конец. Профессор был вынужден уехать из Германии. Только благодаря вмешательству дирижёра Вильгельма Фуртвенглера, старого друга и коллеги Флеша, использовавшего все свои связи в Венгрии, где родился Флеш, профессору восстановили венгерское гражданство. С этим паспортом Флеш уезжает в Англию. Однако оттуда, уже накануне Второй мировой войны, он переезжает в Голландию. Началась война. Амстердам в оккупации. Профессор Флеш арестован со своей женой и ожидает депортации. И снова Фуртвенглер приходит на помощь. Венгрия готова принять своего бывшего знаменитого гражданина.

После начала войны с Россией положение Флеша в Венгрии становится не только нестабильным, но и опасным. Как и в нацистской Германии, евреям запрещена всякая концертная деятельность и даже занятие педагогикой. И опять на помощь приходит Фуртвенглер!

Он организовал вызов Флешу из Швейцарии на ряд выступлений с оркестром Романской Швейцарии и дирижёром Ансермэ. Наконец Флеш с женой в апреле 1943 года приехал в Швейцарию, для чего им нужно было пересечь границу с Австрией и проехать в поезде по этой части Рейха.

Карл Флеш беседует с Вильгельмом Фуртвенглером, Баден-Баден (1930)

Карл Флеш успешно работал в Швейцарии – преподавал, выступал как солист, а также в ансамбле с выдающимся музыкантом – пианистом Эдвином Фишером. Волнения последних лет оказались для Флеша роковыми. 15 ноября 1944 года он умер от сердечного приступа.

Венгрия теперь увековечила память о своём знаменитом гражданине, назвав именем Флеша Культурный центр в городе его рождения – Мошонмадьяроваре.

* * *

Эти заметки не претендуют на «научную истину», они лишь являются попыткой осознать и отчасти объяснить некий феномен, присущий великим скрипачам XX века, в большинстве своём родившимся в России. Они скорее являются приглашением к дискуссии и новому освещению проблемы скрипичного звука незабываемых мастеров прошлого и современности.

Примечания

Иосиф Хассид – Йозеф Хасид (польск. Jyzef Chasyd, англ. Josef Hassid; 28 декабря 1923, Сувалки, Польша – 7 ноября 1950, Эпсом, графство Суррей, Великобритания) – польский скрипач еврейского происхождения. Учился у Мечислава Михаэловича и Ирэны Дубинской, впервые выступил на публике в возрасте восьми лет. Первый успех Хассида датирован 1935 годом, когда он получил почётный диплом на Конкурсе имени Венявского в Варшаве. Два года спустя по рекомендации Бронислава Губермана Хассид отправился в Бельгию, где совершенствовался под руководством Карла Флеша, а ещё через год, когда Флеш уехал в Великобританию, последовал за ним вместе с отцом. Вскоре Хассид с большим успехом дебютировал в Лондоне, исполнив Концерт Чайковского с Лондонским филармоническим оркестром. В том же году скрипач несколько раз выступил в сопровождении пианиста Джеральда Мура, а также сыграл концерты Бетховена и Брамса, сделал несколько записей. В 1941 звукозаписывающая компания HMV предложила Хассиду контракт на три года, однако из-за обострившейся у музыканта шизофрении этот проект осуществит], не удалось. Хассид больше никогда не выступал, а в 1943 был помещён в психиатрическую больницу, где через несколько лет умер после безуспешной операции лоботомии. Творческая карьера Хассида длилась лишь немногим более двух лет, однако за это время он заслужил репутацию одного из талантливейших молодых скрипачей своего времени. Фриц Крейслер сказал о нём: «Такие, как Хейфец рождаются раз в сто лет, такие, как Хасид – раз в двести лет». Хассид обладал драматической, страстной манерой исполнения и виртуозной техникой.

