Ольга Баскова

Диадема Марии Тарновской

Роман

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Баскова О., 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

Глава 1

Полтава, 1893 год

Пансион благородных девиц

– Мария, вы спите? Мария! – Худенькая смуглая девочка с волосами цвета воронова крыла и маленьким птичьим личиком на цыпочках подошла к кровати и коснулась белоснежного плеча подруги. – Мария, просыпайтесь. Агнесса Карловна только что заглядывала к нам. Теперь ее долго не будет.

Та, которую она назвала Марией, дернулась под тонким одеялом, совсем не согревавшим в морозные дни, и приподняла хорошенькую головку.

– А? Что случилось?

– Вы и вправду заснули? – Аглая покосилась на соседнюю кровать, где посапывала самая примерная пансионерка – Елена Кадышева, дочь богатого купца. – Подвиньтесь, мне холодно. Ноги зябнут.

Мария лениво зевнула и подняла одеяло, давая подруге возможность юркнуть к ней в кровать.

– Ой, какая вы ледяная, Аглая!

Чернявая девочка прижалась к ней всем худеньким, дрожащим телом:

– Знаете, дома я спала под ватным одеялом. А тут… Наверное, такие тоненькие одеяльца дают солдатам… Но мы же не солдаты. Почему нас содержат в спартанских условиях?

Мария вздохнула, думая, что Аглая была права. В спальне воспитанниц благородного пансиона температура редко поднималась выше шестнадцати градусов, и одеяла, больше напоминавшие покрывала, не спасали от леденящего холода.

– Дома я редко вставала раньше девяти. – Аглая сладко потянулась и горестно вздохнула. – Жаль, что папенька обеднел и был вынужден отдать меня сюда.

Мария сжала ее холодную маленькую ручку:

– Что делать, Аглая! Мне самой здесь не по нраву. Но мои родители, как и ваши, не могут нанять мне преподавателей. Они считают, что мне очень повезло учиться здесь, и молятся за государя, который решил, что такие, как мы, из обедневших дворянских семей, должны получать образование бесплатно.

– Бесплатно! – фыркнула Аглая. – А кого из нас готовят? Домашних учительниц? Вы не считаете эту профессию унизительной? Что до меня, я ни за что не пойду воспитывать богатых ожиревших барчуков.

Мария снисходительно улыбнулась:

– Дело ваше, Аглая. Может быть, вы выйдете замуж и не будете ни в чем нуждаться. И тогда ваше прекрасное образование позволит вам блистать в свете.

Аглая хмыкнула и сунула в рот кулачок, чтобы не расхохотаться.

– Ладно, хватит об этом. Расскажите лучше о вашем романе с господином Насоновым. Вы обещали, обещали, обещали!

– Да тише вы, всех разбудите! – Лицо Марии приняло мечтательное выражение. – Представляете, он наконец сказал, что любит меня.

– Так и сказал? – в простодушной реплике Аглаи не слышалось и тени сомнения, и Мария продолжала:

– Помните, тогда, во время обеда… Я поела быстрее всех и вышла, а он схватил меня за руку…

– И никто не видел? – удивилась подруга.

Мария поморщилась:

– Ну, он не глупец, чтобы сделать это у всех на глазах. Разумеется, нас никто не видел… Так вот, господин Насонов схватил меня за руку и прошептал: «Жить без вас не могу… Только вы можете составить счастье моей жизни».

– Каков! – недовольно пробурчала Аглая. – У него же жена и трое детей. Разве не они его счастье?

Подруга фыркнула:

– Вы же видели его жену. Она бледная и бесцветная, как луна. Думаю, он был вынужден на ней жениться. Наверняка здесь какая-то неприятная история.

– Может быть, – согласилась Аглая, которой безумно хотелось узнать, что произошло дальше. – Итак, он схватил вас за руку и признался в любви. И что же потом?

– А потом появилась эта несносная Агнесса Карловна, и он выпустил мою руку, прошептав: «Я найду способ увидеться с вами». – Голос Марии сорвался, но не от волнения, как подумала Аглая, а оттого, что ее разговор с господином Насоновым был чистейшей выдумкой.

Мария О’Рурк часто сочиняла подобные истории и почти верила, что это происходило на самом деле. Странно, но у ее подруг, кроме недоверчивой Анастасии Бужинской, дочери тайного советника, никогда не возникало мысли усомниться в ее словах.

Мария слыла первой красавицей полтавского пансиона благородных девиц: высокая, стройная, с безупречно белой кожей, правильными чертами лица, густыми волосами медно-рыжего цвета и огромными голубыми глазами. Ее подругам казалось, что в такую невозможно не влюбиться. И неудивительно, что неприступный господин Насонов, молодой учитель математики, недавно появившийся в пансионе, потерял голову и был готов забыть о своей семье.

– Жаль, что он немного косой, – вздохнула Аглая не без мысли, что, кроме математика, ни один мужчина, работавший в пансионе, не заслуживал внимания – все остальные были пожилые и суровые.

Впрочем, в подобные учебные заведения других и не принимали, опасаясь за репутацию пансионерок. Классные дамы тоже не блистали красотой: старые девы, а значит, неудачницы в жизни, они напоминали высушенных ископаемых ящеров.

– Ты же знаешь, что он самый красивый мужчина в нашем пансионе, – вставила Мария. – Косоглазие его ничуть не портит. Кстати, я его не замечаю, потому что сама люблю нашего математика без памяти.

– Я помню, вы даже проглотили кусочек мыла, чтобы доказать свою любовь. – Аглая дернулась под одеялом.

– Верно, проглотила, – согласилась О’Рурк. – После этого у меня был легкий жар, но я все вытерпела. Когда любишь человека…

– Вы удивительная, – выдохнула Аглая с восхищением. – Вы…

– Хватит, – раздался голос Анастасии с соседней кровати – Вы мешаете спать… Завтра я пожалуюсь на вас Агнессе Карловне, и она вас накажет.

– Уже ухожу. – Легкая, как птичка, Аглая вынырнула из-под одеяла и засеменила к себе, ежась от холода.

Юркнув в свою кроватку с железной панцирной сеткой, она несколько минут ворочалась и кряхтела, пока здоровый сон не сморил ее.

Мария еще долго не могла заснуть. В последнее время она все чаще стала задумываться о своем будущем, и оно рисовалось ей безрадостным. Благородное происхождение уже ничем не могло ей помочь. Когда-то дворянский род графов О’Рурков (его корни уходили к ирландской королевской династии), представителем которого являлся ее отец, был очень влиятельным в России, но к девятнадцатому веку утратил свои позиции. Семья влачила полунищенское существование, и родители обрадовались, когда появилась возможность дать дочери бесплатное хорошее образование.

Так Мария оказалась в пансионе благородных девиц, в стенах строгого белого здания, построенного в классическом стиле. Сначала ее решительная и свободолюбивая натура противилась строгим правилам закрытого учреждения. Ее коробило, что все девушки были одеты одинаково, с одинаковыми гладкими прическами (маленьких вообще коротко стригли), ее тошнило от иностранных языков, зато она обожала историю и арифметику, скорее не саму арифметику, а молодого косоглазого учителя, пусть и несвободного.

Впрочем, все предметы, кроме языков, преподавались довольно поверхностно. Преподавателю истории советовали учитывать, что чувствительным женщинам мало дела до того, сколько человек погибло в том или ином сражении. Нежным пансионеркам следовало знать только факты, влиявшие на домашнюю жизнь.

Учителя физики, следуя наставлениям директрисы, ограничивались некоторыми свойствами тел и явлений в природе, которые могли пригодиться в обыденной жизни или быть полезными при воспитании детей.

А еще Мария обожала прогулки в городском саду. Пусть их водили строем, пусть за ними шел полицейский – на улице девушка расцветала. Щеки загорались румянцем, глаза излучали необыкновенный блеск, полные губки звали к поцелуям…

Она жадно ловила восхищенные взгляды молодых людей, и ее хитрый девичий мозг работал денно и нощно, думая, как назначить им свидание и выскользнуть из пансиона.

К сожалению, это было невозможно. Строгие классные дамы охраняли воспитанниц как наседки.

И тогда Мария принялась испытывать свои чары на преподавателях, вовсю строить им глазки, а потом сочинять любовные истории.

Язвительная Анастасия Бужинская придумала ей прозвище – «полудевственница», которым О’Рурк втайне гордилась. Она презирала изнеженных пансионерок, жутко красневших, когда девушка начинала говорить о любовных наслаждениях, и мечтала скорее окончить пансионат и вырваться на свободу.

И вот подошел к концу восьмой год ее обучения. Вскоре родители должны были забрать ее домой, и один бог знал, что ждало ее за стенами благородного здания.

Мария постучала кулачком по жесткому матрасу и прошептала, косясь на постель Анастасии:

– Я никогда не буду домашней учительницей. Я никогда не буду голодать. Даю слово.

Глава 2

Качановка, 1895 г.

Мария медленно шла по дубовой аллее огромного красивого парка и крепко держала за руку высокого молодого человека с узкой темной бородкой, а он, наклонившись к девушке, с наслаждением вдыхал аромат ее рыжеватых волос и шептал:

– Вы свели меня с ума, Мария. Я люблю вас. Я готов просить вашей руки.

Его взволнованный голос не пробуждал в холодной О’Рурк никаких чувств. Долговязый и не очень образованный Василий Тарновский – именно так звали ее кавалера – ей почти не нравился.

Разумеется, он был лучше ущербных преподавателей пансиона благородных девиц, но с героем ее романа не имел ничего общего. Впрочем, у него было одно достоинство: его родители слыли очень богатыми людьми. О баснословном богатстве кричало и имение в Качановке, по парку которого они гуляли.

Мария никогда не видела такой роскоши. Она с интересом слушала рассказы молодого человека об этом удивительном уголке, ассоциировавшемся у нее с райскими кущами, имевшем к тому же и богатую историю.

Когда-то великая императрица Екатерина II подарила хутор Качановку графу Петру Александровичу Румянцеву, а полководец задумал создать резиденцию президента Малороссийской коллегии.

Недолго думая, он выписал лучших зодчих и архитекторов, и они возвели дворец в псевдоготическом стиле, с многочисленными башенками, увенчанными шатрами, уступами и нишами. А вскоре вокруг дворца разбили парк, с дубовой поляной и огромным садом, состоявшим из плодовых деревьев и виноградника. Рядом с дворцом построили несколько служебных помещений, а парк украсили гротом и «романтическими руинами». После смерти графа имение перешло к его сыну, который, недолго думая, продал его некоему Григорию Почеке и его жене. Румянцевский дворец снесли, на его месте появилось одноэтажное здание в классическом стиле. Изменился и сам парк, неподалеку начали строить церковь. А потом имением завладел сын жены Григория от первого брака, камер-юнкер Григорий Степанович Тарновский. Человек энергичный, он, не откладывая в долгий ящик, приказал возвести новый дворец. Изменения коснулись и парка. Фруктовые деревья перенесли в другое место, подальше от жилых помещений, а их место заняли боскеты, обсаженные липами и березами. Григорий Степанович решил увеличить и пруд, сделав его даже не большим – огромным, и велел насыпать в его середине два искусственных острова, соединенных мостом. Из пруда изгнали крестьянских уток и гусей, запустили лебедей, по его берегам насадили водные растения.

Казалось бы, имение должно было заиграть по-новому, вызывать восхищение у многочисленных гостей, но этого не происходило. Гости, все как один, отмечали: дом будто не был закончен, дорожки не доделаны. Может быть, хозяин жалел деньги? Но на кого ему было тратить свой огромный капитал – детей у супругов не было. Впрочем, люди искусства – писатели, поэты, художники и композиторы – с удовольствием ездили в Качановку. Григория Степановича и его жену удостаивали вниманием и Николай Гоголь, и Михаил Глинка, и Тарас Шевченко, и Павел Федотов. А когда супруги Тарновские покинули этот мир, в права наследования вступил Василий Тарновский, дедушка кавалера Марии, а от него Качановка перешла к отцу Василия, тоже Василию.

Мария подумала, что это имя передавалось по наследству, так же как дворец и парк.

Дедушка ее возлюбленного не перестраивал усадьбу, предпочитая заниматься сельским хозяйством, а красавец отец, в жизни которого было три страсти – парк, коллекция и женщины, активно взялся за дело. Он выписал хвойные деревья, никогда не росшие в этих краях, засадил поляны декоративными кустарниками, украсил аллеи скамейками и мраморными скульптурами. Старый парк преобразился, заиграл новыми красками. А энергичный хозяин и не думал останавливаться, продолжая совершенствовать Качановку по своему вкусу. Он очень любил цветы, и вскоре возле дома появилась оранжерея, а на первом этаже дворца – летний сад. Полюбоваться растениями съезжались со всей округи, и Мария, нередко навещавшая Василия, с завистью смотрела, как по изумрудному дерну катились богатые экипажи.

Что ж, у нее тоже будет такой. И она будет одета не хуже хорошеньких барышень, выходивших из экипажей со своими маменьками. А поможет ей в этом брак с Василием Тарновским.

– Я с удовольствием бы вышла за вас замуж, – томно произнесла она, сжав его теплые пальцы, – но мои родители считают, что вы мне не пара. Отец всегда хотел, чтобы мы породнились с дворянским родом.

Василий вздохнул и потеребил каштановый ус.

– Мои родители тоже так считают, – произнес он и покраснел. – Отец не рассматривает девушек, у которых нет денег, в качестве хорошей для меня партии. И дворянство тут ни при чем.

Она наклонила рыжеволосую голову:

– Понимаю. Что же нам делать, Василий? Правила приличия говорят, что я должна немедленно с вами расстаться. В наших кругах всегда бытовало мнение, что даже невинные прогулки по аллеям под руку с молодым человеком компрометируют девушку. – Мария выхватила руку из его ладони и всхлипнула: – Прощайте, Василий. Помните о Марии, которая очень любила вас.

Она бросилась бежать по липовой аллее, прекрасно зная, что пылкий молодой человек кинется следом.

Так и случилось. Василий был слишком влюблен, слишком хотел обладать этой девушкой, чтобы вот так отпустить ее. Он нагнал Марию возле старого дуба и схватил за плечо:

– Да подождите вы! Мы не можем вот так расстаться. Я не смогу без вас жить.

Она сурово сдвинула брови:

– Но у нас нет другого выхода, как вы не понимаете!

Василий задумался:

– Выход есть, дорогая. На нашей стороне моя бабушка Людмила. Она всегда говорила, что не одобряет снобизма отца. Бабушка предложила мне украсть вас и обвенчаться за городом. Я заплачу священнику, и он обвенчает нас без благословения родителей. Гусар Лядовский будет моим свидетелем.

Мария покраснела и опустила глаза:

– Венчаться вот так, без родительского благословения?

Тарновский улыбнулся:

– Но что же делать, если они запрещают нам любить друг друга?

Девушка застонала и прижалась к нему всем телом:

– Ох, Василий! Как я буду счастлива!

Он обнял любимую и поцеловал в белый гладкий лоб:

– Я тоже. Сегодня же переговорю с Лядовским. О месте и времени венчания обязательно дам знать.

– Я буду ждать, – Мария отстранила его и тряхнула головой: – А теперь я пойду. Нас могут увидеть.

– Скоро мы не будем этого бояться, – заверил ее жених. – Совсем скоро, уверяю вас.

Глава 3

Приморск, наши дни

Он подошел ко мне неслышно – так подкрадывается кошка к мыши – и довольно ощутимо ткнул в бок указательным пальцем:

– Эй, ты! Думаешь возвращать долги?

Я обернулся и увидел перед собой здоровенного парня с толстым лицом и широким носом. Интеллектом это лицо явно не было обезображено.

– Простите, вы кто?

– Считай, что коллектор, – парень усмехнулся, оскалив редкие зубы, – малыш, меня прислали напомнить тебе: когда занимаешь деньги у солидных людей, их нужно отдавать, – для пущей убедительности он продемонстрировал кулак с голову жеребенка.

– Этот солидный человек – мой одноклассник, – выдохнул я и поморщился.

Его взгляд не предвещал ничего хорошего.

– И что с того? – Парень сплюнул на сухую землю. – Теперь он должен все тебе простить?

– Не должен, я отдам. – Я вложил в эти слова как можно больше эмоций, но он, видимо, не поверил:

– Свежо предание. Слушай, шеф дает тебе неделю. Неделю, понятно? Если не вернешь долг, пострадают твои близкие. Заруби это на носу.

Я торопливо кивнул (перспектива быть побитым здесь и сейчас мне не улыбалась):

– Спасибо. Недели вполне хватит.

– Ну, тогда бывай, корешок. – Парень повернулся, чтобы уйти, но внезапно согнулся, и его кулак вонзился мне в живот.

Удар был такой силы, что из моих глаз брызнули искры. Боль заставила меня встать на колени и застонать. Качок щелкнул пальцами и испарился.

Посидев еще немного в позе йога, я поднялся и, согнувшись пополам, доплелся до ближайшей скамейки и опустился на нее тяжело, как старик. В голове, в унисон с болью, завертелись безрадостные мысли.

Полгода назад меня выгнала жена, заставив платить сыну алименты. Я пытался договориться с ней, обещал большую сумму, если она не станет подавать в суд, но Светлана была непреклонна. А спустя три месяца тяжело заболела мать – единственный близкий и понимающий меня человек. Моей скудной зарплаты в банке – это только непросвещенные думают, что банковские работники гребут деньги лопатой – едва хватило, чтобы поместить ее в неплохую клинику, где лечащий врач недвусмысленно намекнул, что придется хорошо раскошелиться.

– Вашей матери требуется операция на сердце, – сказал он и отвел взгляд. – Стоит она недешево. Если ее не сделать, затруднюсь сказать, сколько она еще протянет.

– А можно конкретнее, доктор? – На моем лице был написан живейший интерес, и врач протянул мне листок с шестизначной суммой:

– Не меньше. Возможно, и больше.

Я чуть не задохнулся:

– Но где мне взять такие деньги?

Доктор развел руками:

– Это не моя проблема. Я был с вами предельно честен.

С этого дня и начались мои мытарства. Я бегал как ошпаренный, пытался подработать в банке, узнавал насчет разгрузки вагонов, однако все это давало мизерный заработок – так, не о чем говорить.

Я уже отчаялся, но в один прекрасный день встретил своего одноклассника, Витьку Колесникова, сына рэкетира. Да, когда-то его папочка вымогал деньги на центральном рынке, а потом стал вполне респектабельным бизнесменом и построил несколько гостиниц на южном побережье. Судя по всему, они процветали. Витька окончил институт по гостиничному хозяйству и туризму и помогал отцу вполне грамотно. О его благосостоянии говорили дорогая одежда и «Мерседес» последней модели – мечта любого автомобилиста.

– Макс, ты, что ли? – Через секунду я оказался в его крепких объятиях и почувствовал, как хрустнули кости: Витька всегда занимался борьбой. – Как живешь, дружище?

Я попытался улыбнуться:

– Честно говоря, нечем похвастаться.

Он посерьезнел:

– Правда? Слушай, дружище, давай посидим вон в той кафешке и поговорим. Даю слово, помогу тебе чем смогу.

За хорошим коллекционным вином я рассказал Витьке обо всем – и о больной матери, и о бывшей жене-стерве.

– Дело очень даже поправимое, – заверил он меня, услышав сумму, требующуюся на операцию. – Я дам деньги. Но, сам понимаешь, без процента не могу – отец не поймет. Два процента – это, мне кажется, по-божески.

В тот момент я был готов и на десять – лишь бы успеть сделать матери операцию.

На следующий день мы подписали необходимые документы, и я поспешил в больницу.

О том, как меня закабалили, я понял только через некоторое время. Мне бы подумать тогда, в приморском кафе, о том, что рэкетиры и их дети не привыкли отдавать – только брать.

Уже через месяц Витька потребовал от меня всю сумму, которую выплатить для меня было нереально. Проценты наросли сами собой.

Мы с ним встретились, чтобы все обсудить, и Витька предложил отдавать деньги по частям.

Я сначала обрадовался, но, услышав сумму, побледнел. Это была моя зарплата в банке.

– Для меня такая сумма неподъемна, Витек. – Я попробовал отбиться, взывая к состраданию. – Матери требуются лекарства, сыну – алименты. Да и мне нужно на что-то жить. Я согласен на треть суммы – и ни рублем больше.

Школьный приятель усмехнулся:

– Здесь решаю я, Макс. Скажи, о чем ты думал, когда соглашался на мое предложение? О том, что я все тебе прощу?

Я замотал головой:

– Я всегда играл честно, Витек. Тогда думал: все отдам, лишь бы сделали операцию. Другие же как-то зарабатывают эти проклятые деньги. Я же просиживаю в банке допоздна – и хоть бы когда-нибудь получил за это премию. Наша начальница – редкостная гадина. Недаром уже давно живет одна. Разве на такую позарится нормальный мужик?

Он скрипнул зубами:

– Значит, так, дорогой. Я даю тебе еще месяц. Не вернешь – пеняй на себя. Кстати, у тебя есть квартира. Продай ее. Меня не интересует, где ты возьмешь деньги. Женись на своей начальнице, например.

Я расхохотался:

– Ты пошутил, правда? Во-первых, она за меня не пойдет. Во-вторых, эта дамочка страшна, как моя жизнь, и строптива, как героиня Шекспира. Не вариант.

Витек прошелся по мне оценивающим взглядом. Так отбирают породистых лошадей для скачек.

– Почему не пойдет? Ты очень красив, девчонки в школе бегали за тобой наперегонки. К тому же ты не дурак, с высшим экономическим, и вполне потянул бы должность какого-нибудь вице-президента банка. А она закрыла бы твои долги. И тебе вовсе не обязательно любоваться ее внешностью каждую минуту. Ты же сообразительный, что-нибудь придумаешь.

– Я не проститутка, – буркнул я и сплюнул на горячий асфальт.

Проходившая мимо женщина с огромной кошелкой, из которой кокетливо выглядывали краснобокие помидоры, посмотрела на меня с осуждением.

– Не проститутка? – усмехнулся Витек. – Милый мой, мы все проститутки. Если кто-то утверждает, что не продается, – не верь. Дело лишь в цене.

Меня покоробило, но я не пытался возражать, знал – это бесполезно. Квартиру я, конечно, продавать не буду. Мы с матерью не можем остаться на улице. Брак с начальницей – вообще полный бред, таких, как я, она не удостаивает и взглядом. К тому же если бы вы ее видели, то поняли, что предложение жениться на ней – неудачная шутка. Придется выпутываться по-другому.

Тогда я действительно так думал. Но месяц пролетел быстрее, чем обычно – так мне показалось, денег не прибавилось – и вот послание от Витька: здоровенный парниша.

Но что же делать?

Я со стоном поднялся со скамейки и поплелся в банк.

Глава 4

Киев, 1895 г.

Мария еще раз посмотрела на небольшой саквояж, который собрала в дорогу, и, взяв его в руку, взвесила, словно проверив тяжесть поклажи.

Саквояж был нетяжелым, скорее даже легким, потому что девушка не могла похвастаться своим гардеробом. Но сегодня, в эту ночь, все должно было измениться. Василий прислал мальчика с запиской, где умолял невесту выйти из дома в три часа. У ворот ее подхватит экипаж, и молодые помчатся навстречу своему счастью.

Осторожно, на цыпочках, чтобы не разбудить родителей, в особенности отца, который всегда спал очень чутко, девушка кралась к двери, отмечая убогость обстановки родительской квартиры.

Большое старинное зеркало в прихожей, порядком ободранное и побитое от постоянной смены квартир в поисках более дешевых, такой же видавший виды стол с тремя кривыми ножками, стулья, жалобно скрипевшие, когда на них садились, и угрожавшие развалиться при любом толчке…

И при такой нищете отец еще перебирает с ее женихами! Решено: она ни за что не возвратится в этот дом, даже навсегда порвет с родителями, если они не примут ее мужа.

Бросив прощальный взгляд на дверь родительской спальни, откуда доносилось сопение отца, девушка выскользнула из квартиры и, быстро сбежав по ступенькам, бросилась в экипаж, поджидавший ее у дома.

Василий принял невесту в объятия и поцеловал в щеку:

– Я счастлив видеть вас, дорогая. Все готово. Свидетели и гости ждут в церкви.

Он обхватил рукой ее стройный стан и крикнул кучеру:

– Гони!

Экипаж понесся по пустынным улицам Киева. Мелькнули золотые купола Софийского собора, и на мгновение девушке показалось, что она прощается с детством, с тем, что ей было дорого.

Мария быстро подавила грусть. В конце концов, что ждало ее, останься она с родителями? Нищета? Какой состоятельный князь или граф захотел бы взять ее в жены? А между тем Василий был готов бросить к ее ногам несметные богатства.

– О чем вы думаете? – Жених сжал ее руку, его усы щекотали ухо. – Жалеете, что согласились на мою авантюру?

Она замотала головой:

– Нет, нет и еще раз нет. Я люблю вас и хочу быть с вами.

Экипаж выскользнул из города и понесся по проселочной дороге вдоль полей зеленевшей пшеницы. Мария так и не узнала, как называлась та деревенька, в которой в маленькой церкви молодой черноволосый священник обвенчал их, не задавая никаких вопросов. А потом, после церемонии, гости – их оказалось неожиданно много, почти вся «золотая молодежь» Киева – бросились обнимать и поздравлять молодых.

Мария, поддерживаемая под руку супругом, прижимая к себе большой букет белых роз, сладковатый запах которых, напоминавший о детстве – такие были в имении Рурков, когда его еще не продали, – сводил с ума, вернулась в экипаж и въехала в родной город уже не невестой богатого наследника Василия Тарновского, а его законной женой.

– Давайте заедем к вашим родителям, дорогая, – прошептал Василий, пунцовый от счастья. – Я хочу, чтобы они полюбили меня.

Мария грустно улыбнулась:

– Не надейтесь на их искренность. Папа всегда был снобом, кичившимся своим происхождением. Слава его предков давно канула в Лету, но он до сих пор не может в это поверить. В нашей скромной квартире только одна достопримечательность – графский титул, но вы его не заметите.

– И все равно. – Василий упрямо выпятил нижнюю губу. – Мы должны повидаться с ними и сообщить радостную новость.

Она равнодушно кивнула:

– Как хотите.

Экипаж остановился возле ее дома, и девушка, держа за руку молодого мужа, увлекла его по лестнице:

– Не рассчитывайте на радушный прием.

Дверь открыл заспанный взъерошенный отец, долго не понимавший, что говорит ему Мария. А когда Василий распахнул объятия и захотел обнять графа, чванливый О’Рурк отстранил зятя, думая о том, что этот юноша не нравился ему и никогда не понравится.

Однако дочь настойчиво повторяла, что они обвенчаны, и Николай, скорчив гримасу, позвал жену:

– Иди сюда, дорогая, полюбуйся, какой подарок преподнесла нам дочь.

Худенькая женщина, постоянно озабоченная нехваткой денег, со следами былой красоты на бледном лице, заплакала, но овладела собой и поцеловала сначала Марию, а потом и Василия, не ожидавшего такого холодного приема. Ее полные слез глаза словно говорили: «Что же ты наделала, дочка!»

– Я надеюсь, что вы полюбите Васюка как своего сына. – Мария коснулась плеча матери. – От этого зависит наше счастье.

Граф сжал кулаки, собираясь выплеснуть свою накопившуюся желчь (подумать только, его Манюня, любимая Манюня, папина дочка, ослушалась и сделала по-своему), и лишь предостерегающий жест жены сдержал его порыв.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – буркнул он. – Но если вы рассчитываете на бокал вина, то ошибаетесь. Мы не готовились к торжеству.

Девушка махнула рукой:

– Нам ничего не нужно. Мы муж и жена – это главное. Пойдем, Вася. – Она потянула супруга из квартиры.

Тарновский, немного растерянный, последовал за ней, на прощанье поклонившись О’Руркам.

– Я не думал, что ваши родители… – начал он, когда молодые вышли на улицу, но Мария приложила к его губам тонкий пальчик:

– Ни слова больше. Ни ваши, ни мои родители не могут помешать нашему счастью. – Она приготовилась сесть в экипаж, когда растрепанная госпожа О’Рурк, выбежав из парадного, бросилась к дочери:

– Девочка моя, не обижайся на отца. Ты знаешь, он отходчив. – Графиня сунула в руки дочери какой-то сверток. – Здесь драгоценность, которой очень дорожила твоя бабушка. Храни ее, и она принесет тебе счастье.

Мария пыталась принять независимый и холодный вид, но губы задрожали, и она бросилась в объятия матери:

– Мама, мама, я тоже очень люблю тебя.

Графиня посмотрела на Василия, с удивлением взиравшего на эту сцену:

– Любите мою дочь. Это все, что у меня осталось.

Он приложил руку к сердцу:

– Обещаю вам, сударыня. Вы могли бы мне этого и не говорить.

Госпожа О’Рурк еще раз обняла дочь и скрылась в доме. Молодые уселись в экипаж.

– Что это? – Василий указал на сверток, и Мария бережно развернула мешковину, обнажившую старую потертую коробку из красного дерева.

Тонкие пальчики осторожно открыли крышку футляра, и лучик солнца, прорвавшийся в маленькое запыленное окошечко экипажа, заиграл на мелких бриллиантах, в изобилии усыпавших золотую корону-диадему, изготовленную в форме виноградной лозы.

– Какая прелесть! – вырвалось у Марии, и Василий, завороженный блеском бриллиантов, тихо добавил:

– Сharmante. Она, наверное, стоит баснословных денег. Держу пари, моя мать никогда ничего подобного не видывала.

Молодая жена быстро сунула диадему в футляр и замотала мешковиной.

– Я никогда не продам ее, – заявила она, капризно выпятив нижнюю губу. – Никогда, слышите?

Тарновский пожал плечами и хмыкнул:

– Я не сказал об этом и слова. Кстати, меня всегда удивляли мужья, заставлявшие своих жен продавать драгоценности. Смею заверить, я не из их числа. Притом, дорогая, денег у нас навалом. Я куплю вам три такие диадемы.

Мария посмотрела на него влюбленными глазами.

– Я тоже буду любить вас, Васюк, – тихо сказала она. – Никогда, никогда я не стану принадлежать другому.

Глава 5

Качановка. Имение Тарновских, 1895 г.

– Не ожидал от тебя, сын, не ожидал. – Василий Тарновский-старший мерил шагами свой большой кабинет, нервно теребя бородку. – Признаюсь, думал, что ты умнее. Ну что ты нашел в этой бесприданнице? Ее графское происхождение? Титул при желании можно купить, вопрос лишь в деньгах.

Молодой человек покачал головой:

– Меня никогда не интересовало ни происхождение Марии, ни ее деньги. Я люблю эту девушку и хочу быть вместе с ней. Теперь никто не сможет нам помешать.

Тарновский-старший нахмурился:

– Скажи, пожалуйста, на какие деньги вы собираетесь жить? У твоей женушки нет ни гроша, и ты нигде не служишь. Может быть, прежде чем заводить семью, следовало бы подумать, на что ее содержать?

Это заявление застало врасплох новоиспеченного мужа.

– Если вы мне не поможете… – от волнения он начал заикаться, боясь, что отец укажет ему на дверь и волей-неволей придется устраиваться на службу в какую-нибудь контору, – я потребую свою долю наследства.

– Свою долю наследства! – пробурчал отец. – Да ты растратишь ее за месяц. Ты и твоя женушка еще ничего не заработали в этой жизни и не знаете, как распоряжаться деньгами.

– Жизнь нас научит. – Василий щелкнул каблуками, как бы давая понять, что разговор окончен и он покидает отцовский кабинет.

Тарновский-старший бросил пристальный взгляд на своего долговязого сыночка и вдруг смягчился. Он любил своих сыновей и вовсе не хотел обречь их на скитания и нищету.

– Ладно, твоя взяла. – Мужчина похлопал сына по плечу и улыбнулся. – Отец не даст тебе влачить нищенское существование. Я куплю вам дом в Киеве и подарю кругленькую сумму.

Василий побледнел, упал на колени и припал к жилистой руке отца.

– Спасибо! Я очень вам благодарен.

– Только мой совет – не тратьте много, если не планируете зарабатывать, – назидательно сказал господин Тарновский. – Деньги имеют свойство заканчиваться. Я отпишу вам одно из своих имений, и мой тебе совет – найми толкового управляющего. В противном случае имение пойдет с молотка.

Сын снова припал к его руке:

– Я очень вам благодарен, – повторил он.

Василий-старший продолжал:

– После моей смерти вы с Петром унаследуете все в равных долях. Надеюсь, вы сможете сделать все полюбовно.

– Конечно, мы очень дружны с Петром, – заверил его сын. – Вам ли это не знать?

Тарновский-старший задумался. Он хотел добавить, что ему не нравится Мария, что он никогда ее не полюбит и что в этой девушке есть что-то порочное, но промолчал. В конце концов, он плохо знал новоиспеченную госпожу Тарновскую. Может быть, сын увидел в ней какие-нибудь достоинства, кроме яркой внешности?

– Пойдем в сад, – позвал он сына. – Я хочу поговорить с твоей женой.

Василий вспыхнул. Снисходительный тон отца пробудил в нем негодование.

– Если вы позволите себе оскорбить ее…

– То ты вызовешь меня на дуэль, – усмехнулся Тарновский-старший и потрепал его по плечу: – Мальчик мой, у меня и в мыслях такого не было. Наоборот, я подумал, что, если мы теперь одна семья, нужно лучше узнать друг друга. Ну, веди меня к своей женушке.

Глава 6

Приморск, наши дни

– Почему опаздываешь? – поинтересовался мой коллега, такой же банковский работник Владик. – Наша Грымза недовольна. Она хотела тебя видеть. Ты что-то напортачил с отчетом.

Грымзой мы за глаза называли нашего генерального директора – Надежду Остапову, даму неопределенного возраста и страшную, как моя жизнь. Именно за ней Витек предлагал приударить.

Банк «Возрождение» был основан ее отцом, имевшим тесные связи с криминалом в девяностые и пять лет назад почившим от рака – лишнее подтверждение тому, что за деньги здоровье не купишь. У Грымзы был талант окружать себя уродливыми женщинами – такими, как она сама.

Я поежился, представив себе свидание с этой страхолюдиной и истеричкой – не женщина, а мечта поэта.

– Слушай, Владик, а не идти нельзя? Что я там напортачил?

Владик, остроносый и лупоглазый, покачал головой:

– Она сказала: ты напортачил со счетами важных клиентов.

– Черт! – Я схватился за голову. В последние дни мне действительно не работалось: я думал только о деньгах. – Да она меня уничтожит! А потерять работу мне никак нельзя.

– Тогда иди быстрее.

Я подхватил бумаги и поплелся в кабинет на втором этаже.

Дверь в приемную оказалась открытой. Секретарша Лена, ничуть не лучше своей начальницы (я имел в виду внешние данные), мучила клавиатуру компьютера, и это, надо сказать, получалось у нее довольно ловко.

Увидев меня, она заморгала и поправила старомодные огромные очки.

– Вы к Надежде Павловне? Она ждет.

– Благодарю вас, Леночка, вы безумно любезны, – отозвался я и послал ей воздушный поцелуй. – Не могли бы вы вызвать «Скорую»? Что-то подсказывает мне: Надежда Павловна меня убьет.

– Надо надеяться на лучшее. – Она улыбнулась в ответ и подняла трубку: – Надежда Павловна, он в приемной.

В трубке что-то пробулькало, и Лена подняла на меня глаза:

– Заходите.

Чувствуя, как пол плавно уходит из-под ног, я толкнул дверь генерального директора и оказался в святая святых.

За огромным столом из дорогого дерева восседала моя начальница. Я видел ее много раз и никак не мог привыкнуть к ее внешности. Почему она, имея такие деньги, не делает пластику? Жадность или принцип: мол, принимайте меня такой, какая я есть? Но такая, какая есть, она была страшна.

Я вспомнил какой-то зарубежный фильм, который смотрел когда-то давно, в детстве. Главный герой, врач, захотел понравиться одной девушке, но оказалось, что он не в ее вкусе. И тогда этот чудак начал убивать людей, ампутировать части лица, которые могли бы понравиться его возлюбленной, и пришивать себе. В результате он стал еще уродливей и, конечно, так и не покорил даму сердца. Я смотрел этот фильм в кинотеатре. Зал замирал от страха, когда показывали его лицо, а меня разбирал смех. Надо же быть таким придурком!

Так вот, я вспомнил этот фильм, потому что Надежда Павловна напоминала главного героя после его многочисленных пластических манипуляций. Каждая черточка квадратного лица с неженским подбородком смотрелась на ней, будто заимствованная у другого человека: рыжие сеченые волосы, большой нос с горбинкой, глубоко посаженные глаза, тонкие губы. Она не пыталась стать более привлекательной с помощью косметики – и это было странно.

Единственное, что в ней было привлекательным, – ее фигура, стройная, с тонкой талией. Таких женщин легко одевать модельерам: практически им все идет. Но пластику сделать не мешало бы: может, тогда она нашла бы себе мужика и подобрела к своему персоналу.

Многие говорили, что ее исправит только могила. Подчиненные были для нее кем-то вроде муравьев, которых в любой момент можно раздавить. Грымза никого не уважала и не любила: наверное, в свое время папаша внушил ей, что деньги решают все. От нее уходили пачками – те, кому было куда уйти. И, поверьте, она от этого не плакала. Может быть, считала, что свято место пусто не бывает?

Впрочем, я не стал долго размышлять над этим и приветливо улыбнулся, стараясь растопить лед в ее холодном сердце:

– Здравствуйте, Надежда Павловна. Вы хотели меня видеть, и я примчался по первому вашему зову.

Она усмехнулась уголками губ:

– Очень трогательно с вашей стороны. Вы знаете, что чуть не загубили одну операцию у нашего вип-клиента? Хорошо, что я вовремя заметила это.

– Прошу прощения, больше это не повторится. – Я разглядывал свои старые, изношенные ботинки.

Грымза повысила голос:

– Думаю, это больше не повторится, потому что планирую вас уволить.

– Но это невозможно! – Еще немного – и я бы опустился перед ней на колени. – У меня больная мать… Ей нужны дорогие лекарства… Я не могу потерять эту работу.

Она дернула плечом:

– Скажите, почему я должна думать о вашей матери? Это меня совершенно не касается. Хотели остаться на работе – нужно было все хорошо выполнять. Я не намерена кормить всяких бездельников и разгильдяев.

Я побледнел. Кровь прилила к лицу, руки похолодели.

– Но вы не можете так со мной поступить! – В отчаянии я почти кричал. – Дайте, по крайней мере, сначала найти работу. Я занял деньги, чтобы оплатить матери операцию, и должен вернуть все в кратчайшие сроки.

На ее уродливом лице не дрогнул ни один мускул.

– Я же сказала: мне нет дела до ваших проблем. Ступайте к Лене и пишите заявление.

Внутри меня будто что-то оборвалось. Я взглянул в ее холодные глаза цвета неспелого крыжовника – и меня понесло.

В конце концов, гори все огнем, сколько можно меня унижать? Пусть увольняет, найду другую работу. Буду разгружать вагоны по ночам, может, появится больше денег.

– Да черт с тобой и с твоим паршивым банком. – Я заорал как сирена. Капельки слюны из моего рта летели на ее бумаги. – Думаешь, на тебе сошелся клином белый свет? Катилась бы ты подальше со своими документами и клиентами, Грымза! Пусть с тобой работают те, кому твой мерзкий голос кажется сладкой музыкой. Я пахал на тебя сутки напролет и не получил даже лишнего рубля. Сколько денег я принес твоему банку? Миллионы? А теперь ты увольняешь меня за один-единственный просчет, который никак бы не навредил нашему клиенту, разве только заставил бы нас кое-что уточнить. Что ж, я с радостью покину это проклятое место. Такого специалиста везде оторвут с руками и ногами.

Она побледнела, потом покраснела. Крыжовенные глаза за толстыми стеклами превратились в две пятирублевые монеты:

– Что вы сказали?

– А что слышала. – Я соскочил с катушек, и мне было все равно – назад дороги я не видел. – Катись со своим долбаным банком! Пусть другие пашут на тебя и проглатывают оскорбления. А я поставлю свечку в церкви, когда мне выдадут трудовую книжку. Да разве можно работать с такой чуркой с глазами, как ты?

Ее дрожащая рука потянулась к мобильному.

Я стукнул кулаком по столу, и телефон отскочил:

– Тебе нравится, когда тебя ненавидят? Когда сыплют проклятия на твою голову? Нравится, когда уходят хорошие специалисты? И славно. Прощайте, ваше величество. Честь имею откланяться.

И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Она не вызвала охрану, не приказала спустить меня с лестницы, не отправила писать заявление об уходе.

Она разревелась. Да, нечто подобное уже было в фильме «Служебный роман».

Грымза расплакалась, как Мымра в исполнении Алисы Фрейндлих. Это укрепило меня в мысли, что железных женщин не бывает. Все они слабые и нежные создания, хотя иногда и строят из себя невесть что.

Моя начальница всхлипывала, словно маленькая девочка, слезы катились по ее лицу, и Надежда Петровна их не смахивала. Вообще слезы редко кого красят, но, ей-богу, Грымза стала симпатичнее.

Немного успокоившись, она показала мне на дверь:

– Закройте плотнее…

Я исполнил ее просьбу и вытащил из кармана чистый носовой платок:

– Вытрите лицо. Не ровен час – кто-то войдет и увидит нас в компрометирующей ситуации.

Она промокнула глаза и бросила платок на стол:

– Боже, как банально. Знаете, когда я смотрела этот фильм, ну, «Служебный роман», Мымра меня страшно раздражала. Она казалась мне ненастоящим руководителем. Такая женщина должна была оставаться железной леди и не поддаваться эмоциям. А сегодня я и сама… – Из ее глаз снова покатились слезы.

Я взял платок и осмелился промокнуть ей щеки.

– Успокойтесь, Надежда Павловна. Вы женщина, а женщины слабые существа. Впрочем, иногда плачут и мужики.

Грымза скомкала платок и прошептала:

– Но вы же никому не скажете…

– Нет, если вы меня не уволите.

Она покраснела как девушка:

– Конечно, я вас не уволю. Мы уже решили этот вопрос. Впредь будьте аккуратнее. А что с вашей матерью?

Я принялся рассказывать. Грымза попросила Леночку сделать нам кофе и никого не пускать в кабинет.

Мы беседовали, как старые добрые друзья, и я вспомнил Витькину фразу: «Хоть женись на своей начальнице».

Тогда это показалось мне выходом из положения. Черт возьми, а почему бы нет? Если бы она взвалила мои проблемы на свои мощные плечи, я был бы на седьмом небе. И плевать на ее внешность. Ночью все кошки серы.

Тогда, представьте себе, я действительно так думал. Но согласится ли она? Что ж, чтобы узнать ответ, нужно попробовать.

– Неподалеку от банка открылось новое кафе, – осторожно начал я. – Говорят, в нем продаются очень вкусные пирожные. Не желаете ли составить мне компанию? Я сегодня собирался их продегустировать.

На мое удивление, она закивала торопливо, будто опасаясь, что я передумаю:

– Да, да, давайте встретимся в моем кабинете часов в шесть, после рабочего дня. Но я предпочитаю ресторан «Тигровый мыс». Вы не возражаете?

Еще бы я возражал!

Глава 7

Имение Тарновских, 1895 г.

Марию они застали возле пруда. Она сидела на мраморной скамейке и с грустью смотрела на пару красивых белых лебедей, которые, вытянув изогнутые шеи, горделиво плыли по солнечной дорожке.

Девушка была расстроена холодным приемом четы Тарновских. Свекровь едва удостоила ее кивка и удалилась в свои покои, а свекор, завладев Василием, повел его к себе в кабинет.

При таком отношении со стороны родителей мужа молодые могли лишиться материальной поддержки и оказаться в нищете. Это никак не устраивало новоиспеченную Тарновскую. Нужно было срочно что-то предпринимать, чтобы подняться во мнении богатых промышленников, но, как назло, ничего путного не приходило в голову.

Молодая жена совсем приуныла, погрузилась в тягостные размышления, и голос Василия заставил ее вздрогнуть.

– А, вот вы где! А мы вас всюду ищем!

Мария обернулась. Василий и его отец, улыбаясь, приближались к ней.

Тарновский-старший поцеловал ее ледяную ручку:

– От кого вы тут прячетесь? От меня? Смею заверить, я не такой страшный. – Он согнул локоть, предлагая ей взять его под руку. – Пойдемте в дом, мне нужно поговорить с женой моего сына.

Девушка робко подчинилась ему, бросив испуганный взгляд на мужа. Васюк улыбнулся ей, как бы успокаивая.

Свекор повел молодую по липовой аллее. Старые липы бросали тень на дорожку, усыпанную щебнем, на клумбах зеленела трава, и Марии вдруг захотелось упасть в изумрудную сочную траву, закрыть глаза и ни о чем, ни о чем не беспокоиться.

– У меня два сына, – начал Тарновский-старший, любуясь точеными чертами лица невестки. – Обоих я очень люблю и обоим желаю счастья. Не стану скрывать, нам с женой было бы спокойнее, если бы Василий женился на ком-нибудь из нашего круга. Наверное, так рассуждали и ваши родители. Но сын меня ослушался. Так получилось, что я не знаю ни вас, Мария, ни вашей семьи, и поэтому прошу, умоляю вас: станьте верной подругой моему Василию, любите и уважайте его, и он ответит вам тем же.

Мария опустила ресницы:

– Единственное мое желание – сделать вашего сына счастливым, господин Тарновский.

Василий-старший просиял:

– И вы не пожалеете. Мы с женой, в свою очередь, обеспечим ваше будущее, но помните: деньги имеют свойство заканчиваться. Будьте бережливы и экономны. Обещаете?

Девушка приложила руку к сильно бившемуся сердечку:

– Обещаю.

Свекор повеселел:

– Вот и отлично. А теперь прошу к столу. Негоже отпустить вас, никак не отметив сегодняшний праздник. – Он отпустил руку невестки. – Сын мой, веди жену в наш летний сад, а я пойду поищу твою мать.

Молодые переглянулись. Глаза их сияли торжеством. А вскоре показалась и свекровь, которая, закусив губу, все же обняла невестку и пожелала счастья.

Юная чета Тарновских так и не узнала, что Василий-старший умолял жену принять Марию, чтобы в обществе не разразился скандал. И светская дама сдалась, про себя решив, что никогда не признает эту распущенную особу своей родственницей.

Мария почувствовала, что сегодня одержала пусть маленькую, но победу.

В тот же день вечером господин Тарновский подарил новобрачным дом в Киеве и несколько имений, и новоиспеченные муж и жена, пунцовые от счастья, поцеловали ему руку. Чванливая, высокомерная госпожа Тарновская соблаговолила обнять невестку, и в полночь экипаж повез молодых в Киев, в их новый дом.

Глава 8

Санкт-Петербург, 1895 г.

Получив щедрый денежный подарок от господина Тарновского-старшего, молодые, не особо задумываясь о будущем, бросились в вихрь удовольствий. Мария бегала по модным магазинам, скупая все подряд, словно вознаграждая себя за трудное, полунищее детство, и Василий ее не останавливал. Он очень любил молодую жену и был готов для нее на все. Вечером чета Тарновских, разодетая в пух и прах, в богатом экипаже, ехала на приемы, в театр или ресторан.

Мария быстро познакомилась со множеством богатых молодых людей, которые тут же приглашали супругов к себе или давали понять, что скоро пригласят. Молодой чете волей-неволей приходилось принимать и у себя, и для этого они благоустроили новый дом, не пожалев денег.

Видя, что их знакомые разъезжают по заграницам и столицам, Тарновские решили последовать их примеру и для начала поехали в Санкт-Петербург, поселились в модной и дорогой гостинице «Шмидт-Англия», где останавливались богатые промышленники и люди искусства.

В столице, прохаживаясь по Невскому под моросившим дождиком, молодые встретили приятелей из Киева, мужа и жену Волоховых, и те набросились на них с расспросами: давно ли они приехали, какие достопримечательности собираются посетить и были ли у столичных знаменитостей.

Молодые растерялись от такого напора, но Петр Волохов, тощий субъект в пенсне, нисколько не смутившись, продолжал атаковать Марию:

– Вы, насколько мне известно, пишете стихи. Почему же вы до сих пор не посетили салон Зинаиды Гиппиус? Уверяю вас, там собираются сливки литературного мира.

Молодая женщина наморщила лоб. Конечно, ей приходилось слышать об известной поэтессе Зинаиде Гиппиус и ее не менее известном муже, Дмитрии Мережковском, но чтобы так запросто заявиться к ним в салон – об этом она не могла и подумать.

– Мой брат балуется стихами. – Белесая, невзрачная Волохова приблизила губы к лицу Марии, и капельки слюны летели на румяные щеки Тарновской. – Его представили этой ведьме. Да, да, так ее кличут. Или сатанессой – кому что нравится. Если хотите, брат представит ей и вас.

Мария почувствовала легкую дрожь в коленях. Быть представленной самой Гиппиус? Но заслуживает ли она такой чести? Впрочем, почему бы и нет? Конечно, ее стихи не бог весть что, но бывает и хуже.

– Если вашего брата не затруднит, – выдавила она. – Я была бы очень благодарна.

– Конечно, не затруднит, – заверила ее Волохова. – Давайте встретимся завтра здесь, на Невском, скажем, часов в шесть вечера.

Мария едва не бросилась ей на шею.

– Я буду, – пообещала она твердо. – Обязательно буду.

Глава 9

Приморск, наши дни

Я до последнего не верил, что она придет. В противном случае получалось, как в сказке или как в плохом сериале, набившем оскомину даже домохозяйкам: миллионерша-банкирша влюбляется в простого клерка.

Но, представьте себе, она пришла. На ней был простой костюм такого элегантного покроя, что многие модницы поседели бы от зависти.

– Давайте сядем вон за тот столик. – Она указала на террасу.

Ресторан находился в нескольких тысячах метров над уровнем моря – и вид с террасы открывался потрясающий.

Я вообще не мастер описывать пейзажи. Если вы видели картины Айвазовского, вы можете представить всю красоту вечернего моря, даже если никогда не были в этих краях.

В тот вечер море было какого-то причудливого синего цвета. Оно не набрасывалось на камни, а ласкало их и шептало свои тайны. Две острые скалы, одинаковые, как близнецы, горделиво взметнули вверх свои остроконечные вершины. Несколько катеров причалило к ним, и смельчаки взбирались по выбитым в них ступеням, чтобы поразить своими залихватскими прыжками.

Спрашивается, чего ради? Ради видео в интернете или улыбки своих девушек? По мне, так они безголовые дурни, рискующие сломать шею ради минутного восхищения.

Пахло степью и морем. Кажется, Сергеев-Ценский сказал, что море пахнет арбузом. С этим я, пожалуй, соглашусь. Странно: про арбуз никто не говорил, что он пахнет морем, но это уже детали. Цикады орали так истошно, что хотелось их прогнать.

– Здесь очень красиво, правда? – Она улыбнулась и даже немного похорошела. – Обожаю это место. Но давайте что-нибудь закажем. Я ужасно голодная.

Я тоже чувствовал бурление в животе, но опасался предложить ей меню. С детства меня учили, что джентльмен должен платить за свою даму. Этот ресторан считался самым дорогим в городе, и ужин в нем мог пробить существенную брешь в моих доходах. И все же я не мог ударить лицом в грязь.

– Закажите любое блюдо. – Я слышал, как дрожал мой голос. – Я с удовольствием…

Надежда покачала головой:

– Нет, это я с удовольствием угощу вас. Я давно не выплачивала вам премию, верно? Считайте это хоть какой-то компенсацией.

«В конце концов, она права», – я открыл меню и заказал самые дорогие блюда.

Когда я назвал их официанту, в ее лице ничто не изменилось. Грымза ограничилась коктейлем из морепродуктов и фруктовым салатом.

– Обычно я не ем после шести, – призналась она и покраснела как девочка. – Но сегодня особенный день, вы так не считаете?

– Разумеется, считаю, – поддержал я ее, хотя и сам не знал ответ на этот вопрос.

Свидание с начальницей могло закончиться для меня чем угодно. Грымза была непредсказуема. Одно неверно сказанное слово – и вылетишь с работы.

Официант принес заказы достаточно быстро. Наверное, Надежду здесь знали и старались угодить.

Мы ели в молчании. Честно говоря, я даже не знал, о чем разговаривать.

За чаем мы перекидывались ничего не значащими фразами старых приятелей – о погоде, пляжах и развлечениях, которых у меня было мало. На мое удивление, и она оказалась не любителем повеселиться.

– У меня дом в центре города, неподалеку от набережной, – призналась Надежда и виновато посмотрела на меня. Конечно, виновато. Благодаря мизерной зарплате в банке я и мечтать не мог о таком домике! – Люблю уехать туда на выходные, отключить телефоны и завалиться на террасу с какой-нибудь книжкой.

Я промолчал, ибо что мог добавить?

Любезный до приторности официант принес счет, она бросила несколько тысячных купюр и пробормотала:

– Сдачи не надо.

Он так угодливо изогнулся, что мне стало за него стыдно.

– Пойдемте. – Надежда взяла меня под руку.

Половина ресторана глазела на нас как на редкие музейные экспонаты. Наверное, одни завидовали, а другие осуждали.

Мы спустились по ступенькам к стоянке, я распахнул перед ней дверцу, но она покачала головой:

– Такой хороший вечер. Мне бы не хотелось ехать домой. Знаете что? Давайте спустимся к морю.

Если вы когда-нибудь были на Тигровом мысу в наших местах, то знаете, что к любому пляжу в этом месте просто так не спустишься. Желающим придется преодолеть восемьсот ступенек, любителям дикой природы – горные кручи. Но и те, и другие в результате не жалели, оказавшись на пляжах с кристально чистой водой, спрятавшихся между скал, по цвету напоминавших тигровую раскраску.

Легкое французское вино придало Надежде храбрости, и она решила спуститься со скалы по узенькой тропинке.

Несколько раз я думал, что она сорвется и я останусь без работодателя. Но в конце концов Грымза с честью преодолела опасные склоны, и мы оказались в райском уголке.

Мне всегда казалось, что эти пляжи напоминают Майами, хотя там я никогда не был. Нереально белая галька обрывалась таким же белым песком, неизвестно как оказавшимся на галечном пляже. Вода была чистейшая.

Мне до смерти надоели такие описания, как «был виден каждый камушек, каждая травинка», но в данном случае все было именно так.

– Здесь никого нет?

– Если только рыбаки, – произнес я. – Но они просто проплывут мимо. Если проплывут.

– Тогда мы можем искупаться. – Она расхохоталась. – Испугались?

Я покраснел:

– Бояться мне, собственно говоря, нечего. Насколько я понимаю, это не нудистский пляж, а я не взял плавки.

– Но вы сами сказали, что здесь никого нет. – Она хихикнула, как школьница, собравшаяся нарушать запреты мамы. – Я тоже без купальника, и меня это не пугает. Мы можем раздеться в этих расщелинах, а потом нырнуть и поплавать по отдельности.

– Давайте так и сделаем. – Я потакал всем ее прихотям.

Кто знает, может быть, Грымза повысит мне зарплату?

Мы разошлись каждый в свою расщелину. Я видел, как она, нагая, прыгнула в воду.

Сумерки делали ее привлекательной, но я знал, что это ненадолго.

Тем не менее когда женщина подплыла ко мне и обняла, прошептав, что я напоминаю ей греческого бога, я ее не оттолкнул.

Глава 10

Санкт-Петербург, 1895 г.

Брат Волоховой, такой же белесый и невзрачный, как сестрица, встретившись с Марией на Невском, подвез ее к внушительному дому на Литейном, и они поднялись на пятый этаж, в квартиру Мережковского и Гиппиус.

На удивление Тарновской, дверь оказалась открытой – и они беспрепятственно вошли в святая святых поэзии. Спутник провел ее в большую, модно обставленную гостиную, полную оживленно разговаривавших мужчин. Возле окна, на софе, полулежала рыжеволосая голубоглазая женщина, одетая в строгий мужской костюм.

Увидев гостей, она скорчила гримасу и навела на них лорнет.

– А, это вы, Жорж. – Красавица едва улыбнулась, узнав брата Волоховой: судя по всему, она была очень близорука. – Что за прелестное создание рядом с вами? – Ее тонкая изящная рука потянулась к высокой прическе и вынула шпильки. Волосы тяжелыми волнами упали Зинаиде на плечи, и она, взяв черепаховый гребень, стала медленно и томно их расчесывать.

– Это молодая поэтесса из Киева, – представил мужчина Тарновскую. – Мечтает познакомиться с вами.

Рука Зинаиды, плававшая по золотистым волосам, на мгновение замерла:

– Вот как? И какие же стихи мы пишем?

Тарновская сделала реверанс:

– Мои стихи не могут сравниться с вашими. Я пришла, чтобы увидеть вас. Я так много о вас слышала.

Ее заискивающий тон понравился Гиппиус: она любила лесть.

– Вы такая же рыжеволосая, как я. – Тонкие губы сложились в улыбку. – Так и быть, я познакомлю вас с моими гостями. А потом вы почитаете мне свои стихи.

