Сара Паборн

Колючий мед

Sara Paborn

TISTELHONUNG (WILD HONEY)

Copyright © Sara Paborn 2020

Published by agreement with Ahlander Agency

Перевод с шведского Екатерины Крестовской

Художественное оформление Екатерины Тинмей

© Крестовская Е., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается друзьям, осветившим дремучие заросли, – Анне Вильсон и Паулю Даниэльссону

Такую подпись отправителя редко встретишь в подобных еженедельных изданиях. Я листаю журнал, сидя в холле перед кабинетом врача. Колонка, на которой остановился мой взгляд, называется «Задайте вопрос медиуму», заголовок гласит: «Помнит ли меня предмет моей девичьей любви?» В конце подпись: «Видящая сны». Возвышенный и серьезный, текст выделяется среди многочисленных рецептов кексов и советов о том, как сохранить луковицы гиацинтов зимой и вывести пятна с шелковой ткани. Начинаю читать с нарастающим интересом:

Уважаемая Моника,

Пишу Вам в связи с тем, что в последние месяцы меня посещают все более яркие воспоминания о молодом человеке, с которым я общалась в юности. У нас был короткий, но бурный роман летом 1955 года. Он учился в Высшей художественной школе и провел пару недель в принадлежавшем моей матери пансионате на полуострове Бьерё. Расставшись при достаточно драматичных обстоятельствах, мы никогда с ним больше не виделись.

Год назад скончался мой муж. Мы прожили вместе шестьдесят лет, и наша совместная жизнь была плодотворной и счастливой, даже несмотря на отсутствие детей. В те годы я редко вспоминала другого, но последнее время мысли о нем приходят на ум все чаще, и он начал сниться мне ночами. Что это означает? Пытается ли он связаться со мной или это просто иллюзия, возникшая в моем мозгу? Мне 79 лет. Благодарю за скорый ответ.

Видящая сны

И ответ медиума, мягко говоря, удивляет; вот она на фото – упитанная женщина с гладким лицом и каким-то подобием тиары на голове.

Уважаемая Видящая сны,

Ваша старая любовь жива! Я отчетливо вижу стильного мужчину, теперь седовласого. На нем рубашка светло-голубого цвета, и он радостно машет рукой. Иногда люди, которые были близки друг другу, могут оставаться в тесном духовном контакте даже спустя много лет. Довольно часто случается так: человек чувствует, что другой попал в затруднительное положение и нуждается в его помощи. А еще, вполне возможно, у Вас остались непроработанные эмоции. По какой причине вы разорвали отношения? Вы пишете, что расстались при драматичных обстоятельствах. Может быть, Вам необходимо глубоко разобраться в этом, чтобы обрести душевный покой? Вы не знаете, где находится возлюбленный Вашей юности? Если нет, не пробовали ли Вы такой простой способ, как поискать данные о нем в интернете? Желаю Вам большой удачи!

С наилучшими пожеланиями,

Моника

Увлекшись, я не сразу слышу, как меня вызывает психотерапевт. Прошло целых шестьдесят лет. И потом, как это – задать вопрос человеку, с которым автор письма незнаком и даже никогда не встречался? А что, если медиум ответила бы: «Он давным-давно тебя забыл. Да и никогда особенно тобой не интересовался. И, кстати, он уже на том свете».

С неохотой оставляю журнал на столике и здороваюсь за руку с Йуаром. Я приходила к нему всего несколько раз, но он уже кажется мне старым знакомым. Возможно, Йуар напоминает мне кого-то из участников «Евровидения» времен моей молодости. Вьющиеся каштановые волосы подстрижены под пажа, слегка сутулый, одет в черные облегающие джинсы, и удивительно добрые глаза создают приятное ощущение, будто давно знаешь этого человека. Врач распахивает передо мной дверь в кабинет, где уместились два синих кресла и большой письменный стол. Солнечный свет падает на маленький фанерный столик, на котором стоит обязательная коробка с бумажными носовыми платками. Достав медицинскую карточку, успевшую, к моему беспокойству, растолстеть, Йуар присаживается. На поясе джинсов побрякивает связка ключей.

– Ну, как ваши дела? – спрашивает он, приветливо глядя на меня.

– Ужасно, – отвечаю я.

Йуар улыбается.

– Вы делали упражнения на расслабление, о которых мы договаривались в прошлый раз?

– Да, но мне очень трудно сосредоточиться. И потом, я не чувствую разницы. Кажется, все безнадежно.

Я начинаю ерзать в кресле.

– Если что-то кажется безнадежным, это еще вовсе не значит, что оно действительно безнадежно, – напоминает мне Йуар. – Эффект от упражнений обычно появляется спустя несколько недель. Дайте им шанс. А иначе мы так никогда и не узнаем, могут ли они помочь вам.

Я смотрю на врача с недоверием. Йуар молод, ему, наверное, лет тридцать, но создается впечатление, будто он обладает незыблемой репутацией. На стенах висят репродукции картин. Письменный стол красиво убран. На доске нарисовано несколько треугольников с подписью: «Автоматические мысли».

– А этот звук вообще существует? Или я сама его выдумала?

– Вы его ощущаете, значит, он существует. Разве нет? – Йуар внимательно смотрит на меня. – Некоторым очень мешает даже еле уловимый звук, а другие слышат его громко и отчетливо, но почти никак не реагируют. Все зависит от личного восприятия.

Доктор начинает листать лежащую на коленях папку. Я обращаюсь к нему по такому количеству поводов, что их необходимо регистрировать по порядку. Звон в ушах – это, наверное, самая маленькая из моих проблем. Мы имеем: вину за то, что я бросила Тома, наградив Оскара разведенными родителями; роман с Эриком и разрыв отношений; последовавшее за этим публичное унижение, утрату Эрика и вялотекущую депрессию. Добавьте сюда тревогу по поводу работы, точнее, ее отсутствия. Звон в ушах – скорее, вишенка на торте.

– После вашего последнего визита я почитал про звон в ушах, – говорит Йуар, кивая. – Многие думают, что это проблема современности, связанная с шумовыми травмами, но, похоже, она существовала на протяжении всей истории человечества. Я наткнулся на несколько интересных вещей. Например, на текст о медицинских методах лечения эпохи фараонов в Древнем Египте. Страдающим этим недугом в ухо наливали специальное масло, чтобы расколдовать.

Вытащив листок из стопки бумаг, Йуар продолжает:

– А Аристотель полагал, что это звенит заблудившийся в ухе ветер. Считалось, что человек со звоном в ушах обладает сверхъестественными способностями – даром предвидения, способностью путешествовать во времени и так далее. Другими словами, это было по-своему круто. Правда, принятый тогда метод лечения нельзя назвать эффективным. Просто в черепе сверлили отверстие, чтобы выпустить застрявший там ветер. Пациент, понятное дело, в процессе операции умирал. Так что врачи с этим покончили. Дырок больше не сверлят.

Йуар улыбается, обнажая щель между передними зубами.

– Кстати, попить не хотите? Здесь жарковато.

Он наливает в стакан воды из кувшина.

Йуар обручен, на пальце – скромное кольцо. К осени станет отцом. Мне кажется, он счастлив, по крайней мере, создается такое впечатление. Я представляю себе, как заботливо относятся друг к другу Йуар и его девушка. Как прислушиваются друг к другу. Пара, в которой партнеры никогда без необходимости не повышают голос и способны обеспечить друг другу ощущение безопасности. Я задумываюсь: а есть ли у Йуара старая любовь, которая подспудно не дает ему покоя? Не думаю. Если и была, он наверняка давно уже разобрался с ней, расставив все точки над «и». Йуар предпочитает жить настоящим, он не из тех, кто пережевывает прошлое. Такие люди верят, что главное – определиться.

Во время наших встреч я делаю записи, которые потом, как правило, прибираю в «надежное» место. Мне кажется, если я все равно без дела слоняюсь по дому, у меня может возникнуть желание взять и начать применять подходящие советы, но почему-то так не получается. Я забываю, куда кладу их, впрочем, как и другие вещи. Хотя некоторые советы я, похоже, запомнила наизусть:

Создавай спокойствие.

В ожидании улучшения погодных условий подыщи тихую бухту.

Когда эмоции накалены, ничего не предпринимай.

Посмотри на все со стороны!

Универсальный совет: не торопи время.

Эти советы – маленькие проблески надежды, которые, по крайней мере ненадолго, вселяют в меня веру в лучшие времена. К сожалению, эффект от них часто пропадает, как только я покидаю приемную врача. Я плохо представляю себе, как претворить рекомендации в жизнь. Между разумом и душой лежит пустошь, которую не возделать. Все дороги моего внутреннего мира изъезжены вдоль и поперек, а проложить новые – выше моих сил. И все же здесь, в маленьком кабинете Йуара, я чувствую, что изменения возможны.

Он тянется за лежащей на письменном столе брошюрой.

– Вот, только что вышла в печать. Возьмите, может быть, пригодится.

Доктор протягивает мне брошюру «Звон в ушах, краткое руководство».

Когда к Йуару заходит следующий пациент и в холле опять становится пусто, я украдкой подхожу к столику, незаметно вырываю из журнала страницу с письмом читателя и прячу в карман. Потом покидаю консультацию, спустившись на лифте в темный вестибюль и выйдя на ярко освещенный солнцем тротуар.

* * *

Мы думаем, что запомним ощущение одиночества. Мы думаем, что запомним, каково это – быть любимыми. Оба эти представления ошибочны. Мы помним очень мало, даже из того, что обещаем себе никогда не забывать.

Я помню отдельные моменты, когда думала: «Это ощущение нужно сохранить». Например, стоя на пешеходном переходе под проливным дождем в ту осень, когда только что встретила Эрика. «Запомни, как ты сейчас счастлива, – говорила я себе. – Постарайся запомнить этот момент».

Потом я его забыла.

Теперь бо́льшую часть времени я провожу в спальном районе, в душной двушке, купленной вместе с Эриком, и пытаюсь найти соломинку, за которую можно хоть как-то ухватиться – будущее, некий план действий, способ прожить оставшуюся жизнь – иначе говоря, всякие мелочи. Двадцать лет назад я твердо верила в то, что меня никогда не подведет способность выбирать для себя из всех дорог правильную. А сейчас я стою в заросшей канаве, сбившись с пути, и уже даже не знаю, где проложены дороги. Мне кажется, будто вдалеке что-то происходит, я слышу шум, но вокруг столько преград, что ничего не разобрать. Кроме того, вполне возможно, что это шумит у меня в ушах.