Бронислав Губерман (1882-1947) родился в семье варшавского адвоката. С раннего детства музыка прельщала его, особенно ему нравилась скрипка. Заниматься музыкой он начал с шести лет. Успехи были феноменальными. Через год семилетний мальчик выступил со Вторым концертом Шпора и публично сыграл партию первой скрипки в квартете П. Роде. Вундеркинда приветствовала вся Варшава, а граф Замойский взял его под свое покровительство и подарил великолепную итальянскую скрипку. Воодушевленный успехами сына, отец оставил практику, чтобы целиком посвятить себя воспитанию мальчика. Когда Брониславу исполнилось десять лет, его привезли в Берлин, чтобы показать Й. Иоахиму. Пораженный дарованием ребенка, Иоахим сказал: «С удовольствием признаюсь, что за всю мою жизнь я вряд ли встречал музыкального гения, столь многообещающего и достигшего столь многого в таком раннем возрасте». После восьмимесячного обучения у Иоахима Губерман направился в концертное турне по Европе. Однажды композитор Брамс, узнав, что четырнадцатилетний мальчик включил в свою программу его Скрипичный концерт, явился на концерт, чтобы сделать выговор самоуверенному юнцу, однако после исполнения он поспешил в артистическую комнату, сказал ему: «Ты гений, сын мой!» и подарил свою фотографию, надписав: «На добрую память от благодарного слушателя».

Губерман был философом и мыслителем, глубоко задумывался над проблемой творческой одаренности человека, над «тайнами» своего искусства. Так, например, он считал, что возможности ранних успехов на музыкальном поприще обусловлены тем, что «накопление умений» – более легкий процесс, чем «накопление знаний». «В первом случае дарование может прямо возместить часть работы, тогда как во втором – разве облегчит ее». Всю жизнь Губерман интересовался общественными и политическими проблемами. После Первой мировой войны стал приверженцем идеи объединения Европы, издав книгу «Мой путь к Пан-Европе» (1925). До 1933 г. жил в Берлине, но с приходом Гитлера к власти выступил против нацистского режима и эмигрировал. В 1934-36 гг. вел скрипичный класс в «Майстершуле» при Венской академии музыки. В 1936 г., ответив отказом на приглашение германского дирижера Вильгельма Фуртвенглера выступить вместе с ним, Губерман обратился с призывом к музыкантам не концертировать в странах тирании и произвола, опубликовав 7 марта 1936 г. в газете «Манчестер гардиан» «Открытое письмо к немецкой интеллигенции».

В 1929 г. Губерман впервые посетил Эрец-Исраэль, вскоре после этого задумал создать там симфонический оркестр международного класса. В 1936-38 гг. Губерман жил в Тель-Авиве и активно занимался созданием Оркестра Эрец-Исраэль (впоследствии – Оркестр Израильской филармонии – IPO), давшего первый концерт в декабре 1936 г. Благодаря авторитету Губермана в создании и деятельности оркестра приняли участие ведущие дирижеры и солисты, в том числе первыми концертами дирижировал

А.Тосканини. По инициативе Губермана для работы в оркестре не допускались музыканты, приветствовавшие нацистский режим, и музыканты-евреи, перешедшие в христианство. В репертуар оркестра не включались сочинения Вагнера и Р. Штрауса. Губерман руководил оркестром, выступая так же как солист. В годы Второй мировой войны гастролировал в США.

После смерти Губермана его архив был передан родными Центральной музыкальной библиотеке в Тель-Авиве. Губерман – один из крупнейших скрипачей в истории музыки. Его игра впечатляла силой эмоционального воздействия, покоряла полетом фантазии, импровизационностью и изяществом. К числу шедевров интерпретации Губермана относятся «Чакона» Баха, концерт для скрипки с оркестром и «Крейцерова соната» Бетховена, концерты Ф. Мендельсона, И. Брамса, К. Шимановского. Проблемам скрипичной игры Губерман посвятил ряд работ («Из мастерской виртуоза», 1912, и др.)