Мария собиралась запротестовать: она не считала, что ее произведения заслуживают внимания, но Гиппиус подняла указательный палец, как бы приказывая молчать:

– Кроме меня, их никто не услышит. Слово Антона Крайнего.

Тарновская знала, что под этим псевдонимом Зинаида писала фельетоны и статьи.

– Как вам будет угодно. – Она слегка наклонила голову.

Гиппиус встала с софы и, взяв Марию под руку, подвела к невзрачному мужчине маленького роста, с худой впалой грудью, черными влажными глазами и вздыбленной редкой бороденкой.

– Познакомьтесь, дорогая. Будете рассказывать о нас в Киеве. Это мой муж, Мережковский.

Дмитрий Сергеевич надменно кивнул и повернулся к худому мужчине с желтоватым лицом:

– Я всегда говорил, что с помощью символа можно познавать действительность.

– Он разговаривает с Валерием Брюсовым, – пояснила Гиппиус. – Вы слышали о символизме? Мой муж последовательно изложил все его особенности в своих лекциях. По его мнению, символизм способен возродить культуру, продолжить традиции девятнадцатого века. – Видимо, поэтесса оседлала любимого конька.

Она стала подробно объяснять Марии, как нужно писать стихи, но молодая женщина ее не слушала. Полузакрыв глаза, она думала, что волей судьбы попала в волшебный мир литературы, познакомилась с лучшими людьми своего времени.

Она не заметила, как Дмитрий Сергеевич, теребя свою всклокоченную бородку, встал, явно собираясь прочесть что-то свое, и только звуки его голоса вернули ее в реальность.

С усильем тяжким и бесплодным

Я цепь любви хочу разбить.

О, если б вновь мне быть свободным,

О, если б мог я не любить!

Душа полна стыда и страха,

Влачится в прахе и крови,

Очисти душу мне от праха,

Избавь, о Боже, от любви!

Ужель непобедима жалость?

Напрасно Бога я молю:

Все безнадежнее усталость,

Все бесконечнее люблю.

И нет свободы, нет прощенья.

Мы все рабами рождены,

Мы все на смерть, и на мученья,

И на любовь обречены.

Закончив, он театрально поклонился и снова сел рядом с Брюсовым.

– Прелестно! – прошептала Тарновская, пораженная музыкальностью стихотворения. Она подумала, что, вероятно, в нем был глубокий смысл, который ей не удалось постичь. – Гений! Ваш муж – гений!

Гиппиус высокомерно посмотрела на гостью.

– Почитайте-ка свои стихи, дорогая, – надменно проговорила она, укоряя себя за то, что сразу не уделила внимание творчеству этой молодой особы – так было принято в ее салоне.

Тарновская стушевалась:

– Позвольте… Мне неловко, я не смогу… – Мария подумала, что едкая, язвительная Зинаида высмеет ее произведения, и литературная богема навсегда отвергнет жену богача Тарновского. – Я прошу позволения сделать это в следующий раз, – робко промолвила молодая женщина, теребя пуговицу серого платья.

Гиппиус тряхнула золотистыми волосами:

– Что ж, ваше дело. Давайте договоримся, что вы пришлете мне свои стихи по почте. Я почитаю и обязательно напишу вам, стоит ли заниматься литературой.

Мария поклонилась этой необыкновенной даме:

– Я так и сделаю.

Она засобиралась в гостиницу, и Гиппиус, проводив гостью до дверей, довольно равнодушно с ней простилась.

Мария быстро сбежала по большой мраморной лестнице и, оказавшись на улице, с удовольствием вдохнула свежий вечерний воздух.

Муж, как верный паж, ждал ее у подъезда и, подхватив под руку, потащил в экипаж, предусмотрительно нанятый еще час назад:

– По дороге расскажешь, как тебя приняли. – Его маленькие глаза загорелись необычным блеском – такое всегда бывало, когда речь заходила о хорошей гулянке. – А сейчас едем в ресторан Бореля. Волоховы нас там ждут. Ух и повеселимся…

Мария слегка кивнула, не выразив радости. Она еще находилась под впечатлением поэтического салона Гиппиус.

Разбитной извозчик довез молодых до Большой Морской и высадил возле дома, на первом этаже которого располагался один из самых модных ресторанов Петербурга. Расплатившись с извозчиком и щедро добавив ему на чай, Василий повел Марию внутрь.

Ее поразило великолепие огромного зала, белоснежные скатерти, тяжелые синие бархатные занавеси на высоких окнах. Юркие официанты, все как один смуглые и черноволосые, сновали между столиками, разнося подносы, наполненные едой.

Пахло так аппетитно, что Мария почувствовала голод. Чета Волоховых, занявшая стол у окна, махала им руками:

– Идите сюда!

Василий почти подбежал к ним, его переполняло желание как следует покутить в знаменитом ресторане.

– Садитесь. – Тощий как палка Петр Волохов щелчком подозвал официанта: – Нам десять бутылок шампанского, любезнейший, рябчиков и трюфеля.

Тарновский замотал головой, выражая несогласие:

– Десять бутылок? Это смешно, Петя. Ну-ка тащи два ящика шампанского! И самую дорогую закуску, да побольше.

– Разгуляемся сегодня, – хихикнула Дарья Волохова, которую Мария про себя обозвала мышью – она была маленькой, бесцветной, с острым личиком. – Не мешало бы немного подбавить веселья. – Дарья достала из кожаной сумочки пудреницу, открыла ее, но, к удивлению Марии, не припудрила острый носик, а, вытащив немного какого-то белого порошка, поднесла его поочередно к каждой ноздре и сделала глубокий вдох.

– Что это? – Тарновская заметила, как зрачки женщины расширились, глаза заблестели, бледные щеки порозовели.

– Это кокаин. – Дарья любезно придвинула к ней пудреницу. – Хочешь – попробуй.

«В конце концов, жизнь дана для того чтобы попробовать разные удовольствия», – подумала Мария и взяла щепотку.

Она обвела глазами зал, будто соображая, где находится, и, взглянув на своего мужа, вдруг громко захохотала.

– Где этот официант? – еле выговорила она между приступами хохота. – Почему не несет шампанское? Сегодня мы гуляем с размахом.

Чернявый официант уже бежал с огромным подносом, на котором, матово блестя румяными бочками, лежал поросенок с хреном.

Мария, дурачась, воткнула вилку в спину поросенка и снова захохотала. Официант разделал его, разложил куски по тарелкам, а потом, откупорив бутылку шампанского, наполнил бокалы.

– Уйди, Махмудка! – заорал Петр, отталкивая официанта. – Ты никогда не научишься открывать этот божественный напиток. – Он повернулся к Марии, почти не соображавшей, где она находится. – С недавних пор в официанты стали набирать татар – дескать, они мусульмане, непьющие. И что с того, что непьющие? Бутылку по-человечески не откроют.

Петр потянулся за бутылкой, перегнувшись через колени Тарновского, и чуть не упал, вызвав приступ неуемного веселья.

– Где ты успел набраться? – Василий гримасничал, веселя компанию еще больше. – Это никуда не годится, брат.

Петр все-таки добрался до бутылки и открыл ее с особым, как он уверял, шиком. Пробка взлетела вверх и едва не достала потолка, а потом, ринувшись вниз, упала в декольте Марии, которая, ничуть не сконфузившись, достала ее и швырнула в Васюка, попав по гладкому лбу. Супруг этого не заметил: он осушал первый стакан с жадностью давно пьющего человека. Петр и Дарья не отставали от него. Мария тоже опрокинула в себя шампанское, отметив, что энергии прибавилось. Ей захотелось вскочить, растормошить всех присутствующих, залезть на стол и сплясать польку.

– Еще! Еще! – завопила она так истошно, что мужчины приличного вида, сидевшие за соседним столиком, все как один обернулись и посмотрели на нее. – Я хочу напиться. Я хочу быть совершенно пьяной!

Тарновские и не заметили, как опустел ящик с шампанским. Татарин-официант тащил другой, и снова Волохов, под громкий хохот, откупоривал бутылки.

Мария, всегда следившая за талией, съела все, что было в тарелке. Шикарные блюда сменяли одно другое. За поросенком последовали рябчики, за рябчиками – котлеты. Жирную и обильную закуску запивали шампанским, лившимся в бокалы без меры. А потом женщины, разгоряченные наркотиком и спиртным, выскочили на середину зала и принялись лихо отплясывать под музыку.

Компания веселилась и гуляла до утра. Когда забрезжил рассвет и официанты стали намекать, что время веселья вышло, Тарновский попытался встать из-за стола, но непослушные ноги подкосились, и он рухнул на пол.

Волохов дернулся, чтобы приподнять его, но ничего не получилось – приятель лег рядышком. Прибежавшие официанты кое-как привели Василия в чувство, и он, протирая глаза, признался:

– Ничего не вижу. Все плывет. Не дойду до экипажа. Петр, ты здесь?

Волохов кивнул и икнул. Его состояние тоже оставляло желать лучшего. Тарновский вытащил из кармана бумажник и протянул ему:

– Возьми все кредитки и раскидай их по пути к экипажу. По ним я найду дорогу.

Петр снова икнул, заставил себя встать и, сунув руку в карман пиджака Тарновского, достал изрядно похудевший бумажник.

Его нисколько не удивила просьба приятеля, он подумал лишь о том, хватит ли банковских билетов, и, зачерпнув горсть кредиток, кинул их на пол. Ценные бумажки плавно спикировали на красный ковер.

Василий заморгал, поднялся и, пошатываясь, хватаясь за столы, сделал несколько нетвердых шагов, замахал руками, словно ветряная мельница, но удержался.

Женщины рассмеялись, выхватили бумажник из слабых рук Волохова и бросились к выходу, раскидывая купюры. Василий не ошибся: деньги помогли ему найти дорогу.

Наступив на последний банковский билет, он рухнул в экипаж, и Мария, никогда еще не чувствовавшая себя так хорошо, крикнула извозчику:

– В «Шмидт-Англию».

Возница кивнул и хлестнул лошадей. Кони понеслись по пустым улицам Петербурга. По тротуарам шли редкие прохожие, из тех бедняг, которым приходилось рано вставать, чтобы заработать на кусок хлеба. Некоторые лавочки уже открывались, и их владельцы заботливо протирали стекла окон, слегка орошенные утренним мелким дождиком.

Когда они доехали, Мария помогла слугам дотащить храпевшего Василия до номера, а потом, умывшись, разделась и с удовольствием залезла под пуховое одеяло.

Она проспала около часа. Женщину разбудил какой-то толчок, словно кто-то ударил ее по бедру, намереваясь сбросить с нагретой постели.

Проснувшись, она рассеянно заморгала, будто соображая, где находится, села на кровати и вдруг, почувствовав сильную тошноту, закрыла рукой рот и побежала в уборную.

Тело сотрясали рвотные спазмы. Сердце колотилось в груди как пойманная бабочка, грозя пробить ребра и вылететь наружу.

Мария открыла кран и с жадностью припала к холодной свежей струе. Лоб горел, пламень бушевал во всем теле, и молодая женщина поняла, что у нее жар.

Дрожа от озноба, она добралась до кровати и юркнула в спасительное тепло, но толстое одеяло уже не согревало.

Васюк по-прежнему храпел. Она попыталась разбудить его, однако вскоре поняла, что это бесполезно.

Стащив с мужа одеяло, Мария накрылась и им, надеясь унять дрожь. Она старалась успокоиться, но вскоре снова побежала в уборную.

Шикарный ужин не пошел на пользу. Спазмы продолжали мучить ее даже тогда, когда в желудке ничего не осталось.

Ей захотелось упасть на холодный кафельный пол уборной и зарыдать, забиться в истерике.

«Это все проклятый наркотик, – решила Тарновская. – Зачем я только приняла его? Ради нескольких часов веселья? Нет, овчинка не стоит выделки. Больше никогда».

Глава 11

Киев, 1897 г.

Мария и Дарья сидели в кондитерской – элитном кафе, сумевшем, как и многие заведения подобного рода, вобрать в себя и классическую европейскую кондитерскую, и восточную кофейню – и лакомились пирожными с заварным кремом, запивая их крепким кофе со сливками.

Цены здесь были отнюдь не низкими, как в хорошем ресторане, но это женщин не останавливало. Впрочем, дорогие кофейни мало чем отличались от ресторанов. Здесь можно было не только полакомиться сладостями, но и отдохнуть. Мягкая уютная мебель, зеленые растения с глянцевыми листьями и сочными стеблями, прекрасная бильярдная, буфет на втором этаже – все располагало к хорошему времяпрепровождению. В дневное и вечернее время здесь обычно толпились посетители, игравшие не только в бильярд, но и в шахматы.

Мария обожала подобные места. Кутеж в питерском ресторане Бореля не стал для четы Тарновских последним, как и проба кокаина.

– Хорошо вчера погуляли. – Дарья жевала пирожное как простолюдинка, без всякого изящества. – Но мне понравилась только клубника. Остальное, согласитесь, было пресным.

Мария улыбнулась.

– Клубника вне всяких похвал, – подтвердила она.

Дарья улыбнулась:

– Знаете что? Приходите к нам с Васюком ближе к вечеру.

Тарновская хотела отказать, но передумала. Что толку сидеть дома, если можно повеселиться?

– Хорошо, я скажу Василию.

– Прекрасно. – Дарья запихнула в рот остатки пирожного и глотнула остывший кофе. – Мы вас ждем. Я припасла несколько ампул с морфином. А еще у меня есть ваш любимый абсент, настоянный на полыни.

Мария удовлетворенно улыбнулась: она действительно обожала этот напиток.

– Я думаю, Василий мне не откажет, – проговорила она.

Дарья закатила глаза:

– Как можно! Он без ума от вас! В наше время редко встретишь такую любовь. Не каждый решится на тайное венчание.

– Это верно. – Мария подумала, что ей действительно повезло в жизни.

Васюк оказался плотиком, который не дал ей утонуть в море жизни. Что было бы, если бы она его не встретила? Скорее всего, работала бы домашней учительницей, грызя гранит науки с богатыми бездельниками. Васюк бросил к ее ногам свои миллионы и открыл ей новый мир. Они объездили все модные курорты России и Европы и всюду сорили деньгами, ни в чем себе не отказывая. Тарновская по-прежнему щеголяла в самых дорогих нарядах. Васюк по-прежнему прокладывал себе путь к экипажам по кредиткам и по-прежнему заказывал шампанское ящиками. Деньги не уменьшались: пока бабушка мужа, благословившая их на брак, ведала делами семьи и цепко держала все в маленьких ручках, им было не о чем беспокоиться.

– Так что, решено? – Волохова схватила Тарновскую за руку и потрясла ее. – Мы вас ждем?

– Да, – кивнула Мария, – мы придем.

Глава 12

Приморск, наши дни

После того что случилось на пляже, я боялся идти на работу, ожидая самого страшного.

Поступок Надежды можно было объяснить: она страдала от одиночества, ей подвернулся красивый молодой человек, выпитое вино сделало храброй – и она отдалась прямо в море.

В роман между начальницей и подчиненным такого уровня я не верил. А зря.

Безликая секретарша, опять одетая черт знает во что, сообщила, что Надежда хочет меня видеть.

Я мельком взглянул в монитор компьютера, как в зеркало, и отправился к ней.

«Наверное, она скажет, что все это произошло случайно, чтобы я не придавал этому значения, а потом уволит меня, дабы не видеть в банке человека, напоминавшего о ее падении», – подумал я, открывая дверь в ее кабинет.

Надежда сидела за столом, бледная, но похорошевшая.

У меня мелькнула мысль, что она приложила немало усилий и с раннего утра побежала к стилисту, чтобы хорошо выглядеть. Забавные кудряшки придавали объем ее худому лицу, и крупный нос не бросался в глаза. Губы и глаза были умело подкрашены.

– Здравс… Здравствуйте… – пролепетал я. – Как вы…

Она встала, подошла ко мне и обняла.

– Вчера я провела незабываемый вечер. А ты?

Я оторопел. Мне показалось, что я ослышался.

– Разумеется, этот вечер был выше всяких похвал.

– Тогда повторим. – Женщина оторвалась от меня и направилась к столу. – Я заказала беседку в ресторане «Орлиное гнездо». Тебе там нравится?

Я поспешил заверить ее, что мечтал об этом.

Надежда обрадовалась как ребенок.

– Иди поработай. Я не хочу, чтобы о нас сплетничали.

Я вернулся на место, но работать не смог. Мысли роились в моей голове как пчелы.

Надежда не привлекала меня как женщина – ну нисколечко. Никакая косметика и никакой кутюрье не смогли бы сделать ее привлекательной. Да что там…

Меня не привлекали даже ее деньги. Мысли о сексе с такой дамой вызывали отвращение и желание убежать на край света.

И тем не менее я знал, что поеду с ней в ресторан и сделаю все, что она захочет.

Вряд ли она захочет, чтобы я на ней женился, скорее всего, она желала немного поразвлечься с красивым и умным молодым мужиком. Что ж, Грымза все получит. Можно пофлиртовать с ней, выплатить кредит и скрыться в неизвестном направлении.

Клянусь, тогда я так и думал, но Надежда, к моему удивлению, думала иначе. После ресторана она повезла меня к себе…

Меня коробило от мысли, что с ней придется делить постель – к этому все шло. Лучше бы начальница пригласила меня в кино на последний ряд: можно было запастись попкорном и целоваться через пень-колоду. Я умолял высшие силы, чтобы все закончилось так называемой светской беседой, но Грымза притянула меня к себе и принялась расстегивать мою рубашку. Я покорился участи, размышляя, что ночью все кошки серы, но вскоре убедился: это не так. Меня тошнило от отвращения, но… В ту ночь я сделал ей предложение, думая, что она откажет. У нее уже были мужчины, что называется, без кола без двора.

Однако все случилось именно как в плохом сериале. Надежда согласилась.

Когда я заикнулся, что, по сравнению с ней, просто пустое место, она закрыла мне рот рукой и проговорила:

– Ты имеешь образование. Ты умен. О тебе хорошо отзываются. Твоя жизнь сложилась так, что ты не смог заработать много денег. Но, я уверена, теперь ты это сделаешь. А еще ты чертовски красив.

Все во мне противилось этому браку. За день до свадьбы я думал послать все к черту и сбежать, но не решился.

После свадьбы я переехал в ее огромную квартиру, такую огромную, что я потерял дар речи. Она назначила меня начальником отдела, выплатила мой кредит и отправила маму в хороший санаторий на реабилитацию. Моей бывшей жене, дабы нечасто меня беспокоила, было выделено приличное содержание.

Казалось, жизнь повернулась ко мне радужной стороной, но это только казалось.

На второй день свадьбы Надежда и вытащила из футляра эту проклятую диадему – лучше бы ее никогда не было!

– Когда-то эта драгоценность принадлежала знаменитой мошеннице Марии Тарновской, – пояснила она. – Ты что-нибудь слышал о ней?

Я покачал головой:

– Нет, к сожалению. Или к счастью.

– О, это очень интересная личность. – Надежда закрыла глаза. – Она повелевала мужчинами как хотела. До сих пор никому не удалось разгадать секрет ее обаяния. Самые умные и богатые готовы были бросить к ее ногам все, и Мария этим пользовалась. Она заставляла их страховать свою жизнь в свою пользу, а потом любовники либо кончали жизнь самоубийством, либо умирали при загадочных обстоятельствах.

– Очень интересная особа. – Я присвистнул от восторга. – И как долго ей удавалось прокручивать свои делишки?

– До тысяча девятьсот седьмого года. – Жена развела руками. – Ей просто не повезло. Они с неким Прилуковым допустили много ошибок, пытаясь организовать убийство графа Комаровского. Судьи не обратили внимания на ее чары и приговорили к восьми годам.

– Не думал, что ты восхищаешься мошенницами, – проговорил я, с удивлением глядя на Надежду.

– Она необыкновенная женщина. – Супруга улыбнулась. – Кроме того, талантливая поэтесса. Игорь Северянин посвятил ей сонет. Хочешь прочитаю?

– Ты любишь стихи? – поинтересовался я саркастически. – Вот уж не думал.

Она обиженно надула губы:

– Если я владею банком, это не значит, что я не люблю поэзию. Что же касается сонета, я выучила его, когда купила диадему. Мне показалось: раз теперь у меня украшение такой необычной женщины, я должна знать о ней все.

– Что ж, почитай. – Я устроился поудобнее.

Надежда снова закрыла глаза и начала:

–  По подвигам, по рыцарским сердцам

Змея, голубка, кошечка, романтик,

Она томилась с детства. В прейскуранте

Стереотипов нет ее мечтам

Названья и цены. К ее устам

Льнут ровные «заставки». Но – отстаньте —

Вот как-то не оказалось. В бриллианте

Есть место электрическим огням.

О, внешний сверк на хрупости мизинца!

Ты не привлек властительного принца.

Поработитель медлил. И змея

В романтика и кошечку с голубкой

Вонзала жало. Расцвела преступкой.

От электрических ядов – не моя! —

Тарновская.

Надо признаться, стихотворение не произвело на меня большого впечатления. Я вообще не знал и поэтому не любил Серебряный век. Он ассоциировался у меня с картиной Малевича «Черный квадрат», которую я никак не назову шедевральной.

– Ну, как тебе? – спросила меня Надежда, и я поспешил похвалить ее чтение.

Она действительно прочитала стихотворение очень даже неплохо. Конечно, можно было добавить больше артистизма, но не всякому это дано.

– Как у тебя оказалась ее диадема? – поинтересовался я. – Она что, очень ценная?

– Стоит баснословных денег, – пояснила жена не без гордости. – Эта диадема принадлежала шотландскому королевскому роду – предкам Марии. Остается только гадать, почему она ее продала. Наверное, понадобились деньги.

Я взял сокровище в руки и принялся рассматривать, но без интереса. Женские безделушки меня никогда не волновали.

– Ты не представляешь, сколько она стоит, – с придыханием сказала Надежда и спрятала ее в футляр. – Коллекционер предлагал мне миллион долларов. Это старинное украшение знатного английского рода.

– Миллион долларов? – удивился я. – Почему бы тебе не продать ее?

– Мне она нравится, – усмехнулась женщина. – Да, просто нравится. Деньги у меня есть. Зачем же продавать?

Клянусь, я тогда ни о чем таком не подумал.

Глава 13

Киев, 1897 г.

Большой дом семьи Волоховых не привлекал внимания архитектурным стилем, скорее всего, дед Петра, богатый купец, возводя свои хоромы, вовсе не думал о каких-либо изысках. Практичный во всем, он построил удобный трехэтажный каменный особняк, доставшийся по наследству старшему внуку.

Петр так же бездумно проматывал дедовское состояние, как и его приятель Василий. Они с женой любили шумные компании, когда беспутные отпрыски богатых семей собирались вместе, формально – чтобы обсудить новый модный роман, на самом деле – чтобы напиться и испытать все возможные наслаждения благодаря наркотикам. Этот вечер не стал исключением. Тарновские немного задержались и, когда вошли в гостиную, увидели, что гости уже изрядно пьяны.

Дарья Волохова, раскрасневшаяся от выпитого вина, подскочила к чете и, взяв Марию и Василия под руки, повела к столу. Закусок почти не было, зато обилие спиртных напитков поражало и будоражило.

Не дожидаясь приглашения хозяйки, Василий налил себе полную рюмку водки и, крякнув, выпил.

Дарья извлекла из груды бутылок одну, зеленоватую и пузатую, и протянула Марии вместе с бокалом:

– Это ваш любимый абсент. Угощайтесь.

Тарновская не заставила себя упрашивать. Этот напиток всегда улучшал настроение, наполнял энергией, будоражил кровь. Она быстро опьянела и уснула на мягком диване. Кажется, кто-то пытался ее разбудить, но ему это не удалось.

Женщина проснулась, когда за окном уже брезжил рассвет, и с изумлением увидела, что лежит на диване голая. Скомканное платье валялось рядом на полу как ненужная тряпка. Рядом с ним храпел какой-то молодой человек в одних трусах. Незнакомый лысоватый господин, раскинув руки, примостился прямо на ковре, и его розовая обнаженная грудь, покрытая редкими черными волосами, будто отсвечивала в тусклых лучах солнца.

Мария приподнялась, закрываясь покрывалом. Василий, тоже полураздетый, спал в обнимку с какой-то блондинкой.

Остатки еды на столе, свидетельствовавшие об обильном застолье, вызвали тошноту. Женщину вырвало прямо на пол, и она, лихорадочно вытирая подбородок, вскочила, натягивая платье.

От резких, торопливых движений оборвались крючки и запрыгали на полу. Сорвав со стула чей-то платок, она бросилась к мужу и принялась расталкивать его:

– Васюк, просыпайся. Пойдем отсюда.

Василий открыл голубые глаза, растерянно заморгал и пробормотал:

– Я хочу спать. Оставь меня в покое.

Осознав, что наркотический сон может быть тяжелым, Мария оставила мужа в покое, как он и просил, кутаясь в платок – проклятый озноб не проходил, терзая измученное тело, – подошла к входной двери и распахнула ее.

Свежий воздух принес облегчение, и женщина, стараясь не привлекать взглядов прохожих, торопливо пошла домой.

Дома она велела служанке набрать ванну и категорически отказалась от завтрака.

Тошнота усилилась. Тарновскую снова вырвало, на этот раз желчью. Рвотные спазмы вызывало само упоминание о еде. Даже запах кофе, который сварила служанка, так, на всякий случай, заставлял ее содрогаться.

Приняв ванну, Мария легла в постель и постаралась заснуть. В голове вертелись обрывки популярных песен, руки и ноги тряслись противной мелкой дрожью.

«Надо выпить хотя бы чаю, – подумала женщина. – Может быть, мне полегчает. Это, наверное, от наркотика».

Приподнявшись, Мария хотела позвать служанку, но не смогла: ее вырвало прямо на простыни. Тарновскую охватил леденящий страх.

«Наверное, я заболела, – пронеслось в голове. – Если завтра не станет лучше, надо сходить к доктору».

Крикнув служанку и приказав поменять простыни, Тарновская переместилась в кресло и, подперев руками голову, стала смотреть в окно, на изумрудную зелень палисадника.

В тот день ей так и не удалось почувствовать себя хорошо.

Глава 14

Киев, 1897 г.

– Ну что ж, милочка. – Седоватый доктор, вечно неряшливо одетый, с крошками хлеба в густых сивых усах, улыбнулся женщине. – Поздравляю. Вы станете матерью.

Марию словно ударили током.

– Как? Какой матерью? Что вы говорите?

– Разве нужно объяснять? – удивился врач, садясь за стол и придвигая к себе чистый лист бумаги. – Вы беременны, милочка. Представляю, как обрадуется Василий Васильевич.

Мария провела рукой по покрасневшему лицу:

– Он не обрадуется. – Она покачала головой. – Мы слишком молоды, чтобы иметь ребенка. – Тарновская вдруг опустилась на колени и застучала кулачками по его ногам: – Доктор, я должна избавиться от него. И чем скорее, тем лучше.

Жилистая, в старческих пятнах рука врача потянулась к стакану с холодным чаем.

– Милочка, я не ослышался?

– Нет, не ослышались. – Мария вздохнула и дернулась. – Мне не нужен ребенок. Вы должны нам помочь.

Врач сделал глоток и так резко поставил стакан на стол, что желтоватая жидкость выплеснулась на бумаги. Он поморщился и вытер пятно несвежим платком.

– Такое бывает, милочка. Многие женщины не осознают радость материнства, пока не родят. Как вы знаете, аборты запрещены. Но если бы их и разрешили, я все равно не стал бы делать. Это противоестественно. Кроме того, я верующий человек и никогда не совершу ничего такого, что было бы не угодно Богу.

Мария тяжело поднялась и погладила его нервно вздрагивавшее плечо:

– А если я заплачу вам?

Он грустно усмехнулся:

– Это ничего не изменит. Мой вам совет – идите домой и расскажите обо всем мужу. Уверен, Василий Васильевич обрадуется наследнику.

Тарновская нервно хрустнула пальцами:

– Доктор, а если женщине нельзя рожать по медицинским показаниям?

Врач прищурился:

– Но, как известно, вы не страдаете тяжелыми заболеваниями? Сердечко у вас здоровое.

Мария усмехнулась:

– Разве только в этом дело? Что вы скажете, если узнаете, что будущая мать принимает наркотики?

Мужчина растерянно провел рукой по седым волосам:

– Вы принимаете наркотики? Но какие?

Она придвинулась к нему:

– Могу ли я надеяться, что это останется между нами?

Он закивал как китайский болванчик:

– Конечно. Но, поймите, я должен знать…

– А зачем вам это знать? – усмехнулась женщина. – Достаточно моего признания. Так да или нет?

Врач покраснел, потом побледнел:

– Если вы опять намекаете… Я опять вам отвечу «нет». Разве вы не знаете, что аборт приравнивается к умышленному детоубийству, а наказанию подвергаются как врач, так и женщина? Меня сошлют в Сибирь, возможно на десять лет, вас отправят в исправительное учреждение на шесть.

Она дотронулась до его плеча:

– Если узнают, правда?

От ее прикосновения доктор дернулся, как от укуса ядовитого насекомого, и вскочил в негодовании:

– Нет, нет и нет! Если хотите, поищите кого-нибудь другого. А сейчас, – он кивнул на дверь, – прошу прощения. Меня ждут больные.

Мария гордо вскинула голову:

– Как хотите… Учтите, доктор, если вы кому-нибудь расскажете о нашем разговоре. – Ее голубые глаза недобро блеснули.

Мужчине стало не по себе, и он замахал руками:

– Я никому ничего не скажу, а вы идите и подумайте. Я надеюсь, что вы примете единственно правильное решение.

Тарновская вышла, громко хлопнув дверью. На ее губах играла улыбка, но в душе скребли кошки. Она мучительно искала выход из сложившейся ситуации и, к сожалению, не находила. Ребенок не должен был появляться на свет ни в коем случае. Ей одной не под силу решить такую задачу. Может быть, Василий что-нибудь придумает?

Выйдя на улицу, она наняла экипаж и поехала домой.

* * *

На удивление Марии, Василий выслушал ее совершенно спокойно. Он нежно обнял жену и прижал к широкой груди.

– Мои родители будут рады наследнику, Мара. Ты родишь этого ребенка.

Женщина жалобно посмотрела на мужа:

– Но, Васюк, что, если он родится больным? Я, конечно, была полной дурой, когда после первого укола морфином продолжила колоться. Но я даже не подумала о том, что могу забеременеть. Прости меня, пожалуйста.

Василий улыбнулся:

– Наверное, мы еще очень молоды, Мара. Молоды и беспечны. Ребенок заставит нас о многом задуматься и серьезнее относиться к жизни. – Он цокнул языком: – А как обрадуется бабушка!

Мария почувствовала, как увлажнились глаза. Как она любила Василия в ту минуту, как радовалась, что именно он стал ее супругом!

– Да, у нас все будет хорошо, – пробормотала женщина, не в силах оторваться от теплой груди. – Я была глупышкой, когда усомнилась в этом.

Глава 15

Приморск, наши дни

Да, жизнь повернулась ко мне радужной стороной, только вот мое настроение вовсе не было радужным.

Через неделю я завыл. Тем, кто назовет меня дураком и скажет, что ради больших денег все можно вытерпеть, я расхохочусь в лицо. Трудно спать с женщиной, если ты не чувствуешь к ней любви. Если ты вообще к ней ничего не чувствуешь, и к тому же она страшна как смертный грех.

Пословица про кошек соврала, не все они, к сожалению, серы ночью.

Через неделю Надежда стала меня раздражать. Я придумывал различные отговорки, чтобы не ложиться с ней в постель, и она верила и не верила.

Я злился на нее, на себя и на судьбу. Казалось, жизнь сделала меня товаром, который купили за хорошие деньги, и я хотел отомстить ей за это. Жизни то есть.

Поэтому, когда Надежда отправила меня в командировку, я отключил телефон, зашел в дешевый бар и снял самую грязную проститутку, чтобы бросить вызов проклятой жизни и жене, олицетворявшей эту проклятую жизнь.

Однако мой поступок не принес облегчения.

Я возвратился к Надежде и стал исполнять супружеский долг, передергиваясь от отвращения и стараясь не выказать своего отношения к Грымзе.

Говорят, что женщины очень хорошо чувствуют, когда становятся безразличными мужу. Вероятно, Надежда что-то почувствовала, потому что принялась следить за мной. Если я не был на работе, она звонила мне через каждые десять минут, требуя полного отчета, где я и что делаю. В конце концов, я ее возненавидел так, что готов был убить.

Однажды после работы, выскользнув из здания банка раньше жены, я выключил телефон и зашел в кафе. Официант принес мне бутылку водки без закуски, и, пропустив стакан, я принялся думать, как быть дальше. Жена стала мне настолько противна, что притворяться было самой настоящей пыткой.

Развод тоже не входил в мои планы. Надежда была мстительной и могла сделать меня изгоем. Ни один приличный банк никогда бы не взял меня на работу.

После первого стакана по жилам разлилось тепло, и мысли запрыгали как скакуны, подсказав неожиданный выход. Нужно завести любовницу, довольно привлекательную девушку, чтобы она вносила радость в мою нелегкую жизнь. Конечно, скрываться от Надежды – дело нелегкое, но можно постараться.

В тот вечер я явился домой в приподнятом настроении.

Надежда, заметив, что я пьяный, сделала пару замечаний, но не слишком усердствовала. До меня вдруг дошло, что жена боится потерять меня.

– Да не кипятись ты, – сказал я ей примирительно. – Мужчине иногда нужно расслабиться. Не могу же я все время бегать как привязанный.

Она быстро сдалась:

– Ну хорошо. Только зачем ты выключил телефон?

– Ты не дала бы мне посидеть в одиночестве, – заметил я. – А теперь, извини, я хочу спать.

Мысль о том, что придется делить с ней ложе, приводила в бешенство.

Она опустила руки:

– Я думала…

– Я тоже иногда думаю. – Подмигнув ей, я прошествовал в спальню и упал на широкую супружескую кровать не раздеваясь. Через две минуты я уже храпел.

Глава 16

Киев, 1897 г.

Узнав о своей беременности, Мария больше не колола морфин, несмотря на заверения Дарьи, что он совершенно безопасен для будущего ребенка.

Тарновская попробовала отказаться от кокаина и абсента, но это у нее почти не получилось. Иногда ей удавалось заставить себя не вдыхать белый едкий порошок и не опрокидывать рюмку спиртного, но это бывало редко. Беременность не сделала ее домоседкой, и она по-прежнему развлекалась в ресторанах со своим мужем.

Однажды, после вальсирования с одним из дворянских отпрысков, она почувствовала себя плохо. Тягучая боль внизу живота заставила ее переломиться пополам и застонать.

Опираясь на руку кавалера, Мария подошла к столику и прошептала Василию:

– Кажется, я рожаю.

Супруг растерянно заморгал: он понятия не имел, что нужно делать в таких случаях.

– Я позову официанта.

Мария вскрикнула от раздирающей боли:

– Идиот! Мне нужно врача!

Васюк вытащил золотые часы на толстой цепи и посмотрел на циферблат:

– Час ночи, Мара. Тебя не примет ни один врач.

Его спокойствие и бездействие бесили, и она чуть не отвесила ему пощечину.

– Тогда нанимай экипаж и вези в больницу.

Василий посмотрел по сторонам, словно собираясь остановить экипаж в зале ресторана, и хрустнул пальцами. Новость будто парализовала его, лишила способности двигаться.

Мария, положив голову на уставленный тарелками стол, громко стонала, уже никого не стесняясь.

Дарья подбежала к подруге:

– Что? Началось? Не бойся, все будет хорошо.

Тарновская обеими руками стискивала живот, как будто собираясь помешать ребенку появиться на свет.

– Мне кажется, я рожу здесь и сейчас.

Какая-то жидкость потекла по ее ногам, образовав темную лужицу на паркете.

Дарья приложила палец к губам:

– Боже мой! Потерпи, я сейчас.

Оттолкнув Васюка, по-прежнему находившегося в ступоре, она бросилась к управляющему с криком:

– Моя подруга рожает!

Управляющий, степенный господин в светлом костюме и очках в золотой оправе, удивленно посмотрел на молодую женщину:

– Кто рожает?

– Мария Тарновская. – Губы Волоховой тряслись. – Нужно срочно что-то делать!

– Ведите ее в мой кабинет, – распорядился мужчина. – А я найму экипаж. Ее нужно к врачу.

Васюк и Дарья схватили роженицу под руки и поволокли в кабинет управляющего. Она уже не стонала, а кричала: внутренности раздирала острая боль.

В кабинете женщина легла на диван с кожаной черной обивкой.

– Прикажите официантам, чтобы принесли чистые полотенца и нагрели воды! – приказала Дарья, гладя горячий потный лоб подруги. – Мы можем не довезти ее.

Управляющий затряс головой:

– Вы хотите сказать, что она будет рожать здесь?

– Именно это я и хочу сказать, – буркнула Дарья, помогая Тарновской, почти потерявшей сознание от боли, снять чулки. – И наша с вами задача – помочь ей.

– Но я никогда… – начал было мужчина, но осекся, посмотрев в холодные глаза Дарьи. – Хорошо, сейчас все сделают.

Волохова наклонилась над Марией:

– Потерпи немного, дорогая. Когда принесут чистые полотенца, начинай тужиться. Тужься как можно сильнее!

Мария не могла открыть глаза. Кроме боли, ее охватил леденящий страх за себя, не за ребенка. Здесь, в кабинете, она могла истечь кровью…

Бледный молодой официант принес горячую воду и чистые полотенца.

Дарья ловко застелила диван и крикнула в ухо Марии:

– Тужься что есть силы!

Тарновская закрыла глаза, зажмурилась и выполнила просьбу подруги. Острая боль продолжала раздирать внутренности.

Волохова, вытирая капли пота чистым полотенцем, склонилась над роженицей:

– Давай, дорогая. Осталось немного. Ну!

Мария снова зажмурилась. Что-то будто выскользнуло из ее чрева, и раздался писк, словно где-то плакал котенок.

Она открыла глаза. Дарья держала на руках какой-то красный сморщенный комочек:

– Сын у вас с Василием! Мальчик!

Мария вздохнула и улыбнулась. Супруг, которому Волохова разрешила зайти в кабинет, вытирал ей лицо влажным платком:

– Слава Господу! Все хорошо закончилось!

– Как назовете мальца? – деловито осведомилась Дарья.

– У нас в роду Тарновских все Василии, – отозвался молодой отец, пунцовый от гордости. – Этот герой тоже будет Василием.

Мария ничего не ответила. Сейчас ей было все равно, как ее супруг решит назвать ребенка. Главное – она выдержала, справилась.

Молодая женщина впала в забытье, слышала, но почти не понимала, о чем говорят Дарья и Василий.

– Кровотечение у нее, – шептала Волохова. – Врача нужно, и как можно скорее.

Тарновский забегал по кабинету, как потерявшая след собачонка.

Когда привезли доктора, Мария, будто во сне, услышала его глуховатый голос:

– Организм молодой, сильный, – убеждал супруга пожилой врач. – Все будет хорошо, поверьте мне.

Тарновская попыталась улыбнуться и потеряла сознание.

Глава 17

Киев, 1898 г.

– Я говорила вам, Зиночка, что Танюшу следовало сегодня пораньше уложить спать. – Мария, оторвавшись от чтения модного романа, напутствовала молоденькую гувернантку. – Васеньку желательно одеть потеплее, когда поведете его в сад. Сегодня на улице довольно прохладно. Эти ясные майские дни такие коварные.

Высокая стройная Зиночка, лицо которой с правильными и одухотворенными чертами лица чем-то напоминало картины Боттичелли, слушала ее с вниманием, наклоняя голову в знак согласия.

Тарновская, глядя на красивую девушку, с удовольствием сыпала приказаниями, думая о том, как плохо родиться в бедной, пусть и благородной семье. Отец этой самой Зиночки, несмотря на дворянское происхождение, служил простым чиновником. Девушка окончила пансион благородных девиц и смогла устроиться разве что гувернанткой в богатую семью. Когда-то Мария избежала ее участи – Василий подвернулся как нельзя кстати. И вот теперь она не домашняя учительница, а солидная богатая дама с двумя детьми (дочь Татьяна родилась через год после Василия) и фамилией, известной всему Киеву.

– Слушаюсь, Мария Николаевна. – Зиночка сделала реверанс и поторопилась в детскую.

У выхода она почти столкнулась с бледным Василием, который, впрочем, не без восхищения проводил ее глазами. Это не осталось незамеченным.

– Я давно знаю, что эта девушка пришлась тебе по нраву. – Тарновская положила книгу на стол и весело улыбнулась. – Что ж, одобряю твой вкус. Она прехорошенькая.

Супруг скривился:

– Может быть, она и хорошенькая, как ты изволила выразиться, но скоро ей придется отказать от дома. Тебе известно, что со смертью моей бабушки наши доходы значительно упали. Бабушка не зря считала, что мой папа не способен вести дела. И вот результат. Он почти разорен.

Мария растерянно заморгала:

– Разорен? Что ты такое говоришь? Наверняка это временные трудности. Ты же, как всегда, паникуешь без всякой причины.

– Без всякой? – Василий побагровел. – Тогда прочти это. – Он бросил на стол распечатанное письмо.

Женщина аккуратно взяла его и раскрыла. Размашистый, небрежный почерк свекра она узнала сразу.

Василий Тарновский-старший писал, что после смерти Людмилы Николаевны ему так и не удалось наладить дела в имениях. Ситуацию осложняло и увольнение многих ценных работников, которые не захотели подчиняться другому хозяину.

«К сожалению, сын мой, тебе придется поработать, если ты хочешь продолжать такую же роскошную жизнь, – при чтении этой фразы Мария поморщилась. – А если нет, придется туже затянуть пояса. Я думал, что оставлю вам с Петром и Софией приличное наследство, но… Буду стараться, чтобы вы не получили гроши, которые при разделе имущества станут лишь каплей в море».

Тарновская бросила письмо на стол и поджала губы.

– Твоей сестре Софии нужно приданое, это понятно. Но меня бесит, что твой никчемный братец тоже претендует на наследство. – Она отвернулась к окну.

Василий удивленно поднял темные брови.

– Что ж тут странного, Мара? Он такой же сын своего отца, как и я. Хочешь не хочешь – придется делиться.

Супруга так сжала кулачки, что хрустнули пальцы.

– Твоя любимая бабушка почему-то не сделала тебя единственным наследником, – буркнула она.

– А как бы она это сделала? – изумился Тарновский и посмотрел на часы. Этот разговор начинал его тяготить. – Мне пора, дорогая. Я обещал сегодня встретиться с одним человеком.

– Догадываюсь, что это за человек. – Мария подняла глаза на мужа. – Думаешь, мне ничего не известно о твоих похождениях? Как только я забеременела Танюшей, ты пустился во все тяжкие.

Он равнодушно пожал плечами:

– Думай, как тебе хочется. В конце концов, Мара, ты становишься невыносимой.

Не попрощавшись с женой, он вышел из комнаты, и Мария дала волю гневу. Она дернула бархатную малиновую скатерть, и со стола полетели фарфоровые блюдца и чашки.

Тарновская с каким-то наслаждением смотрела, как они разлетались на мелкие кусочки, лишь коснувшись пола, и думала, что это напоминает ее семейную жизнь.

Она слышала пословицу про разбитую чашку, которую уже не склеишь. Как же верно сказано, как верно! Ее отношения с мужем никогда не станут прежними.

Легкомыслие Василия, привычка не думать о завтрашнем дне сейчас проявлялись в полной мере. Они были на грани разорения, а он бежал к очередной любовнице, нисколько не беспокоясь о том, что, может быть, завтра его детям будет нечего есть.

Черт возьми, а ее родители оказались правы, так и не захотев распахнуть объятия беспутному зятю.

Вспомнив о матери, Мария встала и подошла к туалетному столику, на котором в футляре покоилась диадема. Тонкими пальчиками она откинула крышку, достала украшение и примерила. В солнечном свете бриллианты заиграли, их отблески рассыпались по комнате разноцветной мозаикой, и Тарновская, взглянув на себя в зеркало, с изумлением увидела не замученную женщину, мать двоих маленьких детей, а высокую рыжеволосую красавицу, которой так восхищались мужчины.

Она чуть приоткрыла полные губы, словно призывая невидимого кавалера поцеловать их, и топнула ногой.

Решение вопроса о наследстве так неожиданно пришло в голову, что она вздрогнула, вздрогнула от внезапности, а не от осознания того, что собиралась сделать.

Последствия ее нисколько не пугали. Мария помнила: для достижения цели хороши все средства.

Глава 18

Приморск, наши дни

Вечернее времяпрепровождение в баре мне безумно понравилось. Я отыскал то, что требовалось моей измученной душе, и стал ходить туда каждый день, возвращался выпившим и избегал супружеской близости.

Дней через пять Надежда пригласила меня в кабинет и предложила сесть.

Это меня удивило. Со дня нашей женитьбы она обходилась без церемоний.

– Что случилось, любимая?

Супруга сцепила руки:

– Максим, скажи мне правду, ты женился на моих деньгах? Все слова о большой любви были ложью?

Я открыл рот.

– Да как ты могла…

– Замолчи. – Надежда подошла к окну. Голос ее срывался: – Думаешь, это не видно? Ты испортил мне медовый месяц, если его так можно назвать. Я вчера долго думала и пришла к выводу: нам нужно развестись.

Я похолодел:

– Ты… Ты серьезно?

Она хрустнула пальцами:

– Да, я серьезно. Тебя, как и других, привлекли мои деньги. Но я же не виновата, что мой отец оставил мне такое наследство. А предложение руки и сердца ты делал по собственной воле – никто тебя не насиловал. Если я тебе противна, если ты разочаровался и не в силах сносить мое присутствие, – она взяла мобильный и отвернулась к стене, чтобы я не видел ее покрасневших глаз, – это мы исправим. Я звоню своему адвокату. В нашем браке есть хоть что-то хорошее – ты не претендуешь и на толику моего имущества.

Передо мной, как перед смертью, промелькнула моя прежняя жизнь: нищета, кредит, попытки выкроить копейки на текущие расходы, больная мать.

После развода все это снова упадет на мою шею, включая увольнение с работы и бесконечные скитания в ее поисках. А уж Надежда постарается, чтобы я никогда ничего не нашел. Во всяком случае, в нашем городе.

– Объясни, почему ты разозлилась? – Мне претила мысль, что нужно перед ней унижаться. – Потому что я устал и решил расслабиться в одиночестве? Но если тебе это не понравилось, нужно было сказать.

Она покачала головой:

– Дело не в этом, дело в тебе, Максим. Я не привлекаю тебя как женщина, раздражаю. Меня не устраивает такой брак. Я не затем выходила замуж, чтобы чувствовать себя одинокой и нежеланной. Давай поскорее покончим с этим.

Я рванулся к ней и вырвал телефон из ее холодных рук:

– Ты говоришь чушь. Я женился не на твоих деньгах, а на тебе, и я люблю тебя. Мужчине нужно иногда расслабиться. Но если тебя это так задело… Больше такое не повторится.

Говоря эти слова, я ненавидел сам себя. Гораздо честнее было получить развод и вернуться в съемную квартиру, пусть и маленькую. Но я смалодушничал. Надежда взяла на себя все мои проблемы, и возвращаться к ним не хотелось.

Я заключил ее в объятия и, преодолевая злость и отвращение, принялся целовать. К моему удивлению, Надежда быстро сдалась. Как же она устала быть без мужчины!

– Ладно, Максим. – Она отстранила меня и подошла к окну, задумчиво разглядывая улицу. – Я прощаю тебя, потому что люблю. Но если ты меня обманываешь, пожалеешь. Я уничтожу тебя, слышишь?

Я заверил ее, что не глухой. В тот вечер пришлось изображать страстного любовника, и я возненавидел ее еще больше. Мне казалось: если бы кто-то вложил в мою руку пистолет, я бы ее убил.

Глава 19

Имение Тарновских, 1899 г.

Мария сидела за накрытым столом и с неудовольствием слушала причитания свекра и свекрови. Они наперебой жаловались на неурожаи в имениях, на кризис, на нехватку рабочей силы.

Молодая женщина смотрела на их озабоченные, осунувшиеся лица, с сочувствием кивала и думала о том, что ей нисколько не жаль незадачливых родственников. Она любила сильных. А свекор и свекровь оказались слабыми и никчемными. Подумать только – все держалось на пожилой Людмиле Николаевне. Стоило ей умереть, и пожалуйста – почти полное разорение.

– Два имения заложены и перезаложены, – пояснял Василий-старший. – И что с того? Они почти не приносят денег. Крестьяне не хотят работать. Все эти модные революционные веяния совсем вскружили им голову.

– А что вы делаете, чтобы повысить производительность их труда? – вдруг резко спросила Мария. – Даже мне известно, что сейчас много новой техники. Вы что-нибудь приобрели?

– А на какие деньги я это куплю? – в тон ей ответил Тарновский-старший. – Если вы такая умная, почему бы вам самой не попробовать управлять имением?

– Меня этому не учили, – усмехнулась невестка. – К тому же я воспитываю ваших внуков. А это тоже нелегкое дело.

– Тогда нечего бросаться в меня своими глупыми репликами, – парировал Василий и погладил тараканьи усики. – Или предложите что-нибудь стоящее, или помолчите.

Мария почувствовала, как от гнева запылали щеки. Она прижала руки к горячему лицу и прошептала:

– Боже, как жарко! И какие все глупые!

Гимназист последнего класса Петр Тарновский, брат Василия, сидевший слева от молодой женщины, наклонился к ней и выдохнул в ухо:

– Если отец вас услышит, ему это не понравится.

Мария едва улыбнулась:

– Петр, если вас не затруднит, пройдитесь со мной по аллее. Мне нужно подышать свежим воздухом, в противном случае я упаду в обморок.

– Почту за честь. – Стройный, темноволосый, он поднялся и протянул ей руку: – Прошу. Папа, мама, мы немного пройдемся. Василий, ты не возражаешь, что я на время украду твою прекрасную жену?

Брат пожал плечами, и на его лице появилось выражение скуки:

– Сделай одолжение.

Мария взяла Петра под руку, и они вышли из дома и направились к аллее. Моросил мелкий дождик, но оба не обращали на него внимания.

Марии стало легче. Капли дождя словно затушили костер в ее душе.

– Я жалею, что так разговаривала с вашим отцом, – начала она. – Он переживает, а я подлила масла в огонь.

Петр вздохнул и дотронулся до румяной розовой щеки.

– Бабушка предупреждала отца, что он разорится после ее смерти, – проговорил он грустно. – Она хотела, чтобы папа поучился у нее управлению, но у отца все не доходили руки. Знаете, когда есть деньги и они не кончаются, не думаешь о печальном. А теперь отец оставляет нас без наследства. Мама вчера призналась мне, что положение очень серьезное.

Мария вскинула голову:

– И вы тоже не знаете, как не допустить разорения?

Он покачал головой:

– Нет, не знаю. К сожалению, папа не учил меня управлять имением, зато хотел получить от меня деньги другим способом – женив на богатой девушке.

Женщина улыбнулась:

– И на ком же, если не секрет?

– Какой же тут секрет! – рассмеялся Петр и пригладил темные волосы, которые, как у мальчишки-озорника, топорщились в разные стороны. – Это Наденька Болховитова, наша соседка.

Мария скорчила смешную гримаску:

– Полненькая? Да бросьте, вы намного интереснее ее… Мне кажется, она не стоит и вашего мизинца.

Он развел руками:

– Чувствую, мне придется жениться, чтобы спасти семью.

Мария поднесла руку ко лбу:

– Боже мой! Бедный вы, бедный. И какой благородный. Я просто без ума от вас. Ну почему я встретила сначала старшего, а потом младшего брата? В противном случае я обязательно вышла бы за вас. – Она прижалась к нему и прошептала: – Мне холодно.

Он взял ее маленькие руки в свои.

– Действительно, холодные. Может быть, вернемся?

Мария улыбнулась:

– Давайте еще погуляем. Дождик не помеха. Он теплый, уютный и ласковый. – Она немного помолчала и добавила: – Как вы. А еще вы очень умный, Петя. Правда, вам никогда никто не говорил такие слова? Даже ваша обожаемая Наденька…

Петр вздрогнул и посмотрел ей в глаза. Она почувствовала, как молодой человек заволновался, затрепетал, и не удивилась. Не было еще ни одного мужчины, который остался бы равнодушным к ее чарам. А этот желторотый юнец не ведал, что такое любовь настоящей женщины. Он вообще не знал любви.

Она еще сильнее прижалась к нему горячим, страстным, жаждущим телом, и Петр, ничего не сказав, потянул ее в конец парка, к пруду с множеством укромных уголков.

Глава 20

Приморск, наши дни

Неделю я вел себя как примерный ребенок, который боялся огорчить мамочку: с работы мы ехали вместе, я приносил ей чай и нес на руках в спальню.

Через неделю я почувствовал, что больше не могу. Я нуждался в отдыхе и раздумывал, как его получить.

Разгребая документы, я подумал о том, что вполне могу выбить себе командировку: следовало проверить один филиал.

Я уведомил об этом Надежду, и, на мое удивление, она согласилась.

– Поезжай, дорогой. По дороге зайди в какой-нибудь хороший ресторан и расслабься. Ты так много работал в последние дни. Только, умоляю, не садись за руль пьяным.

Филиал находился в двухстах километрах от Приморска, и при желании я вполне мог вернуться к вечеру, но это не входило в мои планы.

Закончив проверку, я специально дотянул до темноты, потом позвонил Надежде и заверил ее, что было очень много работы и я безумно устал.

– Дорогая, сегодня я не вернусь. – Я старался говорить как можно грустнее. – Очень устал, немного выпил и теперь боюсь садиться за руль. Ты не будешь против, если я переночую в Белогорске?

Она замолчала, и я запаниковал:

– Но если ты хочешь, я выпью чашку кофе и помчусь к тебе. Скажи своим знакомым гаишникам, чтобы не останавливали меня.

– Нет, нет. – Все-таки Надежда меня любила и не хотела потерять. – Мало ли что может произойти в дороге! Сними номер в каком-нибудь хорошем отеле и отдыхай. Вернешься завтра.

– Я целую тебя, родная. – Нажав кнопку отбоя, я пустился в пляс.

Отыскать отель не составило труда, я выбрал очень маленький и неприметный, чтобы не привлекать внимания.

Немного повалявшись в постели, я принял душ и отправился в ресторанчик, который приглядел еще днем.

Здесь было довольно уютно. На веранде, любуясь вечерним июньским небом с яркими чистыми звездами, сидели хорошо одетые мужчины и женщины и пили вино, коньяк и другие горячительные напитки.

Она пила молоко – и это сразу бросалось в глаза. В таких заведениях, будь они мегаприличными, женщины, пьющие молоко, – большая редкость.

Я еще не разглядел ее, но подошел к ее столику, будто подгоняемый дудочкой Крысолова.

– У вас свободно?

Она подняла на меня глаза.

Боже мой, что это были за глаза! Черные-черные, как июньское небо. В сочетании с натуральными блондинистыми волосами они смотрелись очень эффектно. Прибавьте к этому лицо с мраморной кожей и тонкими чертами, соболиные брови, также необычно сочетавшиеся с белыми волосами, – и вы получите портрет прекрасной незнакомки.

Она помедлила, прежде чем ответить, но я решил, что, если она откажет, я просто уйду из этого ресторана.

– Садитесь. – Ее голос был серебристым, как журчание ручья.

Во всяком случае, тогда мне так показалось.

Официант принес бутылку виски и стакан. Я придвинул к себе стакан и откупорил бутылку.

– Может быть, составите мне компанию? Согласитесь, молоко – это неподходящий напиток для вечернего времени.

Женщина – на вид ей было лет двадцать шесть – пожала плечами:

– Кому как. Я к этому привыкла.

Я отправил к ней меню одним щелчком:

– Выберите любой коктейль и самый вкусный десерт.

Она покачала головой:

– Спасибо. Десерт – пожалуй. Я и сама хотела это сделать. Но не спиртное.

– Как хотите. – Мы сделали официанту еще один заказ, и он удалился с понимающим видом.

– Вы здесь живете? – Мне вдруг захотелось узнать о ней все.

– Нет, я из другого города, – она вдруг улыбнулась, – приехала сюда по делам.

– По каким, если не секрет? – Я глотнул виски, почувствовал их воздействие и стал необычно смелым. – Не хочу показаться бестактным, но я тоже здесь по делам.

– Зачем вам это знать? – Девушка поставила стакан с молоком на стол и выпрямилась. – В женщине должна быть загадка. Не спрашивайте у меня даже мое имя.

– Отчего же?

Она посерьезнела:

– Я уже объяснила.

Мне показалось, что сейчас прекрасная незнакомка встанет и уйдет, и я поспешил на попятную.

– Ну хорошо, желаете сохранить инкогнито – валяйте.

Официант принес десерт, я добавил себе виски, и язык у меня совсем развязался. Неожиданно я почувствовал в этой девушке родственную душу и стал рассказывать обо всем: о сыне, бывшей жене, неудачной женитьбе, желании и невозможности расстаться с Надеждой.

Она слушала очень внимательно, не перебивала, потом начала говорить о себе.

