Сильвия Макникол

Раз ошибка, два ошибка…

Дело о деревянной рыбе

Sylvia McNicoll

THE ARTSY MISTAKE MYSTERY

Copyright © Sylvia McNicoll, 2017

This edition published by arrangement with Transatlantic Literary Agency Inc. and The Van Lear Agency LLC

Cover image: copyright © Tania Howells by permission of Dundurn Press Limited.

Серия «Детектив, который ошибается. Детективные истории для подростков»

Разработка серийного дизайна Бориса Протопопова

© Тинина Ия, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Посвящается всем, кто хотя бы раз в жизни создал шедевр для холодильника, особенно моим внукам: Хантеру, Флетчеру, Финли, Уильяму, Джадзе, Виолетте, Дезмонду и Скарлетт.

В то время как обстоятельства, при которых были совершены ошибки, имели место в жизни, – дети, собаки, учителя, регулировщики и соседи – вымышлены. Если вы узнаете себя в ком-то из них, вы ошиблись.

Вы – молодцы!

День первый

День первый. Ошибка первая

У нас с Рене есть одна договорённость. По утрам, когда я выгуливаю своих клиентов Пинга и Понга, я захожу за ней. Она берёт на себя Пинга, беспокойного джек-рассела. Когда-то он был крошечным щенком. А сейчас миссис Беннет платит мне, чтобы я его дрессировал. Я беру на себя Понга, который и больше, и спокойнее, чем Пинг. Миссис Беннет забрала его из флоридского приюта.

Рене не нравится оставаться одной, поэтому ей не в тягость выходить из дома раньше. Она делает это вместе с Аттилой, своим братом, который учится в старшей школе Чемплейн Хай. На её месте я бы выходил ещё раньше.

Он страшен. Ему очень идёт имя Аттила, как вождю гуннов. Рене говорит, оно очень популярно в Венгрии, откуда родом её родители.

Сейчас я задаюсь вопросом, может ли наша с Рене договорённость быть неудачной затеей? Если так и есть, то это первая ошибка за сегодня, и она не очень значительная. Папа часто говорит, что совершать ошибки – очень важно. Это значит, мы пробуем что-то новое, выходим из зоны комфорта. Думаю, дружба с девочкой – тот ещё выход из зоны комфорта. К тому же Рене всегда притягивает к себе всеобщее внимание. Заколки с блёстками, очки со стразами, кроссовки с подсветкой – вся её одежда приковывает взгляды. Ещё она тараторит, прямо как Пинг. Им обоим всегда есть что добавить. Я же больше похож на Понга – высокий и тихий.

Тихий не в смысле спокойный.

Пинг и Понг белого цвета, у обоих – чёрные пятна на голове и туловище (грейхаунды не всегда серые, Рене может объяснить). Они бегут перед нами, образуя разномастную упряжку: Пинг – дёрганый пони, Понг – уравновешенный жеребец.

Этим утром я смог обойтись без помощи. На дворе отличный осенний день, пригревает солнышко, под ногами шелестит листва. Даже скрюченный как буква Г старикан вышел на пробежку в шортах. Когда он обгоняет нас, собаки подбадривают его лаем. Никто из них не бросается за ним вслед.

– Молодцы! – говорю я.

Я думаю, что сегодня вся дорога к Рене не такая, как надо. Обычно я держу собак слева, чтобы они не справляли нужду на чьих-то лужайках. Но сегодня день вывоза мусора. Раз в месяц соседи могут выставить на лужайку то, что они не хотят отдавать в переработку или выбрасывать в мусорку. Эти предметы могут быть какого угодно размера: от малого до большого. А соседи и городские службы разбирают и вывозят их. Папа называет это день «Днём обновления интерьера». Сейчас он выгуливает пять йорков и ищет книжную полку, которая ему когда-то понравилась.

Мы идём очень медленно, потому что собаки отвлекаются на всё подряд. Время от времени они лают на хлам. А ещё они обожают справлять на него нужду. Понг рысит впереди, а Пинг – за ним. Лучше б мы пошли в парк. Сегодня он больше подошёл бы для прогулки.

– Сейчас же прекрати! – кричу я Понгу, который задрал заднюю лапу на чей-то бак для перерабатываемых отходов.

Хорошо, что рядом с нами останавливается белый помятый фургон. Из него выходит папа мальчика, который учится в нашей школе. Он рассматривает выставленный хлам.

Я хочу поздороваться.

Я не очень хорошо знаю Рювена, его сына, но на прошлой неделе мы с Рене разносили за него газеты. Мистер Джирад сосредоточенно достаёт из коробки бутылки для алкоголя, не замечая нас.

Возможно, ему неловко. В таком случае я тоже притворюсь, будто его здесь нет. Как только фургон отъезжает, я замечаю, что в нём пробита большая дыра. Она заделана каким-то наполнителем. Ремонт своими руками, да ещё и не очень удачный. Поверх закрашенного наполнителя коряво написано: «Заплати художнику».

– Я не знал, что мистер Джирад – художник, – говорю я собакам.

Увидев вдали девочку-подростка в чёрной толстовке и ярких легинсах в цветочек, Пинг начинает лаять.

У неё проколот нос. На солнце переливается гвоздик, который она носит на носу. Она вытаскивает настенное украшение – самое уродливое из всех, что мне доводилось видеть. Эдакую серую рыбину с открытым ртом, из которого торчат острые зубы, приколоченную к матовой деревянной доске. Может, Пинг рычит на рыбу, а не на девушку? В любом случае я натягиваю поводки.

Она улыбается, восхищаясь рыбой.

– Прямо как настоящая, – не могу удержаться я от комментария по мере приближения к куче. Рыба скручена так, будто она извивается в ручье.

– Она и есть настоящая! Это же таксидермия.

Я морщусь.

– И тебе такое нравится?

– Она совершенна! – Девочка переводит взгляд с рыбы на меня. – Но она не для меня, а для моего преподавателя. Они меняют обстановку в комнате для прислуги.

– Совершенна, – повторяю я, призадумавшись, кто же может быть её профессором.

Она кивает и с улыбкой на устах уходит вместе с добычей.

– Хорошие пёсики, – говорю я Пингу и Понгу, и мы идём дальше. Пока всё хорошо. Хотя я задумался над нашей с Рене договорённостью и её уместностью не только из-за всего, что творится по дороге к её дому. Интересно, ждёт ли она, что я буду делиться с ней деньгами, которые зарабатываю? Я официально работаю на папину компанию «Нобель. Королевский выгул собак». Нобель – наша фамилия.

А ещё интересно, если бы она не крутилась всё это время рядом, я бы уже встретил настоящего друга? Настоящего, как Джесси. Мы устраивали ночёвки в его доме у бассейна до прошлого лета, когда он переехал. Папа никогда не разрешит остаться на ночь у девочки.

Пинг и Понг тянут меня вперёд. Понг виляет хвостом как безумный.

В паре домов от нас миссис Уиттингем загружает детей в чёрный блестящий минивэн. У неё частный детский сад. Кажется, она усадила в машину с десяток ребятишек. Миссис Уиттингем закрывает дверь. Позже, проезжая мимо нас, она сигналит в знак приветствия.

Из-за этого я на секунду отвлекаюсь. В это время Понг тянет меня к ближайшему дому, к колодцу желаний мистера Руперта, с единственной целью, которую я распознаю за секунду до катастрофы.

– Нет, не смей! Твои желания всё равно так не сбудутся. – Я тяну его назад.

Мистер Руперт – местный брюзга. Он пришёл в бешенство во время нашей прошлой прогулки, когда Понг оставил кучу на его клумбе. И это несмотря на то, что я начал убирать за псом до того, как мистер Руперт принялся орать.

Пингу не нравится, когда я ругаю Понга, поэтому он начинает громко и прерывисто лаять. Пингу, который в четыре раза меньше Понга, нравится защищать друга, когда он сам не дерётся с ним.

– Не волнуйся, я не сержусь на Понга.

Пинг не смотрит на меня, что может значить только одно – сегодня ему нет дела до друга. Он рвётся к дому миссис Уиттингем, который стоит на углу. Если я иду недостаточно быстро, Пинг начинает прыгать на задних лапах.

– Что такое, дружок, – спрашиваю я. – Ты что-то заметил? – Он может возбудиться из-за любого пустяка. Неделю назад он завёлся из-за привязанного к дереву чёрного пакета с собачьими какашками. Я и сам тогда очень удивился. По мере приближения к дому миссис Уиттингем Понг натягивает поводок так же, как и Пинг. Наконец я понимаю, что привлекло их внимание.

Во дворе миссис Уиттингем растёт дерево, к которому привязаны жёлтые пластиковые качели. Ветер слегка их раскачивает.

Кажется, на качелях кто-то сидит: для птицы или белки он великоват, впрочем, как и для енота. О нет… Она оставила ребёнка одного на качелях.

Маленький мальчик, бледный, как мертвец, с синяками под глазами… как будто его… Но этого не может быть. Она уехала с минуту назад.

Мы с собаками бежим по газону. Я сшибаю коленом дурацкую статую птицы. Ай. Затем я хватаю мальчика с качелей. Я пересмотрел целую кучу видео про спасателей и думаю, что в случае необходимости смогу сделать искусственное дыхание.

Если, конечно, мы не опоздали…

– Эй, ты! Что ты здесь делаешь? – раздаётся голос у меня за спиной.

– Что…

– Я знаю, что оно уродливое, как задница. Всё равно, сейчас же верни это хэллоуинское страшилище на место. И вообще, оставь всё как было.

Согласен, это первая ошибка за сегодня. И она дикая. Мистер Руперт застал меня за спасением до жути реалистичной куклы.

День первый. Ошибка вторая

Хэллоуинское страшилище? Наверное, миссис Уиттингем только установила его. Ранняя пташка. Я бросаю похожую на труп куклу обратно на сиденье.

Мистер Руперт сильно хмурится: морщины бегут по его лицу от бровей до самого подбородка. Его жёлтые волосы торчат, словно проблески молнии. Он скрещивает руки на груди и щурится на меня.

– Это ты украл мой почтовый ящик?

– Нет, нет! Конечно, нет.

На бампере его машины, ярко-зелёного кадиллака, наклеено «Поддержите наши войска». Рене клянётся, что в прошлую субботу видела его в камуфляже. По одной только его выправке – прямой спине и расставленным ногам – можно с уверенностью сказать, что он военный. Да какому безумцу придёт в голову воровать у него?

– Тогда почему ты зашёл на частную территорию? – кричит он, выстреливая слова, словно из пушки.

– Я думал, что это настоящий ребёнок. – Я делю паузу и осматриваюсь по сторонам. До меня доходит, что птица, которую я сбил коленом, – это огромный пластиковый ворон с нарисованной кровью под клювом. По лужайке беспорядочно расставлены надгробия из пенопласта с броскими надписями: «Здесь похоронен Эдди, он умер в своей кроватке». Понг справляет малую нужду на это самое надгробие.

Обычно я внимательнее, чем сегодня.

Мистер Руперт качает головой.

– Ты за кого меня принимаешь?

За брюзгу. Ему я этого, конечно же, не говорю. Я слышал, он коллекционирует оружие.

– Ну… Миссис Уиттингем только что отъехала от дома. Я подумал, что у неё столько детей, что она забыла одного из них. – Я умолчал о том, что и она ошибалась по-крупному. Как-то раз она закрыла машину, в которой остались и ключи, и детишки. Я дал ей свой телефон, чтобы вызвать полицию. Телефон она тоже заперла в машине. Ей было так неловко. Я знаю, каково это. Именно поэтому я никому не рассказал про тот случай.

И всё же, разве она из тех, кто может забыть ребёнка на качелях? Я гоню собак со своего пути и поправляю ворона.

– Так-то лучше! – кричит мистер Руперт. – А сейчас я проверю записи с моей камеры наблюдения. Очень надеюсь, что тебя на них не будет.

Камера наблюдения? Как я уже успел рассказать, на прошлой неделе я помогал Рене разносить газеты за Рювена – парня, который живёт с ней по соседству. Мистер Руперт выписывает газету. Я точно буду на записи.

– Этот ящик смастерила моя жена, – продолжает мистер Руперт и смотрит мне прямо в глаза. – Молись, чтобы я нашёл настоящего вора, – у него огромные, как у героев аниме, карие глаза, больше похожие на пузыри болотной трясины.

Сначала я моргаю.

Затем он тычет пальцем в Пинга и Понга.

– Только попробуйте снова нагадить на мой газон.

– Нет, сэр!

– Катитесь отсюда. – Он показывает на тротуар, а затем смотрит нам вслед. Потом он марширует обратно домой.

Фу-ух! Сердце колотится у меня в груди.

Мы с собаками заворачиваем за угол к дому Рене. У дома собаки толкаются, обогнав меня. Я звоню в дверь.

Рене открывает дверь в ту самую секунду, когда я жму на звонок. На ней розовый свитер, жилет в радужную полоску и красные штаны. И ярко, и броско.

– Ты опоздал на две минуты. Зайди в дом, пока я собираюсь.

Если я опоздал, почему она ещё не собралась?

Пинг обнюхивает спортивную сумку, которая стоит в прихожей.

– Прекрати, – тяну я его за поводок. В то время как я переключил всё внимание на Пинга, Понг залезает в сумку и достаёт из неё какую-то деревянную штуку. Я не успеваю вытащить её из длинной пасти Понга. Он падает на пол и начинает грызть эту штуку.

Именно в эту минуту к нам подходит Рене.

– Нет! Не давай ему рыбок Аттилы.

– Ну, я и не давал. – Мы опускаемся на колени, чтобы отобрать у Понга его новую игрушку. – Я думал, Аттила уже выполнил все общественные работы.

– Нет. Он должен вырезать деревянных рыбок для каждой школы, которая участвует в проекте «Поток мечты», а не только для Брант Хиллз. Эта – для школы имени Брюса Т. Линдли.

Я зажимаю уголки губ Понга большим и указательным пальцем и немного сдавливаю их.

– О боже, он так жаловался, когда принёс рыбу в нашу школу.

– Да, – скрипит зубами Рене. – Это очень кропотливая работа. – Рене тянет акулу.

Пинг лает.

– Есть, достала! – говорит Рене. – Пинг, сидеть! Тихо! – Она поднимает палец, и собака мгновенно усаживается на пол в ожидании угощения. Рене поднимает спасённую акулу-молот. – Отлично, на ней отпечатки зубов.

– Эта акула, которая побывала в схватке. Засунь её обратно. – Я протягиваю Рене открытую сумку. – У Аттилы наверняка есть ещё.

– Это его последняя партия. Надеюсь, он станет повеселее.

– Разве он не был рад сделать хоть что-то хорошее для природы? – Я достаю из кармана пару легендарных печёночных байтсов от папы: один кусочек для Пинга, второй – для Понга. Нам очень нравились занятия, связанные с рыбами. Не то чтобы мы особо интересовались тем, что настоящую рыбу травят отходами, которые сливают в реку. А проект начали именно из-за этого. Нам просто было весело раскрашивать деревянные фигурки.

Рене кивает.

– Только вот Аттила жаловался на то, что в танк, который он нарисовал на стене Чемплейн Хай, тоже был заложен важный посыл – защита окружающей среды.

– Классный был танк. Я люблю 3D. Он будто прорывался через школу. – А ещё он наводил на меня страх, но об этом я умолчал.

– Твой кит тоже был классным, – сказала Рене. – Кит-Зелёный Фонарь. Очень необычно.

– Больше всего я люблю зелёный и белый.

Зелёный Фонарь – моё школьное прозвище. Оно закрепилось за мной после того, как однажды в четвёртом классе Бруно и Тайсон увидели меня в супергеройских боксерах, когда я переодевался к физкультуре.

Рене уставилась на спортивную сумку.

– Странно, что рыба всё ещё здесь. Школа Брюса Т. Линдли завершает часть программы, которая посвящена окружающей среде. Сегодня они должны были раскрашивать рыбу.

– Может, Аттила забыл отнести её? – улыбаюсь я. Аттила совершил большую ошибку.

Рене тяжело вздыхает.

– Только представь всех этих младшеклассников в халатах, которым и разрисовывать-то нечего.

Мне приятно, что даже Аттила может забыть о столь важном деле. Эта мысль толкает меня на благородный поступок.

– Знаю, давай отнесём рыбу за него?

– Ты уверен? От Брант Хиллз до Брюса Т. Линдли пешком минут пятнадцать. Придётся взять с собой Пинга и Понга, чтобы не опоздать в школу.

– Уверен.

Мы ходим в школу на Брант Хиллз, в седьмой класс. В школе Брюса Т. Линдли учатся с первого по шестой класс. Я поднимаю сумку и тут же роняю её себе на ногу.

Ай, ай, ай. Вторая ошибка за сегодня. Я обнадёжил Рене, а теперь подведу её.

– Эти рыбы весят целую тонну. До школы Брюса Т. её не дотащить.

День первый. Ошибка третья

На фоне ошибки Аттилы, который забыл отнести рыбу куда надо, моя попытка поднять сумку – всего лишь неверная оценка собственных возможностей. Аттила крупнее и тягает железо. Наверно, он может поднять её одной рукой.

Рене сдвигает брови.

– Аттила схлопочет, если этих штук не будет в школе к началу уроков.

– Может, поделим их?

– Давай, вот только… В другом конце прихожей стоит ещё одна сумка. Дай-ка я проверю. Боже мой. Да, эта тоже набита рыбой – Рене тащит хоккейную сумку из другого конца комнаты.

– Да не может быть. – Я качаю головой. – Хорошо, погоди. Может, у вас есть тележка?

– Нет. – Рене щёлкает пальцами. – Но у Рювена – есть!

– Точно, железная такая. Мы развозили в ней почту.

– Он точно одолжит её.

– Отлично!

Пинг лает от возбуждения.

Мы волочим сумки к двери в обход Пинга и Понга. Потом Рене бежит к Рювену. Я держу собак. Она звонит в дверь.

Никто не открывает. Но тележка стоит у самого дома. Просто стоит и ждёт. Пока Рене звонит во второй раз, Пинг лает, а Понг поднимает длинное ухо.

– Мы опоздаем, – кричу я.

Она кивает, с надеждой оглядывается по сторонам, а затем хватает тележку.

– Мы вернём её до того, как они заметят пропажу. Он не будет возражать. – Рене бежит обратно вместе с тележкой.

– У него есть камера наблюдения? – спрашиваю я.

– Не думаю. А что?

– Да просто у мистера Руперта есть камера. А ещё у него пропал почтовый ящик. – Я представляю мистера Руперта в камуфляже. В моих мыслях у него в руках винтовка, и он кого-то преследует. Я поворачиваюсь лицом к Рене. – Ты же не думаешь, что его украл Аттила?

– Это не его почерк. Если бы на городской стене вдруг возникло граффити взрыва почтового ящика, я бы заподозрила брата.

– Мистер Руперт наверняка отказался бы от такого граффити на стене своего дома.

– Ты определённо прав.

Рене поднимает сумку за один конец, я – за другой. Мы закидываем её в тележку. Сумка занимает её целиком. Затем я ставлю на неё вторую сумку. У этой тележки низкие борта, в отличие от её пластиковых сестёр с удобными сиденьями, в которых возят малышей. Но у нас совсем нет времени на два захода.

Мы неспешно трогаемся. Спортивная сумка медленно сползает вниз после каждой кочки или ямки. Я держу Понга на поводке, поэтому тащить за собой переполненную тележку ещё неудобнее.

– Давай я сменю тебя на тележке, – предлагает Рене. Я передаю ей ручку. Но ей ещё сложнее, потому что Пинг бросается под колёса.

– Отдай-ка обратно. – У меня появилась гениальная идея. Я привязываю поводок Понга к ручке тележки, продолжая при этом придерживать петлю. Теперь телегу тянет Понг, а не я. Пинг продолжает покусывать колёса. Управляться и с ним, и с телегой ещё сложнее. Но до школы остаётся всего квартал. Время есть.

Понг тянет телегу за угол, по дороге, которой мы прошли сегодня, то есть через дом миссис Уиттингем. Я рассказываю Рене об удивительной инсталляции к Хэллоуину:

– Обрати внимание на куклу на качели. Она выглядит настолько правдоподобно, что… – В этот момент у меня отвисает челюсть.

Теперь жёлтые качели пусты. Их раскачивает ветер.

– Наверное, миссис Уиттингем занесла куклу в дом, – говорит Рене. – Может, она напугала самых младших детей.

– Но её минивэна не видно. – В окнах тоже ничего не видно, шторы плотно закрыты. – Ворон с надгробиями тоже пропал.

– Рановато для Хэллоуина, – говорит Рене.

– Надеюсь, мистер Руперт не обвинит меня в пропаже, – но я-то знаю, что обвинит. Он видел куклу у меня в руках. Он никогда не забудет про это, как и про то, что Понг наложил кучу под его цветы.

– Почему он подумает на тебя?

– Потому что… – Мне не очень-то хочется раскрывать ей все детали. В это мгновение Пинг начинает лаять и низко рычать, как большая собака. Удивительно, на что способна эта маленькая козявка.

К нам подходит женщина в оранжевом жилете, надетом поверх большого синего пальто. На ней солнцезащитные очки и кепка как у полицейского. Она бледна, как вампир, а её прямые и гладкие волосы напоминают крылья ворона. У неё в руке стоп-сигнал. Наш новый регулировщик – мадам X. Дети прозвали её так, потому что на спинке оранжевого жилета нашит «Х» из светоотражающего жёлтого материала.

Наверное, стоп-сигнал раздражает Пинга. Он не любит автобусы, скейтборды, людей в толстовках или с пакетами и зонтами в руках, а теперь, видимо, ещё и женщин в больших пальто и со стоп-сигналами.

Она подходит всё ближе и ближе. На ней солнцезащитные очки, поэтому я не понимаю, заметила ли она нас.

Пинг заводит Понга своим лаем, и тот резко дёргает тележку вперёд. Верхняя сумка заваливается набок. Мне не хватает буквально секунды, чтобы поймать её. Сумка падает. Деревянные поделки рассыпаются в разные стороны.

Мадам X поднимает знак «Стоп». Если она опустит его, то удар придётся на Пингу по голове. Он заливается лаем.

Рене протягивает руки, чтобы отвести удар от собаки.

В эту секунду мадам Х опускается на колени и кладёт дорожный знак рядом с собой.

– Смелый, смелый, хороший малыш. – Она протягивает руку, на которой перчатка, и гладит ею Пинга.

Пинг лает ещё ниже.

– Можно, я его угощу? – спрашивает она у меня. Наверное, потому что на мне форма с отпечатком лапы – логотипом «Королевского выгула собак» на кармане футболки.

– Да, конечно.

– С самого детства у меня были джек-расселы. – Она даёт ему небольшую молочную косточку. – Эта со вкусом сыра, – говорит она Пингу, а затем протягивает большую кость Понгу. – А эта – с беконом.

Пинг заваливается на спину, и она чешет ему брюхо.

Тем временем я собираю рыбу обратно в сумку.

– Хороший мальчик, сбросил эту уродливую рыбу, из-за которой я не вижу детей с площадки.

Четвёртую ошибку за сегодня совершает мадам Х. Она путает деревянные заготовки с уже раскрашенными рыбками, которыми украшен школьный забор зоны для малышей. Да, я считаю, что нужно считать и те ошибки, которые делают взрослые. Они же не упускают возможности указать на ошибки детей.

Я открываю рот, чтобы объяснить, что это всего лишь заготовки, а не разрисованные рыбки, как на школьном заборе. Из рюкзака Рене раздаётся пара нот симфонии номер пять.

Она достаёт телефон из бокового кармана и проверяет входящие.

– Это Аттила, – читает она. – Он в панике. Вышел на пять минут, чтобы одолжить машину для доставки рыбы. Вернулся домой, а рыб нет, – хмурится Рене.

Ну, отлично, промах мадам Х можно вычёркивать – наша ошибка гораздо крупнее. Пусть это будет третья ошибка за сегодня. Мы очень хотели помочь угрюмому Аттиле, который, как мы думали, забыл про общественную работу. Мы его недооценили. Аттила просто нашёл более простой способ выполнения этой работы.

День первый. Ошибка четвёртая

Мадам Х идёт дальше в сторону парка, в то время как мы с Рене и собаками неуклюже катимся в другую сторону – к парковке школы Брюса Т. Линдли, чтобы пересечься на ней с Аттилой.

Он добрался раньше нас. Высокий, с чёрным заострённым ирокезом и тяжёлыми, как у гориллы, руками, Аттила даже не здоровается, лишь бурчит:

– Отдай. – Он выхватывает у меня ручку тележки и тащится с ней к школьной двери.

– Мы должны вернуть тележку Рювену, – воодушевлённо говорит Рене, пока мы плетёмся за Аттилой. Она в три раза мельче его и в три раза более жизнерадостная.

– Ждите здесь! Им, – Аттила тычет пальцем в собак, – вход воспрещён.

Он тянет тележку к ступенькам. Верхняя сумка снова сползает и падает. Аттила клянёт всё на свете, собирает выпавшую рыбу и бубнит под нос что-то похожее на:

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Мы бросаемся ему на помощь. Даже не знаю зачем.

– Дурацкая рыба, – бурчит он, как только мы заканчиваем.

Потом он уходит в школу и пропадает. Нам кажется, что его нет целую вечность.

– Надеюсь, они не заметят отпечатки зубов на акуле, – говорит Рене.

– Тот, кому она достанется, заметит, – отзываюсь я. – Может, ему даже понравится.

Наконец Аттила выходит из школы и возвращает нам пустую тележку Рювена. Он снова бурчит под нос что-то совсем не похожее на «спасибо», а затем отчаливает на старом жёлтом «Сатурне», над починкой которого он работает с друзьями.

Я не сдерживаюсь и качаю головой.

– Ну, был рад помочь.

Рене хмурится.

– Аттила очень занят в эти дни.

– Да не может быть! Неужели устал рубиться в видеоигры? – Я никогда не смогу понять, почему Рене выгораживает Аттилу. Он не очень-то добр к ней.

– Нет, на носу крайний срок подачи заявки в колледж Могавк. Если он не поступит, папа отправит его в военное училище. Ему ещё портфолио собирать.

– Ну да. – Мы трогаемся обратно к дому Рювена. – Знаешь, он очень талантливый. Жаль, что все его картины нарисованы на стенах красками из баллончиков.

– Ну и что, он же совсем как Бэнкси. – Чуть раньше Рене рассказала мне про Бэнкси. Этот британский художник знаменит своими граффити. И да, он очень крут. Его работы выглядят довольно агрессивно. Как и работы Аттилы.

– Спорим, Бэнкси никогда не учился в колледже.

– В общем, Аттиле нелегко, ты же это понимаешь. Вырезка рыбы по дереву для «Потока мечты» тоже отняла у него кучу времени.

В общем, я понимаю, почему у Рене в семье разлад. Рене говорит, что родители часто ссорятся из-за Аттилы. Отец хочет отправить его подальше, а мама считает его одарённым и непонятым.

А я думаю, он одарённый и ворчливый.

Мы подходим к дому Рювена. Я проверяю, нет ли камер видеонаблюдения. Ни одной. Хорошо. Мы ставим тележку на место, а затем выбегаем на мощёную дорожку. Собаки вырываются вперёд, ведь им так нравятся пробежки.

Мощёная дорожка тянется по трём улицам и ведёт к Брант Хиллз – нашей школе.

Мадам Х поднимает знак «Стоп». Она переводит через дорогу даму с маленькими детьми. И тут я понимаю, что что-то не так.

Мама заводит детей в сад и смотрит, как за оградой они садятся на трехколёсные велосипеды.

– Рене, – говорю я, – я вижу детсадовцев.

– О боже, ты прав. Рыбы-то нет!

– Я так рада, что вы её сняли, – говорит мадам Х, переводя нас через дорогу. Она показывает на детский сад рукой. – Только посмотрите на этих милых деток! – Она улыбается, в то время как какой-то мальчик замахивается маленькой клюшкой на девочку, которая катается на велосипеде.

– Но рыба была такой яркой, с ней было веселее, – говорит Рене.

– Вы-чур-рыб-но, – говорит мадам Х. Она резко дует в свисток. – Мальчик, прекрати! Нельзя бить людей хоккейными клюшками.

Мальчик не слушает мадам Х. Но её слышит воспитатель, который и разводит детей по разным углам.

Сейчас у нас с Рене нет времени выяснять, куда пропала рыба. Надо отвести Пинга и Понга домой. Ещё я хочу переодеться перед школой, не идти же мне на учёбу в форме «Королевского выгула собак».

Контейнеров с мусором для переработки стало больше, к ним приставили матрас и диван. Мы идём к дому Беннетов ещё медленнее, потому что собаки обнюхивают всё подряд.

Я останавливаюсь у одной кучи с игрушечной кухней из пластика: с плитой, холодильником и шкафчиками.

– Ой, у меня был такой набор! – От нечего делать я нажимаю на кнопки на плите, они загораются красным. – Нет! – Я отпихиваю Понга, как только он задирает длинную заднюю лапу.

Мы идём дальше. Мимо снова трусит старик-бегун. Собаки заливаются лаем, а Рене здоровается:

– Доброе утро.

Он слегка касается кепки. Мы стоим на месте, чтобы у него было время отбежать подальше.

– Я не понимаю, – говорит Рене. – Зачем он надевает куртку с этими шортами для бега?

– Может, в ней спрятан кардиостимулятор? – предполагаю я.

– Он не настолько стар – просто сгорбился от сидячей работы.

– Откуда ты знаешь? – Сам не знаю, зачем я задаю этот вопрос. Рене всегда всё знает.

– Мама наняла его, чтобы он помог Аттиле с портфолио. Раньше мистер Ковальски преподавал на факультете изящных искусств в Могавке. – Мы идём дальше к новой куче мусора. Рене останавливается. – Ой, посмотри, кто-то выбросил картину!

У мусорного бака стоит картина в рамке. На ней изображён мальчик с кроликом на ферме в снегу.

– Так жаль, мне она нравится, – говорю я. Но у меня нет времени на картину, в школу бы не опоздать.

Мусоровоз тормозит прямо около нас. Собаки заливаются лаем, словно безумные. Водитель закидывает в кузов несколько газет и бутылок, а затем картон, перевязанный белой верёвкой.

Собаки продолжают лаять.

Предметы искусства, кухонные гарнитуры и матрасы пойдут в другую машину. Водитель запрыгивает обратно в кабину и опускает рычаг.

Как только грузовик начинает раскачиваться, как папуас в ритуальном танце, Пинг срывается на ещё более отчаянный лай. Всё выглядит так, будто водитель активировал пищеварительную систему машины, и теперь грузовику надо утрамбовать поглощённую еду.

Четвёртая ошибка в том, что мы отвлеклись на этот странный танец. Мы не должны спускать глаз с собак наших клиентов, чтобы всегда ограждать их от опасностей.

День первый. Ошибка пятая

Наконец грузовик снова трогается с места. Собаки резко стихают. Хорошо. До их дома – рукой подать. Они больше не машут хвостами, понимая, что развлечения закончились. У бунгало Беннетов я достаю ключи из кармана, открываю дверь и спускаю собак с поводка.