Эжен Изаи Eugene Ysaye (16.07.1858-12.05.1931). Бельгийский скрипач, один из величайших скрипачей XIX-XX веков, крупный композитор, написавший много скрипичной музыки, автор оперы «Пьер-рудокоп», дирижер. Учился по классу скрипки в Льежской консерватории у П. Л. Массара и в Брюссельской консерватории у Г. Венявского и затем у А. Вьётана. В 1880-1881 годах работал концертмейстером и дирижёром оркестра пивной «Бильзе» в Берлине. Имя Изаи называли по-разному: в Польше – «Исай», в России «Исайэ». Его происхождение точно не установлено, кроме места рождения – шахтёрский пригород Льежа. Имя его овеяно многими легендами. С одной из них меня познакомил мой профессор в Московской Консерватории Д. М. Цыганов. Он был приверженцем теории происхождения Изаи от матери-бельгийки и Антона Рубинштейна. Действительно Изаи описал эпизод, когда в «Бильзе» сидел весь вечер и слушал концерт таинственный незнакомец в чёрном плаще. После окончания программы, незнакомец подошёл к Изаи и сказал: «Идёмте со мной, и я укажу вам цель, достойную вас». Это был великий пианист Антон Григорьевич Рубинштейн. В подтверждение этой версии Цыганов показывал фотографии молодого Рубинштейна и Эжена Изаи. Известное сходство действительно существовало. Рубинштейн сыграл значительную роль в дальнейшем творческом пути Изаи. С 1882 года Изаи гастролировал в странах Европы (в т. ч. в России). В 1886-1897 годах состоял профессором Брюссельской консерватории по классу скрипки и одновременно дирижировал симфоническими концертами организованного им в 1894 году «Общества концертов Изаи». Произведения Изаи написаны главным образом для скрипки; среди них особо выделяются сольные сонаты, в которых композитор мастерски использует колористические и технические возможности инструмента. Эти Шесть сонат для скрипки соло входят в репертуар всех скрипачей-солистов мира и сегодня. После смерти Изаи на завещанный им капитал в Брюсселе были организованы конкурсы имени Изаи, после Второй мировой войны носящие имя Королевы Елизаветы. Помимо двух браков, у Изаи с молодой тогда Королевой Елизаветой был их внебрачный сын – впоследствии английский профессор скрипач Филипп Ньюмен. Изаи был великим предшественником Крейслера и нового стиля игры на скрипке в XX веке.

Сергей Павлович Коргуев (1863, Кронштадт – 1932, Ганновер, штат Нью-Хэмпшир). Российский скрипач и музыкальный педагог. Сын гидрографа и кронштадтского городского головы Павла Коргуева. Окончил Петербургскую консерваторию у Леопольда Ауэра (1888). Был концертмейстером созданного Ауэром оркестра студентов и выпускников консерватории, а с 1898 г.– Придворного оркестра Александра III. В 1899-1925 гг. преподавал в Петербургской консерватории, с 1908 г. профессор. Среди учеников Коргуева– Абрам Ямпольский, Вениамин Шер, Мария Гамовецкая, Миша Мишаков. В официальной характеристике профессора Коргуева, подписанной в 1924 г. ректором консерватории Александром Глазуновым, говорится:

«Свободный художник Сергей Павлович Коргуев – человек совершенно безупречных и твердых нравственных правил, в течение всей своей службы ни разу не давал ни малейшего повода усомниться в его моральной устойчивости, неизменно пользуется общим уважением и авторитетом как среди профессуры, так и студенчества и отдает все свои силы и время на работу в консерватории».

В 1925 г. Сергей Коргуев выехал в Германию для лечения и в СССР больше не вернулся. С 1927 г. он преподавал в Нью-йоркском Институте Музыкального искусства, где в это время работал и его учитель Ауэр. Умер от рака желудка. С.П.Коргуеву принадлежит несколько музыкальнопедагогических сочинений, из которых наибольшее значение имели «Упражнения в двойных нотах» (1919), переизданные в СССР в 1954 г. и в США в 2000 г. См. также статью Л. Никифоровой «Профессор Коргуев» – журнал «Нева» 2004, № 4.

17 августа 1942 года произошло событие, определившее многое в судьбах тысяч людей в послевоенные годы. Это событие не было известно вообще никому, кроме лиц, участвовавших в служебной переписке. Если мы вспомним, на каком историческом фоне эта переписка имела место, то и сегодня это поражает своим, мягко выражаясь, несоответствием времени, места и характера этого документа критическому положению СССР в войне. В августе 1942 немецкие войска, как известно, развивали новое большое наступление на всём южном фронте – гитлеровские армии рвались на Кавказ и к Волге, стремясь блокировать центр России от источников нефти. В эти дни заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК Г. Александров писал в своей докладной записке на имя Щербакова и Маленкова следующее:

«Отсутствие правильной и твёрдой партийной линии в деле развития советского искусства в Комитете по делам искусств при СНК СССР и имеющийся самотёк в работе учреждений искусства привели к извращениям политики партии в деле подбора, выдвижения и воспитания руководящего состава учреждений искусства, а также вокалистов, музыкантов, режиссёров, критиков и поставили наши театры и музыкальные учреждения в крайне тяжёлое положение. В течение ряда лет во всех отраслях искусства извращалась национальная политика партии. В управлениях Комитета по делам искусств и во главе учреждений русского искусства оказались нерусские люди, преимущественно евреи…»

New York. Ноябрь 2006 г.