Я узнал, что девушка приехала из маленького сибирского городка, чтобы жить поближе к морю. На родине у нее остались мать и маленький брат, нуждавшиеся в ее помощи.

Мы проговорили до закрытия ресторана, я вызвался проводить, но она остановила меня:

– Нет, это лишнее. Я верю в судьбу. Если нам суждено встретиться, это произойдет и без нашего желания. – Незнакомка коснулась меня на прощанье рукой, и мое разгоряченное тело будто прошибло электрическим током.

Я провожал ее глазами, восхищался ее стройной, подтянутой фигурой – и хотел ее до безумия, однако бежать следом не решался. Она создала атмосферу очарования, загадочности, мечты – и разрушать ее из-за плотских желаний не хотелось.

В ту ночь я спал один, хотя это и не входило в мои планы.

Позднее я понял, что она сразу вошла в мои плоть и кровь. Мне не хотелось других женщин.

Глава 21

Киев. 1898 г.

Мария стояла у окна и с улыбкой слушала Василия. Впервые она видела мужа в праведном гневе, и это скорее смешило, чем пугало. Это ничтожество, по ее мнению, не было способно ни на что, даже устроить настоящий скандал.

– Вы меня постоянно компрометируете. – Тарновский, в минуты гнева переходя на «вы», брызгал слюной и размахивал руками, напоминая ветряную мельницу – впрочем, очень жалкую. – То вас видели раскатывающую в экипаже с Волынским, то вы сидели в ресторане с Анненковым. Объясните мне, пожалуйста, такое поведение.

Он подошел к ней и застыл как изваяние.

Она медленно повернулась к мужу и потянулась, как сытая кошка.

– Странно, что никто не застал меня в постели с очередным любовником, – проговорила Мария, – а именно этим заканчивались мои свидания.

Василий побагровел, затрясся, словно в лихорадке.

– И вы так спокойно говорите мне об этом?

Она дернула плечиком:

– А если я скажу взволнованно, что-то изменится?

Муж замахнулся, будто собираясь ее ударить, но под ее взглядом опустил руку:

– Дрянь! Какая же ты дрянь!

– Странно, что об этом говоришь мне ты. – Мария подошла к креслу и облокотилась на него. – Наверняка у меня меньше любовников, чем у тебя любовниц, гораздо меньше. Слышишь? Разве ты не первый подал мне пример, как можно иногда развлечься, имея законного супруга?

– Я мужчина. – Его голос дрогнул.

Тарновская выпрямилась:

– Это тебе так кажется.

Она бесила его до тошноты, но Василий, как ни странно, ненавидел и восхищался женой одновременно. Мара, его Мара никогда не теряла присутствия духа и ни черта не боялась. Это возбуждало в нем страстное желание.

– Мария, – он сжал ее локоть, и женщина поморщилась, – зачем ты вскружила голову моему брату? Он избегает встреч с девушкой, на которой мы хотели его женить, чтобы поправить дела, он похудел, побледнел, сошел с лица. С твоей стороны глупо было ему что-то обещать. Или ты собралась развестись со мной, чтобы выйти за него? Помилуй, Петя еще гимназист.

Она не изменилась в лице, лишь величественно, как королева, покачала головой:

– А вот эта связь не более чем гнусные инсинуации. Петя ребенок, и с моей стороны и вправду было бы глупо соблазнять его. – Женщина взяла веер со столика и царственно взмахнула им. – Мальчику нравится разговаривать со мной. Он не знает жизни, и я с удовольствием раскрываю перед ним ее разные стороны.

Василий прищурился:

– Интересно, какие?

Мария усмехнулась:

– Пусть это останется нашим маленьким секретом. Хотя какие тут секреты… Мы говорим о музыке, о литературе, читаем стихи. Тебе этого не понять.

– Где уж, – в тон ей ответил Василий и повернулся к двери. – Впрочем, мне пора.

– Но ты только пришел… – Женщина удивленно посмотрела на него и моргнула. – Куда же ты идешь?

Он взял трость, которую небрежно прислонил к столу:

– Какая тебе разница! В современном браке ценится прежде всего свобода, и ты это знаешь не хуже меня. – Василий повернулся, щелкнул каблуками и вышел.

Мария с грустью посмотрела на недочитанный роман, подумав о том, что ей никогда не хватало терпения написать что-нибудь серьезное, и крикнула:

– Зиночка!

Симпатичная гувернантка впорхнула в комнату как легкая птичка.

– Я слушаю вас.

Женщина встала:

– Мне нужно оставить детей до вечера. Василий Васильевич тоже задержится. Пожалуйста, вовремя их уложите.

Она поднялась в спальню, где находился шкаф с нарядами, и выбрала красивое белое платье с кружевами. Оно необыкновенно шло к ее золотистым волосам и голубым глазам. Впрочем, ей шло все. Густые волосы Мария забрала в высокую прическу и принялась придирчиво рассматривать свое отражение.

Красивое лицо с тонким носом, пухлыми губами и подковками бровей, оказывающее магическое действие на мужчин, приняло довольное выражение. Годы не брали ее, дурные привычки не оставляли отпечатков на коже: она оставалась молодой и свежей, как роза.

Мария с улыбкой вспомнила, как Валерий Брюсов, увидев ее однажды в Петербурге, выразил свое восхищение ее привлекательностью и настойчиво предлагал встретиться, но она отказала: взбалмошный поэт ей совсем не нравился.

Тем не менее Тарновская не сомневалась, что известный символист посвятит ей стихи и в один прекрасный день преподнесет их, вызвав зависть ее подруг.

Впрочем, какие подруги… С ними было хорошо погулять, насладиться клубникой в эфире, выпить рюмочку любимого абсента… Но они ни черта не понимали в литературе и поэтому порой раздражали.

Мария вздохнула – не всем же быть такими возвышенными, как она, – напоследок окинула себя критическим взглядом и, надев шляпку, вышла из комнаты. На углу улицы, поймав экипаж, она попросила отвезти ее в дорогую гостиницу в центре Киева.

Глава 22

Киев, 1898 г.

Они лежали в постели, тесно прижавшись друг к другу, Петр гладил шелковистую кожу ее бедра и шептал:

– Я люблю тебя, Мария! Боже, как я тебя люблю!

Она повернулась к нему и обдала горячим дыханием:

– Я тоже люблю тебя, Петр. Люблю за твою мальчишескую улыбку и римский нос. Ты знал, что у тебя римский нос? Видишь, тебе никогда никто об этом не говорил, потому что не любил, как я.

Он приподнялся на локте, думая о том, что эта женщина показала ему мир любви, настоящей любви, о которой он мечтал еще в отрочестве.

– Но если мы оба не можем жить друг без друга, почему бы не быть вместе? Я свободен. Ты тоже можешь стать свободной, если все расскажешь Василию. Я понимаю: подло уводить жену у брата. Но еще подлее обманывать, встречаться вот так.

Женщина еще крепче обняла его:

– Петя, пойми, этого нельзя делать. Он убьет тебя, когда обо всем узнает. Ты знаешь, насколько он вспыльчивый. Вася тут же вызовет тебя на дуэль…

– И пусть! – с жаром ответил юноша. – Все решит поединок.

Она погладила его темные волосы:

– Ты собираешься драться с родным братом? Это грешно, Петя.

Он махнул рукой и выдохнул с мальчишеским пылом:

– Пусть грешно. Если это единственный путь быть с тобой, я его принимаю.

– А если он убьет тебя? – Мария хрустнула пальцами и скривилась, будто от боли. – Ты подумал, что будет со мной? Я этого не переживу.

Петр поджал губы и выдавил:

– Что же делать?

– Нужно, чтобы на тебя не упала тень подозрения. – Женщина запустила руку в густые рыжие волосы и задумалась. – Не лучше ли сделать так: ты отказываешься от наследства в пользу Василия, а я уж найду способ, как с ним… – Она не договорила, и Петр вздрогнул.

Мысль о том, что Мария расправится с его родным братом, не радовала, а пугала.

– Но это тоже будет неправильно. – Он сел на кровати и обхватил голову руками. – Боже, я не хочу его смерти, не хочу!

– Прекрати! – осадила его любовница. – Не будь тряпкой, в конце концов. Если вы оба претендуете на одну женщину, кто-то из вас должен уйти. Иначе нельзя.

Петр раскачивался из стороны в сторону, как китайский болванчик.

– Может быть, признаться, поговорить? – застонал он, но Тарновская презрительно усмехнулась:

– Какой же ты слабый, Петя. Если бы Василий был на твоем месте, он не задумался бы ни на секунду.

Он еще больше съежился, сник, и Мария, поняв, что вконец расстроила его, обняла молодого человека и прижалась к нему.

– Петя, делай так, как я сказала, и все будет хорошо. Сперва перепиши на него наследство, а потом в дело вмешаюсь я.

Тарновский-младший вскочил на ноги. Страх обдавал его горячими волнами, руки тряслись, ноги подкашивались. Тяжело было предавать близкого человека.

– Хорошо, я сделаю, как ты сказала. – Он с облегчением выдохнул, приняв, как ему показалось, единственное правильное решение. – Завтра я перепишу на него свою долю наследства.

Мария встала, прикрывая простыней свою ослепительную наготу:

– Отлично. Поверь, ты не пожалеешь. – Она взглянула на стенные часы, безжалостно отстукивавшие секунды, и протянула руку за платьем, небрежно брошенным на спинку стула.

– А теперь, дорогой, мне пора.

Петр погладил ее атласные плечи:

– Может быть, побудешь еще немного?

Тарновская покачала головой:

– Нет, любимый. Не забывай, что у меня двое детей. Пусть Василий утверждает, что я плохая мать. Но в отличие от него я хотя бы изредка занимаюсь ими. – Женщина коснулась его губ тонким пальчиком. – Скажи, ты готов полюбить моих детей?

Он послушно кивнул:

– Они и моя кровь тоже. Родные племянники. Я уже люблю их.

Мария улыбнулась, привлекла его к себе и поцеловала.

– Ну, будь умницей. Сделай так, как я сказала, и не сворачивай с пути.

Она быстро натянула белое платье, шелковые чулки, сунула ноги в белые туфли – да, сегодня она пришла к нему во всем белом, как чистая девушка, и ее хорошенькое личико светилось ангельской невинностью.

Петр, зачарованный красотой этой богини, не мог отвести глаз. Женщина будоражила кровь, сводила с ума. Так хотелось прижать ее к груди и никогда больше не отпускать!

Иногда гимназист задавался вопросом: за что он так полюбил жену брата? – и не мог ответить. Впрочем, а как объяснить значение слова «любовь»? И разве это можно объяснить словами? Теперь, когда юноша полюбил, ему казалось: все, о чем написано в книгах про это чувство, не имеет с ним ничего общего. Кроме безумной ревности. Он ревновал ее ко всему, особенно к своему брату.

– Я буду скучать по тебе, – прошептал гимназист, глядя, как она открыла дверь. – Очень.

– Ты знаешь, что я тоже скучаю. – Мария махнула рукой. – До завтра, дорогой. Завтра встретимся в кондитерской, скажем, в седьмом часу вечера.

Петр наклонил голову:

– Да, я все сделаю. Все, лишь бы быть с тобой.

Когда она ушла, оставив после себя легкий запах духов, он опустился на кровать и застонал, понимая, что несколько минут назад подписал смертный приговор родному брату.

Глава 23

Приморск, наши дни

На следующий день я не сразу поехал в Приморск, сначала побродил по городку, надеясь ее увидеть, но не увидел.

Настроение было препаршивое. Я залез в автомобиль и отправился к нелюбимой жене, думая, что сегодня притворяться любящим мужем выше моих сил. Я боялся сорваться, нагрубить, ударить.

На мое счастье, звонок Надежды застал меня в дороге. Она сообщила, что ей нужно срочно лететь в Москву и ужин на столе. В последнее время жена старалась баловать меня разными вкусностями, которые все равно казались мне пресными.

Первой мыслью было повернуть обратно, но я передумал. Я ничего не знал о новой знакомой – ни имени, ни места работы, ни места жительства. Она сказала, что приехала по делам, но надолго ли?

С такими мыслями я вернулся в Приморск, зашел в дом – две недели назад мы переехали в особняк ее отца, почти в центре города, принял ванну, не притронувшись к ужину, и отправился бродить по темным улочкам.

В тот вечер было невыносимо жарко. Днем плавился асфальт, автомобилистов предупреждали о возможном возгорании двигателей, любителей природы напутствовали не разводить костры, и сумерки не давали живительной прохлады. Однако я предпочел духоту улицы прохладе комнаты – дом навевал на меня тоску – и поплелся на набережную.

Как всегда летом, в нашем городе было много приезжих. Реки людей текли по улицам, слышался смех, а мне было грустно. Я постарался найти местечко подальше от людских взглядов и сел на скамейку под сладко пахнувшей японской акацией. Несколько ее пожухлых цветков не розового, а ржавого цвета валялись под ногами.

Я вспомнил, что когда-то здесь был большой парк с множеством южных деревьев и кустарников. Пирамидальные кипарисы встречали гостей как стражники, хвоя итальянских сосен серебрилась на солнце, крымские сосны со своим кривым стволом, почему-то примостившиеся рядом с этими красавицами, выглядели довольно непривлекательно. Несколько кустов ядовитого олеандра с глянцевыми узкими листьями склонили гроздья розовых, как заря, цветов к земле. В маленьком пруду цвели розовые лотосы. Их огромные листья, почему-то напоминавшие мне виниловые пластинки, покоились на воде, спокойствие которой нарушали лишь водяные пауки. Они, как фигуристы, катались на своих тонких нитеобразных ногах по зеленоватой глади, оставляя почти незаметную рябь. А магнолии… Вы видели, как они цветут, создавая какое-то буйство красок?

Да, вот такая красота была здесь до девяностых. А потом сюда пришли товарищи вроде отца Надежды, вырубили деревья и кустарники, невзирая на то, что некоторые из них были занесены в Красную книгу – деньги решили и этот вопрос, – и построили особняки. И ни одна живая душа не посмела их остановить.

Я горестно вздохнул. После таких воспоминаний очень хотелось закурить, но я давно бросил, и сигарет у меня не было. Когда на соседнюю скамеечку села женщина, я вздрогнул: те же белые волосы, та же точеная фигура.

Я прерывисто задышал, не веря своему счастью, и подался вперед. Она откинула прядь волос и взглянула на меня с интересом.

Даме оказалось лет под пятьдесят, и я торопливо встал и ушел.

Гулять расхотелось. Я вернулся домой, снова принял душ, стараясь смыть вместе с по́том страсть к незнакомой девушке, и бросился на прохладные простыни.

Я знал, что в эту ночь не усну. Да и в другую тоже. Мне нужна была она.

Глава 24

Киев, 1898 г.

Мария сидела в кондитерской, за столиком у окна, пила кофе со сливками, отщипывала кусочки от мягкой сладкой булочки и слушала Петра.

Молодой человек выполнил свое обещание: переписал наследство на Василия, и теперь, держа за руку любимую женщину, заглядывал ей в глаза, будто ища благодарности.

– Отец очень удивился и обозвал меня дураком. – Петр слегка нахмурился, вспомнив неприятную домашнюю сцену, и гладкую кожу на лбу прорезала морщинка. – Мама согласилась с ним. Я понял, как ты была права, когда посоветовала мне это. – Он взял белоснежную салфетку, принялся нервно ее мять. – Родители всегда говорили, какой я вспыльчивый, и, узнав о нас, обязательно приняли бы меры, чтобы нас разлучить. Но теперь нас ничто не разлучит, правда?

Мария не ответила, лишь погладила его по щеке:

– Ты хороший мальчик, Петя. А сейчас мне, к сожалению, пора. Сам понимаешь, нужно, чтобы Василий ничего не подозревал.

В ее голосе слышались какие-то чужие, холодные нотки, словно эта была уже не та, не совсем та женщина, близкая и родная, и он нервно закивал, как послушный ученик, лишь бы заслужить ее похвалу, ее улыбку.

– Да, да, я понимаю. Но я надеялся. – Петр робко перевел умоляющий взгляд на соседнее здание – гостиницу.

Он был готов на все, чтобы снова испытать блаженство любви с этой удивительной женщиной.

Но Мария резким движением отставила тарелку с недоеденной булочкой и встала, поправляя платье:

– Нет, нет и нет. Только не сегодня. – Он опустил голову, и женщина смягчилась. – Ну поцелуй меня, дурачок. Я увижу тебя, как только позволят обстоятельства. А теперь будь паинькой и возвращайся в имение.

Понурый, Петр поплелся к выходу. Тарновская бросила взгляд на его согбенную спину. Покорность молодого телка и раздражала, и забавляла.

– Молодой идиот, – прошептала женщина и, посмотрев по сторонам, горделиво пошла по тротуару, сознавая, что сделала невозможное.

Глава 25

Киев, 1898 г.

– И как ты это объяснишь? – Красный от напряжения, Василий мерил шагами зал. – Брат переписал на меня свою долю наследства. Может быть, он что-то говорил тебе? Как-никак, вы друзья. – Последнюю фразу он произнес язвительным тоном и усмехнулся.

Она покачала головой:

– Вероятно, не настолько близкие, чтобы он поверял мне свои секреты.

– Правда? – Муж щелкнул пальцами, что делал в минуты сильного волнения.

– Разве тебя не устраивает его решение? – осведомилась Мария и зевнула. – Ну как поймешь вас, мужчин? То тебе мало денег, чтобы вести прежний образ жизни, то слишком много.

Он придвинул к себе стул и сел, растерянно изучая свои пальцы с наманикюренными ногтями.

– Все это странно… Знаешь, Мара, я хочу поехать в имение, чтобы серьезно поговорить с ним. Петя всегда был очень вспыльчивым и импульсивным.

Она пожала плечами, приняв скучающий вид:

– И когда же ехать?

– Да хоть бы сегодня.

Тарновская протестующе подняла руку:

– Но сегодня нельзя… Я хочу поехать с тобой, чтобы тоже во всем разобраться. Но мне нужно договориться с Зиночкой. Детей с собой мы не возьмем.

– Ладно, как скажешь, – неожиданно согласился Васюк, – только, прошу тебя, не тяни. – Он приложил руку к груди. – Мара, тебе это покажется странным, но я не испытываю никакой радости. Меня гнетет какое-то нехорошее предчувствие.

Она скривилась:

– С чего бы это?

– Не могу объяснить. – Василий встал и облокотился на стол. – Видишь ли, дорогая, мы с ним были близки с детства, и он всегда доверял мне, считал авторитетом. Прежде чем принять такое решение, он должен был поставить меня в известность.

– Я надеюсь, ты не собираешься отказываться от наследства? – спросила Мария, хотя прекрасно знала ответ: как бы хорошо Василий ни относился к своему брату, своего он не упустит.

– Мне бы хотелось сначала разобраться, чем вызвано такое решение. – Он выпрямился. – Постарайся уладить вопрос с детьми, и мы поедем в имение.

– Хорошо, – пообещала она, избегая смотреть в его глаза, которые, словно лучом, прожигали ее насквозь. – Обещаю, что не задержу тебя.

– Прекрасно. – Василий повернулся к выходу, бросив на ходу: – Я поднимусь к себе. Пожалуйста, проследи, чтобы меня никто не беспокоил.

– Конечно, – отозвалась она и потянулась за фарфоровой чашечкой с кофе.

Женщина видела, что решение Петра произвело на мужа сильное впечатление. Впервые за долгие месяцы супруг предпочел остаться дома, а не скоротать вечер с очередной любовницей. А ей надо было подумать, как вести себя с этим мальчишкой-гимназистом.

Теперь все зависело от него. Вздумай Петечка признаться родителям и старшему брату, почему так сделал, рухнет ее хитроумный план. Это нельзя было допустить. Ни в коем случае.

Глава 26

Приморск, наши дни

Надежда позвонила утром, сказала, что ей придется задержаться, дала несколько наставлений и попросила пройти в ее кабинет и просмотреть бумаги в папке, лежавшей на столе.

Я исполнил ее просьбу. Секретарша Леночка, как всегда в ужасном платье, с не менее ужасными очками, почти полностью скрывавшими лицо, стучала по клавиатуре.

Это существо всегда вызывало во мне жалость. Неужели ей не хотелось нравиться мужчинам, испытать все ощущения любви? Я не раз спрашивал Надежду, где она отыскала такое ископаемое и почему не найдет кого-нибудь поприличнее, и жена неизменно отвечала, что Лена – прекрасный специалист и большой помощник, а уж как она выглядит – это ее дело.

– Как поживаете? – Я подошел к ее столу и постучал пальцами по гладкой поверхности.

– Спасибо, прекрасно. – И голос у нее был под стать: такой противный, гнусавый.

– Скажите, Лена, у вас есть молодой человек? – поинтересовался я, открывая дверь кабинета жены.

Она вздрогнула, покраснела:

– Мне кажется, это никого не касается.

– Все понятно, нет. – Я прошел в кабинет, даже не удостоив ее взгляда.

Она застучала по клавиатуре еще более остервенело. Я представил себе выражение ее лица и усмехнулся.

Усевшись на стул с высокой спинкой, я открыл папку и постарался углубиться в документы. Вроде все было в порядке. Честно говоря, углубиться по полной мне так и не удалось. Передо мной мелькало красивое лицо моей блондинки, и жгучее желание отыскать ее во что бы то ни стало преследовало, как лихорадка.

Я вышел в приемную и наклонился над столом Леночки.

– Мне нужно отлучиться по делам. Если кто-то будет спрашивать, пусть звонит. Я на связи.

Она улыбнулась как-то нехорошо, иронично, и у меня возникло чувство, будто секретарша все понимает. Я хотел придумать что-нибудь в оправдание, но потом послал все к черту. В конце концов, пусть думает как хочет. Я ее босс – и точка.

Покинув приемную, я выскочил в летний зной, густой, как сироп, с удовольствием нырнул в машину и включил кондиционер.

Сначала я хотел поехать в этот городок, но потом остановил себя. Прошло уже несколько дней, и ее там наверняка нет. Если кто-нибудь узнает, где я прохлаждался, это покажется странным.

Но что же делать? Как ее найти?

В расстроенных чувствах я приехал домой, переоделся и отправился в маленькое кафе на берегу моря, чтобы попытаться отвлечься от преследовавших меня мыслей.

Кафе находилось за городом, такая с виду невзрачная стекляшка, на одном из песчаных пляжей, и служило пристанищем не изысканной публике, а дальнобойщикам. Они слетались сюда как мухи на пирог. Хозяева заведения, сорокалетние супруги, кормили именно по-домашнему, готовя всего понемногу, и за какие-то несколько часов кушанья сметались как горячие пирожки. Поэтому здесь всегда была свежая и очень вкусная еда, с пылу с жару.

Останавливаться в кафе, которое облюбовали дальнобойщики, меня научили мои друзья, любители путешествовать. Они утверждали, что в таких заведениях всегда все свежее и очень вкусное, и были правы.

Правда, Надежда никак не хотела составлять мне компанию. Пообедать в таком кафе – это было ниже ее достоинства, хотя оно совсем не походило на своих некоторых собратьев возле дороги, где вместо обычных тарелок дают пластиковые, одноразовые, которые разлетаются даже при небольшом порыве ветра.

В курортном городе кафе всегда появляются как грибы после дождя. Иногда повара сомнительного вида кашеварят прямо на улице – ну чем не находка для санэпидстанции! Посетители, привлеченные дешевизной, сидят за столами на улице, и эти столы сомнительной чистоты. Официанты таких забегаловок, смахнув с пластиковых поверхностей мусор, зазывно глядят на всех, кто неожиданно появился в поле их зрения, но заарканить меня им ни разу не удавалось.

Через полчаса я подогнал машину к маленькому одноэтажному домику с верандой (большегрузы до отказа забили площадку возле кафе) и зашел внутрь, чтобы поздороваться с хозяевами.

Женщина, полная большеглазая блондинка, встретила меня приветливо:

– Снова решили навестить нас? Рады видеть. Сегодня ваши любимые донбасские котлеты. Только налепила. Мои посетители уничтожили одну порцию утром.

Я потер руки.

– Отлично. Мне овощной салат и котлету с картофелем фри. Ну, и чай с лимоном.

Она улыбнулась:

– Как обычно, да? Давненько вы у нас не были. Наверное, ваша жена предпочитает более дорогие заведения?

Я кивнул:

– Ей невдомек, что там кормят гораздо хуже.

Хозяйка поспешила на кухню, а я примостился на веранде за столиком и стал смотреть на море. Испещренное белыми барашками, будто взбитыми сливками, оно все равно выглядело привлекательным, и я решил искупаться после обеда. Плавки всегда лежали в моем багажнике.

По шумной дороге ехали машины, и когда одна, маленькая, двухместная, красная, съехала на площадку, меня охватило волнение. Я еще не видел женщину, сидевшую за рулем, но уже знал, что это она. Она была в белом летнем платье, легком и необычно воздушном, впрочем, она вся казалась сотканной из воздуха.

Я сделал над собой усилие, чтобы не броситься к ней, не заключить в объятия.

Женщина поднялась на веранду, прищурилась, посмотрев на меня, и вдруг улыбнулась:

– Это вы? Не думала вас здесь увидеть.

– Как и я вас. – Мой голос звучал хрипло, и за это я себя ненавидел.

– Это точно, – она присела рядом, – впрочем, меня можно увидеть в разных городах. Я торговый представитель и разъезжаю по стране. Но скажите, здесь меня накормят? Я умираю с голоду.

– Здесь вас отлично накормят, – заверил я ее, вытирая пот со лба: мне показалось, что на улице стало еще жарче, – рекомендую донбасскую котлету. Я все время ее заказываю.

– Правда? – Она блеснула белыми зубами. – Вы, я вижу, завсегдатай этого заведения.

– Да. И ничуть об этом не жалею.

Я подозвал хозяйку, и она приняла еще один заказ. Моя знакомая попросила стакан холодного молока и получила его незамедлительно.

– Вы знаете, все это время я думал о вас, – начал я, ругая себя за поспешность. Но не сказать ей об этом я не мог. – Я хотел вас увидеть, даже если для этого мне пришлось бы исколесить полстраны.

Она расхохоталась:

– Я тоже думала о вас, но все время себя одергивала. Вы женаты, верно?

Меня умиляло это ее словечко «верно».

– Это так. – Я кивнул.

– Женатые мужчины для меня запретный плод, – вздохнула она. – Как бы они мне ни нравились.

Хозяин, полный грузный брюнет, принес донбасскую котлету и картошку фри и приветливо обратился к девушке:

– А вас я обслужу через пять минут. Котлета уже готова. Жена пожарила сразу несколько.

– Отлично. – Она щелкнула пальцами. – Ей-богу, мне здесь нравится.

– Куда держите путь на этот раз? – поинтересовался я, стараясь аккуратно отрезать кусочек котлеты: хозяйка не скупилась на сливочное масло, и оно вытекало желтоватой речушкой из аппетитной сочной серединки.

– В Приморск. – Я чуть не подавился, услышав ее ответ. – Денька на три. Думаю, за это время решить все вопросы.

– В мой город. – Я произнес это с особой радостью. Она хотела что-то сказать, но тут принесли вторую котлету, и мы вместе принялись наслаждаться едой. Правда, «мы вместе» – неверно сказано.

Я с ужасом думал о том, что обед закончится, и она уедет, и уже не чувствовал вкуса котлеты. Пусть даже в Приморск… Вряд ли эта женщина захочет со мной встретиться. Женатые мужчины для нее табу. Она сама так сказала.

– Могу ли я надеяться, что мы увидимся в Приморске? – спросил я как можно развязнее, чтобы она не догадалась о моих чувствах. – Я покажу вам город. Это ни к чему не обязывает. Встретились на часик – и разошлись.

Она кивнула:

– Дайте ваш телефон, и я постараюсь вам позвонить.

– Постараетесь?

Женщина усмехнулась. Ох, до чего же она была красива!

– Ничего не планирую заранее. Диктуйте.

Я назвал свое имя и телефон, она забила в свой мобильный мой номер и отставила стакан с чаем.

– К сожалению, мне пора. Мой начальник шутить не любит. И не вздумайте ехать за мной следом.

– И вы не назовете мне своего имени? – улыбнулся я.

– А зачем? – Она согнала какого-то жучка с причудливой красной росписью на черной спинке. – Это разрушит очарование нашего знакомства. Видите, я не спрашиваю вашего. Но заплатить за себя я разрешаю.

Пока я расплачивался с хозяйкой, она исчезла, оставив после себя легкий, как ее белое летнее платье, запах духов. Они были такими же сексуальными, как эта удивительная женщина.

Купаться почему-то расхотелось, и я поехал домой, бормоча под нос:

«Она не позвонит, она не позвонит. Мы больше никогда не увидимся».

Но я ошибался.

Глава 27

Качановка, 1898 г.

Мария шла по аллее к пруду, прислушиваясь к шороху гравия. Густые кроны дубов бросали тень на дорожку, в этом царстве старых замшелых деревьев было прохладно, сюда не проникали солнечные лучи, и женщина, ежась, куталась в белую накидку.

Она прекрасно знала, что Петр побежит за ней после ужина, чтобы задать мучившие его вопросы. На ее счастье, за столом гимназист вел себя достойно, заявив, что стесненное положение семьи заставило его принять такое решение, не сказать, что для него нелегкое.

– Мужчина должен сам зарабатывать деньги, – выпалил он и покраснел. – Я намерен обеспечивать себя, как только окончу гимназию.

Несчастная госпожа Тарновская в ужасе закатила глаза, но Василий-старший остался совершенно спокойным. Он похлопал по плечу младшего сына и сказал, что такие рассуждения его отпрыска ему по сердцу. Если бы он сам в его возрасте поступил бы так же, а не вел праздный образ жизни, кто знает, может быть, его семья не дошла бы до разорения.

Когда в разговор вступил Василий-младший, на круглом лице которого явно читалась радость, Мария встала и вышла из дома, думая, что до сегодняшнего дня и не предполагала, как осточертела ей чванливая семейка Тарновских.

Она направилась к пруду полюбоваться на лебедей, которые, как белые парусники, скользили по зеленоватой воде, с усилием работая перепончатыми лапами.

Петр нагнал ее у мраморной скамейки и схватил за плечо:

– Мария, остановись. Мне нужно поговорить с тобой.

Она смахнула его руку, как назойливого паука:

– Осторожнее. Нас могут увидеть.

– Ну и пусть, – гимназист стоял перед ней, потный, красный и взволнованный, – объясни мне, почему ты меня избегаешь?

– Я не избегаю тебя. – Она опустилась на скамейку, разглядывая розовые ногти. – Впрочем, ты прав, избегаю. – Женщина подняла на него волнующие голубые глаза. – Петя, я долго думала о нас с тобой. Дорогой, мы должны расстаться.

Гимназист остановился и застыл как соляной столб. На его лице не было ни кровинки, и Мария вспомнила поговорку: «Краше в гроб кладут».

Сделав над собой усилие, Петр разомкнул непослушные губы и прошептал:

– Как расстаться? Я не ослышался?

Руки его тряслись, на тонком благородном носу выступили капли пота.

Тарновская еле сдерживала улыбку: ей не было жаль этого молодого человека. Она терпеть не могла таких – слишком благородных и сентиментальных.

– Ты не ослышался, Петя, – Мария не изменилась в лице, не смягчила голос, – ты еще слишком молод, чтобы жениться. А когда придет время, твоей избранницей должна стать невинная девушка, но никак не такая опытная и повидавшая жизнь женщина, как я. Кроме того, – она сделала многозначительную паузу, как бы собираясь с духом, – я не люблю тебя. За те дни, что мы не виделись, я поняла, что еще люблю Василия. Прощай, Петя. Я желаю тебе счастья.

Если бы с неба в пруд стали падать камни, это не так поразило бы бедного Петра, как слова, сказанные любимой женщиной, которой он доверял и с которой хотел провести всю жизнь. Ему казалось, что это дурной сон, что он скоро проснется и Мария снова прижмется к нему горячим страстным телом и прошепчет слова любви.

Петр зажмурил глаза, а потом резко открыл, с горечью сознавая, что ничего не изменилось. Они по-прежнему стояли возле подернутого тиной пруда. Равнодушные лебеди проплывали мимо, косясь на них блестящими глазами, траурные вороны каркали на деревьях, будто предрекая беду.

– Что же мне теперь делать? – прошептал он, кусая губы, и услышал равнодушный ответ:

– Что хочешь. Хоть стреляйся.

А потом она рассмеялась, и ее серебристый смех словно разрезал пополам сердце.

– Прощай, Петя! – Эти слова прозвучали откуда-то издалека. – И не будь таким сентиментальным ребенком. Таких не любят женщины.

Мария резко повернулась и пошла по аллее вдоль пруда. Гимназист хотел броситься за ней, остановить, вернуть, упасть на колючие камни к маленьким ногам и умолять о любви… Все-таки еще недавно она принадлежала ему, жила для него…

Он сделал неуверенный шаг, но гордая прямая спина любимой остановила его. Теперь эта женщина ему уже не принадлежала. Она казалась недоступной ледяной девой, и юноша со жгучей болью осознал, что между ними все кончено.

Опустив голову, он немного постоял у зеленоватой воды, а потом, как побитая собака, побрел к дому. Прекрасные уголки старинной аллеи уже не манили своей первозданностью, не привлекали, наоборот, вызывали воспоминания, которые, словно каленым железом, жгли душу. Вот этим старым деревом они любовались, говорили, что нынешняя весна по-новому одела его и что вообще все деревья убрались по-новому, посвежели, помолодели. Кажется, он сказал, что помолодел и дом, который своими распахнутыми настежь окнами словно зазывал гостей.

Но сегодня все померкло, потускнело, будто кто-то плеснул на яркую картину черной краской. Дом сразу ослеп и оглох. Открытые окна уже не казались гостеприимными – они раздражали.

На крыльце Петр увидел брата, красивого, самодовольного и богатого, и злость закипела, забурлила в жилах. Он вспомнил о пистолете, который давно купил у одного из соседей по имению. Этот старинный дуэльный пистолет стал его маленьким секретом и гордостью. Тогда Петя не знал, пригодится ли ему оружие: с ним он чувствовал себя увереннее, сильнее. Но сейчас…

Решение родилось мгновенно, и, оттолкнув брата, о чем-то спрашивавшего его, юноша бросился на второй этаж, в свою комнату.

Сначала он тяжело, как глубокий старик, опустился на кровать и смотрел перед собой, будто слушая тишину, которая ничем не могла помочь, а потом, протянув руку к ящику стола, выдвинул его и достал деревянную полированную коробку с поцарапанной крышкой. Бросив ее на кровать, бедняга зарылся лицом в подушку, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Душу по-прежнему жгла боль, и Петя желал только одного – любой ценой избавиться от нее.

Он снова потянулся к пистолету, взял его за холодную ручку и резко поднялся. До него донесся голос брата, звавший его, и в эту минуту Петр осознал, что никогда не принесет несчастья ни Василию, ни женщине, которую так любил.

Боль стала настолько нестерпимой, что он молниеносно приложил дуло пистолета к виску с пульсирующей жилкой, но тут же опустил руку. Даже в такие моменты жизни юноша думал о ней, о том, почему они не смогли сберечь любовь, и о том, что на нее не должна упасть тень гнусного подозрения.

Он достал клочок бумаги, лихорадочно обмакнул перо в чернильницу и размашисто написал: «Прошу никого не винить в моей смерти. Я исправил оценки за свои экзамены, и обман скоро вскроется. Я не хочу, чтобы трепали доброе имя моих родителей».

А потом, отбросив записку, Петр снова взял пистолет – и на этот раз выстрелил.

Глава 28

Качановка, 1898 г.

Мария услышала звук выстрела, когда уже подходила к дому.

Женщина не прибавила шагу, не побледнела. На ее красивом холодном лице не отразилось ничего – ни грусти, ни сожаления. Она прекрасно знала, что Василий жив, что Петр не убьет родного брата, и еще знала, что бедный вспыльчивый мальчик предпочел смерть.

Когда она оказалась возле крыльца, навстречу ей выскочила испуганная заплаканная горничная, и, вытирая передником слезы, бросилась в сад.

Мария слышала, что Аленка была влюблена в Петра, но он не обращал на нее никакого внимания…

Без трепета она вошла в старый оглохший дом и нос к носу столкнулась с Василием.

– Петр застрелился. – Его губы тряслись, в глазах гнездилась скорбь.

Он обхватил руками голову и застонал:

– Ну зачем, зачем он это сделал?

Она прислонилась к нему, погладила по плечу:

– Не переживай. Петр давно вел себя странно. Взять хотя бы историю с наследством.

От ее прикосновения Василий дернулся:

– Не трогай меня. Скажи, ты действительно не имеешь к этому отношение? Я имею в виду, к смерти моего бедного брата.

Мария слегка побледнела и с усилием усмехнулась:

– А какое я могу иметь к этому отношение?

Он испытующе глядел на нее:

– Почему-то я тебе не верю.

– Твое дело. – Мария пожала плечами. – Пойду успокою твою мать. – Она пошла в гостиную, где на диване, совершенно раздавленная, сидела свекровь.

Молодая женщина присела рядом и обняла ее:

– Боже, какое горе!

Свекровь опустила голову на ее плечо и тихо заплакала:

– Почему он это сделал? Я не верю, что все из-за отметок. Мы никогда не ругали его.

Мария встрепенулась:

– Из-за каких оценок?

– Которые он якобы исправил. – Она всплеснула руками и зарыдала уже в голос.

Невестка удовлетворенно улыбнулась, радуясь, что никто не следит за выражением ее лица. Она знала: Петр даже перед смертью позаботится о том, чтобы не опорочить ее доброе имя.

Глава 29

Приморск, наши дни

После нашей встречи я постоянно, как маньяк, ждал ее звонка, но она не звонила. Зато Надежда, словно предчувствуя опасность, примчалась раньше срока. Я не мог скрыть от нее свое плохое настроение, и – странно – она списала все на усталость.

– Дорогой, дела в банке идут прекрасно. – Меня коробило это ее словечко «дорогой» – как в дешевых кинокартинах. – Я подумала, что мы с тобой вполне можем позволить себе отдых. Подумать только, у нас не было медового месяца, и все из-за проклятых денег. Я хочу сделать тебе приятное. – Надежда загадочно улыбнулась, и я подумал: «Ты можешь сделать мне приятное, если уедешь сама, и надолго».

– Куда бы ты хотел поехать? Назови любую страну мира.

Если бы Надежда не была мне так противна, если бы я не встретил женщину своей мечты, я был бы на седьмом небе. Из-за вечной нехватки денег мне не удалось побывать за границей, и я давно мечтал об островах с небесно-голубой водой и белым песком – таким, как в рекламе «Баунти». Но при мысли, что на полупустынном острове придется находиться с женой, я дернулся. Слава богу, Надежда этого не заметила.

– Так что же, дорогой?

Я улыбнулся и пожал плечами:

– Дорогая, сделай и себе приятное, выбери страну сама. Я никогда не был за границей и с удовольствием поеду с тобой куда угодно.

На мое удивление, она огорчилась:

– Я думала, это сделаешь ты.

Я подошел к ней и обнял:

– Но я же не знаю самых красивых мест на планете, в отличие от тебя. Кому, как не тебе, выбирать место отдыха?

На ее бледных щеках показался румянец.

– Ты действительно так думаешь? Хорошо, обещаю, я выберу для нас с тобой райское местечко.

Я поцеловал ее волосы:

– Вот и отлично. А теперь поехали в банк. Я тоже хочу вносить лепту в наш бюджет.

Надежда не возражала. Приехав на работу, я прошел в свой кабинет и углубился в бумаги. Жена позвонила мне через час и радостно объявила, что решила показать мне весь мир.

– Ну, конечно, весь не получится, – она хихикнула, – но я очень постараюсь, чтобы ты увидел все самое красивое. И начнем мы с северных стран. Сначала Финляндия, потом Норвегия. Затем мы посетим Великобританию, а потом перекочуем в Европу. После посещения Парижа, Рима и Мадрида можно будет подумать и об островах. Ты рад, дорогой?

– Конечно, – ответил я, стараясь не выказать злости, – я не ошибся, когда попросил тебя разработать наш маршрут.

– А теперь мы должны поехать в меховой магазин, – проговорила Надежда деловым тоном – это у нее очень хорошо получалось. – В северных странах нежарко, и я хочу кое-что прикупить.

– Но зачем? – искренне удивился я. – У тебя от мехов ломится шкаф. К тому же сейчас лето, и мы не едем в вечную мерзлоту.

– Дорогой, для меня начинается новая жизнь, – проворковала Надежда. – И я хочу обновить свой гардероб. Ну что, ты готов сопровождать меня в магазин?

Я задышал:

– Милая, уволь меня от этого. Мотаться по магазинам – занятие не для мужчины.

Она огорчилась:

– Но я же хотела выбрать то, что тебе понравится.

– Мне понравится все, что понравится тебе, – констатировал я, – и, дорогая, не настаивай. Спроси любого мужчину, и тебе скажут, что я прав.

Она вздохнула:

– Иногда мне кажется, что я тебя утомляю.

– Любимая, не говори ерунды. – Я еле сдерживался, чтобы не бросить трубку. – Будь хорошей девочкой, погуляй по бутикам одна.

Надежда неожиданно сдалась:

– Что ж, будь по-твоему. Я слишком люблю тебя, чтобы тебе перечить.

– Вот и умница.

Я бросил телефон на стол и стал разбирать бумаги. Цифры мелькали перед глазами, и я ничего не понимал. Я думал о моей прекрасной незнакомке и страдал оттого, что ее не было в моей жизни.

Глава 30

Киев, 1898 г.

Они медленно шли по улицам весеннего города, и Василий, опустив голову, смотрел на асфальт, орошенный утренним дождиком.

В полном молчании супруги поднялись на крыльцо и оказались в гостиной.

Двое слуг зачехляли мебель: Тарновские покидали дом, выставленный на продажу, и переезжали в съемную квартиру.

Василий тяжело опустился на стул и крикнул:

– Зина, принеси мне графин водки и какую-нибудь закуску.

Худенькая конопатая служанка лет тридцати, оторвавшись от мебели, ринулась на кухню.

Мария с грустью подумала, что и ее, преданную Зиночку, придется уволить: Тарновский-старший не мог давать им достаточно денег. Может быть, удастся сохранить хотя бы горничную для детей… Иначе придется похоронить себя в детской и у плиты.

Ловкая Зиночка принесла запотевший графин и несколько кусков вяленой рыбы и поставила перед Василием.

Он быстро наполнил стакан и с жадностью выпил, не закусывая.

Жен поморщилась:

– Зачем ты пьешь с утра?

Он поднял на нее осоловелые глаза, снова наполнил стакан, опрокинул в себя и расхохотался:

– Разве тебя это волнует? Ну и тварь же ты, Мара, какая тварь! Ты угробила моего брата. Думаешь, мне неизвестно о ваших походах в гостиницу? Да об этом говорит полгорода. Люди не дураки, во всяком случае, не глупее тебя. В твои паучьи сети мог попасться разве такой дурачок, как мой братец. Что ты ему наобещала? Большую и чистую любовь? – Он снова захохотал, широко разевая рот, так, что было видно горло. – И тебя не смутило, что ему всего семнадцать? Впрочем, ты развратная мерзкая женщина.

Она вздрогнула, побледнела. Никогда еще Василий не говорил с ней в таком тоне, никогда не обзывал такими обидными словами.

На мгновение самообладание изменило ей, но только на мгновение. Она сжала кулаки и выдохнула:

– И это говоришь мне ты? Ты, который менял любовниц как перчатки, и даже чаще? И толку-то от твоих любовных похождений не было никакого.

Он качал головой, что-то мычал и пил из графина, уже не утруждая себя наполнением стакана.

– А хочешь знать, зачем я это сделала? – Мария приблизила к нему белое, бескровное лицо. – Ты сам говорил, что вас трое наследников. Так вот. Благодаря мне наследников осталось только двое – ты и София.

Василий сдвинул брови, швырнул графин на пол и поднялся:

– Значит, ты действительно свела его в могилу… Ах ты тварь! Тебя интересуют только деньги. Деньги и мужчины.

Он сжал кулаки и двинулся на нее. Мария взвизгнула, попыталась бежать, но передумала и, выпрямившись, застыла у стены:

– Только тронь меня… Пожалеешь, – прошептала она. – Я убью и тебя.

Василий замахнулся, испытывая желание ударить по этому смазливому бесстыжему лицу, – и опустил руку.

– Я не могу ударить женщину, – признался он горестно, – даже такую тварь, как ты.

Стукнув кулаком по роялю, наполовину упакованному в чехлы, он пошел к себе, а Мария, тяжело дыша, медленно опустилась в кресло и сплела пальцы. Ее растерянный взгляд скользил по тяжелым бархатным малиновым портьерам, отмечая каждую складку, каждый изгиб, потом выхватил пол с блестящими каплями водки и битым стеклом.

Такого поворота она не ожидала. Василий никогда не выказывал привязанность к Петру, наоборот, часто подшучивал над ним и над его вспыльчивостью. Но самым неприятным для женщины было то, что их свидания не остались тайными.

Но кто узнал о их преступной связи? Кто рассказал Василию? Может быть, швейцар? Может быть, той суммы, которую Петр совал в его огромный боксерский кулак, оказалось недостаточно?

Как бы то ни было, это бросало тень на ее честное имя. Она понимала: их с Василием все равно будут принимать в высшем свете, потому что многие дамы вели себя гораздо распущеннее ее, но за спиной станут шептаться, показывать пальцем, а этого ей не хотелось. А еще ей не хотелось встречаться со свекром и свекровью, с их осуждающими взглядами.

Оставалось только одно – уехать за границу, хотя бы на время.

Денег от продажи дома должно было хватить с лихвой. А потом… А потом будет видно.

Глава 31

Карлсбад, 1899 г.

Мария под руку со своей новой подругой Александрой Протасовой, женой богатого помещика, чинно прогуливалась возле источника, придирчиво окидывая взглядом всех хорошо одетых женщин.

Раньше они вызывали у нее восхищение, желание в чем-то подражать – хотя бы в манере носить шляпку, но теперь пробуждали только раздражение и гнев.

Несколько месяцев назад они переселились в самую дешевую гостиницу, в маленький номер со скрипучими кроватями и желтыми застиранными простынями. Деньги от продажи дома и наследство Василия – он получил свою небольшую долю после смерти отца – были потрачены.

Василий в отчаянии написал письмо матери, но она, еще не пришедшая в себя после самоубийства Петра и неожиданной кончины мужа, занималась продажей имения и отвечала, что много за него не дадут.

Так они и оказались на окраине города, в бедном районе. К тому времени Марии до смерти надоел Карлсбад, с минеральной водой, отдававшей ржавчиной, с чванливым пустым обществом, кичившимся своей родовитостью и деньгами. Их пустые разговоры о еде и нарядах раздражали и вызывали тоску. Она пробовала завести знакомства с людьми, слывшими умными и прогрессивными, но они не очень хотели с ней знаться. Эти люди предпочитали мужскую компанию, где ей не было места.

От скуки Мария сошлась с Александрой Протасовой, маленькой курносой дворяночкой, довольно хорошенькой, но глупой как пробка. Она с удовольствием ссужала Тарновскую деньгами, не требовала их возвращения, потому что не привыкла их считать, и тем самым заслужила благосклонность Марии. Она делала вид, что слушала веселую болтовню Протасовой, а сама погружалась в невеселые думы о будущем, рисовавшемся ей в самых черных красках.

Василий, не привыкший работать, пил, гулял, оставался ночевать у любовниц, которых почти не прятал, играл в карты, швыряя большими суммами и не заботясь о том, что скоро его детям будет нечего есть.

Мария много раз пыталась поговорить с ним – и эти попытки ни к чему не приводили. Он смотрел на жену осоловелыми от вина зелеными глазами, в которых загорались огоньки ненависти, и сжимал тонкие губы под полоской усов.

Тарновский ненавидел ее, ненавидел и боялся с тех пор, как она призналась ему в своей виновности в гибели его брата, – и Мария это чувствовала. Каждую ночь, зарываясь лицом в подушку, женщина давала волю рыданиям, но всплески гнева и отчаяния ничего не могли изменить в ее несчастной жизни.

Вот и сегодня, прогуливаясь под руку с подругой, она представляла вечернюю встречу с мужем, сильный запах вина, исходящий от него, красное разгоряченное лицо и искрящиеся глаза, готовые испепелить ее.

Мария не слушала, что говорила ей Александра, – светские сплетни ее нисколько не интересовали. Но когда мимо них прошествовала стройная, высокая, поразительно красивая дама, одетая во все черное, Тарновская сжала руку подруги:

– Глядите как хороша! Кто это?

Александра остановилась и растерянно заморгала:

– Где? Вот эта в черном? О, вы ее не знаете?

Мария покачала головой:

– Она очень красива! У нее вызывающая красота…

Дворяночка улыбнулась:

– Вот именно – вызывающая. Странно, что вы не слышали о ней. Это Надина фон Мерц, жена престарелого барона Мерца. Знаете, у него есть всего одно достоинство – он безумно богат. Сама Надина – дочь обедневшего князя, который, чтобы поправить свои дела, сосватал дочь за старика. – Она вздохнула. – Говорят, Надина плакала и валялась у него в ногах, – ничего не помогло. Тогда она попыталась разжалобить жениха – и тоже неудача. В общем, ее выдали за барона. Она прожила с ним года три, как говорится, в любви и согласии, пока на горизонте не возник граф Чернов. Он безумно влюбился в Надину и закидал ее письмами. Никто не знает, подарила ли она ему свою любовь, но барон приревновал и вызвал Чернова на дуэль. Представляете, какой ужас?

– На дуэль? – Мария охнула и прикрыла рукой рот. – И что же дальше?

Протасова снова вздохнула:

– А дальше произошло то, чего все и ожидали. Граф застрелил барона.

– И эта женщина… – Мария запиналась от волнения, – осталась с графом?

Александра ухмыльнулась:

– Как бы не так… Она отказала графу от дома и погрузилась в глубокий траур по мужу, в котором пребывает и по сей день. Видите, Надина одета в черное? Вся ее одежда с тех пор только черного цвета.

Мария с восхищением провожала глазами стройную, тонкую как тростинка, баронессу, сознавая, что не одобряет, а, наоборот, осуждает ее поведение. Подумать только! Ее выдали замуж не по любви за какого-то старика, пусть и очень богатого, она встретила молодого красивого графа, готового бросить к ее ногам все, в том числе и жизнь, – и отказалась от своего счастья.

Вот она, Мария, никогда бы так не поступила. Глупо зарывать себя в траур, когда можно наслаждаться полной и насыщенной жизнью.

Они погуляли еще немного, перекидываясь шуточками по адресу девушек, находившихся под строгим надзором мамаш, напоминавших рассерженных наседок, и Мария засобиралась домой.

– Дети, понимаете ли.

– Но, я надеюсь, вы придете завтра? – Александра состроила милую гримаску. – Мне без вас так скучно. Здесь все прескучные.

– Конечно, я приду, – пообещала Мария, лихорадочно соображая, что она станет делать, когда придется уволить единственный персонал – няню для детей. Закончатся ее нечастые прогулки возле источника… Впрочем, хорошо, если они лишатся только этого. А если всего остального? В последнее время Василий будто ошалел…

Торопливо распрощавшись с подругой, она пошла к отелю, гадая, дома ли супруг.

Василий, как всегда, отсутствовал. Мария отпустила няню, немного поиграла с детьми, уложила их спать и села у окна, с грустью глядя на серую улицу, полную разношерстной публики.

Головная боль, на которую она старалась не обращать внимания, гуляя с Александрой у источника, теперь была нестерпимой, вызывая резь в глазах и красные круги.

Мария хотела налить себе крепкого чаю, но не могла встать – ноги ее не слушались. Она поднесла руку ко лбу и тут же отдернула – все лицо пылало.

«Да у меня жар! – пронеслось в голове. – Но я не могу заболеть. Доктору нужно будет платить».

Женщина с усилием поднялась и с трудом дошла до кровати. Прохладная подушка чуть освежила ее, но не принесла особого облегчения.

Когда Василий вернулся домой, он застал Марию, метавшуюся в жару и что-то бормотавшую о деньгах.

Скрепя сердце Тарновский пригласил знакомого доктора, и тот нашел у нее сильную простуду. Его длинный рецепт и рекомендации не обрадовали Василия. Он давно уже не хотел тратить деньги на ненавистную жену.

– Скажите, во сколько обойдутся все эти лекарства? – осведомился Тарновский, изучая размашистый почерк врача. – Вы знаете, доктор, мы стеснены в средствах.

– Вам придется потратить гораздо больше, если болезнь разовьется, – ответил доктор сухо и взглянул на него темными глазами, казавшимися еще больше из-за линз очков. – И, как-никак, она мать ваших детей.

«Она мерзкая тварь», – подумал Тарновский, но вслух произнес:

– Да, конечно, я все сделаю, чтобы она поправилась.

Не желая тратить деньги на посыльного, он отправился в аптеку и придирчиво выбрал самые дешевые лекарства. Фраза доктора о том, что болезнь может развиться, если ее не лечить, крепко засела в воспаленном мозгу. Конечно, болезнь разовьется, и тогда эта ненавистная женщина умрет. Умрет – и наконец-то освободит его от своего присутствия.

Подумав об этом, он захотел немедленно выбросить все лекарства, но потом решил, что доктор может догадаться: больная не получила вообще никакого лечения. Что ни говори, а на идиота этот эскулап не похож.

Он постарается, чтобы жена не выздоровела, но сделает это осторожно, по-умному.

И тогда… Тогда можно будет вернуться в Россию и начать жить заново.

Глава 32

Приморск, наши дни

Надежда прошлялась по магазинам часов пять. За это время можно было купить несколько вагонов одежды.

– Дорогой, я уже в банке, – уведомила она меня, – я хочу, чтобы ты зашел в мой кабинет и посмотрел обновки. Кстати, я приобрела кое-что и для тебя.

– А вот это зря, – бросил я недовольно. – Ты сделаешь меня всеобщим посмешищем.

– Ну да, – парировала она. – Интересно, кто посмеет смеяться над мужем такой женщины, как я? И пожалуйста, не лишай меня удовольствия делать тебе приятное.

– Ладно, – проговорил я покорно, – сейчас буду.

– Я жду, дорогой.

Я плеснул в стакан минералки, глотнул и, проклиная все на свете, на негнувшихся ногах зашагал в кабинет жены. Перед дверью я задержался, чтобы придать своему лицу радостное выражение, и, когда мне это наконец удалось, толкнул дверь рукой:

– Ну, дорогая, показывай свои шубы.

Я вошел в кабинет и оторопел. У зеркала, примеряя полушубок из голубой норки, стояла белокурая девушка. Я еще не видел ее лица, но знал, что это она. Никогда еще мое сердце не билось так сильно.

– Это вы?

Я бросился к ней, но она скинула шубу, быстро забрала волосы в пучок и напялила ужасный парик, стриженный под пажа.

– Леночка, так это ты?

Я чувствовал себя героем повести Пушкина «Барышня-крестьянка». Кажется, его звали Алексей. Впрочем, это не важно. Я всегда плохо запоминал имена. Зато я хорошо запомнил финальную сцену. Главный герой врывается к барышне, чтобы сказать ей, что любит другую, но ту, другую, и застает. У меня была почти аналогичная ситуация, и я повторял как дурак:

– Ты, ты…

В коридоре послышались шаги Надежды, и Леночка приложила палец к губам. Впрочем, она могла этого и не делать.

– Я взяла несколько шуб, – жена накинула на плечи голубую норку, которая еще пять минут назад обнимала мою любимую, – как тебе эта?

Я уже говорил, что фигура моей жены была безупречной. Ей пошел бы и скафандр.

– Отлично, дорогая. У тебя отменный вкус.

Она немного повертелась перед зеркалом и повесила норку на спинку стула.

– А как тебе песец?

Песец тоже смотрелся неплохо, о чем я ей и сообщил. Жена пристально посмотрела на меня, словно пытаясь проникнуть в мои мысли. Это ей, слава богу, не удалось.

– Тебе и правда нравится?

– А зачем бы я стал тебя обманывать?

Она стала складывать шубы в пакеты:

– Ну хорошо. Завтра я куплю себе несколько платьев и брюк. Поехали домой, дорогой. Я хочу показать, что приобрела для тебя.

– Конечно, дорогая. – Я подошел к столу секретарши и, когда жена отвернулась, выразительно на нее посмотрел. Леночка взяла карандаш и написала на чистом листке бумаги: «Я позвоню, обещаю».

Настроение сразу улучшилось. Я почувствовал, как по лицу разливается блаженная улыбка.

– Ну где ты там, дорогая? Поторопись. Мне не терпится увидеть твои подарки.

После моих слов Надежда как птичка выпорхнула из кабинета. Ласковые слова, произнесенные мной, действовали на нее магически.

– Я готова, дорогой. Поехали.

Глава 33

Карлсбад, 1899 г.

Прошла неделя после болезни Марии, и ей не становилось лучше. Ни врач, ни она не знали: Василий не дает жене нужные лекарства.