Без всякого преувеличения, я терзаюсь муками и нахожусь в полной растерянности.

По дороге домой заскакиваю в кондитерскую. Заказав кофе и пирожное, усаживаюсь за столиком на террасе на углу улицы – как раз там, куда раннее летнее солнце робко бросает свои лучи. Выезжать в центр и заходить в разные кондитерские, притворяясь, будто мы живем в этом квартале, было одним из наших с Эриком воскресных развлечений. Он всегда заказывал что-нибудь из приторно сладкой выпечки с зеленым марципаном или дрожащим желе. Я обычно брала пропитанное пуншем или миндальное пирожное. Мы оба читали газету и обменивались прочитанными страницами. Оба пили кофе ведрами. Обоим нравилось зависать по воскресеньям без особой цели в чужом квартале.

Сегодня поездка на автобусе и метро в центр Стокгольма кажется мне путешествием во времени, возвращением в эпоху, когда я еще работала радиоведущей и никогда бы не смогла себе позволить сидеть в кофейне в разгар рабочего дня. Возвращением к самой себе, только молодой и не отягощенной тревогами. Может быть, поэтому я и стремлюсь попасть в эти края, езжу сюда к тому же стоматологу, к которому ходила раньше, и теперь еще к Йуару. На самом деле ни сеансы когнитивно-поведенческой терапии, ни пирожные в одной из самых дорогих кондитерских города мне не по карману. Но я предпочитаю смотреть на это как на пусть и маленькую, но волю к жизни: несмотря ни на что, я сижу тут и притворяюсь, будто этот краткий перерыв на кофе – часть моего заведенного ежедневного распорядка.

Тридцать две кроны за пирожное. Тридцать восемь за самый обычный кофе. Хорошо еще, что можно подливать бесплатно. И маленькие квадратные салфетки с выбитым кобальтовыми буквами названием кондитерской «Тёссе». Я прячу несколько таких салфеток в карман куртки вместе с пакетиком сахара. Мало ли, пригодятся.

Краем глаза замечаю, что на меня подозрительно смотрит аккуратно причесанный седовласый мужчина. Десять лет назад он, наверное, наклонился бы ко мне и, слегка смущаясь, спросил: «Извините, что отвлекаю вас, но не вы ли написали книгу о том, как сохранить отношения? Я видел вас по телевизору».

А я бы снисходительно ответила: «Да, все правильно. Надеюсь, книга доставила вам удовольствие. Спасибо, что читаете!»

И после этих слов, улыбаясь, продолжила бы греться на солнышке. А сейчас все по-другому. Меня больше никто не узнает. В студийных фотографиях, опубликованных на последних страницах обложек моих книг по практической психологии, мало общего с моим нынешним – бледным и угловатым – лицом. «Не засыпайте, не помирившись», «Любите будни» и «Лучшее из лаборатории любви» – это все мои книги. Бестселлеры. По крайней мере, по шведским меркам.

К сожалению, книгу «Разведись и будь счастлива», в написании которой я раскаиваюсь с учетом всего, что произошло после, больше обсуждали, чем покупали. В связи с моим собственным грязным разводом всегда можно было поиздеваться над каким-нибудь тривиальным советом.

Все эти книги я писала в своей прежней жизни, когда полагала, будто практически все можно вылечить доброй волей и упорством. Именно это люди и хотят слышать, как ничто другое. Что все устроится, стоит только достаточно сильно захотеть. Что нам все подвластно. Что мы можем стать кем пожелаем. Решать свою судьбу. Только все это – неправда, и мне это известно как никому другому.

Есть еще непредвиденное – ручей жизни, стремящийся к неведомому морю, о существовании которого мы и не догадываемся.

Налив себе еще кофе, я достаю из кармана письмо в редакцию, разглаживаю на столе и перечитываю. Задумываюсь – как она выглядит, эта женщина, написавшая письмо? Как ее зовут? Где находится? Проживает ли она в отдельном доме, или квартире, или, может быть, в доме престарелых? Интересно, их по-прежнему так называют? Я задаюсь вопросом: хочет ли она попытаться найти любовь своей юности и что скажет ему, если ей удастся с ним связаться? Что говорят после шестидесяти лет разлуки? «Мне тебя не хватало»? «Где ты был все эти годы»?

Автор письма потеряла мужа тогда же, когда и я. Ее муж умер, а мой меня просто бросил.

Но только я пока с трудом могу заставить себя взглянуть в зеркало, а она начала строить фантазии о любви своей юности. Видящая сны. О том, что предмет ее девичьей любви все еще думает о ней и пытается найти спустя все эти годы. Попадись мне это письмо на глаза несколько лет назад, я бы не приняла его всерьез, сочтя бредом сумасшедшей. Не знаю, с чем это связано – с возрастом ли, с кризисом или внезапной сменой характера, но я уже не могу с прежней легкостью отмахиваться от других людей. Было так приятно с полной ясностью осознавать, кто из окружающих умен, а кто – нет. Быть убежденной в своей способности к здравым суждениям и держать все под контролем. Видя, как кто-то другой оступился, я даже могла испытывать какое-то злорадство. Лишиться такого развлечения – уже само по себе чертовски обидно. Сейчас я в лучшем случае смеюсь в компании других. Если я и смеюсь над кем-нибудь, то только от испуга, что лишь тонкая грань отделяет их напасти от моих собственных.

Я никогда особо не стремилась проявлять солидарность с попавшими в трудную ситуацию. Просто так сложилось.

Видящая сны хочет разглядеть мерцание в старой ряби на воде.

Видящая ищет способ обрести душевный покой. В этом она не одинока.

Я не могу отделаться от мысли, что, вопреки всему, в людях, готовых отдать свою жизнь в руки совершенно чужого человека, есть нечто трогательное, лишь бы речь не шла о пустяках.

* * *

Я много лет проработала репортером в популярной радиопрограмме, куда люди звонили, чтобы поговорить о любви и отношениях. Получалось настолько хорошо, что мне дали возможность запустить собственную программу – «Лаборатория любви» – с участием экспертов. Еженедельно мы старались помочь одинокому человеку найти подходящую пару, шутили на тему промахов первого свидания и давали советы о том, как выстраивать отношения. Когда одно издательство обратилось ко мне с предложением издать книгу, это казалось естественным шагом вперед. За первой книгой последовала вторая. Обе имели большой успех. Я считала, что так будет и впредь. Полные залы на моих выступлениях. Постоянные напоминания об участии то в одних, то в других проектах. Мой муж Том и я служили доказательством тому, что любовь можно сохранить с молодости. Мы встретились, когда нам было немного за двадцать, и, будучи упорной парой, построили прочный союз. В своих книгах я часто использовала мужа в качестве примера и черпала из нашей совместной жизни комичные и поучительные истории. Такие, чтобы речь (желательно) шла о небольшом разногласии, которое успешно разрешалось. Мы страстно соглашались с тем, что прекрасно дополняем друг друга. Для меня характерна спонтанность, для него – вдумчивость. Он планировал на длительную перспективу, я – на короткую. Цвет его личности – синий[1]. Мой – красный. И обоим было скучно.

Теперь я веду всего одну колонку в ежемесячном журнале, да и то редактор высказал опасение, что мои нынешние тексты отбивают желание жить и могут подтолкнуть читателей к мыслям о самоубийстве. Печали обладают коммерческой привлекательностью лишь до тех пор, пока происходят в жизни успешных людей. Пока читатель пребывает в твердой уверенности, что они преходящи. Отборное, беспросветное уныние продается плохо.

В этом году, чтобы поправить свое финансовое положение, я прошла интернет-курс по составлению кроссвордов и теперь создаю хитроумные словесные головоломки для разных периодических изданий, стараясь включать в них такие слова, как сомнение, отчаяние и раскаяние. Чтобы заставить читателей задуматься над ними, пусть даже и против воли.

Допив третью чашку кофе, нехотя плетусь в сторону метро. Ничего хорошего меня дома не ждет, но рано или поздно нужно возвращаться.

В вагоне метро я открываю брошюру Йуара о звоне в ушах.

Звон в ушах на латыни называется «тинитус» – от слова tinire, обозначающего «звенеть», «привлекать внимание». Его можно описать как писк или шипение, скрежет, свист или именно звон. На протяжении столетий для лечения звона в ушах прописывали лисий жир, бычью желчь, растительную тлю, кедровое и розовое масло, мед, уксус и белое вино.

От белого вина я бы не отказалась.

Смотрю через грязное окно вагона метро. Поезд как раз проезжает станцию, где теперь живет Эрик со своей новой любовью. Вагон дребезжит. Я не разговаривала со своим бывшим возлюбленным уже много месяцев. Наверное, где-то надо мной они сидят сейчас за кухонным столом, или, может быть, она лежит на японском матрасе-футоне, на котором раньше лежала я, а Эрик, приложив ухо к ее животу, прислушивается к звукам, издаваемым ребенком. Я, в любом случае, нахожусь ниже него. Глубоко в скале, в каменном туннеле.

Пытаюсь не думать о том, насколько это символично.

В голове проносится мимолетное воспоминание. Мы в его постели, он говорит мне: «Я хотел бы, чтобы мы встретились раньше, чтобы дольше прожить вместе».

Раздается скрежет колес, поезд начинает тормозить. Закрыв глаза, вдыхаю воздух перрона.

* * *

Лишившись постоянной работы, я стала дольше спать по утрам. Чем больше спишь, тем незаметнее проходит день. И к тому же цвет лица здоровее. Я начинаю думать, не пора ли мне вставать, когда другие уже отобедали. Но сегодня я просыпаюсь от звонка телефона, который забыла выключить. Бросаю взгляд на часы. Половина десятого утра. Практически ночь. Звонит Анна, редактор журнала, для которого я пишу.

– Привет, Эбба, как дела? – рассеянно спрашивает она отсутствующим голосом.

– Хорошо, – заспанно отвечаю я. – По крайней мере, насколько это возможно.

– Гм. Ты знаешь, мы тут поговорили в редакции. – Она выдерживает паузу. С другого конца трубки доносится шум и голоса людей, обычные звуки тех, у кого есть работа. – Мы решили, что нам пора перезапустить авторские колонки.

– Что это значит? – Я медленно поднимаюсь с постели.