Примечания

1

Знаменитый русско-американский скрипач Натан Милыитейн писал в своей книге «Из России на Запад» (Изд. «Лаймлайт», 1991, совместно с Соломоном Волковым) о своём соученике по классу Столярского в Одессе: «Я живо помню гениального мальчика по имени Миша Файнгет. Мы звали его «маленьким Крайслером». Он играл с таким вдохновением, что слёзы текли по лицам его слушателей… Я потом спрашивал многих музыкантов из Одессы, которые бывали в Америке в последние годы: никто не слышал о нём ничего. Он исчез… Как может подобный талант бесследно исчезнуть? Конечно, времена были (в России – А. Ш.) суровые. Файнгет мог исчезнуть во время Гражданской войны или позднее…» «Когда Давид Ойстрах в первый раз приехал в Нью-Йорк в 1955 году… мы вспоминали с ним Одессу…» Милынтейн не говорит, что он спросил Ойстраха о судьбе Файнгета, но трудно предположить, что он не спрашивал его об этом, исходя из содержания этого отрывка. Обладая феноменальной памятью, Ойстрах, конечно, знал о Файнгете (если знали мы – студенты Консерватории, то уж он никак не мог не знать), но по каким-то причинам, как видно из текста Милынтейна, не сказал о Файнгете ничего.

2

Все анекдоты и сплетни о безграмотности родителей Гольдштейна пусть лягут на совесть недоброжелателей, помимо того, что даже и до войны они носили некоторый антисемитский привкус. В 1946 году, отдыхая со своими родителями под Одессой, я был свидетелем часового разговора Сары Иосифовны Гольдштейн с моим отцом – скрипачом и дирижёром. Речь шла о воспитании вундеркиндов, системе подготовки одарённых детей к профессиональной концертной работе. Могу засвидетельствовать, что её речь была безукоризненной, она выражала свои мысли как интеллигентный человек – логически, последовательно и законченно.

3

Хейфец Яша (Иосиф Робертович (Рувимович) (1901-1987). В 1934 году посетил СССР единственный раз, сыграв серию концертов в основном с оркестром – в Москве и Ленинграде. В обоих городах его просили прослушать талантливых юных скрипачей. Среди этих детей им были особо отмечены Буся Гольдштейн и его брат Михаил. Во время этой встречи была сделана историческая фотография Хейфеца с Бусей Гольдштейном, пронесшим свою любовь и уважение к прославленному виртуозу в течение всей жизни.

Во время Второй мировой войны – в 1944 году – Б. Гольдштейн написал Хейфецу письмо и приложил фотографию, о которой говорилось выше, и получил ответ через Всесоюзное общество культурных связей с заграницей (БОКС), в котором Хейфец писал: «Я был очень рад получить Ваше письмо. Посылаю Вам своё фото, а снимок, посланный Вами, найдёт своё место в моей коллекции, он будет напоминать мне нашу приятную встречу в Москве в 1934 году. Надеюсь, что ужасная война скоро окончится, и мы сможем вновь встретиться в России» (письмо от 22 сент. 1944 года).

После войны Б. Гольдштейн написал Хейфецу ещё раз и получил в ответ письмо с новой фотографией. На ней отчётливо видна надпись по-русски: «Бусе Голдштейн (что орфографически правильно! А.Ш.) — на добрую память и с лучшими пожеланиями. Калифорния, июнь 1947». Едва ли можно предположить, что Хейфец забыл о Борисе Гольдштейне. Однако, когда Гольдштейн, находясь в Вене в самом начале своей жизни на Западе, написал Хейфецу письмо, с просьбой дать совет в выборе страны, или какого-то города в Европе, также приложив копию совместной фотографии 1934 года, то он попросту не ответил. Хейфец всю жизнь был одержим идеей, что его имя хотят использовать очень многие люди, не имея на то ни прав, ни оснований. Возможно, что такое и случалось за его долгую жизнь артиста и педагога. И всё-таки более чем удивительно такое чёрствое отношение к коллеге, ведь и сам Хейфец был в своё время эмигрантом. Далее слово Ирине Гольдштейн: «В 1981 году студенты Гольдштейна выступили в концерте, посвящённом 80-летию Хейфеца, в программе которого были обработки и переложения, а также любимые произведения юбиляра. Гольдштейн написал статью в Ганноверской газете, посвящённую этой дате. Эти материалы были посланы Хейфецу, и вдруг… он не только ответил, но и пригласил Гольдштейна на работу в один из Университетов Калифорнии! Конечно, Гольдштейн поблагодарил Хейфеца за это приглашение, но отклонил его, так как его деятельность в Германии и в Европе уже была вполне установившейся и в высшей степени успешной».