Когда доктор пришел ее навестить, он заметил перемену к худшему и был удивлен и поражен: от цветущей женщины осталась одна тень, больная сильно похудела, глаза ввалились, щеки впали, кожа, казалось, обтягивала череп и просвечивала насквозь. Марию сотрясали приступы кашля, изматывавшие ее и без того усталое тело.

– По моим подсчетам, она должна была пойти на поправку. – Врач изумленно смотрел на Василия, посверкивая стеклами очков. – Но я вижу, что ей стало хуже.

Тарновский взял его под руку и вывел из спальни, пропахшей лекарствами и потом.

Мария собрала последние силы и, дрожа всем телом, встала, подошла к неплотно запертой двери и посмотрела в щель. Супруг, предложив врачу дешевую – на другие денег не было – папиросу, взял стакан с крепким, черным, как смола, недопитым чаем и наклонился к нему:

– Скажите, сколько ей осталось?

Доктор затянулся и закашлялся:

– Я все-таки надеюсь, что ваша жена выздоровеет. Зачем строить пессимистические прогнозы?

Василий порылся в кармане и протянул ему кредитку:

– Вам вовсе не обязательно так рьяно спасать ей жизнь.

Мужчина отпрянул от него, как от гремучей змеи:

– Что вы такое говорите, Василий Васильевич?! Я же врач!

– Вам просто не обязательно спасать ее, – настаивал Тарновский. – Не надо усердствовать – вот и все.

Доктор быстро вышел в прихожую и потянулся к шляпе на вешалке:

– В жизни не слышал такого от мужей. Я продолжу лечить ее – и не пытайтесь мне помешать. В противном случае о нашем разговоре придется сообщить в полицию.

Мария видела, как гримаса неудовольствия на лице Василия сменилась обаятельной улыбкой – о, он умел казаться неотразимым!

– Это была шутка. – Его голос стал глухим и сорвался на шепот. – Это была обычная шутка, доктор.

– В таком случае больше так не шутите. – Мужчина кивнул и вышел.

Мария бросилась обратно в кровать, упала на нее и закрыла глаза. От слабости тошнило, звенело в ушах, по лицу катился пот. Грудь снова сотрясли приступы кашля, а когда все прошло, Тарновская сжала кулаки и тихо сказала:

– Я не умру, Васюк. Не дождешься.

Она слышала, как муж, выругавшись на доктора, куда-то ушел, недовольно хлопнув дверью, снова поднялась и, хватаясь за стену, чтобы не упасть, черепашьим шагом пошла в его комнату.

На столе, заставленном грязной посудой и пустыми, пахнувшими дешевым вином бутылками, она без труда нашла рецепт и, моргая, стала читать. Ничего не стоило понять: Василий не купил и трети лекарств, которые прописал доктор.

Конечно, он мечтал о ее смерти, как будто это могло спасти его от нищеты.

– Не дождешься, – повторила Мария, и на впалых щеках загорелись красные пятна.

Снова прислонившись к стене, она вернулась в свою комнату и взяла сумку. В ней давно находился потайной карман, в который она прятала деньги от Василия.

Вытащив несколько кредиток, женщина посмотрела на часы. Через пару минут дети вместе с няней должны были вернуться с прогулки.

Няня была предана ей до мозга костей. Мария рассчитывала, что она уж точно купит ей все лекарства – и не ошиблась.

С того вечера она пошла на поправку и стала думать о том, как бы отомстить Василию. Он хотел, чтобы жена умерла – но в результате умрет раньше ее.

Уж она позаботится.

Глава 34

Киев, 1900 г.

Мария стояла у зеркала, любуясь своим отражением. Ей казалось: сейчас она, как никогда, хороша собой: прекрасная фигура, не испорченная родами, высокая грудь, лицо с правильными чертами, горящие голубые глаза и рыжие волосы, густые, волнистые, так привлекавшие мужчин и вызывавшие восхищение женщин.

Она провела рукой по высокой прическе и надела диадему. Родовое сокровище засверкало в свете солнечных лучей, блики заиграли на стенах, на люстре, и Мария гордо выпрямилась. Ни одна женщина не сравнится с ней – это она точно знала. Мужчины будут у ее ног – сейчас ей это просто необходимо.

Вернувшись в Киев и поселившись в дешевой квартире, Тарновская день и ночь думала, как избавиться от Василия и получить деньги на безбедную жизнь, пока память услужливо не вернула ее к разговору с Протасовой о баронессе в черном. Ради баронессы стрелялись муж и возлюбленный – и муж был убит. Разве это не было решением проблемы с нелюбимым супругом? Правда, дама в черном предпочла траур счастью любви – что ж, это ее дело. Мария так не поступит.

Но только как заставить Василия вызвать соперника на дуэль? Ведь он давно не любил жену и сам мечтал от нее избавиться.

Мария поправила диадему и повертелась перед зеркалом, приняв задумчивое выражение. Впрочем, а почему, собственно, Василий не вызовет на дуэль ее явного любовника? Он дорожит своим положением в свете и не допустит, чтобы на него показывали пальцем и обзывали рогоносцем. И тогда решатся все ее проблемы. Даже если супруга не убьют, он отправится на каторгу – тоже хороший вариант.

Нужно сделать свою связь слишком громкой, чтобы весь Киев узнал о ней, а в любовники взять такого же вспыльчивого человека, как супруг, к тому же хорошо владеющего пистолетом.

Но кого же? Графа Войновского? Он давно посматривает на нее и, кажется, готов закрутить роман втайне от жены. Но в том-то и дело, что втайне. Ему не придется по душе ее желание обнародовать их связь, и вряд ли он согласится стреляться, а значит, такой вариант отпадает. Есть еще сын богатого купца Вилянова, очень молодой и очень пылкий, почти совсем мальчишка, но он не благородного происхождения и может не принять вызов Василия.

Мария осторожно, словно хрустальную, сняла диадему и положила ее в футляр, погладив пальцами. Ничто в мире не заставило бы ее расстаться с этим сокровищем, напоминавшим ей в самые трудные минуты жизни, что она благородных кровей, в отличие от сына жалкого промышленника Тарновского. И ни один мужчина в мире не смеет оскорблять ее чувства, желать смерти. Иначе…

Раздался осторожный стук в дверь, и женщина, поправив волосы, метнулась в коридор.

На пороге стоял дальний родственник Василия, красивый, статный, благородный граф Павел Голенищев-Кутузов-Толстой.

Мария послала ему самую очаровательную улыбку: она считала, что со знатными родственниками следовало поддерживать теплые отношения.

– О, я рада вас видеть. – Она проводила Павла в гостиную. – К сожалению, Василия нет дома. Вы же знаете, он любитель утреннего кофе в каком-нибудь ресторане.

Светский ловелас окинул ее с ног до головы плотоядным взглядом и облизнулся:

– Вы сегодня особенно хорошо выглядите. Прямо роза. И как вам это удается?

Женщина слегка покраснела и пожала плечами:

– О, право, не знаю. Думаю, что особенно не слежу за своей внешностью. У меня двое детей, а Василий не желает заниматься их воспитанием.

– Вам тоже не следует хоронить себя в домашнем хозяйстве. – Павел опустился на диван и покосился на недопитый стакан чая. – Знаете, моя жена тоже была когда-то красивой, пока с головой не окунулась в домашние хлопоты. Самое удивительное, что метаморфозы с ней произошли очень быстро: из милой светской леди она превратилась в пожилую особу с бесформенной фигурой.

– Я не имею чести знать вашу жену, – деликатно отозвалась Мария. – Вы почему-то никогда не приводили ее к нам в дом.

Граф дернул плечом:

– Это понятно. Мы не живем вместе уже более трех лет.

Мария приподняла брови:

– И она согласилась с таким браком?

Он усмехнулся, погладив усы:

– А что ей оставалось делать? Правда, иногда я думаю, что Алина – единственная женщина, которая была способна меня вытерпеть. Знаете, в юности я был ужасным бретером – стрелялся по поводу и без повода. Сейчас я стал немного спокойнее, но, может, потому, что никто не дает мне этого повода?

Мария почувствовала, как горячая волна обдала ее с ног до головы, и уже по-новому, с интересом взглянула на собеседника.

Он показался ей гораздо привлекательнее, чем в первый раз: тонкое благородное лицо, чувственный рот, мускулистая фигура…

Она послала ему самую очаровательную улыбку, на которую была способна, и тихо заметила:

– Господи, я никогда еще не встречала такого мужчину, как вы! Ваша жена явно вас не ценит. Любая женщина пошла бы с вами на край света…

Граф растерянно заморгал и поднял руку, будто заслоняясь от роя комплиментов, вылетавших из чудесного ротика:

– Вы такой красивый и благородный, такой смелый… – Мария подошла к нему и положила свои тонкие руки на его мускулистые плечи. – В вас нетрудно влюбиться… Боже, кажется, я уже влюблена…

Павел сначала опешил от такой откровенности, но потом, не совладав с собой, впился губами в ее горячий рот. Она стала лихорадочно расстегивать пуговицы на легкой кофточке:

– Быстрее, быстрее, скоро придут дети…

Глава 35

Приморск, наши дни

Вот уже две недели я встречался с ней каждый вечер: на мое счастье, нужно было закончить с документами перед круизом, и Надежда не возражала, чтобы я задерживался на работе. Я дожидался, пока все разойдутся, бежал к машине и гнал к месту встречи. Она выныривала из темноты как виденье, оглядывалась по сторонам, старалась избежать освещенных мест стоянки супермаркета и бежала ко мне в машину.

– Я влюбилась в тебя сразу, как только увидела, – шептала она, гладя мои волосы. – Но не могла в этом признаться. Представляешь, что сделала бы с нами Надежда?

Надо ли говорить, что я влюбился без памяти! А потом мы ехали в какой-нибудь маленький отельчик на побережье, где нас никто не знал, и, лихорадочно стаскивая друг с друга одежду, падали на прохладные чистые простыни. Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного! Правда, радость от свидания смешивалась с болью, болью расставания, и, провожая ее, я готов был реветь как дикий зверь. Немного грела мысль, что завтра я увижу ее на работе, в нелепом мешковатом платье, огромных очках и ужасном парике, который так ее уродовал!

– Скажи, зачем тебе был нужен этот маскарад? – поинтересовался я, обнимая ее голые плечи. – Грех прятать такую внешность.

Лена усмехнулась:

– Ты, наверное, никогда не расспрашивал жену, сколько помощников она сменила, прежде чем остановилась на мне. Начальнику отдела кадров было поручено ни в коем случае не брать красавиц, да и средненькие надолго не задерживались. Твоя жена не терпит, чтобы рядом находилась женщина намного привлекательнее ее. Мне очень нужна была работа, и я решила изменить внешность и сделаться не просто некрасивой – уродливой. Как видишь, прокатило. – Девушка весело рассмеялась: – Она даже жалеет меня и делает подарки по праздникам.

– Если бы ты знала, как я ненавижу твой маскарадный костюм. – Я заскрипел зубами. – Впрочем, теперь я вижу, что ты и в нем чертовски сексуальна. Знаешь, когда-нибудь я не отпущу тебя, – я поцеловал ее светлые волосы, чистую нежную кожу, черные глаза, – ты останешься со мной навсегда.

– А как же Надежда? – Лена тяжело вздохнула. – Представляешь, что она сделает с нами? В лучшем случае нас никто не возьмет на работу, и мы умрем голодной смертью.

Я покачал головой:

– А если этого не произойдет? Если она даст мне развод?

Она горестно усмехнулась:

– Разве ты не знаешь свою жену?

Я стукнул кулаком по подушке:

– Да черт с ней, с Надеждой. Скажи, для тебя так важна эта работа? Мы можем скрыться, спрятаться там, где она никогда нас не найдет, и попытаться начать жизнь заново. Мы хорошие специалисты, и, я уверен, кто-нибудь захочет взять нас на работу. Ну, – я погладил ее по руке, – ты готова бросить все и убежать со мной на край света?

Она не ответила, и я продолжал:

– Я не смогу жить с Надеждой, не смогу притворяться, даже за деньги. Да и не нужны мне ее деньги. Кредит отдан, матери гораздо лучше. А что касается работы… Мне осточертела работа в банке, осточертела давно. Если бы ты согласилась быть со мной, можно было уехать куда-нибудь далеко-далеко и попытаться найти себя в другой области.

Она по-прежнему молчала, будто обдумывая мое предложение.

– Я никогда не любил Надежду, – признался я и вдохнул: – Теперь же, когда я встретил тебя, понял, что больше не смогу ей лгать. Она неплохой человек, и было бы преступно ее обманывать. Если бы ты меня любила и согласилась бы выйти за меня, я стал бы самым счастливым человеком.

Она качнула головой:

– А что бы ты получил, если бы Надежда дала тебе развод?

– Ничего. – Я щелкнул пальцами. – Да какое это имеет значение? Мне ничего от нее не нужно.

– Это имеет очень большое значение. – Женщина принялась рассматривать узор на скатерти. – Видишь ли, я приехала сюда из далекого сибирского городка. Моя семья во многом нуждалась, и мне надоело жить в нищете. Чтобы получить неплохую работу, мне пришлось помыкаться. Знаешь почему я тебе все это рассказываю? Потому что больше не хочу ни в чем нуждаться. Да, не хочу даже ради большой любви. Ты вот не можешь жить с богатой женщиной, потому что ее не любишь, а я смогу жить со старым и толстым, если он даст мне в этой жизни все.

Странно: другую женщину я начал бы презирать после такого признания, а в ее устах это прозвучало так естественно, что показалось мне логичным.

Ну в самом деле, что я могу дать будущей жене после развода с Надеждой? Скитания по стране, вечное безденежье, отсутствие жилья… Она права, черт возьми, тысячу раз права… Кто захочет так жить? Кто захочет питаться лишь любовью?

В тот вечер мы расстались рано: она захотела отдохнуть, и я не возражал.

Пока я добирался до дома, в моей голове крутились тысячи вариантов, как достать деньги после развода, но ни один не казался мне реальным.

Надежда встретила меня на пороге и обиженно произнесла:

– Макс, мне надоело, что ты так поздно приходишь домой. Может быть, попросить Сергея помочь тебе?

Я лениво обнял ее:

– Поверь, мне осталось совсем немного. И потом, Сергея придется вводить в курс дела, а на это тоже нужно время.

Она опустилась на диван:

– Ладно, ты прав. Поставь, пожалуйста, чайник. Мне хочется, чтобы ты за мной поухаживал. Кроме того, у меня ужасно болит голова. Наверное, приму ванну, выпью чаю и лягу. Ты не возражаешь, если мы поспим сегодня в разных комнатах?

– Конечно. – Я пошел на кухню, стараясь не показывать радость.

Кроме того, в тишине можно было подумать, как быть дальше.

Я заваривал чай и думал, думал, думал, пока не запульсировало в висках. Если бы не проклятые деньги и боязнь остаться без работы, я бы немедленно рассказал ей все и ушел. Но она тут же уничтожит меня, растопчет, как таракана. Особенно если узнает о другой женщине.

Заварной чайник чуть не выпал из рук. Я аккуратно поставил все на маленький столик на колесиках и покатил в гостиную.

Жена сидела на диване и рассматривала кольцо с бриллиантом, украшавшее ее указательный палец. Я подал ей чашку:

– Осторожно, не обожгись.

– Спасибо. – Она как-то по-детски дунула на чай и сделала маленький глоток. – Представляешь, сегодня мне сказали, что в Москве нашелся покупатель на мою диадему. Уж не знаю, откуда они узнают о моей драгоценности. Сей покупатель утверждал, что она принадлежала ирландской королеве и потом перекочевала к О’Руркам, предкам Марии Тарновской. Он предложил мне больше миллиона долларов. В диадеме какие-то редкие бриллианты.

Больше миллиона долларов! Я почувствовал, как на лбу выступил холодный пот. Мысль, пришедшую в голову, я встретил с радостью, как старую знакомую. Как же я раньше не догадался? Нужно просто украсть эту чертову диадему и сбежать подальше, может быть, даже за границу. Если это не удастся, скрыться в родной стране так, чтобы никто не отыскал, купить документы на другую фамилию. С такими деньгами можно обеспечить жизнь любимой женщины и не нуждаться в заработке.

Я так стиснул кулаки, что ногти вонзились в кожу ладоней. Мне захотелось немедленно позвонить Лене и все ей рассказать. Я надеялся, что завтра мы с ней увидимся.

– Дорогой. – Надежда поставила на стол пустую чашку. – Большое спасибо за чай. Ты всегда великолепно его завариваешь. А теперь я пойду наверх. Надеюсь, завтра утром все пройдет.

Ее головная боль не вызывала во мне жалости. Я радовался, что сегодня ночью ее не будет рядом.

Глава 36

Киев. 1900 г.

Роман Марии Тарновской и Павла Голенищева-Кутузова разгорелся стремительно и запылал ярко, как костер из сухих веток.

Не прошло и нескольких дней, как женщина совсем вскружила ему голову, и немолодой ловелас признавался сам себе, что такого у него никогда не было. Он не мог прожить без нее и минуты, писал ей письма, караулил у отеля, а вскоре, подбадриваемый любовницей, перестал скрывать их связь.

Нисколько не стыдясь дальнего родственника, граф приходил в номер, по-хозяйски обнимал и целовал Марию, назначал ей свидание, а если не заставал женщину дома, оставлял для нее письма, которые Василий находил везде: на столе, на полу, в ванной комнате. Он попробовал поговорить с женой, но она только смеялась и повторяла:

– А что мне остается делать, если вы совсем не обращаете на меня внимания? И потом, вам можно заводить многочисленные интрижки с кем попало, а мне с вашим родственником нельзя?

Сначала Василий попробовал махнуть на это рукой, но когда его друзья стали намекать на непристойность такого поведения супруги, написал графу, умоляя прийти в городской парк и поговорить.

Голенищев-Кутузов опоздал на десять минут и, не скрывая, что ему не терпится скорее уйти по своим делам, небрежно обратился к Тарновскому:

– Я слушаю тебя, Василий.

– Павел, тебе не кажется, что ваши отношения с моей женой переходят всякие границы? – Васюк побагровел от унижения. – Не хочешь ли объясниться со мной?

На его удивление, граф хмыкнул и махнул рукой:

– А что такое? Мы независимые люди, дорогой друг, а здесь каждый делает, что ему нравится. Я предлагаю тебе делать то же самое. Впрочем, судя по рассказам Марии, ты этим и занимаешься. В таком случае просто не мешай другим.

Василий заскрипел зубами:

– Павел, ты не можешь не понимать, в какое положение меня ставишь. О вас болтают все, кому не лень. От этого страдает не только моя репутация.

Голенищев-Кутузов покровительственно хлопнул его по спине:

– Поверь, Васюк, твою репутацию уже ничем не испортишь. – Он повернулся, чтобы уйти, но Василий схватил его за руку и прошептал с изменившимся лицом:

– Подожди. Что прикажешь делать мне? Спокойно носить рога?

Павел уставился на свои ботинки и проговорил:

– Носи с достоинством.

– Вы делаете это открыто, – заявил обманутый супруг, не зная, что говорить. Наглость и бесцеремонность собеседника вызвала растерянность и неуверенность в себе. – Надо мной все смеются.

Голенищев-Кутузов надул щеки и выпустил воздух, имитируя звук пистолетного выстрела:

– Я бы вызвал тебя на дуэль, но, вижу, ты на это не способен. Ты жалкий слизняк, Васюк, и Мария совершенно правильно сделала, что завела любовника – настоящего мужчину. Я сделаю ее счастливой, это я тебе обещаю.

Что-то оборвалось в груди Василия, холодный пот выступил на лице.

Стиснув зубы, он подошел к Павлу и хлестко ударил его по полной розовой щеке:

– Я тебя вызываю. Ты слышишь? Да, вызываю, вызываю.

Граф спокойно потер красное пятно, выступившее на нежной коже, и пожал плечами:

– Твое дело. Я пришлю к тебе секундантов.

– Премного благодарен. – Василий развернулся и побрел, мучительно размышляя, правильно ли он поступил.

Сознание того, что он будет драться за такую тварь, как Мария, приводило в бешенство. Эта стерва не оставляла ему выбора. В противном случае он станет в Киеве всеобщим посмешищем.

Тарновский вспоминал, когда в последний раз держал в руках пистолет. Это было очень давно, в Качановке: они развлекались стрельбой по пустым бутылкам. Павел, слывший бретером, разумеется, стрелял лучше.

Остановившись у скамейки, Василий перевел дух и вытер платком вспотевшее бледное лицо. Гибнуть из-за неверной супруги не хотелось. Но что же делать? Она решительно толкала его в объятия смерти.

Тарновский закрыл глаза и попытался воскресить в памяти уроки фехтования. Отец нанял ему гувернера-француза, который обучал ребенка всему понемногу, в том числе и владению шпагой. А потом, в юности, он иногда шутливо дрался с братом.

Может быть, предложить Павлу дуэль на шпагах? Да, это не совсем обычно, но единственная возможность остаться в живых.

Немного постояв в оцепенении, Василий продолжил путь.

Он шел в квартиру к женщине, которую меньше всего хотел видеть, с которой был и безумно счастлив, и болезненно несчастлив.

Глава 37

Киев, 1900 г.

– Вы сошли с ума, вот что я вам скажу! – Разгневанная Мария размахивала красной испанской шалью. – Подумать только – сделать меня посмешищем в Киеве! Драться на шпагах со своим родственником, потому что вы невесть что выдумали!

Василий сидел в кресле, прикладывая платок к сильно кровоточившей царапине на лице, и почти не обращал внимания на пафосную, фальшивую речь Марии.

Дуэль, которой он так боялся, произошла сегодня утром за городом и закончилась примирением. Голенищев-Кутузов, принявший его предложение драться на шпагах, оказался не слишком искусным фехтовальщиком, и, попрыгав полчаса и ужасно устав, противники решили разойтись с миром.

Остановившись под кленом, спрятавшись в тени от жары под его раскидистыми ветками, они молчали, пока Павел, потирая поцарапанную руку, не заговорил:

– Знаешь, Вася, сегодня ночью я много думал о том, что произошло между нами, и признаюсь, что был неправ. Мария, конечно, вскружила мне голову, но она не женщина моей мечты. К тому же я ценю брак, скрепленный церковью. Это я к тому, что никогда не разойдусь с женой. – Он дотронулся до плеча бледного как смерть Василия. – Васюк, я решил уехать отсюда. Эта дуэль заставила меня многое пересмотреть. Мой тебе совет – помирись с Марией. Вы когда-то были неплохой парой. Если станете продолжать в том же духе, тебя обязательно прикончит ее очередной поклонник. Или ты прикончишь его и отправишься на каторгу.

– Спасибо, я подумаю. – Василий вдруг почувствовал усталость. – Пожалуй, я поехал домой.

Он с трудом сел в нанятый экипаж. Рана на лице саднила, причиняла беспокойство, но сознание того, что он остался жив, переполняло радостью.

Может быть, действительно примириться с Марией, хотя бы на время?

Однако когда Василий переступил порог квартиры, супруга обрушилась на него со всей яростью, и он прочитал на ее лице то, о чем давно догадывался: она желала его смерти.

Теперь это желание выражалось во всем: в злом блеске глаз, в краске на щеках, в плотно сжатых губах, в ее истеричных криках.

Ярость клокотала в ней как кипящая смола – и оттого, что Василий остался в живых, и оттого, что он не убил Павла и поэтому не отправится на каторгу, но супруг лишь кротко улыбался: по сравнению с его сегодняшними переживаниями это были пустяки.

А когда Мария с силой швырнула книгу о стену, он, схватив ее за руку, прошептал:

– Тише, разбудишь детей. – И, опустив плечи, как побитая собака побрел в свою комнату.

Оставшись одна, женщина села на стул и зарыдала, но потом усилием воли взяла себя в руки. Она подумала, что на свете много настоящих джентльменов, любивших пощекотать нервы на дуэли, что на Голенищеве-Кутузове свет клином не сошелся, и, вытерев красные, воспаленные глаза, подошла к зеркалу и надела диадему.

Глава 38

Приморск, наши дни

Мы сидели в машине на подземной парковке супермаркета.

– Так вот, стоит только украсть диадему. – Лена выслушала меня внимательно, но ничем не показала радости. Похоже, она не верила в успех.

– Как ты это сделаешь?

– Я поставлю камеру в ее кабинете, чтобы узнать код от сейфа. А потом спокойно заберу диадему, когда жены не будет дома. – Я потер руки. Все это казалось чересчур простым.

– Разве в твоем доме нет камер? – удивилась девушка. – Разве их нет на воротах? Тебе придется выйти из дома, и они зафиксируют время. Ты станешь первым и последним подозреваемым.

Я ударил себя по лбу. Верно! Что же делать? Я сжал ее маленькую руку.

– Скажи, а когда у меня все получится, ты согласишься бежать со мной?

Она аккуратно отняла руку и закусила губу:

– Пусть сначала получится.

Наше свидание неожиданно потеряло для меня всю прелесть. Мне хотелось уединиться в огромном доме жены и думать, думать, думать.

Я посмотрел на часы и извинился:

– Мне пора, к сожалению. Надежда попросила вернуться к девяти.

– Да, я понимаю. – Она дернулась, чтобы выйти, и я схватил ее за плечи. – Умоляю, скажи, что ты согласна бежать со мной, если у меня все получится. Я на все готов ради тебя.

Девушка провела рукой по моей щеке:

– Да, да, да. Только давай об этом пока не будем говорить. Я суеверная.

Она выскользнула и растворилась в сумерках парковки. Я обхватил голову руками и принялся перебирать все варианты. Ни один не казался мне приемлемым, и я отправился домой.

Надежды дома не было. Она решила прошвырнуться по магазинам и купить платья и брюки.

Я бродил по дому, размышляя над проблемой, пока ноги не принесли меня в кабинет жены. Может быть, я хотел там оказаться, чтобы посмотреть на сейф. Впрочем, я и так знал на нем каждую царапину.

Я подошел к столу жены, доставшемуся ей от отца (из-за этого она категорически не хотела покупать новый, более современный), и растерянно стал перебирать папки.

Одиночество не принесло ни одной разумной мысли. Я недоумевал, как забыл о камерах. И самым печальным было то, что дом Надежды находился в окружении нескольких особняков таких же толстосумов. У парочки владельцев заводов, газет, пароходов тоже имелись камеры, а в приложение к ним – и обученные охранники. Пройти незамеченным по импровизированному поселку в центре города не удалось бы никому. В отчаянии я опустился на стул и закрыл лицо руками. Предприятие, показавшееся таким легким, теперь отсвечивало безнадежностью.

Глава 39

Киев, 1901 г.

Мария сидела в кондитерской в центре Киева и пила кофе, наслаждаясь его ароматом и вкусом. Примостившийся напротив нее Стефан Боржевский пожирал женщину глазами. Тарновская сводила его с ума, заставляла горячую кровь кипеть в жилах, и одна мысль о том, что она не принадлежит ему, то есть не совсем принадлежит, что у нее есть муж, больно ранила душу и наполняла гневом.

Если бы несчастный молодой человек знал: Мария, как хитрый паук, специально заманила в сети, опутала, слушая его рассказы о многочисленных дуэлях, – двадцативосьмилетний Боржевский показался ей самой подходящей кандидатурой для решения основной проблемы.

– Боже, как я люблю вас, Мария. – Он взял в свои ее маленькую руку и сжал. – Если бы вы это знали…

– Но я тоже люблю вас, Стефан. – Тарновская откусила кусочек сливочного пирожного и зажмурилась от удовольствия. – Вы разбили мое бедное сердечко и прекрасно об этом знаете.

Волна блаженства окатила его с ног до головы.

– Вы… Вы и вправду меня любите?

– Истинная правда, мой друг. – Она отставила чашку и поднялась. – Впрочем, мне пора. Вы же не забыли, что у меня двое детей и муж?

Боржевский глотнул и сжал кулаки. Упоминание о муже всегда приводило его в ярость, которую он старался подавить и не мог.

– Как вы можете жить с таким ничтожеством, Мария?

Она улыбнулась и, махнув зонтиком, вышла на улицу. Он поспешил за ней, спустился с крыльца, осторожно семеня, чтобы не поскользнуться.

Конец февраля выдался неожиданно теплым, зима отступила, предоставив весне все права. Дворники с радостью скалывали лед, разметали серый слежавшийся снег, с крыш капало, весело звенело, наполняло душу чувством обновления, и Мария казалась Стефану особенно прекрасной, волнующей.

Он думал, что на месте этого ничтожества Тарновского запер бы жену в квартире, чтобы ни один мужчина не смел на нее смотреть.

– А что прикажете делать, Стефан? – Мария лукаво улыбнулась и взглянула на меховую муфту, гревшую маленькие ручки.

– Бросьте его, и я покажу вам, как должен любить мужчина. – Стефан шагнул вперед и, не обращая внимания на прохожих, упал перед ней на колено.

Она шутливо стукнула его по плечу:

– Встаньте, это неприлично. Какой вы, право. Вы и так получили от меня слишком много. Мы с вами почти не таимся, весь Киев знает про наш роман. Что вам еще нужно?

Он продолжал смотреть на нее снизу вверх:

– Мне нужно, чтобы вы не спешили домой, чтобы, кроме меня, у вас никого не было.

– Это невозможно, – быстро ответила Мария. – Во всяком случае, пока.

Она сознательно дала ему надежду, что в будущем возможно все, и влюбленный мужчина уцепился за нее как за соломинку:

– Вы и вправду так считаете?

– Почему бы нет…

Они дошли до высокого дома, где жили Тарновские, и Мария с неудовольствием посмотрела на высокие запыленные окна, едва омытые первой весенней капелью.

Женщина подумала, что все ее хитросплетения и интриги пока не дали ничего, и она ютилась, как прежде, в маленькой квартире, в не самом хорошем районе. Может быть, богатый Боржевский поможет ей перебраться в более пристойные апартаменты, достойные графини О’Рурк?

Краем глаза Мария увидела, как Василий, с бокалом в руке, стоит у окна и смотрит на нее, и прильнула к Боржевскому:

– Вот мы и пришли, Стефан. Поцелуйте меня.

Он сверкнул голубыми глазами и впился в ее губы. Мария постаралась, чтобы поцелуй получился как можно более страстным.

– Завтра мы встретимся с вами в той же самой кондитерской, – повелительно сказала женщина, – и пойдем в номера.

На его бледном лице мелькнула довольная улыбка.

– С вами хоть на край света! – воскликнул молодой человек, не в силах отпустить ее руки.

Она еще раз взглянула на окна. Василия не было.

– А теперь мне все-таки пора. – Мария отстранила его и впорхнула в дом.

В квартире царила необычная тишина, и женщина поняла, что дети гуляют с няней.

Василий сидел в кресле и нервно курил.

– Вам не кажется, что ваше поведение переходит всякие границы? – Муж перешел на «вы», и левый уголок его узкого рта нервно подергивался. – Вы заменили Голенищева-Кутузова на беднягу Боржевского. Кто будет следующим?

Она равнодушно пожала плечами:

– Кто-нибудь… Почем я знаю…

Накидка медленно сползла с ее плеч, и жест, который всегда вызывал в нем желание, уже давно раздражал.

– Чего же ты хочешь от меня, Мария? Чтобы я спокойно взирал на твои фокусы?

Она бросила на стол маленькую меховую шапочку и устало произнесла:

– Ах, оставь меня, делай что хочешь. Кстати, почему бы тебе не заняться своими любовницами?

Василий хрустнул пальцами:

– У меня давно их нет.

– Какая жалость! – Мария плеснула в стакан воду из графина и залпом выпила. – Ну, это твое дело. Не мешай мне жить, пожалуйста.

– Это ты мешаешь мне жить. – Василий вдруг поднялся, и Мария отшатнулась в испуге. – Я принял решение. Через несколько дней мы уезжаем за границу.

Она смешно надула щеки:

– Вот еще… Мне не хочется за границу… И потом. Разве у вас появились деньги? Откуда, позвольте узнать? Только не смешите меня, не утверждайте, что заработали их сами.

– Мне дала сестра, – признался Тарновский и смущенно опустил глаза. – Я попросил у нее взаймы, чтобы увезти вас отсюда. Если вы сами не хотите отделаться от своего любовника, я вам помогу.

Мария топнула ногой и откинула со лба рыжую прядь:

– Я сказала, что никуда не поеду.

Василий так сильно сжал ее локоть, что на глазах выступили слезы, и она ахнула:

– Вы оставите синяки.

– Переживете. – Тарновский почти прикасался щекой к ее пылавшему лицу. – Только попробуйте не поехать. Я отберу у вас детей.

Он оттолкнул супругу, и Мария почти упала в кресло.

– С этой минуты вы не выйдете на улицу без меня. – Василий шагнул из комнаты и громко хлопнул дверью.

Женщина сцепила пальцы, ее лицо горело ярким румянцем, губы дрожали. Супруг мог разрушить ее план, и она собиралась этому помешать.

Она вскочила, распахнула оконную раму, впустив в комнату запахи весны, и посмотрела вниз. В палисаднике, стараясь что-то слепить из серого снега, гулял соседский мальчик Гоша.

Мария улыбнулась и позвала ребенка:

– Гоша, иди сюда!

Ребенок улыбнулся в ответ: Мария часто разговаривала с ним, когда выходила с детьми.

– Ты такой хороший и послушный, Гоша, – начала женщина. – Как повезло твоей маме!

Гоша зарделся.

– Спасибо, Мария Николаевна.

– Наверное, ты умеешь хранить секреты. – Мария поманила его пальцем, и он подошел ближе. – Могу ли я тебе довериться?

Мальчик почувствовал гордость: впервые чужая взрослая тетя хотела рассказать ему свою тайну.

Он с такой готовностью кивнул, что с головы чуть не слетела шапочка.

– Конечно, Мария Николаевна. Я уже большой.

– Тебе нужно будет отнести записку по одному адресу. – Тарновская понизила голос. – Я не могу этого сделать, потому что болею. Здесь недалеко, за соседним домом. Сделаешь?

Он снова кивнул:

– Да, Мария Николаевна.

– Тогда подожди две минуты. – Женщина подошла к столу, достала бумагу и обмакнула перо в чернильницу, а потом, черкнув несколько слов, запечатала записку в конверт и снова перегнулась через подоконник:

– Держи!

Конверт выпал белым голубем, полетел вниз, и мальчик поймал его, не дав испачкаться в снежной кашице.

– Адрес прочтешь на конверте, – напутствовала Тарновская, и Гоша, глянув на конверт, помчался за дом.

Мария тихонько засмеялась. Теперь затворничество ее не пугало.

Глава 40

Карловы Вары, 1901 г.

Василий шел по парку, наслаждаясь весенними деньками. Недавно прекратился нудный снегопад, выглянуло солнце, и его жаркие лучи освободили зелень елей от белой накидки. Маленький курортный городок засверкал, холмы, покрытые густым лесом, стали веселее, речка словно зажурчала по-новому.

Настроение Василия улучшилось: вот уже неделю они жили с Марией в Карловых Варах, любуясь природой и старинной архитектурой, гуляя с детьми в парках. Ему казалось, что Мария одумалась, вернулась в семью, и Тарновский всерьез решил помириться с ней, попробовать прекратить разгульную жизнь.

А что, наладить отношения не поздно никогда. Тем более с женщиной, которую он еще недавно любил, которая родила ему двоих детей.

Василий стал насвистывать мотив популярной песни и вдруг оборвал его: впереди, облокотившись на парапет, хорошо одетые мужчина и женщина смотрели на речную воду, на проплывавшие по ней старые листья и веточки.

Он сразу узнал их: это были его жена и Стефан Боржевский. Наглый Стефан что-то шептал ей на ухо, Мария жеманилась и смеялась, а потом любовник накрыл ее ладонь своей огромной лапищей и поцеловал в висок.

Внутри Василия все сжалось. В ту минуту он впервые почувствовал боль в сердце – сначала будто укол иглы, а потом ноющую, нудную.

Наверное, именно она помешала ему подойти к ним, потребовать объяснения. Пошатываясь, мужчина побрел в сторону отеля и, ввалившись в гостиную, кинулся на кровать не раздеваясь.

Он думал, что им с Марией нужно немедленно вернуться в Киев, так будет лучше, но потом его мысли возвращались к Боржевскому, и Тарновский понимал, что это не поможет. Стефан и там будет преследовать его жену, а она – отвечать взаимностью. Но что же делать?

Когда скрипнула дверь и вошла Мария, Василий закрыл глаза и сделал вид, что спит. Меньше всего ему хотелось видеть эту продажную женщину.

Впрочем, она его не будила, не тормошила, как раньше, чтобы поцеловать в розовую от сна щеку.

Промучившись без сна целую ночь, Василий все-таки решил покинуть Богемию и вернуться домой.

Глава 41

Киев, 1902 г.

Василий с грустью смотрел на проезжавшие экипажи и думал, что вернулся в Киев совершенно разбитым и больным человеком. Боль в сердце не утихала: впрочем, отчего ей было утихнуть, если роман Марии с Боржевским продолжался?

Василий постоянно ловил на себе сочувственные взгляды, слышал пересуды за спиной и хватался за грудь.

Однажды, после очередного приступа, он навестил врача, и тот посоветовал ему съездить на воды и развеяться.

Услышав слово «воды», Тарновский побледнел и чуть не упал в обморок – доктор едва успел его поддержать. Он назначил успокоительные капли, но Василий понимал: они не помогут.

В грустных думах пролетело лето и наступила осень. Сегодня, в этот солнечный ноябрьский день, состояние здоровья грозило ухудшиться: они с женой были приглашены на очередной бал.

Раньше Василий любил балы, но теперь отправлялся туда как на каторгу. Он знал: Боржевский обязательно будет там, и его жена не преминет лишний раз показать всем, в том числе и своему мужу, как Стефан ее любит.

Тарновский постучался в комнату супруги, которая примеряла наряды, выбирая подходящий.

– Войдите, – услышал он ее недовольный голос и толкнул дверь.

Мария стояла перед зеркалом почти совсем раздетая, сверкая жемчужной кожей. На ее голове поблескивала старинная диадема рода О’Рурков.

Василию почему-то захотелось сорвать и растоптать дорогой подарок своей тещи, который никак не помог бы ему вернуть жену.

– Что вам нужно? – холодно осведомилась Мария и потянулась за белым платьем, висевшим на спинке стула. – Опять будете говорить всякие глупости?

Он подошел к жене и стиснул ее покатые белоснежные плечи:

– Мария, прошу тебя, давай сегодня не пойдем на бал.

Она удивленно подняла брови:

– Что за новости? С каких пор тебе разонравилось там бывать?

– С тех пор как в твоей жизни появились любовники, которых ты всем демонстрируешь, позоря меня, – буркнул Тарновский.

Она резким движением сбросила его руки:

– Скажите, пожалуйста, какие мы нежные! Впрочем, там соберутся и твои любовницы, разве не так?

Он покачал головой:

– У меня уже давным-давно никого нет.

– Ой ли? – Женщина кокетливо улыбнулась. – А почему, позволь спросить? Кстати, мне это неинтересно. Можешь не ходить на бал, если не хочешь.

Она стала надевать платье, придирчиво осматривая себя со всех сторон, и Василий, держась за сердце, вышел из комнаты.

Он решил пойти с женой, чего бы это ни стоило, и по возможности уберечь ее от необдуманных поступков.

Накапав себе успокоительных капель, прописанных доктором, он залпом выпил микстуру и стал одеваться.

Глава 42

Приморск, наши дни

На следующий день я прошел в кабинет Надежды, чтобы узнать, взяла ли она билеты в Финляндию, но ее не оказалось: она вышла с налоговым инспектором выпить чашку кофе. Леночка приветливо мне улыбнулась и, оглянувшись по сторонам, прошептала:

– Ты такой бледный. Я догадываюсь почему. Ты ничего не придумал.

Я тяжело вздохнул:

– Ты права. Мысль, что это не позволит нам уехать вместе, для меня невыносима.

Она погладила мою руку и прижалась к ней щекой:

– Не все так трагично. Макс, я тоже люблю тебя и хочу быть с тобой. И вчера я тоже думала о том, как нам украсть диадему.

Я подался вперед:

– И?

– И кое-что придумала.

– Что? – Из моего рта вырвалось нетерпеливое шипение. – Что ты придумала?

– Тебе нужно всего-навсего упросить Надежду поехать перед круизом в горы и взять с собой меня. – Леночка заговорила торопливо, словно боясь, что кто-то ее прервет. – Я знаю прекрасное место. Там красивая природа и два домика на горе, в окружении сосен. Это пустынное место, и в округе бродят лишь лесники.

– Так. – Я пока не улавливал ход ее мысли. – И что дальше?

– У меня есть двое парней, которые постоянно нуждаются в деньгах, – продолжала она. – Я скажу им, что нужно разыграть супружескую пару, то есть тебя и Надежду, они ворвутся к вам в домик, свяжут вас, ограбят и заберут диадему. Футляр с драгоценностью ребята передадут мне, я обнаружу вас, развяжу, и мы вызовем полицию. Ну, как тебе?

Я пожал плечами: ее предложение мне почему-то не очень нравилось.

– Я бы не привлекал третьих лиц. Ты уверена, что они не расколются?

Лена улыбнулась:

– Уверена. У них и мысли не возникнет, что мы с тобой задумали.

Я кивнул. В конце концов, ее план был гораздо лучше моего и мог сработать.

– Хорошо, так и поступим.

Секретарша открыла ящик стола и швырнула на стол красочные буклеты:

– Вот, покажи это Надежде. Здесь описано село Горное и турбаза. Полюбуйся, какая природа.

Я поднес буклет к глазам. Природа действительно была замечательная. Двухэтажные деревянные домики притаились среди высоких сосен, на скале. По узкой тропинке можно было пройти к обрыву и по выбитым ступеням спуститься к горной реке. Я подумал, что буклеты не могут передать всей красоты первозданной природы. Но захочет ли Надежда туда ехать?

– Извини, дорогой. – Она появилась, как всегда, неожиданно, и мы побледнели. – Забыла предупредить, что сегодня мне нужно ублажить налогового инспектора. Кажется, обед ему понравился. – Надежда взяла в руки буклеты: – Какая красота! Что это за место?

Мое сердце радостно забилось.

– Я тоже обратил на них внимание. – Мой голос звучал уверенно. – Правда, великолепно? Их показала мне Лена.

– Мои друзья принесли мне их, чтобы похвастаться, где они отдыхали в выходные, – произнесла Лена и поправила свои нелепые очки. – И они добились своего: я им позавидовала.

– Кажется, я им тоже начинаю завидовать, – встрял я. – Ужасно люблю такие места.

Надежда посмотрела на меня:

– Ты и правда хотел бы туда поехать?

Я поцеловал ее в щеку:

– Во всяком случае, не отказался бы.

Она развела руками: ее настроение было более чем благодушным:

– Что ж, отлично. Думаю, мы можем отправиться туда в выходные. Следующие выходные мы будем с тобой в Норвегии.

Я бросил взгляд на Лену. Ее пухлые губки улыбались.

– Лена, извини, если у тебя планы на субботу и воскресенье. – Надежда повернулась к ней. – Ты поедешь с нами. Мне нужно просмотреть все документы перед поездкой, поэтому в горы мы возьмем ноутбук и поработаем.

Лена закивала:

– Разумеется, я поеду с вами, а личной жизнью займусь, как только провожу вас за границу.

Я был на седьмом небе.

– А теперь, дорогой, поехали домой. – Жена положила руку на мое плечо. – Мне не терпится показать тебе новые наряды. К тому же нужно выбрать чемоданы, и я настаиваю, чтобы ты мне помог.

На этот раз я не стал возражать и отправился с ней в магазин. Я даже чувствовал к ней нежность за то, что она, сама того не зная, помогала мне воссоединиться с любимой женщиной. Когда жена примеряла очередное платье, я обнял ее за плечи и шепнул:

– К этому наряду очень пошла бы диадема. Ты не хочешь взять ее в горы?

Она рассмеялась:

– Это шутка, да? Неужели ты думаешь, что я стану носить ее в богом забытом месте? К тому же это дорогая вещь. Мало ли что может случиться.

Я огорчился, но ненадолго. Приехав домой, я увидел коробку с камерой, которой запасся, когда хотел выведать код от сейфа. Елена была не права, мой первоначальный замысел оказался не так уж и плох. Я установил камеру напротив сейфа и уже на следующий день знал код, который жена от меня, впрочем, и не особенно скрывала – я просто никогда об этом не спрашивал. Перед отъездом, когда Надежда уехала в ресторан, чтобы заказать еду, я открыл дверцу и вытащил сокровище, искренне надеясь, что сегодня жене не придет в голову сюда заглядывать. Удача была на моей стороне: супруга не открыла сейф. Когда мы сели в машину, диадема мирно покоилась в моей сумке.

Глава 43

Киев. 1902 г.

Огромный особняк сиял огнями. Богатые экипажи подвозили гостей к парадному входу, и лакеи помогали женщинам снять накидки. Оркестр, состоявший из лучших музыкантов города, старался изо всех сил, наполняя помещение приятной музыкой. Расфуфыренные женщины, разодетые в пух и прах, шествовали со своими мужьями по мраморной лестнице, покрытой ковром.

Василий, войдя под руку с Марией в зал, с неудовольствием заметил своего родственника, бывшего любовника жены, Павла Голенищева-Кутузова, стоявшего возле тяжелой синей бархатной портьеры и потягивавшего шампанское.

«И этот здесь!» – подумал он и огляделся в поисках Боржевского.

Нынешний воздыхатель уже несся к ним на всех парусах. Он припал к руке Марии, вызывая шепот неодобрения.

– Пойдем. – Василий взял ее за локоть, но она кокетливо выдернула его.

– Куда? Мне хорошо и здесь. Стефан, как вы находите наших красавиц? По-моему, их наряды гораздо менее пышные по сравнению с прошлым годом.

Боржевский что-то учтиво отвечал, но Василий его не слышал. Он молил Бога, чтобы дал ему силы выдержать эту пытку до конца.

Тарновский видел, как молодые дочери князя, которых таскали по балам в надежде на выгодную партию, отошли к стене и стали показывать на него пальцем. Княгиня-мать, стоявшая рядом в пышном черном платье, шикнула на них, но девушки продолжали глазеть на странную, по их мнению, семейную пару.

Когда к ним подошел Павел Голенищев-Кутузов, Василий почувствовал, как закололо сердце.

– Приветствую тебя, Василий. – Он галантно поклонился, и Тарновский с ненавистью уставился на его белый пробор в черных волосах. – Приветствую и вас, прелестная Мария. Скажите, вас уже пригласили на мазурку?

– Я давно сделал это. – Стефан выдвинулся вперед и выпятил грудь, как голубь, ворковавший возле голубки.

Голенищев-Кутузов прищурился:

– Не имею чести вас знать.

– Это мой очень-очень хороший друг Стефан Боржевский, – отрекомендовала его Мария, кокетливо улыбаясь и обмахиваясь белым веером. Супруга покоробило от слова «очень», на которое она с умыслом сделала ударение. – Павел, как вы находите мое новое платье? Не правда ли, оно прелестно?

Граф зарделся:

– Оно так же прелестно, как и вы, Мария. Поверьте, вы украсите любое платье.

– Вы всегда были галантным кавалером. – Тарновская прижалась к нему бедром, и Василий похолодел. – Пожалуй, я станцую с вами.

Это было сказано громко, вызывающе громко, и князь Василевский, слывший большим бабником, тотчас поспешил к ним. Он смотрел на Марию с восторгом, и Василий подумал, что распущенность жены делала ее еще привлекательнее в глазах мужчин. Сейчас они слетятся к ним, как мухи на сахар.

– Скажите, дорогая Мария, у вас все танцы расписаны? – поинтересовался князь, буравя ее своими масляными глазками.

Она пожала плечами и томно, многообещающе улыбнулась:

– Здесь нет нашего хорошего друга Протасова. Ему я всегда оставляю кадриль.

Князь наклонился к ее маленькому уху и принялся что-то говорить, касаясь губами рыжих завитков. Мария громко смеялась.

Мужчины оттеснили несчастного супруга к окну, окружили жену, наперебой приглашая ее танцевать и говоря комплименты. Он чувствовал злобу, горечь, но ничего не мог поделать. В зале находились особы, приближенные к императорской семье, и ему бы не хотелось, чтобы о его жене узнали в самых верхах.

Василий принялся теребить пуговицу на фраке, оторвал ее и с негодованием бросил на паркетный пол. Мария не обращала на него никакого внимания, ей давно не было дела до его чувств и его репутации.

Когда раздались звуки вальса, обольстительница почти не смотрела на пару, открывшую бал, – красивую графиню с блестящим гвардейским офицером. Она была занята своими мужчинами.

Василий отвернулся к стене и с силой ударил по ней кулаком. К нему подошел лакей с подносом, предлагая мороженое, фрукты и шампанское, но мужчина покачал головой. Ему не хотелось ни есть, ни пить. Он сознавал себя бесконечно одиноким и опозоренным и не знал, как себя повести.

О, если бы можно было надавать пощечин ее кавалерам, увести жену домой, к детям…

А бал между тем разгорался. Мария уже танцевала с Павлом, и кавалер старался поймать ее взгляд, ловил момент, когда маленькую ручку можно было прижать к своей груди. Потом его сменил князь, на которого Тарновская смотрела с откровенным восторгом.

Василий решил не дожидаться конца этого представления: нервы были на пределе.

В перерыве он подошел к веселой компании и бросил жене:

– Мне нужно поговорить с тобой.

Она лишь махнула веером:

– Ах, оставь. Я занята, неужели ты не видишь?

Ее равнодушие разозлило еще больше, злость и обида клокотали адским бульоном.

– Господа, могу ли я хотя бы иногда оставаться наедине со своей женой? – Тарновский повысил голос и выпрямился. – Если да, сделайте честь – покиньте Марию хотя бы на время.

Их веселые лица удивленно вытянулись, но они послушались, отошли.

– Ты сошел с ума, Васюк! – Женщина готова была наброситься на него, растерзать, и ее останавливали только любопытные взгляды.

Она не могла не понимать, что общество на стороне мужа, которого обманывали так явно, так нагло и вызывающе. – Если тебе не нравится бал, можешь идти домой. Тебя никто не держит.

– Ты пойдешь со мной. – Он схватил ее за талию, и Мария сильным движением высвободилась.

– Еще чего! Оставь меня в покое. Ты, в отличие от этих молодых господ, прескучный.

Горечь обиды и злость переполнили его, закипели в груди, и мужчина, схватив жену за плечи, начал ее трясти. Она дергалась в его руках, как тряпичная кукла, пытаясь ослабить тиски, но это ей не удавалось.

– Я сказал, ты пойдешь со мной. – Васюк дернул в последний раз, и она чуть не упала на него, ослабевшая.

– Ладно, ладно, пойду.

Мария взяла бокал шампанского на высокой ножке у проходившего мимо лакея и залпом выпила.

– Сегодня твоя взяла, дорогой. Не могу обещать того же в следующий раз. Если он наступит.

Василий подтолкнул ее к выходу, не давая возможности попрощаться с ухажерами, и парочка покинула зал к разочарованию гостей. Все ждали грандиозного скандала – и он не состоялся.

На улице мужчина затолкал жену в экипаж и приказал кучеру везти их домой. А дома они, как всегда, разошлись по разным комнатам, не сказав друг другу ни слова.

Да и зачем? Все слова давно уже были сказаны и ничего не могли изменить.

Закрывшись в спальне, женщина сняла свое белое платье и вдруг зарыдала злобно, без слез. Она, уже попрощавшаяся с мужем в своих мыслях, негодовала, что ее тщательно выверенный план не срабатывал. Васюк и Стефан не торопили события.

Мария дернула себя за рыжие волосы, и на пол посыпались шпильки, а тяжелые косы упали на плечи. Дрожавшими руками женщина придвинула к себе футляр с диадемой и, вытащив сокровище, поднесла его к окну.

Даже в тусклом свете уличного фонаря бриллианты заискрились, разноцветные лучики забегали по стенам, и Мария перестала плакать, будто диадема обладала какой-то магической силой.

– Раз они медлят, мне нужно их подтолкнуть. – Женщина водрузила диадему на голову и подошла к зеркалу. – Да, именно подтолкнуть, и это будет правильно.

Бережно вернув диадему в лоно футляра, Тарновская обнажила высокую грудь и с силой принялась бить по своим плечам, по груди, по бедрам. На нежной коже выступили красные пятна, предвещавшие появление синяков.

Мария довольно улыбнулась: этого она и добивалась. Женщина надеялась, что теперь Стефан станет более решительным.

Глава 44

Киев, 1902 г.

Тарновская влетела в номер Стефана рано утром как разъяренная тигрица. Мужчина, моргая, еще не совсем проснувшись, с удивлением смотрел на любовницу.

– Я думала, ты вчера отвоюешь меня у Василия. – Она задыхалась, высокая грудь вздымалась волнами. – Но ты оказался трусом. Смотри, чего мне стоила твоя трусость. – Ловким движением женщина расстегнула крючки, платье упало к ее ногам, и Тарновская, обнаженная и прекрасная, как древнегреческая богиня, предстала перед Боржевским. – Смотри внимательно, Стефан.

На жемчужной коже пятнами выделялись фиолетовые синяки.

Молодой любовник сжал кулаки и застонал:

– О боже! И он посмел это сделать?

Она выпрямилась:

– Он еще много чего посмел.

Боржевский побледнел и сжал кулаки:

– Я этого так не оставлю, поверь.

– Ты не должен оставлять этого, Стефан. – Ее руки змейками обвились вокруг его шеи. – Иначе я в тебе ошиблась.

Боржевский задрожал: она действовала на него как удар электрического тока. Сладостная дрожь сотрясла все его тело, и он, увлекая за собой Марию, упал на кровать.

Глава 45

Приморск, наши дни

Мы поднимались в горы часа два. Асфальтированную дорогу сменила грунтовка, но вполне сносная: во всяком случае, я не боялся за машину. Перед поворотом на турбазу мы въехали в сосновый лес. Запахло грибами и прелью. Надежда откинулась на спинку сиденья:

– Боже, какая красота! Леночка, как вовремя твои друзья подарили тебе эти буклеты!

Лена засияла:

– Я очень рада, что вам понравилось. Правда, в домиках не такие удобства, к каким привыкли вы.

Надежда махнула рукой:

– Ах, это ерунда.

Через пять минут мы остановились у деревянного двухэтажного домика, напоминавшего сказочное жилище. Женщины вышли из машины. Надежда поднялась по ступенькам и потянулась:

– Какая благодать! Какой воздух! Максим, помоги Лене, перенеси ее сумку с вещами в соседний домик.

– Спасибо. – Леночка улыбнулась мне уголками губ.

– Никогда не жила в таком пустынном месте. – Жена подставила лицо слабому лучику солнца, еле пробившемуся сквозь кроны деревьев. – Действительно, в округе никого нет?

– Никого, – заверила ее Лена. – Так, во всяком случае, сказали мои друзья. Но у нас есть возможность проверить.

– Обязательно проверим, – Надежда достала ключ, который нам передал хозяин турбазы после оплаты, – а я пока осмотрю наши хоромы. Лена, когда ты все распакуешь, приходи к нам, пообедаем. Мы с Максом взяли в ресторане все самое вкусное.

– С удовольствием, – пообещала секретарша, и мы двинулись по тропинке, усыпанной желтоватыми еловыми иголками: они приятно скрипели под ногами. Я попытался взять ее за руку, но она отдернула ее.

– Подожди, не время.

– Я хочу тебя до безумия, – прошептал я. – Может быть, в твоем домике…

Она сверкнула глазами:

– Нет, нет и нет. Ты что, хочешь все испортить? У твоей жены нюх, как у охотничьей собаки.

– Ладно, как скажешь, – отозвался я покорно и больше не дотронулся до нее. Поставив сумку с вещами в комнате, я повернул к выходу, но она остановила меня:

– Макс, ты уговорил Надежду взять диадему?

Я самодовольно улыбнулся:

– Все гораздо лучше. Я сам взял ее. Она в моей сумке.

Она кивнула:

– В синей спортивной?

– Да.

Елена быстро коснулась губами моей щеки:

– Здорово!

– Не стоит благодарности, – отмахнулся я. – Жду тебя на обеде. Кстати, ты позвонила друзьям насчет розыгрыша? – Это слово звучало довольно странно.

Она кивнула:

– Да, позвонила. Все случится завтра утром.

Меня передернуло. Ох, если бы можно было обойтись без всего этого!

– А что потом, Лена?

– А потом ты еще немного поживешь со своей Грымзой, чтобы она не подумала о тебе ничего плохого, и мы рванем из города, а может, даже из страны, если быстро удастся найти покупателя, – пояснила она и слегка толкнула меня: – Ступай к жене, дурачок, иначе твое отсутствие покажется ей подозрительным.

– Слушаюсь. – Мне ужасно хотелось заключить ее в объятия, и я еле сдержался. – До скорой встречи.

Когда я вернулся в домик, Надежда вешала в шкаф нашу одежду.

– Прогуляемся перед обедом? – Она повернулась ко мне, и я кивнул.

– Конечно. Нужно же обследовать окрестности.

– Ты сказал очень прозаично – «обследовать окрестности», – заметила жена. – Только посмотри, какая тут красота.

– Вот сейчас и посмотрим.