Они резко опускаются на пол в разных концах холла. Это совсем не похоже на Пинга.

– Он зажал что-то в пасти, – говорит Рене.

Пинг виновато опускает глаза. Я наклоняюсь чтобы разобраться, в чём дело.

– Где он это взял? – Я осторожно вынимаю разрисованного окуня из его пасти. У него зелёная чешуя и грустные выпученные глаза, нарисованные чёрной краской.

– И Понг туда же. – Рене отнимает у него рыбу-меч.

– Очень похоже на поделку для «Потока мечты» нашего Бруно. Видишь белое пятно около меча?

– А окуня разрисовал Тайсон. Они выбрали по крупной рыбе, а потом напортачили с раскраской. – Рене качает головой.

– Я не понял, где же они их нашли? А ты видела?

– Не-а.

– Жаль. Может, это тот самый вор, который украл поделки из «Потока мечты». – Мы призадумались, а затем начали рассуждать вслух. – Наверное, они стащили рыбу из какой-то кучи мусора, – говорю я.

– Думаешь? Кто же бросит украденное перед своим же домом? – спрашивает Рене. – Как-то глупо. Всё равно что напроситься на разоблачение.

– И то правда. К тому же если их украли, то зачем потом выбросили?

– Ну, мадам Х хотела, чтобы их сняли с забора, – настаивает Рене. – Да и никто не расстроился, что они пропали. – Мы посмотрели друг на друга.

Я не должен зацикливаться. Мама говорит, что зацикливаться – плохо. Мне надо двигаться дальше. Собаки окружают меня и смотрят в оба глаза. Они хотят, чтобы им вернули их игрушки. Я не знаю, что делать с размалёванной рыбой. Но я точно не хочу, чтобы они насажали себе заноз в языки.

– Ну, хорошо, – наконец говорю я и запихиваю рыбу в большой карман штанов.

– Наполни миски водой до краёв, – говорю я Рене. Так я оттягиваю время. Мне не хочется оставлять их. Рене поглаживает Понга, а Пинг заваливается на спину, чтобы ему почесали брюшко.

– Ребята, нам пора, – говорю я, погладив Понга напоследок. Затем мы с Рене быстро уходим. Это как сорвать пластырь.

Закрывая дверь, я слышу, как разочарованно тявкает Пинг.

Рене пожимает плечами. Это самая тяжёлая часть работы выгульщика. Она хуже, чем подбирать какашки.

Потом мы идём ко мне, чтобы я мог сменить футболку с логотипом «Королевского выгула собак». Я остаюсь в штанах-карго, которые тоже входят в форму, и забираю свой ланч из кухни. Это пластиковый контейнер с отделениями, в которых дольки яблок и морковные палочки разложены так, чтобы они не касались сэндвича с мягким сыром. Сегодня обходится без путаницы с пакетами. Никакой размороженной печени и стёкшей с неё крови. Печень была на прошлой неделе, когда папе пришлось упаковать мой сэндвич в обычный пакет, потому что рюкзак остался в школе. «Мы учимся на своих ошибках», – радуюсь я про себя. Я не забываю и про рюкзак. Дневник мне подписали. Мой учитель, миссис Уосли, очень трепетно относится к подписям. Даже если нам ничего не задали, мама или папа должны подписаться, что они об этом знают.

– Хочешь батончик с гранолой? – спрашиваю я Рене, прихватив парочку на дорожку.

– Давай.

Я подкидываю ей батончик. По дороге в школу мы дружно жуём овсяные батончики, покрытые шоколадом. Мы успеваем. Всё хорошо. На дворе самый обычный день. Мы найдём логичное объяснение тому, что рыба пропала. Я уверен. Почтовый ящик, украденные украшения к Хэллоуину – тоже не проблема. Если бы мама была рядом, а не на работе в Амстердаме, она сказала бы, что всё это – не моя головная боль.

Мы успели до второго звонка, поэтому нет нужды пробираться в школу на цыпочках. Утро, как обычно, начинается с исполнения гимна. Затем мы слушаем объявления. Наш директор, миссис Ватье, ни разу не упоминает о том, что с изгороди пропала рыба «Потока мечты». Можно подумать, что директор сделала бы объявление, если бы это было что-то обычное, как, например, уборка или перестановка. Но мои родители уверены в том, что я всегда копаю слишком глубоко. Поэтому я пытаюсь переключиться на что-то другое. Одна восьмиклассница начинает зачитывать воодушевляющее стихотворение, но быстро обрывает чтение. Позади неё кто-то переговаривается. Затем вмешивается миссис Ватье:

– Внимание на меня, пожалуйста. Оторвитесь от своих дел и послушайте. Мы взаперти. Повторяю: мы все взаперти. Вводится режим чрезвычайной ситуации.

– Почему? – хочу закричать я, но вместо этого я делаю глубокий вдох. А потом ещё один. Возможно, я делаю это слишком громко, особенно на фоне всеобщего молчания. А ещё возможно, что я побледнел, потому что я чувствую лёгкое головокружение.

Тайсон закатывает глаза и толкает меня.

– Успокойся ты, Зелёный Фонарь. Это всего лишь учения.

Но в следующую же секунду миссис Уосли закрывает дверь на замок. Она говорит высоким спокойным голосом:

– Седьмой класс, сосредоточьтесь. Сейчас мы будем делать то, что репетировали несколько недель назад. Вы же всё помните? Все должны собраться в безопасном углу.

Интересно, это всё из-за пропавшей рыбы? А вдруг след ведёт к разгуливающему по школе стрелку. О боже, мистер Руперт! Может, он просмотрел записи с камер и теперь ищет меня? Я делаю ещё один вдох. Я не стану паниковать, как во время пожарной тревоги на прошлой неделе. Хотя тогда оказалось, что в школу поступила угроза взрыва. Мы с одноклассниками собираемся в нашем безопасном углу.

На улице светит солнце. Я вижу, как на парковку въезжает полицейская машина. Просто полиция на учениях. Это ничего не значит. Я не собираюсь срываться с места и кричать, чтобы все спрятались. Я спокойно опускаюсь на колени рядом с Рене. Скорее всего, Тайсон прав. Это всего лишь учения.

Миссис Уосли приклеивает скотчем наш номер на дверное стекло.

За полицейской машиной паркуется ещё одна, а за ней ещё одна.

Во время учений такого не бывает. Пятая ошибка: думать, что Тайсон иногда бывает прав.

День шестой. Ошибка шестая

Я продолжаю тяжело дышать, чтобы сердце не колотилось так бешено. Но, когда миссис Уосли дёргает за верёвку жалюзи и они с грохотом падают вниз, я подпрыгиваю. Как и Рене. Мы врезаемся друг в друга.

Миссис Уосли подносит указательный палец к губам и машет, чтобы мы держались кучнее. Она стоит перед нами, скрестив руки на груди. Наша учительница ниже меня и при этом бесстрашна, как орлица. Рядом с ней я чувствую себя в безопасности.

Мы с Рене сидим на полу рядом. Сидеть тихо – та ещё задачка для неё. За очками видно, как её глаза лезут на лоб. Я чувствую запах карамели. Интересно, так пахнет её кожа? Может, дело в лосьоне или креме? Будет ли у меня приступ? Я читал про людей, у которых был припадок после вдыхания каких-то необычных ароматов. Хотя обычно это случалось после запаха горелых тостов. Остальные продолжают ёрзать на месте. Сегодня пол кажется твёрже, чем обычно. Поэтому я немного сдвигаюсь, но всё равно не могу найти удобного положения.

Миссис Уосли пересчитывает нас пальцем, проговаривая цифры вслух. Закончив, она улыбается и кивает. Затем она берёт нашу книгу «Ночной садовник» и начинает читать шёпотом. Это страшная история о жутком дереве, которое растёт в поместье и подчиняет себе всех его обитателей. История ещё страшнее, потому что миссис Уосли читает её шёпотом. Страшнее в хорошем смысле. В конце концов это дерево для нас не опасно. Зато нам кажется, что человек, из-за которого нас заперли, не в нашем измерении.

Миссис Уосли никогда не нравилась мне так сильно, как сегодня. И это несмотря на то, что в начале года я случайно назвал её «мама».

Когда она доходит до конца второй главы, вдруг включается громкоговоритель, и миссис Ватье объявляет об окончании чрезвычайного положения. К этой минуте история захватила меня настолько, что мне совсем не хочется прерываться. Надо проверить, есть ли эта книга в библиотеке Брант Хиллз. Надо узнать, чем закончилось дело.

Миссис Ватье объявляет, что полиция обыскала всю школу и убедила её в том, что ни сотрудникам, ни ученикам ничего не грозит. Но она не говорит, что послужило причиной тревоги. Ещё она умалчивает о пропавшей рыбе.

Миссис Уосли просит меня и Рене поднять жалюзи. За окном по-прежнему погожий осенний денёк. Ничего не изменилось. Нет ни тел, ни пожарников, ни взрывотехников. Впрочем, рыбы на заборе тоже нет.

Миссис Уосли просит Тайсона снять бумагу с номером с двери.

Мы продолжаем заниматься математикой как ни в чём не бывало. Миссис Уосли рассказывает об округлении чисел до десяти для удобства умножения и деления. Она показывает нам задачку на доске:

– У Бронте Крик есть гнездо с рыбьей икрой, и в нём пятьсот сорок четыре икринки. Если из них вылупилось триста двадцать два головастика, то сколько головастиков не вылупилось?

Эта задачка наводит меня на мысль о пропавшей рыбе. Если в Брант Хиллз учится двести пятьдесят ребят, на заборе должно было быть столько же рыбок. Каждая была прикручена двумя металлическими скрепками. Чтобы снять все, понадобилось бы немало времени. Кто-то должен был это видеть.

– Стивен?

– Да, миссис Уосли.

– Сколько рыбок?

Я замешкался. Откуда она знает, что я думаю о пропавшей рыбе «Потока мечты»?

– Двести двадцать две! – отвечает Рене.

В такие моменты Джесси – куда лучший друг. Он никогда бы так не поступил. Даже если бы учитель спросил его после меня, он притворился бы, что не знает ответа. Возможно, ему даже притворяться б не пришлось. Рене не очень-то хороша в том, чтобы быть одновременно и умной, и при этом тихой.

– Рене, подними руку и дождись, когда тебе дадут слово, – сдвигает кустистые брови миссис Уосли. – Класс, она права?

Рене всегда права. Но я не буду отвечать на этот вопрос.

– Помните, мы считаем в уме, – журчит её голос. – Мы округляем до ближайшего круглого числа, например пятьсот сорок четыре до пятисот сорока. И отбрасываем двойку от трёхсот двадцати двух, чтобы было триста двадцать. Теперь мы отнимаем триста двадцать из пятисот сорока. Ответ – примерно триста двадцать.

– Но вычесть триста двадцать два из пятисот сорока четырёх довольно просто, – говорит Рене.

Она не может сдержаться. Рене не хочет спорить, так само выходит.

Миссис Уосли закрывает глаза на секунду. Затем снова открывает их.

– Но так мы не научимся округлять, да, Рене? Мы должны научиться округлять до десяти.

– Но кто же захочет округлять, когда можно подсчитать?

«Многие», – думаю я. Например, я. Мы же не мерки для костюма собираемся снимать, точность для нас не важна. Если каждому ученику нашей школы нужно раздать по деревянной рыбе, я бы точно пересчитал всех учеников. Или округлил бы. Надеюсь, что они округлили, и никому не придётся раскрашивать рыбу, которую пожевала собака.

– Прошу прощения. Отправьте, пожалуйста, Стивена Нобеля и Рене Кобай в мой кабинет. Стивен Нобель и Рене Кобай.

Я оглядываюсь в панике. Одноклассники не сводят с нас глаз. Всё это может значить только одно.

Нас будет допрашивать полиция. Они посадят нас в комнату со стеклом-зеркалом, через которое будут наблюдать за нами.

Рене хватает меня за руку и встаёт, утягивая меня за собой. Я встряхиваюсь. Она первой выходит из нашего класса и идёт в кабинет директора.

Я вижу его через окно. Это тот самый полицейский с собакой по кличке Трой.

Он открывает нам дверь. Рене тут же говорит:

– Я вас помню. Вы – тот самый полицейский, который взорвал научный проект Рювена!

Рене права на счёт полицейского, который ждал нас в кабинете директора. Это он прочёсывал школу после того, как поступила угроза взрыва. Я узнаю этого золотистого пса с чёрной мордой из тысячи. Он тоже узнаёт нас и виляет хвостом.

После того как Трой обнюхал рюкзак Рювена в компьютерном классе, робот отвёз его на рентген, который показал провода. В рюкзаке было радио ручной сборки для научного проекта. Робот отвёз рюкзак в песочницу и взорвал его там.

Зачем напоминать офицеру про его ошибку? Неужели Рене не могла сказать, что помнит его с происшествия на крыше или что-то подобное? Тогда-то мы и познакомились и с ним, и с Троем. Они обыскивали школу сверху донизу. Рене не очень-то располагает к себе полицейского.

– Я констебль Юргенсен. – Он показывает большим пальцем на женщину с косой, спрятанной под полицейской фуражкой. – А это констебль Уилсон. Вы – те самые дети с грейхаундом и джек-расселом? Рене и Стивен, верно?

Мы киваем.

– Сядьте. Мы хотим задать вам пару вопросов. – Констебль Юргенсен не очень-то дружелюбен. Даже Трой больше не виляет хвостом. Шестую ошибку за день совершает Рене. Ведь она напомнила констеблю о том, что испортило ему настроение.

День первый. Ошибка седьмая

– Спрашивайте. – Я слегка улыбаюсь, чтобы показать офицеру, что мы дружелюбны и готовы к сотрудничеству. Но не слишком широко, чтобы они не подумали, что мы смеёмся над ними. Мы с Рене берём по стулу. – Мы будем рады рассказать всё, что знаем.

– Хорошо, – говорит констебль Уилсон с улыбкой. – Замечательно.

Трой довольно пыхтит. Он словно улыбается нам.

– Вы не видели подозрительных лиц у школы, когда выгуливали собак сегодня утром? – спрашивает констебль Юргенсен, приподняв бровь.

– Ну, нет, мы пришли в школу немного позже, чем обычно, – говорит Рене.

– Да, верно, сначала мы сходили в школу Брюса Т. Линди, – добавляю я.

Трой виляет хвостом, будто одобряя наши ответы.

– То есть вы не видели, как в школу вошёл вооружённый человек? – продолжает констебль Юргенсен.

Я ахаю. «О нет, мистер Руперт!» – думаю я, качая головой.

– Нет, сэр, – отвечает Рене.

– А прошлой ночью? – спрашивает констебль Уилсон. Если они играют в хорошего и плохого копа, то она точно хороший. Я замечаю, что именно она держит в руках поводок Троя. – Или ранним утром?

Я качаю головой.

– Может быть, вы видели незнакомцев? Что-нибудь необычное? – гавкает констебль Юргенсен. Трой тоже гавкает.

Констебль Уилсон немного ослабляет поводок Троя.

– Ничего, – говорю я.

Мне начинает казаться, что нос констебля Юргенсена заостряется, глаза вытягиваются.

– Вы уверены? Вы живёте совсем близко, да?

– Я – да, – говорю я, тыча пальцем в Рене. – Она – нет.

Трой делает шаг вперёд и принюхивается к моей штанине.

От неловкости я начинаю ёрзать.

– Ты какой-то подозрительный, – жёстко бросает констебль Юргенсен. – Чувствуешь вину за то, что украл экспозицию «Потока мечты»?

– Нет! – пищу я, вскакивая. Я почти слышу, как в моих карманах клацает рыба.

Трой снова гавкает.

– Мы не крали рыбу, – говорит Рене. – Зачем она нам?

Констебль Уилсон слегка покашливает.

– Миссис Филипович, которая регулирует перекрёсток, говорит, что видела деревянную рыбу в вашей тележке.

Трой принюхивается к моей штанине, поднимаясь чуть выше.

– Та рыба не с забора детского сада при школе. Её сделал мой брат, Аттила.

– Аттила! – восклицает констебль Юргенсен. Затем он поворачивается к констеблю Уилсон и поясняет: – Тот самый несовершеннолетний, который разрисовал старшую школу.

– Да, но он выплатил свой долг обществу, – говорит Рене. – Он сделал кучу деревянных поделок для обеих школ, которые участвуют в «Потоке мечты».

Здесь встреваю я.

– Мадам Х, то есть миссис Филипович, видела, как мы везли их в школу Брюса Т. Линдли.

Костебль Уилсон прищуривается.

– Аттила не подходил к этой школе, верно?

– Нет! Он учится в Чемплейн Хай, а не в Брант Хиллз.

Рене расскажет им, что Аттила одолжил машину, которую они чинили на уроках труда, чтобы добраться до школы Брюса Т.? Учитель труда ему разрешил? Или использование «Сатурна» – тоже кража?

В кои-то веки Рене не теряет присутствия духа. Я думаю, она всё делает правильно.

– То есть вы не знаете, куда делась рыба? – спрашивает констебль Юргенсен.

Я должен рассказать полицейским, что в моём кармане лежит деревянная рыба. Но они точно подумают, что мы замешаны в краже. А мы ведь ничего не знаем. Я кладу руку на карман с рыбками. Кажется, окунь и рыба-меч ожили и пытаются выпрыгнуть из моего кармана.

Кажется, Трой что-то учуял. Он подпрыгивает на месте.

– Что у тебя в кармане? – спрашивает констебль Уилсон.

– Печёночные байтсы, – отвечаю я, доставая пакет на молнии из другого кармана. – Их готовит мой папа. Можно угостить Троя кусочком?

– Ни в коем случае, – говорит констебль Юргенсен.

Трой упирается лапами в мои ноги и виляет хвостом.

– Прости, малыш, – говорю я и чешу ему за ухом.

– Покажи, пожалуйста, что у тебя в другом кармане, – говорит констебль Уилсон.

Моё лицо пылает, щёки становятся красными, как томатный суп. И что теперь?

Я знаю, что должен был достать рыбу-меч и окуня, как только констебль Юргенсен упомянул «Поток мечты». Стоило сделать это ещё раньше. Как только я зашёл в кабинет, я должен был спросить, куда пропала рыба с ограды и показать те, что собаки подобрали на своём по пути.

Но нет. Я медленно и нехотя достаю окуня и рыбу-меч именно сейчас.

Рене быстро встревает.

– Они были в пасти Пинга и Понга, когда мы вернулись домой. Мы понятия не имеем, откуда эти рыбы. – Она говорит так быстро, что даже я верю в то, что их она их украла. Трой взвывает и падает на пол.

– Серьёзно? – говорит констебль Юргенсен. – Вы уверены, что они не подобрали их в комнате Аттилы?

– Что? – визжу я. – Мы даже не заходили домой к Рене. В смысле зашли, но только в коридор на пару минут.

– Так собаки подобрали их в коридоре? – спрашивает констебль Уилсон.

– Нет!

– Вы сказали, что не имеете ни малейшего понятия, где собаки подобрали рыбу. Теперь вы уверены в том, что это случилось не в доме Аттилы.

– Потому что дома у них в пасти были заготовки, которые мы отвезли в школу Брюса Т. Линдли, – поясняет Рене. – Собаки стащили заготовки из сумки, которая стояла в коридоре.

– Думаю, они подобрали разрисованные поделки у какого-нибудь мусорного бака в Данкастере, – говорю я. – Может, они вообще выпали из мусоровоза.

– Ты не в курсе, есть ли у твоего брата оружие? – спрашивает констебль Юргенсен.

– Нет. Конечно нет.

– То есть ты не в курсе?

– Нет. Я имела в виду, что у него точно нет оружия.

– Почему ты так уверена в этом?

– Я знаю своего брата. Он не жесток.

– Но он рисует танки.

– Так он выражает протест против войны.

Констебль Уилсон шепчет что-то констеблю Юргенсену на ухо. Тот кивает в ответ.

– Хорошо. На этом всё. Но скажи Аттиле, что нам надо увидеться с ним, чтобы задать пару вопросов.

– Может, вам лучше поговорить с мадам Х? – говорит Рене. Седьмая ошибка. Чем больше спорит Рене, тем более очевидным становится то, что Аттила причастен ко всему этому.

– Мы уже поговорили с ней, – отвечает констебль Уилсон.

– Мы с вами свяжемся, – говорит констебль Юргенсен, а затем машет рукой на прощание.

– Пока, детки, – добавляет констебль Уилсон, улыбаясь, будто она всё ещё на нашей стороне.

День первый. Ошибка восьмая

– Зачем ты сказала им допросить мадам Х? – спрашиваю я на выходе из кабинета. – Она любит и детей, и собак. Очень милая женщина.

– Потому что она сказала, что ненавидит эту рыбу. На ней огромное пальто, а ведь ещё даже не холодно.

– Думаешь, она прячет все двести пятьдесят рыбок у себя под пальто?

– Тише вы там, в коридоре! – кричит какой-то учитель из кабинета, а затем резко захлопывает дверь.

Рене закатывает глаза и пожимает плечами.

Я говорю шёпотом:

– Она поблагодарила нас за то, что мы их сняли. Стала бы она так говорить, если бы сама их украла?

– Да это она просто хотела сбить нас с толку. Она говорит, что рыбы ей мешали. Она не могла видеть… – Рене делает воздушные кавычки пальцами – «деточек».

– Но Аттила ненавидит их ещё сильнее. У него пар из ушей валит, если он приближается к этой рыбе.

– И ты туда же. Готов свалить любую вину на Аттилу.

Миссис Уосли высовывает голову из нашего кабинета и машет нам, чтобы мы вернулись.

– Стивен, Рене, хватит бездельничать в коридоре!

– Позже! – шипит Рене. Она готова взорваться от всего того, что ей хочется сказать на самом деле.

За булочкой с джемом и мягким сыром во время обеда её наконец прорывает:

– Стивен, ты не понимаешь. Если полиция снова придёт к нам домой, чтобы допросить Аттилу, снова начнутся ссоры. Папа будет орать. Мама – плакать.

Мне так жаль Рене. Я проглатываю кусочек своей булочки с джемом и мягким сыром.

– Может, написать ему сообщение? – говорю я. – Пусть сам сходит в полицию.

– Хм, – задумывается она на секунду. – Ты прав. Так родители ничего не узнают. – Она достаёт телефон, набирает длиннющее сообщение, а потом поднимает глаза на меня. – Знаешь, что мы должны сделать?

– Нет, что?

– Надо найти настоящего вора, чтобы отвести подозрение от Аттилы.

– Ты ничего не забыла?

– Чего?

– У того, кто украл рыбу, скорее всего, есть оружие.

На уроке после ланча мы проходим метафору и сравнение. Это так же весело, как играть с щенятами. (Кстати, это и есть сравнение.) Миссис Уосли пускает по рядам круглую коробку, в которую каждый бросает бумажку с двумя существительными. Я закидываю «собаки» и «рыба».

Как только всё готово, каждый достает по две бумажки. Мне достаётся «бомба» и «Майнкрафт». Миссис Уосли разрешила вытянуть мне ещё одну, потому что названия брендов не считаются. На этот раз мне достаётся «ошибка».

– А теперь напишите пару предложений либо с метафорой, либо со сравнением.

Рене достаётся «инопланетянин» и «брат». Она зачитывает следующее предложение:

– Мой брат превратился в инопланетянина. Я даже не знаю, с какой он планеты.

В этом я с ней согласен.

– Хорошо! – Миссис Уосли показывает на Тайсона.

– У меня «искусство» и «ружьё», – отвечает он. – Не могу ничего придумать.

– Класс, давайте поможем.

Рене выкрикивает:

– Искусство – это оружие массового поражения.

– Превосходно. Только подними руку в следующий раз. Стивен?

Меня коробит от моих же примеров.

– Ошибка – это бомба, которая взрывается, когда ты совсем этого не ждёшь.

– Очень хорошо, – говорит миссис Уосли.

Нет, совсем не хорошо, думаю я. Сегодня я уже пережил взрыв семи бомб.

Наконец пришло время собираться домой. Пока мы записываем последнее задание в дневник, миссис Уосли вручает каждому ученику по конверту с объяснением утреннего происшествия. Она говорит, что его нельзя открывать без родителей.

Мы с Рене уже знаем, что кто-то принёс оружие в школу. Она боится оставаться одна, поэтому ей так нравится проводить время со мной, пока её родных нет дома. Сегодня она особенно прилипчива.

К этому часу все баки и контейнеры для мусора опустели, вся мебель, включая игрушечную кухню, а также та крутая картина с мальчиком и кроликом исчезли.

Мы возвращаемся ко мне домой. Папа вяжет что-то голубое и крохотное, сидя на диване. На четырёх спицах, не меньше.

Рене как-то странно улыбается.

– Здравствуйте, мистер Нобель. Что вяжете?

– Привет, дети. Свитер. – Он поднимает вязание, чтобы мы получше его рассмотрели.

Рене смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

О нет. Она же не думает, что моя мама ждёт ребенка. Затем я немножко паникую. Мама беременна?

– Пап, он такой маленький.

Он кивает.

– Йорки вообще мелкие. Вяжу каждому по одному. Хозяйка хочет свитера всех цветов радуги.

Рене разевает рот:

– Вы хотите сказать, у неё семь собак?

– Нет, их пять. Горлышки свяжу из двух других цветов: индиго и оранжевого. Миссис Ирвин дала очень чёткое задание, – пожимает он плечами. – Она художник.

– Здорово-то как. Кажется, это так сложно. Откуда ты знаешь размер?

– Я снял мерки. К тому же это пробный образец, – отвечает папа.

Я снимаю рюкзак и достаю из него записку родителям.

– Пап, сегодня в школе кое-что произошло.

– Вам что-то угрожает?

– Нет, нет. Но нас сегодня запирали. Вот, прочти это.

Папа откладывает вязание в сторону и читает письмо. Пробегая глазами по письму, он сводит брови. Он задерживает взгляд на письме на некоторое время, а потом поднимает глаза на нас.

– Вы же знаете, что вы были в безопасности всё утро? Они нашли оружие в библиотеке и просто приняли меры предосторожности.

– Только оружие? Без владельца? – спрашивает Рене.

– Верно. Они заперли школу, потому что думали, что человек, оставивший оружие, всё ещё в школе. Они ошиблись. Этот человек успел уйти.

Я представляю себе прочёсывающего школу мистера Руперта в камуфляже и с ружьем в руках. Я знаю, что, как только он увидит меня на записи, когда я разносил газеты, он подумает, что это я украл его почтовый ящик.

– У соседей пропадают разные вещи, – наконец говорю я.

– Пропало украшение к Хэллоуину, почтовый ящик, а ещё рыбки «Потока мечты» со школьного забора, – добавляет Рене.

– И всё же, зачем кому-то прятать оружие в библиотеке? – спрашиваю я. – Думаешь, это своего рода предупреждение?

– Брось или уходи? – говорит папа.

Телефон звонит раньше, чем я успеваю обдумать его слова. Папа берёт трубку на кухне, но по его радостному голосу я понимаю, что звонит мама. Она в Лондоне, скорее всего, в аэропорту. Папа переходит на шёпот, поэтому я не слышу, что он говорит. Наконец он зовёт меня.

– Стивен, мама звонит.

Я кидаюсь к телефону.

– Привет, мам!

– Привет, Стивен. Я слышала, в школе снова все оживились?

– Да, нас даже полиция допросила. Они хотели узнать, не видели ли мы подозрительных лиц у школы.

– Вы что-то видели?

– Не знаю, мам. – В моей голове мелькает девушка с пирсингом в носу, мистер Руперт, регулировщик. – А как вообще выглядят подозрительные лица?

– Хороший вопрос, – говорит мама. – Знаешь, как-то раз охрана сказала, что нашла гранату в ручной клади одного пассажира.

– Серьёзно? – У меня сводит желудок от одной этой мысли. Я боюсь летать даже без оружия на борту.

– Да. Они задержали молодого человека. Оказалось, он снимает фильм, а граната – бутафорская. Рейс задержали на целый час.

– Думаешь, в школе снимают фильм? – спрашиваю я.

– Нет, я хочу сказать, что наверняка есть логическое объяснение, откуда появилось это оружие. Но я рада, что директор перестраховалась. Тогда я тоже радовалась, что охрана обыскала сумку пассажира с гранатой. – Я слышу, как она улыбается. Как будто она меня обняла, хотя её даже рядом нет.

Я зацепился за это ощущение на мгновение. Но затем во мне забурлила другая тревога. Я должен поделиться ею с мамой.

– Пропал почтовый ящик мистера Руперта… – Может, мама поможет мне почувствовать себя лучше, ведь он умеет пугать людей.

Но всё выливается в восьмую ошибку за сегодня.

– Мистер Руперт? О нет. Только не трогай его вещи. Никогда. С тех пора как умерла его жена, он сам не свой… Ты меня слышишь? Мне надо идти на посадку. Я люблю тебя.

– И я тебя люблю. Но, мам?

Короткие гудки.

– Пока, – говорю я в пустоту.

Мама звонит мне из поездок. Она остаётся на связи и часто помогает мне успокоиться. В общем, это мамина ошибка. Восьмая за день. Слова о том, что мистер Руперт сам не свой, с тех пор как почила его жена, не очень-то помогают мне успокоиться.

День первый. Ошибка девятая

Я возвращаюсь в холл. Рене держит в руках две спицы, а папа показывает, как делать петли.

– Как только ты освоишь технику, ты поймёшь, насколько это расслабляет. Вязание помогло мне бросить курить.

«Мистер Руперт теперь сам не свой, а каким он был раньше?» – мне очень нужно расслабиться.

– Пап, а для меня спицы найдутся? – спрашиваю я.

– Конечно. Можешь связать радужный шарф. Мне не понадобится каждый третий моток целиком. – Он вручает мне немного светло-голубой пряжи.

Я уже знаю, как набрать первый ряд. Но я слишком сильно затягиваю петли. Когда он начинает показывать, как связать второй ряд, у меня ничего не получается.

– Не натягивай нить так сильно. Учись у Рене.

Она улыбается и поднимает свои спицы выше, чтобы я мог хорошенько всё рассмотреть. Её руки ловко парят в воздухе. Она уже третий ряд вяжет.

Папа снова берётся за свитера для йорков.

– Пап, как думаешь, у мистера Руперта есть ружьё?

– Что? – стучит папа спицами. – Почему ты спрашиваешь? – снова стук. – Нет! – стук-стук.

– Ну, он же из военных. А ещё мама говорит, что после потери жены он сам не свой.

Стук учащается.

– Я не думаю, что он мог пойти в школу с оружием, потому что тоскует по жене. Если ты на это намекаешь.

– Нет, но он хочет поквитаться с тем, кто украл его почтовый ящик.

– Да, этот ящик был особенным. – Папа сбавляет скорость вязания. – Он был точной копией их дома.

– Мистер Руперт говорит, что просмотрит видеозаписи, чтобы найти вора.

– Ну, удачи ему в этом деле. Даже если он поймёт, кто это на видео, вора придётся ещё поискать.