4

Фишман Борис Семёнович (1906-1964). Один из самых выдающихся скрипачей класса Столярского. К сожалению, из-за полиомиелита, перенесённого в ранние годы жизни, скрипач не мог реализовать в полную силу данный ему необычайный исполнительский талант. Несмотря на Первую премию на Первом Всесоюзном Конкурсе скрипачей в 1933 году, он впоследствии быть может даже больше, чем Борис Гольдштейн, подвергался хронической дискриминации из-за своего еврейского происхождения – иначе невозможно объяснить его увольнение из Московской Филармонии (1950), где он работал как солист с 1932 года, а также создание абсолютно невыносимой атмосферы в Киевской Консерватории, где он успешно преподавал с 1949 года по 1954-й. Автору этого очерка удалось услышать лишь раз его игру, когда он пришёл на урок со своей бывшей ученицей в класс профессора Д.М. Цыганова. Его игру отличала необыкновенная жизненная сила, страсть и темперамент, тонкость фразировки и большой масштаб исполнительской манеры – в какие-то моменты казалось, что его исполнение напоминало искусство гениального ученика Ауэра легендарного Мирона Борисовича Полякина. В 1935 году его без объяснения причин не выпустили на конкурс имени Венявского в Варшаву. Как и его соученик Файнгет, Борис Фишман закончил свою жизнь в оркестре, правда всё же в качестве концертмейстера Симфонического оркестра Кинематографии, и также благодаря участию многих музыкантов Москвы, в том числе и отца автора этого очерка – дирижёра оркестра Кинематографии Давида Штильмана. Умер Борис Фишман у себя в квартире от инфаркта, сидя за столом – он слушал бессмертную запись на пластинку исполнения Яшей Хейфецом пьесы Сен-Санса «Интродукция и Рондо-Каприччиозо».

5

Иегуди Менухин (1916-1998). Родился в Нью-Йорке. Родители – Моше Менухин и Марута Шер – оба родились в России, но встретились в Палестине, а поженились в Нью-Йорке. Иегуди Менухин начал выступать в очень раннем возрасте как вундеркинд, а в 11 лет дебютировал в Карнеги Холл с исполнением Концерта Бетховена. Его дебют стал всемирной сенсацией и критики отмечали, что скрипач-ребёнок продемонстрировал зрелость исполнения, которой стремятся достичь мировые звёзды в течение всей жизни. Менухин всю жизнь был человеком отзывчивым, добрым и помогающим людям – как своим коллегам, в личном плане, так и в общественном – он всегда участвовал в концертах по сбору средств для страдающих от голода, стихийных бедствий и для многих других гуманитарных целей. Менухин был президентом Музыкальной Организации ЮНЕСКО в течение ряда лет. Его непринципиальная позиция позволила этой организации – подразделению ООН – исключить Израиль из организации им возглавляемой. Он подвергся суровой критике своих коллег – например, пианиста Артура Рубинштейна за свою мягкотелую позицию. В личном плане он всегда, где и как мог, помогал людям. Его участливое отношение к Гольдштейну в первые месяцы эмиграции и жизни в Германии заслуживает самой позитивной оценки. Он активно помогал одному из крупнейших композиторов XX века Беле Бартоку. Благодаря Менухину музыкальный директор и дирижёр Бостонского Симфонического Оркестра Сергей Кусевицкий заказал Бартоку Концерт для оркестра, что было жизненно необходимо, так как Барток покинул фашистскую Венгрию перед самой войной и в США у него никогда, до самой смерти в 1945 году, не было полноценной работы. Сам Менухин также заказал Бартоку Сонату для Скрипки Соло. Скрипач и дирижёр Иегуди Менухин умер в Берлине в 1998, почти сразу после концерта с польским Камерным оркестром.