Мы вышли из домика, и я с удовольствием вдохнул свежий, пахучий воздух. Здесь, в этом забытом месте, действительно было хорошо. Высокие сосны, словно сказочные великаны, защищали домики от непрошеных гостей, узкие тропинки разбегались змейками в разные стороны.

– Я хочу пройти к обрыву. – Надежда выбрала тропинку посередине. – Мне кажется, туда ведет эта.

– Что ж, давай проверим.

Жена не ошиблась. Через пять минут мы стояли на краю обрыва и смотрели, как лопочет горная речка. Высоко в небе, распластав крылья, летал орел, где-то на вершине сосны кричала какая-то незнакомая птица, и ее крик пробирал до дрожи. Надежда поежилась:

– Этот крик пугает меня. – Она вцепилась в мою руку. – Ты не знаешь, что это за птица? Никогда не слышала ничего подобного.

– Я тоже, – признался я, машинально погладив ее ладонь. – Но тебе нечего бояться, трусишка. Я же с тобой.

Я тоже боялся… Боялся, что Надежда захочет уехать раньше, чем все произойдет. Ох, лучше бы знакомые Лены провернули все сегодня или бы все отменилось. Не было бы этого мучительного ожидания.

– Давай спустимся к воде, – предложила жена и поставила ногу на влажную ступеньку. – Интересно, я не поскользнусь?

– Держись за меня, и все будет в порядке, – подбодрил я ее. Мы благополучно спустились к воде, и Надежда зачерпнула пригоршню.

– Какая холодная и чистая. – Она подняла глаза наверх. – Знаешь, Макс, я никогда тебе не говорила, что боюсь высоты. Боюсь до смешного, до чертиков. Иногда мне кажется, что я умру, свалившись с обрыва.

– Ерунда, – отмахнулся я, – ты будешь жить долго и счастливо вместе со мной.

Она улыбнулась, но в глазах показалась грусть:

– Хотелось бы верить. Скажи, Макс, ты любишь меня или притворяешься ради денег?

Я потрепал ее по сморщенной щеке:

– Глупышка! Неужели ты не чувствуешь?

Надежда вдруг обняла меня:

– Макс, поклянись, что никогда не обидишь меня!

– Разумеется, – буркнул я, – что за странные мысли?

– Вполне нормальные мысли некрасивой супруги, – отозвалась она и обхватила себя за плечи. – Мы сбежали от жары в холод. Пойдем в домик, Макс. Лена, наверное, уже ждет нас.

Мы поднялись по ступенькам. Лена действительно ждала нас возле домика. Надежда натянула на лицо улыбку: я чувствовал, что ей невесело.

– Тебе нужно сходить к воде. Там так хорошо!

– Я обязательно это сделаю, – пообещала девушка. – Ну а где же обещанный обед?

Мы отправились разогревать остывшие блюда.

Глава 46

Киев, 1902 г.

Разгневанный Василий шагал по улице, размахивая тростью. Его губы шевелились, словно выплескивая слова, глаза сверкали. Утром он получил письмо от наглеца Боржевского, назначившего ему свидание в отеле, где Стефан проживал вот уже долгое время.

Василий понимал, что разговор пойдет о Марии – и нервничал. Он напряженно думал, что бы такое сказать этому Стефану, как прекратить порочащую его семью связь – и ничего не мог придумать. К сожалению, многое зависело от жены, которая не хотела пошевелить и пальцем, чтобы вернуть в дом спокойствие.

Василий подошел к крыльцу и, провожаемый любопытным взглядом швейцара, поднялся по ступенькам и оказался в холле.

На диване, возле кадки с фикусом, развалившись, как хозяин жизни, восседал Боржевский. Увидев Василия, он дернулся, лениво поднялся и зашагал навстречу.

– Я знал, что вы мне не откажете. Давайте поднимемся в номер.

Тарновский ничего не ответил, лишь кивнул. Мужчины прошли по извилистым коридорам, и Стефан, остановившись возле одной двери, толкнул ее и пригласил гостя внутрь.

В номере, небольшом и неуютном, было душно. Стол, уставленный немытыми тарелками и бутылками, вызывал тошноту. Несколько мух, напуганных посетителями, поднялись с тарелок и переместились на оконные занавески.

– Я не предлагаю вам выпить, милостивый государь, – начал Боржевский, знаком показывая Василию садиться. – Вы, наверное, догадываетесь, зачем я пригласил вас.

– Конечно, – Тарновский наклонил голову, – нас с вами связывает только один человек – это моя жена. Вы, вероятно, хотите поговорить о Марии.

– Два дня назад я встретил ее и вас на балу. – Стефан волновался, и острый кадык ходил на тонкой шее, утюжа кожу. – Вы, сударь, устроили скандал женщине, которая мне очень дорога. Вы увели ее с бала, хотя она этого не желала, а дома занялись рукоприкладством.

Василий заморгал:

– Рукоприкладством? Ну что вы! Я не бью женщин, даже таких падших, как моя жена.

Боржевский поднял руку, как бы призывая его замолчать:

– Вы избили ее, я видел синяки. Не отрицайте, сударь.

Тарновский откинулся на спинку стула и усмехнулся:

– Мне нет смысла отрицать, ибо вы все равно мне не поверите.

– Не поверю, – согласился Стефан. – Я пригласил вас, чтобы предупредить: за любимую женщину я готов отдать жизнь. Я буду драться с вами, милостивый государь, если еще раз узнаю о подобном.

– То есть свое поведение вы признаете достойным? – поинтересовался Василий, сцепив руки на коленях. – И, по-вашему, ваша любовница тоже ведет себя достойно, на глазах у всех изменяя законному супругу?

Боржевский покраснел и отвел взгляд:

– Она заслуживает лучшего.

– Вы хотите жениться на ней, если она вдруг овдовеет или разведется? – Василий пристально посмотрел на соперника.

Тот неожиданно растерялся и стал царапать ухоженным ногтем полировку стола.

– Видите ли, я не смогу на ней жениться.

– Интересно, почему? – Василий изобразил недоумение. – Она недостаточно хороша для вас?

– Это я недостаточно хорош для нее, – признался Стефан и вздохнул с облегчением, словно избавившись от страшной тайны. – Я небогатый помещик и никогда не обеспечу ей жизнь, которую она заслуживает. Мария привыкла к роскоши – вам ли об этом не знать?

Тарновский усмехнулся про себя. Это была отговорка. Весь Киев знал, что они с супругой давно не шиковали. Боржевский не мог взять ее в жены, потому что эта женщина имела плохую репутацию и его чопорная родня никогда бы не приняла ее. Неужели Мария этого не понимает? Или у нее другие планы?

– Допустим. – Василий усмехнулся в темно-русые усы. – Значит, наш разговор закончен.

– Нет, не совсем. – Стефан неожиданно загородил выход. – Я вызываю вас на дуэль. Мне кажется, вы не сделали никаких выводов из нашей беседы. – Он выпятил грудь. – Да, я вызываю вас. Сообщите мне место и время.

Тарновский поклонился и надел шляпу:

– Это как вам будет угодно, дорогой друг. Но я бы не советовал торопиться. На прошлой дуэли выяснилось, что я не так-то плохо владею оружием.

Стефан не повернулся.

Василий вышел из номера, чувствуя, что снова закололо сердце. Ненависть к жене, которая, казалось, поставила себе цель загнать его в могилу, поднялась в душе словно песчаная буря.

Он зашагал по улице, оглядываясь: ему чудилось, что весь свет смотрит на него, показывает пальцем. Булыжник был сер и блестел, кое-где антрацитово мерцали лужи.

Дойдя до одного из парков, он опустился на скамейку под каштаном и закрыл глаза, вдыхая сырой ноябрьский воздух. Где-то хрипло каркали вороны, будто сетуя на судьбу. Причудливые листья каштана давно облетели и валялись, скрученные в трубочку, немного пахнувшие табаком, кое-где перемешанные с плодами, такими глянцевыми и полированными в начале осени и такими некрасивыми, ссохшимися в конце.

Тарновский подумал: что бы ни происходило в его душе и что бы с ним ни случилось, солнце будет так же светить, листья зеленеть и желтеть, Днепр – нести свои воды в море. И грядущая дуэль ровным счетом ничего не изменит в природе. Возможно, и в его жизни тоже. Разве только к худшему.

Он вздохнул: Мария не стоила его переживаний. Дуэль нужно было отменить.

Василий резко встал, ощутив боль в пояснице, и, как старик, поплелся домой. Открыв дверь, он с радостью заметил, что супруги не было дома. Он не стал гадать, куда она подевалась, распалять свое воображение – сразу сел за стол, придвинул к себе лист бумаги и принялся писать Боржевскому.

Он уверял соперника, что все это недоразумение, никто никогда не трогал Марию и пальцем, и откуда взялись синяки на ее груди, он понятия не имеет.

Мария вошла в комнату, раскрасневшаяся от свежего холодного воздуха, когда Тарновский ставил свою подпись.

– Ты знаешь, что твой любовник приглашал меня к себе? – поинтересовался Василий, не поздоровавшись с женой.

Она лишь немного приподняла брови:

– И зачем же?

– А ты не знаешь… – Горечь и гнев снова переполнили его. – Скажи, как на твоем белоснежном теле появились синяки?

– Разве ты забыл, как избил меня после бала? – Ее спокойный тон бесил, взывал к наказанию, и Василий еле сдерживал себя.

– Ты же знаешь, этого не было…

– Правда? – Она бросила на него насмешливый взгляд и поправила рыжие волосы.

– А твой любовник, оказывается, и не собирался на тебе жениться, – заметил Василий язвительно. – И правда… Он же сын разорившегося помещика, еле сводящий концы с концами. Такой никак не обеспечит шикарную жизнь.

Женщина хрустнула пальцами, дернулась, побледнела.

– Откуда тебе это известно?

– От него. – Тарновский закинул ногу на ногу. – Неужели он только со мной поделился этой страшной тайной? Ай-ай-ай! Какой форс-мажор!

Мария прерывисто задышала: ей захотелось кинуться на мужа, расцарапать его наглое лицо… Но мысль о том, что Василий не мог ей соврать, заставила ее сдержаться.

– Это ваши домыслы, – наконец вымолвила она и сжала кулачки.

Тарновский развел руками:

– Что ж, узнайте у него сами. – Он встал и галантно поклонился. – Если этот молодой человек будет слишком назойлив, мне придется с ним драться. Одного из нас убьют, другой попадет в тюрьму. Вы никогда не задумывались, что станется с вами, если я окажусь на каторге, а ваш поклонник не сможет вас содержать? На какие средства вы собираетесь жить? Может быть, продадите свою диадему?

Женщина подошла к окну, прямая как палка, и невозмутимая, как англичанка. Она хотела ответить, что всегда найдутся мужчины, готовые взять ее на содержание, но передумала.

Как ни крути, а Василий был прав. Если он отправится в тюрьму, поклонник, желающий кинуть к ее ногам несметные сокровища, найдется не сразу. Придется потрудиться. И это время ей и ее детям не прожить без денег.

Она дотронулась до стекла длинными пальцами. За окном барабанил дождь, и ей казалось, что ее душа тоже плачет, как и небеса.

Но что же ей делать? Стефан слишком вспыльчивый, ее актерская игра произвела на него впечатление, и теперь он нипочем не отстанет от Василия, не узнав, что Мария получила развод.

Следовательно, нужно реабилитировать мужа и помирить их.

Она повернулась к Василию, равнодушно ковырявшему зубочисткой.

– Вы правы. Я не хочу никаких дуэлей. Давайте пригласим Боржевского в ресторан и уладим это дело.

От нее не укрылась улыбка на лице Василия.

Тарновский был несказанно рад. Тюрьма или смерть – оба варианта его никак не устраивали.

– Вы решили стать примерной женой? – поинтересовался он, теребя усы.

Она пожала плечами:

– Посмотрим. А сейчас я напишу записку Стефану. Что вы скажете о завтрашнем вечере?

Василий пошевелил ботинком и стал разглядывать пятно на полу.

– Мне решительно все равно.

– Отлично.

Мария села за стол и взяла перьевую ручку. Она торопливо писала о том, что не хочет никакой дуэли. Гибель мужа или любовника ее никак не устраивает. Не лучше ли уладить все вопросы мирно, за бутылочкой шампанского?

«Василий тоже будет рад вас видеть завтра, в ресторане „Гранд-отель“, – ее каракули едва можно было разобрать. – Он тоже не хочет никаких баталий. Ждем вас, Стефан, в 17.00».

Когда посыльный забрал письмо, она вздохнула с облегчением и подумала, что с назойливым и бесперспективным Боржевским следовало расстаться. И вообще, глупые и вспыльчивые мальчишки ей больше не нужны. От них сплошные проблемы – и никакой пользы. Следующим ее поклонником обязательно станет состоявшийся мужчина благородного происхождения с приличным капиталом. Пусть на его поиски придется потратить время – игра стоит свеч. А пока она потерпит глупого и развратного Василия, который, кажется, уже готов с ней примириться.

– Сегодня на ужин твои любимые пожарские котлеты, – сказала она ласково. – Кухарка приготовила их по рецепту, подсказанному ей каким-то купцом. Думаю, они получились ничуть не хуже, чем в лучших ресторанах.

Василий пошевелил усами, как таракан, и ухмыльнулся:

– Что ж, иногда приятно поесть и дома. От этих ресторанов у меня уже изжога.

– Тогда я велю, чтобы накрывали на стол. – Мария пошла на кухню, и Тарновский проводил ее глазами, думая, что его жена с годами становится все привлекательнее.

Если бы она осознала, что ее супруг готов покаяться, стать примерным семьянином, и сама бы вернулась в семью – на душе бы снова стало спокойно. Но что-то подсказывало, что этого не будет никогда, что он и сам в этом виноват – и снова кололо сердце.

Василий приложил к нему руку, чувствуя биение и колющую боль, и поплелся к себе в комнату. Там он достал пистолет, из которого когда-то застрелился его брат, покрутил в руках и твердо решил взять с собой в ресторан. Он боялся не Боржевского – он боялся свою жену.

Глава 47

Киев, 1902 г.

Последний этаж трехэтажного дома на Крещатике сиял огнями, гремел звонкой музыкой. В «Гранд-отеле» было все, что могло удовлетворить самого взыскательного клиента. Родители Марии знавали самого Эйсмана – профессора университета святого Владимира и удачливого предпринимателя, который надстроил третий этаж своего дома, основав знаменитую гостиницу.

Профессор хотел, чтобы отель не уступал столичным, – и делал для этого все. Он снабдил многие номера ванной комнатой и телефоном, лифтами и бильярдными. Ресторан гостиницы скоро стал считаться самым модным в Киеве. Эйсману удалось переманить к себе бывшего главного повара его императорского величества Александра II, готовившего вкуснейшие блюда.

Именно сюда супруги Тарновские и пригласили Боржевского. Встретившись в вестибюле, они поднялись по красной ковровой дорожке в ресторан и сели за столик у входа. Нарядно одетая публика восседала за столами, накрытыми изысканными яствами, и лакомилась с видимым удовольствием.

Василий щелкнул пальцами, и чистый до скрипа официант возник перед ним как по мановению волшебной палочки.

– Нам самого хорошего шампанского и сыр на закуску, – начал Тарновский. – А на горячее… – Он повернулся к Стефану: – Что желаешь?

Боржевский подумал, что Тарновские могут не заплатить за него, и выдавил:

– Стерляжью уху.

– Прекрасно. – Василий принялся заказывать самое дорогое, и официант, изогнувшись в почтительном поклоне, благоговейно внимал.

– Все. – Тарновский откинулся на спинку стула и блаженно выдохнул: – Давно я не пил хорошее шампанское.

– Говорят, Шаляпин собирается приехать в Киев, – вставил Боржевский. – Вы слушали Шаляпина?

– Нет, мы не ставили целью попасть на его концерты, когда были в столице, – вмешалась Мария.

– А вот мне довелось слушать его в Большом. – Стефан задумчиво потрогал жидкую бородку. – Очень мощное выступление.

– Я слышала, он прекрасно поет романсы. – Мария слегка улыбнулась и подмигнула Боржевскому. – Хотя многим и не нравится его исполнение «Дубинушки». Впрочем, – она приняла от официанта бокал с золотистым шампанским, – я бы хотела его услышать.

– Давайте выпьем за то, чтобы у нас было все хорошо. – Василий поднял бокал и сразу опрокинул в себя.

Мария и Стефан последовали его примеру. Официант принес закуски и хлеб, и Тарновские накинулись на них.

Боржевский смотрел на супружескую чету, глотая слюну. Он все еще боялся за содержимое своего кошелька.

– Угощайся, Стефан, и не думай о деньгах. – Василий захохотал, чуть не опрокинув бутылку. – Бери сколько влезет и не стесняйся. Сегодня я плачу.

Боржевский немного успокоился и протянул вилку к отварному языку.

– Мария, вы были в салоне Гиппиус. – Он наклонился к горчице, призывно желтевшей в маленькой плошке. – Как вам хозяйка? Как ее общество?

Женщина аккуратно и умело резала холодное мясо маленьким ножиком.

– Зинаида очень экстравагантная и неглупая дама, – ответила она. – К тому же чертовски талантливая. Ее стихи выше всяких похвал.

– Показывали ли вы ей свои творения? – поинтересовался Боржевский.

Мария покачала головой:

– Нет, к сожалению. Там было столько знаменитостей, что у меня разбежались глаза. Мои стихи на их фоне показались бы жалкой пародией. – Тарновская вдруг наклонилась к самому уху Стефана и что-то прошептала.

Боржевский расхохотался, капельки слюны полетели в его полупустую тарелку. Василий сжал под столом кулаки, кровь бросилась в лицо, застучала в висках, предательски закололо сердце. Он молил Бога, чтобы Мария не переступила границы и не сделала его посмешищем в очередной раз: в зале ресторана всегда собиралась самая почтенная публика.

А супруга уже забыла, что давала себе слово вести себя прилично: она громко смеялась, призывно смотрела по сторонам и гладила руку Стефана, покрытую редкими черными волосками.

Официант принес горячее, и Василий принялся есть, но от волнения кусок не лез в горло. Ему хотелось скинуть тарелку, затопать ногами, увести жену от Боржевского, но вместо этого он отодвинул тарелку и сказал просительно, с придыханием:

– Мария, нам пора.

Она бросила на него удивленный взгляд:

– Так быстро? Но я еще не поела.

Тарновская едва притронулась к бифштексам: она была занята разговором с Боржевским.

Василий встал. Руки его тряслись, сердце колотилось, как испуганная птица.

– Мария, я прошу вас. – Он повысил голос.

Официант, обслуживавший соседний столик, глядел на него с любопытством, и Тарновский подумал: «Наверное, и он обо всем знает, боже, как стыдно!»

Мария положила вилку и развела руками:

– Ну ладно, пора так пора. Проводите меня, Стефан.

Боржевский с готовностью подскочил к ней. Он, как никогда, напоминал собачонку, которая была готова постоянно лизать руки своей хозяйки.

Они спустились вниз. Красная дорожка напоминала Василию кровавый след, и в голове мелькнула шальная мысль, что дуэли с Боржевским не избежать.

Швейцар подал Марии пальто, Стефан помог ей надеть его и вдруг прижался к ее губам настойчиво, по-хозяйски. Мария обвила руками его шею, отвечая на поцелуй.

В голове Василия будто что-то взорвалось. Он вытащил пистолет и выстрелил в Стефана, почти не сознавая, что делает.

Дальше все было как в тумане: Боржевский, отпустив женщину, схватился за полную шею, между пальцами заструилась кровь, такая алая, что защипало в глазах.

Василий сел на мраморный пол и заплакал. Он не обращал внимания на крики ужаса посетителей ресторана, на беготню возле раненого. И только когда официанты повели Стефана в номер, который он снял накануне, Тарновский будто очнулся и обвел вокруг себя изумленными глазами.

Марии рядом не было. Вероятно, она сопровождала любовника.

Один из официантов присел возле него на корточки и спросил:

– Вы в порядке?

Василий кивнул:

– Да, да, спасибо. Как Боржевский?

– Он ушел отсюда на своих ногах. – Молодой человек отвел глаза, и Тарновский понял: он в курсе его отношений с женой. – Но нам пришлось вызвать полицию. Прошу вас дождаться полицейских.

Василий опустил голову и прошептал:

– Да, конечно, лучше в полицию, чем домой. Лучше на каторгу.

Он дождался приезда приставов и дал себя увезти. А потом, в полицейском отделении, снова заплакал, когда полицмейстер поведал ему, что рана Боржевского неопасна. Пуля прошла возле сонной артерии, не задев ее, там глубоко вонзилась в мягкие ткани, что врачи сочли нецелесообразным извлекать ее, заверив, что с раненым будет все в порядке.

– Поскольку Стефан Мстиславович остался жив, – полицмейстер, желчный мужчина средних лет с острым носом и пронзительными черными глазами, потирал руки, – мы посадим вас под домашний арест. Прошу вас, не пытайтесь сбежать из города. Это ухудшит вашу ситуацию.

Василий нервно глотнул. Он хотел попросить полицмейстера, чтобы тот оставил его в полиции, потому что для него возвращение к жене подобно смерти, но подумал: его слова дадут пищу новым сплетням.

Понурив голову, Тарновский подписал протокол и отправился к ненавистной женщине.

Глава 48

Приморск, наши дни

На следующий день я встал ни свет ни заря. Ночь выдалась беспокойной, мне снились кошмары, и я не понимал, почему. Этот день должен был приблизить наш отъезд с любимой, но при этой мысли мне не было весело. Я вышел на улицу, хлопнул на щеке пару комаров и отправился к реке. Сосны-великаны с тонкими стройными стволами, выступы скалы, поросшей редкой растительностью, которая неизвестно как цеплялась корнями за камень, убаюкивающий шум воды – все навевало мысли о смерти. Даже соседняя скала казалась мне похожей на памятник, возвышавшийся над чьей-то могилой. Я почему-то подумал, что хотел бы упокоиться здесь, в тишине, среди первозданной красоты. Шорох гальки отвлек меня от философских раздумий о жизни. Обернувшись, я увидел высокого красивого черноволосого парня, чем-то напомнившего Брэда Питта. Красавчик оглядел меня с ног до головы, будто удивляясь присутствию человека, и улыбнулся:

– Решили умчаться от цивилизации?

– Да, это верно сказано, – кивнул я. – Впрочем, как и вы.

– Я тут частый гость, – ответил он. – Обожаю это место. В здешнем лесу пропасть разных грибов и ягод в любое время года, ну, кроме тех деньков, когда все заметает снегом.

– Так вы грибник? – уточнил я, почему-то не веря ему. Грибники не ходят без тары.

– Что-то вроде этого. – Наверное, красавчик тоже подумал о корзинке, потому что торопливо добавил: – А еще художник-пейзажист. Сейчас вот наснимаю эту красоту, а дома, за чаем, отберу самое удачное и перенесу на холст.

– Продаете свои картины? – поинтересовался я. – Я бы с удовольствием приобрел парочку с этим пейзажем.

– Что ж, без проблем. – Красавчик достал мобильный. – Продиктуйте свой номер, и я позвоню вам, когда картина будет готова. Вам повезло, что вы первый забронировали ее. Не представляете, сколько желающих на такие пейзажи.

– А где вы останавливаетесь? – спросил я. – Мы с женой арендовали два домика.

– В селе Горном у меня живет приятель, – ответил он. – У него и ночую.

– Далековато ходить из села сюда, – заметил я. – Вы же пешком? Я не видел машины.

– Всего какие-то сорок минут, – усмехнулся он. – Зато иногда набредаешь на такие места! Очень рекомендую. Ну а теперь вынужден раскланяться. Нужно хотя бы немного поработать.

– Всего хорошего. – Я без сожаления проводил глазами его накачанную фигуру и отправился к лестнице. Надежда, наверное, уже встала и ищет меня. Мой слух уловил посторонний шорох, и я подумал, что незнакомец не пошел дальше, а спрятался за выступом скалы и следит за мной. Эта мысль заставила меня содрогнуться, и я тут же отогнал ее от себя:

– Чушь какая-то! Зачем ему следить за мной?

Тем не менее я пожалел, что не захватил с собой травматический пистолет, на который Надежда выбила мне разрешение. Все бы было безопасно. На краю обрыва показалась Леночка. Ее красивое лицо сияло свежестью, и я понял, что ее нисколько не беспокоят предстоящие события. Что ж, может быть, это правильно.

– Подожди, не поднимайся. – Она помахала мне рукой и принялась спускаться. – Макс, я по тебе ужасно соскучилась. Я хочу любить тебя прямо сейчас и здесь. – Девушка прижалась ко мне и принялась стаскивать футболку. – Пока твоя жена спит.

– Ты уверена, что она не придет сюда? – Волны страсти захлестнули мое тело, и все же я не потерял способности здраво мыслить.

– Ручаюсь. Я заглянула к вам, прежде чем пришла сюда.

Я сорвал с нее легкую кофточку и припал к пышной груди. Мир на мгновение перестал существовать, но только на мгновение. Истошный голос жены вернул меня в реальность:

– Макс! Что ты делаешь?

Я оторвался от Лены и взглянул наверх. Как разъяренная фурия, жена нависла над обрывом.

– Немедленно поднимайтесь! Оба!

Мы с Леной переглянулись. Она побелела как полотно и не двигалась с места.

– Я сказала – поднимайтесь! – завизжала Надежда. Мы покорно поднялись по лестнице. Жена встретила меня звонкой пощечиной. Рука у нее оказалась тяжелой.

– Сволочь, негодяй. Так вот почему ты захотел поехать сюда?

– Дорогая, ты не так поняла. – Я еще пытался оправдаться, прекрасно понимая, что мне нет оправдания.

– Я не так поняла? – Она накинулась на меня с кулаками, и вперед выступила Лена.

– Не трогайте его.

– Что ты сказала, шлюха? – Надежда размахнулась, и секретарша с силой толкнула ее. Жена, стоявшая почти на самом краю обрыва, полетела вниз, на острую гальку. Ее пронзительный крик оборвался ужасным звуком упавшего тела. Не сговариваясь, мы кинулись вниз. Я еще надеялся на чудо, но его не произошло. Острый камень пронзил висок жены как копье. Надежда была мертва, и при всем желании никто не мог ей помочь. Я вцепился в плечо секретарши:

– Что ты наделала? Зачем ты ее убила?

– Между прочим, я защищала тебя, идиот. – На нее было страшно смотреть. Она провела рукой по мокрому лицу, и к пухлой губе прилип маленький блеклый листик. Я трясся, как на электрическом стуле.

– Что же теперь делать?

– Бежать в поселок и вызывать полицию, – она говорила с поразительным спокойствием, словно всю жизнь готовилась к этому, – мы должны убедить их, что это несчастный случай. Если мы попытаемся все скрыть, то станем подозреваемыми в убийстве.

– Да, ты права. – Я взбежал по скользким ступенькам, рванул к машине и через минуту уже ехал по дороге к поселку, иногда останавливаясь и проверяя связь. Как только появилась возможность позвонить, я набрал полицию.

Глава 49

Ялта, 1903 г.

– Теперь вы согласитесь со мной, Мария, что весна в Крыму – это что-то необыкновенное? – Невысокий белолицый барон Владимир Шталь, уговоривший Тарновскую развеяться в Крыму, нежно взял ее руку. – Смотрите какая красота! Как пахнет сирень! А эти плодовые деревья! Они оделись в белое, словно невесты.

Мария рассеянно ответила:

– Да, вы правы, Владимир. Я не жалею, что приняла ваше предложение.

Она снова погрузилась в свои мысли, и барон недовольно нахмурился. Он почти год добивался благосклонности этой женщины, бросил ради нее жену, отправив ее в поместье отца, наконец добился и увез в Крым, надеясь, что здесь их любовь расцветет, как крымские розы.

Однако его надежды не оправдались. Мария стала чуть-чуть нежнее, чем в Киеве, но именно чуть-чуть. Она с томным видом позволяла ласкать себя, но ее поцелуи не были жаркими, как ему бы хотелось, ее объятия почти не грели, и Шталь, вглядываясь по ночам в красивое лицо любовницы, лихорадочно соображал, как привязать ее к себе.

Он чуть не сошел с ума от ревности, когда узнал, что раненый Боржевский, чье место он теперь занимал, приехал в Крым на лечение. Об этом человеке они никогда не говорили. Между ними установилось молчаливое соглашение не упоминать о супругах и о любовниках, и Владимир свято соблюдал его, боясь потерять Марию.

– Вы слышали, Боржевский здесь. – Женщина сорвала лепесток жасмина и поднесла к носу. – Как пахнет!

Шталь вздрогнул. Его любовница первой нарушила обет молчания о прежних пассиях. Волна ревности подкатила к горлу.

– Надеюсь, вы не отправитесь его навестить? – спросил он, стараясь говорить как можно тверже и с ужасом сознавая, что его голос дрожит.

Мария заметила его волнение, поправила прядь рыжих волос, чуть растрепанных ветром, и усмехнулась:

– Вы ревнуете, Владимир?

– А у меня нет оснований? – Он ожидал, что женщина развеет его страхи, успокоит, заверит, что он один-единственный на белом свете, которого она по-настоящему любит, но Мария небрежно бросила:

– Есть, наверное. Знаете, он был потрясающим любовником. Вам до него далеко. – Она потянулась, как сытая кошка, и добавила: – Ну почему нельзя встречаться одновременно с несколькими мужчинами? Вы и он устроили бы меня оба. Вы богаты, он беден, но хорош в постели. Какая несправедливость бывает в жизни!

Шталь попытался улыбнуться, но не смог. Обида душила его, рвала душу на части. Он бросил к ногам этой женщины слишком много, но она, похоже, ничего не оценила.

– А ваш муж? Он не пополнил бы ряды ваших мужчин?

– Васюк? – Мария покачала головой. – Пожалуй, нет. Он мне давно наскучил. Пусть сидит под домашним арестом и радуется, что Боржевский остался в живых.

В этих словах Владимир услышал такое презрение, что ему стало не по себе. Он симпатизировал Василию, считая, что поступил бы точно так же на его месте, но Тарновская, судя по всему, была на стороне Стефана.

Странно, но, выслушав нелицеприятные для себя слова, Шталь нисколько не охладел к ней. Ее равнодушие притягивало как магнит, ее настоящая любовь обещала райское блаженство, и Владимир стремился к этой женщине, как бабочка на огонь, давая себе слово рано или поздно стать единственным мужчиной в ее жизни.

– Но вы же не навестите его после всего, что произошло? – спросил он робко, боясь ее гнева, и она ухмыльнулась:

– Почему бы нет? Я слышала, Зинаида Гиппиус, кроме Мережковского, живет еще с одним мужчиной, неким Философовым. И никто ее не осуждает.

Шталь похолодел. Закусив губу, он отвернулся и стал смотреть на море, равнодушно катившее свои волны.

Мария погладила его по руке.

– Что с вами, Владимир? Не нужно принимать все близко к сердцу. Ну что поделаешь, если я такая. Впрочем, я никого никогда не удерживала. Если вас что-то не устраивает, вы вольны покинуть меня.

– Никогда в жизни! – Он схватил ее за талию, попытавшись обнять, но женщина оттолкнула его. – Мария, я так вас люблю! И вы это знаете. Мне никто не нужен, кроме вас. Я с ума по вас схожу. Скажите, что вы тоже любите меня, хотя бы самую малость.

Почувствовав свою власть над этим мужчиной, Тарновская смягчилась. Сказать этому слабаку о любви не поворачивался язык, но терять его тоже не хотелось: он был самым богатым из всех ее кавалеров. Если его бросить, многие женщины тут же захотят зачислить его в ряды своих поклонников.

Тщеславная, жадная и надменная Мария решила, что не допустит этого. Ей были нужны его деньги, и делиться ими она ни с кем не собиралась.

– Я знаю, мой дорогой, – сказала Тарновская уже мягче. – И я поцеловала бы вас прямо здесь, если бы на нас не смотрели. Ну, будьте умницей, перестаньте грустить! – Она провела рукой по его вспотевшему от волнения лицу, и он почувствовал неизъяснимое блаженство и волнение.

– О, как я счастлив! Хотите букетик цветов?

– Хочу, – милостиво сказала женщина, и Владимир подскочил, как лань, заметившая охотников.

– На набережной я видел цветочницу. Сейчас принесу.

Он скрылся за кипарисами, и Мария, вздохнув с облегчением (Шталь казался ей довольно назойливым), присела на скамейку.

Она не сразу заметила Доната Прилукова, круглолицего мужчину лет тридцати с лишним, с черными усиками – точной копией усов Васюка, обремененного большой семьей, присяжного поверенного из Москвы, снимавшего дачу рядом с раненым Боржевским.

Он снял шляпу, вежливо поклонился и иронически заметил:

– О боже! Неужели я вижу вас в одиночестве? Разве такое возможно? Возле вас всегда шлейф поклонников.

– Они все прескучные, – сказала Мария с интонацией светской красавицы, которой давно надоели воздыхатели.

Юрист подмигнул:

– Даже несчастный Владимир, который готов целовать следы ваших маленьких ножек?

– Даже он, – подтвердила Тарновская. – Прошу вас, давайте сменим тему. Скажите лучше, как чувствует себя Стефан? Надеюсь, с ним все в порядке?

Прилуков пожал плечами:

– Вряд ли. Сегодня утром я встретил его врача. Он сказал мне, что у Стефана высокая температура, судороги, потеря сознания и парез. В общем, налицо все признаки менингита.

Мария охнула и прикрыла рот ладонью:

– О господи! Он умрет?

– При правильном лечении его можно поднять на ноги, – со знанием дела ответил Донат. – Я подчеркиваю – при правильном. Но боюсь, что ялтинские врачи сильно отстают от столичных. Конечно, хотелось бы в них верить…

– Бедняга Стефан! – Женщина приняла сочувственное выражение. – Жаль, если он умрет… – Она огляделась в поисках Владимира, который почему-то задерживался, и ее взгляд натолкнулся на высокого худого мужчину в темно-синей студенческой куртке, стоявшего возле кипариса и смотревшего на нее.

Мария привыкла к тому, что незнакомцы пожирали ее глазами, представлялись, желая познакомиться, но во взгляде этого человека было что-то злое, презрительное, и ей стало не по себе.

– Вы знаете этого человека? – спросила она собеседника, и он поинтересовался:

– О ком выговорите?

– Ах, вон тот, у кипариса. – Тарновская неопределенно махнула рукой.

– Но я никого не вижу ни у одного кипариса, – буркнул Прилуков.

Мария посмотрела туда, где недавно стоял незнакомец. Его место заняла молоденькая дама в нарядном белом платье.

– И правда, он уже ушел. – Женщина почувствовала, как кожа покрылась мурашками. – Очень неприятный мужчина в студенческой куртке и очках.

– Я боюсь этих студентов, – недовольно заметил Донат. – Они не последняя сила революционеров. Держитесь от них подальше.

– От кого это держаться подальше? – Владимир появился неожиданно, с маленьким букетиком ромашек. – Держите, Мария.

Женщина понюхала цветы и скривилась:

– Они пахнут чем-то вроде мыла. Знаете, я не очень люблю ранние весенние цветы.

Прилуков улыбнулся и достал из кармана часы. Тарновская заметила, что они из чистого золота высокой пробы:

– Извините, господа, мне пора. Моя жена уже минут десять ждет меня на набережной. Мы обещали детям поесть сегодня мороженое и нанять повозку к водопаду. Вы ездили к водопаду?

Тарновская покачала головой:

– Нет. Видите ли, Владимир никуда меня не выпускает. Иногда мне кажется, что он с удовольствием надел бы на меня паранджу, однако, на мое счастье, мы не мусульмане.

Донат расхохотался:

– Это очень забавно. Но к водопаду все же поезжайте. – Он снова взглянул на часы, и Мария усмехнулась.

– Что ж, отпускаю вас к жене. Держите меня в курсе насчет нашего больного.

– Всенепременно. – Донат поклонился и поспешил к маленькому ресторанчику, возле которого его ждали жена и дети.

Тарновская еще раз поднесла букетик к носу, потом смахнула пальцем желтую пыльцу, испачкавшую кончик, и, оглянувшись на кипарис, чуть слышно вскрикнула.

Человек в студенческой куртке снова стоял там и снова не отрывал от нее глаз. Она поежилась, думая, рассказать ли о нем Шталю, и решила, что пока не стоит.

– Пойдемте домой, Владимир. Я достаточно нагулялась и хочу есть.

Шталь, как дрессированная собачонка, готовая постоянно прыгать на задних лапах в угоду своему хозяину, закивал:

– Конечно, конечно, дорогая. Идемте.

Они обогнули скамейку и повернули к кипарису. Странный мужчина успел исчезнуть.

«Может быть, он мне мерещится?» – подумала женщина и побледнела.

Студент мелькнул возле магнолии и снова скрылся. Она вцепилась в руку Владимира:

– Умоляю вас, пойдемте скорее.

– Да что с вами? – удивился Шталь. – Вы побелели как полотно.

– Я неважно себя чувствую. – Мария едва не упала в обморок. – Я хочу быстрее прийти домой и лечь.

Он почти дотащил ее до дачи.

Войдя в гостиную, женщина в изнеможении опустилась на диван.

– А теперь оставьте меня, Владимир. Я не хочу ни есть, ни пить. Я дам вам знать, когда мне станет лучше.

Шталь снова повиновался и поднялся к себе в комнату. Мария положила голову на подушку. Ее трясло, губы посинели. Женщина лихорадочно размышляла, чего хочет от нее этот странный человек, но так ничего и не придумала. Вероятно, он был сумасшедшим, каких много приезжает в Крым.

«Нужно держаться от него подальше, если он попадется мне на глаза», – решила Тарновская, понемногу успокаиваясь.

Дрожь в руках утихала, по лицу разливался румянец. Она кликнула служанку и велела накрывать стол.

Глава 50

Ялта, 1903 г.

– Вы просили дать вам знать, как чувствует себя Боржевский. – Прилуков вошел в гостиную и опустился в кресло. – Сегодня утром он умер. Похороны завтра.

Шталь взглянул на него с ненавистью:

– Я не понимаю, при чем тут мы. Его похоронят без нас.

Мария посмотрела на любовника с удивлением:

– Вы неправы, Владимир. Я должна проститься с человеком, который сделал мне много хорошего и получил страшную рану тоже из-за меня.

– Вы очень добры, Мария, – буркнул Шталь. – Что касается меня, я никуда не пойду.

– Вы имеете на это полное право.

– Я сам провожу вас. – Прилуков дернулся на месте, и по его лицу расплылась радостная улыбка. – Давайте встретимся завтра, скажем, часиков в десять на набережной. Я провожу вас к дому Стефана.

– Ну уж нет, – вмешался Шталь и замахал руками. – Я пойду с вами.

Донат посмотрел на Марию, словно говоря: «Ну у вас и воздыхатель», – и поклонился:

– Это как вам будет угодно.

– Вот именно, мне угодно. – Лицо барона налилось свекольным цветом.

Юрист встал, собираясь уходить:

– Что ж, мне пора. Жду вас завтра на набережной.

Он ушел, и Шталь скривился:

– Зачем ты кокетничаешь с ним? – Любовник говорил ей «ты» либо в минуты нежности, либо от обиды. – Неужели не понимаешь, что это неприлично?

– Неприлично? – Тарновская сдвинула брови и вдруг расхохоталась. – Это говоришь мне ты, жалкий импотент и трус? Да ты должен благодарить Бога, что познакомился со мной и что я с тобой сошлась. – Она поднялась и выпрямилась. – Ты мне надоел, Владимир. Еще одна такая выходка с твоей стороны – и я тебя выгоню. У меня достаточно денег, чтобы прожить здесь без тебя.

Шталь закусил губу. Он понимал, что Мария не блефует. Она действительно проживет без него на шикарной даче, не зная нужды, – и в этом была его вина. Он давал ей деньги, сколько она просила, никогда не требовал отчета, иногда просто дарил купюры, и женщина могла скопить неплохую сумму.

Впрочем, вряд ли Мария будет жить только на это. Наверняка найдется поклонник, который с удовольствием будет тратить на нее свои деньги.

Он подошел к женщине и опустился перед ней на колени, целуя подол черного платья.

– Прости меня. Я ужасно тебя ревную, просто с ума схожу.

– Не сойди с ума по-настоящему, чокнутые мне не нужны, – буркнула она и снова опустилась на стул. – Прикажи Прасковье, чтобы принесла кофе со сливками и бисквиты.

Он прижался губами к ее руке и ринулся на кухню. Мария взяла веер и лениво махнула им, отгоняя назойливую муху, которая невесть как залетела в гостиную.

«Боже, как он жалок, – подумала она. – Это была слишком легкая победа, даже неинтересно. К тому же Владимир слаб в постели. Деньги – это его единственное положительное качество. В конце концов, придется от него избавиться, но для начала пусть потратит на меня все, что у него есть. Я не собираюсь делиться с его женушкой или с кем-нибудь другим. Но сколько еще я смогу его терпеть? Он противен мне до колик в животе».

Мария встала и вышла в сад. Ей очень хотелось побыть в одиночестве, без человека, который давно стал ей в тягость. Но она сознавала, что в одиночестве не проживет. Да, он давал ей, сколько она хотела, порой бездумно, однако ее запасов все равно не хватит для безбедной жизни. Конечно, со временем придется искать ему замену, но быстро ли она ее найдет?

Мария села на скамейку под раскидистой старой вишней с глянцевым полированным стволом, украшенным, как янтарем, капельками смолы, и задумалась.

Хорошо бы, если бы следующим ее воздыхателем стал Донат Прилуков. Он был богат – в этом женщина не сомневалась. Но у него семья, трое детей. Получится ли у нее заполучить его в любовники?

Тарновская встала и вышла из сада за забор. Дача находилась на горе, и синее-пресинее море, не сливаясь с голубым небом, безмятежно играло белыми барашками. Одинокая чайка парила над волнами, пытаясь поймать серебристую ставриду. На горизонте четко вырисовывался парусник.

За несколько недель, проведенных в Крыму, Мария полюбила море. Она с нетерпением ждала, когда вода прогреется и можно будет плескаться на мелководье: плавать женщина не умела.

Тарновская сделала несколько шагов к обрыву, чтобы взглянуть на дикий пляж под горой, и вскрикнула: кто-то больно схватил ее за локоть и потащил за дом, где кусты махровой фиолетовой сирени образовывали маленькую полянку.

Она узнала человека в студенческой куртке, и ее снова пронзил страх.

– Кто вы? – прошептала испуганная женщина. – Что вам от меня нужно?

Его желтоватое лицо напоминало гипсовую маску, не выражая никаких эмоций.

– Я брат жены Шталя. – Он будто выплевывал слова. – И хочу вас предупредить. Вы причинили много горя моей сестре, вы с наслаждением тратите ее деньги. Да, ее деньги, потому что наш отец спас имение Владимира. Если вы не отстанете от него, клянусь, я вас убью.

Мария немного расслабилась, страх покидал ее. Студент уже не казался ей опасным. Он беспокоился за сестру – не более того. Вряд ли он решится причинить ей зло.

– Я подумаю над вашим предложением, – сказала она нервно. – И отпустите мою руку, мне больно. На моей нежной коже наверняка останутся следы.

– Я отпущу вас не раньше, чем вы пообещаете мне уехать отсюда. – Его голос звучал не так угрожающе. – Уехать так далеко, чтобы Владимир вас не нашел.

– Но он отправится за мной. Мне нужно подумать, как это сделать, – заверила его Тарновская.

Он отпустил ее локоть:

– Идите. И не вздумайте обмануть меня.

Мария вздохнула и, потирая локоть, торопливо пошла к дому.

Конечно, Владимира придется бросить рано или поздно, но не сейчас. Бросить тогда, когда у него не останется ни гроша. А этот его чокнутый родственник пусть катится ко всем чертям. Нужно постараться не попадаться ему на глаза. Ничего он ей не сделает.

Глава 51

Приморск, наши дни

– Значит, вы утверждаете, что это был несчастный случай? – Участковый, который первым прибыл на место происшествия, вглядывался в искаженное лицо Надежды. Лена сидела рядом, обняв колени, и дрожала.

– Спросите у ее секретарши, – меня тоже трясло: вид мертвого тела поверг меня в ужас. Какие у нее глаза! – Она тоже видела, как моя жена упала с обрыва.

Участковый подошел к Лене и тронул ее за плечо:

– Скажите, что здесь произошло?

Лена медленно поднялась, будто кто-то потянул ее голову вверх за веревочки, и посмотрела на участкового.

– Он убил ее, – прошептали ее посиневшие губы. – Он убил мою начальницу.

Полицейский удивленно заморгал:

– Кто убил вашу начальницу?

Ее указательный палец с французским маникюром указал на меня:

– Он, ее муж. Он столкнул ее с обрыва. Он давно хотел избавиться от нее.

Я оторопел. Первой мыслью было отхлестать ее по щекам, привести в чувство. Наверное, она помешалась от пережитых волнений. Тут и мужик бы не выдержал, не то что хрупкая женщина. Я попытался обнять ее за плечи:

– Лена, это я. Ты узнаешь меня?

– Не подходи! – заорала она истошно, и мне показалось, что с обрыва посыпались камни. – Убийца! Я все видела!

Участковый поманил пальцем молодого сержанта, и тот, подойдя ко мне, достал наручники. Я попятился:

– Ты сошла с ума! Я не убивал свою жену!

– Убивал, убивал, я видела! – Она билась в истерике. – Арестуйте его, посадите в тюрьму, или он убьет и меня.

Сержант подтолкнул меня к машине:

– Велено везти вас в город.

– Поверьте, это какая-то ошибка. – Я еще надеялся оправдаться. – Наверное, у нее легкое помешательство. Я никого не убивал.

– Если вам нужен свидетель, можете рассчитывать на меня, – раздался знакомый голос, и, обернувшись, я увидел красавчика, с которым разговаривал утром. Он подошел к участковому: – Видите ли, я гулял неподалеку, меня привлекли крики. Я вышел из леса и увидел мужчину и женщину, стоявших на краю обрыва. Они ссорились. А потом вот этот, – парень указал на меня, – толкнул ее. Он думал, что никто этого не заметил, но рядом со мной оказалась вот эта девушка. – Красавчик кивнул на Лену. – Мы оба все прекрасно видели.

– Ты врешь, негодяй. – Я рванулся к нему, но дюжий сержант удержал меня.

– Давай в машину. Следователь во всем разберется.

Мне ничего не оставалось делать, как залезть в салон желтого полицейского автомобиля, который повез меня в мой город, уже вдовца.

Глава 52

Ялта, 1903 г.

Ровно в десять часов Прилуков встретил Марию и Владимира на набережной и повел к дому Боржевского.

Они медленно поднялись на второй этаж и вошли в квартиру. В большой комнате было темно: плотные шторы на окнах не пропускали свет. Пламя свечей, стоявших в изголовье гроба, отбрасывали пламя на бледное лицо, на влажные волосы покойного.

Тарновская подумала, что болезнь измотала ее бывшего любовника, выжала из него все соки и превратила в скелет, обтянутый кожей.

В комнате, лишенной доступа воздуха, распространялся сладковатый запах тления.

Мария инстинктивно схватила Шталя за руку, прижалась к нему и прошептала:

– Зачем устроили это дурацкое прощание? Он же воняет… Боже, как он воняет.

Владимир содрогнулся. Откровенные слова его подруги будто пробили сердце.

«Она будет точно так же говорить и обо мне, если переживет меня, – подумал он. – И никакой жалости, никакой благодарности за любовь».

Тарновская отпустила руку любовника и наклонилась к гробу, будто хотела поцеловать влажный белый лоб, но внезапно содрогнулась и выпрямилась.

– Пойдемте отсюда, – властно сказала она Шталю. – Иначе я упаду в обморок. Я не в силах выносить этот запах.

Он поспешил выйти из комнаты, увлекая женщину за собой, и на улице она облегченно вздохнула:

– Господи, зачем я только пришла! Ну зачем?

Ревность к этому человеку, который когда-то владел его женщиной, вмиг улетучилась, на смену пришла мужская солидарность, и Владимир буркнул:

– Он был вашим другом. Мне кажется, в таких обстоятельствах прощаться – долг каждого.

– Только не мой, – отрывисто ответила она и вдруг расхохоталась: – Интересно, что же станет с моим бедным Васюком? До сих пор он сидел под домашним арестом. Но теперь Боржевский мертв – и кто докажет, что он заболел не от раны?

Эти слова покоробили Владимира не меньше, чем замечание о Боржевском.

«И все-таки она страшная женщина, – мелькнуло в голове. – Она доведет меня до могилы, как несчастного брата своего супруга. Но как приятно умереть ради нее!»

Она поглядела на любовника, и его жалкий вид в который раз вызвал у нее тошноту.

– Вольдемар, будьте другом, принесите мне сладкой воды. А я подожду вас вот на этой скамейке. Здесь так хорошо видно море. Вы никогда не замечали, что оно пахнет арбузом? Или вы не едите арбузы, мой бедный друг?

Владимир ничего не ответил. Как солдат, боявшийся ослушаться приказа командира, он направился к лавкам, где продавали воду и мороженое.

Тарновская села на скамейку и, выбросив из памяти дурно пахнувшего покойника, принялась любоваться морем, думая, что оно меняется не только каждый день, но и каждую минуту. Утром его испещрили барашки, поднялось легкое волнение – и вот пожалуйста… Через каких-то полтора часа все успокоилось, и наступила тишина.

Ровную синюю поверхность прорезали гладкие дорожки, по которым безмятежно скользили лодки. Марии давно хотелось взять лодку, чтобы прокатиться по зеркальной глади, но Шталь боялся, что лодка перевернется и они утонут.

Какой же все-таки он жалкий и никчемный! Она обязательно бросит его, нужно только подождать. Надо было так и сказать вчера этому ненормальному студенту, его родственнику. Но ничего, она обязательно скажет ему обо всем в следующую встречу, если она состоится.

Впрочем, черт с ним. Нужно подумать о чем-нибудь приятном.

Женщина вспомнила слова Прилукова о водопаде и решила, что обязательно поедет, только в одиночестве. В одиночестве лучше любоваться и наслаждаться природой. Может быть, когда-нибудь ей встретится мужчина, который изменит ее привычки, но пока она таких не видела. Во всяком случае, Васюк, Стефан и Владимир были точно не из их числа.

– А вот и я! – Шталь протянул ей сладкую воду с огромным количеством пены. – Держите. Скажите, что вы скучали без меня.

Тарновская улыбнулась:

– Видите ли, Вольдемар, я скучаю в долгой разлуке, а мы с вами видимся каждый день. Мне нужно куда-нибудь отлучиться, чтобы прежние чувства заиграли новыми красками. Скажем, к водопаду, о котором так много говорят. Это преступление, что мы еще ни разу туда не ездили. Вольдемар, не будьте букой, закажите мне повозку на завтра. И, умоляю, не напрашивайтесь мне в попутчики.

Он остолбенел от таких слов, почувствовал, как обида и горечь наполняют его душу. Эта женщина ни во что его не ставила, она вертела им как хотела. А он все же дворянин, барон.

– Может быть, вы попросите меня вас покинуть? – В нем вдруг проснулось мужество его отца, и он выпятил грудь.

Мария откинулась на спинку скамейки:

– Может, и попрошу. Вы мне надоели, Шталь.

Барон круто повернулся на каблуках, намереваясь уйти, но не смог этого сделать. Эта женщина поработила его, подчинила себе.

Внезапно упав на колени, он обнял ее ноги и прошептал:

– Господи, как я вас люблю! Бейте меня, вейте из меня веревки, только не гоните. Я готов ради вас на все.

Почувствовав такую власть, женщина смягчилась и дотронулась до его подбородка.

– Ну-ну, Вольдемар, будьте умницей. Отпустите меня на водопад в одиночестве, и я стану любить вас еще сильнее.

Она слишком влекла его к себе, и он сознавал, что не может ее потерять. Это для него было подобно смерти.

– Вы действительно не хотите, чтобы я поехал с вами? – пролепетал Шталь, еще надеясь на ее благосклонность, но Мария подняла вверх указательный палец с ухоженным ногтем.

– Да, да и еще раз да. Любому человеку нужно иногда побыть в одиночестве. Разве вы с этим не согласны?

Владимир опустил голову и прошептал:

– Да, наверное, вы правы. Но я умру в разлуке с вами.

– Я уеду недалеко и вернусь к вечеру, – заверила его Тарновская. – А теперь, мой друг, пойдите, наймите мне повозку. Татары охотно повезут за хорошие деньги. И найдите татарина помоложе и покрасивее.

Он сжал кулаки, чтобы не показать негодования, его ноздри раздулись, как у лихого коня. Шталю захотелось сказать ей что-нибудь дерзкое, но в который раз он спасовал, чувствуя ее власть над собой.

– Да, конечно, дорогая, сейчас все узнаю.

– А я пойду домой. – Тарновская бросила взгляд на море, изменившее цвет с синего на зеленоватый, и медленно пошла к даче.

Шталь вздохнул и отправился на поиски возчиков – помоложе и посимпатичнее, как просила подруга.

Глава 53

Ялта, 1903 г.

Ранним утром, чтобы избежать лучей палящего солнца, повозка, запряженная двумя вороными конями, повезла Марию в горы к водопаду.

Женщина не разглядела возницу, спрятавшего пол-лица под нелепой шапкой – то ли восточной, то ли европейской.

Тарновская попыталась заговорить с ним, но он лишь кивал, как китайский болванчик, и отвечал отрывисто, всем видом давая понять, что не хочет поддерживать беседу.

Отстав от возницы, Мария расслабилась и залюбовалась пейзажем. Они поднимались в горы, проезжали под скалой, прочерченной трещинами, будто морщинами, из которых паутиной выглядывали корни деревьев. Парочка сосен с корявым стволом, неизвестно как продырявившая крымский камень, свисала над ними. Справа синело море, такое спокойное сегодня и безразличное ко всему на свете. Белокрылые чайки, белыми комками падавшие на поверхность, вытаскивали серебристую рыбку и кричали – то ли от радости, то ли от голода.

Вскоре море скрылось за деревьями чахлого крымского леса, так не похожего на своего собрата средней полосы. Запахло прелыми листьями и грибами, где-то далеко кричала сорока.

Тарновская поежилась: ей почему-то стало не по себе. Почему ей никто не сказал, что до водопада так долго ехать?

Она прислушивалась, надеясь, что до нее донесется шум воды, падающей со скал, но вокруг было тихо.

– Эй, как тебя там! – Она повысила голос, и спина возницы вздрогнула. – Долго еще ехать?

Он придержал коней, повозка остановилась, скользнув колесами по прелым прошлогодним листьям и недовольно скрипнув, его рука полезла в карман, и через секунду он стоял перед ней, направив на нее револьвер.

– Вылезайте, приехали.

Сначала она увидела только ствол оружия, целившего ей в грудь, потом подняла глаза на возницу – и замерла. Перед ней стоял студент, родственник Шталя, и криво улыбался.

– Что вам от меня нужно? – прошептали ее непослушные губы.

Он расхохотался:

– Ваша жизнь, голубушка. Вы спросите, как я оказался на месте возницы? Деньги, деньги творят чудеса. Но теперь вернемся к вам. Я просил, чтобы вы оставили Владимира в покое, но вы по-прежнему живете с ним и тратите деньги моей сестры. Вы мерзкая женщина и заслуживаете смерти. Здесь идеальное место для убийства. Я оттащу вас подальше в лес – и никто, кроме хищных животных, не найдет ваше тело.

Она уперлась рукой в повозку.

– Пусть ваш родственник катится ко всем чертям! Он сам прилепился ко мне как липкая лента.

Револьвер в руке студента дрогнул.

– Я вам не верю, – прошелестел он. – Вы врете всю жизнь. Я навел о вас справки. После вашей смерти многие сказали бы мне спасибо. Я разрешаю вам помолиться. Только недолго.

Она собрала в кулак всю волю и гордо выпрямилась.

– Хорошо, тогда, будьте добры, отвернитесь. Никто никогда не видел моего унижения. И я не хочу, чтобы это увидели вы.

На ее удивление, студент послушался, на минуту потерял бдительность.

Воспользовавшись тем, что он за ней не следит, Мария сняла туфли и, неслышно ступая по прелым влажным листьям, направилась в лесную чащу.

Когда родственник Шталя обернулся, ее уже не было и в помине. Он заскрежетал зубами и рванул за ней.

Отойдя на небольшое расстояние, прячась за деревьями, Мария побежала что есть мочи. Она не знала, куда бежит, впрочем, это ее не волновало. Она желала лишь одного – скрыться в чаще, чтобы этот страшный человек не нашел ее.

Тарновская понимала, что ей поможет только случай. Студент был явно моложе и крепче ее, к тому же мужчина всегда быстрее женщины.

Когда послышался хруст сухих веток, она заметалась, как подстреленная лань. Он приближался с пугающей быстротой, и бежать дальше не было смысла.

Мария увидела неглубокую яму и прыгнула в нее на мягкий матрас из прошлогодних листьев. Мшистые корни старых деревьев образовали укрытие, и женщина залезла под них и прикрылась ветками.