– Или её, – встревает Рене.

– А что, если он знает этого человека? Или это подросток из нашей школы? – спрашиваю я.

– Уверен, он пойдёт прямиком к директору. Мистер Руперт не станет бегать за вором с оружием.

– Папа говорит, что мистер Руперт в резерве. Он как-то ходил на военные учения, – говорит Рене. – Их разбили на две команды и выдали настоящее оружие.

– Но то были учения. Они не делают из людей безумцев с оружием.

Лихорадочное клацанье спиц заставляет меня думать, что папа тоже волнуется.

Одно я знаю наверняка. Мистер Руперт ненавидит и детей, и собак.

Из рюкзака Рене снова раздаётся симфония Бетховена. Она проверяет входящие.

– Аттила пошёл в полицию. Будет поздно.

Папа поднимает голову, перестав щёлкать спицами.

– Аттила просто ответит на пару вопросов. Он сам вызвался, – говорю я папе, чтобы он не подумал, что брат Рене снова в беде.

– Это хорошо. Очень хорошо, что он сам вызвался. Полицию придумали, чтобы помогать нам. И если мы можем помочь раскрыть преступление, мы просто обязаны это сделать.

Я стараюсь не слишком углубляться в папины слова, сосредоточившись на вязании. Петли по-прежнему выходят слишком тугими. Я бросаю спицы.

– Может, выгуляем Пинга и Понга? Кто знает, когда Аттила вернётся домой?

Папа отрывается от свитера, который увеличивается у нас на глазах, и поднимает глаза.

– Рене, хочешь остаться на обед? У нас мясной рулет и жареный батат. Если Стивен захочет, то ещё и салат будет.

– Да, спасибо.

– Хорошо, – говорю я. – Тогда пошли за собаками к Беннетам.

Через пару кварталов мы переходим дорогу. Пинг уже прыгает вверх-вниз у панорамного окна. Понг высовывает голову вслед за ним, виляя длинным хвостом. Я достаю ключи из кармана и открываю дверь.

Нет ничего лучше этой радостной встречи. Пинг лает, мельтеша у нас под ногами. Понг двигается более размеренно и прижимается к моей ноге, чтобы его погладили.

Я трясу пакетом с угощением, чтобы они успокоились и сели, а мы могли накинуть на них ошейники.

Мы отправляемся на прогулку. Они знают, куда мы идём. Мы переходим дорогу. Собаки тянут нас вперёд и виляют хвостами, раскрыв пасти. От счастья у них сбивается дыхание. Мы заворачиваем за угол и идём по тротуару в парк Брант Хиллз.

Я не могу спокойно смотреть на пустые мусорные баки. Жаль, что я не успел прибрать к рукам ту игрушечную кухню или, на худой конец, картину с кроликом.

Кто вообще выбрасывает картины? Я осматриваю дом, у которого стоял бак с картиной. Что-то странное привлекает моё внимание: между изгородью и кустами копошится какое-то существо с вьющейся коричневой шерстью. Вернее, несколько маленьких промокших зверят. Они лезут друг другу на голову, пытаясь перелезть через забор.

Пинг заливается лаем. Понг натягивает поводок.

– Ух ты, щеночки! – кричит Рене.

Вдруг они теряют равновесие и падают в кучу. Они тявкают, рычат, шипят, пищат. Лезут друг на друга. Один из них скулит.

Из открытого окна доносится женский голос:

– Фу, стоять!

Они катаются по лужайке, продолжая тявкать и рычать.

– О нет, – говорю я. – Это же те самые йорки.

– Клиенты твоего отца?

– Я так думаю.

К изгороди подходит женщина и подбирает двух извивающихся собак:

– Голубушка, сейчас же прекрати. Рози, сидеть. Золотце, тихо!

Каждую назвали цветом радуги. Мило.

– Ну пойдём же, пойдём, – оттягиваю я Понга.

Рене берёт Пинга на руки.

Мы пересекаем улицу Данкастер. Рене ставит Пинга на землю. Собаки силой утягивают нас к школе, за которой раскинулся парк. Собаки бегут вровень, мы – за ними. Понг счастлив. Он дважды обегает вокруг Пинга и склоняет морду, как бы приглашая его поиграть. Пинг кланяется в ответ, и они начинают бегать друг за дружкой. Большой и маленький, тихий и шумный. Такие разные и всё же друзья.

Они переплетаются поводками. Рене выпускает поводок Пинга из рук, чтобы мы могли их распутать. Но мы делаем это недостаточно быстро. Пинг срывается и убегает, утягивая за собой Понга.

Рядом ни души. Ни скейтбордистов, ни белок, ни маленьких детей с мороженым. Кажется, опасности нет. Они бегут к забору, где Пинг задирает хвост, чтобы сделать свои дела.

– Эй, вы. – За забором стоит женщина с пепельно-белыми волосами и тычет в нас сигаретой. Это мама мистера Рона. Раньше мистер Рон был нашим регулировщиком. – Вы же всё уберёте?

– Да, мэм. У меня и пакет с собой есть. – Я хлопаю по карману на штанах, затем достаю пакет и убираю кучу.

– Кажется, я вас знаю. – На ней всё та же муу-муу[1], в которой мы видели её в прошлый раз. Только сегодня она ещё накинула на плечи красное пальто. – Смотрите-ка, собаки снова с вами, все живы и здоровы.

В прошлый раз она немного опоздала с предостережением по поводу семейства енотов. Понг и Пинг сорвались с поводков и бросились вдогонку за ними. Понг пропал на целые сутки. А Пинг привёл нас к старому дому Джесси, в котором похититель удерживал Понга.

– Как дела у мистера Рона? – спрашивает Рене. – Он скучает по нам?

– Нда, нда, нда. Он поймал рыбку покрупнее. – Мама мистера Рона заливается смехом, который больше похож на кашель мотора, который пытаются завести зимой.

Мы с Рене переглядываемся, нам начинает казаться, что она никогда не успокоится. Наконец она выдыхает. Кажется, от этих сигар один только вред.

– Кстати, раз уж речь зашла о рыбе, – говорит Рене. – Не было ли вчера у школы чего-нибудь странного? Кто-то украл всю рыбу «Потока мечты» с забора.

– Нет, всё было как обычно. За школой собрались подростки. Ну, вы знаете. Они просто торчали здесь с инструментами.

– Какими инструментами? – спрашивает Рене.

– Я не знаю. Молотки? Плоскогубцы? – отвечает миссис Рон, прикуривая. – Их было четверо.

– Они околачивались у забора детского сада? – спрашиваю я.

– Ну, так далеко я не вижу, – отвечает она.

– Они ушли с большой сумкой? В которой лежала рыба? – спрашивает Рене.

– Не знаю. По ночам я курю только раз, – поднимает она сигару.

– Не было ли среди них подростка с ирокезом? – спрашиваю я.

Рене буравит меня взглядом, будто лучом смерти. Знаю, знаю. Она не хочет, чтобы преступником оказался её брат. Она терпеть не может, когда другие думают про него что-то плохое. Интересно, это её ошибка или моя? Я должен встать на её сторону и притвориться, что Аттила кристально чист, ведь именно так она и думает. Но поступи я так с самого начала, мы бы не узнали кое-что очень важное.

– Точно сказать не могу. На них были чёрные шапки.

День первый. Ошибка десятая

Мы прощаемся и уходим. Я на всякий пожарный меняю тему разговора. Мы подходим к библиотеке и муниципальному центру Брант Хиллз, у которого я вспоминаю, что надо поискать «Ночного садовника».

– Рене, можешь подержать собак? Я заскочу за книгой, которую нам сейчас читают.

– Уууу. Эту страшную? Ура! Можно я почитаю после тебя?

– Может, отведём их на теннисный корт, где можно запереть ворота?

– Да ладно. Я справлюсь. К тому же, что я буду делать, если кто-нибудь захочет поиграть в теннис?

Люди с ракетками и мячами. Рене права. Я привязываю Понга к скамейке, а Рене берёт Пинга на руки и садится на неё. Я убегаю в библиотеку.

Коридор между библиотекой и спортивным залом служит игровым центром. Здесь играют в настольный хоккей, футбол и теннис. Пара карапузов дёргает ручки настольного футбола, а в хоккей играют девочка с мамой. Все они просто дурачатся.

У стола для пинг-понга обстановка более напряжённая: дуэль в самом разгаре. Два старика гоняют мяч туда-сюда. Сгорбившись над столом и натянув кепку до самых ушей, мистер Ковальски, тот самый старик-бегун, сегодня выглядит как-то иначе. Он кажется не таким древним, как обычно. Его осанка выправилась, а вот лицо сморщилось от напряжения ещё больше. Он бьёт по мячу, который тут же отлетает на другой конец стола.

Его соперник одним махом отправляет мяч обратно.

Удар – мяч на другом конце стола, ещё удар – мяч обратно. Мне нравится, как он стучит по столу.

Я хочу задержаться и посмотреть игру. Но не могу надолго оставить Рене с двумя собаками. Ведь я же профессиональный выгульщик. Я бегу в библиотеку и ищу по автору на О – Оксье Джонатан. Книга в отделе для школьников. Остался один экземпляр с деревом на обложке, на котором с лейкой в руках сидит странный человек в цилиндре. Я хватаю книгу и выписываю её.

По дороге к выходу я цепляю взглядом странное объявление, приколотое к доске. «Насладитесь искусством в Берлингтоне», – написано голубыми буквами. С буквами соседствуют достопримечательности Берлингтона: навесной мост, пирс, мэрия и сама галерея искусств. Можно принести с собой любое произведение искусства – картину, скульптуру, инсталляцию. Главное, чтобы на создание этого произведения автора вдохновил Берлингтон. Все экспонаты будут выставлены в галерее. Победитель получит стипендию и гипотетическую возможность устроить собственную выставку. Также можно получить приз зрительских симпатий – пятьсот долларов. Погодите-ка… Я достаю телефон, чтобы посмотреть на дату. Завтра последний срок для подачи заявки. Наверно, Аттила уже не успеет. Я делаю снимок объявления и на всякий случай отправляю его Рене.

Затем я снова бегу на улицу.

Пинг и Понг кого-то обступили. Кого-то, кто остановился, чтобы восхититься ими. Кого-то, кто носит легинсы с кувшинками и толстовку.

– Ой, какие миленькие, – говорит она, зажав под мышкой несколько больших книг в твёрдом переплёте. Эта девочка тоже побывала в библиотеке.

– Тот, что поменьше, очень любит целоваться, – предупреждаю я, как только она склоняется, чтобы погладить Пинга.

– Да? Я не возражаю.

Да, да, люди думают, что собаки, которые вылизывают им лицо, такие милые. Но Пинг-то любит засунуть язык прямо в рот, или ещё хуже – в нос.

– Пинг, сидеть!

Порой он так увлекается, что может и прикусить слегка.

– Пинг, НЕТ! – сегодня он слишком возбуждён. Я пытаюсь дотянуться до его спины, чтобы усадить, но промахиваюсь. Он умудряется подпрыгнуть до её лица.

– Ай! – Девочка руками закрывает нос, пока книги с грохотом летят на землю.

У меня кружится голова. Я не боюсь вида крови, но она просачивается сквозь пальцы из прокола в носу. Я зажмуриваюсь.

– Чья это кровь: твоя или собаки? – спрашивает Рене.

Я заставляю себя открыть глаза.

Рене опускается на колени.

– Мальчик мой, иди ко мне. – Она хватает Пинга за морду и осматривает пасть. – Ты не ранен? – по обыкновению, она черства со всеми, кроме Аттилы.

– Ты в порядке? – спрашиваю я у девушки в толстовке.

– Нет, собака разорвала мне нос, – раздражённо бросает она. Звучит так, будто ей и не больно вовсе.

– Ну, ты сама виновата, – выдаёт Рене. – Даже дети знают, что надо спросить разрешения, перед тем как гладить чужую собаку.

– Рене, прекрати. – Я не могу поверить, что она сказала это вслух и поворачиваюсь к девушке. – Прости нас. – Я лезу в карман. С того дня, когда Пинг сбил с ног скейтбордиста, я ношу с собой всё, что нужно для оказания первой помощи. У меня в кармане небольшой мешочек с антисептическими салфетками. Я вскрываю упаковку. – Давай я помогу. – Я начинаю утирать кровь с её носа салфеткой. – Может, лучше вытащить эту штуку?

– Нет, так дырка зарастёт.

– Пинг порезал язык! – докладывает Рене. Понг суетится у неё под ногами, явно желая помочь.

– Я не знаю, как наклеить пластырь на твой нос, если в нём останется эта блестящая штука, – хмурюсь я.

– Дай, я сама! – Девушка прижимает рану. – Ты с ума сошёл? Я не позволю незнакомцу трогать моё лицо.

И здесь я вспомнил, где видел её. Передо мной та самая девушка, которая забрала уродливую рыбу с той кучи мусора.

– Собака привита от бешенства? – спрашивает она.

– Конечно, – отвечаю я.

– А ты прививалась от столбняка? – спрашивает Рене.

Я толкаю Рене локтем и как бы говорю взглядом: «Будь повежливей».

Всё может закончиться очень плачевно. Если девушка напишет заявление в службу по контролю животных, Беннеты точно не скажут спасибо. Или ещё хуже – Пинга могут признать опасным для окружающих, а это значит, что нам запретят спускать его с поводка и выгуливать без намордника.

– Он очень ласковый, – говорю я. – Он это случайно.

– Он поранил язык о твой пирсинг, – бурчит Рене.

– Пожалуйста, возьми мою визитку, – говорю я. Папа хочет, чтобы я научился отвечать за свои поступки. – Я возмещу любые медицинские расходы. – Я протягиваю ей визитку «Королевского выгула собак».

– Возможно, понадобится новый гвоздик, – говорит она в нос. Кажется, кровь остановилась, но девушка продолжает прижимать салфетку к носу.

– Может, выберешь что-нибудь не такое острое? – говорит Рене. – И вообще, ветеринар может наложить швы на язык?

А доктор сможет зашить нос?

– Слушай, мне очень жаль, – продолжаю я. – Это же не настоящий бриллиант, правда? – Интересно, сколько может стоить новый гвоздик? Папа меня убьёт.

Она качает головой.

– Пёс в порядке?

Будто по команде, Пинг заваливается на спину и подставляет нам своё розовое пятнистое брюшко.

Если она снова наклонится и потреплет его – прощению быть.

Но она не наклоняется. Даже чтобы подобрать книги.

– Я свяжусь с вами, – машет визиткой она.

Я сгибаюсь, поднимаю книги про Винсента Ван Гога и художников Ренессанса и протягиваю талмуды ей. Она забирает их и уходит прочь.

Я сажусь на корточки, чтобы осмотреть Пинга. Понг хлещет меня хвостом по спине.

– На клыке есть кровь. Язык вроде цел.

– Цел, цел, – говорит Рене. – Я нарочно сказала, что он порезался. Чтобы заставить её пожалеть. Только вот непохоже, что она сожалеет.

– Серьёзно? – спрашиваю я, одновременно поглаживая и Пинга, и Понга. – Я отлучился на пять минут…

– Мы здесь ни при чём. Она сама полезла.

– И что? Прыгать на каждого встречного и рвать всем носы! – огрызаюсь я.

Рене закатывает глаза.

– Ты пришёл до того, как всё случилось. Что же ты его не остановил?

Она права. Всегда. Но это не отменяет того, что она всех раздражает.

– Неужели нельзя было быть повежливей? Всё-таки у Пинга на зубах её кровь!

– Да ладно, она вечно цепляет своим гвоздиком всё подряд. К тому же она отвратительно вела себя с Аттилой.

– Ты о чём?

– Её зовут Стар, и она встречалась с Аттилой до прошлого месяца.

– А-а-а-а! Я понял. Ты её недолюбливаешь.

– Из-за неё он всё время попадал в передряги. Танк на школьной стене – её идея. Она свалила за секунду до приезда копов.

– Если она пожалуется на Пинга – всё пропало. В таких случаях закон на стороне людей, а шансов у собак – ноль.

– Поэтому я и хотела, чтобы она думала, что он тоже поранился. Она должна знать, что всё это – её вина.

– Хорошо. Пошли уже. – Я не могу переубедить её. Что сделано, то сделано.

– Домой, – говорю я Понгу, после чего он послушно разворачивается.

Пинг ведёт себя как обычно. Он отказывается слушать, упрямится и стоит как вкопанный.

– Рене, да возьми ты уже его на руки. Он должен слушаться.

Она берёт Пинга на руки. Они бросают на меня почти что одинаковый взгляд. Его глаза блестят от злости так же, как её.

– Тебя долго не было, – ворчит Рене по дороге к Беннетам.

Я не обращаю внимания на её слова.

– Ты получила моё сообщение про конкурс?

– Нет. – Она ставит Пинга на землю, чтобы проверить телефон и просматривает моё сообщение. – Думаю, Аттила уже подал заявку. Так и быть, отправлю на всякий случай.

– Пожалуйста, – говорю я.

– Это тебе пожалуйста – за собак, – огрызается она в ответ. – Ты хоть книгу достал?

– Вот, – говорю я, показывая книгу.

Знаю, чтобы помириться, я должен дать ей почитать «Ночного садовника» первой. Но я этого не делаю.

Мы идём дальше. Молча. Собаки даже территорию не метят. Дома они просто расходятся по своим лежанкам. Понг завывает, как только мы направляемся к двери.

Рене снова получает сообщение. Наверное, её брат уже дома. Если она не останется у нас на ужин, у нас будет время остыть и отдохнуть друг от друга.

Это десятая ошибка за сегодня. Ну конечно же, я ошибся насчёт сообщения. Аттила всё ещё в полиции. Посоветовать ему сходить в участок – ещё большая ошибка.

Они его арестовали.

За кражу и хранение оружия.

День первый. Ошибка одиннадцатая

– Они нашли у Аттилы ружьё? Как же так вышло, если преступник оставил его в нашей школе?

– А я откуда знаю? – огрызается Рене. – Мистер Руперт написал на него заявление, потому что увидел его на записи с камеры. А ещё у мистера Руперта пропало оружие.

– Серьёзно? – звонко вырывается у меня, выдавая мою радость и облегчение. Мистер Руперт больше не будет охотиться за мной из-за пропавшего почтового ящика. Подозрение упало на Аттилу.

Рене хмурится.

– Серьёзно? – повторяю я более низким и обеспокоенным тоном.

Мы идём дальше.

– Да, на записи видно, как он убегает, прихватив с собой почтовый ящик.

– Боже, да ему повезло, что его повязали полицейские, а не мистер Руперт. Всё могло быть гораздо хуже.

Рене свешивает голову.

– Что с оружием? – спрашиваю я. – Это посерьёзней.

– Я не знаю, – почти вопит Рене.

Ой, не надо было ей напоминать.

– Дома опять будут орать.

– А давай спросим у папы, можно ли тебе остаться на ночь у нас?

От этих слов Рене немного приободряется.

По возвращении домой я с порога берусь за приготовление салата, чтобы задобрить папу. Я даже оливки порезал. Он их очень любит. Рене режет лук и плачет. Я не уверен, что из-за лука.

Папа переворачивает вилкой каждый кусочек сладкого картофеля и снова отправляет противень в духовку.

– Можно Рене останется у нас на ночь? У её родителей забот полон рот.

– Посреди недели? – спрашивает папа.

– Мы и домашку сделаем вместе.

Папа знает, что Рене очень умна, и смотрит на нас, не сводя глаз. По его лицу видно, что он не хочет сдаваться.

– Моего брата отправят в тюрьму, – стонет она. Её стенания и слёзы, скорее всего вызванные луком, не оставляют папе шансов.

– Хорошо. Позвони маме, – говорит он. – Стивен, принеси постельное белье для гостьи. И поищи штаны и футболку для неё.

Пока Рене звонит маме, я роюсь в пакете с вещами, которые мы хотим передать на благотворительность. Потом мы с Рене идём в гостевую спальню, где мы видим её.

Ту самую картину, которая стояла у мусорного бака, с мальчиком с кроликом и снегом. Будто по волшебству, она висит над кроватью.

– Вот это да! Похоже, твой папа подобрал её!

Я наклоняю голову, всматриваюсь в пыльно-голубое небо и идеально белый снег и делаю глубокий вдох. Умиротворение. Я выдыхаю, а затем перевожу взгляд на угольно-серого кролика и мальчика, который смотрит на происходящее вокруг него так же, как я на картину. Интересно, он тоже испытывает умиротворение? Моё внимание привлекает подпись в правом нижнем углу. Видно плохо, но, кажется, это размашистая «К» и «О», а ещё что-то похожее на «У».

Рене склоняется над кроватью и всматривается в этот угол.

– Ковальски. У. Ковальски, – читает она вслух.

Я поворачиваю голову в другую сторону.

– Думаешь, это наш старик-бегун?

Она выпрямляется и щипает меня за руку.

– Перестань называть его так. Конечно, это он. Его зовут Уильям.

– Прости… Просто я вижу, как он бегает, и он выглядит… Старым.

– А ещё он репетитор Аттилы. Ему нет и шестидесяти пяти. У него остеопороз.

– Серьёзно? – Конечно, она знает, почему он бегает сгорбившись. Я даже не знаю, что такое остеопороз. – Он классно играет в пинг-понг.

– Он очень увлекается всем, за что берётся. По крайней мере, так говорит Аттила, – её лицо становится грустным, как только она упоминает имя брата.

К счастью, в эту самую секунду папа кричит откуда-то сверху:

– Кажется, постель застелена тем же бельём, на котором ты спала в прошлый раз, – раздаются шаги. Затем в дверном проёме появляется папина голова. – Его можно не менять. Ой, и как вам картина?

– Класс, – отвечаю я. – Утром мы видели её у мусорного бака. Но у нас не было времени, чтобы прихватить её.

– Её выбросила моя клиентка. Та, у которой йорки.

Рене качает головой.

– Картину на помойку? Как-то это неправильно.

Папа кивает.

– Она делала косметический ремонт в комнате для персонала. Говорит, что картина не вписывается в новый интерьер.

– Она могла повесить картину в другом месте, например в холле или… – засомневался я.

– Подарить её кому-нибудь, – заканчивает Рене предложение за меня.

– Да, согласен. – Папа пожимает плечами. – Мне показалось, она злилась именно из-за картины. Может, у нее были тёрки с художником?

– Ну, – я не могу сдержать улыбки, – зато картину подобрал ты.

– Она делает комнату ещё уютнее, – улыбается Рене.

– В общем, книжную полку я не нашёл. Зато эта картина нашла дом, – говорит папа, скрестив руки на груди.

Мы снова переводим взгляд на картину.

Как только папины часы подают сигнал, папа наконец делает шаг назад.

– Обед готов.

– Отлично, – отвечаю я. – Я так проголодался.

Мы спускаемся вниз на кухню.

Для меня папин мясной рулет – то же самое, что печёночные байтсы для собак. Устоять просто невозможно. Я готов сесть, встать, помахать лапой – словом, сделать всё, что угодно, чтобы заполучить его. Возможно, он использует одни и те же ингредиенты. Гарнир из сладкого картофеля, запечённого до золотистой корочки, тоже выглядит идеально.

– Папа, ты превзошёл себя!

– Ммм, а у тебя вышел отличный салат, – Рене закрывает глаза от удовольствия, накалывая салат на вилку. Уж если Рене хвалит, то делает это от чистого сердца.

– Спасибо. Всё дело в сыре из козьего молока. Очень хорошо сочетается с оливками. Сыроваренье так умиротворяет.

После ужина мы с Рене берёмся за математику.

– Мне никак не даётся округление. В чём смысл, если в телефоне стоит калькулятор?

– Рене, так можно потренировать мозг. А ещё, по словам миссис Уосли, это ещё один способ проверить, не ошибся ли ты в наборе цифр на калькуляторе.

– Наверно. Можно уже поиграть в Dancing Resolution?

– Dancing Resolution? – повторяю я, оттягивая время. Я хочу поиграть на приставке в боулинг. Наверное, я хорош только в нём. Раньше моим лучшим другом был Джесси, мы часто играли в Wii-боулинг вместе.

Рене делает огромные глаза и неистово кивает.

Я совсем не чувствую ритма, танцевальные движения даются мне с большим трудом. Во время танцев я чувствую себя полным идиотом. А вот когда я сбиваю все кегли разом, в голове звучат фанфары: я – победитель.

Но сегодня Рене надо на время забыть о своём горе-братце. Поэтому я превращаюсь в хип-хоп-танцора с волосами торчком, в футболке, которая подчёркивает все кубики на прессе, и в кроссовках.

Рене перевоплощается в Чудо-Женщину – женщину-брюнетку, с собранными в хвост волосами, в высоких белых сапогах и ярко-красном коротком платье.

На час мы становимся самыми крутыми ребятами в школе. Хотя правильнее будет сказать самыми придурковатыми ребятами. Рене уходит в отрыв на пару сотен очков. К тому времени, когда папа напоминает нам о том, что рабочая неделя в самом разгаре и что нам надо выспаться перед школой, она выглядит абсолютно счастливой. Я уступаю ей очередь в ванную. Я не думаю о пропавших почтовых ящиках, рыбе, куклах, оружии и особенно о том, что за всем этим может стоять Аттила. Уставший и измотанный, я ложусь в кровать, закрываю глаза и расслабляюсь.

Когда Рене трясёт меня за плечо, мне кажется, что я проспал всего пару минут.

Не может быть, чтобы настало утро.

– Который час? – мямлю я.

– Почти полночь, – шепчет она.

– Возвращайся в кровать. Расскажешь утром всё, что захочешь.

Последняя ошибка за сегодня, она же бонусная, одиннадцатая – пытаться объяснить Рене, что надо подождать.

– Нет, нет! – тянет она меня за руку. – Ты должен это увидеть!

День второй

День второй. Ошибка первая

Рене тащит меня к окну.

– Посмотри! – Она тычет пальцем в окно, щёлкая меня по носу.

– Что я должен здесь увидеть? – спрашиваю я, пытаясь разлепить веки.

– Видишь ребят с тележкой? – Она хватает меня за подбородок и поворачивает мою голову.

Как только я смотрю куда надо, я вижу нескольких подростков в чёрном с головы до пят. Один из них нависает над тележкой. Свет фонарей как-то странно отражается от них.

– Боже мой. Ворчун у них!

– Статуя, которая лежит в тележке? – спрашивает Рене.

– Да! Сними же это скорее.

Рене хватает телефон и наводит камеру на окно.

– Это Ворчун Лебелов, наших ближайших соседей, – объясняю я, пока она снимает. Миссис Лебел купила его, когда мистер Лебел начал жаловаться на то, что чистить бассейн приходится слишком часто.

Рене проверяет снимки.

– Качество не очень. Вспышка отражается в окне, – морщится она.

– Тогда вызывай полицию!

– Нет. Они удерут до приезда полиции. Давай проследим за ними!

Если бы мы смотрели на себя в телевизоре, то кричали бы актёрам:

– Не делайте этого! Вас убьют!

Но так как я не успел проснуться, эта мысль показалась мне вполне здравой. Мы даже не переодеваемся, так и остаёмся в пижамах. На это просто нет времени. Иначе не увидим, куда они пойдут.

– Тсс! – шепчу я, спускаясь вниз на цыпочках. Мы надеваем кроссовки у самой двери. Я открываю дверь шкафа. Раздаётся скрип, из-за которого мы застываем на месте. «Тысяча, две тысячи, три тысячи», – считаю я про себя. Папа не подаёт признаков жизни. Я кидаю Рене её куртку и накидываю свою поверх пижамы.

Я открываю дверь. Тишина. Мы срываемся и бежим со всех ног.

– Пошли через задний двор, иначе потеряем их из виду, – говорит Рене.

– Ты хочешь лезть через стену? – спрашиваю я.

– Это самый короткий путь. Если побежим через весь квартал, они успеют смотать удочки.

И снова, когда на часах пятнадцать минут первого, эта мысль кажется крайне разумной.

– Хорошо, – соглашаюсь я. Мы бежим через задний двор до самого забора.

В беге мы оба так себе. Впрочем, как и в лазаньи. Я пытаюсь подсадить Рене, подставив ладони вместо ступенек. Она добирается до самого верха. Но, перекинув ногу на другую сторону, она цепляется штаниной за забор.

Мои кроссовки застревают в прутьях забора. Я вытаскиваю ноги из обуви и ползу дальше наверх босой. Я отцепляю Рене, но теперь мои штаны цепляются за прут.

– Ой!

Прут продирает мои штаны по всей длине, в то время как я преодолеваю вторую часть пути в свободном полёте. Теперь пижамные штаны развеваются на мне, как флаг на флагштоке, при этом я стою босой на холодной земле. Я тщетно пытаюсь вытащить кроссовки из забора. Не-а. Не сегодня.

– Ой, да ладно, пошли уже! – говорит Рене. – Они же улизнут у нас из-под носа.

Ей-то легко говорить.

Местами трава кажется колючей, местами – склизкой. Я перепрыгиваю с места на место так быстро, как могу. Всё без толку. Они исчезли.

– Ох, – ворчит Рене. – Куда же они могли деться?

– Может, они скостили путь здесь? – съёжившись и дрожа, говорю я.

– Или…

– Или что?

– Может, они забежали в какой-нибудь дом на той стороне?

Мы стоим как вкопанные и не сводим взгляд с домов. Откуда-то издалека доносится лай.

– Йорки? – спрашиваю я.

– Серьёзно? Ты можешь отличить лай одной породы от лая другой?

– Нет, но они живут на той стороне. Миссис Ирвин – художница, – добавляю я, как будто это имеет значение.

– Так ты думаешь, эти воры живут с клиентами твоего отца?

– Не-а, – просто мысль закралась. На дворе ночь или очень раннее утро, как посмотреть. Мысли сбиваются в кучу, как тучи во время грозы. – Ты, случаем, не заметила, нет ли у кого из них пирсинга в носу?

– Если честно, нет.

Я качаю головой.

– То есть нельзя сказать, что Стар была одной из них?

– Нет. Зато мы точно знаем, что Аттила ни при чём. Он всё ещё в участке.

– Он не участвовал в похищении Ворчуна. Но это не значит, что он не крал почтовый ящик. Ведь на видеозаписи именно он.

– Да, но у этого есть объяснение.

– Да, и какое?

– Пока не знаю. Он ещё не рассказал.

– Ага.

– Конечно, полицейским он ничего не расскажет. Наверное, выгораживает кого-нибудь. – Рене внимательно смотрит на меня: осмелюсь ли я возразить?

Не уверен, есть ли смыл спорить.

– Пойдём уже, а? – Я закоченел. Мне ещё кроссовки из забора доставать.

– Погоди-ка. Я что-то вижу! – Она бежит на парковку и подбирает чёрную шапку. – Один из них обронил.

– Отлично, – говорю я и снова бегу к забору. – Думаешь, полиция сможет вычислить преступников по ДНК?

– Может, Трой сможет распознать запах?

Я закатываю глаза и иду дальше.

– Погоди! Мы же не полезем обратно? Ты поранился, – говорит Рене.

– А что, если нас увидят? – спрашиваю я, пока Рене тянет меня назад.