– Нам нужно найти нового автора, не из старой медийной среды, – откашлявшись, говорит Анна. – Я знаю, что читатели ценят твою колонку и все такое, но ты ведешь ее уже достаточно давно, и последние полгода кажется, будто… да, будто ты топчешься на месте. Для тебя самой, наверное, это тоже не очень-то хорошо – выкладывать на всеобщее обозрение проблемы своей личной жизни? Честно говоря, твое состояние меня немного беспокоит.

Я молчу в ответ. Держащая мобильник рука похолодела.

– Ты знаешь, сверху тоже спускают новые требования. Нам нужно переосмыслить политику издания.

– Это мой единственный постоянный доход, – вымолвила я.

В голосе Анны сквозит напряжение:

– Я знаю, что это тяжело, но так складываются обстоятельства. Нам нужна новая колонка.

– Что это означает? Мне взять паузу?

– Это означает, что в данный момент мы не можем с тобой больше сотрудничать. Во всяком случае, на постоянной основе, но у нас могут появиться другие заказы. Временные подработки.

– Но моя следующая колонка уже готова, – протестую я резким голосом. – Она об истощении психики и сомнениях в себе.

– Мы включим ее в номер, как планировали, но потом… мы пригласим кого-нибудь другого.

Я не знаю, что ответить. Вместо этого выглядываю в окно. У сосны осыпались иголки.

– Эбба, ты меня еще слушаешь? – Голос Анны звучит обеспокоенно.

– Да, – соврала я.

– Мы можем продолжить обсуждение за чашечкой кофе после отпусков, а сейчас у меня тут полный завал. – Прикрыв трубку рукой, она с кем-то обменивается парой слов. Когда Анна возвращается к беседе со мной, голос звучит торопливо:

– Мне пора на встречу. Потом еще поговорим. Береги себя!

Анна вешает трубку.

После развода с Томом два года назад никто уже не готов платить мне по шестнадцать тысяч крон за лекцию о том, как сохранить отношения. «Лабораторию любви» заморозили, и принятое мною в сердцах решение уволиться с радиоканала оказалось серьезной ошибкой. Перейдя на вольные хлеба, града заказов я не увидела. Колонка в журнале «Женщина» со стремительно падающим тиражом стала единственным материалом, который выходит за моей подписью. Для меня она обладает символической ценностью, даже если бо́льшую часть доходов я получаю от кроссвордов.

После всего, что случилось за эти годы, двукратное сокращение расходов и изучение приложения InDesign для составления кроссвордов воспринимались мною как ментальное очищение. Выведение шлаков из души. Я нахожу отдохновение в аскетично кратком формате кроссвордов. Не нужно недооценивать триумф, который испытываешь, подобрав правильное слово с правильным количеством букв, чтобы обеспечить кроссворду симметрию.

К сожалению, издание «Ностальгический кроссворд» – мой главный заказчик – последнее время стало получать жалобы на мои кроссворды. Похоже, некоторые читатели полагают, что я предлагаю им приблизительно одну и ту же словесную головоломку, которую каждый раз составляю заново, меняя лишь форму. Я затрачиваю на кроссворды много сил, поэтому утверждать такое – мягко говоря, неблагодарно. Люди всегда найдут к чему придраться, как бы хорошо ты себя ни проявлял.

Тем не менее с учетом ограниченного объема заказов мне нужно больше стараться. А то скоро придется перейти на менее творческие и хуже оплачиваемые су-доку. Я крепко сжимаю мобильник. Как там говорят? Никто еще не умер, проглотив свою гордость? Я опять звоню Анне. Она отвечает после пятого звонка.

– Да? – Кажется, она запыхалась.

– Прости, но ты ведь свяжешься со мной, если летом возникнет необходимость? В моем рабочем графике есть паузы, которые я могла бы заполнить.

– Забавно, что ты перезваниваешь именно сейчас.

– Правда? Почему?

– Мы только что получили заказ и ищем для него автора. Журналистка, которая должна была его выполнить, отказалась из-за размера гонорара.

– Звучит интригующе, – говорю я, забираясь с ногами на кровать. – И о чем идет речь?

– Серия статей о парах, долго проживших вместе. Ну, то есть не меньше двадцати лет. Можно сказать, сфера твоих прежних интересов. – Анна откашливается. – Идея в том, чтобы вовлечь старшее поколение: как менялись с годами взгляды на любовь, уровень ожиданий и так далее. Три портрета уже готовы, но нам бы хотелось еще один. Не знаю, заинтересует ли это тебя. Речь идет всего об одном интервью.

– Заинтересует, – быстро реагирую я.

– В таком случае это должно быть что-то прикольное, честно говоря. Легкое. Чтобы не как в судный день.

– Понимаю.

– Десять тысяч знаков. Срок сдачи – через две недели. Справишься?

– У кого надо взять интервью?

– В этом-то и проблема. Выбранная нами кандидатура скончалась. Так что мы вляпались. Нам нужно найти кого-то нового.

Во рту пересохло, но мне все-таки удается каким-то образом выдавить из себя слова.

– Возможно, я знаю такого человека.

– И кто это?

– Одна… знакомая. Старая подруга. Она была замужем шестьдесят лет. В счастливом браке.

– Шестьдесят лет? – переспрашивает с недоверием Анна.

– Да, но ее супруг умер около года назад. Возможно, эта дама захочет принять участие. Я могу поговорить с ней.

– А где она живет? В Швеции?

– В Сконе[2].

– Ну, это считается Швецией. – Анна на секунду замолкает. – Хорошо, спроси ее. Сообщи, как только узнаешь.

– Конечно. Без проблем.

– Хорошо. Береги себя, Эбба! – Кажется, ее голос смягчился. Но только немного.

Я все еще лежу в постели. Жалюзи прикрывают окна на три четверти. И уже давно так – мне не хватает сил их наладить. Под кроватью свалена в кучу грязная одежда. Края полотенец в туалете успели растрепаться. За последние девять месяцев при моем попустительстве все пришло в упадок. Иногда жить в жестокой реальности кажется безопаснее, чем оставить ее позади. Если двигаться вперед, времена, которые предшествовали жестокой реальности, будут казаться еще более отдаленными. Нет гарантии, что человек этого захочет. Некоторые хотят удержать прошлое, даже если ради этого приходится мириться с худшим настоящим.

Себя можно наказать, перестав о себе заботиться, оставив все вокруг обрушаться точно так же, как разрушаешься ты сам.

Все это я осознала за последний год. Не могу сказать, что именно такими знаниями я хотела обогатиться, но все же.

Мой сын Оскар едет в горный поход в Норвегию вместе с отцом и его новой девушкой Малин – школьной учительницей биологии, переехавшей к Тому спустя год после развода. Малин быстро навела в доме порядок, подчинив все строгим правилам, и встала у штурвала сбившихся с курса будней моего бывшего мужа. Они будут переезжать с места на место на машине и жить в палатке; такая вот пара школьных учителей, которые умеют проявлять уважение, ловить рыбу и собирать грибы. Живо могу себе представить, как вечерами они будут развешивать на просушку шерстяную одежду и играть в палатке в настольные игры.

А у меня никаких планов на лето нет.

Заканчивается май – самый жаркий за последние сто пятьдесят лет. Уже успела отцвести черемуха.

А ветки сирени вянут от недостатка влаги. Впереди у меня все лето.

Спасаться негде. Поэтому я вполне могу заняться поисками этой женщины.

Видящей сны.

Бо́льшую часть людей можно разыскать, если только захотеть. Конечно, некоторые обзаводятся радаром, но стать настоящей невидимкой сложно. Те, кого совсем нет в интернете, легко вызывают всяческие подозрения. Информация о большинстве все-таки всплывает в том или ином контексте, даже если они не хотят этого, как о члене какого-нибудь малоизвестного правления или в сноске к официальному письму, адресованному в местный яхт-клуб или жилищный кооператив. Но поскольку автор письма в редакцию – аноним, мне приходится начать поиски, обратившись в еженедельный журнал.

Сочиняю мейл, в котором объясняю, что я – журналистка и хочу связаться с читательницей, направившей в редакцию письмо за подписью «Видящая сны». «Речь идет о репортаже, посвященном любви длиною в жизнь, и, мне кажется, автор письма могла бы немало способствовать глубокому пониманию этой темы», – беру на себя смелость заметить я.

Ответ приходит в течение двух часов.

Приветствую!

Спасибо за Ваше письмо. Нам очень приятно, что Вы читаете «Домашний очаг»! Кстати, если я правильно помню, мы публиковали обзор Вашей предыдущей книги в «Читательских рекомендациях», но вы ведь давно уже не писали ничего нового? В любом случае я передала Ваш вопрос нашему медиуму Монике Молнии. Надеюсь, она свяжется с вами в ближайшее время. Продолжайте читать «Домашний очаг». У нас действует сейчас специальное предложение на полугодовую подписку по цене всего 143 кроны. В подарок Вы получите красивую вазу, оригинальный дизайн которой разработал Алваро Аалто. Жмите на ссылку, чтобы узнать подробности!

С наилучшими пожеланиями,

Яана Исакссон,

заведующая редакцией

Изо всех сил стараюсь пренебречь тем, что теперь представляю интерес скорее в качестве потенциального подписчика, чем знаменитости, достойной статьи. Если медиум не свяжется со мной в течение нескольких дней, придется связаться с ней самой. И чем мне пока заняться? Лежать на диване и ждать. Посмотреть какой-нибудь сериал. А может быть, смыть с оконных стекол всю налетевшую пыльцу, чтобы рассмотреть зацветающую в саду жимолость. Срезав несколько веточек с оранжевыми и розовыми цветами, я могла бы поставить их на кухонный стол после генеральной уборки.

Почему бы не в вазу Алваро Аалто?

1955

В тот год пансионат оккупировали пчелы. Никто не знал, откуда появились эти насекомые и где живут, но казалось, будто они везде. Прежде всего – в доме. Пчелы прилетали полчищами, ползали по земле и ножкам столов, падали в компот и облепляли стоявшие в баре бутылки с ликерами. Некоторые умирали на подоконниках, другие – заползая в сливы ванных комнат.

В начале лета все еще полагали, что речь идет об осах. За завтраками обменивались советами, как от них лучше избавиться. Полощите горло уксусом! Не носите одежду ярких цветов! Не ходите босыми! Одна дама, госпожа Сёдергрен, отдыхавшая в пансионате каждое лето, утверждала, что клумбы нужно поливать разведенным в воде белым перцем. По свидетельству другой, от укуса осы можно излечиться, только приложив к ужаленному месту луковый компресс. Сама она сидела в шезлонге, а на ступне у нее красовалась прикрепленная резинкой половинка луковицы.