На ее счастье, он пробежал мимо: горка придавала ему ускорение. Подождав, пока его шаги стихнут, женщина вылезла из укрытия и направилась в сторону дороги.

Оставалось надеяться, что ее подберет какая-нибудь повозка. Она постояла за толстым стволом дерева минуты три, вздрагивая от каждого шороха, от каждого крика незнакомых птиц.

Услышав скрип колес, женщина торопливо перекрестилась и поблагодарила Бога, хотя уже давно не ходила в церковь.

Два татарина вели под уздцы лошадей. Ветхая повозка была наполнена хворостом. Растрепанная, в рваном платье, с исцарапанным лицом, Мария выбежала им навстречу и умоляюще зашептала:

– Пожалуйста, помогите. Меня преследует убийца. Спасите – и я хорошо вам заплачу.

Татары переглянулись. Их коричневые лица выразили недоумение.

– Твоя говорит – убийца? – поинтересовался тот, что постарше. – Откуда?

– Из Ялты. – Не спрашивая разрешения, она полезла в повозку. – Долго рассказывать. Прошу вас, возьмите меня с собой и спрячьте.

– Карашо заплатишь? – спросил молодой.

– Да, конечно, – заверила она неожиданных спасителей, и татары забросали ее хворостом.

Вскоре лошади неспешно стали спускаться с горы. В укрытии Марию снова затрясло. Теперь она находилась во власти двух татар, которые могли выдать ее студенту или завезти в чащу и сделать что-нибудь страшное.

Когда повозка остановилась, женщина замерла и вцепилась в колючие ветки. Мария поняла, что татары догнали сумасшедшего студента. Сейчас он найдет ее, потому что не дурак, догадается, что единственный путь к спасению ненавистной ему женщины – на повозке.

И вскоре она услышала знакомый голос и затряслась как осиновый лист.

– Эй, вы не видали женщину?

Татары заговорили быстро, перебивая друг друга:

– Не видел… Какой женщин?

– Это мошенница. – Студент попробовал взывать к их благоразумию. – Она обманула меня, а завтра может обмануть вас. Не дайте ей уйти.

– Не видел, не видел… – заверял его старший. – Никакой женщин нет. Хворост везу на рынок.

Мария чувствовала, что взгляд студента насквозь прожигает кучу хвороста.

– Если вы обманули меня… – Татары перебили его, не давая подойти к телеге ближе:

– Иди, никакой женщин нет.

Вероятно, он сдался, поверил им. Телега снова поехала по неровной дороге, цепляя колесами камни.

Мария, никогда не любившая молиться, стала лихорадочно вспоминать «Отче наш».

На дачу Тарновскую привезли к обеду. Она щедро расплатилась с татарами и, поймав удивленный и испуганный взгляд Владимира, весело рассмеялась.

Он подумал, что у нее нервный срыв, что, вероятно, на нее напали в пути или повозка свалилась с горной кручи.

– Боже мой, что с вами, Мария?

Его визгливый голос раздражал как никогда. До смерти хотелось бежать от этого человека, любой ценой избавиться от его присутствия, от его бесконечных жалоб и изъяснений в любви.

Она выпятила грудь, демонстрируя порванное ветками платье, и гордо заявила:

– Я отдалась татарам, мой дорогой. Да, тем самым, что везли меня на повозке. И это было бесподобно. За много месяцев я испытала настоящую страсть.

Шталь похолодел. Он слышал, что дамы иногда связывались с татарами ради экзотики, и это казалось ему диким. Но чтобы такая женщина, как Мария, позволила этим смуглым грязным людям прикоснуться к себе? Это казалось чем-то нереальным, и он спросил, надеясь услышать, что это была шутка:

– Ты действительно это сделала? Но они же…

– Они лучше тебя, мерзкий импотент, – отрезала Тарновская и опустилась на диван. – Да, да, лучше во много раз. Поскольку я думаю, что это свидание с ними не последнее, я предлагаю тебе убраться с дачи. Я не желаю тебя больше видеть. Только, умоляю, оставь свои стоны и клятвы в любви – они вызывают во мне только раздражение. Кто любит по-настоящему, тот осыпает женщину подарками и деньгами, а ты который день повторяешь, что деньги у тебя заканчиваются. Для таких, как ты, моя любовь стоит дорого. – Она встала и провела рукой по лбу: – Как я устала! Но это приятная истома после любовных игр. Дорогой, сделай милость, уходи. Я надеюсь, что тебя уже и след простынет, когда я спущусь к обеду. – Мария стала медленно подниматься на второй этаж, в спальню.

Владимир несколько минут стоял как истукан, не в силах говорить и действовать, но потом, чувствуя, что примирение невозможно, во всяком случае сейчас, будто в лихорадке стал кидать в чемодан свои вещи.

– Я докажу, что люблю тебя, – шептал он. – Ты увидишь, что я осыплю тебя деньгами. Дай мне время.

Он покинул дачу под удивленные взгляды прислуги. Новое жилье нашлось быстро: он снял дачу по соседству, которая еще не была никем занята.

Открыв чемодан, Шталь достал револьвер, понюхал дуло и бросил огромному зеркалу:

– Я докажу свою любовь. Все еще обо мне услышат.

Глава 54

Приморск, наши дни

Следователь, майор Владислав Андреевич Павлов, высокий, располневший брюнет (не сдавал физподготовку, что ли?), сразу вцепился в меня как лейтенант Коломбо. Я чувствовал, что для него дело уже закрыто, он даже не рассматривал версию несчастного случая, и для него существовал только один подозреваемый – я.

– Значит, вы утверждаете, что не убивали. – Он избегал смотреть на меня, и я знал почему. Сестра Павлова училась с Надеждой в одном классе, в школе они дружили, а потом Надежда помогала этой женщине в трудные времена. Вот почему Владислав Андреевич меня ненавидел и был готов четвертовать. – Что ж, как, по-вашему, все происходило?

На секунду мне захотелось все ему рассказать, но я еще слишком любил Лену, чтобы вот так предать ее. Я был уверен, что она пожалеет о своих словах, когда придет в себя, и даст другие показания.

– Это был несчастный случай. Моя жена слишком близко подошла к обрыву. Вы можете проверить, там скользкая почва. Она так быстро соскользнула вниз, что я не успел ее схватить.

Майор сжал кулаки.

– Может, хватит врать? – Его рот исказился, щеки покраснели, и я испугался, что его хватит удар. – Два свидетеля утверждают, что видели, как ты ее убил, а ты чирикаешь, как тот воробей в куче навоза.

– Секретарша жены сейчас не в адеквате, – парировал я. – Поговорите с ней позже, и, я уверен, она даст другие показания.

Он швырнул ручку на стол с такой силой, что хлипкий пластмассовый корпус треснул.

– Негодяй! Сволочь! Говори правду, или я тебя…

– Раз вы мне не верите, я не произнесу больше ни слова, – бросил я ему. – И вообще, мне положен адвокат.

– Да, тебе положен адвокат. – На Павлова было страшно смотреть, его серые стальные глаза метали молнии. – Будь моя воля, я убил бы тебя своими руками. Как только я увидел тебя возле Надежды, сразу понял, что ваш брак не приведет ни к чему хорошему. Ты даже не смотрел на нее на свадьбе. Даже дураку понятно, что ты женился не на женщине, а на ее деньгах, и решил прикарманить их после ее смерти. Можешь похоронить эту мысль, тебе ничего не достанется. Обещаю, я сгною тебя в тюрьме.

Каждое его слово било по мне как кувалда, и я с тревогой думал о том, что в его пафосной речи много преувеличений и несправедливости. Да, я женился на деньгах, но не думал убивать свою жену. И, если бы не Елена, которая буквально заставила меня организовать кражу диадемы, я по-прежнему жил бы с Надеждой и смирился бы со своей участью. Живут же и с нелюбимыми.

– Прежде чем сгноить меня в тюрьме, вы докажите, что это сделал именно я. – Я с вызовом посмотрел в его холодные глаза. – Когда у Елены пройдет шок, она расскажет вам всю правду.

Он усмехнулся, и его толстые щеки затряслись как студень:

– Она была вполне нормальной, когда повторяла свои показания в моем кабинете. Я не увидел даже последствий шока. Так что ты зря надеешься. Тебе не уйти от наказания.

Я дернул плечом:

– Что ж, поживем – увидим. А пока отведите меня в камеру. Я больше не скажу ни слова без адвоката. Это право у меня еще никто не отнимал.

Майор пригласил конвойного и бросил, не глядя на меня:

– Увести.

Глава 55

Ялта, 1903 г.

Убедившись, что Шталь исполнил ее просьбу, Мария сытно пообедала и вышла на набережную. Впервые в жизни она наслаждалась одиночеством и даже не думала о том, что волновало ее несколько дней назад: достанутся ли деньги Владимира его жене и кто станет следующим, готовым взять ее на содержание.

Мимо Тарновской шествовали нарядно одетые молодые и пожилые дамы под руку с военными, большей частью генералами, и женщина с завистью смотрела на них. В ее представлении военные были настоящими мужчинами, способными защитить даму своего сердца и подарить ей настоящую любовь. Может быть, стоило закрутить роман с каким-нибудь генералом?

– Мечтаете? – Она вздрогнула от неожиданности и повернулась к Прилукову, который тихо подошел к ней, вклинившись в ее думы. – И опять в одиночестве? Где же ваш Санчо Панса? Или верный раб будет лучше?

Она улыбнулась и указала место возле себя.

– Садитесь, дорогой друг. Что касается Санчо Панса, ему придется поискать другого Дон Кихота. Я послала его ко всем чертям.

– Правда? – Донат хмыкнул в пушистые усы. – Но как такое возможно? Он в вас души не чает.

Она скривилась, как от зубной боли.

– Прошу вас, давайте сменим тему. Я одинокая женщина – и точка. И я хотела попросить вашего совета. Скажите, что станет с моим мужем? И как поступить мне?

Прилуков посерьезнел:

– Я слышал, что его посадили в тюрьму, пока идет разбирательство. Если докажут, что Боржевский умер от раны, Василий отправится на каторгу. Если же нет – вернется домой. У вас два пути, Мария. Вы можете развестись с ним или ждать окончания процесса как примерная жена.

Женщина охнула:

– Нет, только не второе. Я выбираю развод. Придется вернуться в Киев, но не раньше, чем через неделю. Я хочу еще немного побыть в Крыму. Здесь здорово, правда?

Она прерывисто задышала, ее красивая грудь мерно вздымалась, будто приглашая к наслаждению, полные губки приоткрылись, показывая белые ровные зубы, и Донат почувствовал, как у него застучало сердце. Эта женщина была поистине прекрасна!

– Да, тут очень красиво, – выдавил он, стараясь не показать охватившего его волнения. – Я могу что-нибудь для вас сделать?

– Спасибо вам, – ласково сказала Тарновская и положила свою маленькую ладонь на его руку. – Мне очень приятно иметь дело с образованным человеком. Не желаете ли немного пройтись по набережной? – Она вдруг покраснела и отвела глаза. – Ой, как я могу предложить такое вам? Наверняка ваша жена где-то поджидает вас.

Он покачал головой:

– Это вряд ли. Понимаете, у нас заболел младший сын, и она сидит дома, ждет доктора.

– Что-то серьезное? – поинтересовалась Мария, стараясь скрыть равнодушие.

– Скорее всего, малыш просто перегрелся на солнце, когда ходил на прогулку с няней, – ответил Прилуков. – У него небольшая лихорадка. Думаю, врач выпишет какую-нибудь микстуру – и все пройдет.

– Слава богу! – произнесла женщина и перекрестилась.

Донат встал.

– Вы, кажется, хотели прогуляться? – Он согнул локоть и придвинулся к ней: – Я готов составить вам компанию.

Мария взяла его под руку, и они пошли по набережной.

Тарновская умело поддерживала беседу о том, что ее волновало. Она думала, сколько денег у присяжного поверенного и можно ли заменить им Шталя. Трое детей и жена ее не пугали. До черта мужчин, у которых есть семья. Разве это было помехой ее отношениям?

Женщина сильнее оперлась на его руку:

– Донат, я так устала. Давайте немного передохнем вон на той скамеечке. Да, которая под магнолиями.

– С удовольствием. – Присяжный поверенный довел свою даму до скамейки, почти закрытой свисающими стеблями с розовыми цветами, и уселся рядом.

– Вы такой внимательный! – Она закрыла глаза и опустила рыжеволосую головку на его плечо.

Он затрепетал, ее близость доводила до исступления. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что их никто не видит, мужчина припал к ее губам и сразу отпрянул, коря себя за смелость. Но, на его удивление, Мария привлекла его к себе и подарила такой страстный поцелуй, что у него закружилась голова.

– Я сейчас одна на даче, – прошептала женщина, щекоча его ухо. – И мне очень одиноко. Если ты придешь ко мне вечером, я буду очень рада.

Прилуков помедлил с ответом. Если жена не оставит его ни на минуту, сегодняшнюю встречу придется отложить. Но только сегодняшнюю. Жизнь преподнесла ему подарок в лице такой женщины, и он не собирался от него отказываться.

– Я обязательно приду, – наконец сказал Донат. – Не сегодня, так завтра. Я не могу не прийти, потому что ты сделаешь меня счастливейшим на земле.

– Обязательно сделаю. – Она растянула уголки губ и поднялась. – А сейчас мне пора. Не ровен час – кто-нибудь увидит. И тебе нужно бежать домой.

– Да, да, – согласился он. – Не позволишь ли проводить тебя?

Она покачала головой:

– Обо мне и так слишком много болтают. Я буду ждать тебя каждый день. После восьми я всегда дома.

Он быстро поцеловал ее и пошел к своей даче.

Мария понюхала магнолии и лениво отправилась домой. Она не заметила Шталя, который следил за ней с болью в мокрых от слез глазах.

Женщина с аппетитом пообедала, размышляя, что в ее сети угодила крупная рыба, и очень удивилась посыльному, принесшему какой-то конверт.

Мария открыла его и достала документы. Изучив их, она поняла, что Шталь захотел показать ей большую любовь и застраховал свою жизнь в ее пользу на крупную сумму.

– Он убьет себя, – проговорила она и вздохнула: – А все-таки я роковая женщина. – Мария встала, надела диадему и полюбовалась на свое отражение.

На ее лице не было и следов сострадания. А вечером она узнала от соседей, что Владимира нашли мертвым на даче, которую он снимал.

Бедный молодой человек избавился от страданий с помощью револьвера.

Глава 56

Москва, 1906 г.

Мария сидела в особняке, который снял для нее Прилуков, и пила кофе. Она ждала присяжного поверенного, который должен был повести ее в театр.

Донат всем устраивал ее. Он тратил на любовницу четыре тысячи рублей в месяц, водил по ресторанам, театрам, признавался в большой любви, но жену и детей бросать, по-видимому, не собирался.

Это омрачало жизнь Тарновской, и она постоянно размышляла, как подтолкнуть любовника к этому страшному для него шагу. Страшному именно для него, но не для нее. Она подала на развод с Васюком и не моргнула глазом, а Донат цеплялся за юбку своей супруги. И ее пресловутый спектакль, когда она пыталась якобы отравиться кокаином перед его приходом, почти ничего не изменил.

Нет, он боялся потерять ее, порой караулил у магазинов, рассказывал, как долго стоял на коленях в церкви перед иконами, прося долгой и счастливой любви с ней, но брак не расторгал.

Порой Мария думала, что виной всему процесс над несчастным Васюком, который все же попал под суд после смерти Боржевского. Она уже потирала руки, ожидая, что муж отправится в Сибирь, но, на ее удивление, адвокат Андреевский добился, чтобы дело рассматривалось в суде присяжных.

О, каким же громким получился процесс! Зал был переполнен, репортеры сновали у входа, газеты со статьями молниеносно раскупались, а адвокат Василия, театрально заламывая руки, уверял всех, что его подзащитный не мог поступить иначе. Тарновскую Андреевский очернил как мог, прославил на всю Россию, и она радовалась, что не присутствовала на суде.

Что ни говори, а были люди, мнение которых Мария ценила, хотя на многих ей было наплевать. Как бы она стала смотреть им в глаза? На нее вылили достаточно грязи. Нашлись свидетели, которые подтвердили, что она меняла любовников как перчатки, – и все это на глазах несчастного супруга. Они взахлеб рассказывали, какой дрянью и развратницей была Мария и каким благородным и несчастным – ее супруг. В тот роковой день, по их словам, в ресторане произошла гнусная сцена, и доведенный до отчаяния Василий выстрелил в соперника.

«Видимый закон против Тарновского, потому что он выстрелил в человека, – вещал Андреевский, – но закон совести ясно говорит нам, что из трех участников этой драмы Тарновский явно лучше двух – Марии и ее любовника. Что касается его жены, она вообще не способна на глубокие чувства. Известно ли вам, господа, сколько мужчин, страдавших от обожания к ней, она легко переменила и безмятежно забыла. Она любила театры, ужины, заграничные поездки, блестящую жизнь и поклонение красивых мужчин. Цветущая, здоровая, избалованная, она была уверена, что все ее прихоти естественны и законны».

Разумеется, сильная речь Андреевского оказала воздействие на присяжных, и несчастного, измученного Василия оправдали.

Мария осталась недовольна таким решением: она так надеялась, что Васюк отправится на каторгу. Тогда все его небольшое наследство доставалось ей. А потом она начала долгий процесс развода.

Васюк и в самом деле оказался благороднее, чем она думала. Он уговаривал ее если не помириться, то не расторгать брак – в противном случае дети достались бы ему, а Тарновский не хотел лишать их матери.

Ох, если бы он знал, что его жена давно не питала к ним особых чувств. В развлечениях она почти забыла о детях, отдав их бабушкам и деду!

Освободившись от Василия, полная радужных надежд на будущее, она кинулась к Прилукову. Женщина старалась очаровать его, сделать своим рабом, как несчастного Шталя, от которого ей достались пятьдесят тысяч рублей, позволяла себе самые смелые ласки в постели, а потом выгоняла и запрещала приходить. Он привязался к ней как репей, уже не мог без нее дышать, и ей казалось: вот-вот – и этот богатый и красивый мужчина разойдется с супругой, бросит детей и окончательно соединится с ней. Ей всегда нравилось упиваться своей властью над мужчинами.

Сегодня любовники должны были идти в театр, и Мария надеялась, что там каким-то образом окажется его жена, симпатичная, но замученная дама, вечно озабоченная домашними делами. Кто знает, может быть, именно это и нравилось в ней Прилукову?

Когда раздался звук колокольчика и горничная Даша впустила Доната, Тарновская не выбежала ему навстречу, лишь лениво потянулась, как сытая кошка.

– Добрый вечер, дорогая. – Он поцеловал ее в пробор, белевший в рыжих волосах. – Ты готова?

– Вообще-то мне не хочется идти, – протянула Мария. – Но ради тебя…

– У нас очень хорошие билеты в ложу. – Донат сел на диван и принялся стучать ногтями по кожаной обивке. – Дорогая, прошу тебя, собирайся.

Она встала и юркнула в спальню. Полная луна освещала комнату: широкую кровать в стиле Людовика ХV, огромное зеркало и туалетный столик, на котором лежал футляр с диадемой. Она надела ее и покрутилась возле зеркала.

– Я знаю, что многие знатные дамы нашего рода украшали тобой свою голову, – сказала она и улыбнулась. – Донат будет моим, полностью моим, или я не Мария О’Рурк.

Положив диадему в футляр, Мария открыла платяной шкаф и достала нарядное красное платье. Они с Донатом вместе выбирали его в одном из модных магазинов Москвы.

Надев его, она с гордо поднятой головой вошла в гостиную.

Прилуков увидел ее и вздрогнул:

– До чего же ты красива! С тобой не сравнится ни одна женщина Москвы!

– Ловлю на слове, – улыбнулась Мария.

Он помог ей надеть пальто и повел к экипажу.

– Когда-нибудь тебе придется купить автомобиль, – задумчиво проговорила Тарновская. – Если я самая прекрасная женщина в Москве, меня надо возить на автомобиле.

Донат усмехнулся:

– Тогда моя жена заставит меня выезжать с детьми каждый день.

Женщина недовольно скривилась:

– Я просила тебя не упоминать при мне о жене.

Он промолчал, помог ей сесть в экипаж, ежась от холодного ноябрьского ветра, забрался сам, и извозчик хлестнул лошадей. Донат придвинулся к Тарновской и сжал ее локоть.

– Не здесь, умоляю вас, – буркнула она.

– Как пожелаете.

Он стал смотреть в маленькое окошечко на освещенные улицы. Вскоре они подъехали к МХАТу.

Возле театра толпился народ, и Тарновская подумала, что Донату пришлось подсуетиться, чтобы взять билеты.

Выйдя из экипажа, они подошли к входу, и Мария столкнулась с Дарьей Волоховой, которую не видела три года, с тех пор как уехала из Киева.

Дарья нисколько не изменилась: она осталась такой же маленькой и юркой остроносой блондиночкой.

Увидев Тарновскую, она с такой живостью бросилась ей на шею, что женщина стала опасаться за свое модное пальто.

– Маша, ты ли это?

– Ты ожидала кого-то другого? – иронично спросила Мария.

Дарья покачала головой:

– Нет. Честно говоря, я не ожидала никого из знакомых. Мы с Волоховым наконец выбрались в Москву, чтобы посетить МХАТ. О нем сейчас говорят, как ни об одном из театров России.

Они вошли в фойе и направились к гардеробу. Прилуков помог женщинам раздеться.

– Ты без своего супруга? – поинтересовалась Тарновская.

Дарья прыснула и прикрыла рот кулачком.

– И да, и нет. Представляешь, он ухитрился подхватить простуду и остался в гостинице. – Она бросила на Прилукова оценивающий взгляд и тихо заметила: – Этот мужчина заменил тебе Васюка?

– Целиком и полностью, – заверила ее Тарновская. – Кстати, как он поживает?

Дарья пожала плечами:

– Да кто его знает… Говорят, сошелся с какой-то дамой.

– И прекрасно. – Подруга вздохнула, демонстрируя сожаление. – Наш брак дал трещину. Я надеюсь, что он будет счастлив с кем-нибудь другим.

– Где ваши места? – осведомилась Волохова. – У меня балкон.

– А у нас ложа, – сообщила Мария не без гордости. – Этот мужчина покупает мне самое дорогое.

– Об этом говорит твое платье, – хихикнула Дарья. – Ну ладно, попрощаемся на время. Встретимся в антракте.

Тарновская снисходительно кивнула, и они с Прилуковым поднялись в ложу. Пожилая пара пришла раньше них и уже расположилась на своих местах.

– Это князь и княгиня Воронские, – представил их Донат.

Князь, высохший и сморщенный, чопорно кивнул, а княгиня, видимо большая любительница поговорить, сразу вцепилась в Марию.

– Вы уже были здесь, дорогая?

Тарновская покачала головой:

– Все никак не могла выбраться.

Княгиня потрогала свой набеленный подбородок. От пудры морщины стали видны еще больше, но, по всей вероятности, ей никто об этом не говорил.

– Понятно, дорогая. Впрочем, до того как над ним взяли шефство Станиславский и Немирович-Данченко, здесь нечего было делать. Ужасный репертуар и в большинстве плохие актеры. Я иногда с ужасом думаю: что бы стало с театром, если бы они не встретились случайно в ресторане? Я приветствую все их новаторства. Кстати, они взяли в труппу Ольгу Книппер-Чехову, которая прекрасно сыграла Раневскую в «Вишневом саде» своего мужа.

– Говорят, пьеса Горького «На дне», которую мы будем смотреть, немного революционна. – Мария поежилась: в театре было холодно.

Княгиня закивала, и ее двойной подбородок, делавший ее похожей на индюка, заколыхался:

– Дорогая, но в этом весь Горький! Сейчас так модно иметь революционные взгляды!

Тарновская собиралась что-то добавить, но неожиданно в зале погас свет, потом осветили сцену с декорациями, изображавшими ночлежку.

Ее обитатели принялись рассуждать о жизни, шутить и скоро наскучили Марии. Она обожала пьесы о любви, но здесь любовью и не пахло.

Тарновская украдкой оглядела княжескую чету. Они, как и Прилуков, следили за происходившим на сцене с неподдельным интересом. Тарновской захотелось сделать что-то такое, чтобы их внимание переключилось на нее, и, обхватив голову, она принялась думать.

Минут через десять женщина шепнула Прилукову:

– Донат, вы действительно сильно меня любите?

Мужчина закивал:

– Да, дорогая, больше жизни.

Она вцепилась ему в локоть:

– Тогда докажите это. Прыгните с ложи в партер.

Он оторвался от сцены и посмотрел на нее:

– Что вы такое говорите? Я могу сломать ногу. И потом, как это будет выглядеть?

Она поджала губы:

– Так вот как вы меня любите… Что ж, я ухожу. Думаю, пришло время расстаться.

Княгиня бросила на нее недовольный взгляд:

– Нельзя ли потише?

Прилуков удержал ее за талию:

– Ну хорошо, я прыгну, когда закончится первое действие.

– Только не обманите. – Она зевнула и обратила свои взоры на сцену.

Пьеса ее нисколько не захватила. Мария думала: как такая скукотища могла понравиться театралам, как об этом писателе могли говорить! Какие-то мерзкие ночлежники, которые пытаются рассуждать о жизни… Брр…

Тарновская еле дождалась конца первого действия, ей не терпелось разыграть свою пьесу. Как только упал тяжелый малиновый занавес и в зале зажегся свет, она шепнула любовнику:

– Ну, слово за вами. Вы обещали. Мужчины должны держать свои обещания, иначе они не мужчины.

Прилуков тревожно выпрямился. В зале могли находиться знакомые жены, и ему не хотелось упасть в их глазах, сделаться посмешищем. Прекрасная Мария толкала его именно на это, и он попробовал протестовать:

– Я думал, это шутка.

Она махнула веером из страусовых перьев:

– Ну какие могут быть шутки, мой дорогой друг!

– В конце концов, я могу сломать ногу, – заканючил Донат. – Неужели вам меня не жалко?

Тарновская покачала головой:

– Не жалко. Я жалею только настоящих мужчин.

Усы Прилукова жалобно повисли, и он больше, чем когда-либо, напоминал старого больного кота, брошенного своими любимыми хозяевами.

– Прыгайте! – Мария встала и подняла руку: – Ну, я жду.

Вне себя от страха присяжный поверенный забрался на невысокую перегородку, обитую красным бархатом, и, зажмурив глаза, прыгнул.

На свое счастье, Донат не задел стулья, приземлился аккурат в проходе и сморщился от боли: он все же ушиб правую ногу. Испуганные посетители обступили его, заохали, заахали, закудахтали, как разбуженные курицы, и Прилуков, пряча глаза, убежал в фойе.

Мария, наоборот, спустилась вниз красивая и гордая, с разрумянившимися щеками и горящими синими глазами. Она шествовала, не обращая внимания на шепот, и на ее губах играла ироничная улыбка. Всем своим видом женщина будто говорила: «Хотите – смотрите и завидуйте. Прыгнет ли мужчина ради вас?»

В буфете Мария встретилась с Волоховой, и Дарья отвела взгляд. Она и не подозревала, что общество так враждебно относится к ее подруге. Ну а если так – тогда и она будет держаться от нее подальше.

Приложив руки к пылавшим щекам, Дарья прошептала:

– Извини, мне нехорошо, – и выбежала из буфета.

Мария понимающе посмотрела ей вслед. Она нисколько не переживала за свою репутацию, все происходящее ее забавляло.

Женщина подумала, что, пожалуй, нужно наказать Прилукова за трусость: спрыгнув с ложи, он позорно сбежал, оставив свою даму в одиночестве, на растерзание чванливому свету.

С завтрашнего дня ее запросы возрастут, рублей, скажем, на тысячу в месяц. Ну, присяжный поверенный, держись!

Когда раздался звонок, собирая зрителей для второго действия, она зевнула и пошла в ложу. Князь и княгиня отодвинулись от Тарновской, словно от прокаженной.

Она оглянулась по сторонам: Доната не было видно.

Усмехнувшись и бросив на высокородную чету презрительный взгляд, Мария вышла из ложи, оделась и наняла экипаж, который доставил ее домой.

Глава 57

Приморск, наши дни

В душной камере я присел на нары и опустил голову на руки. Произошедшее никак не хотело укладываться в моей голове. Я даже не верил, что больше никогда не увижу Надежду. Неужели это правда, что ее не стало сегодня утром? А как понимать выпады Леночки? Это еще что такое? Возможно, она не хотела убивать мою жену, так получилось, но почему же секретарша сказала, что это сделал я? Последствия шока или… Мне ужасно не хотелось верить во второе, но все говорило именно об этом. Зная, что я живу с нелюбимой женщиной, что я женился только на ее деньгах и буду не прочь скинуть оковы, она соблазнила меня, заставила поверить, что любит, и уговорила украсть диадему. Но почему же секретарша отказалась от своего первоначального плана? Почему решила не использовать своих знакомых парней, которые должны были инсценировать ограбление? Вывод напрашивался сам собой и совсем мне не нравился. На деле выходило: Леночка хотела убить мою жену, что в конце концов и сделала, обвинив во всем меня. А тот красавчик, якобы художник, наверняка оказался подставным, возможно даже ее любовником. Кто другой стал бы лжесвидетельствовать в ее пользу? Но ей это зачем? Если она не собиралась бежать со мной, то вполне могла сбежать с диадемой. Да, диадема. Интересно, кто забрал мою сумку? В суматохе я о ней и не вспомнил. Я вскочил с кровати и застучал в железную дверь. Конвойный сунул в окошко длинный толстый нос:

– Что тебе нужно?

– Где моя спортивная сумка? – Я сжимал кулаки, чтобы он не увидел, как трясутся руки. – Там ценные вещи.

– Сейчас узнаю у следователя, – пообещал он. Я ждал его, сидя как на иголках. И когда он заявил, что в нашем с Надеждой домике был только чемодан на колесиках с вещами жены, мое сердце болезненно сжалось. Оставленная без присмотра, диадема Тарновской стала легкой добычей.

Неужели моя бывшая возлюбленная (слово бывшая больно ранило мою душу) отправила Надежду на тот свет и украла диадему? Я размышлял над ее поступком целый час, не смог найти ответ и, наконец, забылся беспокойным, тревожным сном.

Глава 58

Москва, 1907 г.

Мария безмятежно спала, вспоминая вкусных перепелок в красном вине, которых они ели в ресторане с Прилуковым три дня назад, когда ее разбудил грохот в прихожей. Испуганная горничная что-то заговорила, затрещала, голос Доната вторил ей, и Тарновская вскочила с постели, кутаясь в халат.

Она спустилась в прихожую, столкнувшись нос к носу с заспанной Агафьей, от которой исходил кислый запах постели, и уставилась на присяжного поверенного:

– Что случилось, Донат? Вы никогда не приходили ко мне так поздно! – От гнева и удивления она перешла на «вы».

Он встревоженно посмотрел на нее, и его белое как полотно лицо заставило ее содрогнуться.

– Что случилось?

Прилуков мельком посмотрел на горничную, продолжавшую скромно стоять в углу, будто ожидая приказаний, и процедил:

– Давай поднимемся в спальню. Агафья, приготовь нам два кофе.

Угрюмая горничная поплелась на кухню, что-то шепча под нос, и Донат, взяв под руку Марию, поднялся с ней в спальню.

На пороге она остановилась и скинула его руку.

– Вы скажете наконец, что случилось?

Донат вытер пот и опустился на стул:

– Мария, нам нужно бежать.

Она застыла как соляной столп:

– Куда? Зачем?

Прилуков поежился и сбивчиво заговорил:

– Я растратил деньги. Целых восемьдесят тысяч. Поверь, это очень много. Самое страшное, что деньги моих клиентов, которые мне доверились. Когда все станет известно, меня могут посадить в тюрьму. А я не хочу в тюрьму, Мария. – Он опустился перед ней на колени: – Прошу тебя, поехали со мной.

Она села на разобранную кровать и расхохоталась:

– Мне хорошо и в Москве, мой дорогой.

Какая-то сила стукнула его в грудь, дернула за сердце, сразу отозвавшееся острой болью, и Донат поморщился:

– Все это я делал ради тебя. Ты знаешь. Я тратил на тебя пять тысяч в месяц и в один прекрасный день остался без гроша.

Она закусила губу:

– Значит, во всем виновата я. Тебе не хватило ума заработать деньги, и ты решил их украсть. В чем моя вина?

Донат обхватил ее колени:

– Мария, любовь моя, не бросай меня. Я возьму билеты на корабль, и мы поедем в Алжир. Там отсидимся, пока все это не закончится. Ты же хотела, чтобы мы уехали в Париж.

– Хотела, но в Париж, а не в Алжир.

Он упал на ковер и зарыдал.

Мария задумалась. В ее голове волнами проносились мысли. Конечно, Москву покидать не хотелось, но одной невозможно выжить в этом дорогом городе. Не возвращаться же в Киев, в самом деле. Может быть, лучше поехать с ним? Кто знает, вдруг это продлится недолго, и не пройдет и года, как они вернутся обратно.

– Встань, – приказала ему женщина, и Донат тотчас поднялся, испуганно глядя на любимую.

Он не мог прожить без нее и дня и не представлял, как оставит ее здесь. В таком случае уж лучше тюрьма.

– Скажи, Донат, ты истратил все деньги клиентов? – спокойно поинтересовалась Мария.

Прилуков вздрогнул:

– Нет. В сейфе еще тридцать тысяч.

Она наклонила голову:

– Я поеду с тобой, если ты возьмешь оставшиеся деньги.

Юрист растерянно заморгал:

– Все деньги? Но в таком случае мне никогда не расплатиться с ними.

– К черту! – перебила его женщина. – Все к черту. Ты предлагаешь мне поехать с тобой, а у самого почти нет денег. Скажи, долго ли мы там протянем? У нас должно быть достаточно средств, хотя бы на первое время. Поэтому… – Мария сделала паузу и выдохнула: – Ступай и возьми оставшиеся. Ну… Поспеши, пока не рассвело.

Прилуков поднял руки:

– Что ты со мной делаешь?

– Учу тебя жизни, дурак.

Как старая кляча, он поплелся к выходу, думая о своей ненормальной любви к этой женщине. Она приворожила его, сделав рабом, теперь он не мог ступить без нее и шагу и был готов, как собака, лизать ей ноги.

Странно, но эта большая любовь не приносила радости. Он страдал – и страдала его семья. Жена давно знала о Марии, пыталась вразумить его, – и все было бесполезно. Тарновская вошла в его плоть и кровь.

Пошатываясь, Донат вышел из особняка и остановился возле фонаря, облокотившись на него, как на спасительную трость. Он вспомнил о детях, которые всегда радовались его приходу, не догадываясь, что отец давно променял их на женщину… Женщину, которая толкнула его на преступление.

Проведя рукой по лбу и словно стряхнув наваждение, Прилуков твердо зашагал к конторе. Если с ним что-то случится, супруга и дети не должны остаться без средств к существованию.

Придя в контору, Донат до основания выпотрошил сейф, ругая себя за слабость характера, и отправился в контору по соседству. Его друг нотариус, удивленный ранним визитом Прилукова, все же помог ему составить документ. Донат, как в свое время несчастный Шталь, застраховал свою жизнь, но не в пользу Марии. В случае его смерти деньги должна была получить его семья. А потом, сделав это важное дело, мужчина сел на скамейку возле своей конторы и с грустью смотрел на пробуждавшуюся улицу.

Что-то подсказывало ему, что он никогда не вернется в Москву.

Глава 59

Венеция, 1906 г.

Мария сидела за столиком возле своего отеля, вдыхала застоявшийся запах канала и внимательно слушала своего нового знакомого, графа Павла Комаровского:

– Венеция давно стала пристанищем для творческих людей. Это сказал кто-то из известных. Ну посудите сами, Мария, здесь бывали многие писатели, поэты, художники и музыканты. Как там писал Вяземский? «Венецию полюбишь без ума и всей душой». И для каждой страны она своя. Для Англии – это Байрон, для Германии – Томас Манн. Вам это интересно?

Мария зевнула и прикрыла веером хорошенький ротик.

– К сожалению, я знала этих господ только по их книгам. А вас, – она прижалась к нему бедром, – знаю уже несколько лет. И мне жаль вас, граф. Жаль, как и вашу несчастную жену.

Павел вздохнул, и возле переносицы залегли две глубокие складки. Вот уже несколько лет его жена Эмилия болела раком, и лучшие врачи мира ничего не могли сделать, давая неблагоприятные прогнозы. Комаровский не жалел денег: он любил жену, которая подарила ему много лет счастливого брака, и очень страдал, видя, как жизнь покидает ее желтое иссохшее тело.

– Нет сил смотреть, как она мучается. – Граф отвернулся, чтобы Мария не заметила слезы на ресницах. – Знаете, я понял, что деньги, в сущности, в жизни не играют особой роли. Я богат и знатен – и не могу помочь любимой женщине.

Тарновская закивала, всем видом выражая сочувствие.

Граф восхищался ею. Она была очень чуткая и отзывчивая, к тому же красивая и образованная. В ней не было кокетства и жеманства – всего, что ему не нравилось в женщинах.

Если бы бедняга знал: Мария давно выбрала его объектом для своей охоты и очень умело расставляла капканы. Прилуков ей давно наскучил. Деньги кончились очень быстро, и она уехала от любовника, который досаждал ей своим нытьем и истериками. Сколько, в конце концов, можно было терпеть этого неудачника?

Поразмыслив, куда бы ей податься, Мария выбрала Венецию. Этот необычный город со множеством каналов и мостов всегда был полон солидной публики и претендентов в женихи. Она давно не рассматривала Прилукова как будущего мужа, ей было все равно, разведется ли он с женой, и Тарновская, как хитрый паук, стала расставлять сети для будущей жертвы.

Больше всех на эту роль подходил граф Комаровский – интересный, образованный, знатный и очень-очень богатый. Последнее перевешивало все остальное. Правда, граф имел жену, но, по прогнозам врачей, Эмилия не сегодня завтра должна была отправиться туда, откуда не возвращаются, и Мария обрушила на него силу своего обаяния.

– О. – Она, как пастор, подняла глаза к небу, изображая сочувствие. – Как печально это слышать. Я видела вашу жену лет пять назад в Петербурге, и она была цветущей красивой женщиной.

Комаровский развел руками:

– К сожалению, у болезни свои законы.

Тарновская придвинулась к нему и прижалась бедром к его ноге.

– Мне жаль Эмилию, и меня успокаивает только одна мысль: она прожила счастливо с таким мужчиной, как вы.

Павел открыл рот, собираясь протестовать (благодаря жене он и сам испытал в жизни много радостных мгновений), но Мария приложила к его губам свой тоненький пальчик:

– Нет, нет, не спорьте. Я разбираюсь в мужчинах. Мой Васюк не имеет и сотой доли таких качеств, как вы. Представляете, когда я тяжело заболела, он ждал моей смерти. Могла ли я и дальше жить с таким мужем? Могла ли не изменять ему?

Комаровский крякнул. Как и всякий другой житель России, он слышал о художествах Тарновской, но – странно! – все эти слухи делали Марию в его глазах еще привлекательнее. Она не выглядела хищницей, какой ее старались изобразить газетчики. Наоборот, это была хрупкая слабая женщина, нуждавшаяся в надежном плече друга.

– Да, если бы моим мужем были вы, моя жизнь сложилась бы по-другому. – Он почувствовал ее губы у самого уха, его охватило сладостное волнение, и граф решился обнять ее за талию.

Это оказалось проще, чем он думал. Тарновская не возмутилась, не убрала его руку, ее жадный рот искал его губы, и когда женщина прильнула к его устам страстным поцелуем, Комаровский затрепетал. Все его существо, изголодавшееся по женской ласке, жаждало ее, податливую и красивую самку.

Оторвавшись от горячих губ, он посмотрел в бездонные синие глаза, которые подбадривали его, обещали новые ощущения и внеземные наслаждения.

И все же деликатность и скромность не позволяли графу действовать смелее. Мария поняла это, взяла все в свои руки.

– Пойдемте ко мне в номер, – прошептала она, щекоча своим дыханием его щеку. – Скорее, умоляю вас.

По темной лестнице они почти добежали до номера и, ввалившись в спальню, упали на кровать, срывая друг с друга одежду.

Мужчина застонал, и Мария, подхваченная сладостным желанием, отдалась в его руки.

А потом они лежали на кровати, на мятых простынях, и он достал дорогую сигару:

– Держи. Это гаванские.

Тарновская затянулась и выпустила дым аккуратными колечками:

– Мне никогда не было так хорошо. А тебе?

Он ничего не ответил, лишь поцеловал ее белую руку:

– К сожалению, мне пора. Скоро уйдет сиделка, которая присматривает за Эмилией.

Мария закивала:

– Да, да, конечно. Прости меня, Павел. Я очень виновата перед твоей женой. Но я не смогла противиться любви.

Комаровский снова поцеловал ее, на этот раз в розовую щеку:

– Ты ни в чем не виновата. Да, Эмилия больна, но мы здоровы и потому не должны лишать себя радостей жизни. Когда она заболела, я стал философски смотреть на многие вещи. И я хотел бы видеть тебя снова.

Она прикрыла пышную грудь с гранатовыми сосками и опустила голову:

– Ты сможешь приходить, когда захочешь.

Он стал одеваться, и женщина, пуская колечки ароматного дыма, наблюдала за новым любовником. Она не жалела, что отдалась ему, но как мужчина он оказался не на высоте, а таких Мария презирала. К тому же его тщедушное тело, дряблая кожа и куцая бородка вызывали отвращение. О, если бы его деньги да какому-нибудь красавцу с фигурой Аполлона! Неужели ей никогда не встретится такой мужчина?

Павел присел на кровать и взял ее руку в свои потные ладони.

– Я приду к тебе завтра, – сказал он и впился в ее губы.

Тарновская снова изобразила страсть. О, она научилась это делать, и очень искусно! Наверное, в этом ей не было равных во всей России, да что там в России – во всей Европе!

Граф снова почувствовал желание и собрал всю волю, чтобы не наброситься на эту женщину, которую полюбил неожиданно и страстно.

– Буду ждать. – Она вздохнула, будто сожалея о его уходе, но, когда за ним закрылась дверь, презрительно фыркнула: – Ничтожество! О, какое он ничтожество!

Ей захотелось немедленно принять ванну, чтобы смыть его объятия, его пот, она встала, скинула простыню и, проходя мимо зеркала, посмотрела на свое отражение.

Рука потянулась к столику за диадемой. Сокровище ее рода всегда вселяло в нее уверенность, давало силы.

Мария открыла футляр и уронила его. Он был пуст.

Женщина задрожала, на лбу выступил холодный пот. Она заметалась по комнате, вспоминая, куда могла деться бриллиантовая диадема, но разум подсказывал, что все пустое, что драгоценность всегда лежала в футляре на столике, и то, что ее сейчас там не было, говорило только об одном: кто-то украл ее. Но кто? Кто знал о ее сокровище и смог проникнуть к ней в номер? Горничные не убирали его в ее отсутствие.

Обессиленная, Тарновская села на кровать и застонала. Она не могла лишиться диадемы, не могла потерять свой талисман! Но где ее искать?

Когда шевельнулась портьера, Мария замерла.

– Ба-ба-ба, голубушка, – раздался знакомый хрипловатый голос, – ты здорово забавляешься в мое отсутствие. Вы такое выделывали на этой кровати, что я потерял дар речи.

Тарновская оцепенела, узнав своего любовника-юриста.

– Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашел? Ты должен быть в Алжире!

Прилуков хмыкнул и пошевелил тараканьими усами:

– Признаюсь, дорогая, я не собирался покидать Африку. И в Алжире можно неплохо прожить оставшиеся годы, если, конечно, имеешь деньги. А без денег там можно только умереть, но это пока не входит в мои планы. – Он сел на кровать и коснулся пальцем ее обнаженной груди. – А ты такая же аппетитная, как была. И на твои прелести уже нашелся покупатель. Как он тебе понравился в постели? Неужели лучше меня?

Мария схватила простыню и набросила на плечи.

– Убирайся, или я вызову полицию. И отдай диадему. Это ты взял ее.

Его красные глаза горели необычным блеском, желтое лицо кривилось:

– Я и не отрицаю, дорогая, что взял твое сокровище. Но мне позарез нужны деньги. В том, что я остался без них, виновата только ты. Ради тебя я растратил свое состояние, потом пошел на преступление и лишился украденных денег, мотаясь с тобой по курортам и покупая дорогие наряды. Так что у меня к тебе предложение, – его руки тряслись, пот градом катился по лицу, – ты выкупишь у меня свое сокровище. А хочу я за него ровно восемьдесят тысяч – ровно столько, сколько я стащил у клиентов.

Мария с презрением посмотрела на него.

– Ты тратил деньги не только на меня, но и на наркотики. Это во-первых. Во-вторых, у меня нет такой суммы. В-третьих, я заявлю на тебя в полицию, и ты отдашь то, что взял, совершенно бесплатно. – Она поднялась и потянулась за платьем. – Положи диадему на место, или я приведу сюда полицейского. Конечно, ты успеешь скрыться, но тебя найдут.

Тарновская принялась торопливо одеваться, обрывая крючки на платье, и Прилуков попытался обнять ее:

– Ну, ну, Мария, я не хочу с тобой ссориться. Давай все решим полюбовно. Дай мне немного денег – и ты получишь обратно свою диадему. В противном случае я выброшу ее в канал и сам сдамся полиции.

Справившись наконец с крючками, она подошла к столику, взяла сумку и вытряхнула из нее все деньги:

– Держи. Только ты придешь снова. Я в этом уверена.

Трясущимися руками Донат совал купюры по карманам. Он думал, сколько доз можно приобрести, и это грело его душу.

Прилуков давно стал законченным наркоманом, но в этом винил не себя, а Тарновскую. Это она приучила его к наркотикам, сама сделала ему первый укол. Эта дьяволица не впала в зависимость от морфина, в то время как он…

– Конечно, я приду снова, – подтвердил Донат. – И ты снова дашь мне денег. А диадему получишь тогда, когда я буду убежден, что ты исправно платишь мне.

Она стиснула зубы, замычала от сознания собственного бессилия – и вдруг внезапная мысль пронзила ее как молния.

Мария подошла к бывшему любовнику и посмотрела в его горящие глаза.

– Ты хочешь, чтобы я постоянно снабжала тебя деньгами, – проговорила она. – Верно? Что ты скажешь, если я предложу их заработать? Тогда ты получишь не какие-нибудь жалкие сто-двести рублей, а несколько тысяч.

Его затрясло:

– Что ты имеешь в виду?

Мария опустилась на кровать и указала ему на стул:

– Сядь и внимательно слушай. Не только у тебя заканчиваются деньги. Скоро от пятидесяти тысяч, которые оставил мне бедный Шталь, ничего не останется. Я должна найти нового поклонника, чтобы продолжать жить безбедно. Мой выбор пал на Комаровского, и, поверь, это неплохой выбор. – Он опустился на стул, очарованный каким-то демонским огнем, который излучали ее голубые глаза. – Чтобы он поскорее женился на мне, ему нужно овдоветь. Его жена тяжело больна, но одному Богу известно, сколько она еще продержится. А я не хочу ждать.

Его жидкие черные волосы вспотели, и Донат провел по ним рукой.

– Ты говорил мне, что разбираешься в фармакологии, – продолжала Тарновская. – Я умею делать инъекции. Мне ничего не стоит заставить Павла уволить медсестру и занять ее место. Он будет рад видеть меня в своем доме.

Прилуков задышал:

– Ты хочешь, чтобы я приготовил яд?

Она закивала часто и нервно:

– Да, и притом такой, чтобы Эмилия умерла недели через три. К тому времени я найду вескую причину и вернусь в Россию. Держу пари, граф сделает мне предложение сразу после похорон.

Донат сжал кулаки и стукнул ими по столу:

– Нет, я не смогу, не смогу! Я наркоман, но не убийца!

Мария встала, подошла к бывшему любовнику и обняла его.

– Донат, – промурлыкала она ласково, – мне было хорошо с тобой. Ты образованный культурный человек и хороший любовник. Я обязательно вернусь к тебе, если ты сделаешь так, как я тебя прошу. Я положу тебя в наркологическую клинику. Для этого нам тоже понадобятся деньги. А потом ты закончишь мой бракоразводный процесс и разведешься сам, чтобы жениться на мне.

У него пересохло во рту. Эта женщина влекла его, манила, очаровывала своими речами, как сладкоголосая сирена, и Донат ничего не мог с собой сделать.

– А Комаровский? – прошептал он, чувствуя, как сдается и сладостные волны желания наполняют его тело. – Ты же собралась за него. Или это не так?

Мария расхохоталась:

– Комаровский? Я подумаю, что с ним делать. Помоги мне сейчас, Донат, и больше никто не разлучит нас.

Он покачал головой:

– И ты вылечишь меня?

Она прижалась щекой к его щеке:

– Да, да, да.

Прилуков встал и облокотился на стол.

– Я не приготовлю яд за один день. Понадобится время.

– Я умею ждать. – Тарновская пожала его руку и прошептала: – Иди, иди, Донат.

Он вскинул голову, наполняясь радостью. Впервые за год в его жизни замаячил свет. Прилуков поверил, что эта женщина, которой он так много отдал, спасет его, вытащит из трясины. И если для этого понадобится убить человека, он убьет.

Толкнув дверь, Донат обернулся. Мария смотрела на него, и ее полные красные губы улыбались. Она чувствовала, что крючок, который ей когда-то удалось засадить в этого мужчину, сидит крепко, и пока рыбка с него не сорвется. А ее диадема снова покоилась на туалетном столике.

Глава 60

Приморск, наши дни

Павлов, несмотря на ненависть ко мне, сдержал обещание. Адвокат, довольно молодой и симпатичный, с коротко стриженными блондинистыми волосами и голубыми глазами, одетый в строгий костюм, вошел в комнату для допросов, держа в руке кожаную папку.

– Итак, давайте знакомиться, – начал он. – Меня зовут Артем Викторович Панайотов. Можно просто Артем. Я ваш защитник.

– Что ж, очень рад, – процедил я, не скрывая раздражения. Что может сделать этот мальчишка? Утопить меня еще больше? Наверное, Павлов специально подыскал самого молодого и неопытного.

Артем усмехнулся:

– Ой, не лукавьте, Максим Петрович, вы нисколечки не рады. И я понимаю, почему. Вы хотели бы видеть пожилого адвоката с большим послужным списком, а не вчерашнего студента. Но давайте считать цыплят по осени.

«В конце концов, лучше такой, чем никакого», – подумал я. Но окажется ли мой защитник хотя бы «таким», или он никакой во всех смыслах? Артем словно читал мои мысли:

– Решили, пусть хоть какой-нибудь. – Он улыбнулся задорно, по-детски. – Знаете, Максим Петрович, я очень самолюбивый человек. Это мое первое дело, и я намерен его выиграть. Да, да, и не смотрите на меня так. – Адвокат открыл папку. – Если вы без утайки расскажете мне обо всем, что произошло, я буду ходатайствовать, чтобы вас отпустили под залог.

Я взлохматил волосы и расхохотался:

– Под залог? Да вы с ума сошли! Вы, наверное, не читали показаний двух свидетелей, которые утверждают, что я убил свою жену? Для Павлова все предельно ясно.

– Возможно, для него и ясно, – буркнул Артем, – а для меня самое интересное только начинается. Но давайте послушаем вас.

Он распорядился, чтобы в допросную принесли чай, и я, глотнув насыщенный и очень сладкий напиток, вдруг, неожиданно для себя, почувствовал желание все рассказать этому мальчишке. Я начал со своей женитьбы на Надежде, объяснил причины, по которым так поступил, потом перешел к Леночке и нашей любви и, наконец, поведал о страшной кончине супруги.

– Я не рассказал даже Павлову, что это Лена убила Надежду. – Я сжал кулаки. – Знаете почему?

Он дружески улыбнулся:

– Потому что вы были уверены, что она придет в себя и изменит показания, но этого не случилось. Отсюда возникает вопрос: зачем Лене нужно было убивать свою начальницу и подставлять вас? Заметьте, она хорошо подготовилась к убийству: выбрала пустынное место, сунула вам буклет, договорилась со лжесвидетелем, подстроила утреннюю сцену. Пока я, как и вы, в недоумении насчет ее поступка, но, даю слово, я доберусь до истины. Как говорится, нет ничего тайного, что не стало бы явным. – Артем отодвинул стакан и посмотрел на меня: – Вы уверены, что ничего не пропустили?

Я подумал, что на душе стало легче. Как нужно порой человеку высказаться!

– Уверен.

– Вот и отлично, – похвалил он меня и поднялся. – Сегодня мы уже не увидимся. Если Павлов вас вызовет на допрос, настаивайте на своих показаниях.

– Представьте, я это и собирался сделать. – Я пожал его крепкую руку. – Вы на моем месте рассказали бы о Елене?

– Разумеется, – бросил он через плечо. – Непременно рассказал бы.

Я вздохнул:

– Павлов мне не поверит. Он уже вынес вердикт.

– К счастью, тут решает не только он, – успокоил меня Артем. – Ну, я побежал. Сегодня мне предстоит многое выяснить. А вы помните о моих советах и не очень-то бойтесь этого Павлова. На любого человека можно найти управу. Впрочем, он показался мне не злодеем из детской сказки, а всего-навсего законником, который быстро переключится на другого убийцу, когда получит такую возможность. Я собираюсь ему помочь.

Странно, но теперь этот мальчик внушал мне уважение.

– Вы моя последняя надежда, – сказал я ему на прощанье, и слово «надежда» заставило меня вздрогнуть. Я вспомнил о жене, лежавшей в морге, и мне стало нестерпимо жаль ее. Я вдруг почувствовал виновным себя в ее смерти. Если бы не мое увлечение этой Леночкой, все могло бы быть по-другому. Ну зачем мне понадобилось влюбляться, согласиться на ограбление, которое и привело к смерти? Я мог бы сейчас готовиться к путешествию и получить от него максимум удовольствия, но я повел себя как похотливое животное. И вот результат: отныне, неизвестно на какое время, мой дом – эта серая камера. Я вздрогнул, когда конвойный назвал мою фамилию. Я знал, что Павлов захочет допросить меня после посещения адвоката, и не ошибся.

Глава 61

Венеция. 1906 г.

– Это очень любезно с вашей стороны, Мария, согласиться делать мне уколы, – Эмилия Комаровская, когда-то цветущая и красивая женщина и талантливая музыкантша, теперь напоминала высохшую тень. На тусклом желтом лице жили лишь одни глаза – черные, влажные и проницательные. – Павел сказал мне, что наша медсестра неожиданно уволилась.

На мгновение Мария почувствовала укол совести. Впервые в жизни она собиралась убить человека, причем своими руками. И человека, который ей всецело доверял и симпатизировал.

Она отвела глаза, чтобы Эмилия не заметила замешательства.

– Жаль, Эмилия, видеть вас в таком состоянии. Но я надеюсь, что вам станет лучше.

– Да, я тоже надеюсь, – прошептала несчастная как-то обреченно.

Тарновская взяла со столика шприц и ампулу. Открыв ее, она прищурилась:

– Здесь очень плохое освещение. Я подойду к окну.

– Как вам будет удобно. – Эмилия лежала с отсутствующим видом. У нее не хватало сил смахнуть капельки пота над верхней губой. Да, этой несчастной лучше умереть, и как можно скорее.

Мария подошла к окну и, быстро поменяв ампулы, швырнула лекарство в окно. Ампула беззвучно, без плеска опустилась в желтую воду канала, но женщине показалось, что все в доме услышали шум.

Она обернулась и посмотрела на несчастную.

Эмилия не шевелилась, и Тарновская выдохнула:

– Тут гораздо лучше.

Ловким движением женщина наполнила ядом шприц Эмилии – пригодился давнишний опыт с золотым шприцем.

– А теперь сам укол. Это не будет больно.

Графиня дала себя уколоть и улыбнулась:

– Вы делаете это лучше нашей медсестры.

– Надеюсь, – кивнула Тарновская. – А теперь поспите. И помните: нужно верить в выздоровление.

Эмилия покорно закрыла глаза, и Мария, выскользнув из комнаты, сразу попала в объятия Павла.

– Это ты хорошо придумала. Я с ума без тебя схожу. – Он толкнул ее в спальню, запер дверь и принялся срывать с нее одежду.

Она отбивалась и хохотала:

– Ты сошел с ума! Твоя жена лежит за стенкой, по дому ходит прислуга!

– Плевать. – Граф рычал от страсти и тискал ее грудь. – Плевать.

Утолив свою страсть, он откинулся на подушки и тяжело задышал.

Тарновская глядела на его желтоватую грудь, покрытую жидкими темными волосами, на дряблую кожу и думала, что, получив деньги, никогда не останется с графом. Она что-то придумает, она…

– Я так счастлив, что теперь ты всегда будешь рядом. – Павел встал, завернулся в простыню и, ступая по ковру кривыми худыми ногами, подошел к столу и плеснул в стакан воды из графина. – Это ты здорово придумала. – Боже, как противно он глотал воду! – Эмилии уже ничем не поможешь, хотя она еще на что-то надеется. Мы не станем лишать ее этой надежды. Она была мне хорошей женой.