– В этот час? Да ну, брось ты. Кто будет разгуливать посреди ночи? Только если очередной преступник.

Я останавливаюсь и вырываюсь из её цепких рук.

– Твоя идея мне не нравится.

– Да перестань ты так трястись! Пойдём по Данкастер, а потом по Кавендиш.

«Ты слишком глубоко копаешь», – часто говорит мама. Я знаю, что она права. К тому же я переживаю за всё подряд, что по большому счёту то же самое. Может, мне вязать пару рядов перед сном? Папе это очень помогает.

К тому же на дворе ночь. Моя голова отказывается работать. Всё заканчивается тем, что я плетусь через парковку за Рене. Ног не чувствую: на них столько грязи, что стопы больше похожи на копыта. Зато быстрая ходьба помогает согреться.

Это точно первая ошибка за сегодня.

Как только мы ступаем на пешеходную дорожку, раздаётся знакомый голос:

– Эй, вы! Что вы тут делаете? – будто из пушки выстреливает мистер Руперт, припустив за нами через парковку.

Мы срываемся с места и бежим.

День второй. Ошибка вторая

Я уже говорил, что на физкультуре мы так себе? Дело не только в том, что мы медленно лазаем. Надо признаться, что и бегаем мы не слишком быстро. Догнать нас – дело нехитрое. Если обернусь, будет ещё хуже. Я замру на месте, если увижу, что он у нас на хвосте.

Поэтому я изо всех сил машу руками и ногами, оставляя грязные следы на пешеходной дорожке. Мои штаны лентами развеваются на ветру.

«Надо бежать, надо бежать, надо бежать», – говорю я себе, хотя больше всего мне хочется свернуться клубочком.

Рене, будучи крошечной, уходит в отрыв. Я могу немного задержать мистера Руперта, чтобы она могла спастись.

– Стивен, беги! Не расслабляйся!

– Хорошо, хорошо. Быстрее, быстрее, – говорю я себе. Страх помогает бежать быстрее.

Когда мы наконец добегаем до угла, у меня стучит в висках. Грудь болит, ноги отваливаются.

– Беги, – машу я Рене. – Спасайся!

– Да не будь ты такой королевой драмы. – Она хватает меня под руку и тащит дальше. Мы сворачиваем на Кавендиш.

Наконец я осознаю, что за нами никого нет.

– Эй, он отстал, – говорю я Рене и притормаживаю.

– Хорошо, отлично! – Она останавливается и наклоняется вперёд, чтобы перевести дыхание.

– Как думаешь, что он там делал? – спрашиваю я.

У неё такая забавная улыбка вверх тормашками.

– Я слышала, он встречается с миссис Кляйн.

– Забавно. Можешь себе представить?

Она выпрямляется и пожимает плечами.

– Может, стоить задаться вопросом, почему он не побежал за нами до конца?

– Он бежит за детьми в пижаме, – говорю я. – Проезжающие мимо люди могут не так всё понять.

– Хорошо. Пошли домой.

– Дай только дух переведу, – наконец в висках перестало стучать. Дальше мы идём не так быстро. Дорога домой занимает кучу времени. Возле дома мы первым делом бежим к забору за кроссовками.

– Будь у нас кусачки, мы бы их вырезали, – говорит Рене.

Наконец, свернув носок, я вытаскиваю одну кроссовку. Рене достаёт вторую таким же образом. Мы незаметно пробираемся в дом, поднимаемся на цыпочках по лестнице, а вместо спокойной ночи просто машем друг другу на прощание, чтобы не разбудить папу. Если повезёт, никто не узнает о ночной вылазке, которая не привела ни к одной зацепке.

На следующее утро я не слышу будильника. Папа будит меня сам.

– Похоже, вы легли слишком поздно, – говорит он, пока я выползаю из кровати. Он долго и упорно стучит в дверь гостевой комнаты, чтобы разбудить Рене.

Мы быстро расправляемся с порцией гранолы с клубничным йогуртом и идём выгуливать Пинга и Понга. Собаки прыгают по нам, пока мы надеваем на них поводки. Вдруг у Рене в руке оказывается та самая вещь.

– Да ты шутишь! У нас ничего не получится.

– Бладхаунды же могут, – говорит Рене, наклоняясь вперёд. – Чем грейхаунды хуже, да, Понг? – Она поднимает вверх чёрную вязаную шапку, которую мы нашли на парковке.

Пинг выхватывает её зубами и трясёт так, будто хочет расправиться с ней.

Я закатываю глаза, пока Рене вытаскивает шапку у него из пасти. Как только мы выходим на улицу, она даёт понюхать шапку и Пингу, и Понгу.

– И ты думаешь, что, если мы спустим их с поводка, они сразу приведут нас к тому, кто потерял эту шапку? – говорю я.

– Просто дай им самим выбрать, куда идти, – говорит Рене. – Не натягивай поводок так сильно, – касается она моей руки.

Мне приходится одёргивать Понга, потому что он слишком разгоняется.

– Они просто заведут нас в парк, всё как обычно.

Рене тоже бежит, чтобы поспеть за Пингом. Но собаки не сворачивают к Брант Хиллз, а ведут нас через дорогу.

Перед нами пулей проносится белка, на мгновенье сбивая Пинга со следа. Он слишком сильно натягивает поводок – ещё немного и вывернет Рене плечо.

– Стоять! – отдаёт команду Рене и тянет его на себя. Она снова протягивает шапку Понгу. Затем мы проходим мимо дома миссис Уиттингем, за которым стоит ещё один. Он очень похож на дом Беннетов.

– Они думают, что пришли домой, – предполагаю я, как только они начинают тянуться к двери.

Рене качает головой.

– Не-а. Здесь живёт Стар. Дай им угощенья, они заслужили.

Я запускаю руку в карман. Пинг и Понг мгновенно садятся и поднимают уши в ожидании папиных байтсов.

– Давай позвоним в дверь? Посмотрим, что скажет Стар. – Рене тянется к белому звонку, расположенному сбоку от двери.

При свете дня и после нескольких часов сна я умнее и осторожнее.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Слишком поздно. Она нажимает на кнопку, мы слышим звонок, чьи-то шаги и радостное:

– Я открою!

Дверь открывается нараспашку. Бежать слишком поздно. Собаки начинают вилять хвостом. Перед нами она – девушка с гвоздиком в носу, Стар. Только сейчас у неё в носу золотое кольцо. На ней легинсы с розовыми розами. Поверить не могу, что она встречалась с Аттилой. Она выглядит куда умнее и красивее, чем он.

– А, это вы. – Она прикрывает лицо рукой, чтобы защитить его от нападок Пинга.

– Как твой нос? – спрашиваю я.

– Всё в порядке, спасибо, что спросил.

– Это не ты потеряла? – требует ответа Рене, тыча чёрной шапкой в лицо Стар.

– Я не знаю. У меня есть такая… – Она врёт. Зуб даю.

– Где вы её нашли? – спрашивает она.

– В Брант Хиллз, – отвечает Рене. – Прошлой ночью.

– Я не знаю. Может, и моя. Я купила её во «Всё за доллар», у них полно таких.

– Правда? Тогда я задам другой вопрос. Где ты была прошлой ночью?

– Я спала, – отвечает она.

– Нет, не спала. Ты перевозила украденных рыбок, которыми был украшен забор лужайки в Брант Хиллз. Мы тебя видели.

– Нет, не видели.

– Ах, не видели? То есть, если полиция отправит шапку на экспертизу, на ней не найдут твоей ДНК? – Она хватает Стар за плечо, а та отбрасывает её руку прочь.

Рене поднимает вверх указательный и большой пальцы, сведённые вместе, будто зажала между ними прядь волос.

– То есть не найдут такой же ДНК, как у этих волос?

– У тебя нет моих волос, – говорит Стар. – Да это и не важно. В полночь меня там не было.

Я ей верю.

Рене улыбается.

– Ещё увидим. Хорошего дня. – Она разворачивается в другую сторону вместе с Пингом и уходит. Мы с Понгом идём следом.

– Постойте. А как же моя шапка? – бросает Стар вслед.

«Моя шапка?» – думаю я. Она признаёт вину?

– Это наша улика, – отвечает Рене.

Стар громко хлопает дверью.

– Ты когда-нибудь слышала выражение «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе»? – спрашиваю я.

– Что ты хочешь сказать? – притормаживает Рене.

– Не останавливайся, – говорю я. – Не хочу, чтобы мистер Руперт застал нас. – Мы проходим ещё один квартал до дома Беннетов. – Это значит, что надо понимать, что на уме у твоих врагов. Даже если Стар стоит за кражей рыбы и Ворчуна, надо было вести себя повежливей.

– Ой, зуб даю, она наша воровка. Я хочу разоблачить её.

По мере приближения к дому Беннетов собаки сникают всё больше и больше. Мы замедляем шаг. Пинг и вовсе ведёт себя как упрямый осёл, отказываясь идти дальше. Рене берёт его на руки и целует в макушку.

– Пирожочки, простите нас. Мы увидимся с вами после школы.

Мы заводим их домой.

– Пока, Понг. – Я похлопываю его по спинке, а затем отхожу, чтобы наполнить миски водой.

Пинг корчит из себя примерного мальчика: он послушно усаживается на пол, замирает, выпрямив спину, а затем машет нам лапой и делает кувырок. Рене начинает чесать уму брюхо, а он машет передней лапой, чтобы она не останавливалась.

Снова звучит Бетховен. Рене берёт трубку.

– Привет, Рювен. Как дела? – Она сводит брови. – Нет, конечно. Вчера мы одолжили тележку, а затем вернули её в идеальном состоянии, – качает она головой. – Я не знаю, откуда на ней вмятина.

Я вывожу губами «Ворчун».

Она переводит звонок в режим ожидания.

– Обычно он вовсе не ворчун, – говорит она. – Просто расстроился из-за вмятины, – возвращается она к телефонному разговору. – Хорошо, пока.

– Я хотел сказать, что те подростки использовали его тележку, чтобы стащить Ворчуна, – говорю я.

Рене щёлкает пальцами.

– Мы должны заявить в полицию. С тележки можно снять отпечатки пальцев.

– Ты серьёзно думаешь, что они будут париться из-за садового гнома? Или деревянной рыбы?

– Они обязаны. Это искусство, и оно важно.

– Ты права. Мистер Руперт очень хочет вернуть свой почтовый ящик. – Мы запираем собак в доме Беннетов. – Но я не думаю, что полиция возьмётся за это дело. – Эта мысль и будет второй ошибкой за сегодня.

В это самое время патрульная машина проезжает мимо нас и останавливается … не где-нибудь, а у моего дома.

Конечно, они возьмутся за это дело, а начнут расследование с нас.

День второй. Ошибка третья

– Что полицейские делают у меня дома? – я перехожу на писк. Я говорю, как мышь, да и чувствую себя так же.

– Расслабься. Мы же не сделали ничего плохого, – успокаивает Рене. – Не нервничай.

– Я просто расскажу им правду, – тревога растёт во мне, несмотря на то, что Рене похлопывает меня по плечу, словно щенка. – Я не хочу, чтобы меня поймали, как тогда с рыбой в штанах.

– Ты вообще о чём? У тебя же больше нет краденой рыбы в карманах, ведь так?

– Нет. Это что-то вроде метафоры. Помнишь, миссис Уосли рассказывала на уроке английского, – отвечаю я. – Если мы не расскажем полиции всего, что знаем, они выяснят сами, а потом свалят вину на нас. Как тогда, когда они заставили меня вывернуть карманы.

– Хорошо, хорошо. Давай-ка немного притормозим. Сделай вдох.

Она права, может, они просто уедут, если мы немного переждём. Я делаю глубокий вдох, поднимаю глаза к небу и выдыхаю. Вдруг я замечаю, что к ветке дерева привязан чёрный пакет.

– Эй, посмотри. Рыжий снова взялся за своё.

– Ты о чём?

– Посмотри. Видишь?

Она поднимает глаза и пожимает плечами.

– Это делает восьмиклассник?

– Да, тот, который рыжий. Он привязывает пакеты с какашками к дереву во время прогулок со своим померанским шпицем, а потом забирает, когда катается на велике.

– Конечно же, иногда он забывает. – Я протягиваю руку и забираю пакет. Папа говорит, мы должны убирать за всеми владельцами собак, чтобы улицы и парки не закрыли для выгула.

– Что ты будешь с этим делать? – спрашивает Рене.

– Закину в наш контейнер для мусора.

– Можешь и дальше тянуть время, раз тебе от этого легче.

Я качаю головой.

– Нет, не легче. – По мере приближения к патрульной машине, я делаю ещё один глубокий вдох. – Думаешь, я успею связать пару рядов перед разговором с полицейскими?

– Ну, наверно. А тебе не приходило в голову, что они приехали не к нам? Может они пытаются узнать у твоего папы, не видел ли он, кто похитил гнома Ворчуна? Может, они уже уедут к тому времени, как мы дойдём до дома?

Я делаю выдох:

– Ты права. Я успокоился. Можем идти.

Когда мы подходим к дому, машина всё ещё стоит на подъездной дорожке. Сквозь тонированное заднее стекло ничего не видно. На двери машины приклеен портрет собаки, а на бампере – надпись «Отдел K-9». Чем ближе мы подходим к машине, тем сильнее стучит моё сердце.

– Пойдём, не волнуйся ты так. Мы просто зайдём и всё узнаем. – Рене берёт меня за руку. Если нас увидят, мне будет так стыдно. Но сейчас это то, что мне нужно. Я открываю дверь и захожу в дом. Пока что всё идёт хорошо.

– Стивен, иди сюда! – зовёт меня отец. – Полиция должна задать тебе несколько вопросов.

Должна? Значит, вопросы будут задавать нехотя?

Мы заходим в гостиную. Констебли Юргенсен и Уилсон сидят на диване и попивают кофе.

– А где же Трой? – спрашивает Рене.

– В машине, – отвечает констебль Юргенсен. – Нам объяснили, что миссис Нобель страдает от аллергии.

– Не волнуйтесь, в машине включён контроль климата, – добавляет констебль Уилсон. – Трой отдыхает.

– Мистер Руперт обратился в полицию с заявлением: он видел двух детей, подходящих под ваше описание, в час ночи у парка, – говорит папа.

– В пижамах, – уточняет констебль Уилсон.

– Серьёзно? Мы не выходили на улицу в час ночи, – перечит Рене. – У меня и пижамы-то нет с собой. Я легла спать в старых трениках и футболке Стивена.

– В час ночи мы были в постели, – уверенно говорю я, потому что мы успели вернуться к этому времени. Мы не могли пробыть на улице больше, чем полчаса. Мой телефон начинает вибрировать в кармане. – Простите, можно мне в туалет?

– Конечно, – говорит констебль Уилсон.

Констебль Юргенсен хмурится. Он смотрит на меня в упор, как будто знает, что мне есть что скрывать.

А ведь мне и вправду есть что скрывать. Я кладу руку на карман, в котором повторно вибрирует телефон. Наверное, пустяк. Или миссис Беннет звонит, чтобы подтвердить, что она вернулась из Лондона и мне не нужно выгуливать Пинга и Понга вечером. Она стюардесса, как и мама, а ещё она наш клиент.

Или новый клиент звонит. Пару недель назад мы раздали флаеры с нашим номером телефона. К тому же я всё время раздаю визитки всем подряд. Это рабочий телефон «Королевского выгула собак».

И всё же взрослые считают, что дети должны игнорировать звонки во время разговора с ними. Сейчас мне нужен перерыв. Нужно время, чтобы подготовиться к вопросам констеблей.

Я закрываю дверь в ванную и достаю телефон. Во входящих новое сообщение:

«Скажи своей подружке, чтобы она не сдавала мои волосы и шапку в полицию. Или я пойду прямиком в службу по контролю животных и расскажу им, что собака сделала с моим носом».

Случилось то, чего я боялся больше всего: я чувствую, как моё сердце превращается в огромную тыкву, которая давит мне на рёбра и горло. Её стебли душат меня. И кстати, это метафора.

Я набираю ответ:

«Прошлой ночью ты спала в своей постели. Это всё, что я знаю».

Почти сразу телефон снова вибрирует.

«Хорошо, пусть всё так и остаётся, мальчик-собачник».

Третья ошибка за сегодня: я недооценил Стар. Я и вправду думал, что она хорошая, что она любит животных. Оказалось, всё наоборот: она готова подставить Пинга. Ей хорошо известно, что, если написать нужное заявление, Пингу конец.

День второй. Ошибка четвёртая

Я возвращаюсь в гостиную. На этот раз в туалет просится Рене. Она тоже держит руку на кармане. Ещё одно сообщение?

Из другого её кармана торчит чёрная шапка. Как же мне предупредить её, чтобы она не отдавала её полицейским? Что Понг на волоске от смерти?

У меня нет ни малейшего шанса. Она ушла, а констебль Юргенсен снова берётся за меня.

– Как ты думаешь, почему мистер Руперт позвонил нам и заявил, что вы гуляете по парку, в то время как вы спали в своих кроватях?

Я пожимаю плечами.

– Может, он ошибся? Я знаю, что он меня недолюбливает, потому что одна из собак, которую я выгуливаю, сделала свои дела на его клумбу.

– Ты убрал за собакой? – гавкает констебль Юргенсен.

– Конечно. Он начал кричать как раз в тот момент, когда я собирал какашки в пакет, – отвечаю я.

Констебль Уилсон качает головой.

– Один из этих, – вздыхает она.

Констебль Юргенсен бросает на неё косой взгляд. Кажется, она его раздражает.

Возможно, он сам «из этих».

Папа покашливает, чтобы привлечь к себе внимание.

– Стивен, если ты, глядя мне в глаза, скажешь, что не выходил на улицу в час ночи, я поверю тебе несмотря на то, что говорят люди.

Я смотрю ему в глаза. Они карие, с морщинками в уголках. Мама говорит, что они как у мишки Тедди. Никто никогда не врёт мишке Тедди. Но у меня есть отмазка. Мистер Руперт отметил точное время. К тому же Рене уже успела рассказать, что у неё не было пижамы. Совсем не было.

– Подтверждаю, – говорю я, собрав волю в кулак, чтобы не выболтать, как всё было. Мы хотим сохранить Пингу жизнь, а значит, рассказывать о случившемся нельзя никому.

Рене возвращается к нам. Чёрная вязаная шапка торчит из кармана так, будто вот-вот выпадет из него. Она по-прежнему держит руку на кармане.

– Я тоже, – говорит она. – Я тоже не выходила на улицу в час.

– Мне этого достаточно, офицеры, – говорит папа.

– Хорошо, тогда мы пойдём. – Констебль Юргенсен встаёт с дивана.

– Передайте Трою привет, – говорит Рене.

– Погодите-ка. – Папа поднимает указательный палец вверх. – Я хочу угостить вашего пса особыми байтсами. – Констебль Юргенсен хотел было возразить, но папа успел вернуться из кухни до того, как полицейский проронил хоть слово. – Они без вредных добавок, – говорит он, вручая пакет констеблю Уилсон.

– Спасибо, – говорит она.

– Да, спасибо, – скорее раздражённо, чем вежливо, добавляет констебль Юргенсен. Он поворачивается к нам с Рене и подносит два пальца к глазам: – Ещё увидимся.

На самом деле он хочет сказать, что будет следить за нами. По дороге к выходу констебль Уилсон вдруг останавливается, поворачивается ко мне и протягивает свою визитку:

– Позвоните мне, если вспомните что-то ещё или если увидите что-нибудь.

После ухода гостей воцаряется тишина. Будто между нами с папой огромная чёрная дыра. Потом папа поворачивается к нам и поднимает свои кустистые брови:

– Что это за чёрная шапка торчит у тебя из кармана? – спрашивает папа у Рене.

– Эта? – вытаскивает её Рене. – Просто шапка, которую мы нашли на парковке. Кажется, мы знаем, чья это шапка…

Папа наклоняет голову.

– Чёрная шапка? Разве они есть не у всех? Я и сам прикупил такую во «Всё за доллар».

– Да, но их не носят до наступления холодов.

Папа наклоняет голову. У него нет выбора, поэтому он верит, что мы нашли её сегодня, когда выгуливали собак. Так же, как верит, что мы не выходили на улицу прошлой ночью. И всё же что-то не даёт ему покоя.

– Так, ваш обед на кухне. Стивен, ты будешь переодеваться?

– Да, пап.

– Тогда поторопись.

Я киваю и ухожу. Рене остаётся, чтобы собрать тетради с домашней работой. Я переодеваюсь в треники и футболку, потому что сегодня пятница, а значит, будет физкультура. Я не хочу повторять ошибку с боксерами. А Бруно и Тайсон никогда не дадут мне забыть о ней. «Ну, я хотя бы учусь на своих ошибках», – думаю я, бегом спускаясь по лестнице. Мы с Рене отправляемся в школу.

Серое небо и сильный ветер заставляют меня укутаться в пальто. Рене вручает мне мой обед. Это хорошо, я-то забыл про свой обед. Я останавливаюсь, чтобы убрать его в рюкзак. Вдруг она поворачивает в противоположную сторону.

Я – за ней.

– Ты куда? – спрашиваю я.

– Слушай, – говорит она, – мне звонил Аттила. Я должна сделать кое-что для него. Скорее всего, я сильно опоздаю в школу.

– Нет, нет, нет! Тебе нельзя опаздывать, – качаю я головой, всё равно продолжая идти за ней. – Папа нам доверяет. Твои родители спустят всех собак на него!

– Если не хочешь, не ходи за мной. Но Аттила в гостях у мистера Ковальски. И ему надо отправить картину на тот конкурс, про который ты говорил.

– Я не понимаю. Он так отвратительно ведёт себя с тобой.

– Что ты несёшь? Мы всё время проводим вместе.

– Вы сидите в одном доме до и после школы. Это да. Вы просто там живёте. Но вы хоть что-нибудь делаете вместе?

– Раньше мы рисовали…

– А в последнее время? – спрашиваю я.

– Ну да. На днях приходили его друзья и гоняли меня по дому бластерами Nerf.

– Бластерами? Ты же говорила, он не жестокий.

– Это же бластеры Nerf. Стрелы бьют не больно. У меня тоже был бластер. Было весело. Мы смеялись до колик.

Группа подростков, стреляющих в Рене стрелами Nerf? Конечно, им было весело. Но как по мне, так это подло. Именно такого поведения я и ждал от Аттилы.

– Почему он не может забрать картину сам?

– Потому что папа выставил его из дому. Поэтому он ночует у своего преподавателя.

– Ты точно можешь сходить одна?

Рене кивает. Но я-то знаю, что она не может. Она помогает мне с собаками, потому что терпеть не может оставаться одной.

Чтобы доказать свою правоту, я стою на месте. Рене отходит на небольшое расстояние. С полквартала она плетётся, не оглядываясь назад. Но я не могу просто взять и отпустить её. Наконец я решаюсь.

Это моя четвёртая ошибка за сегодня. Но, как я уже говорил, Рене помогает мне с собаками.

– Хорошо. Я пойду с тобой.

День второй. Ошибка пятая

– Побежали быстрее, чтобы опоздать не так сильно, – предлагаю я, переходя на то, что, скорее всего, можно принять за быстрый шаг. Как я уже говорил, в беге мы оба так себе. Рене двигается быстрее. Даже ветер нас подгоняет, будто тоже хочет, чтобы мы поторопились.

Я не знаю, куда деть руки, которые обычно заняты поводками.

– Слушай, – пыхчу я, – я отпросился в туалет, потому что мне пришло сообщение от Стар.

Рене кивает.

– Я знаю. Стар хочет, чтобы ты подождал пару дней, прежде чем рассказать про Ворчуна.

– Что? Нет! Она выразилась не так! – Я сбавляю ход. – Она грозилась написать заявление в службу контроля животных, если мы отдадим шапку полицейским.

Рене наклоняет голову.

– Серьёзно? – Ход сбавляет и она.

– Да. Я отпросился в туалет, только чтобы прочитать сообщение.

– Я же говорила, что она плохой человек.

Мы проходим ещё немного, и я наконец спрашиваю:

– Почему я должен ждать пару дней? Что это изменит?

Она пожимает плечами.

– Я не знаю. Может, она уезжает из страны? Нам остаётся только надеяться на это.

– Вообще Лебелы заметили, что пропал Ворчун? – спрашиваю я.

– Скорее всего, нет. Бассейн закрыт не первый день, так?

– Да. – Я смотрю на часы. Звонит первый звонок. – Надо бы поторопиться, – говорю я Рене, и мы снова переходим на быструю ходьбу. – Что насчёт почтового ящика? И ружья? Стар и в этом замешана?

– Конечно, замешана, – отвечает Рене. – Аттила мне ничего не рассказал. Кажется, его не очень волнует, что ему предъявили обвинение.

– А его когда-нибудь это волновало?

– Нет. А вот папу и маму – да.

– Понятно. – Я показываю большим пальцем вправо. – Может, свернём здесь, чтобы не ходить мимо дома мистера Руперта?

– Нет, так ещё дольше. Давай просто пробежимся.

– Пробежимся? Ну-ну, хорошо. – Мы снова переходим на бег.

Когда мы подходим к дому, подъездная дорожка пуста. Наверное, родители уже на работе. Аттила мог самостоятельно забрать свою картину. У мистера Ковальски наверняка есть машина, хотя я видел только, как он бегает. Зуб даю, он мог подбросить Аттилу до дома.

– Как мы донесём картину до дома мистера Ковальски? – спрашиваю я, потому что не хочу повторять ошибок, которые мы совершили, когда переносили рыбу. – Готов поспорить, что Рювен больше никому не даст свою тележку.

– Не волнуйся, она на флешке. Мне просто надо забрать её со стола.

– Серьёзно? Разве он не мог просто отправить её в галерею по почте?

Она пожимает плечами.

– Наверное, они не принимают работы по почте. – Она открывает дверь. Я иду за ней в подвал, где уже успел побывать раньше. Там очень круто: огромная кровать, застеленная бельём цвета фуксии и одеялом того же цвета. Над кроватью висит картина Бэнкси. На ней изображена служанка с совком. Она поднимает одеяло, под которым оказывается кирпичная стена.

– Из всех картин, которые он мог повесить, он выбрал эту. Почему? – спросил я.

– Она аллегорична: служанка сметает проблему под ковёр, – отвечает Рене. – Папа принимает её на свой счёт. – Рене подходит к столу, выдвигает ящик и достаёт что-то из него.

– Есть! – говорит она, и мы снова выходим на улицу.

– Мистер Ковальски живёт там. – Она тычет пальцем в странный квадратный дом на другом конце улицы. Всегда было интересно, чей это дом.

Он выкрашен светло-голубой краской. У него ярко-красная дверь, а на крыше есть перила, какие бывают на мансардах. Он не так далеко. Аттила и сам мог пробежаться за флешкой.

Мы снова переходим на быстрый шаг. Нам не очень хочется думать о том, что скажет миссис Уосли, когда мы придём к середине урока по физкультуре. Мы подходим к дому мистера Ковальски, у которого припаркован тот самый старый и побитый фургон мистера Джирада. Получается, что он работает на мистера Ковальски? На вмятине по-прежнему значится: «Заплати художнику». А что, люди часто забывают заплатить?

Мы подходим ещё ближе, и Рене нажимает на звонок.

Он звенит, как церковный колокол. Дверь открывается неполностью, и в щель выглядывает сморщенное, загорелое лицо.

– Как хорошо, что вы наконец здесь. – Мистер Ковальски мгновенно распахивает дверь и жестом предлагает нам войти.

– Заходите же!

Мы вытираем ноги о ворсистый коричневый коврик у двери, а затем ступаем на тёмный деревянный пол.

Кажется, что холл занимает всю переднюю часть дома. Сводчатый потолок и люстра делают его похожим на театр из «Призрака оперы». Картины занимают все стены: от пола до самого потолка. Великолепные работы, выполненные яркими красками, на которых изображены самые разные предметы и странные лица. Я не могу отвести от них взгляда.

Рене отдаёт флешку мистеру Ковальски.

– Спасибо. – Он держит её, как указку. – Я не люблю загружать работы на всякие облачные сервисы и студентам запрещаю. Нельзя вверять искусство корпорациям! Аттила, твоя сестра пришла.

В комнату входит Аттила. Заметив флешку в руке мистера Ковальски, он улыбается.

– Спасибо, – говорит он.

Я впервые слышу, как он произносит это слово.

– Мы отвезём её в галерею, – говорит мистер Ковальски. – Подбросить вас до школы?

– Да, пожалуйста, – отвечает Рене.

Родители запрещают мне принимать такие предложения от незнакомцев. К тому же мистер Ковальски бывает странным, а его фургон выглядит так, будто на нём ездили по минному полю. Но мы опаздываем в школу. Да и моего мнения никто не спрашивает.

Аттила садится на переднее сиденье.

Рене и я забираемся на заднее, на котором полно всяких картин. Мы протискиваемся и усаживаемся между ними. Рядом со мной оказывается картина, завёрнутая в пузырчатую плёнку, через которую видно чистое небо и зимний пейзаж. Он напоминает мне про картину с кроликом и мальчиком, которая теперь висит у нас в гостевой спальне.

– У нас есть ваша картина, – говорю я мистеру Ковальски.

– Не может быть! – Он всматривается в зеркало заднего вида, а затем начинает движение. – Могу ли я спросить, в какой галерее вы её купили? В последнее время я не так часто выставляюсь.

Я тщательно обдумываю ответ. Он-то думает, что папа купил картину.

Мы проезжаем мимо дома мистера Руперта. Я машинально наклоняюсь, а затем снова выныриваю. Мне неловко. Ведь мистеру Руперту никогда не придёт в голову искать нас в этом фургоне.

– Ну, папа подобрал её… – Я делаю паузу. Возможно, ему не обязательно знать, что картину выбросили. Мы сворачиваем на Данкастер в направлении нашей школы.

Рене не утруждается подбором слов и заканчивает моё предложение.

– Вчера кто-то оставил её на куче мусора во-о-он там, – показывает она пальцем. Это и есть пятая ошибка за сегодня. Или ошибкой было принять предложение подвести нас до школы?

– Что?! – Мистер Ковальски приподнимается с водительского сиденья и поворачивается к нам, выпустив руль из рук. Фургон переезжает передними колесами бордюр, задние колеса остаются на дороге.

В паре сотен метров от нас миссис Х регулирует перекрёсток. Если она хоть немного похожа на нашего прежнего регулировщика, мистера Рона, она обязательно пожалуется на то, как водит мистер Ковальски. Конечно, если он не переедет её раньше.

День второй. Ошибка шестая

Наезд на бордюр заставил мистера Ковальски сосредоточиться на дороге. Он хватает руль и выводит машину обратно на дорогу. Машина останавливается, он выключает двигатель и поворачивается к нам.

– Где именно вы нашли мою работу?

– У того дома, в котором живут безумные маленькие собачки, – отвечает Рене.

– Джессика Ирвин! Эта ведьма! – кричит он. – Она нарушает правила спора.

– Какого спора?

– Она отказалась застраховать картину, которая висела в комнате прислуги. Заявила, что никто её не украдёт, что она никому не нужна.