6

Первые свои пластинки Буся Гольдштейн наиграл ещё перед войной совсем ребёнком. Их и сегодня смело можно назвать бессмертными. Среди них «Песня без слов» Чайковского, (с аккомпанементом Генриетты Гольдштейн), «Славянский танец» Дворжака, пьесы Шумана, Шопена, Крейслера. Запись Концерта №1 Венявского, сделанная в начале 50-х годов (дирижёр К.П. Кондрашин), вероятно является вообще лучшей в мире. В ней проявилась вся мощь романтического таланта Гольдштейна, поднявшего музыку Концерта на уровень истинно гениального творения. В начале 60-х годов Д. Д. Шостакович, по просьбе Гольдштейна обратился к директору Дома звукозаписи с вопросом, почему Гольдштейн совершенно исключён из планов записей на пластинки, на что директор ДЗЗ Владимирский ответил, что… никак не может разыскать Гольдштейна! Вмешательство великого композитора помогло и Гольдштейну записать две долгоиграющие пластинки.

7

Вот выдержки из рецензии на самый первый концерт Гольдштейна вскоре после эмиграции из СССР:

«Первое вступление в Сонате Бетховена №7 до-минор захватило дыхание у слушателей и предсказало необычайное событие. Разбуженные этим началом ожидания превзошли себя уже в самой Сонате. Когда же прозвучала «Чакона» Баха, которую можно смело назвать вершиной Баховского творчества и скрипичного искусства вообще, все были поражены и потрясены…

…Его скрипка Гварнери не только имеет объём звука альта, но даже и виолончели.

Большой зал замка «Фюрстенхоф» оказался слишком маленьким для такого количества скрипичного звука и аккордов – такой звуковой охват, для которого находишь сравнение с органом или струнным tutti Фуртвенглера (один из самых прославленных немецких дирижёров XX века. – А. Ш.).

Описать и оценить подробности этого концертного события выходит за рамки нормальной рецензии. Упомяну ещё только финал ре-минорной Сонаты Брамса… Умение вызывать ощущение виолончельного звучания привело в этой части к чему-то неслыханному. Это не имеет прецедентов и является личным секретом Гольдштейна» (7 декабря 1974 года, газета «Kissinger Saale Zeitung»).

Совершенно очевидно, что после такой рецензии и приёма публикой нужно было очень серьёзное давление на импресарио Гольдштейна, чтобы остановить с ним контракт. Это мог быть только страх перед угрозами извне, что было не единственным случаем подобного рода.

Мой друг, известный в прошлом еврейский диссидент, ныне резидент Германии, рассказал мне историю, когда он пытался помочь одному из известных советских артистов цирка, оставшемуся на Западе. Для этого он обратился к своему знакомому – известному цирковому импресарио, много лет работавшему с различными цирками мира, в том числе и с советским. В ответ на просьбу он ответил коротко и неопределённо – «Узнаю…». А вскоре сам позвонил моему другу и сказал – «Узнавал… Мне сказали – нельзя…».

8

В это же время произошла похожая история, о которой я написал в книге «Певец Миша Райцин» (издательство «Эрмитаж», США, стр. 55): «Лео Чеквер, организовавший встречу певца с американской публикой, не был, однако, импресарио. Он обратился в одно из крупнейших концертных агентств Соединённых Штатов, где имя Миши Райцина было хорошо известно по его выступлениям в Англии и Франции ещё в конце 60-х годов, с просьбой представлять его на американском континенте. Один из директоров агентства сам позвонил Мише в отель “Олден” и сказал примерно следующее: “Мы любим вас и помним ваши выступления в Париже и Лондоне. Вы, конечно, знаете, что значительная часть работы нашего агентства связана с советскими артистами. В общем… тогда вы были советским гражданином, а теперь… вы понимаете? Теперь вы эмигрант и у нас могут возникнуть сложности в бизнесе”».

Несмотря на это Миша Райцин вскоре стал солистом Метрополитен Оперы в Нью-Йорке.

И всё же, оглядываясь назад, мы видели много примеров, когда некоторые импресарио, имевшие дело с «прокатом» советских артистов на Западе категорически отказывались иметь дело с одними эмигрантами, даже хорошо известными западной публике, и совершенно спокойно имели дело с другими. Но что интересно: с крушением Советского Союза почти сразу закатилась звезда тех эмигрантов, с кем безбоязненно имели дело западные импресарио, включая даже и советских артистов, которых они представляли.