Слово «была» резануло ее уши. Комаровский говорил о жене в прошедшем времени, хотя она, измученная и высохшая, лежала в соседней комнате. Он, любящий муж, тоже списал ее со счетов.

Тарновская взяла платье, в порыве страсти небрежно сброшенное на стул:

– Прошу тебя, Павел, уйди. Нам не нужно, чтобы нас застала здесь горничная или еще кто-нибудь.

Графу не хотелось уходить, однако он понимал ее правоту. Нужно подождать еще немного – и тогда он сделает ей предложение руки и сердца по всем правилам приличия.

– Хорошо, дорогая.

Когда за ним захлопнулась дверь, Мария подошла к окну, посмотрела на серую рябь каналов и гондолы, безмятежно плывшие по затхлой воде.

Весенний дождик оросил мостики, и они казались такими же серыми и неприглядными, как и вода. Женщина подумала о Прилукове. Он сдержал слово, отдал ампулы с приготовленным ядом. Теперь они были связаны одной веревочкой.

Тарновская подумала также и о том, что от Доната рано или поздно придется избавиться. Ни о какой наркологической клинике не может быть и речи. Он слишком много знал, ее бывший любовник, и к тому же ориентировался в законах как рыба в воде. Как только она получит Комаровского, Прилуков умрет. Скорее всего, это произойдет от передозировки. Вряд ли его смерть кому-то покажется странной. От чего еще может умереть опустившийся наркоман?

Эмилия умерла ровно через три недели после первого укола Тарновской. Вопреки своему желанию, Мария не уехала в Россию дожидаться ее смерти. Она хотела ускорить события – и не ошиблась. На следующий день после смерти жены Комаровский сделал ей предложение и пригласил в свое Орловское имение.

Мария с радостью согласилась. Прилуков последовал за ними. И здесь, в маленьком имении, расположенном, правда, в очень живописном месте, почти в лесу, недалеко от реки с крутыми песчаными берегами, с домом, нуждавшимся в ремонте, и заброшенным садом, Тарновская поняла, что ошиблась в выборе будущего спутника жизни.

Граф оказался скорее беден, чем богат. Почти все деньги ушли на лечение Эмилии. Небольшая усадьба – вот, пожалуй, и все, что у него осталось.

Первым побуждением Тарновской было убежать подальше от Павла, поискать другого кавалера в столице, не брать на душу другие тяжкие грехи – одного было вполне достаточно, – но она медлила, будто надеясь на чудо, которое никак не происходило.

Граф каждый день спрашивал о свадьбе, и Мария, тянувшая время, неизменно отвечала:

– Тебе хорошо известно, Павел, что бракоразводным процессом занимался Прилуков. С его бегством прекратился и сам процесс. И теперь я не знаю, когда разведусь с Васюком. Это зависит не от меня.

Граф нервно дергал себя за бородку:

– И ты не знаешь, где он? Вы же были любовниками. – На слове «любовники» он спотыкался и замолкал.

Тарновская качала головой:

– Не имею ни малейшего представления.

Ох, если бы несчастный Комаровский знал, что Донат снял дачу недалеко от его имения и каждый день видится с Марией! Она уже не подстрекала его убить Комаровского, потому что понимала, что много от него не получит, даже если и выйдет за него замуж. За маленькое имение дали бы очень незначительную сумму, а Тарновская хотела иметь гораздо больше, неизмеримо больше. Но только как это сделать?

Глава 62

Орловская губерния, 1906 г.

Комаровский обнял Марию, лизнул ее маленькое ухо – эта женщина сводила его с ума, действовала как удар электрического тока. Граф признавался себе, что никогда не испытывал ничего подобного. Когда же он поведет ее под венец?

– Обещайте стать моей женой как можно скорее.

Она усмехнулась и покачала головой:

– Вы же знаете, что я никак не могу развестись. Это вгоняет меня в тоску.

Павел наклонил голову:

– Как я вас понимаю. Через три дня мы отправимся с вами в Орел, на бал, который устраивает губернатор. Знаете, несколько дней назад я встретил его у соседей, и он попенял мне, что я прячу в имении такую жемчужину, как вы.

Тарновская улыбнулась, раздвинула уголки губ:

– Не будет ли это неприлично, Павел? Со дня смерти Эмилии прошло не так уж и много. Не рано ли мы скинем траур?

Он вздохнул:

– Я буду скорбеть о ней постоянно. Но вы не должны страдать из-за этого и хоронить себя в моем доме. Решено: на бал мы поедем.

Когда горничная деликатно постучала в дверь, Комаровский нехотя обернулся:

– Что случилось, Акулина?

Медноволосая, зеленоглазая, томная Акулина протягивала письмо.

– Это для госпожи Тарновской. От Трубецкого.

Мария выхватила у нее конверт и спрятала в декольте.

Павел вздрогнул, его лицо исказила судорога.

– Могу ли я поинтересоваться, кто набрался смелости вам писать?

Тарновская махнула рукой:

– Это некий Трубецкой, из благородного рода князей. Он давно добивается моей благосклонности, но пока я не давала ему никаких обещаний.

Графа покоробило слово «пока», так небрежно брошенное женщиной. Он, как никогда раньше, почувствовал опасность потерять ее – и это повергло его в ужас. За долгие месяцы Мария стала его половиной, оторвать которую можно было только с плотью и кровью.

– Но вы не должны ему писать. Я же люблю вас, – с трудом промямлил граф, злясь на свою нерешительность.

Наверное, другой бы на его месте все узнал бы об этом Трубецком, вызвал бы его на дуэль. Но это был тот, другой, более решительный и уверенный в себе.

Тарновская лишь небрежно пожала плечами:

– Почему я должна ссориться с ним? Он хочет бросить к моим ногам все свое богатство.

В ее словах Комаровскому послышался укор.

– Но я тоже готов это сделать. – Граф приложил руку к сердцу. – Верьте мне, Мария. Вы сами не можете выйти за меня замуж немедленно. – Он вдруг опустился на колени и обнял ее ноги. – Прошу вас, постарайтесь ускорить свой развод, найдите влиятельного адвоката. Обещаете?

– Я постараюсь, – произнесла она не очень уверенно, и у Павла будто что-то оборвалось внутри. Опасность потерять ее была так близка – ближе, чем он надеялся.

– Я схожу по вас с ума! Будьте же милосердны! – Граф ползал перед ней, вызывая лишь презрение.

Господи, ну какие же мужчины слизняки! Или ей, только ей, попадаются такие?

– Я же сказала, что постараюсь. – Мария развернулась и пошла в свою комнату, не в силах больше смотреть на графа.

Комаровский с болью глядел ей вслед.

Глава 63

Приморск, наши дни

Сегодня следователь выглядел на удивление усталым, будто вчерашняя гибель Надежды подкосила его. Толстые щеки свисали, напоминая бульдожьи, волосы топорщились в разные стороны, и лишь стальные глаза смотрели на меня с ненавистью.

– Пообщался с адвокатом? – поинтересовался майор и щелкнул пальцами. – Довольно амбициозный мальчишка, который спит и видит, что я отпущу тебя под залог. Этого никогда не будет.

– Даже если вы поймете, что я никого не убивал? – Я послал ему самую любезную улыбку, но она лишь больше разозлила его.

– Все твои попытки освободиться ни к чему не приведут. – Он сел за стол и принялся стучать пальцами по его гладкой полированной поверхности. – Никто так не мечтал о ее смерти, как ты.

– Выходит, вы ошибаетесь, – парировал я, и Павлов махнул рукой.

– Я знаю Надежду с детства. Она училась с моей сестрой в школе, и в классе считали ее некрасивой. Ни один мальчик никогда не проводил ее домой, и она очень страдала. Когда у ее отца появились деньги, поклонники стали расти в геометрической прогрессии, и она, никем никогда не любимая, поверила, что может быть кому-то интересна. Так на горизонте возник ее первый супруг, самец и альфонс, каких свет не видывал. Отец предупреждал ее, что она не будет с ним счастлива, но Надежда его не слушала. Ее можно было понять: ей впервые в жизни клялись в любви, посвящали стихи, называли лучшей из женщин. И она сдалась, вышла за него замуж. Это ни к чему хорошему не привело: он изменил ей через месяц после свадьбы. Впрочем, может и раньше, а через месяц она наконец его застукала. Естественно, он не хотел разводиться, но Надя была непреклонна. Она не простила предательство. Она никогда его не прощала.

Я с ним не спорил и не встревал. Наверное, останься Надежда в живых, она обязательно развелась бы со мной после той сцены у горной реки. И правильно бы сделала.

– А потом появились другие ухажеры, – продолжал Павлов. – Странно, но все они были похожи на первого мужа. Наверное, успешные женщины всегда притягивают подобных. И Надя долго не выходила замуж, боялась ошибиться. Интересно, как ты залез к ней в душу? Почему она выбрала тебя?

– Я никогда ее об этом не спрашивал, – вставил я недовольно. – И, между прочим, вы не можете назвать меня альфонсом. Я пахал на нее несколько лет, пахал в прямом смысле слова. Она никогда не жаловалась на меня как на работника.

– А вот это мне неведомо, – констатировал майор и подпел обвисшую щеку. – Знаю только, что она очень любила тебя. Мне всегда ее было жалко. Надежда, в принципе, очень добрый и отзывчивый человек. Я понимаю, что это звучит банально, но не могу подобрать другие слова. Она помогала моей сестре, попавшей в трудную ситуацию, многие годы, занималась благотворительностью. Даже ремонт в этом здании сделан на ее деньги. А еще я скажу тебе, что она отдала бы все до последней копейки, лишь бы хорошо выглядеть. – Он вдруг улыбнулся. – Несколько лет назад она договорилась с известным в стране пластическим хирургом, обещавшим сделать из нее красавицу, но в самый последний момент передумала. «У меня много достоинств, за которые можно полюбить, – сказала мне Надя. – А внешность не самое главное в человеке. Если никто не полюбит меня такой, какая я есть, значит, я ни в ком не нуждаюсь». Я сказал ей, что она права. А на самом деле ее так никто и не полюбил.

Воспоминания о моей жене будто сделали его добрее, но, закончив свою пафосную речь, Павлов сурово посмотрел на меня:

– Ты понял, зачем я так долго перед тобой распинался? Я уважал эту женщину и восхищался ею. И ты ответишь за ее смерть. Уверяю, не поможет никакой адвокат.

– А если я назову имя убийцы? – поинтересовался я. – Я не хотел выдавать этого человека, думая, что произошел несчастный случай, но теперь понимаю, что все было подстроено. Пока только не разобрался, зачем это было нужно.

Майор прищурился:

– И кто же убийца?

– Ее секретарь Елена.

Он прыснул, и щеки опять заколыхались.

– Вот те раз. Ты решил отомстить несчастной девушке?

– Я решил сказать правду, – упрямо ответил я. – Попытайтесь по-другому поговорить с ней, и, я уверен, она расколется. Или допросите этого так называемого второго свидетеля. Вы не задавались вопросом, как он там оказался в такую рань? На турбазе только два домика, и те были заняты нами. Он сказал мне, что пришел из села Горное. Но идти до турбазы пешком далеко, следовательно, этот парень соврал. Проверьте его, и вы узнаете, что я прав.

– Зачем секретарше убивать свою начальницу? – удивился Павлов. – Это лишило ее работы. А вот у тебя веский мотив. – Его стальные глаза снова загорелись гневом. – Я не хочу больше выслушивать разные глупости твоего сочинения. Дело твое будет передано в прокуратуру в ближайшее время. А адвокату можешь передать, что у него ничего не получится.

Он сказал это таким тоном, что я ему поверил, и все утренние радужные мысли развеялись как дым. Вернувшись в камеру, я упал на жесткие нары и зарыдал.

Глава 64

Орловская губерния. 1906 г.

Бал у орловского губернатора не отличался от любого другого губернского бала. Хорошо освещенный зал, почтенная публика, нарядная и не очень, – дамы в кринолинах и мужчины во фраках, похожие на пингвинов, и, как неизменный атрибут, летняя жара, изматывающая и расслабляющая.

Рыхлый толстолицый губернатор Андреевский, с кавалерийскими усами, торчавшими в разные стороны, любезно здоровался со всеми.

Граф наклонился к Марии и, щекоча ее щеки своей куцей бородкой, прошептал:

– Генерал-губернатор Андреевский во время беспорядков в Воронеже был обвинен в бездействии и нерешительности. Посмотрите, разве он похож на слабого человека? В нашей губернии таковым его никто не считает.

Тарновская оглядела Андреевского с ног до головы, думая, стоит ли он ее внимания, и, решив, что не стоит, выпятила нижнюю губку.

Внезапно она почувствовала чей-то пристальный взгляд и обернулась. Высокий и худой лысоватый молодой человек, одетый по последней моде, подпирал стенку и пожирал ее глазами.

Увидев, что женщина тоже смотрит на него, он улыбнулся, оторвался от стенки и подошел к ним.

– Что за прелестное создание вы привели сегодня, граф! – произнес он с восхищением. – Кто эта прекрасная незнакомка?

– Это Мария Тарновская, – буркнул Комаровский не очень любезно. – Как поживаете, Николай?

– Вы не представите меня? – удивился молодой человек. – Позвольте спросить, почему? Разве мы с вами не приятели?

– Имею честь представить вам Николая Наумова, потомственного дворянина и родственника Ивана Тургенева, – торжественно начал Павел, – он действительно мой хороший приятель, но мы давно не видались.

Николай как-то смешно, по-детски выпячивал губы, опускал челюсть. Из приоткрытого рта сочилась слюна, и Тарновская думала, что он напоминал ей умственно отсталого большого ребенка. Странно, что у этого человека такие родственники!

– Вы позволите пригласить вас на мазурку? – Николай бесцеремонно вцепился в ее горячую белую руку, и граф недовольно заметил:

– Она танцует со мной.

Увидев недовольство в глазах приятеля, Николай дернул плечом:

– Ладно, Павел, не сердись. Пригласи меня в гости на чай – и я не стану на тебя обижаться.

– Пригласи его, – велела Тарновская.

Странноватый молодой человек не вызывал симпатии, однако Мария явно нравилась ему. Может быть, он ей еще пригодится? Помимо мифического князя Трубецкого, письма от имени которого исправно строчил Прилуков, у нее будет еще один поклонник – реальный.

– Пригласите, – повторила Мария, и Павел сдался:

– Хорошо, приходите к нам, скажем, завтра вечером.

Наумов поцеловал руку прекрасной женщины:

– Премного вам благодарен. Вы самая красивая в этом музее восковых фигур.

– Иди, Николай, иди. – Комаровский отмахнулся от него как от назойливой мухи. – Ты становишься несносным.

– Слушаюсь, но учти, завтра я буду. – Взяв под козырек, Николай направился к небольшому столику, где стояли бокалы с шампанским.

– Кто это? – спросила Тарновская с интересом. – Он производит впечатление не совсем здорового ребенка.

Комаровский наклонил голову:

– К сожалению, так оно и есть. Отец Николая – губернатор Пермского края, хороший приятель Андреевского. Подростком Коля смеха ради незаметно подплыл под лодку и получил сильный удар веслом по голове. С тех пор все замечают его странности. Но знаешь, Мария, это не мешает ему быть очень умным и образованным. Он пишет стихи, переводит Бодлера, цитирует современных поэтов и любит абсент. – Последние слова заставили Тарновскую улыбнуться и перенестись мыслями в родной Киев.

Она вспомнила милые кутежи с Василием и четой Волоховых, золотой шприц и абсент, настоянный на полыни и ударявший в голову сильнее любого другого горячительного напитка. Какое было тогда время! Они с Васюком, дружные и влюбленные друг в друга, сорили деньгами, прожигали наследство Тарновских и не думали о последствиях. А потом… А потом все закончилось. Василий разлюбил ее, желал ее смерти – и она не осталась в долгу.

– Ты меня не слушаешь? – Голос Комаровского вклинился в ее мысли так неожиданно, что она вздрогнула. – Сейчас будет мазурка. Я тебя приглашаю.

Мария торопливо кивнула:

– Да, дорогой. Я готова.

Взявшись за руки, они прошли на середину зала. Заиграла задорная музыка. Комаровский танцевал как-то ухарски, размашисто, Тарновская же, наоборот, была сама женственность и томность. Волшебная мелодия возбуждала, звала к любовным наслаждениям, и Мария с удовольствием отдавалась ей.

Женщина чувствовала на себе восхищенные взгляды, особенно взгляд Николая Наумова, пускавшего слюну, и это веселило ее.

«Завтра он придет к нам, и я от души позабавлюсь, – думала она, улыбаясь графу. – Полагаю, со временем он станет моим самым преданным поклонником. Конечно, таким не похвастаешься. Но кто знает, может, этот странный молодой человек еще пригодится».

Глава 65

Орловская губерния, 1906 г.

Мария и Николай лежали на душистом сене в заброшенной сторожке лесника, его жилистая сильная рука ласкала ее грудь.

– Я много прочитал о тебе, – сказал он нежно. – Газеты не скупились на характеристики в твой адрес.

Женщина усмехнулась:

– И тем не менее ты со мной!

Он дотронулся до ее щеки, ущипнул за маленькое ухо:

– Разве могло быть иначе? Ты самая загадочная и прекрасная женщина, которую я знаю.

Как она и предполагала, это оказалась легкая победа. Николай потерял голову после двух визитов в имение Павла и на третий день, оказавшись с ней наедине в саду, упал на колени и стал молить о любви.

Тарновская его не оттолкнула, хотя Наумов не скрывал, что небогат: он работал простым чиновником, и отец иногда выделял ему небольшие суммы. Отсутствие больших денег с лихвой компенсировала готовность сделать для любимой женщины все: он поощрял ее сексуальные фантазии, слепо ей подчинялся, боготворил, посвящал стихи, она смеялась над ним, тушила об него папироски, и Николай стонал от наслаждения.

– От твоей руки мне и смерть покажется сладостной. – Наумов приподнял плечо. – Видишь? Это доказательство моей любви.

Мария прищурилась. На мускулистом плече любовника синела татуировка: сердце, внутри которого было написано ее имя.

– К сожалению, мне придется скоро уехать. – Она провела рукой по его редким светлым волосам.

Николай вздрогнул:

– Куда?

– Комаровский хочет, чтобы мы вернулись в Венецию, – ответила женщина. – Понимаешь, я не могу возразить ему. У меня нет денег. Бракоразводный процесс остановлен, и я не имею ни гроша.

Он задрожал, застонал, брызгая слюной:

– Деньги, деньги, вечно эти деньги! Раньше я не задумывался, что они значат в жизни. Отец давал мне и дает ровно столько, сколько хватает на безбедное существование с моей маленькой зарплатой. Но если я захочу обеспечивать любимую женщину, мне придется делать это самому. А я не представляю, как зарабатывать огромные деньги.

«Ну и дурак», – подумала Мария, но вслух произнесла:

– Я очень хорошо понимаю тебя, любимый. Я и сама в таком положении. Но, в отличие от тебя, мои родители не могут мне помочь. Они растят моих детей – и за это им большое спасибо.

Он навалился на нее, схватил за плечи:

– Обещай: когда мы будем вместе, мы заберем детей.

– Обещаю, – прошептала она и провела пальцем по его волосатой груди. – Какой ты добрый и хороший, Николай. А Комаровский… – женщина будто оборвала себя на полуслове, – ладно, не будем о грустном. Мне пора, любимый. Меня могут хватиться.

Она взяла платье, небрежно брошенное на сено, отряхнула его и стала одеваться. Наумов не мог оторвать глаз от рыжеволосой белокожей богини. Она завладела его сердцем, проникла в его душу… И, как многие мужчины до него, он уже не представлял без нее своей жизни.

– Когда мы встретимся снова? – спросил он с придыханием и дотронулся до татуировки. – Ты же знаешь, я не могу без тебя.

Мария злорадно улыбнулась.

Какие же мужчины дураки! Как легко заморочить им голову!

– Я постараюсь, чтобы это произошло поскорее, – пообещала Тарновская. – И, как сегодня, пришлю мальчика с запиской к твоим родственникам. Надеюсь, они ничего не знают о нас?

Он замотал головой:

– Нет, они даже не подозревают.

– Тогда жди сигнала, мой теленок. – Мария потрепала его по щеке. – Ну, прощай. Нет, лучше до свидания.

Она исчезла, оставив после себя легкий запах умопомрачительных духов, и Наумов, развалившись на сене, стал сочинять поэму, которую, как средневековый трубадур, собирался преподнести любимой женщине.

Выскользнув из заброшенной сторожки, Мария споткнулась о корни старой сосны и почти упала в объятия Прилукова.

– Что ты здесь делаешь? – Она оттолкнула любовника, прижавшегося мокрыми губами к ее щеке. – Какого черта ходишь за мной?

– А ты недурно проводишь время. – Донат усмехнулся и потащил ее в заросли орешника. А там, придавив женщину к стволу осины и обдав ее острым запахом пота, торопливо и нервно заговорил: – В прошлый раз ты дала мне слишком мало. Я еле продержался три дня. Дай мне еще столько же… Дай – или пожалеешь. Ты же понимаешь, что мы связаны одной веревочкой.

Ее затрясло от злости. Наркотики сделали Прилукова кровопийцей и уникальным шантажистом. От него нужно было избавляться – и чем скорее, тем лучше.

Но сейчас она не могла этого сделать. Прилуков, а вернее его способность к изготовлению ядов, мог еще пригодиться. Это будет их последняя совместная работа. Ей не по пути с наркоманом и шантажистом, который как клещ присосался к ней.

– Ты не хочешь снова поработать? – спросила Мария, стряхивая его потные руки и выпрямляясь.

Он осклабился, показав желтые нечищеные зубы – законченный наркоман, бывший щеголь давно не заботился о своем внешнем виде:

– А что нужно сделать? Убить твоего Комаровского? Разве ты обобрала его до нитки?

Тарновская покачала головой:

– Да, его придется убить. Я еще не довела до конца свою задумку. Завтра начну активно работать. – Она присела на пенек, поросший желтоватым мхом, и сложила руки на коленях: – Я едва выношу его присутствие, Донат.

Бывший присяжный поверенный почесал за ухом:

– Можно убить его в этом лесу, столкнуть с обрыва.

Она усмехнулась:

– В этом лесу не получится. Через несколько дней мы возвращаемся в Венецию. Не огорчайся, Донат, ты поедешь следом. Я дам тебе денег на билеты и на гостиницу.

Его желтое лицо просветлело:

– Отлично. Тогда мы покончим с ним там. Можно пырнуть его кинжалом где-нибудь на узкой венецианской улице или подсунуть ему сигарету, начиненную стрихнином. Я много знаю про стрихнин. Одной капли будет достаточно, чтобы отправить Комаровского к праотцам.

Мария с интересом взглянула на него:

– Ты уже готов убивать? Помнится, еще месяц назад тебе было очень тяжело это сделать. Правду говорят: «Лиха беда начало».

Его потные руки затряслись, голова закачалась на тонкой жилистой шее.

– Нет, пырнуть его кинжалом я не смогу. Если ты остановилась на этом способе убийства, выбери другого кандидата. Кстати, кто этот молодой человек в сторожке?

Тарновская небрежно махнула рукой:

– Один молодой идиот, сын пермского губернатора. Он готов ради меня на все, но про убийство я ему не говорила.

Донат снова сжал ее плечи:

– Ты сумеешь убедить его, сумеешь подготовить. Мне ли тебя учить. Прикинься бедной, несчастной овечкой, и с Комаровским будет покончено.

Она встала и отряхнула платье от пожелтевших еловых иголок.

– Да, ты прав. Бедный, бедный Комаровский. Чувствую, ему осталось недолго.

Мария вдруг захохотала, мысль о смерти любовника веселила ее, и Прилукову стало страшно. Он подумал, что когда-нибудь Тарновская расправится и с ним, возможно даже после своего графа. Она ни за что не позволит тянуть из себя деньги и шантажировать. Нужно срочно что-то предпринимать, чтобы остаться в живых. Лучше всего содрать с женщины кругленькую сумму после смерти Комаровского и сбежать куда-нибудь подальше, чтобы никогда ее не видеть.

Мария, словно разгадав его мысли, с презрением взглянула на бывшего любовника, и он поежился.

– Мы станем еще ближе друг к другу, верно, Донат? Ох, зря ты застраховал свою жизнь в пользу жены. Она не сделала для тебя и десятой доли того, что сделала я.

Ее глаза недобро сверкнули, и Прилуков почувствовал, как противно трясутся колени. Он давно проклинал тот день, когда связался с этой страшной женщиной.

– Мне пора, – выдавил присяжный поверенный, стараясь не высказать испуга. – Дай знать, если что.

– Разумеется. – Она сорвала с дерева тонкую хворостинку, согнула ее и бросила ему под ноги.

– Жди новостей, Донат.

Он продолжал дрожать, даже когда в чаще леса стихли ее шаги.

Глава 66

Приморск, наши дни

– Максим, у вас опухшее лицо, будто вы плакали. – Артем пришел ко мне, когда я уже отчаялся его увидеть: адвоката не было три дня. – Признайтесь, плакали?

Я признался.

– Но почему? – удивился Артем. – Мне показалось, я поднял вам настроение.

– А Павлов его испортил, – буркнул я. – Никогда не думал, как это обидно – когда не можешь добиться правды.

Он сел, с шумом выдохнув воздух:

– Такое встречается сплошь и рядом, разве нет? А что касается Павлова, я советовал вам поменьше его слушать. Я пообщался с ним еще раз, и у меня сложилось впечатление, что отыскать убийцу своей знакомой для него нечто вроде долга.

– Да, это его долг, – согласился я.

– Ладно, оставим его, – отмахнулся защитник. – У меня для вас кое-что есть. Меня не было три дня, потому что я наводил справки об этой Леночке. И информация оказалась очень интересной.

Я наклонился к нему:

– Что вы узнали?

Он расхохотался:

– Да не торопите меня, я расскажу все сам. Итак, Леночка обманула вас, когда поведала, что приехала из Сибири. Она местная, из Дальногорска. А вот семья у нее не столько безденежная, сколько неблагополучная. Наша секретарша выросла в семье алкоголиков, родная бабка выгнала ее из квартиры, когда отца и мать посадили за воровство, и наша девочка отправилась прямиком на вокзал – обслуживать клиентов в грязных туалетах.

– В туалетах? – ужаснулся я.

Он кивнул:

– Представьте себе. Остальные места были заняты ее коллегами. Ей, как новичку, достались самые грязные.

Я вспомнил ее ангельское личико, белокурые волосы, и меня покоробило.

– Она исправно трудилась два года, несколько раз лечилась от венерических болезней, пока ей не удалось подцепить одного старичка, – продолжал Артем. – Старичок не был богатым, но имел собственный дом, в котором проживал один-одинешенек – жена умерла, а детей, как говорят, не народили, – и наша девочка решила, что это очень неплохой вариант. Будущий муж просил всего-навсего досмотреть его. Не понимаю, почему он не женился на какой-нибудь пожилой соседке? Как она влезла ему в душу? Впрочем, это для нас не важно. Важно, что он почил через год после женитьбы, будучи, как говорится, в добром здравии. Да, деток у него не было, но зато имелись племянники, которые не хотели помогать ему при жизни, зато после смерти налетели как коршуны. Они позаботились, чтобы вскрытие провели как надо, и эксперты нашли следы какого-то вещества из области гликозидов. Превышало ли оно необходимый уровень – на этот вопрос они не смогли дать ответ. Таким образом, молодой жене ничего не предъявили, она благополучно продала дом и уехала в другой город, Верхнереченск. Там ей удалось найти второго мужа, который также умер при полном здравии.

Я слушал его, чувствуя, как холодеют руки. Это ангельское существо оказалось самой настоящей убийцей, и прикончить мою жену ей не составило труда.

– Это ужасно, – прошептали мои непослушные губы. И Артем кивнул:

– Да, это ужасно. Получив наследство от второго мужа, она переехала в наш город, купила квартиру и устроилась на работу к Надежде. Ну, остальное вам известно, кроме одного. Вы знали о завещании своей жены?

Я покачал головой:

– Мы никогда об этом не говорили.

– И она ни на что не намекала?

– Мы не обсуждали эту тему. – Я до хруста стиснул пальцы. – Ее деньги интересовали меня постольку-поскольку. Я платил алименты жене и помогал матери. И, скажу честно, если бы я продолжал жить в своей квартире, а не в особняке, я бы не огорчился.

– И все же думаю вас удивить. – Он посмотрел на меня, и его глаза сузились. – Ваша жена завещала все своей секретарше, представляете? Особняк, счета в банке и сам банк. Видно, умела эта Леночка влезать в душу.

Я открыл рот:

– Что вы сказали? Это правда?

– Мне удалось уговорить нотариуса показать завещание, – усмехнулся он. – Там все написано черным по белому. Правда, завещание было составлено до вашей с ней свадьбы. Наверное, Елена боялась, что ваша жена передумает, и поспешила от нее избавиться.

Я вздохнул:

– Вы расскажете об этом Павлову?

– Непременно, – заверил он меня. – И снова буду добиваться вашего освобождения, теперь уже под подписку о невыезде.

– А этот парень? Ну, что свидетельствовал против меня? – Мои руки дрожали от возбуждения. Господи, с каким страшным человеком я связался! И из-за этого погиб другой человек, который меня любил.

– Думаю, ее любовник. – Артем лениво потянулся. – Они, оказывается, давно знакомы. Этот красавчик проживал в ее городе и переехал сюда, когда перебралась она. Наверняка он помогал ее мужьям уйти на тот свет.

Я обхватил голову руками и застонал:

– Как все это ужасно!

– Прорвемся, – заверил меня адвокат.

Я покачал головой:

– Я не об этом, не о себе.

Он встал:

– Давайте прощаться. Мне пора навестить Павлова.

Я вцепился в его руку:

– Пожалуйста, не упустите Елену. Она может скрыться из города.

– Не скроется, – заверил меня адвокат. – Она уверена, что ее никто не подозревает, и спокойно будет ждать оглашения завещания. Но ей ничего не светит.

Я с чувством пожал его руку:

– Спасибо вам.

Ночью я все равно спал беспокойно. Какое-то шестое чувство подсказывало, что Павлов освободит меня, но это не радовало. Я считал себя виновным в гибели Надежды и с ужасом думал, что мне придется нести груз собственной вины всю жизнь.

Глава 67

Орловская губерния, 1906 г.

Решив все дела в имении, Комаровский засобирался в Венецию. Он был бодр и весел, и только одно не давало покоя: Павел давно хотел видеть Марию своей женой, но ее бракоразводный процесс застопорился, и, похоже, надолго.

Тарновская и сама переживала по этому поводу (откуда бедному графу было знать, что его любовница просто хорошо играет свою роль), пыталась разыскать Прилукова, списывалась с другими адвокатами, но безуспешно.

Когда граф взял билеты на пароход и предложил ей поехать в Орел, развеяться и посидеть в каком-нибудь ресторане, Мария отказалась, ссылаясь на головную боль. Павел отправился сам, а женщина, незаметно выбежав из дома, ринулась в запущенный сад и, уклоняясь от колючих ветвей яблонь и слив, уже усыпанных мелкими кисловатыми плодами, прошмыгнула в лес.

Наумов, как всегда, ждал ее в заброшенной сторожке. Когда она, запыхавшись, вбежала в полуразвалившуюся избушку, когда-то служившую домом леснику, он лежал на сене и жадно курил.

Тарновская скривилась:

– Мы же договаривались не курить здесь, – процедила она, не поздоровавшись. – Одной искры достаточно, чтобы обратить все в пепел.

Николай махнул рукой:

– Да черт с ней, с этой сторожкой. Значит, ты все же уезжаешь.

Мария кивнула и присела рядом:

– Да, это желание Павла.

– Черт бы его побрал. – Любовь к Тарновской заставила Николая забыть о дружбе, которая длилась много лет. – Пусть бы ехал сам. Почему ты не можешь сказать ему, что остаешься?

Она погладила его руку:

– Понимаешь, Коля, Павел – очень деспотичный человек. В последнее время он стал распускать руки. Я боюсь его. – Тарновская отвела взгляд, чтобы любовник не заметил насмешливого выражения.

– Бьет? Впервые слышу, чтобы он поднимал руку на женщину. Эмилия никогда не жаловалась.

Мария вздохнула и застонала:

– Эмилия была его женой. Я же никто, просто сожительница. Если бы ты знал, как позорно жить вот так, во грехе.

– Почему же ты его не бросишь? – удивился Николай. – Ты свободна как ветер. Забирай вещи и переезжай ко мне. Я сумею тебя защитить.

Она покачала головой и ласково ответила:

– Я не могу этого сделать. Павел богат, у него деньги и связи, он помогает моим детям. Если я его брошу, то останусь без средств к существованию. Нет, нет, нельзя, мой дорогой.

Он бросил сигарету на трухлявый пол и прижал пальцем.

– Да, это правда. Если мой папаша узнает, что я живу с неразведенной женщиной, о которой совсем недавно писали газеты и которая бросила Комаровского, он не даст мне ни гроша.

– Вот видишь. – Мария провела рукой по его волосам и стала расстегивать пуговицы на белой, безупречно белой кофточке. – Ладно, давай не будем о грустном. Может быть, ты найдешь достаточно денег, чтобы приехать ко мне в Венецию? Там много уютных отельчиков, где мы сможем встречаться.

Николай встал на колени и обнял свою богиню.

– Я прилечу к тебе на крыльях. Для меня не будет никаких преград. Если отец не даст денег, я попрошу у тетки. Она мне не откажет.

Они упали на пахнувшее лугом сено, и Наумов забыл обо всем на свете. Никогда он не испытывал в жизни ничего подобного. Теперь его жизнь была полна всем-всем, что только можно пожелать. Так ему, по крайней мере, казалось.

Да, Комаровский здорово мешал им, но Николай верил, что когда-нибудь Господь соединит их, чтобы они больше никогда не расставались.

Все другие мысли казались дикими и неправдоподобными.

Глава 68

Венеция. 1907 г.

Мария и Павел жили в Венеции уже несколько месяцев. Граф вдруг сделался бережлив и экономен, давая Тарновской деньги, всегда интересовался, как она думает их потратить, и женщина возненавидела его еще больше.

Встретившись с Прилуковым в гондоле и велев достать стрихнин, она сказала ему, что собирается покончить с Павлом в ближайшее время.

Донат, измученный наркотической ломкой, был готов на все. Распрощавшись с ним, она побежала в отель, где ее ждал верный Наумов.

С каждым свиданием Мария все больше и больше рассказывала о жестокости Комаровского, заставляя Николая негодовать, распаляя его воображение. Утолив любовный голод молодого человека, женщина возвращалась к Павлу и плакала, что Васюк не дает ей развода. С каждым днем роль несчастной женщины давалась ей все лучше и лучше. Станиславский наверняка бы поверил ее мастерской игре. Что уж говорить о графе, влюбленном в нее без памяти!

– Ох, Павел, как трудно жить одинокой женщине! – стонала она и прикладывала руки к пышной груди. – Я же совсем не имею никаких средств! Если бы нас развели, мужу волей-неволей пришлось бы определить мне содержание. А так… Если с тобой что-то случится, я умру от голода. – Мария сделала паузу и добавила: – Пожалуй, мне придется принять предложение Трубецкого. Он богат, он очень богат и не допустит, чтобы я скатилась до нищеты.

Она придвинула к себе бархатный, местами лоснившийся футляр и достала диадему, которую почитала как святыню.

При взгляде на это сокровище Павлу показалось, что он смотрит на бездонное черное небо с ледяными далекими звездами. От драгоценности веяло каким-то холодом, но Мария боготворила ее, считала своим талисманом.

– Эта диадема передается в роду О’Рурков по наследству, – сказала она грустно и надела ее на голову. – Никто никогда не продавал ее, потому что она не должна находиться в чужих руках. Это плохая примета. Вероятно, я буду первой. Мне придется расстаться с ней, чтобы обеспечить своих детей.

По ее щеке покатилась слеза, сверкнувшая в лучах солнца, как бриллиант в диадеме. Несчастная Мария казалась графу такой хрупкой, такой беззащитной, и сердце его сжималось от боли и жалости. А упоминание о Трубецком, продолжавшем преследовать женщину и через день посылавшем любовные письма, вызвало приступ бешеной ревности. Нет, пока он жив, его богиня не достанется другому. Никогда!

Он резко поднялся, быстро оделся и ушел, не сказав куда.

Мария не беспокоилась. Она чувствовала, что хорошо сыгранная роль несчастной женщины принесла свои плоды, и не ошиблась.

Граф вернулся только к вечеру, не раздеваясь, прошагал в гостиную и швырнул на стол толстую пачку денег:

– Я не могу больше видеть твоих слез, Маша. Я не хочу, чтобы ты беспокоилась, как тебе придется жить. Да, ты права, только Господь знает, сколько каждому отведено. Если я вдруг покину тебя, ты и твои дети не будут ни в чем нуждаться. Здесь восемьдесят тысяч. Я снял все, что у меня было. Положи эти деньги на свое имя. Мы сумеем прожить и без них. Станем больше экономить, отказывать в излишествах.

Она горько усмехнулась:

– Я не хочу, чтобы из-за меня ты лишился привычного образа жизни. И потом… Это, конечно, большие деньги, но с двумя детьми мне на них не прожить. Сам понимаешь, им столько нужно! Нет, это не решение проблемы. Пожалуй, я все же выйду за Трубецкого.

Он почувствовал, как по бледному лицу стекает холодный пот. Что он мог дать ей еще? Больше у него ничего не было. Если продать имение, то много не выручишь. Оно и так заложенное.

Граф наморщил лоб, и кожа собралась складками.

– Газеты писали, что твой поклонник Шталь застраховал свою жизнь в твою пользу и застрелился, – выдохнул он. – Я никогда не осуждал ни его, ни тебя. Это было целиком его решение.

Мария дернула плечом:

– Я тоже так думаю. Но газеты не скупились на эпитеты в мой адрес.

– Газетчики – продажный народ, – буркнул граф. – Они падки на всякие сенсации и никогда не задумываются, где правда, а где ложь. Но это все слова. – Он сел перед ней на колени. – Помни, я на все готов ради тебя. Я хочу застраховать свою жизнь так же, как это сделал он. Кроме того, я сделаю тебя своей единственной наследницей. Все мое движимое и недвижимое имущество будет твоим.

Мария кинулась ему на шею:

– Павел, Павел, у тебя такое доброе сердце! Как я люблю тебя, дорогой!

Граф почувствовал, как по всему его телу разливается блаженство. Прикосновение ее губ сводило с ума, обещало райские наслаждения. Ни одна женщина не возбуждала его так, как Мария.

Мысль о том, что с ней когда-нибудь придется расстаться, лишиться этого крепкого здорового тела, вгоняла графа в депрессию. Жизнь без этой женщины казалась бессмысленной. Такой любви, бешеной, исступленной, доводящей до изнеможения, уже никогда не будет. А стоит ли без нее жить?

Он сжал ее ладошку своими мокрыми пальцами:

– Пообещай, что ты останешься со мной до моей смерти.

– Это я твердо могу тебе пообещать, – заверила она его и отвернулась, чтобы Павел не заметил ее улыбку.

Тарновская ждала, что Комаровский отправится к нотариусу уже на следующий день, но что-то помешало ему это сделать.

Не пошел он ни через неделю, ни через две, хотя постоянно обещал, и, чтобы подтолкнуть его к этому, она укатила в Вену, куда вскоре подъехал и Прилуков.

Глава 69

Приморск, наши дни

Павлов пригласил меня в свой кабинет рано утром, я даже не успел позавтракать. Он впервые за время нашего знакомства мне дружески улыбнулся, и я не знал, хорошо это или плохо.

– Вас следовало освободить уже вчера, когда информация по поводу Елены подтвердилась, – сказал он, переходя на вы и протягивая мне руку, – но мне сказали, что вы заснули в камере, и я не стал вас будить.

Я опустил голову и ничего не ответил.

– Я приношу вам свои извинения. – Майор похлопал меня по плечу. – Прошу вас, не держите на меня зла. Я был уверен, что она все завещала вам, но ваш защитник – не забудьте его поблагодарить – оказался упрямым и настоял, чтобы мы проверили эту парочку. Выяснилось: они знакомы довольно давно, постоянно перезванивались и писали СМС. Несмотря на то что сообщения были удалены, наши ребята восстановили переписку. Парочка обсуждала поездку в горы и убийство. Так что вы вне подозрений. Еще раз прошу прощения.

– Знаю, после смерти жены муж автоматически попадает в разряд подозреваемых, – процедил я. – Ладно, считайте, что извинения приняты. Где Елена? Вы ее арестовали?

Он покачал головой:

– Оперативники не нашли ее в квартире. Вероятно, она скрылась со своим любовником и выжидает удобный момент, чтобы предъявить права на наследство.

– Если они почуяли неладное, то могут и уехать из города, – предположил я. – Надеюсь, вы не забыли, что у них диадема стоимостью в миллион долларов? Они наверняка рассчитывают продать еще тысяч на двести долларов дороже. С такими деньгами можно безбедно прожить на каких-нибудь островах.

Он ударил себя по лбу:

– Черт возьми, совсем забыл о проклятой диадеме! Сейчас дам команду перекрыть все выезды из города. А вы ступайте домой и хорошенько выспитесь. Даю вам слово, убийца моей подруги не уйдет.

Честно говоря, мне в это слабо верилось. Большинство преступников обладало каким-то звериным чутьем, я не думал, что эта криминальная парочка была исключением. Может быть, оперативники сработали слишком грубо и спугнули их? Возможно, Елена и ее любовник уже далеко, и даже Павлову не под силу поймать их. Я подхватил свои вещи и, попрощавшись со следователем, вышел из отделения, раздумывая, куда идти. Действительно, куда? Только не в особняк, где все напоминало о Надежде. Немного подумав, я отправился в свою квартиру. Мать уехала в санаторий (Надежда лучше меня следила за ее здоровьем) еще неделю назад и ничего не знала об убийстве и о моем аресте. Слава богу, ей никто не успел сказать. И слава богу, что в квартире никого не было. Я хотел побыть в одиночестве, чтобы привести в порядок свои мысли и подумать, как жить дальше.

Глава 70

Вена, 1907 г.

Донат пил кофе с бисквитом, и крошки сыпались на его когда-то белую рубашку, падали на пол. Мария знала, что горничная все уберет, что для австрийцев чистота и аккуратность – неизменные атрибуты их жизни, и все равно Донат раздражал ее. Он сосал из нее деньги, обещал подлечиться, но все больше и больше опускался.

Тарновская дала себе слово, что после того, как они разделаются с Комаровским, она заставит Прилукова покончить с собой: с психикой у бывшего присяжного поверенного были явные нелады.

– Значит, ты думаешь, что он выполнит свое обещание в ближайшее время? – Донат икнул и посмотрел на нее мутными глазами.

Она кивнула:

– Я оставила на столике твою телеграмму от Трубецкого. Эта фамилия всегда действовала на него как удар кнутом.

Он хихикнул, дернулся и пролил кофе на белоснежную скатерть:

– Да, в телеграмме этот Трубецкой умоляет тебя вернуться в Россию. Должно сработать.

– Я тоже так думаю.

Мария отошла к окну и выглянула на улицу. Летняя Вена ничем не напоминала ее родину. Чистые улочки и аккуратные домики наводили тоску. Хотелось в родной Киев, где уже отцвели каштаны и акации, к могучему желтоватому Днепру, к степному запаху. Она не скучала по детям, она скучала по городу, по его зеленым улочкам, по большим церквям с золотистыми куполами, по их колокольному звону.

– Мне хочется вернуться в Россию, – прошептала она. – Мне до смерти хочется вернуться в Россию.

Донат посмотрел на нее с удивлением и хотел что-то сказать, но в дверь постучала горничная, которая принесла письмо для госпожи Тарновской.

Мария бросила взгляд на конверт и усмехнулась:

– Это от Комаровского. Кто бы сомневался! Он боится меня потерять.

Прилуков отставил недопитый кофе и подался вперед:

– Читай скорее.

Она торопливо вытащила письмо, уселась поудобнее на диван и прищурилась. Небрежный, размашистый, хорошо знакомый почерк Комаровского говорил о том, что он находился в состоянии истерики.

«Моя дорогая Мария, – писал граф, – вчера, когда я расстался с тобой, я все обдумывал, как бы лучше устроить дела согласно твоему желанию, которое для меня священно. Не думай, что только Трубецкой тебе предан и готов пожертвовать для тебя своей жизнью. Комаровский готов для тебя на все и все готов забыть. Я выполню обещание, данное тебе насчет страховки. Если сегодня ко мне не приедет инспектор страхового общества, тогда мы обратимся в другое. Единственная причина, по которой я прошу тебя подождать, это для твоей же пользы, так как ты получишь больше денег. Дорогая моя, верь, что я все для тебя сделаю. Люби меня хоть немножко, тогда ты получишь все, о чем мечтаешь. Твой Комаруля.

Постскриптум: Прежде чем ты уедешь в Россию, все будет исполнено. Первое: завещание будет утверждено, страховка сделана. Тебе не придется продавать свою диадему. Я куплю тебе еще одну, с огромными бриллиантами. Третье: все препятствия удалю, чтобы мы могли с тобой обвенчаться. Если тебе еще что-нибудь нужно – приказывай, моя радость. Тебе отказа быть не может. Ты вся моя жизнь, все мое существование. Твой навсегда Комаровский. Как я тебя люблю!» – она закончила читать и небрежно швырнула письмо на стол.

– Влюбленный идиот!

Донат фыркнул и развалился на стуле:

– Знаешь, мне его немного жаль.

«Потому что ты такой же идиот», – подумала Мария, но вслух сказала:

– А я давно уже никого не жалею, кроме себя. Ну да ладно, ближе к делу. – Она обвела глазами комнату, остановив взгляд на чемодане – неизменном спутнике ее поездок. – Мне нужно собираться, Донат. Я возвращаюсь в Венецию.

Юрист хрустнул пальцами:

– Это необходимо?

Она вздохнула:

– Боже мой, неужели ты не понимаешь? Я должна контролировать процесс. Может быть, придется что-то подкорректировать, подсказать этому болвану Павлу.

Донат аккуратно вытер усы:

– Знаешь, дорогая, тебе может понадобиться моя консультация. В таком случае шли мне телеграммы и письма. Давай сразу договоримся использовать шифр. Скажем, дорогой Павел будет Аделью.

– Аделью? – Она расхохоталась, продемонстрировав белые подковки зубов. – Почему Аделью?

Он пожал плечами:

– Мне показалось это забавным. Как же мы окрестим бедного Николя?

Тарновская задумалась и наморщила гладкий лоб:

– А что, если тоже женским именем? У нас в благородном пансионе была Берта. Я ее терпеть не могла, но иногда она разрешала мне списывать.

Донат хрюкнул:

– Отлично, дорогая. Значит, Берта. В таком случае пистолет будет горячим блюдом, а нож – закуской.

– Забавно. – Тарновская посмотрела в зеркало и поправила идеальную прическу. – Ладно, мне пора. Не вздумай, пожалуйста, умереть раньше времени от передоза.

Донат постучал грязным ногтем по остаткам зубов:

– За это можешь не беспокоиться.

В тот же день Мария умчалась в Венецию. А вскоре от нее пришло письмо.

В нем она сообщала, что Комаровский выполнил ее требования и теперь она владеет всем его состоянием. По ее просьбе нотариус внес в документ некоторые изменения. Тарновская получала все даже в случае насильственной смерти.

Глава 71

Венеция, 1907 г.

Мария провела пальцем по мускулистому плечу Николая, коснулась ноготком татуировки, чувствуя трепет его молодого тела.

– Как хорошо, что ты приехал, – прошептала она, обдавая его горячим дыханием. – Как я тебя ждала!

Николай приподнялся и сжал ее в объятиях.

– Я чуть не умер без тебя там, в России. Расскажи, как ты здесь жила?

Мария дернула плечом, и белая простыня, в которую она куталась (в отеле было прохладно,) обнажила ее грудь и плечи.

Наумов увидел синие кровоподтеки на белой коже и вскочил:

– Что это такое?

Она махнула рукой:

– Не обращай внимания. Иди ко мне.

Николай рывком притянул ее к себе:

– Я умоляю тебя… Скажи мне правду. Это Павел?

Тарновская вздохнула, потупилась и стала похожа на примерную девочку.

– Значит, это он. – Наумов застонал, заскрипел зубами. – Боже, какое он ничтожество… Но за что?

– Он ревнует меня к каждому мужчине, – пояснила Мария, снова кутаясь в простыню. – Ревнует к извозчику, приказчику и разносчику газет. Ревнует к Васюку, который не дает мне развода. И во всем у него виновата я, только я.

Николай провел рукой по лбу, как бы стряхивая наваждение:

– Я поговорю с ним. Надеюсь, он меня послушает.

– Нет, нет, – запротестовала женщина, – это ни к чему хорошему не приведет. Неужели ты не понимаешь? Это может быть опасным. Ну посуди сам, Павлу захочется выяснить, откуда ты все это знаешь. При его безумной ревности ответ будет однозначным: мы любовники.

Наумов опустил голову на руки и застонал:

– Верно, верно. Но что же делать? Я вызову его на дуэль.

Она покачала головой:

– Нет. Я никогда этого не допущу. Милый, ты гражданский человек, а Комаровский – бывший офицер. Он стреляет гораздо лучше тебя.

Наумов выпрямился и приосанился:

– Я тоже умею стрелять.

Мария сжала его руки в своих, словно пытаясь оградить от необдуманного поступка.

– Я же сказала – нет. Мы не будем полагаться на случай. Я не хочу потерять тебя, ты слышишь? Для меня ты единственный близкий человек.

Николай закутался в простыню и подошел к окну. Тусклый венецианский пейзаж раздражал его. По вонючей желтоватой воде плыли остроносые гондолы. Вода была повсюду.

Наумов не понимал тех, кто восхищался красотой Венеции. Что тут красивого, в самом деле? Площадь святого Марка с собором и колокольней? Мост Риальто или каналы с растущими из них дворцами? Боже, какая тоска постоянно жить в этом городе на воде!

– Николя, мне пора. – Она сбросила простыню и стала торопливо одеваться. – Ты представляешь, что сделает со мной Комаровский, если я не вернусь вовремя. Слава богу, он отпустил меня в Вену. Мне нужно повидаться с подругой, которая расскажет о том, как продвигается дело о разводе. – Тарновская подошла к нему и провела рукой по голове. – Ну, не печалься, будь умницей. Я скоро-скоро вернусь. А чтобы ты вдруг не забыл меня. – Женщина приложила к губкам тонкий пальчик и усмехнулась. – Да, да, не спорь, подобное со мной уже бывало. Так вот, чтобы ты не забыл меня, я дам тебе вот это. – Мария достала из лифчика золотой крестик на простой веревочке и протянула Николаю: – Возьми и вспоминай обо мне.

Наумов сначала припал к ее руке, а потом поцеловал крестик. Ему показалось, что этот маленький, пахнувший ее духами и ее телом кусочек золота связал их навсегда, породнил. Может быть, и хорошо, что Марии не будет в Венеции.

Мысль, так внезапно родившаяся в голове, показалась самой правильной. Он не допустит, чтобы кто-то плохо относился к его любимой женщине. Ни за что.

Глава 72

Приморск, наши дни

Я вернулся в свою квартиру, где родился и вырос, со странным чувством. Мне казалось, что меня здесь не было тысячу лет. Наверное, нечто подобное чувствуют люди, когда возвращаются домой из дальних странствий. Денежное дерево, любимое мамой, успело сбросить листья, мебель покрылась толстым слоем серебристой пыли. Мама, как всегда, берегла каждую копейку и жалела деньги на клининговую компанию.

– Вот поправлюсь и сделаю генеральную уборку, – говорила она мне. И я негодовал:

– Мама, я даю тебе неплохие деньги. Пусть это сделает клининговая компания. Я давал тебе их визитку.

Мать только качала головой:

– Грех на такое выбрасывать деньги, сынок. Я посмотрела, сколько у них стоит мытье окон. Это же моя пенсия.

Ладно, до ее возвращения из санатория я обязательно приглашу уборщицу. Матери об этом не скажу, раз она так трепетно к этому относится.

Я подошел к шкафу и посмотрел на фотографию отца: он разбился в горах, когда я был совсем маленьким. Жестокая штука – жизнь! Отца не было рядом со мной, когда я в нем остро нуждался. Кто знает, если бы его не накрыло лавиной на Кавказе, может быть, моя жизнь сложилась иначе? Я открыл старый платяной шкаф и провел рукой по отцовским рубашкам. Да, именно по отцовским, потому что мать бережно хранила их как память о любимом человеке.

– Мы очень любили друг друга, – говорила она мне, – а еще мы любили тебя. Петя очень хотел девочку. Но… Не сложилось.

Я вздохнул. Пример родительской любви стоял у меня перед глазами, но сам я давно в нее не верил. Как-то в компании я познакомился с одним психологом, который утверждал, что дети повторяют судьбу родителей – в личной жизни. Если мать не сумела сохранить брак, то же самое ждет и дочь. Что же, я получаюсь исключением или эта теория не совсем верна?

Я достал с полки старую книгу Омара Хайяма и раскрыл ее, но прочитать ничего не успел. Мобильный зазвонил как-то истошно, и от нехорошего предчувствия я вздрогнул. Номер был незнакомый.

– Я слушаю. – Мой голос сорвался, и на том конце усмехнулись:

– Привет, приятель.

Я скорее догадался, кто это, чем узнал его.

– Что тебе нужно?

– Вижу, понял, что это я. – Любовник Елены хмыкнул: – Слушай, корешок, нам позарез нужно выехать из города, и мы не придумали ничего лучшего, как обратиться к тебе за помощью.

– Ты обратился не по адресу, – парировал я. – Таким тварям я не собираюсь помогать. И вам не уйти. Полиция вас ищет.

– А это нам известно, – отозвался красавчик. – Скажешь им, что они топорно работают. Мы видели тех парней, которые пришли за нами, и успели смыться.

– Лучше сдайтесь, – посоветовал я, – и начинайте сотрудничать со следствием. Это зачтется.

– Нет, корешок, ты меня не понял. – Он присвистнул. – Мы не хотим сдаваться. Ты нам поможешь – и это не обсуждается. В противном случае… – на том конце что-то забулькало, и раздался плачущий голос Галины – хозяйки придорожного кафе, где я любил покушать.

– Максим, Максим, они у нас!

Я сжал кулаки:

– Сволочи!

– Лена сказала мне, что эти люди тебе дороги, – прошипел красавчик. – Что ж, Чип и Дейл, тогда спеши на помощь. В противном случае полиция обнаружит их трупы. И не вздумай позвонить в полицию. Ты знаешь, чем это грозит.

В трубке раздались гудки, и я застонал и ринулся из квартиры. Одна из моих машин, быстроходный «Лексус», стояла в гараже особняка. Мне ужасно не хотелось туда возвращаться, но выхода не было. Я вызвал такси и поехал в дом Надежды.

Глава 73

Венеция, 1907 г.

Черноглазая молодая итальянка Джина, работавшая у Комаровского уже несколько лет, с удивлением подняла голову, услышав звон колокольчика. Граф еще вчера сказал ей, что никого не ждет. Когда госпожа Мария уезжала куда-нибудь по делам, он сидел затворником, не принимал гостей и очень тосковал.

Она открыла дверь и посторонилась, пропуская господина в сером пальто и коричневой шляпе, уверенно шагнувшего в гостиную.

– Мне нужен синьор Комаровский, – отрывисто сказал незнакомец на плохом итальянском. – Он у себя?

Джина прищурилась, пытаясь разглядеть лицо господина, но это ей не удалось. Она заметила лишь блестящие голубые глаза и узкий, плотно сжатый рот.

– Я сейчас доложу ему. – Горничная поправила безупречно чистый фартук. – Как вас представить?

Незнакомец криво улыбнулся:

– Как его старого друга из России. Он очень обрадуется мне, уверяю вас.

Джина поспешила в кабинет графа.

Павел, в домашнем халате, сидел за столом и просматривал бумаги.

– Господин Комаровский, к вам ваш друг из России.

Павел отодвинул стакан с чаем и провел рукой по топорщившимся усам.

– Зови.

Горничная провела незнакомца в кабинет, и он резко закрыл за собой дверь. Это показалось ей странным, и она прильнула к двери, чтобы, в случае чего, прийти на помощь своему хозяину: гость казался ей подозрительным.

Девушка услышала лающий, злой голос господина в коричневой шляпе на незнакомом, наверное, русском, языке. Он что-то спросил у синьора графа, и тот так же зло ответил. А через минуту послышались пистолетные выстрелы, и тяжелое тело упало на пол.

Джина закрыла лицо руками. Она не видела ужасной сцены, но чувствовала, что стрелял незнакомец и что с хозяином случилось что-то страшное. А потом распахнулась дверь – девушка еле успела отпрянуть и скользнуть в кладовую, – и господин в сером пальто торопливо прошел к выходу.

Только когда стихли его шаги, Джина мотнула головой и ринулась в кабинет графа. Он лежал на ковре, раскинув руки, и по полу расползалось красное пятно.

Горничная истошно закричала и кинулась вызывать полицию.

Глава 74

Санкт-Петербург, 1907 г.