– Но ведь это же вы сделали перестановку в той комнате, теперь она выглядит как охотничий домик. Я уверен, что страховать ту жуткую подставку с рыбой не имеет смысла.

– Это тоже придумала она. Урезать расходы, урезать расходы. А потом она оставила настоящее произведение искусства в общедоступном месте, чтобы доказать, что её никто не возьмёт. Мы поспорили на это.

– Хочу всё разъяснить, мой папа ничего не брал, – говорю я. – Он спас ту картину от мусорщиков, которые могли уничтожить её.

У мистера Ковальски отвисла челюсть:

– Она поставила картину рядом с мусоркой, чтобы обесценить её.

– Но она нравится мистеру Нобелю, – добавляет Рене. – Она нам всем нравится.

Я быстро киваю.

Краем глаза я замечаю, что мадам Х марширует в нашу сторону. Левой, правой, левой, правой. Она выглядит так, будто готова отколошматить мистера Ковальски знаком «Стоп». Она подходит к фургону со стороны пассажира. Аттила открывает окно.

– Всё в порядке? – спрашивает она. – Скорую вызывать?

– Нет, мы в порядке, – отвечает Аттила.

– Вы стоите на перекрёстке. Проезжайте.

Я отстёгиваю свой ремень.

– Всё в порядке, мы и здесь можем выйти, – говорю я мистеру Ковальски. Мы с Рене протискиваемся к двери через картины.

– Когда объявят победителей? – кричу я с обочины.

– Завтра в пять, – отвечает Аттила. – Будет званый ужин. Может, вы с Рене тоже придёте?

Он удивляет меня второй раз за день.

– Хорошо. Уверен, папа тоже захочет прийти. Удачи, Аттила, – говорю я.

Он улыбается.

Затем я достаю из кармана визитку и протягиваю её мистеру Ковальски.

– Если вы хотите получить свою картину обратно, просто позвоните мне.

– Ой, нет. Возможно, твой отец, сам того не подозревая, помог мне выиграть в споре. Ты можешь сделать снимок картины, висящей на вашей стене?

– Конечно. Надеюсь, вы выиграете в споре, – говорю я.

– Непременно выиграю. У меня в рукаве припрятана пара кистей, – подмигивает он, а затем отъезжает.

Рене смотрит им вслед, нахмурив брови. Она что-то обдумывает.

– То, что он сказал про кисти, и есть метафора, да?

– Какая разница, – говорю я. – Пошли к директору, пока нашим родителям не позвонили.

Мы несёмся сломя голову, но всё равно опаздываем на двадцать минут. Что нам сказать секретарю? Мы подходим к первой стойке.

Мне не следует волноваться. Рене берёт всё на себя.

– Мне пришлось вернуться домой, чтобы переодеться в спортивную форму. Мой друг Стивен проводил меня, чтобы мне не пришлось идти одной.

Её друг. Она делает из меня героя. И мне это нравится. Секретарь цокает языком, но всё равно выписывает нам пропуска, даже не посмотрев на нас.

– Не вздумайте опоздать ещё раз. Или будете отстранены от занятий на неделю.

– Мы больше не будем, – обещает Рене, и мы уходим.

– Ух ты! Нам так повезло, – говорю я за дверью в кабинет директора.

Она кивает.

– Если не будем торопиться, нам не придётся играть в вышибалы.

– Хорошая мысль. – После всей этой беготни так приятно неспешно прогуляться до зала. По дороге пересекаемся с миссис Кляйн, которая моет пол.

Рене машет ей рукой и улыбается.

Мы подходим ближе, и Рене открывает рот. Ой, только не это.

– Делай что хочешь, но не спрашивай про мистера Руперта, – цежу я сквозь зубы.

– Миссис Кляйн, вы встречаетесь с мистером Рупертом? – говорит она.

Да ну брось! Нельзя же задавать такие вопросы взрослым. Даже Рене должна знать такие вещи.

Миссис Кляйн отрывается от уборки и улыбается. Как-то раз она сказала, что никто не замечает уборщиков.

– Да, это правда. Разве это не чудо? – вздыхает она. Возможно, ей нравятся такие вопросы. – Я уже и не думала, что в моём-то возрасте вновь обрету любовь.

– Чудо, – повторяю я. Если честно, меня тошнит от одной только мысли о ней и мистере Руперте. Я слегка подталкиваю Рене локтем. – Если поторопимся, может, ещё успеем поиграть в мяч?

Но Рене невозможно остановить.

– А как вы познакомились?

Казалось бы, именно в этот момент миссис Кляйн должна поинтересоваться, а не надо ли нам идти по своим делам. Так, к примеру, поступила бы миссис Уосли.

Но нет. Её лицо расплывается в улыбке. Она снова вздыхает.

– Как-то ночью я задержалась на работе допоздна. Вдруг я услышала какой-то шум.

Рене понимающе кивает:

– Ненавижу оставаться одной.

– Я стала такой нервной с тех пор, как в нашу школу въехала та машина. Той ночью я так испугалась, что выбежала на улицу. И там я встретила его, – делает паузу она, – моего героя.

Её героя? Или того, кто шумел?

– Мистера Руперта? – спрашивает Рене.

– Да, он зашёл в школу со мной. И прочесал всё здание. Конечно, он ничего не нашёл. Но с ним я чувствовала себя в безопасности…

– Так мило с его стороны. – Я хватаю Рене за локоть и утаскиваю за собой.

Миссис Кляйн кивает.

– С тех пор мы встречаемся.

– Хорошо, увидимся позже, – говорит Рене, пока я тяну её всё дальше и дальше.

Наш разговорчик съедает ещё пять минут от урочного времени.

Миссис Уосли забирает наши пропуска и хмурится.

– Хорошо, вы двое. Пойдите разомнитесь перед игрой. Пробегите три круга вокруг зала.

Опять бежать!

– Хорошо, миссис Уосли, – Я делаю глубокий вдох и бегу.

– Мне надо переодеться, – говорит Рене.

Во что, интересно знать? Хотя какая разница. Она увиливает от физкультуры ещё на пять минут. Она возвращается в зал в футболке и трениках, которые я одолжил ей прошлой ночью. Штаны болтаются на ней. От ударов Тайсона и Бруно в них не увернёшься, если, конечно, мы вообще присоединимся к игре. Хотя мы и не хотим этого вовсе.

Я сбрасываю скорость, поэтому Рене вырывается вперёд. От урока осталось двадцать пять минут, и мы сделаем всё, чтобы растянуть разминку до конца урока.

Остаток дня проходит легко, как прогулка по парку, особенно если сравнить с утром, которое мы пробегали. И это сравнение, а не метафора.

Я уже знаю, что Рене предложит по дороге домой, ведь её брата нет дома. Поэтому шестая ошибка за день – я знаю точно, что это ошибка, потому что сам её совершил, – это спросить её:

– Хочешь переночевать у меня?

День второй. Ошибка седьмая

Рене кивает, как обезумевшая:

– Да, пожалуйста, ещё одна ночёвка!

– Мы не будем выходить на улицу, что бы ни случилось, – предупреждаю я.

– Конечно, не будем. Я так устала. После ужина я сразу пойду спать.

– Конечно, пойдёшь. Ты же помнишь, что нам ещё собак выгуливать?

– Всё что угодно, лишь бы не пришлось бегать. Можем заскочить ко мне и захватить мою одежду, – улыбается Рене.

Отлично, опять пойдём мимо дома мистера Руперта.

Когда мы возвращаемся домой, папа с гордостью показывает нам свой первый законченный свитер для собаки. Он крошечный, небесно-голубого цвета с сине-оранжевой полоской на горловине и манжетах.

– Мистер Нобель, это произведение искусства, – говорит Рене.

– Да, – соглашаюсь я. – И раз речь зашла об искусстве, можно нам завтра сходить в галерею Бёрлингтон? Там будет вечер в честь открытия.

Он улыбается, поглощённый мыслями о своём шедевре.

– Конечно. Во сколько?

– В пять. – Я не уверен, что он меня слышит. – Можно Рене снова останется у нас на ночь?

Он резко вскидывает голову и поворачивается к ней.

– Ты же знаешь, что когда-нибудь тебе придётся вернуться домой, а твоим родным – поговорить с Аттилой, эм… о его проблеме.

– Может. А может, и нет, – улыбается Рене. – У меня есть предчувствие: скоро мы докажем, что он не виновен.

Как она собирается это сделать, если есть запись с камеры, на которой он держит в руках пропавший ящик? У Рене явно родилась пара идей, и мне не терпится узнать, что она придумала. Что-то подсказывает мне, что не стоит обсуждать их при папе.

– Хорошо. Только предупреди родителей, – напоминает ей папа.

– Отлично! – меняю я тему разговора. – Давайте перекусим. – Я киваю в сторону кухни и подмигиваю Рене.

– Я купил вам яблок. – Папа берёт в руки спицы с красной ниткой.

– Спасибо. – Мы идём на кухню.

– Тебе яблоко с арахисовым маслом или с шоколадной пастой?

– С пастой, – отвечает Рене.

Я накладываю пару столовых ложек пасты в чашку и ставлю её в микроволновку. Пока она тает, я режу пару яблок.

– Что тебе известно?

– Ничего. Но у меня есть план.

– Что за план?

– Он появился, когда ты спросил своего папу про вечер в галерее. Надо сделать так, чтобы все подозреваемые пошли на этот приём.

– Как мы это провернём?

Вдруг на кухню заходит папа, и я закрываю рот. Любому будет понятно, что мы прекратили разговор из-за него.

– Попробуй, – быстро предлагаю я, протягивая ему тарелку с дольками.

– Ага. – Он берёт дольку яблока и макает его в шоколад, не сводя с меня прищуренных глаз. – Знаете, а я поверил, что вы не выходили на улицу прошлой ночью. – Он надкусывает яблоко и тщательно пережёвывает его. Мои щёки пылают от стыда. – Ммм, как вкусно, – облизывает он пальцы.

Звонит телефон.

– Наверняка мама звонит, – говорит папа. – Почему бы тебе не взять трубку?

Ура! Я не могу сдержать улыбки и поднимаю трубку:

– Алло?

– Привет, Стивен. Как ты?

Она будто обнимает меня своим голосом.

– Мам, всё хорошо. – В это мгновение мне так хорошо. – Я соскучился.

– И я соскучилась. Завтра буду дома.

– Мы собираемся на званый ужин в галерее в пять. Ты вернёшься к этому времени?

– Нет, я буду дома около семи.

Я тяжело вздыхаю, а затем меняю тему разговора.

– Помнишь, как ты сказала, что мистер Руперт изменился после смерти жены? Что ты имела в виду? Он опасен?

– Ох, я не знаю. Он очень зол на весь белый свет. Стивен, пожалуйста, не переживай из-за него. – Она делает паузу, а затем меняет тему разговора. – Ты не поверишь, что случилось с нами в самолёте.

– Ты не шмыгаешь носом, поэтому я предположу, что это не собака и не кошка. – Из-за аллергии у мамы часто бывает насморк и слезятся глаза.

– Нет, не кошка и даже не собака. С нами летела… индейка!

– Ты имеешь в виду, что у вас была индейка на ужин или живая индейка, которая летела в грузовом отсеке?

– Ни то ни другое. Она летела вместе с пассажирами. Ты же знаешь правило служебных животных, которым разрешено летать вместе с пассажирами?

– Да, но разве индейка на что-то способна? Разве она может помочь незрячему?

Мама смеётся в трубку.

– Или эта индейка может что-то расслышать? – Мы оба смеёмся.

– Она – терапевт, – наконец отвечает мама.

– Что?

– У пассажира была справка от психиатра, в которой написано, что индейка успокаивает его. Это его индейка-компаньон. Поэтому нам пришлось взять её на борт, причём без дополнительной оплаты.

– Индейка-компаньон. Может, мне тоже нужна такая.

– Ох, Стивен. Я скоро вернусь, очень соскучилась. – Я слышу, как она улыбается через расстояния. – Слушай, мне пора на посадку. Люблю тебя.

– И я тебя люблю, мам.

– Пока.

Я вешаю трубку. Мы с папой встречаемся глазами.

– Ей надо было идти.

Он кивает.

– Я хочу сказать, что верю вам на слово. Но я не хочу, чтобы вы бегали по району за каким-то сумасшедшим с оружием.

Он что-то знает. Точно знает. Или слышал, о чём мы говорили.

– Никаких погонь, – обещает с улыбкой Рене, перемазанная шоколадом.

– Никаких погонь, – соглашаюсь я, скрестив что-то крошечное там, где, как мне кажется, у меня сердце. Там, где сердце в эту секунду делает небольшое сальто назад, потому что мы делаем седьмую ошибку за сегодня – очень опасную ошибку. Мы собираемся пригласить сумасшедшего с оружием в галерею.

День второй. Ошибка восьмая

Перекусив, Рене садится напротив папы в гостиной и берёт в руки спицы.

– Наверное, я схожу переодеться, – говорю я и ухожу наверх в свою комнату. Я обнюхиваю свою футболку с логотипом «Королевского выгула собак». Кажется, она достаточно свежая. Я ношу её всего пару часов в день. На верхнем кармане штанов-карго я вижу пятно – кетчуп, наверное. Оттерев его тряпкой, я переодеваюсь в свою форму. В ней я чувствую себя профессионалом.

Когда я спускаюсь вниз, папа показывает Рене, как чередовать цвета на её шарфе. Он уже с фут в длину.

– Если ты и дальше будешь выгуливать собак со Стивеном, нам надо будет купить форму и тебе, – говорит папа.

– Серьёзно? – визжит Рене. – Это же моя мечта!

Конечно, мечта.

Похоже, Рене очень нравится папе: форма стоит денег, а он настоящий скряга. Если она станет официальным сотрудником, мне придётся делиться доходами.

С улыбкой от уха до уха она продолжает вязать: быстро и ловко.

– Мне так нравится этот красный цвет. – Она вяжет красиво и ровно, в отличие от меня, потому что у меня получается что-то жёваное. Мисс Совершенство. Мне никогда не стать таким, как она.

Я достаю наши куртки из шкафа и бросаю Рене ту, что носит она.

– Пошли!

– Увидимся позже, – говорит она папе.

– Пока, – бросаю я. Мы уходим к Беннетам. Я очень жалею, что пригласил Рене на очередную ночёвку. Мне её совсем не жаль. Я зол и не могу удержать злость в себе: она выливается в словах.

– Если твоего брата признают виновным, ты захочешь к нам переехать?

У неё отвисает челюсть. Глаза увеличиваются до размеров луны.

– Он. Не. Виновен.

В это самое мгновение я осознаю кое-что очень важное. Несмотря на все её слова, она не очень-то уверена. Просто продолжает надеяться.

– Хорошо, – мягко говорю я. – Так как ты заставишь всех подозреваемых прийти в галерею?

– Мы пригласим их, пока гуляем с собаками.

– Всех? Они же могут просто не прийти, – говорю я.

– Конечно, придут, если я скажу, что собираюсь назвать имя преступника.

– Если ты это сделаешь, Стар напишет заявление в службу по контролю животных.

– Она уже собирается на открытие выставки с Аттилой. Ей мы говорить не станем.

– Я думал, она его бывшая.

Рене кривит рот.

– Она любит поманить его пальчиком. Держит как рыбу на крючке.

Мы подходим к дому Беннетов. Это самая приятная часть дня. Понг тихо ждёт у окна, упираясь в него лапами и не сводя с нас своих чёрных глаз и виляя хвостом. Пинг уже прыгает на месте, отчаянно приветствуя нас лаем.

Затем, когда мы заходим в дом, нас вылизывают и обмахивают хвостами. Угомонить их, чтобы надеть поводки, – та ещё задачка.

Понг тянет меня за дверь, Пинг толкается, чтобы вырваться на улицу первым.

– А мистера Руперта обязательно приглашать?

– Нет. Если мы застанем миссис Кляйн в школе, мы пригласим её и предложим привести его с собой. – Рене позволяет Пингу вести, поэтому он идёт впереди, горделиво выпрямив спину.

– Отлично! Давай для начала свернём сюда.

Понг задирает лапу на гидрант, что напоминает мне о баках для мусора и картине, которую оставили на куче мусора у дома миссис Ирвин. – Давай пригласим хозяйку йорков?

– Ты прав. Она вела себя очень подозрительно. Уверена, что собаки подобрали ту рыбу около её дома.

Мы подходим к дому миссис Ирвин. Дружная упряжка тоже тянет нас к нему, потому что за воротами тявкают йорки. Хорошо, что они на заднем дворе. Это значит, что у Пинга и Понга нет шансов устроить склоку.

– Только посмотри на это! – вдруг говорит Рене.

Я не понимаю, о чём речь, поэтому она пихает меня локтем и показывает пальцем.

Даже собаки замирают на мгновение и смотрят на парковку, выжидательно размахивая хвостами.

Сначала мне в глаза бросается ярко-зелёный кадиллак с наклейкой на бампере, которая гласит: «Поддержите наши войска». Затем я вижу нашу уборщицу, миссис Кляйн, которая идёт к машине под ручку с мистером Рупертом. Сегодня она кажется выше, а её рыжие волосы – пышнее. Она что, на каблуках? Точно, на ней шикарные высокие сапоги. Она ещё и помадой накрасилась.

Обычно волосы мистера Руперта торчат в разные стороны, но сегодня они уложены. На нём голубое пальто из верблюжьей шерсти, классические брюки, бледно-лиловая рубашка и ярко-фиолетовый галстук.

– Мистер Руперт улыбается! – выдаёт Рене.

– И одет с иголочки!

– Миссис Кляйн! – машет рукой Рене.

Пинг привлекает к себе внимание мистера Руперта лаем.

– Прекрати! Что ты творишь? – опускаю я её руку.

– Я приглашу её в галерею, как и обещала. – Рене льстиво улыбается. – Они так мило смотрятся вместе, да? – спрашивает Рене. Она переходит дорогу вместе с Пингом.

Мы с Понгом послушно плетёмся за ними.

Миссис Кляйн поворачивается к нам и улыбается.

– Привет!

Мистер Руперт хмурится.

– Приглашаем вас на приём в галерею Бёрлингтона, – говорит Рене. – Начало завтра в пять. Это открытое мероприятие.

– Как мило, что вы вспомнили про меня, – говорит она. – Меня ещё никогда не приглашали на такие мероприятия.

– Да, можете прийти вместе с мистером Рупертом, – быстро добавляю я. Он хмурится ещё сильнее. Я скрещиваю пальцы у себя за спиной. – Я хотел сказать, что мы будем очень рады, если он придёт.

Если у него с собой ружьё, точно достанет его и пристрелит меня.

– Это так мило с вашей стороны. Том, разве не чудесная идея? Ты же любишь искусство, да?

«Том», – думаю я. Не брюзга, а Том. Конечно же, мы пригласили вас не потому, что мы такие милые. Просто мы хотим найти вора, безумца с ружьём и очистить имя Аттилы.

Он пожимает плечами, бурчит что-то, а затем кивает.

– Уверена, вечер будет чудесным, – светится от счастья миссис Кляйн. – Спасибо. Мы точно придём. Вас подвезти?

Рене вскидывает брови.

– Нет, нет! – в один голос отвечаем мы.

– Нас подвезёт отец, – говорю я.

– Ну хорошо, тогда увидимся на месте. – Она улыбается и уходит.

Мистер Руперт бросается вперёд и открывает перед ней дверь своей зелёной машины.

– Вот это да! – говорит Рене. – Он может быть милым.

Машина разворачивается и проезжает мимо нас. Миссис Кляйн улыбается нам. Мистер Руперт даже не смотрит в нашу сторону, что тоже хорошо. Мы же не хотим, чтобы он сбил нас. Мы поворачиваем обратно к дому миссис Ирвин.

Когда мы подходим к двери, йорки тявкают, как оркестр.

Рене звонит в дверь. Звонок больше похож на гудок.

Никто не отвечает. Но мы-то знаем, что миссис Ирвин дома, ведь кто-то выпустил собак в сад. Я снова нажимаю на звонок. Йорки начинают кувыркаться друг через друга.

Наконец миссис Ирвин распахивает дверь. Она почти вся в чёрном, за исключением шарфа всех цветов радуги, который небрежно накинут на шею. Одной рукой она придерживает волосы. Кажется, она сбита с толку нашим визитом.

– Привет, – говорит Рене. – Мы просто зашли, чтобы убедиться, что вы знаете о вечере в Бёрлингтонской галерее. Начало завтра в пять. Там объявят победителя конкурса.

– Гав, гав, гав. – Йорки явно хотят пойти на вечеринку.

– Рози, тихо! – откликается миссис Ирвин. – Они послали детей? Неужели всё настолько плохо?

– Никто нас не посылал.

– Гав, гав, гав, – заливаются йорки.

– Заткнись, Голубок! – бросает миссис Ирвин.

Откуда она знает, кто лает?

– Я из «Королевского выгула собак». Мой папа выгуливает ваших собак.

Пинг отвечает йоркам рычанием.

Миссис Ирвин закатывает глаза.

– Никому нет дела до галереи и её конкурса. Я могу бросить картину где угодно, и с ней ничего не случится.

Она тот ещё орешек.

– Вы должны знать, что папа подобрал ту картину, которую вы оставили у мусорки.

– Серьёзно? Ту самую, на которой изображён мальчик с кроликом?

– Она нам очень нравится. Она висит у нас на стене, могу прислать фото.

– Это правда, – соглашается Рене. – А ещё мы выгуливаем собак. Что и так очевидно.

Рене подаёт сигнал Пингу. Тот бросается на ноги миссис Ирвин. Она же, подняв одну бровь, отмахивается от него.

Рене натягивает поводок, чтобы унять Пинга, а затем берёт его на руки. Пинг лижет ей лицо, пока она продолжает:

– Мы часто гуляем по нашему району. – Она делает паузу из-за лая. Она обхватывает пасть Пинга рукой и говорит громче. – И стали замечать, что предметы искусства стали пропадать всё чаще.

Миссис Ирвин вскидывает брови и кривит рот. В это самое мгновение Рене выдаёт восьмую ошибку за сегодня. Возможно, она предупреждает нашего преступника о грозящей ему опасности.

– Завтра, на вечере, мы назовём преступника.

День второй. Ошибка девятая

Щёки миссис Ирвин становятся пунцовыми. Она впадает в бешенство.

– Никто не крадёт предметы искусства.

Её срыв заставляет меня задуматься: на какую сумму она поспорила с мистером Ковальски.

– Ну, это неправда, – отвечает Рене. – Кто-то украл почтовый ящик мистера Руперта. – Один из йорков переходит на рычание. Второй тявкает.

– Охотник, молчать! – командует миссис Ирвин. – Почтовый ящик? – повторяет она.

– Да, его жена сделала его своими руками, – поясняю я. – Папа говорит, её почтовые ящики – настоящие произведения искусства.

– Кто-то украл из школы деревянную рыбу, разрисованную вручную. Мы делали её для «Потока мечты», – говорит Рене.

– Ещё с заднего двора наших соседей пропала статуя. – Я не говорю ей, что это один из семи гномов. – Наконец, кто-то украл украшения к Хэллоуину миссис Уиттингем.

– Серьёзно? Давайте-ка лучше определимся с тем, что можно считать предметом искусства. На прошлой неделе кто-то стянул мой мусорный бак. Это тоже предмет искусства?

– Нет, это просто предмет.

– Видите, вы сами забили последний гвоздь в крышку гроба. Искусство бесполезно.

– Это не так! – спорю я. Я вспоминаю картину с мальчиком и кроликом, молчаливых свидетелей снега и голубизны. Она действует на меня так успокаивающе. – Искусство меняет что-то… у меня внутри.

Миссис Ирвин отмахивается от нас, будто это ничего не значит.

– Завтра я и так буду в галерее. Я просто обязана быть там. Я член жюри.

– Да вы шутите, – говорю я.

В это время йорки совсем слетают с катушек. Они тявкают, рычат, огрызаются и лают.

У миссис Ирвин глаза лезут на лоб.

– Я ЖЕ СКАЗАЛА ВАМ ЗАТКНУТЬСЯ! – кричит она. Затем она разворачивается и хлопает дверью.

Мы с Рене с секунду пялимся на закрытую дверь, а затем поворачиваемся друг к другу.

– Она такая нервная, да? – наконец говорит Рене.

Я пожимаю плечами.

– Художник.

– Который не ценит искусство, – вздыхает Рене.

– Только представь, работать с чем-то, что ты даже не считаешь важным. Тут уж любой обозлится.

– Так сильно, что возьмётся за оружие? – задаётся вопросом Рене.

– Ну, она не стала бы красть его у мистера Руперта, да? – спрашиваю я.

Из дома доносится пронзительный крик.

– Быстро в дом! Вы все: Рози, Охотник, Голубок, Фиалка, Золотце!

Рене пучит глаза и качает головой.

– Возможно всё.

– Пошли, нам надо успеть поговорить с остальными подозреваемыми.

Ниже по улице наш регулировщик уходит со своего рабочего места с небольшой задержкой.

– Божечки, кажется, мадам Х очень предана своему делу.

– Мистер Рон тоже часто задерживался, – говорит Рене, защищая нашего прежнего регулировщика. – Смотри, она снова в этом огромном пальто. А ведь ещё даже не холодно.

– Собачки! – вскрикивает миссис Филипович. – Вы пришли слишком поздно. Школа уже закрыта, – смеётся она, а затем опускается на колени, чтобы погладить их. Пинг запрыгивает на неё, а Понг хлещет её хвостом.

– Не хотите сходить завтра в галерею Бёрлингтона? – спрашивает Рене. – В пять часов. Ходили слухи, будет фуршет.

– О да, я собираюсь. Я участвую в конкурсе!

– Так вы художник? – спрашиваю я.

– У себя на родине я… как это будет по-вашему… мастер живописи? К конкурсу я расписала яйца в честь своей новой родины.

– Вы мёрзнете? – спрашивает Рене. Я толкаю её локтем.

– Нет, я же в своём любимом пальто. Это подарок. Видите? – Она расправляет плечи и показывает на него знаком «Стоп» и свободной рукой.

– А вам не жарко? – Ничто не может остановить Рене.

– Иногда. Жар костей не ломит, правда? К тому же мне нужны карманы.

Карманы!

Она хлопает по ним.

– У меня с собой: перекус, бинты, бутылка воды, солнцезащитные очки, гигиеничка, мобильник, отвёртка.

Краденая рыба. Но я-то понимаю, что двести пятьдесят рыбок в пальто не влезут. К тому же они слишком тяжёлые для одного человека. Вчера мы с большим трудом закинули их в тележку Рювена.

– Отвёртка? – повторяет Рене.

– Она многофункциональная. – Мадам Х достаёт её из кармана и показывает нам оранжево-чёрный инструмент, похожий на маленькую торпеду. – Восемь съёмных головок. Одна отвёртка для всего.

– А зачем вам отвёртка? – спрашивает Рене. – Я имею в виду, зачем она вам на работе.

– Ну, никогда не знаешь, когда она пригодится. – Мадам Х щёлкает переключателем. – Её можно использовать как фонарик! – Отвёртка отбрасывает тонкий луч света. Миссис Филипович улыбается.

– Супер! – Я тяну за собой Рене.

– Пока, миссис Филипович, – в один голос говорим мы.

– Кажется, всех собрали, – гордо изрекает Рене. – Было не так уж и сложно.

– Не совсем. Вором может оказаться кто угодно. Кто-то, кого мы даже не знаем. Возможно, у него даже мотива нет.

– Кого ещё ты хочешь увидеть на вечере? – спрашивает Рене.

Маму лучшего друга Джесси, которого я не видел с прошлого лета. Может, родителей Рене.

– Знаешь, я считаю, все должны познакомиться с новыми лицами галереи Бёрлингтона.

Рене дважды кивает и вскидывает брови. У неё блестят глаза.

– Иногда людей нужно немного подтолкнуть. – Она улыбается так, будто знает гораздо больше, чем я. – Мы должны пригласить всех.

Собаки, как обычно, тянут нас за собой через весь парк. Заметив миссис Рон, наслаждающуюся сигарой в своём патио, мы поворачиваем вместе с собаками в её сторону и приглашаем её в галерею.

– Нда, нда. Уже собираюсь. В конкурсе участвует друг моего Ронни. Он построил кирпичный инуксук.

– Мэйсон Мэн?

Она кивает.

– Не из простого кирпича, а из старинного. Который с фермы.

– Здорово, – говорит Рене.

– Тогда увидимся.

Мы пересекаем парк ещё раз и выходим на дорогу. На тротуаре собаки замедляют шаг.

По дороге к дому Рене мы проходим мимо дома миссис Уиттингем, и я краснею, вспомнив про инцидент с куклой на качелях.

– Надо пригласить миссис Уиттингем. Если мы поймаем мошенника, то она узнает, что случилось с её инсталляцией к Хэллоуину.

Я нажимаю на звонок. Дверь открывает малыш в подгузнике.

– Позови маму, – говорю я.

Он засовывает палец в рот и смотрит на меня, не сводя глаз.

Вдруг появляется миссис Уиттингем. Она смахивает чёлку с глаз.

Слово берёт Рене.

– Здравствуйте. Вы знаете, что завтра в пять объявят победителя конкурса в Бёрлингтонской галерее?

– Кажется, я что-то слышала. Август ходит туда на занятия по пальчиковому рисованию. Мы обязательно задержимся, чтобы узнать кто победил. Спасибо, что сказали.

– Мой брат участвует в конкурсе. Он очень талантливый, – гордо заявляет Рене.

– Точно! Я видела его граффити с танком в газете, – говорит миссис Уиттингем. – Я считаю, танк был просто потрясный.

Рене опускает плечи. Она не хочет, чтобы преступником оказался Аттила. Из солидарности я тоже этого не хочу.

Рювен – самый близкий сосед Рене.

– Надо и его позвать, – говорю я Рене.

– Нет, не надо. Посмотри на его тележку. – В том месте, где ехал Ворчун, просело дно. – Он думает, что последними тележку брали мы.

– И всё же. Я говорил, что видел мистера Джирада за рулём фургона мистера Ковальски?

– Папу Рювена? Нет, не говорил.

– В общем, я видел. В любом случае мы разносили газеты за Рювена. Если вдруг ему снова понадобится наша помощь, то придётся забыть про историю с тележкой.

Эта мысль станет девятой ошибкой за день. Возможно, усомниться в том, что Рене всегда права, и есть ошибка. И всё же всего девять ошибок за сегодня! Я звезда!

Мы с Понгом бежим к дому Рювена. Я звоню в дверь до того, как Рене успевает нас остановить. Рювен тут же открывает дверь.

Он трясёт указательным пальцев в сторону Рене.

– Ты должна мне тележку!

Пинг лает как сумасшедший, защищая Рене. Хорошо, что она крепко держит его поводок.

– У меня газеты проваливаются в дырку. Дно скоро вообще вывалится, – перекрикивает лай Рювен.

– Мы вернули твою тележку в идеальном состоянии, – говорю я. – Понг, сидеть! – сначала собака немного рычит, а затем выполняет команду.