10

Дом на Бережковской набережной в Москве – кооперативный дом работников Московской Филармонии, куда входили также и танцевальные коллективы ансамбля Игоря Моисеева, «Берёзка», два симфонических оркестра и др. группы и коллективы.

11

Зино Франческатти (1902-1991)– всемирно известный скрипач середины второй половины XX века.

12

Комментарий Игоря Ойстраха: «Это любимое папино фото. Он называл себя здесь “старым скрипичным мастером”. Конечно, это самое дорогое фото для нашей семьи».

13

Пётр Меренблюм был в США популярным педагогом в 1920-40 годы. Он был братом первого педагога Игоря Ойстраха В. И. Меренблюм. Пётр Меренблюм был близко знаком со всеми российскими всемирными знаменитостями, в том числе с Хейфецом и Кусевицким. Руководимый им студенческий, собственно школьный оркестр, участвовал в фильме вместе с Яшей Хейфецом «У них будет музыка!» MGM 1937 года (А.Ш.)

14

Чаплин был скрипачом-самоучкой. Так как был левшой, то скрипку держал в правой руке, а смычок в левой. Он выступал как скрипач с интересными импровизациями в ряде своих фильмов, в частности в раннем – «Бродяга». Это был немой фильм и Чаплин «дописал» звук уже в 40-е годы, когда во время войны посвятил много времени перемонтажу старых фильмов, выпустив их заново с музыкой, а иногда и с текстом в собственном исполнении («Золотая лихорадка»). В звуковом фильме он играл на скрипке в одной из своих последних работ – «Огни рампы» – в роли старого клоуна. Кроме того Чаплин, как писал Жорж Садуль в своей книге «Жизнь Чарли», умел поразительно импровизировать и даже пародировать игру великих скрипачей (в частности Яши Хейфеца. – А. Ш.).

15

Руджиеро Риччи родился в 1918 году в Калифорнии. Один из крупнейших виртуозов XX века. Первый скрипач, записавший на пластинки все 24 Каприса Паганини в 1947 году. Позднее он записал их снова (на скрипке самого Паганини. – А. Ш.).

Content

Артур Штильман
Знаменитые и великие скрипачи-виртуозы XX века

От составителя

1. Фриц Крейслер – величайший скрипач XX века («Концерт виртуоза»)

2. Встречи с Иегуди Менухиным

3. Исаак Стерн (1920–2001)

4. Мирон Борисович Полякин – российский гений скрипичного исполнительского искусства

5. Борис Гольдштейн. Судьба виртуоза

6. К 80-летию Игоря Ойстраха. Сыновья

Без вундеркиндства. Второе начало. Гений Столярского

Первые успехи в трудные времена

Знакомство с искусством Игоря Ойстраха

Невыносимая нелёгкость бытия

Победа на конкурсе имени Генриха Венявского

«Моя великая удача пришла, когда умер Сталин»

Фрагменты истории – в письмах

Результаты «похищения» сыновей

Все поколения – снова в Брюсселе

7. Игорь Ойстрах рассказывает. Моменты жизни в фотографиях

8. Давид Фёдорович Ойстрах (1908-1974) Феномен посмертной славы (к столетию артиста)

Становление. Одесса – Москва

Первые победы. Триумф в Брюсселе

Москва 1937-1941. Отечественная война

Живая легенда – Давид Ойстрах на эстраде

Творческие свершения и послевоенная реальность. Смерть Сталина

Оттепель: гастроли на Западе и в Японии. «Открытие Америки»

Новые музыкальные горизонты за дирижёрским пультом

Посмертный феномен

Заключение

9. Педагогическое наследие Абрама Ильича Ямпольского. Материалы и воспоминания

I. Интервью с Ниной Бейлиной

II. Беседа и интервью журналиста Анатолия Агамирова-Сац с профессором московской консерватории Эдуардом Грачом

III. «Добрый гений скрипки» Интервью Анатолия Агамирова-Сац с профессором московской консерватории Зорей Шихмурзаевой

IV. Письмо Елизаветы Гилельс

V. Рок Клопсич -великий русский педагог

10. «Неизвестные» американские скрипачи. Благородный скрипичный «радио-голос» Дэвида Нэдиэна (1926-2014)

11. Оскар Шумский – американский наследник школы Леопольда Ауэра

Заключение. Существует ли «еврейский звук» на скрипке?

Примечания

Примечания