Владимир Гаврилович Филиппов, начальник сыскной полиции Петербурга, внимательно изучал бумаги, присланные итальянскими коллегами. Он понимал, что убийство знатного дворянина Комаровского наделало в Венеции немало шума.

Тамошним полицейским удалось выяснить довольно много. По горячим следам они отыскали гондольера, перевозившего предполагаемого преступника. Тот божился, что молодой человек в коричневой шляпе и сером пальто очень нервничал, хрустел длинными пальцами и заплатил гораздо больше положенного – целых четыреста франков. По счастью, он хорошо разглядел незнакомца и дал его подробное описание. А вскоре молодого человека задержали по горячим следам. Он вел себя очень агрессивно, сопротивлялся аресту, но, оказавшись в полиции, вдруг размяк и позволил снять с себя одежду. Документов при нем не оказалось, правильнее сказать, не оказалось вообще ничего, что могло хоть как-то помочь установить его личность.

Когда руки карабинера коснулись золотого крестика, блеснувшего на волосатой груди, подозреваемый вдруг заплакал и прошептал:

– Прошу вас, не забирайте его у меня. Возьмите мою одежду, возьмите мою жизнь, но только не его.

Полицейские снизошли к его просьбе. Задержанный оказался в камере, и его фотография полетела в Россию.

Филиппов внимательно рассматривал молодого, чуть лысоватого человека с вытянутым интеллигентным лицом и терялся в догадках.

Кто это такой? Какое отношение имеет к Комаровскому? Может быть, на этот вопрос могут ответить родственники покойного или его соседи?

Владимир Гаврилович положил фотографию в папку и отправился в Орел.

Заплаканная сестра Комаровского, приехавшая из Петербурга, одетая во все черное – черный цвет делал ее бледное лицо еще бледнее, – вертела в руках снимок и шептала:

– Нет, я его не узнаю, не узнаю… Кто это? За что он убил Пьера?

Филиппов развел руками:

– Этого я вам не скажу. Фотография пришла из Венеции, где об этом человеке знают лишь то, что его фамилия Дюмон. Во всяком случае, так он зарегистрировался в гостинице. Больше о нем ничего не известно.

Сестра покойного еще раз поднесла снимок к глазам и близоруко прищурилась:

– Нет, ничем не могу вам помочь.

Владимир Гаврилович грустно улыбнулся:

– В таком случае извините. Я понимаю, какую боль приносит вам все, что связано с братом. Но это наша работа.

Она закивала:

– Да, конечно, я все понимаю. Я провожу вас. – Женщина вышла из гостиной. – Впрочем, подождите. Сейчас я позову сына. Он приехал вместе со мной. Они с Пьером были близки. Может быть, он когда-нибудь видел этого человека.

Дама позвонила в колокольчик, и румяная горничная тотчас появилась в гостиной:

– Я вас слушаю, госпожа.

– Скажи Сержу, чтобы спустился ко мне, – приказала женщина. – Он нужен для очень важного разговора.

Девушка поспешила исполнять просьбу, и вскоре субтильный юноша лет двадцати с небольшим сбежал по лестнице в гостиную.

– Серж, это начальник сыскной полиции, – представила дама Филиппова. – Он расследует убийство дяди Пьера. Знаешь, в Италии уже нашли подозреваемого и прислали его фотографию. Посмотри на нее, пожалуйста. Может быть, ты когда-нибудь видел этого человека?

Серж улыбнулся:

– Конечно, я сделаю все, чтобы вы поскорее нашли его. – Он взял в руки снимок и прищурился так же, как мать.

Его лицо побледнело.

– Мама, ты не узнала его? – Молодой человек замотал головой, будто стряхивая наваждение. – Это же Николай Наумов, наш дальний родственник.

Сестра Комаровского хотела что-то сказать, но от волнения запнулась и закашлялась.

– Это Коля Наумов? Как я давно его не видела! – Она захлопала ресницами. – Ты хочешь сказать, что он убил дядю? Но это невозможно. Пьер столько помогал ему. Наверняка это какая-то ошибка… Коля все объяснит, я уверена. Зачем ему убивать моего брата?

Филиппов тяжело вздохнул:

– Надеюсь, что он действительно даст какие-то объяснения… Я поставлю вас в известность.

– Да уж, будьте добры. – Лицо сестры Комаровского приняло обиженное и капризное выражение. – Держите нас в курсе происходящего. Уж кто-кто, а я имею на это полное право. – Она театрально вскинула руки и прошептала: – Только, прошу вас, избавьте меня от общения с этой Тарновской. Я уверена, что она приложила руку к убийству Пьера. Боже, как хорошо, что Эмилия не дожила до всего этого ужаса!

Владимир Гаврилович поспешил откланяться.

Оказавшись в своем просторном кабинете, он зябко повел плечами: за окном стояла промозглая осень, и в помещении было холодно. Нужные бумаги уже лежали на столе, и Филиппов подумал, что его помощники, как всегда, быстро собрали информацию.

Он углубился в изучение документов, и вскоре ему стало ясно, почему сестра Комаровского не хотела верить, что Наумов – убийца. Молодой двадцатисемилетний юрист происходил из хорошей, даже очень хорошей, семьи. Его отец был пермским губернатором, довольно уважаемым и обеспеченным человеком. Николай окончил юридический факультет Петербургского университета и благополучно трудился чиновником по особым поручениям орловского губернатора.

Филиппов с удивлением узнал, что Наумовы – дальние родственники писателя Ивана Сергеевича Тургенева.

Мог ли юноша из такой семьи оказаться убийцей? Может быть, произошла какая-то ошибка? Скажем, Николай решил навестить Комаровского и случайно стал свидетелем преступления. Почему же в таком случае он не оправдывался?

Владимир Гаврилович отложил бумаги и принялся барабанить пальцами по столу. Многолетний опыт подсказывал, что в этом убийстве кроется какая-то тайна и что ему предстоит ее разгадать.

Вызвав своего помощника, он распорядился послать депешу в Венецию: молодой человек опознан.

Глава 75

Приморск, наши дни

Такси подвезло меня к дому, и я, стараясь, чтобы меня никто не заметил – мне ни с кем не хотелось разговаривать, да и времени на это не было, – проскользнул во двор. Здесь ничего не изменилось, да и как могло измениться? Прошло всего пять дней. Немного осыпались розы сорта «Глория», желтые и пахучие, – Надежда их очень любила. Я подумал о том, что придется забирать тело жены и заниматься похоронами. Конечно, это неприятное мероприятие. Я всегда боялся мертвецов, а уж в лице жены мне будет чудиться укор и обвинение. Некоторые из тех, кто придет проводить ее в последний путь, станут смотреть на меня с презрением. Что ж, пускай смотрят.

Ледяными руками я еле-еле открыл дверь огромного гаража, вывел серебристый «Лексус», подарок Надежды на свадьбу, и поехал выручать своих друзей. Что-то подсказывало: это будет трудно и опасно. Я не позвонил Павлову, хотя очень хотел это сделать. Я боялся свою бывшую возлюбленную и ее любовника. Эта парочка не любила шутить.

Глава 76

Венеция, 1907 г.

Когда комиссар итальянской полиции вышел к журналистам, на его одутловатом уставшем лице играла довольная улыбка. Один из писак, которых так недолюбливали полицейские, потому что они всюду совали свой длинный нос, в мятом пиджаке с явными пятнами от кофе, подбежал к нему.

– Мы слышали, синьор, убийца графа Комаровского опознан, – выпалил он и приготовился записывать.

Комиссар поднял руку:

– Да, могу сообщить вам, что это правда. Убийцей оказался некто Николай Наумов, родственник Комаровского из России.

– И что послужило причиной убийства? – вперед выступил длинный как шест и такой же худой представитель самой уважаемой газеты. – Вам удалось это выяснить?

Полицейский кивнул:

– Как только личность была установлена, молодой человек начал активно с нами сотрудничать. Он сообщил, что пришел к графу по одному очень деликатному личному делу, Комаровский оскорбил его, и между родственниками вспыхнула ссора. Николай убил его и хотел застрелиться, но не успел.

Журналисты зашушукались.

– Вы предполагаете, что в этом деле замешана женщина? – Неряшливый журналист с кофейными пятнами на пиджаке оттеснил своего коллегу. – Можно ли считать это убийство убийством из ревности?

Комиссар посерьезнел.

– Я сказал вам то, что хотел сказать, – буркнул он. – Как вы понимаете, синьоры, ведется следствие. Я готов выступить перед вами, когда буду обладать более конкретной информацией.

Он поспешил уйти, прекрасно сознавая, что журналисты сделали правильные выводы. Вне всякого сомнения, Наумов убил своего родственника из ревности, а значит, в состоянии аффекта. Итальянских карабинеров это вполне устраивало. Дело, по сути, было раскрыто.

Комиссар сел за стол и принялся составлять письмо для своего российского коллеги.

Глава 77

Санкт-Петербург. 1907 г.

Как умный и порядочный человек, Владимир Гаврилович никогда не критиковал работу своих зарубежных коллег, но в этот раз вердикт итальянцев его не устроил.

Больше всего в бумагах, присланных из Венеции, раздражали мелочи, на которые карабинеры почему-то не обратили внимания.

Впрочем, сказывалась разница в менталитетах. Возможно, пылкие итальянцы и могли убить на месте из ревности, но среди русских дворян такое не встречалось. Русские аристократы обычно требовали удовлетворения на дуэли. И Наумов не был исключением. Почему же он не вызвал своего обидчика?

В отчете итальянцев смущало и кое-что еще. Комиссар писал, что Николай не готовился к убийству, но Филиппов так не считал. Если бы не готовился – не прописался бы в отеле под чужой фамилией, не захватил бы на встречу пистолет.

К тому же сама личность Николая заставляла опровергнуть заключения итальянцев. Среди его знакомых никто не называл сына пермского губернатора истериком или бретером – следовательно, он мог контролировать свои эмоции.

Нет, это явно не убийство в состоянии аффекта. Но действительно ли имела место ревность, как сообщали карабинеры, или они сами придумали причину?

Судя по показаниям Николая, он ни словом не обмолвился о даме, к которой приревновал Петра. Если в этом деле замешана женщина, нужно было разыскать ее как можно скорее.

Филиппов придвинул к себе адреса всех родственников Комаровского и не без радости увидел, что кузен графа живет в Петербурге. Может быть, он в курсе личной жизни двоюродного брата?

Не медля ни секунды, Владимир Гаврилович надел пальто, фуражку и вышел на улицу. Экипаж долго ловить не пришлось, и вскоре начальник сыскной полиции мчался по мокрым серым петербургским улицам.

Кузен графа, высокий и стройный мужчина лет тридцати с небольшим, чем-то напоминавший Александра II, принял его любезно и предложил чаю.

– Для нашей семьи потеря Петра – большое горе, – начал он и промокнул глаза белоснежным батистовым платком. – Это был очень порядочный и благородный человек. – Его кулаки сжимались и разжимались. – Знаете, мне кажется, если бы не умерла Эмилия, Петр был бы жив. Его свела в могилу эта интриганка.

Владимир Гаврилович дернулся от неожиданности. Неужели развязка этого загадочного дела уже близка?

– О какой интриганке вы говорите? Нам ничего об этом не известно.

Кузен презрительно усмехнулся:

– Наверное, она осталась в тени. Это некая Мария Тарновская, жена киевского помещика. Петр ждал, когда она разведется с мужем и выйдет за него. Вся наша семья была в ужасе. Жениться, когда после смерти Эмилии не прошло и полугода! И на ком! У нее плохая репутация.

Филиппов от волнения начал теребить пуговицу на мундире.

– Вы сказали, Мария Тарновская?

– Да, вы не ошиблись. Вижу, вам она знакома. – Кузен развел руками. – Она многим знакома. И угораздило же Петра связаться с этой дамой!

Начальник сыскной полиции кивнул: имя Тарновской действительно было ему известно. В свое время она стала героиней судебного процесса, и об этой женщине писали почти все газеты.

Филиппов интересовался этим делом как юрист, и речь адвоката Василия Тарновского произвела на него неизгладимое впечатление. Андреевский доказал, что обвиняемый – не преступник, а несчастный человек, ставший жертвой интриг своей супруги. Именно она и толкнула его на убийство. Адвокат с профессиональным блеском разгадал замысел Марии: толкнув мужа на преступление, она рассчитывала от него отделаться. К тому времени Тарновский уже не был богатым, а женщине из рода шотландских графов требовались деньги на наряды и развлечения. Если бы не сильная речь адвоката, Василий оказался бы на каторге.

А потом, как помнил начальник сыскной полиции, начался нудный бракоразводный процесс. Все это его уже не интересовало. Имя Марии Николаевны иногда все же всплывало в разговорах с коллегами. Он немного знал Прилукова и был очень удивлен, что серьезный присяжный поверенный, прекрасный специалист и семьянин, связался с такой женщиной. По мнению Филиппова, эта дамочка была способна на что угодно.

Злые языки рассказывали о безумной любви к ней какого-то барона, застраховавшего свою жизнь в пользу Тарновской и застрелившегося на следующий день.

Филиппов видел ее фотографии и удивлялся: как Марии удавалось манипулировать мужчинами? Она не была в его вкусе, и он не считал ее роковой красавицей. Тогда в чем же дело? В каком-то демоническом обаянии?

Он решил, что обязательно встретится с ней и поговорит, но не сейчас. Тарновская привыкла выпутываться из разных историй и выходить сухой из воды. Владимир Гаврилович знал по опыту: с такими женщинами нужно общаться, имея на руках как минимум три, а то и четыре козырные карты. В противном случае, если он не задавит ее фактами, она просто рассмеется ему в лицо.

– Оставил ли ваш брат завещание? – вдруг спросил начальник сыскной полиции и посмотрел в глаза собеседнику.

Тот пожал плечами:

– Я ничего об этом не знаю. Мне от Петра никогда ничего не было нужно.

Филиппов встал, давая понять, что разговор закончен. Он выглядел уставшим и грустным, несмотря на то, что, казалось, приблизился к разгадке убийства.

– Скажите своей кузине, чтобы все узнала о завещании брата. – Каждое слово звучало как приказ. Если он на правильном пути – а Филиппов был в этом уверен, – необходимо собрать все сведения как можно скорее, пока дамочка просто-напросто не исчезла в неизвестном направлении. Наверняка она тоже следит за расследованием и радуется, что газетчики не упоминают ее имени.

В прихожей кузен сжал локоть Владимира Гавриловича.

– Мы надеемся, что виновные будут наказаны, – сказал он, – мы очень на это надеемся. Петр был порядочным человеком, и его убийца должен отправиться на каторгу.

– Я сделаю все возможное, – попрощавшись, Филиппов вышел на улицу.

Нудный дождь, который бывает только в Петербурге даже ранней осенью, полосовал мостовые. Мокрые экипажи и лошади выглядели тоскливыми и серыми. Начальник сыскной полиции захотел зайти в какой-нибудь ресторан на Невском, поесть осетрины и выпить легкого французского вина, но передумал. Тарновская не давала возможности расслабиться.

Оказавшись в кабинете, Владимир Гаврилович, не снимая пальто, сел за стол и вызвал помощника.

– Принеси мне все, что отыщешь о некой Марии Николаевне Тарновской, – приказал он, – и побыстрее. Кажется, я понял причину убийства.

– Посмотреть газеты, где упоминается о процессе? – Помощник улыбнулся и добавил: – Шикарная женщина. Она каким боком к нашему делу?

Такое отношение к Марии покоробило начальника сыскной полиции. По всему было видно, что молодой помощник испытывал к ней симпатию. Наверное, в его жизни еще не встречались женщины, способные разорить мужчину и толкнуть на самоубийство, иначе он отозвался бы о ней с нескрываемым презрением.

– Я сказал – все, – буркнул Владимир Гаврилович, – прошу вас, сделайте это как можно быстрее.

– Как вам будет угодно. – Не переставая улыбаться, полицейский скрылся за дверью.

Филиппов забарабанил пальцами по столу, что делал в минуты волнения. Он был уверен: завещание существует. Иначе зачем натравливать одного любовника на другого? В том, что Наумов тоже состоял с ней в связи, Владимир Гаврилович не сомневался.

Когда ему доложили о приезде сестры Комаровского, вернувшейся из Орловской губернии, он уже знал, что она ему скажет. Нервная, увядшая дама в черном, еще больше похудевшая со времени их последней встречи, смахнула слезы с коротких белесых ресниц и опустилась на стул с высокой спинкой. Тонкие пальцы забегали по черной сумочке, зашуршали и вытащили какое-то письмо.

– Петр написал завещание, – прошептала она и дотронулась пальцем до бледной щеки. – Он все оставил этой непотребной женщине, этой… – Комаровская запнулась, – куртизанке. Кроме того, брат застраховал жизнь в ее пользу. И теперь она… – Дама не договорила, захлебнувшись рыданиями.

Владимир Гаврилович сочувственно посмотрел на несчастную и отпустил. Самое главное сестра покойного уже сказала. Петр Комаровский оставил все свое имущество Марии Тарновской – иначе и быть не могло. Видимо, эта женщина настолько вошла в его плоть и кровь, что он застраховал свою жизнь в ее пользу – точно так же сделал когда-то и барон Шталь. Худшие предположения Филиппова подтвердились. Мария Николаевна влюбила в себя графа Комаровского, а потом, когда он ей надоел, решила избавиться и обобрать. Это можно было сделать только одним способом – убить его. Коварная дама соблазнила его родственника Наумова, человека с неустойчивой психикой, а потом натравила на Петра.

Вздохнув, Филиппов поднес к глазам фотографию Тарновской. На него смотрела женщина с тонким интеллигентным лицом, на котором выделялись большие выразительные глаза. Что же заставляло мужчин сходить по ней с ума, терять голову? Демоническое обаяние, сексуальная распущенность или кое-что еще? Во всяком случае, не неземная красота, как у Прекрасной Елены, из-за которой разгорелась Троянская война.

Владимир Гаврилович размышлял, думал – и не находил ответа. Впрочем, на этот вопрос можно было не отвечать. Гораздо важнее увидеть завещание Комаровского в Австрии.

Поежившись – в кабинете было сыро и холодно, – Филиппов решил съездить в Вену. Это решение не доставило радости. Владимир Гаврилович был домоседом, не любил мотаться по заграницам и модным курортам. Он обожал Петербург с его промозглым климатом и бесконечно серым небом, обожал бродить по Невскому под дождем, любовался серой Невой и шпилем Петропавловской крепости. Но этой поездки было не избежать. Он должен сам, своими глазами увидеть завещание и страховку. Начальник венской полиции Шохер – его давний знакомый, довольно толковый малый. Нужно немедленно написать ему, чтобы подготовил все материалы по Комаровскому и ввел его в курс дела. Многолетний опыт подсказывал начальнику сыскной полиции, что Мария Тарновская, как акула, почуявшая запах крови, плывет на добычу, вполне возможно она уже в Вене. И если он не проявит расторопность, дамочка может получить наследство и избежать наказания. Этого нельзя было допустить.

Глава 78

Приморск, наши дни

Короткий путь в пять километров показался мне дорогой из Краснодара в Магадан. А еще мне казалось, что «Лексус» не прибавляет скорость, однако спидометр со мной не соглашался.

Когда я увидел красную черепичную крышу кафе, сердце болезненно сжалось. Я не стал въезжать на стоянку, где обычно останавливались дальнобойщики, – как назло, сегодня не было ни одного большегруза, – а пристроил автомобиль за домом.

Когда я ступил на дорожку из серого булыжника, ведущую к кафе, мне послышались какие-то голоса.

«По крайней мере, они живы», – мелькнула мысль, придавшая мне ускорение.

Вскоре я уже стучал в запертую дверь – обычно она не запиралась. Дальнобойщики могли потребовать еду в любое время суток, Галя и Виктор это знали и порой работали посменно.

Когда за дверью послышались неторопливые, ленивые шаги, я напрягся.

Красавчик, назвавшийся художником, кем он на самом деле, конечно, не являлся, распахнул передо мной дверь, представ во всем блеске. Это был типичный образчик альфонса, хоть снимай в кино. Его лицо расплылось в улыбке, и мне почудилось, что сейчас он воскликнет:

– Батюшки, сколько лет, сколько зим!

Однако улыбка исчезла так же быстро, как и появилась, и передо мной словно предстал другой мужчина: хладнокровный, циничный и жестокий.

– Так и думал, что ты прибежишь по первому зову, – промолвил он, и его черные глаза недобро блеснули. – Что ж, молодец. Хвалю.

– Где Галина и Виктор? – процедил я. – Отпусти их, они ни в чем не виноваты.

– Они в подвале, и я непременно отпущу их, если ты поможешь мне в одном деле. – Альфонс махнул рукой, приглашая меня войти. – Я и тебя отпущу. Мне не нужен ты, мне нужны только твои показания.

Я прищурился:

– Это интересно. Какие показания?

– Леночке позарез хочется получить миллион долларов от продажи диадемы, – сказал он будто с сожалением, но я ему не поверил.

В отличие от своей подруги, красавчик был плохим актером. Впрочем, может быть, альфонс и имел актерское образование и был изгнан из театра за бездарность и лень? Однако вряд ли у него хватило бы терпения окончить какое-нибудь учебное заведение: этот малый знал толк только в женщинах.

– И что дальше?

– А как нам благополучно смыться и продать ее, спросишь ты? Очень даже просто. Ты признаешься в убийстве своей жены и сдаешься полиции. Все счастливы, занавес.

– Думаю, при таком раскладе никто не будет счастлив, – отозвался я. – Полиции все известно. Они восстановили ваши сообщения. Не нужно было кричать об убийстве на весь белый свет.

Он встал в позу.

– Это точно?

– Как то, что я стою перед тобой.

Откуда-то из кустов малины вынырнула Елена и посмотрела на меня, прищурившись:

– Да что с ним разговаривать! Заставь его признаться, и убьем всех. Я знаю, кому продать диадему. Через три дня мы будем с тобой за границей, и никто не найдет нас.

Я с ненавистью взглянул на Леночку:

– Какая же ты тварь! Она к тебе хорошо относилась. Даже оставила наследство. Скажи, почему ты не дождалась, пока Надежда умрет своей смертью? Сейчас бы была миллионерша и не парилась из-за какой-то диадемы.

Леночка пожала плечами и фыркнула:

– Знаешь, почему она оставила все мне? Твоя жена считала меня такой же непривлекательной, как и она сама, и жалела. Она жалела всех, кто был таким же страшилищем. Но это не значит, что Надежда не чувствовала своего превосходства. Это меня унижало, и я ее возненавидела.

Я задышал.

– Она сама сказала тебе о завещании?

– Конечно, – дернула плечиком. – Она никогда ничего не скрывала.

– Тогда ты тварь вдвойне.

Альфонс пошел на меня:

– Эй-эй, не вздумай оскорблять женщину! Здесь правила игры диктую я.

– Двух ее мужей ты укокошил? – поинтересовался я. – Интересно, кто укокошит тебя?

Он фыркнул:

– В школе говорили, что я талантливый химик. С детства увлекался изготовлением разных снадобий. И, ты знаешь, мне удалось изобрести уникальное вещество. Оно разлагается в течение полусуток. То есть если полиция не обнаружит труп за эти часы, эксперты ничего не докажут.

– Следовательно, ты их все-таки укокошил, – констатировал я и посмотрел себе под ноги: он был мне неприятен. – И химик ты никакой. Остатки твоего чудодейственного снадобья эксперты все же нашли. Так что ты никчемный человек.

– Считай как хочешь, – его фырканье напоминало хрюканье свиньи. – Полиция уже никогда ничего не докажет. А что касается твоего второго вопроса… Я умру собственной смертью.

– Я в этом сильно сомневаюсь, – заметил я. – Впрочем, у тебя есть шанс. Ты должен сдаться. Это продлит тебе жизнь. Конечно, жизнь в тюряге не сахар, но это намного лучше, чем в гробу на кладбище. Думаю, тебя пристрелят при попытке к бегству.

– Роль козла отпущения отведена тебе, малыш. – Альфонс победно посмотрел на Елену. Она стояла бледная, без кровинки в лице. – Правда, дорогая?

– Ты слишком много болтаешь, – отозвалась женщина. – Слишком много. Пора уже со всем кончать. Заставь его признаться на диктофон. А потом… Потом мы избавимся от всех. Лучший враг – враг мертвый. Если Макс окажется в полиции, он тут же все расскажет.

– Я еще раз повторяю, что вам не поверят, – все это казалось мне каким-то кошмарным сном, и я силился проснуться. – С меня сняли все обвинения.

– Если ты будешь убедительным и скажешь, что ради Елены пошел на убийство, думаю, они прислушаются. – Он щелкнул пальцами. – Что ж, корешок, пора заняться делом.

Я почувствовал, как похолодели ладони.

– Галину с Виктором вы тоже убьете? – Мой голос дрожал, дрожал противно.

– Разумеется, – отозвалась Елена. – Они видели нас со Стасом. («Ах вот как его зовут – Стас. Имя Альфонс ему подходило гораздо больше».) – Макс, усаживайся поудобнее на пол. Твоя задача – признаться на диктофон.

– Плясать под твою дудку для меня нет никакого резона, – сказал я. – Вы все равно меня убьете.

Она пожала плечами:

– Убить, мой дорогой, тоже можно по-разному. Стас может сделать так, что ты отлетишь в мир иной без страданий. А может, и наоборот. Ты все равно выполнишь мою маленькую просьбу, только лишишься пары пальцев.

Я тяжело вздохнул и приготовился к мучениям. Меня всегда занимал вопрос болевого порога для человеческого организма. Неужели у всех героев Великой Отечественной он был понижен? Быть такого не могло. Тогда получается, что все эти россказни про болевой порог – выдумки. Когда вырезают на спине пятиконечную звезду, вряд ли для кого-то это терпимо.

Сегодня меня волновало, сколько продержусь я. Вроде мой болевой порог позволял мне порой лечить зубы без анестезии. Но если это выдумки, как я сам сегодня подумал, это меня не спасет.

Альфонс-Стасик подошел ко мне с включенным диктофоном:

– Если ты умный мальчик, то сейчас во всем признаешься. Расскажи дядям из полиции, как ты убил свою жену и куда дел диадему.

Я сплюнул в сторону.

– Я никого не убивал и ничего не крал.

Стасик ударил меня ногой по бедру. Удар, надо сказать, был очень чувствительным.

– Ответ неверный. Давай попробуем еще разок.

– Подожди, – остановила его Елена. Она в этой паре явно была главной. – Если он скажет, где спрятал диадему, а они ее не найдут?

Он дернул плечом:

– А это нас уже не касается. Наш друг к тому времени будет мертв, а с мертвых спросу никакого.

– Что ж, начинайте сначала. – Женщина отошла в сторону.

Мой экзекутор опять приблизился ко мне:

– Итак, как ты убил жену и где спрятал драгоценность?

– Я еще раз повторяю, – прошипел я, – что никого не убивал.

На этот раз его бледное лицо будто наполнилось свекольным соком:

– И снова промах. Ты начинаешь меня злить не на шутку.

– Я всего лишь говорю правду, разве нет? – Собственная храбрость поражала даже меня.

Интересно, когда он начнет дробить мне кости? Стасик отвесил мне пару ощутимых ударов в лицо. Из разбитого носа потекла кровь, закапала на футболку, почему-то вызвав у меня ассоциации с томатным соком, который я любил с детства.

– Больно? – поинтересовался мучитель. – Это все так, цветочки. – Он потряс перед моими глазами плоскогубцами. – В третий раз я раздроблю тебе пальцы. Ты можешь умереть без мучений, а можешь затянуть свою агонию. Выбирай.

– Что ж, давай попробуем, – отозвался я миролюбиво, хлюпая носом.

Когда он подошел ко мне с диктофоном и повторил вопрос, я плюнул в его самодовольное лицо. Это его вконец разъярило. Он схватил мою руку и поднес плоскогубцы к безымянному пальцу.

Я зажмурился, предвкушая ни с чем не сравнимую боль. Но, к моему удивлению – я уже не ждал никаких милостей от жизни, – раздался громкий крик:

– Брось свой инструмент – или стреляю.

Я увидел, как плоскогубцы дрогнули в руке Стаса.

Следователь Павлов, неизвестно как оказавшийся здесь, уже спешил к нему, чтобы надеть наручники.

– Я не думал, что вы придете и спасете мне жизнь, – выдохнул я, и он похлопал меня по плечу:

– Я беспокоился за вас. И не зря. Я знал, что ваша жизнь в опасности, пока эти на свободе.

Приехавшие с ним оперативники уже скрутили Елену.

Проходя мимо меня, она прошипела мне в лицо:

– Сволочь! Жаль, что Стас тебя не прикончил!

Павлов помог мне подняться:

– Думаю, вам нужно проехать со мной в отделение. Попьем чаю, придете в себя.

Я не возражал. Полицейские освободили Галину и Виктора, и ребята предложили нам пообедать. Я посмотрел на Павлова, ожидая, что он согласится, но, на мое удивление, следователь ответил отказом:

– Много работы. Кроме всего прочего, нужно допросить этих субчиков.

Я обнял своих друзей:

– Простите меня, ребята. Мне и в голову не пришло, что Елена может пойти на такое.

– Мы рады, что все хорошо закончилось, – успокоил меня Виктор. – Заканчивайте свои дела и приезжайте к нам. Обещаю, донбасские котлеты будут отменными.

Глава 79

Вена. 1907 г.

Сентябрьская Вена встретила Филиппова теплым ласковым солнцем и по-летнему чистым, безоблачным небом. Владимиру Гавриловичу не раз приходилось бывать в этом городе, и всякий раз он удивлялся чистоте. Мостовые были вылизаны, будто их специально мыли мокрыми тряпками с мылом, тротуары, чугунные ограды – все блестело, казалось милым и аккуратным. Филиппову не хватало растрепанности берез и антрацитовой грязи петербургских улиц. Да, здесь было чисто и красиво, но это не было родным.

Шохер встретил его с любезной улыбкой – как иностранец, он расточал улыбки направо и налево – и повел в кабинет. Австриец не предложил чаю с вкуснейшими венскими пирожными, справедливо полагая, что Филиппов хочет как можно скорее все выяснить о документах Комаровского.

– Мои люди узнали довольно много, – он говорил по-французски с каким-то жестким акцентом, – Петр Комаровский действительно оставил завещание и страховку. Желаете ознакомиться с их копиями? Прошу вас.

Владимир Гаврилович бережно взял в руки лист бумаги – по его мнению, этому документу не было цены.

– Обратите внимание на девятый пункт страхового полиса, – подсказал Шохер. – Он показался мне довольно странным.

Пробежав глазами стандартные восемь пунктов, Филиппов остановился на девятом и почувствовал, как покрывается противным липким потом.

В девятом пункте несчастный граф написал, что Мария должна получить все даже в том случае, если его смерть будет насильственной. Аккуратно положив копии на заваленный бумагами стол австрийского коллеги, Владимир Гаврилович откинулся на высокую спинку стула, и его руки с набухшими венами стали лихорадочно дергать ворот мундира. Ему не хватало воздуха. Он нисколько не радовался оттого, что почти разоблачил эту коварную женщину – дело оставалось за малым…

«Господи, – думал он, – ну как ей удавалось использовать мужчин? И не худших мужчин России, может быть, даже лучших. Как? Как?»

Шохер глядел на него и понимающе кивал:

– Держу пари, вы думаете сейчас о том, как эта женщина покоряла мужчин, почему они плясали под ее дудку и следовали за ней по пятам, хотя должны были бежать без оглядки. Еще мудрец Ларошфуко задавался вопросом, почему одни люди, несмотря на свои отрицательные качества, притягивают, а другие, несмотря на положительные, отталкивают. Мария притягивает, хотя, вижу, вам душно при одном упоминании ее имени. У меня она вызвала такие же эмоции.

Филиппов кивнул:

– Да, вы правы.

– Кстати, моим людям удалось выяснить, что эта дама сейчас в Австрии. – Шохер протянул Владимиру Гавриловичу сигару, но тот отказался. – Представляете, она была тут через три дня после смерти Комаровского.

Лоб начальника сыскной полиции Петербурга был усеян бисеринками пота. В довольно холодном кабинете Шохера он задыхался, потел.

– Узнав о том, что Тарновская в Вене, я поручил следить за ней и добывать информацию. – Шохер посмотрел на толстую сигару и, покрутив ее в пальцах, спрятал обратно в коробку. – Нашим полицейским удалось узнать, что она остановилась в гостинице «Золотой лев». Там ее уже поджидала горничная.

Филиппов скривился:

– У нее все давно было запланировано.

– Еще бы, – согласился Шохер и потрогал светлую жидкую бороду. – Есть еще кое-что. Моим людям удалось также выяснить, что следом за Марией в «Золотом льве» поселился некто Зейфирд.

Эта фамилия ни о чем не сказала Филиппову.

– Чем интересен этот человек? – отрывисто спросил он.

– Его часто видели с Тарновской, – заметил Шохер. – Как считает обслуживающий персонал гостиницы, у них близкие отношения. Я сделал запрос в Италию, отправил фотографию Зейфирда, и мне ответили, что этот господин останавливался в Венеции в той же гостинице, что и Наумов, а во время убийства прохаживался возле дома Комаровского. Я считаю, мы можем его брать.

– Свидетели надежные? – поинтересовался Филиппов. – Сами понимаете, Мария и ее сообщник – люди грамотные, юридически подкованные, и против них нужны веские улики.

– Свидетели – путешественники из Франции, – пояснил австрийский коллега. – Им вполне можно доверять. Скажу больше, итальянские коллеги утверждают, что один из них случайно сделал интересное фото. Хотел снять красивый дом, а Зейфирд просто оказался рядом.

– Редкая удача. Будьте добры, дайте взглянуть на фото этого Зейфирда, – попросил Владимир Гаврилович, и Шохер охотно выудил снимок из папки.

– Вы подозреваете, что он из России?

– Я уверен в этом. – Владимир Гаврилович поднес снимок к глазам. – Скажу более, мне знакомо его лицо. Был бы снимок чуть лучше… Вы позволите отправить его в Россию с ближайшей почтой?

Шохер пожал плечами:

– Разумеется. Скажите, что бы вы сейчас делали на моем месте? Стали бы арестовывать этого господина или дождались бы сведений из России?

– Нам ничто не помешает сделать обыск в его номере, – проговорил Филиппов, глядя в окно. Накрапывал мелкий противный осенний дождик – совсем как в Петербурге. – Против него и так достаточно улик. Сведения из России помогут установить его личность. Вы ведь тоже уверены, что он никакой не Зейфирд.

Шохер растянул в улыбке бескровные губы:

– Представьте себе. – Он придвинул к себе бумаги. – Я собираюсь провести обыск у этого субъекта. И чем скорее, тем лучше. – Австриец посмотрел на часы, висевшие на стене.

Филиппов поднялся и стал надевать пальто.

– Я поеду с вами, если вы не возражаете.

– Я буду очень рад, – сухо ответил Шохер, и вскоре экипаж вез их к гостинице.

Гостиница «Золотой лев» не представляла собой историческую достопримечательность, но здесь, в шикарных номерах со всеми удобствами, селилась явно небедная публика. Господин Зейфирд занимал номер на втором этаже, с прекрасным видом на маленький аккуратный парк.

Когда полицейские громко постучали в дверь, он быстро открыл ее и вышел в коридор, запахивая полы банного белого халата.

– Чем могу быть полезен, господа?

Его широкое одутловатое лицо не выражало беспокойства, воспаленные глаза буравили точку на стене, и Шохеру показалось, что Зейфирд находится в неадекватном состоянии. Неужели наркотики?

– Полиция, – бросил он и оттеснил мужчину в номер. – У нас ордер на обыск.

Зейфирд растерялся и развел руками.

– Но в чем дело? Понятия не имею, чем мог заинтересовать полицию.

Филиппов, вошедший вслед за коллегой, прищурился. Этот господин был явно ему знаком.

– Скажите, пожалуйста, свои настоящие имя и фамилию. – Шохер утроился на диване.

Господин в халате выпустил воздух через сомкнутые губы:

– Вот те раз. Вам все прекрасно известно.

– И все же я прошу вас назваться, – не отставал полицейский.

Зейфирд поднял руки, как бы покоряясь судьбе, и выдавил:

– Фридрих Зейфирд.

Владимир Гаврилович вышел из тени и сурово посмотрел на подозреваемого.

– А вот тут вы лжете, батенька, – сказал он, глядя ему в глаза. – Вы Донат Прилуков. Ваши фотографии украшали газеты во время процесса Тарновской. Кроме того, мне приходилось пару раз с вами встречаться. Не помните?

Подозреваемый заморгал:

– Это какая-то ошибка. Я Зейфирд.

– Нет, вы Прилуков. – Филиппов устало вздохнул. – И я это докажу. Вы будете отправлены в Россию.

Господин отошел к большому зеркалу и присел на стул, всем видом показывая, что он не собирается сотрудничать.

Полицейские первым делом открыли большой кожаный чемодан, стоявший у стены.

– Тут много интересного, – воскликнул Шохер, бросив взгляд на его содержимое. – Полюбуйтесь, коллега.

Владимир Гаврилович подошел ближе. Одну за одной полицейский вытаскивал вещи – баночку с каким-то веществом, коробку с белым порошком, учебники по химии и физиологии.

Прилуков смотрел на его руки, орудовавшие в чемодане, с живейшим интересом. Неестественный блеск в глазах натолкнул Филиппова на мысль, что перед ним уже не любитель, а законченный наркоман.

– Это ваше? – Шохер поднес к его лицу коробку. – Что это за порошок?

Юрист осклабился:

– Все равно вы выясните. Это кокаин.

– А что здесь? – коробку сменила баночка.

Донат опустил глаза:

– Видите ли, я провожу некоторые опыты, потому что всегда увлекался химией.

– И что же вам удалось получить? – Шохер повертел баночку из молочного стекла. – Что это за вещество?

– Я еще не анализировал, что у меня получилось. – Прилуков хихикнул и отвернулся. – Не было времени, понимаете ли.

– Я так думаю, что это яд, – вставил Владимир Гаврилович. – Сдается мне, Комаровскому была уготована смерть от яда. Но потом вы и Тарновская передумали, не так ли?

Грязным ногтем юрист принялся ковырять стену:

– Это ваши домыслы. Я не знаю никакой Тарновской. И Комаровского в придачу, если вам так будет легче.

– Он все лжет. – Филиппов повернулся к Шохеру. – Вы не прогадаете, если засадите его за решетку. И прикажите перехватить переписку Тарновской и Прилукова.

Австрийский коллега Филиппова понимающе кивнул:

– Все сделаем.

На Прилукова так быстро надели наручники, что он не успел запротестовать. Подталкивая юриста в спину, молодые полицейские повели его к экипажу. Шохер и Филиппов вышли следом.

– Человеческая природа поистине загадочна, – глубокомысленно изрек Владимир Гаврилович, испытывая большое желание закурить. – Прилуков был очень талантливым юристом и получал большие гонорары. А потом он связался с этой непотребной женщиной, Тарновской. Он защищал ее на процессе, связанном с делом ее мужа, и влюбился по уши.

– Почему же вы назвали ее непотребной женщиной? – спросил Шохер с интересом.

– Потому что это развратная барыня, которая задумала избавиться от мужа, – пояснил Филиппов. – По тем материалам, которые печатали газеты, можно было сделать выводы. Муж перестал удовлетворять ее в денежном плане, и она решила его судьбу – смерть или каторга.

– Насколько я знаю, развод в России разрешен, – австрийский коллега развел руками, – почему же ей не подходил этот вариант?

– Она бы лишилась всего, в том числе и детей, – ответил Владимир Гаврилович. – Впрочем, судя по всему, дети ее не интересовали, а вот деньги… Мария не хотела ничего терять и задумала хитрую комбинацию. Она выбирала в любовники бретеров, которые после ее жалоб были готовы уничтожить ее супруга. Одного из них Василий ранил, и тот вскоре умер. Тарновская уже видела, как мужа отправляют на каторгу. Но благодаря сильной речи его защитника Василия оправдали.

– И она снова стала искать мужчин, – воскликнул австриец. – Подумать только! Граф Комаровский – один из тех бедолаг, которых она присмотрела для своих махинаций? Эта Тарновская собиралась получить наследство и страховку, верно?

– Совершенно верно, – кивнул Владимир Гаврилович. – К счастью, мы помешали этому. Наследство Комаровского ей не достанется. – Он схватил коллегу за руку, и его глаза загорелись: – Мы заставим Наумова все рассказать. Только это поможет упечь преступников за решетку.

Глава 80

Италия, 1907 г.

Решение двух опытных начальников дало свои результаты. В Москву, Петербург, Венецию полетели указания перехватить переписку Марии Тарновской.

Это позволило узнать много нового. Поначалу полицейские не могли понять, о каких женщинах и горячих и холодных блюдах говорится в письмах, но Владимир Гаврилович все расшифровал и понял, что беднягу Комаровского сначала планировали заколоть кинжалом, а потом решили застрелить.

Под тяжестью улик Наумов сознался и стал давать показания: он надеялся, что его оправдают, вменив убийство в состоянии аффекта. Следователю, слушавшему его печальный рассказ о безумной любви и о желании помочь бедной женщине избавиться от любовника-тирана, стало жаль этого глупца, даже не представлявшего, какую роль уготовила ему его жестокая возлюбленная.

Его показания дали возможность арестовать Прилукова и Тарновскую, и сладкая парочка, наконец оказавшись за решеткой, принялась оговаривать друг друга, чтобы избежать наказания.

Дело было передано в суд.

Промозглым декабрьским утром к берегу подошла большая гондола. Когда она причалила, Мария, одетая в черное платье, в черной шляпе с такой же вуалью, не позволявшей зевакам разглядывать ее пылавшее лицо, осторожно ступила на берег в сопровождении карабинера.

Толпа, встречавшая подсудимую, заволновалась и нахлынула, как огромная волна, желавшая поглотить хрупкую женщину и полицейского. Другие карабинеры, стоявшие с резиновыми шлангами в руках и в любой момент готовые окатить толпу холодной и грязной водой из канала, приняли стойку смирно. Видя их полные решимости лица, репортеры и другие любопытные немного отошли назад, как вода во время отлива.

– Мария, мы желаем вам успеха! – послышался звонкий юношеский голос. – Вы самая прекрасная женщина на свете! Мы верим, что вы невиновны. Суд оправдает вас.

В черную фигуру кометой полетел букет растрепанных фиалок. Мария попыталась поймать его, но промахнулась, и фиолетовые с желтой серединкой цветы упали в грязь.

Конвоир нагнулся и подал ей букет. На его румяном от холода лице появилась улыбка.

Тарновская поблагодарила царственным кивком головы и прижала цветы к груди.

«Я тоже верю, что меня оправдают, – подумала она. – Но какая у моего сторожа смешная шляпа! Такие делают дети из газеты».

Поступок юноши придал смелости остальным. В Марию, как в великую актрису после блистательного спектакля, бросали розы, гвоздики и другие цветы – все, что пылкие мужчины могли купить у цветочниц.

Женщина прошествовала мимо них как королева, высоко держа голову, и в толпе послышались восхищенные возгласы.

Когда они подошли к ступенькам здания суда, полицейский галантно подал ей руку, и Мария оперлась на нее, почувствовав, как сильная ладонь дрожит. Ее обаяние и на этот раз действовало безотказно.

Тарновская была спокойна. Ее адвокат пообещал оправдательный приговор, и она свято верила его словам.

Ну в самом деле, за что ее судить? Она никого не убивала. Если этот дурачок Наумов и прикончил своего родственника, то только по собственному желанию.

Мария вошла в зал, отметив про себя, что он полон до отказа, и скромно присела на отведенное ей место. Строгий судья с залысинами начал что-то гневно говорить, но женщина его не слушала. Она ждала речи адвоката, думая о том, что ужасно устала.

Следствие по делу Комаровского велось целых три года и было очень утомительным и долгим. Показания свидетелей переводились с одного языка на другой, а самих свидетелей оказалось ни много ни мало – двести пятьдесят. Эксперты, занимавшиеся ее делом, все были уверены в ее виновности, кроме, пожалуй, одного – профессора Босси.

Адвокат уповал на него: по его словам, Босси должен был научно доказать, что его подзащитная не виновата.

Мария чуть приподнялась, поискала взглядом профессора, и, не найдя, покосилась на Прилукова. Тот ответил ей страстным взглядом, но Мария облила его презрением. Бывший присяжный поверенный активно сотрудничал со следствием и, как и Наумов, рассказывал все: о своей неземной любви к Марии, о ее желании избавиться от мужа и от Комаровского. Чтобы получить меньший срок, он даже солгал, сказал, что якобы телеграмму с угрозами от имени Наумова Комаровскому давала Тарновская, но это было чистейшее вранье. Нет слов, текст они сочиняли вместе, но отправлял Донат.

Мария стиснула пальцы и подумала, что Николай оказался не таким дураком, каким они его представляли. В тюрьме до него дошло: коварная возлюбленная со своим любовником определили его в козлы отпущения, а сами планировали тратить деньги Комаровского и наслаждаться жизнью. Показания полились из него, как вода из крана. Это, конечно, было неприятным известием. Неудивительно, что Наумов никогда не вызывал у нее никаких чувств. Жалкие, презренные червяки вызывали разве что сожаление.

Тарновская вздохнула и прислушалась. Подумав о мужчинах, сидевших с ней на скамье подсудимых, она на несколько минут будто выпала из судебного процесса и сейчас возвращалась обратно.

Судья с залысинами уже закончил, выступали эксперты, которые один за другим предъявляли улики, свидетельствовавшие о виновности Тарновской и Прилукова.

Мария зевнула и прикрыла рот ладонью. Ее лицо приняло равнодушное и холодное выражение, и это не осталось незамеченным.

Судья, встав со своего места, указал на подсудимую:

– Господа, у этой женщины не осталось никаких чувств, кроме самообожания.

– Позвольте вам возразить. – Профессор Босси, полный, страдающий одышкой старик лет семидесяти, тяжело поднялся со стула. – Поверьте, Мария не жестокая убийца, это глубоко несчастный человек, который нуждается не в осуждении, а в лечении. Она больна женской болезнью, и болезнь эта, к сожалению, еще неизвестна науке.

Его речь вызвала бурю негодования со стороны экспертов, и старик, махнув рукой, словно говоря, что сделал все возможное, опустился на стул.

Снова поднялся лысоватый судья с желчным лицом. Он требовал для преступной троицы самого сурового наказания и апеллировал к публике.

– Посмотрите на эту женщину! – Мужчина театрально поднял руки, как бы взывая к небу. – Посмотрите на ее равнодушное, холодное лицо. Она ничуть не раскаялась в том, что сделала. Я уверен, госпожа Тарновская жалеет лишь об одном – что не удалось получить наследство господина Комаровского, которого она ловко отправила на тот свет чужими руками.

Все повернулись к Марии. На ее белом лице не дрогнул ни один мускул.

Когда суд предоставил ей слово, она встала с видом оскорбленной добродетели, больше думая о том, насколько эффектно выглядит в трауре. Да, в трауре по прошлой жизни дама выглядела эффектно.

– Господа, – начала она мягко, с придыханием, – выражение моего лица – это не выражение равнодушия или холодности. Я всего лишь слабая женщина, которая старается не уронить своего достоинства и держаться по возможности стойко. Если бы я пускала слезы и не держала себя под контролем, я бы обливалась ими. Поверьте, я тоже очень переживаю. Судья так описал меня. – Мария шмыгнула носом и поднесла к глазам платок безукоризненной чистоты. – Он сделал из меня монстра, демона, но разве это так? Разве я похожа на авантюристку или преступницу? Повторяю, я всего лишь слабая женщина, к тому же не совсем здоровая. Может быть, я нуждаюсь в лечении, но никак не в камере.

Еще раз промокнув глаза, она с достоинством опустилась на место, оглядываясь по сторонам.

Тарновская заметила, что ее речь произвела впечатление: некоторые женщины плакали.

«Меня оправдают, – подумала она. – Меня не за что судить, я никого не убивала. Да, конечно, меня оправдают».

Но Мария ошиблась. Ее чары не подействовали на суд, и поэтому приговор был довольно суровым и неожиданным – восемь лет тюрьмы.

Глава 81

Приморск, наши дни

В кабинете Павлова было очень жарко, видимо перед уходом он закрыл окно. Я сел на стул, щелкнул по шариковой ручке, лежавшей на столе без дела, и она покатилась по гладкой поверхности, пока не уперлась в газету, неизвестно для чего лежавшую на столе следователя.

– Я еще раз благодарю вас за то, что спасли мне жизнь, – произнес я с доброжелательной улыбкой. – Если бы не вы…

Он замахал руками:

– Не стоит благодарности. Кстати, кроме меня можете благодарить своего адвоката. Сначала этот парень мне не понравился, но теперь я вижу, что у него большое будущее. Он проделал большую работу и очень много узнал об этой парочке. Артем позвонил мне, как только вы вышли из СИЗО, и попросил проследить за вами. Его не обрадовала мысль, что мы упустили Елену и Станислава.

– Знаете, я препаршиво себя чувствую, – признался я. – Если бы вы посадили меня за гибель Надежды, я бы не возражал. Если бы не мои шашни с этой Леной, Надежда была бы жива. Я косвенно виновен в трагедии, и мне не забыть об этом до конца моих дней.

Павлов закурил и распахнул окно. В кабинет неожиданно ворвалась летняя духота со сладковато-приторным запахом каких-то цветущих растений.

– Надежда иногда бывала несносной, – проговорил он задумчиво, выпустив колечко дыма. – Я жалел ее, потому что деньги не принесли ей счастья. Впрочем, я об этом тебе говорил. А счастья ей хотелось. До безумия, до одури. Поэтому она взяла тебя в мужья. – Он снова перешел на ты, и я так и не понял, почему. Наверное, потому, что был согласен со мной.

И все же я попытался возразить:

– Я не собака и не кошка, чтобы меня брали. Еще скажите – завела себе мужа.

– По отношению к тебе это будет правильно, – хмыкнул он. – Ты не стоил и ее мизинца. Знаешь, что самое интересное? – Павлов резко обернулся и посмотрел мне в глаза. – Она знала, что ее друзья не одобрят этот брак, и не познакомила с тобой перед свадьбой.

Я закинул ногу на ногу:

– Может быть, она просто хотела произвести фурор? Я молодой и красивый, к тому же образованный.

Он покачал головой:

– Таких молодых и образованных пруд пруди. Но ей некогда было заниматься более серьезными поисками: она хотела бабского счастья сегодня и сейчас.

– Наверное, Надежда по-своему понимала это слово, – кивнул я. – Вряд ли можно кого-то сделать счастливым, постоянно контролируя каждый шаг. Или вы считаете иначе?

Следователь выстрелил сигаретой в окно:

– Она не доверяла тебе и правильно делала. Как мужчина, я тебя понимаю. Надежда надоела тебе до тошноты, и ты решил развлечься. Только кандидатуру для этого подобрал неподходящую.

– Я полюбил ее, эту Лену. – Мой голос сорвался, и я чуть не всхлипнул.

Кровоточащая рана, которую нанесла мне секретарша жены, постепенно начала затягиваться. Постепенно.

– Однако как знакомый Надежды понять тебя не могу, решительно не могу. – Павлов плеснул в стакан минералку – судя по всему, из нее давно вышел газ, глотнул и поморщился. – Терпеть не могу теплую воду. Тебе даже не предлагаю. Впрочем, я отвлекся. Ты отсидишь за попытку ограбления. Я тебя не буду задерживать, но ты не исчезай из поля моего зрения.

– Согласен. – Я кивнул. – Кстати, а где диадема? Вы нашли ее?

Следователь взял телефон и набрал чей-то номер.

Когда в трубке забулькало, он отрывисто спросил:

– Где? Понятно. Неси ее сюда. – Бросив телефон на стол, он улыбнулся. – Мои ребята не могли ее не найти. Кстати, наш Стасик стал давать показания. Диадема была в его рюкзаке в машине. Оперативники сейчас принесут ее в мой кабинет.

Он даже не успел договорить – дюжий рыжий парень уже входил, открыв дверь одним указательным пальцем.

– Вот она, красавица.

Рыжий развернул черный полиэтиленовый пакет (меня покоробило, что такую ценность упаковали как капусту) и вытащил корону на свет. Солнце скользнуло по бриллиантам, и они заиграли радугой на мрачных зеленоватых стенах.

Павлов присвистнул:

– Знаешь, я часто видел эту штуку у Надежды, – сказал он, – но всякий раз не перестаю восхищаться ее красотой.

– Кому теперь она достанется? – поинтересовался я, и следователь нахмурился:

– Уж точно не тебе. Она украсит наш музей. В нашем городе и так мало достопримечательностей. Я даже рад, что диадема не попадет к какой-нибудь дамочке. Она, судя по всему, счастья не приносит.

– Надежда рассказывала мне об этой женщине. – Не спросив разрешения, я плеснул теплую минералку в его стакан и пригубил. Павлов не обманул: теплая, солоноватая, она была непригодна для питья. – Не представляю, как ей удавалось манипулировать умными мужчинами.

Павлов дернул плечом:

– Это останется тайной. – Он вздохнул. – Кстати, когда Надежда впервые рассказала мне о ней, я стал искать все материалы по этой женщине. Меня интересовало, что стало с ней после суда. Она отсидела пять лет, потом познакомилась с молодым американским офицером и уехала в Америку. Кто кого бросил – это мне неведомо, но Мария успокоилась в браке с миллионером, переступив через трупы двух очередных любовников. Вроде бы они покончили с собой, как один из ее русских воздыхателей, но как было на самом деле – история умалчивает. – Следователь забарабанил пальцами по столу. – Ладно, у меня еще полно дел. Думаю, ты обойдешься без чая. Поезжай к своим друзьям и покушай донбасские котлетки. Или иди домой. В свою квартиру или к Надежде – тебе решать. Скорее всего, все ее добро отойдет тебе. Ты уже думал, что станешь делать с кучей деньжищ?

– Подумаю, когда получу наследство. – Я поднялся, испытывая непреодолимое желание оказаться в доме, принять ванну и выспаться. Впрочем, нет, в дом Надежды я не поеду. Это выше моих сил.

Павлов сунул мне документы, и я все подписал. Потом следователь проводил меня до выхода и напутствовал:

– Будь благоразумен. Не влюбляйся в недостойных женщин. Помнишь, что сказала Шерон Стоун в фильме «Основной инстинкт»? Он полюбил не ту женщину, и она его убила.

Я рассмеялся, впрочем, невесело:

– Думаю, до этого не дойдет.

Он пожал мне руку как-то вяло, будто мечтал поскорее выпроводить.

Выйдя на улицу, я с наслаждением вдохнул свежий, хотя и нагретый воздух и достал бумажник. Там, среди чеков, которые я неизвестно почему не выбросил, затерялась пятитысячная купюра.

Это меня обрадовало. Можно было снять номер в гостинице на побережье и переночевать. Конечно, можно было податься к Галине и Виктору, но я жаждал одиночества. В квартиру Надежды идти тоже не хотелось. Там все напоминало о ней, и я знал, что не смогу уснуть. Не то что уснуть – не смогу туда войти, чтобы взять свои вещи. Надо немного прийти в себя и потом… Все потом. Может быть, поживу пока у матери.

Чувствуя усталость, я поставил машину на стоянку и отправился на остановку. Летом рейсовые автобусы ходили неплохо, доставляя к пляжам всех желающих, и я уже через десять минут ехал за город, на побережье, думая, что все необходимое для себя куплю там.

Когда автобус остановился у маленькой частной гостиницы, построенной почти у воды одним татарином, я вышел. Морской ветер дунул мне в лицо, принося с собой запах водорослей. Горячий песок обжигал ноги. Вся природа говорила мне о том, как хорошо быть свободным и счастливым, но я этому не радовался. Одинокая чайка, вконец разленившаяся и не собиравшаяся ловить рыбу, подошла ко мне довольно близко, кося красноватым глазом.

Она будто говорила: «Как, ты пришел без гостинца? Неужто нет и хлеба?»

– Нет, ничего у меня нет, – горестно ответил я, радуясь, что можно хоть кому-то пожаловаться. – Понимаешь, я был дураком. И это привело к гибели женщины, которая меня любила.

Чайка лукаво посмотрела на меня, потрясла головой, словно хотела возразить, расправила огромные крылья и улетела. Я присел на песок, не заботясь о чистоте брюк, и взял телефон. Нужно было просмотреть СМС, которые приходили за эти несколько сумасшедших дней.

На мое удивление, одна из них сообщала, что на мой счет в банке положили большую сумму. Интересно, когда была проделана эта операция?

Я посмотрел на число и чуть не задохнулся. Несколько дней назад. Надежда тогда еще была жива. Значит, она хотела сделать мне такой подарок, чтобы в путешествии я не чувствовал себя альфонсом… А я…

Меня не радовало наследство. Не радовало, что я могу не беспокоиться об алиментах и о лечении матери. За это я заплатил слишком высокую цену. И сознание вины будет преследовать меня до конца моих дней.

Тяжело вздохнув, я поднялся, отряхнул песок и медленно пошел навстречу новой жизни.

Content

Ольга Баскова
Диадема Марии Тарновской
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81