– Да? Тогда кто пробил в ней дырку?

– Ты узнаешь, если придёшь завтра в галерею Бёрлингтона, – говорит Рене. – Они объявят…

Вдруг Пинг подпрыгивает вверх и делает сальто, утягивая за собой Рене. Он начинает лаять по-другому, на несколько тонов выше. Неистово.

Понг тоже тянет меня назад. На другой стороне дороги я замечаю Стар. Она подслушивает наш разговор.

– Папа попросил меня прийти на этот вечер, – перекрикивает Рювен Пинга. – Мы помогаем мистеру Ковальски.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на Стар. Она складывает из пальцев пистолет и как бы стреляет в Пинга, а затем перезаряжает воображаемое оружие. Я чувствую, как мои щёки начинают пылать.

Рене закатывает глаза, а затем продолжает разговор, будто ничего не случилось.

– Так твой папа интересуется искусством?

– Больше садовым. Он любит топиары. Собирается преподавать в «Королевском ботаническом саду».

– Что такое топиары? – спрашиваю я.

– Это что-то вроде скульптуры из кустов и деревьев.

– Круто, – говорит Рене. – Тогда увидимся там.

– На счёт моей тележки…

– Не волнуйся! Если мы не сможем найти преступника, – говорит она, – мы заплатим за неё из денег, заработанных выгулом собак.

Что?

Теперь она идёт к своему дому.

– Я не могу поверить, что ты дала ему такое обещание, – ною я, пока она открывает дверь.

– Мы видели тех подростков-ниндзя с тележкой Рювена. Мы знаем, что Стар – одна из них. – Она заходит в дом с Пингом, я с Понгом иду следом.

– Брось, ты же не хочешь, чтобы она написала заявление в службу по контролю животных.

– Она этого не сделает. Не сделает, если мы заставим её признаться.

– Разве ты не видела, что она показывала там?

– Видела. Она залезла тебе в голову. Возьми-ка Пинга.

Я беру поводок в ту же руку, в которой держу Понга. Пинг обходит меня по кругу.

– Я сбегаю наверх за одеждой.

– Хорошо. – Пинг снова обходит меня по кругу, крепко-накрепко связывая мои ноги. Понг садится на пол и протяжно зевает.

День третий

День третий. Ошибка первая

Позже той же ночью, несмотря на обещание не выходить на улицу и сразу лечь спать, Рене будит меня и тащит к окну гостевой спальни.

– Ты его видишь? – спрашивает Рене.

Время за полночь. Я стою и моргаю, чтобы хоть как-то проснуться. У неё на пижаме далматинцы в ошейниках с блёстками, которые слепят меня.

– Вот, держи. Я принесла его из дома на всякий случай, – Рене даёт мне маленький бинокль.

Я кручу линзы и дважды осматриваю школьную парковку.

– Нет, не вижу. Мы не станем выходить на улицу, несмотря ни на что. – Я ещё раз осматриваю школьный двор, замечаю тень и откручиваю линзы назад. – Погоди-ка. А это кто? Это же мистер Руперт! На нём камуфляж.

– Что он делает? Вламывается в школу?

– Нет. Он заворачивает за угол.

– Дай посмотреть! – Она отбирает бинокль и подносит его к глазам. – Кажется, он охотится на кого-то.

– Ружьё при нём? – спрашиваю я.

– Я не вижу. – Она всматривается несколько секунд. Потом опускает бинокль. – Может, для разнообразия, полицию вызовем мы?

– Что мы им скажем? Он ещё не успел сделать ничего дурного.

Она снова подносит бинокль к глазам.

– Он заглядывает в окна. Кажется, вызывать полицию больше нет смысла. Он уходит.

– Ты права. В таком случае доброй ночи. Спи крепко.

– Стоять! Я же не могу просто взять и уснуть после всего этого. Можешь почитать мне «Ночного садовника»?

Я вздыхаю, достаю книгу и читаю ей, пока она вяжет в кровати. Как только я добираюсь до середины главы, она начинает сладко сопеть. Я забираю у неё спицы, кладу вязание на прикроватный комод, на цыпочках ухожу в свою комнату и ложусь обратно в кровать. Сомкнуть глаза не получается. В голове крутится история, которую мы читаем. Она про злое дерево, которое забирает твоё здоровье и душу в обмен на исполнение желания. В эту историю вплетаются разъярённый мужчина в камуфляже, который орёт из-за почтового ящика, Рювен, набросившийся на Рене из-за тележки, женщина, которая кричит на тявкающих и снующих туда-сюда собачонок, и старик-бегун за рулём фургона, в котором мы все сидим в момент аварии.

Злобный орущий мужчина превращается в Ворчуна, Рювен – в тело ребёнка на качелях. Ещё там есть ведьма с бриллиантом в носу, чёрной вязаной шапочке, свитере с горлышком и безумными цветастыми легинсами.

– Я доберусь до вас! И до вашей мелкой собачонки тоже! – кричит Бастинда из «Волшебника изумрудного города». Почему Стар говорит её голосом?

– Никогда-никогда, – повторяю я. Это и есть первая ошибка. Отрицание. Верить, что у этой ведьмы нет власти над моим маленьким пушистым спутником.

Из-за ведьмы, злобно ухмыляясь, выпрыгивает наш регулировщик. Мадам Х наставляет на меня отвёртку, которая превращается в ружьё.

– Вы-чур-рыб-но, – говорит она и выстреливает.

В это мгновение я просыпаюсь, сажусь в кровати и понимаю, что настало утро. Мне приснился кошмар.

Я пытаюсь стряхнуть с себя сон. На дворе суббота, раннее утро, но я слышу, как внизу кто-то перешёптывается, один из голосов женский. Это не Рене. Мама? Нет. Для мамы слишком рано. Она приедет только вечером.

– Стивен? – зовёт меня папа. – Ты проснулся?

– Неа, – мямлю я в ответ, осознавая, что он меня не услышит.

– Ты не мог бы спуститься? С тобой хотят поговорить.

– Дай мне минуту, – кричу я. Накинув первое, что подвернулось под руку, я иду в ванную и умываюсь. Во время чистки зубов я выглядываю в окно, поперхнувшись от неожиданности.

На подъездной дорожке припаркован белый грузовик. На нём написано «Бёрлингтонская служба по контролю животных».

День третий. Ошибка вторая

Положив руку на перила, я готовлюсь сделать первый шаг вниз. Мои колени начинают трястись.

Я закрываю глаза и чувствую, как у меня внутри всё переворачивается. Бедный Пинг! Этот милейший пёс будет признан опасным только потому, что ему слишком нравится вылизывать всех без разбору. В голове звучит голос Бастинды: «Я доберусь и до тебя, и до твоей мелкой собачонки». Нет, нет, нет. Кто-то трясёт меня за плечо. Я открываю глаза и вижу Рене.

– Стивен, что с тобой?

– Стар вызвала службу по контролю животных. Меня ждут внизу.

– Хорошо, хорошо. Только без паники. – Рене продолжает трясти меня, её глаза лезут на лоб. Она и сама в панике. – Её слово против нашего. Мы будем всё отрицать.

Я киваю и отдираю её руку от своего плеча.

– Поторопись. Переоденься, и мы спустимся вместе.

Я сижу на ступеньках и жду, когда Рене переоденется. Снизу доносится сладкий ванильный аромат субботних вафель. У меня текут слюнки, несмотря на то что я очень переживаю за Пинга. Когда Рене выходит ко мне, она одета как балерина-принцесса: на ней красная пачка, чёрный блестящий топ, белые колготки и чёрные переливающиеся бальные туфли.

Я не могу отвести от неё глаз.

– Что? – спрашивает она.

– Ты одета, как звезда какого-то шоу.

– Яркие цвета и блёстки придают мне уверенности. – Она сжимает руки в кулаки. – Мне нравится носить яркое, когда я немного нервничаю.

Но она же носит его всё время.

– Хорошо. Пошли. – Мы вместе медленно сползаем вниз.

В папином кресле сидит кудрявая блондинка спортивного телосложения. На ней тёмная форма. Она смотрит в свой планшет.

– Дети, сядьте. – Папа хлопает по дивану, который стоит напротив. – Это миссис Лэйси из службы по контролю животных, – показывает он на блондинку. – Она получила жалобу от одного из наших соседей.

– Мы очень тщательно следим за собаками, – говорит Рене, пока мы усаживаемся рядом с папой. – Мы не виноваты в том, что некоторые подходят к животным…

Я пинаю Рене по лодыжке.

– Что? – говорит папа.

Миссис Лэйси смотрит на нас, тыча указательным палец в планшет:

– Жалоба в том, что вы вешаете пакеты с собачьими экскрементами на деревья.

– Что? – оторопело выдаю я. – Да это просто смешно.

– Он никогда такого не делал, – соглашается Рене.

– Ваш сосед прислал нам фото, – миссис Лэйси передаёт нам чёрно-белое фото со мной, где я тянусь за пакетом, привязанным к дереву. Пинг и Понг стоят у моих ног.

– Но я не вешаю этот пакет. Я его снимаю. Папа всегда учит убирать за другими владельцами собак. Именно так поступают хорошие соседи.

– Серьёзно? – улыбается дама. – Это так мило. – Она забирает фото обратно и склоняет над ним голову, чтобы рассмотреть ещё раз. – Хотя, должна признать, по фото вы могли делать и то и другое.

– Я знаю, что я делал, – говорю я.

– Вы можете сказать, от кого поступила жалоба? – спрашивает папа.

– Нет, вообще-то вам не предъявляют обвинение. Мы просто хотели оповестить вас о жалобе. Так сказать, предупредить вас.

Предупреждение. От Стар. Что она настроена серьёзно.

– Конечно, если мы получим ещё одну жалобу, мы выдвинем обвинение.

– Я всегда убираю за собаками, – говорю я. – Я складываю всё в пакет и выбрасываю в мусорный контейнер. Я не украшаю пакетами деревья. Клянусь.

Мисс Лэйси встаёт.

– Спасибо, что уделили время, – накачанные руки мисс Лэйси кажутся ещё больше, пока она надевает тёмно-синюю куртку, висевшую на спинке стула у неё за спиной. – Дайте знать, если выяснится, кто оставляет пакеты на деревьях. Мы навестим и его.

Конечно же, это Рыжий из восьмого класса.

– Мы обязательно вам сообщим, – искусно врёт Рене.

– Хорошо. Тогда пока! – Папа провожает её до двери.

Мы смотрим, как она залезает в грузовик и отчаливает.

– Вы двое притягиваете к себе непривычно много внимания в последние дни, – говорит папа. Он вскидывает брови, чтобы впервые получше присмотреться к Рене. – Кстати, отличный наряд… Только вот ты немного поспешила с подготовкой к вечеру в галерее. Ты же не хочешь облить сиропом своё платье?

– Мистер Нобель, вы о чём? Это же самая обычная одежда.

– Да? Ну не бери в голову. Я разогреваю вафли в духовке. Давайте позавтракаем.

Мы идём за папой на кухню и помогаем ему накрыть на стол. Рене хочет вафли с шоколадно-ореховой пастой. Как только мы берём свои тарелки, звонит телефон. Мы с папой поворачиваемся и смотрим друг на друга. Нам не так часто звонят на домашний телефон.

– Мы не договаривались, что мама будет звонить в этот час, – говорит папа. Он встаёт и берёт трубку. – Здравствуй, милая. Какой приятный сюрприз, – пожимает он плечами. – Конечно, он стоит рядом. – Папа передаёт трубку мне.

– Привет, мам, – говорю я.

– Стивен, привет. Я должна была позвонить. Я такое узнала! – говорит она.

– Я тоже должен рассказать тебе кое-что странное, – говорю я, не сводя глаз с Рене, которая тщательно смазывает каждую клеточку вафли шоколадной пастой.

– Тогда ты первый.

Я не был уверен, что хочу быть первым.

– Помнишь, как ты говорила, что после смерти жены мистер Руперт обозлился на весь белый свет?

Рене поднимает на меня глаза, наливая сироп на шоколад.

– Надеюсь, ты не очень переживал из-за этого?

– Наверное, переживал, но совсем немного. В любом случае теперь он встречается с нашей уборщицей.

– Что? Серьёзно? Ну, это хорошо. Ему нужна пара.

– Они такие разные.

Я вижу, как Рене закрывает глаза от удовольствия, отправляя очередной квадратик вафли в рот.

– Ну, это не обязательно. Помнишь, я рассказывала тебе про человека с индейкой на борту?

Я смеюсь.

– Думаешь, миссис Кляйн как индейка-компаньон?

Рене улыбается, демонстрируя перемазанные шоколадом зубы.

– Я не это хотела сказать.

– Это отличная метафора, – говорю я, а затем рассказываю про сравнение, которому нас научила миссис Уосли.

Мама хихикает. Её смех так расслабляет меня. Рене с шоколадом на зубах такая смешная. Она точно может стать индейкой. Может, теперь, когда Джесси нет рядом, она и есть моя индейка.

– Расскажи свою смешную историю, – прошу я.

– Ты же помнишь, что мистер Беннет – пилот, который летает по маршруту Пекин – Сиэтл?

– Нет, я знаю только то, что его нет дома, поэтому мы так часто выгуливаем Пинга и Понга.

– В общем, я пересеклась с ним в аэропорту. Он рассказал, что американские таможенники задержали канадца, у которого к ноге была привязана пятьдесят одна черепаха.

Если я округлю, как учила миссис Уосли, отбросив единичку и умножив на четыре, то получится двести лап, царапающих ноги этого канадца. Мне начинает мерещится, что эти лапы царапают меня, поэтому я начинаю чесаться.

– Под штанами?

– Да. На нём были треники, но они казались слишком объёмными, поэтому его попросили отойти в сторону.

– Зачем он так с черепашками?

– Он сказал, что вёз их контрабандой, чтобы заплатить за учёбу. Он учится на инженера в Ватерлоо.

Я съёживаюсь. Бедные черепашки.

– А что, люди перетирают их панцири в порошок, чтобы использовать в лечебных целях?

– Нет, они простые домашние питомцы.

– Ну, хотя бы так.

– Купить их можно совершенно легально, но чтобы провезти их через границу, нужно проделать кучу бумажной работы. Мы же не хотим распространять болезни.

– Пятьдесят одна черепашка, – повторяю я. «Двести пятьдесят деревянных рыбок», – думаю я. Большие треники. Эта история заставляет меня поверить, что миссис Х – наш вор. Ведь на ней всегда это большое пальто с кучей карманов. Может, она в сговоре со Стар?

– Увидимся сегодня вечером. Люблю тебя.

– И я тебя. – Мы одновременно вешаем трубку.

– Расскажи про черепашек, – просит Рене.

Намазывая клубничное варенье на вафлю, я рассказываю мамину историю про контрабандиста с черепашками.

После завтрака по дороге к Беннетам я снова паникую по поводу Стар и звонка в службу по контролю животных.

– Что же мы будем делать? Если она заявит на Пинга, то он пропадёт.

Рене останавливается и протягивает руку.

– Дай мне телефон. Я разберусь с этим раз и навсегда.

Рене всегда права, ведь так? Нет ничего страшного в том, чтобы отдать ей телефон.

Она перебирает пальцами, продолжая настойчиво требовать.

– Ну, давай, скорее.

Папа всегда говорит, что нужно прислушиваться к своему внутреннему голосу. Вторая ошибка за сегодня – не обратить на него внимания и отдать мобильник Рене.

День третий. Ошибка третья

– Что ты собираешься с ним делать?

– Я отвечу Стар. – Рене хмурит брови, набирая сообщение. Она зачитывает его вслух.

– «Спасибо за то, что подослала к нам службу по контролю животных. Офицерам очень понравилась воспитанность Пинга. Мы показали им его разорванный язык». И… отправить!

– Но это неправда! Пинга даже рядом не было, – говорю я.

Уткнув одну руку в бок, она прищуривается, смотрит на меня и протягивает мне телефон.

– А ещё ты никогда не привязывал пакеты с собачьими какашками к дереву, – отвечает она.

– Это так, но твоё сообщение может ещё больше разозлить Стар.

Рене пожимает плечами.

– А ещё оно может показать, что напугать нас не так-то просто.

Мы идём дальше. Вдруг мой телефон начинает вибрировать. Мы останавливаемся, и я зачитываю сообщение:

– Я сохранила эту фотографию, чтобы показать сотрудникам службы. Так, на всякий случай.

Я показываю Рене селфи под этими словами. На фотографии ужасная болячка вокруг пирсинга на носу.

– Да бога ради. Это же келоид. У неё такие каждую неделю. Как она сможет доказать, что это сделала собака? Здесь же нет следов укуса.

Я не верю Рене.

– Всё, что ей надо сделать, – написать заявление. Не думаю, что её заставят доказывать виновность Пинга. Ей поверят на слово.

Мы подходим к дому Беннетов. Собаки прыгают на месте перед окном. Когда я вижу, как Пинг радуется нашему приходу, моё сердце сжимается. Он такой забавный. Может рассмешить любого, кроме Стар.

– Ты же понимаешь, что машешь рукой собакам? – спрашивает Рене.

– Так же, как и ты, – отвечаю я с улыбкой. Я открываю дверь, у которой Пинг прыгает на одном месте: вверх-вниз, вверх-вниз.

Рене берёт его на руки и прижимает к груди. Маленькие собаки терпеть этого не могут. Зато это помогает ему успокоиться.

Понг заваливается на меня. Будто в душу смотрит этими бездонными карими глазами. Мы быстро надеваем на них поводки. Я направляю Понга к двери.

Рене ставит Пинга на тротуар.

– Зато офицер раскрыл нам одну важную деталь, – Пинг утягивает её вперёд.

– Правда? Какую же?

Понг задирает лапу на фонарный столб.

– По одной фотографии нельзя понять, берёт ли человек что-то или кладёт это на место.

Пинг отдаёт честь столбу вслед за Понгом.

– В тот день я забрал пакет.

Как только Понг присаживается на корточки, я достаю пакет из заднего кармана.

– Да, это я знаю. Что, если на записи с почтовым ящиком мистера Руперта всё наоборот. Что, если Аттила вернул ящик на место? Наверное, эта идиотка Стар стащила его. Вот почему он не рассказал всё копам. Он выгораживает её.

Я убираю за Понгом.

– Для чего ей мог понадобиться почтовый ящик ручной работы?

– Она ведьма, понимаешь?

Рене дело говорит.

– «Я доберусь и до тебя, и до твоей мелкой собачонки», – снова вспоминаю я. – Знаешь, она мне приснилась. – Я завязываю пакет с какашками. Стар написала на меня заявление в службу по контролю животных. К тому же она погладила Пинга, а затем позволила ему, невинному животному, вылизать ей лицо. Потом она пригрозила ему расправой из-за одной ошибки, которая заключалась лишь в том, что он полюбил её слишком сильно. Она воплощение зла.

Мы катимся вперёд, Понг тянет нас за собой.

– Стар точно замешана в краже Ворчуна. А ещё, помнишь, что мама рассказала? – говорю я. Пинг покусывает лапы Понга. – История про большие треники, под которыми прятались черепашки? После этого случая ко мне закралась мысль. Я считаю, что мадам Х украла рыбу и спрятала у себя под пальто. Зачем ещё ей этот мульти-инструмент? Думаю, это она выбросила рыбу в контейнеры через дорогу.

– Пинг, прекрати! – Рене тянет его прочь от лап Понга. – Но зачем ей это? И когда она могла успеть?

– После того, как стемнело. Она не могла снять их зараз. Может, ей кто-то помог?

– Она ещё думала, что они, – Рене делает воздушные кавычки пальцами, – вы-чур-рыб-ные.

– К тому же именно она сказала полицейским, что это мы украли рыбу. А ведь она должна была заметить, что в нашей тележке были заготовки.

Собаки бегут вприпрыжку и утягивают нас за собой в парк. «Хорошая выходит прогулка», – думаю я, поэтому лишь мягко придерживаю их. В конце концов, они останутся дома взаперти до самого возвращения хозяев вечером. Мы-то пойдём в галерею.

Понг прыгает и кружится вокруг своей оси на лужайке. Пинг тявкает и кусает его за лапы. Они тянут нас всё ближе и ближе к изгороди, за которой в кресле и с кружкой в руке сидит миссис Рон.

– Здравствуйте, миссис Рон, – говорю я, радуясь про себя, что она не курит.

– Как дела, детки?

Когда она ставит кружку на столик, я замечаю две вещи. На кружке есть ручка в форме оленьих рогов. Что ещё важнее – она использует огромную разрисованную рыбу как подстаканник. Я почти уверен, что в центре рыбы – футбольный мяч в цветах итальянского флага, нарисованный Рювеном. Рыба явно из нашего проекта «Потока мечты».

– Отличная кружка, – говорю я, утаивая вопрос, который мне хочется задать на самом деле.

– Классная подставка, – очень кстати добавляет Рене. – Как она к вам попала?

– Ну, наш милый разносчик газет подарил мне целый набор. Сказал, что эти были лишние и что они ему не нужны.

– Тот, который доставляет «Пост»? – спрашиваю я, чтобы подтвердить свою догадку.

– Да, рыба лежала у него в тележке. Как же его зовут? Кажется, его имя рифмуется с мясным сэндвичем Рубен…

– Рювен? – говорит Рене.

– Нда, нда. В точку. Ронни его обожает. Копченое мясо, швейцарский сыр, русская горчица.

Её смех очень похож на тарахтенье старого двигателя. Вот только двигатель всё никак не заглохнет, и она краснеет.

Я хочу перепрыгнуть через забор, чтобы помочь ей. Только вот чем же я помогу? Что мне сделать?

– Миссис Рон, сделайте глоток чая, – кричит Рене.

Она делает глоток и двигатель наконец глохнет.

– Это не чай, – хрипит она. – А кое-что получше для старых часиков, – стучит она кулаком по груди.

– Вы в порядке? – спрашиваю я.

– Нда, нда, нда.

– Хорошо. Увидимся в галерее.

– Жду с нетерпением. Не буду перебивать аппетит, поберегу его для сыра.

Мы машем рукой на прощание и бежим за Пингом и Понгом, которые несутся галопом вниз под горку.

– О, мой бог. Кто мог подумать на Рювена! Зачем ему воровать рыбу «Потока мечты».

– Кто знает. Но если это он украл рыбу, может, он, переодевшись в чёрное, и гнома помог стащить? – говорю я.

– И несмотря на это, он так злился из-за дыры в тележке.

– Хорошая актёрская игра, да?

По дороге с горки Пинг останавливается у ели и начинает лаять на неё. Сначала я думаю, что это белка. Но, подойдя ближе, вижу, что это очередной пакет Рыжего. Я хочу снять его с ветки, но не хочу давать Стар ещё одного повода для шантажа. Я тянусь за пакетом, а затем убираю руку, тянусь и убираю руку, а затем снова тянусь.

– Да бога ради! – Рене подпрыгивает на месте и хватает пакет. – Мы – ответственные выгульщики. – Она бежит с Пингом к мусорному контейнеру, который стоит перед библиотекой, и закидывает пакет в цель.

Затем она выуживает свой мобильник из кармана.

– Перейдём к последней части моего плана. Дай, пожалуйста, визитку констебля Уилсон.

Я тянусь к карману с аптечкой и достаю её.

– Что ты собираешься делать?

– Я приглашу полицейских в галерею. А иначе в чём смысл?

Определённо это третья ошибка за сегодня. Рене громко, на весь район, говорит, что собирается пригласить полицейских в галерею на финал конкурса. Жаль, что я слишком поздно замечаю Стар у неё за спиной.

День третий. Ошибка четвёртая

Стар морщит нос, который, кажется, выглядит совершенно здоровым. На нём красуется золотое кольцо. На ней наряд скорее всего для вечера в галерее: чёрная мини-юбка, легинсы и белый топ.

– Вы даже не представляете, во что вы влипли. – Она подносит кулак к лицу Рене.

Пинг рявкает, а затем заливается лаем.

– А мне всё равно. Тебе не сойдёт с рук то, что за тебя отдувается Аттила.

– Да не будет ему ничего, идиотка. Мы этого не допустим.

Пинг взмывает вверх с открытой пастью.

– Нет, нет! – Стар делает шаг назад, прикрыв нос руками.

– Пинг, сидеть! – говорю я, оттаскивая его.

Пинг низко рычит на неё.

Стар убирает руки от лица и делает селфи.

– Тебе следует лучше следить за своими клиентами, – говорит она с ухмылкой, от которой у меня мороз по коже. – Ещё увидимся, сосунки, – говорит она по дороге к библиотеке. На прощание Стар машет рукой.

– Что она собирается делать? – ворчу я.

– Не волнуйся. Мы отведём собак домой. Если она позвонит в службу по контролю животных, мы сможем оттянуть время, пока не докажем, что за всеми преступлениями стоит она.

– Оттянуть время? – пищу я.

– Успокойся. Я хотела сказать, что мы убедим их не забирать Пинга. Кто ей поверит после того, как её арестуют.

– Хорошо, хорошо.

Собаки снова бегут в гору мимо дома миссис Ирвин. Она садится в машину, вся такая элегантная, бросая улыбку своим йоркам, которые лежат на диване у окна. Она что, свистит? Поверить не могу, что она так счастлива.

На ней чёрное платье в пол и развевающийся шарф в цветочек, волосы собраны наверх. Миссис Ирвин слишком разодета для мероприятия, которое, по её убеждению, так непопулярно.

– Спорим, она поехала на конкурс, – говорит Рене.

– Уж очень она разоделась, да?

Понг поворачивается и задумчиво смотрит в окно, через которое видно йорков. Пинг с надеждой в голосе лает на собак, которые, кажется, спят. Йорки не отвечают. Может, миссис Ирвин напоила их чем-то?

– Наверное, она думает, что выиграла спор с мистером Ковальски.

Я киваю и тяну за собой Понга.

– Я не знаю, как связана эта парочка, но уверен, что разрисованная Тайсоном и Бруно рыба попала к нам из её мусорного бака для перерабатываемых отходов.

– Дерево даже переработать нельзя. С этим она точно напортачила.

Я вспоминаю, как утром мы проходили мимо её дома.

– Наверное, она положила рыбу не в контейнер, а рядом с ним.

– Поверить не могу, что она такого мнения об искусстве. Она уверена, что ему даже страховка не нужна, – качает головой Рене.

Мы подходим к дому Беннетов. Я болтаю с собаками:

– Не волнуйтесь. Мама и папа скоро придут. Вас не оставят одних.

Пинг подрыгивает и лает, будто понимает мои слова. Я угощаю каждого кусочком печени, потому что мы не увидимся пару дней.

Наполнив миски кормом и от души почесав собакам брюхо, мы с Рене уходим из дома, оставив их на своих лежанках.

Как только мы подходим к тротуару, мимо нас проезжает Рыжий.

– Эй, ты, – кричу я. – Задержись-ка на минутку!

– Ты чего хочешь? Я типа спешу. Надо переодеться к вечеру.

– Так ты тоже идёшь?

– Да, мой папа работает в галерее.

– Отлично, – прерывает меня Рене. – Знаешь Стар? Девчонку в штанах безумных расцветок?

– У неё ещё гвоздик с бриллиантом в носу?

– Сейчас у неё в носу кольцо. Но да. Мы её имеем в виду.

– Конечно, она часто ходит в галерею.

– Она нажаловалась в службу по контролю животных на Стивена за то, что он развешивает пакеты с собачьими какашками на деревья.

– Ты тоже так делаешь? – спрашивает он меня. – Кто-то забирает мои пакеты до того, как я успеваю забрать их на велике.

– Нет, бестолковая твоя голова, – говорит Рене. – Стивен забирает твои пакеты. Стар сделала снимок, как он снимает с дерева один из них. И наврала, чтобы у него были неприятности.

– Ой, простите меня. – Щёки Рыжего становятся на оттенок светлее его волос. – Что мне сделать, чтобы всё исправить?

– Во-первых, перестань развешивать пакеты на деревьях, – говорю я.

– Признайся, – добавляет Рене. – Скажи Стар, что это ты. Она собирается выдвинуть обвинения за то, что Пинг покусал её за нос.

– Только не это!

– Мы знаем, что она украла садового гнома и собираемся разоблачить её на вечере.

– Если мы это сделаем, она точно напишет заявление на Пинга… – начинаю я.

Рене заканчивает:

– Если ты расскажешь правду, это может спасти Пингу жизнь.

– Меня оштрафуют? – спрашивает Рене.

– Нет, нас они просто предупредили. Но мы не признали вины.

– А тебе придётся во всём признаться, только если она напишет заявление.

– Хорошо, хорошо. Это я могу. Этот пёс так дружелюбен. Если он её покусал, она это заслужила.

Мы обмениваемся с Рыжим рукопожатиями, и он уезжает. Мы возвращаемся домой вовремя: папа делает последние петли на втором свитере для йорков – том, что красного цвета.

– На Розе будет смотреться просто замечательно, – говорит он, демонстрируя нам свитер.

– Отличная работа, мистер Нобель, – говорит Рене. Мы берёмся за своё вязание. Рене меняет нить на зелёную. Я всё ещё на голубой. Но мои ряды становятся ровнее. К тому же у меня выросла скорость. Я поднимаю свой шарф шириной в четыре детских пальца вверх. Не так уж и плохо. Сойдёт в подарок для мамы на Рождество.

– Есть хотите? Хочу пожарить болонской колбасы, – говорит папа, когда я наконец перехожу к следующему этапу с красной нитью. Это папино особое субботнее блюдо. У меня текут слюнки, несмотря на то что всего пару часов назад я закинул в желудок несколько бельгийских вафель.

Мы идём на кухню за папой, чтобы составить ему компанию, пока он будет готовить.

– Мистер Нобель, вы готовите самые вкусные блюда, – выдаёт Рене. – Я обожаю жареную колбаску. Можно мне её с кетчупом и арахисовым маслом?

– Что? – вскрикиваю я.

– Арахисовое масло с одной стороны, кетчуп с другой, болонская колбаса посередине, – поворачивается она к папе. – Можно мне поджарить хлеб только для одной стороны?

– Для одной стороны? – повторяет он, закидывая хлеб в тостер.

– Какая же ты привиреда, – говорю я.

– Я люблю, когда одна сторона сэндвича мягкая, а вторая хрустит.

Папа ставит на стол банку арахисового масла. Рене начинает осторожно размазывать масло по куску хлеба. Из тостера вылетает второй кусок, и она наливает кетчуп на поджаренную корочку. Папа кладёт туда же несколько кусочков болонской колбасы.

– Ммм, – говорит Рене, надкусывая сэндвич. Затем она машет им. – Кто хочет попробовать?

Мы с папой откусываем по кусочку, а затем добавляем кетчуп и арахисовую пасту в наши сэндвичи. Вкуснотища.

– Знаете, миссис Ирвин рассказала мне про одного из участников конкурса, когда я заводил йорков обратно домой, – говорит папа с набитым ртом. – Она говорит, что один конкурсант раскрасил страусиное яйцо.

– Серьёзно? – спрашиваю я.

– Да. Оно размером с арбуз. На нём нарисована выпрыгивающая из воды стая рыб, очень похожая на радугу.