В июле один застенчивый управляющий предприятием из Лунда просветил Веронику, что переполох устроен пчелами. Совсем скоро постояльцы засыпали вопросами ее мать, которая заведовала пансионатом. Все мучились над разгадкой тайны. Как ниоткуда мог внезапно возникнуть целый пчелиный рой? Может, он улетел с пасеки? Тогда с чьей? Или же это дикие пчелы? Похоже, они умели рыть норки в земле и заселяться в старые норы мышей-полевок. Но почему из всех возможных мест они выбрали именно пансионат? Мнения на этот счет расходились.

Повариха Сигне выставила на каждом столике бутылки с сиропом, чтобы потом собирать с них окостеневших насекомых. В разгар жары постояльцы в основном спасались в саду под зонтиками, играли в крокет или дремали в гамаке. Некоторые уходили на пляж. Стоял август, и вода успела прогреться до температуры свыше двадцати градусов. Говорили, что жара бьет рекорды.

Старшая кузина Вероники – Франси – приехала, чтобы помочь с обслуживанием пансионата в последние недели лета. Она только что разорвала помолвку с парнем по имени Рой, но, признаться, была слишком ленива, чтобы приносить ощутимую пользу. Чаще всего Франси лежала в гамаке рядом со входом в кухню, а когда кто-нибудь проходил мимо, делала вид, будто вот-вот встанет. Под ней на траве обычно лежали кучи бульварного чтива, и она постоянно потягивала чай со льдом. К этой привычке Франси пристрастилась в Копенгагене, куда год назад поехала учиться на стенографистку. На самом деле работа стенографистки ее вовсе не привлекала, она хотела стать актрисой. Однако, по мнению Франси, скоропись вполне могла приоткрыть дверь в актерский мир. Ведь можно было, например, устроиться в билетную кассу или канцелярию театра, а потом, когда кто-нибудь из актрис заболеет, выйти на замену. Актрисы болеют постоянно. Надо только уметь вовремя показать себя и свои таланты.

Франси жила в дворовом флигеле и беспрестанно трудилась над тем, чтобы иметь возможность сравнить свое отражение в зеркале с Мэрилин Монро. Она осветляла волосы перекисью водорода, нагревала плойку на кухонной плите и, к негодованию постояльцев, подолгу занимала ванную в коридоре. Поддержание чистоты и порядка в пансионате не было у нее в приоритете. Подметать полы, заправлять кровати и ставить свежие цветы на прикроватные тумбочки в основном приходилось Веронике.

Веронике было семнадцать. Возраст девичьего расцвета и радостных ожиданий, когда жизнь представляется великолепной. Иногда отдыхавшие в пансионате пожилые дамы могли, с легким озорством ущипнув ее за щеку, спросить: «Ну что, уже нашла себе приличного кавалера?» Или: «Подумать только, как чудесно быть молодой, когда вся жизнь еще впереди». Веронике эти реплики не нравились. В глубине души она совсем не ощущала себя такой уж молодой. И не относилась к тем, кто берет от жизни все, как Франси. Вовсе не считала, что светлое будущее принадлежит ей, и даже не надеялась на счастье. Похоже, другие девушки ее возраста полагали, будто их жизнь сложится по определенному сценарию, в котором муж, дети, дом, праздники и будни переплетаются естественным образом в самотканой гармонии. Вероника не понимала, как они могли с такой уверенностью на все это рассчитывать. Например, Франси ни на минуту не сомневалась, что найдет нового парня, как только почувствует себя в силах подняться с гамака.

Саму же Веронику пугало все, что может не сложиться. Все, что может пойти не так. Жизнь со всеми ее требованиями, со всем, что предстоит освоить и преодолеть, с чем придется мириться и справляться, представлялась ей непомерно сложной. Достаточно посмотреть на постояльцев пансионата. Среди них было много покалеченных жизнью, несчастных, одиноких, тревожных. Вероника знала, что это так. Разные тетушки и дядюшки, сидя в общей гостиной и крепко сжав ее руку, часто доверяли ей длинные рассказы о немощи, болезнях и смерти. Она изо всех сил старалась их утешить, даже если ничего не знала о жизненных перипетиях этих людей. В любом случае такого опыта оказалось достаточно, чтобы понять: испытаниям подвергаются люди с любым характером, а внешнее часто бывает обманчиво.

И хотя Вероника знала, что рассчитывать не на что, все равно она втайне питала какие-то надежды. Это походило на чувство, которое испытываешь, рассматривая альбом с засушенными бабочками или волнуясь, чем же закончится история с привидениями. Ожидание чего-то мистического, сверхъестественного.

Только она не понимала, чего именно ожидала.

В то лето Вероника окончила реальное училище. Она ни в кого еще по-настоящему не влюблялась, и мальчики, в которых были влюблены другие девочки, не вызывали у нее ничего, кроме симпатии. Иногда Вероника пыталась представить себе кого-нибудь из них в роли кавалера, но почувствовать к нему подлинный интерес ей так и не удавалось. Ровесники, рискнувшие приблизиться к Веронике, несмотря на то что она была на голову выше большинства парней, ее не привлекали. Их неловкие ухаживания ее только тяготили. Иногда в роли ухажеров выступали пожилые постояльцы пансионата навеселе. Этих приходилось коварно обманывать, чтобы ее оставили в покое. Напрямую отказывать им в общении она не могла – сочли бы за грубость. Ох уж эта обязанность всех выслушивать! Всегда быть в хорошем настроении и поддерживать окружающих. Иногда Вероника до чертиков уставала от такой роли. Гости исчезали, облегчив душу, а она оставалась, приняв на себя груз их переживаний.

Вероника была слишком высокой. Некоторое время она стояла второй по росту в классе и с благодарностью ссылалась на этот факт, когда кто-нибудь отмечал ее высокий рост, но потом Маргарета Чельгрен, которая была еще выше, ушла, и Веронику стали называть Каланчой. «Выпрямись, – одергивала ее мать. – Даже если на корточки присядешь, меньше выглядеть не будешь!»

Но Вероника матери не верила: ведь должна же она казаться хоть чуточку меньше, если вжать шею в плечи? В этом была своя логика. В какой-то момент Вероника сошлась с маленькой и толстой одноклассницей, которую называли Прицепчиком. Каланча и Прицеп-чик. Так звали пару популярных в то время датских комиков. Прозвище быстро прилипло, и отделаться от него было сложно. Одно время она росла такими стремительными темпами, что по ночам у нее болела спина, и пришлось прибегнуть к помощи получившего образование в Америке костоправа. «Мышцы вокруг скелета не успевают вырасти, – объяснял он. – Кости растут слишком быстро».

Изредка Веронике удавалось уединиться в середине дня в гостиной пансионата. Уютный полумрак окутывал потертые бархатные кресла, затянутый зеленым сукном столик для игры в бридж и книжный шкаф с оставленными гостями книгами. На случай, если кому-нибудь захочется написать письмо, там стоял секретер с бумагой, конвертами и ручками. Постояльцам, которые приезжали регулярно, почту обычно доставляли в пансионат. Иногда кто-нибудь из полусонных гостей похрапывал, отвернувшись к стенке, а бывало, что за столиком палисандрового дерева играли в карты. В канасту, Чикаго, казино или джин-рамми.

Прошло всего несколько лет с тех пор, как ежегодно приезжавшие пожилые постояльцы, завидев Веронику, доставали свои портмоне и совали ей в руки мелочь. Детям на карманные расходы. Чтобы купить что-нибудь вкусненькое – мороженое в киоске Ангелы, например. Так было принято. Имена многих постоянных клиентов пансионата – во всяком случае, дам – заканчивались на «и»: Хенни, Элзи, Эви, Элви, Лилли, Дагни. Возможно, таким образом их матери пытались добавить изысканности, слегка обтесав угловатые крестьянские имена, даже притом что сами обладательницы этих имен часто бывали лишены изящества.

Многие из них возили с собой рукоделие в кретоновых сумочках с бамбуковой ручкой. Плели брюссельское кружево. Доставали незаконченные чулочки на спицах. Детскую одежку для какого-нибудь племянника. Плотной грубой вязки, словно напоминающей о том, что жизнь бесчувственна и небрежна. Жилетки, похожие на кольчугу. Кофты, похожие на маленькие вязаные доспехи. Эта детская одежка выражала прочно устоявшееся скрытое предупреждение: «Жизнь сложнее, чем кажется! Тебя нужно защищать!»

Дамы работали тщательно и неторопливо. Некоторые украшали мережкой наволочки – на одну такую наволочку могло уйти все лето. Другие вышивали монограммы на привезенном из дома постельном белье и полотенцах. Веронике нравились эти женщины, год за годом возвращавшиеся в пансионат, – нравилась их практичность и приземленность. Среди них было много вдов, таких же, как ее мать. Некоторые и вовсе не знали замужества.

Но сейчас Вероника сидела в гостиной в полном одиночестве. Высоко на стене тикали часы с маятником. На столике рядом с видавшей виды колодой игральных карт в деревянной коробке лежала стопка еженедельных изданий. Вечерами она обычно брала парочку номеров наверх в свою комнату, чтобы полистать страницы светской хроники и рассмотреть фотографии с разных премьер. Там были фотографии нового шикарного отеля под названием «Аризона», дизайнер которого черпал вдохновение в Америке. Силуэты Французской Ривьеры, сфотографированные против солнца. Известная актриса с непритязательной прической, в шортах и цветастой блузке. Да, в журналах было что посмотреть и чему подивиться. На последних страницах размещалась рубрика с вопросами «Уголок доверия», где читатели просили совета в любовных делах. Вопросы звучали, например, так: «Можно ли мне по-прежнему носить кольца, хотя я овдовела?» или: «Когда уместно начинать новые отношения после расторгнутой помолвки?»

Эва, редактор колонки, могла ответить, например: «Необходимо оставлять друг другу место и пространство! Тогда ваша любовь просуществует дольше».

У читательниц было полным-полно поклонников и сложностей в отношениях. Сама Вероника и близко никогда с таким не сталкивалась. Ей было не на что жаловаться. Не о чем спрашивать. Не о чем грустить. Как это несправедливо: многие еще более страшненькие и уж точно выше ее ростом все равно оказывались достойны любви. Разве не готова Вероника пойти на все, что угодно, лишь бы испытать любовь? Хоть раз, но по-настоящему, чего бы это ни стоило?