Рене с грохотом ставит стакан молока на стол.

– Миссис Филипович.

– Да, да. Клиентка так и сказала. Ей нравится, что мигранты в Бёрлингтоне такие разные.

– Думаешь, она победит со своим яйцом? – спрашиваю я папу.

– Ой, откуда ж мне знать. Но яйцо очень понравилось миссис Ирвин.

– Интересно, кто ещё в жюри?

– Бывший преподаватель Могавка. Один сотрудник галереи. А ещё мэр Бёрлингтона и городской советник.

– Как бы я хотела, чтобы мой папа тоже пришёл, – говорит Рене.

Вот здесь-то папа и делает самую большую ошибку за сегодня. Четвёртую за день, ту самую, которую я совершаю каждый день. Нас засасывает в водоворот жалости к Рене.

– А почему бы мне не позвонить твоим родителям? Хотя бы чтобы предложить подвезти твою маму, если она собирается на вечер одна. Сэкономим на бензине.

День третий. Ошибка пятая

Мы слышим, как по телефону папа вежливо пытается уговорить мистера Кобай сходить на вечер. Он начинает разговор очень мягко, но потом его голос становится громче, а предложения – короче, что-то вроде:

– Да, но… подростки, они такие… Вы правы… Да, но… Нет, но… – наконец он кричит в трубку: – Но ведь он такой талантливый! – затем раздаётся что-то несуразное и всё заканчивается словами: – Конечно! – И папа вешает трубку.

Папа закидывает в рот ещё один кусок жареной колбасы. Это значит только одно – он не в самом лучшем расположении духа. Папа пожимает плечами, а затем мямлит извинения пред Рене с набитым ртом.

Мы с папой идём наверх, чтобы переодеться. Рене остаётся наедине со своим вязанием. Я понятия не имею, как одеваться на подобные мероприятия. Но решаю приодеться в самое лучшее, потому что мой напарник точно будет сиять.

У меня есть одна белая рубашка, один тёмный пиджак, одни классические брюки и одна пара тесных туфель на выход. Тесных, потому что с дедушкиных похорон мои ноги успели вырасти. Я надеваю всё это и заглядываю к папе:

– Галстук не одолжишь?

– Конечно. Заходи, выбирай.

Я кручу подставку с галстуками с самолётиками, кленовыми листьями, в мелкую клетку, с красными сердечками, в фиолетовый горох в поисках того самого, голубого, с зелёной рыбой, выпрыгивающей из воды. Она очень похожа на ту, которую я разрисовал. Я беру галстук, и папа показывает мне перед зеркалом, как завязать виндзорский узел.

Папа тоже принарядился. Он даже волосы уложил гелем, что, впрочем, лишь всё усугубило. Мои волосы он тоже ставит вверх.

– Может, мы и маму вытащим на ужин, если она вернётся вовремя, – говорит он на выходе из ванной.

Как только мы касаемся ногами нижних ступенек, Рене начинает свистеть.

Папа улыбается и отвешивает поклон. Я закатываю глаза.

Мы идём к виноград-мобилю. Так папа называет нашу фиолетовую малолитражку. Когда я открываю заднюю дверь, папа кричит:

– Погоди-ка! – указывает он на сиденье. – Собачья шерсть! – замечает он.

Конечно, это же наша рабочая машина. На дверях даже красуется наш логотип – отпечаток лап.

Папа возвращается в дом, а потом выходит из него с одеялом, которое он бросает на заднее сиденье. Мы садимся на одеяло.

Затем папа разворачивает виноградинку, чтобы заехать за миссис Кобай, что лишний раз подтверждает, что ему не удалось убедить отца Рене прийти и поддержать сына на конкурсе. Думаю, его попытка всё усугубила. Как только миссис Кобай садится в машину, Рене съёживается на сиденье.

Миссис Кобай кажется расстроенной, поэтому она сидит тихо.

– Спасибо, что предложили подвезти, – говорит она, едва заметно шмыгая носом. – А ещё спасибо за то, что Рене переночевала у вас, – её венгерский акцент становится едва заметным, когда она произносит слово «ещё». Она очень красивая, у неё карие глаза и каштановые волосы. Миссис Кобай носит тёмные цвета, у неё на одежде нет блёсток, как у Рене.

– Не волнуйтесь. Она так активно помогает Стивену выгуливать моих клиентов, что я не удержался и заказал для неё форму. Надеюсь, вы не против.

«Ну-ну», – думаю я.

Рене приподнимается с сиденья и снова начинает улыбаться.

– Хорошо, – отвечает миссис Кобай. Она шмыгает носом и меняет тему разговора. – Знаете, мой муж всегда хотел стать архитектором, но выучился на инженера, потому что так хотел его отец.

Папа кивает, не отводя глаз от дороги.

– Архитектура – это искусство. Наш Аттила должен заниматься архитектурой. Она откроет для него столько возможностей, – разводит она руками.

«Граффити – тоже искусство», – думаю я. Школьные стены тоже открывают много возможностей для таланта.

– Я выгуливаю собак, – говорит папа. – К счастью, мой отец уже умер. Он осудил бы меня. Раньше я работал воздушным диспетчером. Но стресс меня убивал.

– В небе так много самолётов. Любой испытывал бы стресс на вашем месте, – соглашается миссис Кобай, улыбаясь. – Если Аттила хочет рисовать, пусть рисует. Я ничего не имею против, – вздыхает она, а затем мы проезжаем пару миль до галереи в тишине.

Здание галереи искусств Бёрлингтона неправильной формы. Его построили на берегу озера Онтарио. Одна часть его крыльев треугольной формы, другая – четырёхугольной. Панорамные окна от пола до потолка украшают стены из серого камня. У западного угла стоит странная оранжевая стела. Она называется Ребекка, в честь дочери скульптора. Я узнал об этом, когда мы всем классом приехали на экскурсию и урок гончарного искусства.

Мы приезжаем за пятнадцать минут до начала. Парковка уже забита.

– Миссис Ирвин напрасно думает, что искусство никому не интересно, – говорит Рене. – Только посмотри на это.

Папа ездит туда-сюда, пока мы не находим небольшое свободное место у мусорного контейнера.

Другие машины тоже ездят взад-вперёд по улице в поисках свободных парковочных мест. Мы выбираемся из машины и заходим через чёрный вход.

В галерее установлен стенд, на котором красуются голубые и зелёные статуэтки ангелов. На самом его верху стоят серые каменные статуэтки. Я замечаю их, только когда мы отходим подальше.

– Посмотри, как круто! – Я тычу пальцем в статую, изображающую упитанных мальчиков на трёхколесных велосипедах.

– Да! Только посмотри сюда, – говорит Рене, протягивая руку к гигантскому красно-белому пауку, который висит над дверью.

По указателям мы должны попасть в большой зал, где выставлены работы конкурсантов, а это значит, что мы должны обойти всё здание. Ура! В коридорах выставлено ещё больше скульптур и предметов, среди которых встречаются танцующие коровы, чайники с изображением инопланетян. В центральной части галереи располагается оранжерея со скульптурами, в которой растёт огромный папоротник и розовые цветы. Напротив оранжереи висит моя любимая полка, которая заполнена будто растекающимися овощами из керамики.

Искусство заставляет меня улыбаться, а некоторые экспонаты ещё и поражают воображение. Но то, что мы видим в зале с конкурсными работами, просто сражает меня наповал. Я не могу вымолвить ни слова. Я даже дышать не могу.

На большом экране изображён танк Аттилы, который прорывается через школьную стену.

Миссис Кобай охает.

Картинка на экране расплывается, и её сменяет другая. Теперь на нём вагон, в котором разрывается граната.

Папа смотрит на экран, затаив дыхание.

Рене зажимает рот руками, чтобы не закричать. Она стоит со слезами на глазах. Вагон превращается в путепровод, на котором стоит пулемёт.

Наконец, на экране появляется водонапорная башня, на которой нарисовано ружьё.

– Только не это, – кричит Рене.

Она думает тоже, что и я? Это же ружьё мистера Руперта. Аттила украл его и использовал как модель для рисования.

Если Стар слышала, как мы сказали, что пригласим полицейских в галерею, то это была третья ошибка. Тогда мы ещё не знали, что, пригасив их на вечер, мы сделаем пятую ошибку за сегодня. Все картины Аттилы были нарисованы баллончиками на муниципальной собственности. Даже если Аттила не крал ружьё мистера Руперта, его могут обвинить в вандализме… снова.

День третий. Ошибка шестая

Замерев от ужаса, мы смотрим, как слайды повторяются раз, второй, третий. В нас будто снова и снова выстреливают искусством. Аттила называет его оружием массового поражения. Война – преступление против природы – заявляет он как художник.

– Все эти граффити нарисованы в Бёрлингтоне.

– Это просто что-то с чем-то, – шепчет папа.

– Хорошо, что муж не пришёл, – говорит миссис Кобай.

Рене не может проронить ни слова, что ей так чуждо. Я должен хоть как-то вернуть её в реальность.

– Брось! – Я тяну её за рукав. – Пойдём, посмотрим, что ещё здесь есть.

– Дети, идите вперёд, – в один голос говорят папа и миссис Кобай, а сами уходят в другую сторону.

Рене машинально шагает, не проронив ни слова. Мы проталкиваемся через толпу разодетых гостей, большинство из них стоит с бокалами вина, бумажными тарелками с фруктами и крекерами.

– Привет, ребята! – здоровается миссис Рон. Сегодня она принарядилась. На ней муу-муу цвета морской волны с принтом из разноцветных тропических рыбок. Она машет нам кусочком швейцарского сыра и указывает тарелкой в сторону огромного инуксука из кирпича. Конечно же, авторства мистера Мэйсона Мэна. – Впечатляет, да?

– Очень, – соглашаюсь я. – Такой прямой… и красный. Внизу приписано «Пусть нас ведёт история». Под стеной висит табличка с описанием экспоната от автора, где он рассказывает, как реставрировал кирпич со старой фермы в северной части Бёрлингтона. Под текстом повесили фотографию здания.

– Вот это да, – говорит Рене, не сводя глаз с инуксука. – Наверное, непросто было втащить эту штуку сюда.

Миссис Рон кивает и улыбается, будто Рене отвесила работе комплимент.

– Мальчики очень сильные. Только не забудьте проголосовать за понравившееся произведение!

– Не забудем, где оставить свой голос? – спрашиваю я.

– Вон за тем углом, – снова показывает она сыром.

– Мы просто посмотрим на другие экспонаты, прежде чем проголосовать, – говорю я.

– Это самая лучшая работа, – подмигивает она нам. – Поверьте на слово.

Она закидывает остатки сыра в рот и кивает.

На одной стене висит серия фотографий восхода солнца над пирсом. Автор назвал картину «Начало в Бёрлингтоне».

– Миленько, – громко говорю я.

Женщина в чёрном с ног до головы и высоких сапогах с шипами поворачивается ко мне и говорит:

– Спасибо, Стивен!

– Не за что, миссис Ватье, – отвечаю я нашему директору. Она вся такая быстрая, подвижная. Кто бы мог подумать, что она способна спокойно простоять кучу времени, чтобы нарисовать картину?

Мы двигаемся дальше вдоль этой стены, чтобы рассмотреть стол, заваленный камнями и крошечными зелёными растениями. Название гласит: «Бонсай на уступе».

– Ух ты, крошечные деревья, – говорит Рене, склонившись к ним.

– Осторожно, не наклоняйтесь так близко, пожалуйста, – говорит мистер Джирад. – Бонсай создан для созерцания, а не для того, чтобы его трогали!

– Очень необычный взгляд на местный пейзаж, – говорит миссис Ирвин у нас за спиной.

– Мадам, спасибо. Спасибо, – кивает он, отвешивая небольшой поклон. – Я действительно сделал его с натуры – деревьев, которые растут поблизости.

– А это легально? – спрашивает Рене у меня. – Разве это не заповедник?

Я толкаю её локтем.

– Он создаёт заповедники своими руками. Просто посмотри.

– Кому сыра?

Мы отворачиваемся от макета с бонсаем и вдруг видим перед собой Рювена с подносом гауды и швейцарского сыра.

– Ты украл рыбу нашего «Потока мечты»! – бросается на него Рене.

Рювен качает головой.

– Мы видели те, что ты подарил миссис Рон. Она использует их как подставки.

Рювен отталкивает нас в сторонку и шепчет:

– Я нашёл рыбу в тележке. Я думал, что это вы их украли.

– Зачем нам сначала красть рыбу, а затем оставлять её в тележке? – спрашиваю я.

– Я не знаю. В ней осталась не вся рыба.

Рене закатывает глаза.

– Тогда почему ты не написал на нас заявление?

– Я не был уверен… Я не хотел, чтобы у вас были неприятности. – Он колеблется с полсекунды, что лишь усиливает наши подозрения, а затем прикрывается злостью. – Зачем вы взяли мою тележку и сломали её?

Слова сына доносятся до мистера Джирада. Как и до всех и каждого, кто стоит в зале. Рювен разбрасывается обвинениями довольно громко. Отец грозит ему пальцем:

– Да брось ты так переживать из-за куска железа.

– Да? Они же взяли без разрешения! – жалуется Рювен.

– Не ломали они твою тележку! – кричит мистер Джирад. – Мы найдём тебе новую в следующий же день обмена хламом.

Рене задирает одну бровь. Она слышала тоже, что и остальные? Откуда мистер Джирад знает, что дыру в тележке Рювена пробили не они? И почему Рювен не пошёл в полицию с уликами, то есть с рыбой? Может, он покрывал кого-то ещё?

В этот самый момент к одному из крошечных кустов тянется Август, сын миссис Уиттингем. Мистер Джирад одёргивает его:

– Нет, нет, нет!

Мы улучаем момент и сбегаем.

– Кстати, отличные деревья, – бросает напоследок Рене.

Я с ней согласен, поэтому поднимаю два больших пальца вверх. Затем я шепчу ей:

– Он незаконно проник в заповедник. А ещё он точно знает, что тележку пробили не мы.

– Очень подозрительно, – соглашается она.

Мы идём дальше вдоль той же стены и натыкаемся на Стар.

– Не хватало только мелкой сестры, – говорит она, увидев Рене. – Я полагаю, ты уже видела работы Аттилы?

– Да, – отвечает Рене с несчастным видом.

– Да брось. Его работы – лучшие. Только посмотрите на это!

Мы поворачиваемся к стене, на которой висит гобелен с изображением старой церкви с Пятого шоссе.

– Бог обитает здесь, в Бёрлингтоне, – читает Стар надпись к экспонату и качает головой. – Не уверена, что это так.

– А мне она нравится, – говорю я, лишь бы возразить.

Рене молчит.

– Ты не можешь ждать, что Аттила, с его-то талантом, будет рисовать только на холсте, – говорит Стар.

Рене пожимает плечами и хмурится.

– Полицейских здесь нет, так что всё в порядке, – улыбается Стар, делая глоток из бокала для вина.

– Полицейские не пришли, – повторяет Рене. – Как и папа, – оживляется она.

– Так перекусите же! Расслабьтесь! – Стар крутит свой бокал в руке.

Маленькая ошибка. Она могла бы стать шестой за сегодня. Потому что именно в этот момент в нас на полной скорости врезается Август. Рене падает на меня, я толкаю Стар, а затем бокал вылетает у неё из руки.

Удивительно, как далеко может расплескаться клюквенный сок! Мы, конечно же, были полностью облиты. Но большая часть сока попадает на гобелен.

Церковь будто кровоточит.

Мы втроём со Стар и Рене бежим за салфетками к столам, где в полной мере осознаём шестую – настоящую – ошибку за сегодня. Мы заблуждались, думая, что полицейские не узнают о граффити Аттилы.

А всё потому, что именно в этот момент в зал заходят констебли Уилсон и Юргенсен. Они поднимают глаза на большой экран, на котором в эту самую секунду отображается ружьё с водонапорной башни.

День третий. Ошибка седьмая

Рене стонет, стирая клюквенный сок с лица и рук.

– Всё будет хорошо, так и будет. – Я пытаюсь убедить Рене несмотря на то, что мы оба видим, как констебль Юргенсен хмурится и качает головой.

– Думаешь, они дождутся окончания вечера, а после арестуют моего брата?

– Конечно, – вру я. – Кстати, где же Аттила? Может, они его не увидят?

– Я не знаю. Там полно народа. – Она кивает в другую сторону.

– Точно. Он там. Я вижу его ирокез в толпе, – пожимаю плечами я. – Может, если он победит в конкурсе, судья смягчит наказание?

Рене стонет.

– В Англии судья осудил Кристиана Холмса на три с половиной года заключения.

– Кто такой Кристиан Холмс? – спрашиваю я.

– Ещё один художник-граффити, у которого двое маленьких детей.

– Ох. – Я тру сок на своей рубашке. Пятно не уменьшается.

Вдруг я вижу, как мистер Ковальски пробирается сквозь толпу. Он задерживается у гобелена с содовой в руке, со щелчком открывает банку и обливает содержимым церковь, залитую кровью. Толпа ахает.

Крепкая кудрявая дама, которая стоит рядом с ним, закрывает лицо руками.

Мы с Рене подходим ближе, чтобы увидеть всё своими глазами.

Мистер Ковальски отклоняется назад, немного ждёт, а затем подходит к картине ещё ближе и вытирает её бумажным полотенцем.

Красное пятно постепенно исчезает. Через пару минут гобелен выглядит, как прежде.

Дама бросается мистеру Ковальски на шею и обнимает его.

– Содовая работает, – говорю я Рене. – Попробую оттереть пятно с рубашки, – я жду, пока леди отпустит мистера Ковальски. Она кажется мне знакомой.

– Мистер Ковальски, можно я попробую оттереть это пятно вашей содовой? – Я прикладываю руку к пятну.

Женщина поворачивается ко мне.

Мистер Ковальски отдаёт мне банку.

– Ребята, познакомьтесь с Дженет Лэйси. Она создала этот великолепный гобелен своими руками.

Тот самый офицер из службы по контролю животных!

– Привет, – говорю я, а Рене в этот момент забирает у меня содовую. Она брызжет ею на моё красное пятно.

– Дождись, чтобы появились пузырьки, – советует мистер Ковальски, а затем отрывает ей несколько бумажных полотенец. – А теперь хорошенько промокни. Только не три! – предупреждает он.

– Это они пролили сок на мою работу? – спрашивает мисс Лэйси.

– Нет, это сделала она, – Рене тычет банкой в Стар, которая ловко пробирается сквозь толпу словно танцовщица. Или как человек, который хочет спрятаться.

– Та, которая с кольцом в носу? – спрашивает мисс Лэйси.

Рене кивает и скалит зубы.

– Кажется, мне надо пообщаться с ней.

– Это несчастный случай, – бросает мистер Ковальски ей вслед, но она его не слышит.

– Ты что творишь? – спрашиваю я Рене, наблюдая за тем, как мисс Лэйси хватает Стар за плечо.

– А ты что думаешь? – злобно улыбается она. Даже её брови словно расплываются в улыбке. – На чьей стороне будет служба по контролю животных, если мисс Лэйси будет думать, что Стар испортила её работу.

Стар бросает недобрый взгляд в нашу сторону, а Рене машет ей в ответ.

– Она просто объяснит, что Август врезался в неё, и всё будет хорошо.

Миссис Лэйси грозит Стар пальцем.

– А может, и нет, – говорит Рене.

Стар щурится на меня и не сводит с меня взгляда. Я пожимаю плечами.

Всё, что делает Рене, вызывает у Стар отвращение ко мне. Как пить дать. Что, если для Пинга всё закончится не очень хорошо?

– Не обращай на неё внимания, Стивен. Пошли, давай присмотримся к этому экспонату.

Рене тычет пальцем в пьедестал, установленный посреди зала. Мы неспеша идём к нему, пропуская людей вперёд. Наконец все расступаются, и мы можем рассмотреть его.

– Страусиное яйцо! – вскрикивает Рене.

Нашему взору открывается стеклянный футляр с яйцом внутри, украшенным блёстками, которые переливаются на свету. Оно покрыто узором из рыбок всех цветов радуги. Эти рыбки выглядят точь-в-точь как те, которые мы сделали для «Потока мечты». За исключением двух больших, которые были разрисованы Бруно и Тайсоном.

– Разве это не доказывает, что рыбу украла она? – шепчу я Рене. – С Аттилы снимут хотя бы это обвинение.

– Я не знаю, – мямлит Рене. – Полицейские рядом?

Мы оглядываемся вокруг.

– Нет, они по-прежнему рассматривают слайды Аттилы, – отвечаю я. В меня кто-то врезается сзади, и я оборачиваюсь. – Ой, миссис Филипович, здравствуйте!

Без огромного пальто наш регулировщик превратилась в крошечную женщину. С завитыми волосами цвета воронова крыла она выглядит как-то мягче. Я бы и вовсе не узнал её, не расскажи она про своё яйцо.

– Привет. Нравится? – спрашивает она. Она смотрит на яйцо с улыбкой, будто это её дитя.

– Вы украли рыбу и сказали полицейским, что это сделали мы, – выстреливает Рене с присущим ей очарованием.

– Ну уж нет, – заявляет миссис Филипович. – Я сняла рыбок на телефон. – Она делает вид, что достаёт мобильник и нажимает на кнопку. – Потом я сделала свою роспись по фотографии. – Она взмахивает воображаемой кистью.

– Но на росписи не хватает двух рыбок – тех самых, которые собаки подобрали у мусорного бака напротив школы.

– Вы воспользовались своей универсальной отвёрткой, – предполагает Рене.

– Да, она очень удобная. – Миссис Филипович поднимает руки. – Хорошо, хорошо. Вы прижали меня с этой рыбой. Окуня и рыбу-меч сняла я. Они были такие большие и некрасивые и совершенно портили общую картину.

– Но вы не трогали остальных рыбок? – спрашиваю я.

– Нет, нет. Просто потуже прикрутила их. – Она снова улыбается, окидывая взглядом своё яйцо. – Вам нравится?

– Очень, – говорю я.

– Прелестно, – бурчит Рене.

– Вы можете проголосовать за него. Голосуют вон там. – Она показывает на угол.

– Спасибо. Сначала нам надо обойти всю выставку, – говорю я, утягивая за собой Рене. Я бросаю взгляд на дверь, в которой застряли констебли Уилсон и Юргенсен, не в силах отвести глаз от слайдов Аттилы. – Оставайся здесь, – говорю я Рене. – Я поговорю с полицейскими.

– Что? Нет. Я с тобой. Аттила мне брат!

– Только не пойми меня неправильно, но я не думаю, что ты сможешь ему помочь. Ты их как-то особенно раздражаешь.

– Это я их раздражаю? Это ты не рассказал им про окуня и рыбу-меч. Им пришлось вывернуть твои карманы.

Она права, как всегда. Мы оба произвели плохое впечатление на констеблей.

– Ну, пожалуйста. Позволь хотя бы говорить буду я, – не дождавшись ответа, я иду к полицейским вместе с Рене. Почти у двери я шепчу ей на ухо: – Ты можешь не напоминать им про взорванный рюкзак Рювена?

– Да я слова не пророню.

– Здравствуйте, констебли. Вы что, хотите арестовать Аттилу? – спрашиваю я.

Рене больно пихает меня локтем.

– С чего вы взяли? – спрашивает констебль Юргенсен. – Его отпустили под залог. Он не очень похож на того, кто может пуститься в бега.

– Нет, нет. Он точно не станет этого делать. Я просто подумал, что вы арестуете его за то, что он нарисовал ружьё на водонапорной башне. – Я тычу пальцем в слайд, который снова появляется на экране.

– Жалоб не поступало, – говорит констебль Уилсон. Мы оба поднимаем глаза на ружьё. – Очень реалистично, да?

– Готов поклясться, оно вот-вот выстрелит, – говорит констебль Юргенсен.

Констебль Уилсон кивает.

– То, что у Аттилы есть фото башни, ещё не говорит, что это он её разрисовал.

– Я даже не знаю, где находится эта башня, – отмечает констебль Юргенсен. – А ты знаешь? – обращается он к напарнику.

– Неа, возможно, даже не в нашем районе, – улыбается она.

Думаю, никто из них не читает названия картин.

– Да, но он же нарисовал ружьё, а это может значить, что он использовал ружьё мистера Руперта как модель, – говорю я, удивляясь тому, что они вдруг стали такими милыми.

На этот раз Рене пихает меня локтем.

– Он мог рисовать с фотографии! – Я знал, что долго она не протянет. – Может, Аттила скачал картинку из сети.

– Возможно, – говорит констебль Юргенсен. – Потому что на башне нарисован полуавтомат, а в библиотеке мы нашли револьвер. Старую модель.

– Очень старую. Будь я на вашем месте, я бы тоже подумала, что он нарисует ту, что украл, – говорит констебль Уилсон.

– Конечно, рисовать с натуры ещё удобнее, – соглашается с ней констебль Юргенсен.

– Теперь мне кажется, что он невиновен, – добавляет констебль Уилсон.

Рене просто не может удержать себя в руках.

– Аттила не крал почтовый ящик мистера Руперта. – Пытаясь защитить брата, она говорит она всё громче и громче. Что приводит к седьмой ошибке за сегодня. Человеку, который кричит, верят меньше всего. – Аттила пытался вернуть почтовый ящик, – перекрикивает Рене толпу. – Его подружка выкрала его. Она где-то здесь, в зале. – Люди, которые стоят рядом, обрывают свой разговор, потому что Рене начинает вопить. Толпа замирает, и все оборачиваются на нас. – Вы должны арестовать…

День третий. Ошибка восьмая

Впрочем, она же и так собиралась назвать преступника. Я не знаю, почему я так напрягаюсь. Тогда она сказала, что сделает это, чтобы уговорить всех подозреваемых прийти на вечер. Хотя уговаривать почти никого не пришлось. Большая часть подозреваемых – художники, которые и так собирались прийти на вечер.

– Продолжай, кого же нам арестовать? – спрашивает констебль Юргенсен.

– Рене хочет сказать, – тихо говорю я, а затем делаю паузу, чтобы люди вернулись к своим разговорам, – что многие могут быть причастны к пропаже предметов искусства.

– Пропаже предметов искусства? – повторяет констебль Юргенсен.

– Да, – шепчу я. – Наш регулировщик только что призналась, что это она сняла рыбу-меч и окуня с забора.

– Тогда у нас должна быть ещё как минимум пара сотен подозреваемых? – отвечает констебль Юргенсен.

– У нас есть причины думать, что мистер Джирад может знать больше нас. Кто-то оставил несколько рыбок в тележке его сына.

– Миссис Рон использует их как подставки, – добавляет Рене.

Констебль Юргенсен чешет затылок.

Констебль Уилсон просто улыбается.

– Надо выяснить, какие мотивы могли быть у остальных, – говорю я. – Зачем кому-то понадобился почтовый ящик, который выглядит как копия дома мистера Руперта?

– И зачем красть целую кучу деревянной рыбы? – встревает Рене.

– Или садового гнома? Хотя мне он тоже очень нравится.

Констебль Юргенсен косится на меня.

– Но я бы никогда и ни за что не стал бы красть его, – добавляю я. – Посудите сами, это же соседский гном. Если бы гном оказался на нашей лужайке, всё было бы слишком очевидно.

– Больше всего нас волнует револьвер, который оказался в школе, – говорит констебль Уилсон.

Раз уж речь зашла про Ворчуна… Вдруг в толпе в другом углу зала кто-то вскрикнул:

– Боже мой!

– Простите, – говорит констебль Уилсон и вместе с констеблем Юргенсеном поворачивается в ту сторону, где только что кричали.

– Пошли за ними. – Рене хватает меня за руку до того, как я успеваю согласиться. Мы садимся полицейским на хвост, пока они продираются сквозь толпу.

Перед самым большим экспонатом, разинув рты, стоят несколько посетителей.

– Может, тебе лучше достать телефон, – говорю я Рене. В конце концов, именно она засняла взрыв рюкзака.

За нашими спинами остаётся половина комнаты. Вокруг экспоната собрались почти все наши соседи: мистер Джирад, миссис Ватье, мистер Ковальски, миссис Уиттингем с Августом, а также мой папа, мама Рене и даже Лебелы с их белокурыми детьми, а ведь мы их даже не приглашали. Миссис Кляйн стоит рядом с мистером Рупертом и поглаживает его по спине.

– Великолепный экспонат. Он называется «Украденное искусство», – поясняет миссис Ирвин. – Но это не классическое искусство, а скорее… повседневное.

Наконец мы продираемся к экспонату свозь толпу.

Это же наша рыба! И Грампи! И кукла миссис Уиттингем, и её хэллоуинский ворон!

– А это сделала моя жена! – вскрикивает мистер Руперт.

Он прав. Его почтовый ящик – часть экспоната. А теперь он кого-нибудь убьёт? Мы подходим ещё ближе. Мистер Руперт стоит, разинув рот от удивления. Миссис Кляйн держит свою руку на его плече.

– Она доделала его, когда лежала в хосписе – Голос мистера Руперта превращается в скулёж раненого животного, может быть, собаки. – Это её лучшая работа. – Он достаёт носовой платок из кармана и громко высмаркивается.

– Так много деталей! – говорит миссис Кляйн. – Выглядит точь-в-точь как твой дом.

– А это наша кукла, – говорит ребёнок, который стоит рядом с нами. Это и есть Август, который накручивает прядь волос на палец.

Миссис Уиттингем кивает.

– Да, они забрали её без спроса, – говорит она, упирая руки в боки.

– А мне нравятся пустые качели, на них можно качаться, – отвечает ей Август.

Миссис Уиттингем пожимает плечами, отходит назад и складывает руки на груди.

– Должна признать, получилось очень интересно.

Нашу рыбу из «Потока мечты» подвесили к потолку на нитях в форме радуги – так же, как она висела на школьном заборе. У основания радужной арки стоят украшения к Хэллоуину, а ещё хмурый садовый гном с одной стороны и прекрасный почтовый ящик с другой. Последний преображает всю инсталляцию, наполняя её любовью и уютом.

– Жаль, что я не была знакома с миссис Руперт, – громко говорит Рене.

Мистер Руперт снова громко сморкается в платок.

Картина подписана: «Мир с искусством и без него. Автор: Бёрлингтонская четвёрка». Под картиной нарисованы четыре чёрных силуэта.

– Интересно, кто они? – задаётся вопросом миссис Кляйн.

– Вот это настоящая загадка, – отвечает наш знакомый Рыжий.

– Только не для меня, – громко хвастается Рене.

Это и есть восьмая ошибка. Она очень похожа на седьмую, когда Рене слишком громко защищала Аттилу. Она намеренно надсмехается над преступником, провоцирует его или её. Все оборачиваются на Рене.

У почтового ящика стоят Стар и мисс Лэйси, офицер из службы по контролю животных. Кажется, она больше не злится на Стар, потому что они мирно что-то обсуждают.

– Как только прозвучит речь, – продолжает Рене, – я назову их имена. В конце концов, это они украли всю рыбу.

Стар щурится на меня и хмурится. Затем она достаёт свой телефон, наклоняется к мисс Лэйси и шепчет ей что-то на ухо. Да ладно! Неужели она действительно показывает ей фото своего носа после того случая с Пингом?

Возможно, Пинг в большой беде из-за за того, что сказала Рене.

День третий. Ошибка девятая

Я оттаскиваю Рене подальше от Стар как для её блага, так и для своего.

– Пойдём, проголосуем.

– И захватим сыра с виноградом.

– Обязательно, – по дороге я осматриваюсь по сторонам. Встретив папиного клиента, хозяина ротвейлера, я машу ему. – Я не вижу твоего брата. А ты?

– Нет. Зато твой папа только что прошёл мимо к вазе с пуншем.

Мы подходим к папе, который потягивает красный напиток из бокала.

– Вы уже проголосовали? – спрашивает Рене.

– Да. У меня не было сомнений насчёт того, кто лучший. – Папа сжимает ладонь в кулак у груди. – Сердце вам само подскажет.

Рене улыбается, открывая пару кусочков бумаги.

– Вам ручку дать? – спрашивает папа, протягивая свою.

Мы с Рене оба пишем «Смертельное оружие». Это не потому, что Аттила – её брат. Любой, кто увидит слайды, почувствует что-то особенное.

– Где же мама? – спрашивает Рене.

Папа кивает в сторону полицейских, которые будто сторожат «Украденное искусство». Миссис Кобай топчется за их спинами.

Я кладу кусочек бри на крекер.

– Держи. – Я передаю крекер Рене. – Жирные молочные продукты могут оказывать успокоительное действие.

Она берёт крекер и надкусывает его.

– Очень вкусно.

Я беру крекер для себя и тут же откладываю его, потому что Рене начинает задыхаться от того, что поперхнулась.

– Дышать можешь?

Она наклоняется вперёд и выплёвывает крекер в руку.

Я обхватываю её обеими руками, чтобы сделать приём Геймлиха.

– Прекрати, я дышу, – хрипит она. – Пришёл мой папа.

Я отпускаю её и смотрю на дверь. В проёме стоит высокий мужчина в чёрном костюме, скрестив руки на груди. Он смотрит на слайды «Смертельного оружия». У него такое же угрюмое лицо, как у Аттилы. Он выглядит суровым, как и его сын. Только с тем отличием, что он абсолютно лысый. Его гладкая, как пуля, голова блестит на свету.

– Попрошу минутку внимания, – говорит миссис Ирвин, постукивая по микрофону. – Пожалуйста, проголосуйте как можно скорее, мы готовы приступить к подсчёту голосов.

Мы с Рене складываем наши бумажки и идём к урне, у которой собралась очередь из желающих проголосовать.

– Я голосую за «Украденное искусство», – громко говорит мистер Руперт. – Почтовый ящик моей жены – самое прекрасное произведение в этом зале.

– Ммм, – миссис Кляйн поднимает взгляд на гранату в вагоне, шевеля губами в духе «Никак не могу определиться». У неё в руке листочек. По-прежнему незаполненный. – В Бёрлингтоне столько талантливых людей, – говорит она. – Мне нравятся граффити. Это оружие и боеприпасы такие… В общем, у меня от них мурашки бегут по коже.

Мистер Руперт начинает ворчать вникуда.

– Ей нравятся ружья, – шепчу я Рене.

– А ещё ей нравится парень, который бегает по округе в камуфляже, – шепчет она в ответ.

У миссис Кляйн есть своя индейка-компаньон или, скорее, солдат-компаньон, мистер Руперт. После того случая с машиной, которая врезалась в школу, она боялась оставаться одна на работе. Рядом с мистером Рупертом она чувствует себя в безопасности. Разве можно винить её за это?

Я же, напротив, не чувствую себя в безопасности рядом с ним. Больше того, я не хочу, чтобы он столкнулся с Бёрлингтонской четвёркой. Хорошо, что у полицейских есть револьвер из библиотеки. Я надеюсь, они хранят его как улику.

К урне для голосования подходит рыжеволосый мужчина с бейджем и забирает её.

– Молодой человек, задержитесь на секунду, пожалуйста! – говорит миссис Кляйн. Она склоняется над столом и заполняет листочек.

Не так уж он и молод. Если судить по цвету волос, то, скорее всего, это папа Рыжего. Рыжий как-то говорил, что его отец работает в галерее.

Наконец миссис Кляйн сворачивает листочек и забрасывает в урну.

– Спасибо, дорогуша, теперь можете унести.

Он улыбается и произносит:

– Ещё желающие? – Он ждёт несколько секунд, но желающих нет. – Очень хорошо, – говорит он и уходит.

– Внимание, внимание, – говорит миссис Ирвин. – Пожалуйста, наполните ваши бокалы и тарелки и встаньте полукругом. Презентация начнётся через минуту.

Я беру кучу цельнозерновых крекеров и покрываю их горой козьего сыра. Рене щурится, поэтому мне кажется, что ей нужно больше молочных антидепрессантов.

Народ подходит ближе к первому залу.

– Дамы и господа, позвольте представить вам мэра Силверинга.

Раздаются громкие аплодисменты. Я не могу хлопать в ладоши. У меня руки заняты тарелкой. Папа с миссис Кобай стоят у бонсая мистера Джирад, который держится немного позади.

– Не фабрики и магазины делают город узнаваемым. И даже не дома или многоэтажки, не дороги или тротуары. – Он продолжает перечислять то, что не делает город узнаваемым. Я ныряю за папину спину и намазываю сыр на крекеры. Один я отдаю Рене, ещё один – закидываю в рот.

Наконец он заканчивает:

– Искусство. Вот что делает город узнаваемым. А также люди, которые его творят… – Народ аплодирует. – Сегодня мы собрались здесь, чтобы чествовать искусство, которое создано нашими руками, оно про нас.

Я беру тарелку в рот и аплодирую вместе с толпой.

– А сейчас я верну микрофон Джессике Ирвин, уважаемому декану факультета искусств колледжа Могавка. Она объявит победителей.

Зал снова взрывается аплодисментами. Миссис Ирвин с улыбкой на губах занимает место мэра.

– Спасибо, спасибо, спасибо. Я так счастлива видеть всех вас здесь. Искусство не кормит и не одевает наши тела. Оно питает наши души. Я так рада, что вы понимаете это и пришли, чтобы взглянуть на нашу пищу для души.

– И одежду для души, – шепчет мне Рене.

– Раньше меня обескураживало то, что мы давно перестали по-настоящему ценить музыку, литературу, искусство. Но сегодня, сегодня вы доказали, что я ошибалась. Я хочу пригласить на цену моего коллегу – мистера Уильяма Ковальски.

И пока все остальные аплодируют, мы с Рене доедаем последние крекеры. Остался лишь крошечный кусочек сыра.

Мистер Ковальски долго продирается через толпу и наконец доходит до сцены. Миссис Ирвин долго и крепко обнимает его. Может, она пытается его задушить? Наконец она отстаёт от него и снова говорит в микрофон:

– Видите ли, мы с Уильямом поспорили. Я уверена, что он сжульничал. – Она грозит ему пальцем. – Я поспорила, что никто не заберёт картину, которая висела у меня дома, в комнате для прислуги. Я верила, что никто больше не крадёт предметы искусства. Проигравший добавит пятьсот долларов к награде за победу в конкурсе. Инсталляция «Украденное искусство», которая находится за моей спиной, подтверждает, что я проиграла спор. У меня есть причины думать, что за кражей предметов для неё стоит Уильям. Однако вы все собрались здесь, а значит, люди ценят искусство. Это ещё одно свидетельство в пользу того, что Уильям выиграл. Я так счастлива, что проиграла этот спор. Я хочу вручить Биллу чек для победителя этого конкурса на ваших глазах.

Она протягивает конверт мистеру Ковальски под свист и гогот толпы.

– Пожалуйста, объяви имя, которое значится на чеке. Имя победителя конкурса Бёрлингского конкурса искусств.

Мистер Ковальски улыбается и открывает конверт. Его улыбка становится ещё шире, как только он видит имя на чеке.

– Наш победитель – Аттила Кобай с его «Смертельным оружием».

Девятой ошибкой за сегодня будет то, что Рене кидается на меня с объятиями, позабыв о кусочке сыра, который лежит на тарелке между нами.

День третий. Ошибка десятая

Сыра оказывается достаточно, чтобы перемазать нас обоих. Выглядит так, будто над нами пролетела морская чайка. Рене пожимает плечами.

– Прости.

Я закатываю глаза и качаю головой. Затем я забываю обо всём и просто смотрю, как Аттила идёт за своим призом. На нём чёрная рубашка, обтягивающие джинсы, ботинки, что достаточно формально для него. Когда он подходит к миссис Ирвин, она пожимает ему руку, вручает чек и диплом. Она показывает на него рукой и улыбается. Толпа ликует. Аттила делает маленький и быстрый поклон. При этом он сохраняет привычное для него каменное выражение лица.

Миссис Кобай делает снимок на телефон. Рене оборачивается, чтобы взглянуть на своего отца. Она хмурит брови. Я тоже оборачиваюсь. Мистер Кобай по-прежнему стоит, скрестив руки на груди. Так же как у Аттилы, ни один мускул не дрогнул на его лице. Похоже, они оба не очень улыбчивые.

Рене ахает от неожиданности, как только мы снова поворачиваемся к сцене, на которой объявляют остальных победителей.

Миссис Ирвин продолжает:

– Второе место занимает… – она делает драматическую паузу, а затем выстреливает: – Барбара Филипович со своей работой «Школьники Бёрлингтона».

Мадам Х визжит от восторга.

Вот такой должна быть реакция на победу.

Мы отчаянно аплодируем вместе со всеми.

Миссис Филипович привычным для регулировщика шагом марширует к сцене. Она получает конверт и диплом и становится рядом с Аттилой.

– Третье место… Азид Джирад «Бонсай».

Мистер Джирад исполняет небольшой танец, бежит на сцену и даёт пять миссис Филипович. Они поворачиваются к Аттиле, который кивает и пожимает им руки.

Папа Рыжего подходит к миссис Ирвин и шепчет ей что-то на ухо. Её брови взмывают вверх.

– Дамы и господа, у нас небольшая заминка. Мы пересчитали голоса. Кажется, у нас будет ничья.

Толпа замирает, а затем начинает жужжать, как рой пчёл жарким летним днём.

– Давай попробуем это оттереть, – говорит Рене, показывая на пятно козьего сыра на своей блузке. Мы отправляемся в туалет.

Мы берём бумажные полотенца, мочим их и удаляем весь сыр. Белое пятно не сходит.

– Жаль, у нас больше нет содовой.

Стоя у зеркала плечом к плечу, мы рассматриваем тёмные пятна. Время покажет, что это: молочный жир или вода.

Вдруг кто-то нажимает на смыв. Из кабинки выходит мисс Лэйси.

– Насчёт той раны, что у Стар на носу… – начинаю объясняться я.

– Пинг не виноват, – заканчивает за меня Рене. – Стар сама к нему наклонилась, чтобы он её поцеловал.

– Кто такой Пинг? – спрашивает мисс Лэйси, задирая рубашку и прикладывая к пупку вату.

Я хватаю Рене за руку, чтобы она замолчала.

– Мисс Лэйси, позвольте спросить… Что вы делаете?

– Я накладываю аспирин на свою рану. Я зацепила кольцо от пирсинга пуговицей от джинсов.

– Стар показала вам свой нос на телефоне, – снова говорю я.

– И предложила этот способ лечения ран, – заканчивает мисс Лэйси. – У меня как раз аспирин завалялся в сумочке.

Я вижу, что на вате лежит таблетка аспирина. Она ещё не превратилась в пасту. Я прикладываю палец к губам, чтобы Рене больше не поднимала тему с Пингом. Стар, очевидно, ещё не подала на него заявление.

– Удачи с лечением, – бросаю я, и мы уходим из туалета. Дверь в галерею открыта, и я вижу, что мистер Кобай подошёл ближе к сцене. Теперь он стоит рядом с женой.

– Похоже, что папа хоть немного рад успехам Аттилы? – спрашивает Рене.

– Ну, если честно, то нет. Должен заметить, Аттила тоже не выглядит счастливым. Они очень похожи, да?

– Типа того, – соглашается Рене.

– Ведут себя тоже одинаково?

– Иногда, – отвечает она. – Ты прав. Это безнадёжно. Они никогда не будут общаться нормально. – Она склоняет голову.

– Я этого не говорил. Я просто хотел сказать, что, возможно, где-то глубоко внутри они танцуют джигу-дрыгу. Они просто не показывают своих чувств. – Я касаюсь её плеча. – Брось, пошли лучше посмотрим, кто получил приз зрительских симпатий.

У входа в зал стоит скульптура коровы с крыльями.

– Рене, ты только посмотри.

Наконец Рене снова улыбается. Вот она – сила искусства.

Мы возвращаемся очень своевременно. Рядом с папой стоит женщина в форме: на ней юбка, жакет и красный жилет. Если бы меня спросили, я бы ответил, что она слишком сильно прижимается к нему.

– Мама! – кричу я.

Она оборачивается, улыбается и раскрывает объятия.

Я бросаюсь к ней, не обращая внимания на то, что на нас могут смотреть, и крепко обнимаю её.

– Внимание, пожалуйста, внимание, – говорит миссис Ирвин в микрофон. – Мы дважды пересчитали голоса. Теперь всё официально. У нас равное количество голосов. Мы решили, что приз зрительских симпатий получат авторы двух работ: четвёрка, которая создала «Украденное искусство» и Аттила Кобай за «Смертельное оружие».

Миссис Ирвин и Аттила обмениваются рукопожатием. Аттила получает второй чек и диплом.

Все дружно аплодируют. Мистер Кобай тоже, хотя он не улыбается.

– Мы вот-вот узнаем, кто украл почтовый ящик мистера Руперта и инсталляцию к Хэллоуину миссис Уиттингем, – шепчу я Рене.

– Четвёрка, покажитесь! – говорит миссис Ирвин.

Никто не выходит.

– Ещё раз хочу отметить, что эти художники научили меня ценить искусство, которое окружает нас в повседневной жизни. Они сделали это не только посредством инсталляции. Реакция тех, у кого украли их вещи, доказала их ценность. Мне не терпится встретиться с ними. – Она топает ногой, оглядывается вокруг и глубоко вздыхает. – Уверена, их имена кому-нибудь известны, – говорит миссис Ирвин. – Кто зарегистрировал работу?

– Это мой шанс. Я назову их, – говорит Рене. – Пинг будет в безопасности, как только полиция арестует их.

Рене подходит к микрофону, накрывает его ладонью и говорит что-то миссис Ирвин.

– Мам, я пойду наверх, чтобы поддержать Рене.

– Конечно, иди Стивен.

Рене подгоняет микрофон под свой рост, то есть опускает его сильно ниже, а затем стучит по нему три раза.

– Дамы и господа, в Бёрлингтонскую четвёрку входят: Стар Логхэд, мистер Джирад, мистер Ковальски, который всем руководил, и, наконец, мой брат, Аттила Кобай. Но самый важный вопрос в том, кто украл ружьё мистера Руперта. Это точно не Аттила. Я уверена. Я считаю, что это сделал один из вас.

Здесь встреваю я.

– Я знаю, кто это сделал!

Рене застывает от удивления. Она смотрит на меня, не сводя глаз.

Ответ кажется мне очевидным. Это единственное разумное объяснение. Я делаю шаг вперёд и подтягиваю микрофон наверх.

– Никто!

– Что значит «никто»? – спрашивает она

– Мистер Руперт выронил ружьё в школе. Случайно. Он проверял здание, потому что миссис Кляйн услышала какие-то подозрительные звуки и позвала его.

– Мне показалось, я видела у школы каких-то ниндзя, – перебивает меня миссис Кляйн.

Мистер Руперт поворачивается к ней в растерянности.

– Ты не говорила, что я выронил свой револьвер в школе.

– Не было подходящего случая, – отвечает миссис Кляйн.

Толпа ахает.

– Да бросьте, это реплика, она даже не огнестрельная.

– Всё случилось так быстро, – продолжает миссис Кляйн. – Библиотекарь нашёл револьвер и передал его в полицию.

Наш директор, миссис Ватье, продирается сквозь толпу.

– Но вы же ничего не сказали, даже когда мы закрыли школу.

– Простите. Я думала, что полицейские сразу поймут, что револьвер поддельный. Я не хотела, чтобы у меня были проблемы из-за того, что я пустила мистера Руперта в школу.

Мистер Руперт поворачивается обратно к толпе и разводит руками.

– Я не хотел никому навредить, даже ниндзя.

– Мы так перепугались из-за того, что школу закрыли, – говорю я миссис Кляйн. Её ошибка в том, что она не призналась и не остановила всё вовремя. Я думаю, это очень большая ошибка. Взрослые тоже постоянно совершают их, как и дети. Интересно, будет ли эта оплошность стоить ей работы или даже нового бойфренда.

– Моего брата Аттилу арестовали из-за мистера Руперта, – говорит Рене.

– Возможно, он и вправду не крал мой револьвер. Но он точно стащил у меня почтовый ящик, – рычит мистер Руперт в ответ.

– Но вы не объяснили полицейским, что это была подделка, а не настоящий револьвер, – добавляет Рене.

– Я сказал дежурному сержанту, что это была копия отцовского браунинга времён Второй мировой, – отвечает мистер Руперт. – Я думал, что дал исчерпывающее описание.

– Он не мог сообщить этих подробностей полицейским, которые взялись за дело, – говорит миссис Кляйн.

– Может, они утаили подробности, чтобы поймать преступника, – предполагает Рене.

Мистер Руперт становится красным, как помидор. Кажется, он готов убивать.

Я меняю тему, чтобы успокоить его.

– Я думаю, вы хотите получить свой почтовый ящик обратно, – говорю я.

Он качает головой.

– Знаете, не хочу. Всю жизнь моя жена хотела стать художником. Она мечтала выставиться в этой галерее. – Он оглядывается по сторонам, кивает и улыбается.

– Теперь её почтовый ящик здесь, – говорю я.

– Верно. Думаю, именно этого она и хотела.

– Получается, вам надо поблагодарить Аттилу Кобай. Вы же видели, что он похитил ваш ящик.

– Но я думаю… – говорит Рене.

– Тсс! – Я прикладываю палец к губам. – Помнишь про Пинга? – тихо спрашиваю я.

Но у Рене нет тормозов, когда речь идёт об идее, которая только что пришла ей на ум.

Она отталкивает меня в сторону и снова опускает микрофон.

– Я считаю, что мой брат вернул почтовый ящик на место. Его девушка, его бывшая девушка, – подчёркивает она, – Стар Логхэд украла ящик, а он просто прикрывает её.

Я подхожу к микрофону бочком и склоняюсь над микрофоном, как жираф, который пришёл на водопой.

– Аттила, всё так и было?

Аттила качает головой, делает два шага вперёд и тоже отталкивает меня со своего пути. Он поднимает микрофон, произносит «раз, раз, раз» а затем начинает говорить:

– Это правда. Я один из четвёрки. – Он делает паузу, пока толпа приходит в себя. – Я хотел бы поблагодарить Уильяма Ковальски и прекрасных художников, Стар Логхэд и мистера Джирада. Все они – мои соавторы. Пожалуйста, давайте поблагодарим их аплодисментами. – Под оглушительные аплодисменты мистер Ковальски и мистер Джирад выходят вперёд. Стар пробирается к сцене гораздо дольше. Аттила ждёт её с улыбкой на устах.

– Мистер Ковальски дал нам задание украсть что-то, что имеет для нас особое значение. Я в ответе за кражу почтового ящика мистера Руперта. Он вызывал у меня восхищение с того дня, когда мистер Руперт повесил его на дверь. Мне очень жаль, что миссис Руперт ушла до того, как на неё обрушилась слава, которую она так заслуживала. Я признаюсь, что украл этот ящик, потому что его место было на этой выставке. Без него выставка была бы неполной. Я прошу прощения за боль, которую эта кража причинила мистеру Руперту.

Мистер Руперт снова громко сморкается. Миссис Кляйн кладёт руку ему на плечо, но он отталкивает её.

И хотя констебли Уилсон и Юргенсен обещали не арестовывать Аттилу, они начинают продвигаться к сцене.

Рене ахает.

Кажется, все рады тому, что их вещи стали частью большой инсталляции. Особенно сейчас, когда работа стала лучшей по признанию самих зрителей. Даже мистер Руперт как будто доволен. Я уверен, что никто не собирается выдвигать обвинений.

Но констебли идут не к Аттиле или его сообщникам. Они окружают мистера Руперта.

– Я арестовываю вас, мистер Томас Руперт, за то, что вы оставили в школе реплику оружия, чем поставили под угрозу общественное спокойствие, – говорит констебль Юргенсен.

– Какую угрозу, я просто показал ей револьвер, – бормочет мистер Руперт, показывая пальцем на миссис Кляйн.

– Судье будете рассказывать. – Констебль Уилсон надевает наручники на мистера Руперта. – У вас есть право на адвоката…

Миссис Кляйн начинает плакать.

– У вас есть право хранить молчание, – продолжает констебль Юргенсен.

Только я подумал, что всё закончится хорошо для всех. Десятая ошибка, самая большая за сегодня, за мистером Рупертом, который думал, что копия револьвера никому не навредит. Она очень сильно сказалась на общественном спокойствии в школе.

Констебли уводят мистера Руперта на улицу. Миссис Кляйн бежит за ними.

Послесловие

Толпа стихает. Кажется, праздник заканчивается.

Папа выходит вперёд с улыбкой от уха до уха и поздравляет Аттилу. Он обнимает миссис Кобай и протягивает руку мистеру Кобай, который, преодолев сомнение, которое выдала его дрогнувшая на секунду губа, пожимает руку в ответ.

– Не хотите поужинать вместе? – спрашивает папа у четы Кобай. Благодаря ему дух праздника снова в зале.

– Нет, – чеканит мистер Кобай. – Нашим детям пора домой. Мы должны обсудить всё, что случилось. – У него раскатистая «р», которая так свойственна венгерскому акценту.

Я наконец выдохнул. Мне, конечно, жаль Рене. Ей придётся вернуться домой с этим злобным человеком и выслушать нотации, которые он будет читать её брату.

Но я рад, что мамино внимание будет направлено только на меня, потому что, давайте признаем, Рене со своими блёстками и вопросами всегда привлекает больше внимания.

– Увидимся завтра, Рене?

Завтра воскресенье. И собак выгуливать не надо. О чём я только думаю?

– Отличная идея! Может, поиграем в пинг-понг в парке, – радостно отвечает она. – Учитывая, что нам не надо выгуливать Пинга и Понга.

– Наверное, завтра я дочитаю «Ночного садовника». Могу захватить с собой.

– Хорошо, увидимся.

Кобай уходят, а папа предлагает поужинать у Спенсера, что через дорогу. Мы очень кстати уместно одеты.

– Ммм, вы как солёная карамель, только для глаз, – говорит мама. – Но я-то по-прежнему в форме. Да и чувствую себя неважно. А ещё очень хочется отведать твой мясной рулет, – говорит она папе. – Дома остался кусочек?

– Тебе повезло. Я как раз заморозил остатки.

– Отлично. А твой салат? – говорит она мне.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Хочу поскорей избавиться от этих туфель. Они меня убивают.

Мы идём домой. Только втроём. Я купаюсь в мамином внимании по дороге к машине. Она пахнет яблоками и корицей.

– Расскажи же, как ты понял, кто украл все эти вещи? – спрашивает мама, пока папа ведёт машину.

– Ключом к разгадке стала тележка Рювена. Она из красного железа и с короткими бортами.

– Да? – говорит папа, притормаживая на светофоре.

– И как же тележка помогла сопоставить факты? – спрашивает мама.

– Мы видели каких-то подростков, которые околачивались у школы в ночи с такой же тележкой. Миссис Кляйн думала, что они – ниндзя.

– Соседи чаще пользуются огромными пластиковыми тележками, – говорит папа.

– Точно. А на следующий день Рювен начал жаловаться, что кто-то пробил дыру в его тележке. Ещё позже он нашёл на её дне несколько рыбок из «Потока мечты», но умолчал о своей находке.

Загорается зелёный свет, и мы едем дальше.

– Какая нелепость, – говорит мама. – Почему он ничего не сказал, ведь знал же, что к делу привлекли полицейских.

Я пожимаю плечами.

– Он подумал, что это мы украли рыбу. Я знал, что его папа водит фургон мистера Ковальски, знал, что мистер Ковальски помогает Аттиле с его портфолио. Аттила собирается подавать документы на факультет изящных искусств Могавка. Слишком много непонятных связей.

– И все ведут в Могавк, – добавляет мама.

– Точно. Стар уже учится в Могавке. Это она потеряла чёрную шапку на школьной парковке. Так Рене поняла, что Стар – одна из воров.

– Но Джирад и Ковальски не подростки, – говорит папа.

– И то правда. Но они невысокие и их можно принять за подростков. Давайте признаем, что люди часто сваливают на детей и вандализм, и мелкую кражу. На этот раз люди были правы лишь наполовину. Ночью, в чёрной одежде – кто мог их различить?

– Зачем Ковальски поступил столь безответственно? – спрашивает мама.

Папа останавливает машину на следующем светофоре.

– Учителя так себя не ведут.

– Он поспорил с миссис Ирвин. Предметом спора стала ценность искусства. Оказалось, он не любит проигрывать. Видели, как он играет в пинг-понг? А как он бегает?

– Я правильно понял, что она думала, что общество более не ценит искусство? – спрашивает папа.

– Да, она поспорила с мистером Ковальски, что ей не нужна страховка. Что никто больше не ворует предметы искусства.

– Вот это да! Декан факультета искусств, который не верит в ценность искусства! – говорит мама.

– Она даже оставила его картину на улице, у мусорного бака. Ту самую, которую подобрал папа. Мам, вот увидишь, она тебе так понравится!

– Я в этом не сомневаюсь. Револьвер. Как ты догадался, что мистер Руперт обронил его? – спрашивает мама.

– Он написал заявление на Аттилу, который якобы украл его револьвер, в день, когда нас заперли в школе. Поэтому мы знали, что у него было оружие. А ещё он каждый день осматривает школу по просьбе миссис Кляйн.

– Зелёный, – говорит мама папе, и мы снова трогаемся с места.

– С тех самых пор, как «Фольксваген» въехал в школу, – продолжаю я, – она очень боялась оставаться одна.

– А потом она встретила мистера Руперта, – добавляет папа, сворачивая на нашу улицу.

– Да, мы-то побаиваемся его. Он офицер запаса и частенько разгуливает по району в камуфляже.

– Но для неё он сильный мужчина, – говорит мама.

– Я сомневался только в одном. Намеренно ли мистер Руперт подставил Аттилу или он и в самом деле думал, что Аттила украл револьвер, потому что тот попал на камеру видеонаблюдения, – добавляю я. – Но миссис Кляйн развеяла мои сомнения, когда призналась, что ничего не рассказала мистеру Руперту.

Папа сворачивает на подъездную дорожку и глушит двигатель.

– Ты не думаешь, что он просто хотел повесить на Аттилу побольше из-за того, что тот украл почтовый ящик?

– Сначала я так и подумал. Но мистер Руперт слишком искренне удивился, когда миссис Кляйн призналась ему во всём, – отвечаю я.

– Можно было подумать, что полицейские уже допросили мистера Руперта на счёт оружия, найденного в школе, – говорит папа.

– Ошибка? – предполагаю я. – Дежурный сержант не стал детально описывать констеблям реплику.

– Так, я очень хочу послушать продолжение, но мне нужно сбегать в ванную, – говорит мама, выскакивая из машины.

Мы выходим из виноградинки и идём в дом. Папа сразу достаёт из морозильника рулет и ставит его в микроволновку.

– Удивительное у тебя выходит расследование. Ты же не собираешься стать детективом, когда вырастешь? – Он открывает холодильник и подкидывает мне качан салата.

Я ловлю.

– Нет. Я просто хотел помочь другу.

– Ага! Наконец-то ты признался, что твой друг – девочка. – Он подкидывает мне томаты один за другим.

– У кого появилась подружка? – спрашивает мама. – Что ещё я пропустила?

– Ни у кого мам, ты ничего не пропустила. Тебе уже всё известно. – Папа кидает мне оранжевый перец и лук.

– Вспомнила интересный факт, пока бегала в ванную. Вы же знаете, что иногда я общаюсь со стюардессой, которая обслуживает маршрут из Торонто в Нью-Йорк и обратно?

– С той самой, которая опоздала на рейс из-за котят в метро?

– Точно! Она говорит, что в аэропорту Кеннеди есть туалетная комната для собак. Дай-ка мне овощи, я пока резать начну.

– Серьёзно? – спрашиваю я. – И как она выглядит?

Я отряхиваю томаты и отдаю их маме вместе с разделочной доской. А потом я начинаю рвать листья салата.

– Похоже, она классная. В ней разложили газон с поддоном. Ещё они добавили деталей, таких как отпечатки лап на стене, небольшой пожарный гидрант, – рассказывает мама, нарезая томаты в два раза быстрее, чем обычно это делаю я.

– Детали – они как «искусство, которое питает наши души». – Я повторяю слова миссис Ирвин. – Искусство про-о-осто бесценно.

– Это правда. В каждом аэропорту должны быть такие туалеты для животных, – говорит папа. – Только представьте, как долго бедным приходится терпеть нужду в своих клетках?

– Сейчас всё меняется. Например, в Штатах нормы обязывают аэропорты, обслуживающие больше десяти тысяч пассажиров в год, иметь такие туалеты, – говорит мама. – Я слышала, что аэропорт во Франкфурте, в Германии, обслуживает более ста десяти миллионов домашних животных в год, и для них выделен целый зал отдыха.

– Ух ты!

– Там работает двадцать пять помощников и двадцать пять ветеринаров, – говорит она, нарезая перец. – Так что ты там говорил про подружку?

– Нет никакой подружки, мам. Папа заказал форму «Королевского выгула собак» для Рене. Похоже, мне придётся делиться с ней доходами.

– Она тебе помогает? – спрашивает мама. – Или просто ходит с тобой рядом?

– Она отлично справляется с Пингом. Он гиперактивен.

– Думаешь, Пинг гиперактивен? Попробуй выгулять йорков, – говорит папа. – Рене точно родилась в семье художников.

– Да, она и сама очень интересная. Она так же внимательна к деталям, как и я. Даже больше, чем Джесси. Только вот она заставляет меня делать то, чего мне совершенно не хочется делать.

– Прямо как жена, – улыбается папа, а мама щипает его за плечо.

Я задумываюсь над всем тем, чего бы со мной не случилось, если бы не пробивная Рене. Даже если мне придётся ходить по мусоркам и защищать её братца каждый день, я считаю, что выгуливать собак вместе с ней – классная идея.

– Скорее, как настоящий друг.

Примечания

1

Муу-муу – одежда гавайского происхождения в виде туники свободного покроя, свисающей с плеч.

Content

Сильвия Макникол
Раз ошибка, два ошибка…
Дело о деревянной рыбе

День первый

День второй

День третий

Послесловие

Примечания