Так она считала.

2019

Проходит два дня, и я практически успеваю забыть об авторе письма в редакцию. Но вот внезапно в мобильном что-то пропищало. Вначале я почувствовала раздражение, потому что запрограммировала телефон на беззвучный режим, за исключением звонков от Оскара и нескольких ближайших друзей. В основном ради того, чтобы самой не прислушиваться в ожидании звонков, которых не будет. Но, очевидно, мне все равно не удалось справиться с этой не очень-то сложной задачей. Секундой позже я замечаю, от кого пришло сообщение.

Уважаемая Эбба!

Мне передали Ваш вопрос об авторе письма, опубликованного в моей колонке некоторое время назад. Я обратилась к «Видящей сны» и уточнила, могу ли поделиться ее контактами. Она будет рада пообщаться с Вами. Ее зовут Вероника Мёрк, и проживает она в доме престарелых «Сосновая роща» в Бостаде[3]. Вероника с нетерпением ждет, что Вы с ней свяжетесь. Надеюсь, все сложится!

С наилучшими пожеланиями,

Моника Молния

Вероника Мёрк. Звучит как имя героини романа.

Признаюсь, я давно вынашивала мечту подружиться с пожилой дамой. Умной и душевной женщиной, готовой поделиться со мной своими премудростями, прошедшими испытание длиною в жизнь. Желательно способной видеть меня насквозь и принимать вместо меня некоторые важные решения. Такой, чтобы поддержала и научила меня. А вдруг Вероника Мёрк окажется той, о которой я мечтала? Бурю радости во мне эта мысль не вызывает, но прилив каких-то чувств я все-таки ощущаю. Растерянности? Надежды? Когда кажется, что радость недоступна, ими тоже можно прекрасно пользоваться.

Из ящика письменного стола, где царит беспорядок, выуживаю купленную на барахолке папку с тисненой под лен бумагой. Если уж я берусь за это дело, то нужно подойти к нему основательно. Разве пожилые люди не ценят письма, написанные от руки? Да, кстати, кто их не ценит? Достаю перьевую ручку Pelikan, подаренную Эриком на Рождество. Чтобы не просчитаться, я сама высмотрела ее на сайте комиссионных товаров. Чернила засохли (как это, опять же, символично), и я держу ручку под струей теплой воды в раковине на кухне, дожидаясь, пока они не потекут снова.

Потом удобно усаживаюсь на балконе с бокалом белого вина и подушкой на коленях вместо письменного стола.

Уважаемая Вероника!

Важно, чтобы письмо создавало профессиональное впечатление – в нем должна сквозить серьезность. Но, может быть, «уважаемая» – это слишком высокопарно? Меняю на стандартное «Добрый день».

Ваше имя я получила от Моники Молнии из «Домашнего очага». Меня зовут Эбба Линдквист, я – журналистка и пишу статью об отношениях длиною в жизнь. Мне случайно попалось на глаза Ваше письмо в редакцию «Домашнего очага». Ваш рассказ – и о долгом браке, и о девичьей любви – глубоко тронул меня.

Откладываю ручку в сторону. Вижу, как на детской площадке во дворе кошка справляет свои потребности в песочнице, а маленький мальчик с другом постарше в это время невозмутимо раскачиваются на качелях. Секунду понаблюдав за ними, возвращаюсь к письму. Тот, у кого был ребенок, никогда не перестанет присматривать за чужими детьми.

Идея заключается в том, чтобы взять интервью у людей, состоявших в отношениях длительное время. Как с годами меняются ожидания от любви? Что представляет из себя долгая и счастливая совместная жизнь? Каких она требует компромиссов? Как преодолеваются кризисы? Меняются ли с возрастом взгляды на любовь и каково это – спустя столько лет остаться одной? Судя по письму в редакцию и Вашей манере излагать мысли, мне кажется, у нас с Вами мог бы получиться интересный разговор, который, вероятно, поможет нашим читателям лучше понять взгляды Вашего поколения на любовь и брак.

Немного лести не помешает. Нет такого человека, который был бы совершенно глух к комплиментам.

Поэтому позволю себе спросить: могу ли я взять у Вас интервью? Я буду рада приехать в Бостад в любое удобное для Вас время. У меня есть время до конца лета.

Не говорит ли последняя строчка слишком явно о моем отчаянном положении?

… поскольку летом у меня гибкий график.

Прежде чем вложить письмо в конверт, проложенный изнутри шелковой бумагой обнадеживающего голубого цвета, подписываю снизу номер своего телефона и адрес. Аккуратно вывожу на конверте адрес получателя. Потом в одном платье и сандалиях сажусь на велосипед и качу к киоску у автобусной остановки, чтобы купить марку и опустить письмо в почтовый ящик.

* * *

Проходит несколько дней без ответа. И вот приходит длинное эсэмэс. С чего я взяла, что восьмидесятилетние не пишут эсэмэс-сообщений?

Здравствуйте, Эбба!

Мне очень приятно слышать, что Вы хотите со мной встретиться. Только я боюсь разочаровать Вас. Не знаю, чем мои рассказы могут заинтересовать других. Вероятно, Вы приедете сюда совершенно напрасно, но ведь я Вас предупредила? Если Вы готовы взять на себя этот риск, приезжайте. Вы планируете приехать на один день или с ночевкой? В городе осталась пара пансионатов (правда, не тот, которым управляла моя мать, его, к сожалению, снесли), но бронировать их нужно заблаговременно.

У меня остановиться негде, поскольку сама я живу в доме престарелых, и прием гостей, которым нужен ночлег, здесь не предусмотрен (хотя у нас есть и зимний сад, и керамическая мастерская). Сообщите, когда Вы приедете и надо ли мне заранее что-нибудь обдумать. Как я уже сказала, не знаю, смогу ли быть Вам полезной, но должна признать, что звучит все это очень увлекательно.

С наилучшими пожеланиями,

Вероника Мёрк

P. S. Предполагается ли вознаграждение?

Желания нужно загадывать с осторожностью. Они могут исполниться. Теперь мне уже точно придется отправиться в Бостад и написать статью.

Кстати, я однажды была там – выступала с лекцией на тему «Как стать кузнецом своего счастья?». Насколько я помню, это типичный рассадник золотой молодежи, выливающей на тусовках шампанское в раковину: они слоняются повсюду в своих модных поло, с зализанными назад волосами. Выдержу ли я такое? Внезапно вся затея кажется мне не по силам. С другой стороны, мне многое кажется не по силам, и уже достаточно давно. Даже вставать и одеваться по утрам трудно. Застегивать пуговицы, которые скоро все равно расстегивать, – какой от этого прок? Перед тем как отправить одежду в корзину с грязным бельем, я начала носить ее по несколько раз, чтобы пореже стирать. И регулярный прием пищи уже кажется данью навязчивой рекламе. «А не принимая каждый день душ, мы вносим важный вклад в сохранение климата», – уговариваю себя. Я так долго вела пассивный образ жизни, что отвыкла от деятельности.

* * *

Растерянность – первый шаг на пути к чему-то новому.

Психолог, в прошлом частый гость моей радиопрограммы, утверждала, что, отступая на шаг от поставленных целей, человек становится ближе к своему естеству. Она полагала, что растерянность дает некую свободу, позволяет по-честному переосмыслить приоритеты. Помню, я думала тогда: «Можно, конечно, и на чужом отчаянии деньги зарабатывать». Но сейчас мое положение настолько бедственно, что я и сама готова поверить в девиз, который с легкостью можно вывести витиеватым почерком на белом камне. «Ошибки – портал открытий», – говорила еще психолог. Портал, прости господи!

Иду в ванную. Из сливного отверстия торчит большой клок волос. По словам врача, у многих выпадают волосы после мучительного расставания. Приблизительно семь месяцев спустя шок доходит до волосяных мешочков, и волосы начинают сыпаться.

Я принимаю и пантотеновую кислоту – витамин В_5, и цинк, и биотин, но волосяные мешочки, похоже, отказываются усваивать питание, потому что улучшения не видно. Волосы выпадают, и все тут. Открываю шкафчик с хозяйственными принадлежностями и вытаскиваю задеревеневшие от времени резиновые перчатки. Потом достаю жидкое хозяйственное мыло и кальцинированную соду, встаю на колени и начинаю драить.

Пытаюсь вытащить скользкие клоки волос, ухватив туалетной бумагой. Их много. Слишком много дней и недель прошло под гнетом вины, печали и пережевывания случившегося. Время полной растерянности. Покончив с ванной, тщательно протираю бортики и начинаю оттирать дверцу и ручку холодильника. О необходимости вычистить ручки шкафов и холодильника часто и охотно забывают. А это – один из главных очагов бактерий в доме.

Суровым движением вытаскиваю полки холодильника и начинаю протирать жесткой щеткой, споласкивая в мойке под струей горячей воды до тех пор, пока всю кухню не заполняет густой пар – как на процедуре у косметолога. Теперь пар очистит от изъянов кожу моего лица. А может быть, и всю мою сущность.

За последний год я практически не видела своего отражения. Только бросала украдкой быстрый взгляд на запотевшее зеркало, принимая душ. Словно не в состоянии принять свой нынешний образ, если он изменился. Оставили ли грусть и переживания следы на моем лице? Видны ли они в моих глазах и новых морщинах? Мне не хочется узнавать ответ. Человек не всегда может смело посмотреть себе в глаза.

Выпиваю два стакана ледяной воды с лимоном и надеваю чистую футболку. По квартире все еще разбросаны мелочи, напоминающие об Эрике, я просто не могла заставить себя убрать их. Ожерелье из ракушек на комоде в спальне. Настольный хоккей на книжной полке. Кальсоны и майки, забытые в ящиках шкафа. Кабель от синтезатора. Все это – совсем неважные, мелкие вещи, но то, что я оставила их пылиться, говорит о моем нежелании что-либо менять. Я застыла, как вкопанная, будто испуганный зверек, и застряла в этом положении слишком надолго.

Пора встрепенуться и сделать шаг, куда – неважно.

1955

Пансионат стоял на склоне, возвышавшемся над берегом среди сосновых рощ, которые посадили, чтобы защитить песчаные просторы от выветривания. Вначале считалось, что берег не представляет никакой ценности. Ценными были только выброшенные осенью на берег фукусовые водоросли. Крестьяне использовали их для удобрения полей. Но постепенно береговая линия стала нравиться гостям, приезжавшим, чтобы попить минеральной воды, отдохнуть и подышать свежим лесным воздухом. Теперь песчаный пляж длиною в милю привлекал туристов больше, чем сельские окрестности.

Сам пансионат построили в конце XIX века, одновременно с железной дорогой. В тридцатые годы провели водопровод и сделали более современный ремонт в отдельных комнатах, но в остальном ничего не поменялось. Дубовый паркет в столовой был уложен елочкой, изящная мебель закуплена у датских производителей. Изредка по субботам устраивали танцы с приглашенным оркестром. Последним банкет заказывал Ниссе из банка по случаю своего пятидесятилетия. Он пригласил Котельный квартет Викмана, а Вероника в накрахмаленном переднике подавала канапе.

Завтрак накрывали с половины десятого до десяти. Тогда она выставляла кашу, яйца и нарезанный хлеб. Кофейные чашки и пакетики с чаем. Графины с соком и молоком. Масло, сыр и домашний печеночный паштет. Каждый день одно и то же. После завтрака нужно все убрать и накрыть к обеду, на который обычно подавали суп на бульоне или суп-пюре. Иногда – запеканку. Многие постояльцы оплачивали полный пансион с трехразовым питанием и приходили четко по графику.

В пансионате никогда ничего не выбрасывали. Пользовались теми же предметами интерьера, фарфором и кастрюлями, плечиками и постельным бельем, ложкой для обуви и садовой мебелью, что и шесть лет назад, когда мать Вероники начала управлять им. Раньше она работала поваром холодного цеха, но шесть лет назад соблазнилась на предложение взять пансионат в аренду. Заведение было открыто только три месяца в году, так что в оставшееся время они по-прежнему жили в своей квартире в Мальмё, где мать брала на дом швейные заказы и подрабатывала на кухне в отеле «Савой». Ей нравились перемены и новая обстановка.

А постоянные клиенты, напротив, изменений не любили. Из года в год все должно оставаться прежним. Латунная подставка для зонтов всегда стояла у парадного входа, все с теми же черными зонтами. Железные кровати – тоже на своих местах. Часть матрасов сменили на новые той же марки, но лишь после того, как они стали походить на настенные коврики. Белые вязаные покрывала трещали, когда их доставали после зимы. Кремовые кружевные гардины сшила еще невестка прежнего арендатора.

И шерстяные носки грубой вязки, лежавшие в синей корзине внизу стеллажа в прихожей, были теми же, из года в год. Их даже не стирали, в лучшем случае слегка проветривали на свежем воздухе. Располагали тем, что имелось. Ничего не следовало менять – это сочли бы за легкомыслие. Вещи олицетворяли собой надежность и ценность, создававшуюся годами. Начни разбирать все по кусочкам, заменяя отдельные части, и впечатление станет другим. Некоторые предметы раздражали, но о том, чтобы сменить их, не могло быть и речи. Единство стиля все равно сохранялось. Простота. Отсутствие роскоши. Функциональность. Предметы будто отказались от своих особенностей, чтобы вписаться в законченный интерьер. А мать Вероники обладала уникальной способностью вдохнуть во все ощущение домашнего уюта и стиля. Вкусно приготовленная еда. Идеальная чистота. Свежее постельное белье – его кипятила и утюжила фрёкен Бьёрк, жившая неподалеку на той же улице.

Среди их родни было много разных предпринимателей, пусть даже и скромного размаха. Дядя Вероники занимался импортом посевного материала для крупной цветочной компании и разъезжал по всему миру, чтобы договариваться о ценах на поставки и поддерживать отношения с производителями. Он бывал в Америке, рассказывал о чудесах селекции и кукурузных початках размером с бутылку лимонада. Дедушка Вероники в свое время держал молочную лавку. В памяти еще остались сладковатый запах и полные продавщицы в накрахмаленных шапочках и белых передниках, разливавшие такое же белое молоко из стоявших за прилавком бидонов. Ни дедушки, ни отца уже не было в живых. Но Вероника с матерью справлялись неплохо. Жизнь заставляет двигаться дальше. Если сам не знаешь куда, приходится полагаться на решение тех, кто знает лучше. С будущей осени мать записала Веронику в Школу домоводства в Мальмё на двухлетний курс, который многому может заложить солидную основу. Не в последнюю очередь – подготовит ее к работе в роли матери и супруги.

Но сама Вероника не очень-то понимала, кем хочет быть.

И даже не знала, кем была.

Сигне, конечно, уже встала – она варила яйца и нарезала хлеб на кухне вместе с бдительным пансионатским помощником Сэльве. Этот молодой парень сначала отдыхал в пансионате, а теперь выполнял всякие поручения. Учеба ему не давалась, но он мог заменить пробки, починить садовую мебель и принести из погреба ящики с лимонадом.

Сигне болтала без умолку, подолгу слушать ее было утомительно. Когда с кухни уходили, она продолжала говорить вместо радио. Как только поблизости оказывался живой человек, Сигне начинала свою речь, совершенно не беспокоясь, к кому обращается. Другим приходилось вставлять свои реплики, только когда она на мгновение умолкала, чтобы набрать в легкие воздуха, иначе перебить ее не представлялось возможным. Говорила Сигне по большому счету всегда об одном и том же: о своих умениях и о том, как может сварить кашу из топора, о бережливости, отличающей ее от других поварих – тех, что выкидывают половину продуктов на помойку, правда, пальцем на них указывать она не хотела. Сигне получала удовольствие от того, что говорит; таким образом она объясняла свой вклад в общее дело – ее голос перечислял всю работу, которую монотонно делали ее руки. Полные, короткие руки с пальцами одинаковой длины. Эти пальцы всегда были слегка растопырены, словно в любой момент готовы ухватить пакет с мукой или вытащить из духовки кекс.

Мать Вероники никогда не сидела сложа руки и все время находилась в движении. Даже ела, стоя у мойки, чтобы быстрее помыть и убрать тарелку, как только доест. Для себя она с большой неохотой брала новую порцию чего-нибудь вкусного, а вместо этого доедала за другими с уже использованной посуды. Меньше мыть – эффективнее. Расчесывалась и красила губы мать обычно на ходу.

«Она чересчур суетится, – говорила Сигне. – Твоя мать слишком много суетится».

В этом году они ожидают необычного гостя. Студента Высшей художественной школы Гётеборга. Он выиграл какой-то конкурс и заселится теперь на целых три недели в одну из самых маленьких комнат на верхнем этаже. Сам ректор звонил, чтобы забронировать ему комнату. Именно в тот день мать попросила Веронику проследить за прибытием гостя и сообщить, когда он появится. Студента звали Бу, и он приезжал двухчасовым поездом. Обычно художники не входили в круг их постояльцев. Им было не по средствам жить в пансионате, хотя она слышала, что деревеньку в нескольких десятках километров иногда посещали художники, даже из Японии – исключительно из-за диабаза. Это черная мелкозернистая горная порода, о которой мечтали скульпторы всего мира. Говорили, что сам Эмпайр-стейт-билдинг был украшен с использованием камня, добытого недалеко отсюда. Но Веронику диабаз не интересовал. Каменоломни казались ей ужасным местом. Она предпочитала купаться в море, где украдкой натирала лицо светло-зелеными водорослями, отчего кожа становилась такой мягкой. Как у русалки.

Первым к завтраку спускался Арвид, дедушка, снимавший из года в год одну и ту же комнату – однажды, проходя по саду под окнами, Вероника заметила, как он высмаркивается в гардину. Она ничего никому не сказала, ограничилась тем, что сняла гардину и сдала в стирку, как только дедушка уехал. Он был доцентом археологии из Лундского университета. Рассказывали, что Арвид участвовал в раскопках вместе с королем и имел гомосексуальные наклонности. Он всегда носил светлые, потертые льняные костюмы. Франси утверждала, что одежда настоящих интеллигентов всегда выглядит слегка поношенной. По этому признаку их и узнают. Только заносчивые нувориши могли позволить себе выглядеть безупречно. В пансионате останавливались разные гости. Юрисконсульты. Инженеры. Учителя. Аспиранты. Управляющие. Изредка – молодожены.

У Вероники был транзисторный радиоприемник, который она обычно брала с собой, когда уходила на укромный маленький пляж, скрытый от чужих глаз тростником. Приемник ловил сигналы иностранных радиостанций. Еще она захватывала с собой термос, пару глянцевых журналов и пачку печенья с лимонным кремом. Задремав над какой-нибудь историей о врачах и медсестрах или о сельских усадьбах, она предавалась фантазиям. Смутным грезам о телесном. Испытывала не находившее себе выхода возбуждение. Она целовалась с мальчиками всего дважды, последний раз – прошлой осенью по пути домой с танцев. Но когда Вероника попыталась высвободиться из грубых объятий с претензией на большее, мальчишка прошипел, что она ведет себя как ребенок, и в ярости удалился. У Вероники остались синяки и чувство унижения, так что об этом происшествии она старалась не вспоминать. Но сейчас в ней просыпалось совсем другое желание – ее собственное, звучавшее чистым и ясным тоном. А в другие дни она испытывала необъяснимое разочарование и грусть, словно заранее устав от всего, что должно было случиться. Будто все планы уже реализованы. В такие моменты Веронике все казалось не по силам. Где найти силы, чтобы прожить еще целую жизнь?

Школа домоводства, по крайней мере, поможет как-то отстраниться от мыслей о будущем. А чем, кстати сказать, Веронике еще заниматься? Ей нравилось читать и срисовывать с выкроек изображения девушек в платьях с узкими лифами и широкими юбками, но на этом ведь денег не заработаешь.

Правда, пока стояло лето, она могла позволить себе просто лежать на солнце, задремывая и просыпаясь под звуки волн. Где-то вдалеке послышался смех и гудок поезда. Прибыл двухчасовой? Но потом Вероника крепко заснула и больше уже ничего не слышала.

Она вернулась в пансионат в шестом часу. Франси встретила ее у стойки администратора.

– Приехал студент из Гётеборга. Странный он какой-то, – прошептала она низким голосом.

– В каком смысле?

– Он ходит в кожаной куртке. В такую жару!

– И где он?

– В своей комнате. К ужину, наверное, спустится.

Но на ужин студент из Гётеборга не пришел. Он оставался в своей комнате. Похоже, он только раз мимоходом подошел к стойке администратора, чтобы попросить Франси одолжить велосипед. Она ответила, что можно взять один из дамских велосипедов на частной половине дома под навесом, рядом с дровяным сараем и мусорными бачками. К сожалению, на всех мужских велосипедах были проколоты камеры. Значит, он хочет ездить в мастерскую, где должен работать, на велосипеде? Причем на дамском? Похоже, так. Раз он из большого города, возможно, там можно пренебрегать нормами. Жители больших городов не боялись «быть самими собой», какой бы смысл ни вкладывали в это понятие.

В половине одиннадцатого вечера, когда Веронике все еще не спалось в душной каморке, она спустилась в гостиную – найти себе что-нибудь почитать. Обычно многие постояльцы задерживались там после ужина, чтобы сыграть партию в карты и выпить рюмку ликера, прежде чем разойтись по комнатам. Но сегодня гостиная пустовала.

Пытаясь отыскать в книжном шкафу что-нибудь, что еще не читала, или журнал с неразгаданным кроссвордом, Вероника заметила куртку, висевшую на спинке стула у секретера. Стул поставлен так, будто кто-то только что встал с него. Коричневая кожаная куртка с рукавами в резинку и шелковой подкладкой. Вероника взяла ее со стула. Кожа скрипит. От куртки веет едва уловимым запахом сигаретного дыма и чего-то еще. Запахом пота? Вероника проверяет содержимое карманов – нельзя же с определенностью быть уверенной, что куртка принадлежит именно тому, про кого она думает, – и находит погашенный билет на поезд с Центрального вокзала Гётеборга. Надев куртку, девушка подошла к висящему в углу большому зеркалу. На улице все еще светло. Лишь тонкая шаль летней ночи мягкими складками окутывает сад.

В таком тусклом свете, особенно если прищуриться, Веронике кажется, что она вовсе недурна собой. И не такая уж и высокая, когда не с кем сравнивать. Она могла бы подражать девушкам с фотографий в глянцевых журналах, немного опустив подбородок. Раскрыв пошире глаза. Поставив руки на талию. Вероника расправляет воротник и подходит поближе к зеркалу. Оно висит на том же месте, как и в тот день, когда они с матерью впервые приехали сюда. Слегка засиженное мухами, в раме, покрытой лаком, со сколами в нескольких местах. Захватив волосы в конский хвост, Вероника начинает рассматривать свое отражение. Год назад один из постояльцев сказал ей, что именно такой он представляет себе Кристин, дочь Лавранса, – героиню одного норвежского романа[4]. Та тоже была длинноволосой блондинкой с печальными глазами. Замечание про печальные глаза расстроило Веронику. Она хотела быть простой и жизнерадостной, чтобы соответствовать идеалу. А кому нравится уныние?

Вероника слегка приподняла подбородок и скорчила гримасу. Если постараться, вполне можно сойти за кого-нибудь другого. Будто внешность меняется одним усилием воли. Кстати, все манекенщицы высокие. Только высоких берут в манекенщицы.

– Тебе идет.

От внезапно прозвучавшего голоса Вероника вздрогнула. Кто-то неслышно зашел в гостиную. В зеркале у себя за спиной она увидела молодого человека. Высокого, худощавого, с густыми, зачесанными назад волосами. Из нагрудного кармана рубашки небрежно торчит пачка сигарет. Вероника быстро сняла куртку.

– Прошу прощения, я просто хотела примерить.

– Да пожалуйста, примеряй, мне не жалко.

В его манере сквозит что-то неестественное, заученное. Она хладнокровно подумала, что многие девушки из социального класса, к которому она принадлежала, определенно сочли бы его красивым. Наверное, приятно поддаться ожидаемому искушению.

– Так, значит, ты – Бу?

– Откуда ты знаешь?

– Этот пансионат принадлежит моей матери. Мы ждали сегодня прибытия студента. А вообще, молодежь гостит у нас нечасто.

– А тебя как зовут? – спросил молодой человек, протягивая ей руку для приветствия.

– Вероника.

– Вероника, – подтвердил он, кивнув, словно всегда знал, как ее зовут, и только на мгновение забыл.

Из комнаты над ними послышались тревожные шаги. Скорее всего, это встала и принялась ходить взад-вперед госпожа Сёдергрен. Она часто страдала бессонницей и слонялась по своей комнате всю ночь напролет, раскладывала пасьянс и пила вишневый ликер. Иногда госпожа Сёдергрен в халате спускалась в гостиную, просто чтобы сменить обстановку.

– А ты тоже живешь в пансионате? – спросил молодой человек, посмотрев на Веронику.

– Да, прямо под тобой. На втором этаже.

Она тут же пожалела о сказанном. Теперь он подумает, будто ей делать больше нечего, кроме как вынюхивать, в какой именно комнате он остановился.

– Тогда будем надеяться, что я не храплю. На случай, если здесь плохая изоляция. Ну а музыку, по крайней мере, включать можно? Я взял с собой патефон, чтобы было чем заняться вечерами. Заранее ведь не знаешь, вдруг тут окажется ужасно скучно.

Бу достал из кармана рубашки жестяной портсигар с сигаретами «Честерфилд».

– Хочешь? – спросил он, протягивая ей портсигар.

– Нет, спасибо, я не курю.

– Мне нужно глотнуть вечернего воздуха. Составишь компанию?

Студент прошел вперед и открыл двери на террасу, будто это он чувствовал себя здесь как дома, а не она.

Внезапно Вероника стала ощущать свое тело, чувствовать каждое движение. Слегка вытянула шею. Зачем? Чтобы настроиться на общение, причем несмотря на то, что не восприняла его всерьез? Они вышли на террасу. С берега доносился шум тростника, как будто кто-то печатает на крошечных печатных машинках или насекомые нашептывают друг другу сплетни. Иногда Веронике приходили на ум такие странные мысли. Она пугалась и никому о них не рассказывала.

Взяв в рот сигарету, Бу достал коробок, зажег спичку и сложил ладони полукругом, защищая пламя. Получилось элегантно. Такой жест Вероника раньше видела только в кино и удивлялась: как они не боятся обжечься? Сама она боялась огня. Даже бенгальского. Ее пугало все, что не поддается контролю.

– Хорошо, что ты не куришь. Это тебе вредно. – Взглянув на Веронику, Бу торопливо выдохнул облако дыма у нее над головой.

У нее возникло странное ощущение от его уверенности в том, что для нее хорошо. И оттого, что он берет на себя смелость говорить об этом.

– Берег в той стороне? – спросил Бу, кивнув вперед.

– Да. Сразу по ту сторону дороги есть тропинка, которая спускается вниз, к берегу.

– Там, где я живу, не бывает песчаных пляжей. Только скалы. Мне бы хотелось посмотреть, какое здесь море. – Он задумчиво прищурился, всматриваясь в темноту, и сделал еще одну затяжку.

С едва заметным разочарованием Вероника подумала, что смотреть на море как-то даже смешно. Не купаться и не гулять по взморью. Просто глазеть. Никто из местных так бы не сказал.

– В это время суток смотреть особо не на что, – коротко ответила она.

– Ну, тебе-то, может быть, и не на что. Кстати, сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Я бы дал тебе не меньше двадцати двух. – Бу сплюнул частичку табака. – Мне уже двадцать один, так что я многое повидал, – заметил он, убежденно кивнув.

– Я слышала, что ты выиграл конкурс. А какой?

Вероника переносила вес с одной ноги на другую, надеясь стать чуть-чуть меньше ростом. Ужаться на пару сантиметров, продавив подошву.

– Это стипендия. Я должен создать скульптуру. В Лахольме запустили огромную программу. Собираются закупать для города всякие предметы искусства. В основном работы известных художников и скульпторов, но они захотели получить и несколько студенческих работ.

Бу повел плечами.

– Так вот, они связались с Художественной школой «Валанд», где я учусь, и руководство решило дать шанс студентам выпускного курса. Я выиграл конкурс. По его условиям я получаю жилье с полным пансионом на три недели, чтобы закончить работу над скульптурой. Это достойное задание, настоящее. Мне даже еще немного денег выплачивают.

– А что изображает твоя скульптура?

Пожевав сигарету, Бу наморщил лоб.

– Наверное, можно сказать, что это композиция из двух геометрических фигур – куба и пирамиды. По замыслу, они символизируют мужчину и женщину. Он – куб, она – пирамида, балансирующая на своей вершине. То есть понимаешь, пирамида перевернута вверх ногами. В форме женского. Ну, в общем, понимаешь.

Бу закашлялся. Вероника отвернулась, чтобы он не заметил, как она покраснела.

– Модель уже готова, но сейчас я должен изготовить ее в полную величину. Ты знаешь скульптора Хуго Нурдинга?

Она отрицательно покачала головой.

– Я должен буду работать в его мастерской. По-видимому, она расположена где-то поблизости, в местечке, которое называется Люкан[5]. Ты не знаешь, где оно находится?

– Знаю, конечно.

– Отсюда недалеко? Я собирался ездить туда на велосипеде.

– Да не очень, за пятнадцать минут доберешься. А где установят эту скульптуру, когда она будет готова?

– Пока не знаю. Но в любом случае говорят, что на достойном месте в Лахольме.

Он затушил сигарету в пепельнице.

– Звучит очень увлекательно.

– Так оно и есть.

Террасу окутывал плотный цветочный аромат. В тот год жасмин разросся необычайно. Как и жимолость, и давидии, и кусты рододендронов. Веронике раньше не приходилось видеть такого пышного цветения. Никто не знал, с чем это связано. Вероятно, с затянувшимся летом и жарой в сочетании с влагой, поступавшей с окрестных холмов. Тяжелый цветочный аромат казался почти тошнотворным, особенно по ночам.

Некоторое время они стояли молча. Было в этом что-то особенное – стоять так близко друг от друга в темноте летней ночи, не испытывая при этом потребности говорить, и в то же время не расходиться. Так многозначительно. По-взрослому.

– Твоя сестрица сказала, что я могу одолжить велосипед.

– Ты имеешь в виду Франси? Это моя двоюродная сестра.

– Ах вот оно что. Вы действительно не очень друг на друга похожи.

Бу задумчиво посмотрел на девушку, словно открыв в ней нечто новое, чего никто другой никогда раньше не замечал. Вероника знала в себе эту особенность и ждала, когда ее заметят другие.

– Она сказала, что велосипеды стоят в каком-то сарае.

– Сарай вон там, – показала она рукой.

– Отлично, – ответил он, сунув руки в карманы брюк.

Они надолго замолчали. Было слышно ночных насекомых: жужжали стрекозы и пищали подлетавшие и исчезавшие в темноте комары. Комаров здесь обычно немного, их сдувал ветер с моря.

– Мне пора ложиться. Утром рано вставать.

Захватив свою куртку, Бу направился к дверям террасы, и они вернулись в дом.

– Если я буду храпеть слишком громко, поднимись и постучи. Не стоит рисковать, не давая тебе спать по ночам.

Бу улыбнулся и стал неспешно подниматься по лестнице. Перед тем, как исчезнуть, он обернулся и сделал едва заметное движение рукой. Вероника неловко помахала ему в ответ. Потом до нее донеслись шаги по лестнице и, наконец, еле слышный звук открывшейся и тут же закрывшейся двери.

Сама же Вероника стояла, прислушиваясь к ударам своего сердца.

Оно билось громче, чем стучат рельсы при приближении поезда.

Лежа в кровати, Вероника всматривалась в потолок. Теперь она уже совсем не могла уснуть. Во всем теле пульсировал непонятный подавляемый жар. Это все потому, что он застал ее врасплох там, в гостиной. И из-за разговора, который возник сам собой. Возбуждение ощущалось так же сильно, как испуг и даже паника.

Словно что-то внутри било тревогу. Вероника лежала неподвижно, ожидая, когда же все это утихнет, но ничего не утихало.

Сейчас, когда она знала, что студент находится над ней, комната казалась другой. Как будто он мог увидеть Веронику, глядя сверху вниз, туда, где она лежит в своей постели, до щекотки плотно сжав коленки. Несмотря на невинность, Вероника достаточно хорошо осознавала свою сексуальность. Она научилась доводить себя до оргазма, сначала очень осторожно, только сверху, а потом, где-то год назад, в панике нашла у себя вагину. Девушка всегда представляла себе, что этот орган заходит в тело под прямым углом, но, когда ей наконец удалось запустить туда палец, она обнаружила, что вагина уходит вверх вдоль живота. Ей потребовалось время, чтобы осмыслить это открытие. Все получилось совсем не так, как она ожидала. Чтобы возбудиться, Вероника чаще всего использовала отрывок из рассказа «Цыпочка: унижение и торжество девушки». Отдельные фразы застряли в памяти, она могла вспоминать и домысливать их, строя вокруг слов бесконечные фантазии до тех пор, пока они не утратят своего действия. Но сейчас мысли ее занимали не фразы и не выдуманные герои романов. Она думала только о нем, о студенте Бу, который сейчас в комнате над ней. Наверху стояла тишина. Спит ли он? Звуки храпа до Вероники не доносились. А лучше бы ей их услышать. Тогда она могла бы встать на стул, стоявший у письменного стола, и постучать в потолок. Три длинных сигнала и три коротких. Как в азбуке Морзе. В конце концов она поднялась, подошла к окну и высунулась наружу проверить, не приоткрыто ли окно в его комнате. Так и есть, приоткрыто. Виден свет лампы, но звуков не слышно. По крайней мере, ей известно, где он живет. Студент останется в комнате над ней до конца августа. С этой утешительной мыслью Вероника вернулась и снова легла в постель.

Она все-таки уснула, но только когда уже рассвело и небо приобрело цвет нежной, покрасневшей от загара кожи.

2019

Мне всегда нравилось путешествовать поездом. Особенно я люблю экспрессы Snälltåg[6] и старые поезда дальнего следования Intercity, которые все еще можно встретить на некоторых маршрутах. Я уже мечтала о том, как поеду на поезде в Бостад. Но оказалось, что мне придется сделать крюк, заехав в Гётеборг, где я пересяду на скучную местную электричку. И старые составы Intercity не ходят по этому маршруту. Только высокоскоростные Х2000.

Последний раз я ехала на поезде в южном направлении с Эриком, направляясь в Копенгаген. Мы взяли в дорогу из дома перекус с датским сыром, который вонял так, что нам пришлось закрыться в туалете, чтобы съесть его, пока проводник колотил в дверь, а мы смеялись до колик. Это воспоминание вызывает боль, и я стараюсь отогнать его от себя. Поездки на поезде – всегда приключение. Ты оказываешься во власти сидящего рядом пассажира. У парня, занявшего соседнее место, вдоль виска красуются татуировки звезд – в таком количестве, что можно подумать, будто он хотел изобразить собственный Млечный Путь. Слава Богу, он не проронил ни слова, потому что с головой ушел в игру Candy Crush в мобильном телефоне. Откинувшись на спинку сиденья, я наблюдаю, как он методично размещает кусочки леденцов жизнерадостной окраски, составляя адский пазл – бесконечный и с непонятным сюжетом. Похоже на плохую метафору жизни.

Пока за окном сменяют друг друга торговые центры и строительные супермаркеты, мы сидим, сохраняя умиротворенное молчание. Мимо проносятся несчастные устаревшие центры городков с каким-нибудь отелем, который раньше выглядел роскошно, а сейчас на фоне громадного безвкусного новодела вызывает смех. Мелькают облезлые фасады рабочих кварталов. На гребне скалы возвышается летняя вилла с башенкой и выступающими вперед верандами. Голубое здание молитвенного дома с полуциркульными окнами. Словно автографы тех, кто хотел увековечить свою эпоху с помощью красивой архитектуры. Возвести памятник самому себе. Эти люди надеялись, что потомки оценят их вклад. Но нет. Потомки при любой возможности беззаботно скидывают с себя ответственность за его сохранение.

Последнее время мне и самой хотелось бы обрести немного подобной предприимчивости, не отягощенной сентиментальностью. Удали и забудь. Двигайся дальше! А я вместо этого застряла – сижу на диване и всматриваюсь в никуда, а то и вовсе роняю слезы над клипами из Ютуба про зверьков – как им чешут брюшко или как они дружат, когда должны бы враждовать. Я же оказалась даже не в состоянии поддерживать связь с друзьями – не переношу звук своего голоса, объясняющего, что мне все еще плохо. Пить кофе с подружками в кафе или обедать с ними в ресторанах и того хуже. Не хочу без необходимости навязывать им свое удручающее общество. Плач уже практически стал для меня способом времяпровождения. Жжение подступающих слез теперь знакомо мне не меньше, чем потребность сходить в туалет.

Чтобы остановить очередной приближающийся приступ плача, резко встаю со своего места и отправляюсь в вагон-ресторан. Зависаю над стеклянной витриной. Вот ведь вопрос, что выбрать: салат с цыпленком или с овечьим сыром? Раньше мне не составляло труда сделать выбор. Сформулировать точку зрения или задачу; решить, что верно, а что нет; выбрать меню обеда. Сомнениям не оставалось места. Напротив, на тех, кто сомневается, я смотрела свысока. Неужели так сложно определиться? Кусочки цыпленка немного крупнее, чем ломтики овечьего сыра. Но, с другой стороны, в салате с цыпленком нет авокадо. Мужчина, стоящий за мной в очереди, начинает незаметно покашливать, я в конце концов хватаю салат с овечьим сыром и слабоалкогольное пиво, расплачиваюсь и усаживаюсь по направлению движения за неопрятный угловой столик.

Я забронировала три ночевки в пансионате «Сосновый приют». Гонорар от редакции не включает расходы на проживание, так что придется потратиться. В качестве оправдания решаю для себя, будто вся экспедиция – не только командировка, но и немного отпуск. В любом случае трех дней на эту работу более чем достаточно. Вечерами я могу гулять по взморью. Собирать какие-нибудь ракушки. Может быть, искупаюсь, если будет тепло.

Пробую салат, сразу раскаиваюсь, что не выбрала цыпленка, выпиваю глоток пива, открываю ноутбук и ввожу в строке поиска название дома престарелых, где живет Вероника.

В «Сосновой роще» есть библиотека и гостиная с кухней для общего пользования, где можно пообщаться за чашкой кофе и поучаствовать в развлечениях на досуге. Во всех квартирах проведен ремонт, оборудованы просторные санузлы и имеются приспособления для лиц с функциональными ограничениями. Квартиросъемщикам обеспечена поддержка администратора, консультанта и сиделки, которые совместно работают над тем, чтобы предоставить вам высочайший уровень обслуживания. Во всех квартирах предусмотрена кнопка тревожной сигнализации для вызова персонала в круглосуточном режиме.

Кнопка тревожной сигнализации. Мне бы тоже такая не помешала. Чтобы ко мне бежали по первому зову, как только я почувствую беспокойство, чтобы поддержали заботливой рукой и светлым взглядом. И еще, наверное, чашкой дымящегося молока.

«Мы организуем совместный досуг – настольные игры, «бинго», хоровое пение, музыкальное кафе и викторины. По заказу проводим специальные ужины и сеансы массажа спины под классическую музыку. В праздники устраиваем застолья с музыкально-развлекательной программой».

Я чувствую укол зависти. В каком возрасте получаешь право переехать в такое место? Мне сорок три. Вероятно, еще маловато.

Осматриваюсь вокруг, на белые пластиковые столы и обтянутые красным винилом сиденья.

Где-то я читала, что раньше в поездах работали мальчики, единственной обязанностью которых было бить в гонг, объявляя, что обед подан, – так называемые бутербродные. Обед подавали на белой скатерти с крахмальными салфетками. Вот бы мне такого мальчика. А еще – кнопку тревожной сигнализации. И колею, и цель, и смысл.

Однажды Эрик заметил, что я всегда знаю, что делаю, и это одно из качеств, которые он больше всего во мне ценит. Видел бы он меня сейчас. «Эбба – источник неиссякаемого заряда энергии и лектор, который с помощью эффективных инструментов поможет вам отучиться от иррационального поведения, сформулировать умные цели и обрести веру в то, что все проблемы решаемы» – сказано на моей теперь уже редко посещаемой странице в интернете.

Отпиваю пива и закрываю глаза.

* * *

Когда я схожу с поезда на железнодорожной станции Бостада, часы показывают 16.45. Асфальт плавится от жары. Здание станции в форме куба из красного кирпича построено недавно. Окошки мелкие, половина парковочных мест свободна. Соблюдены все требования безопасности и доступности для маломобильных групп населения. «Здесь вырастает будущее!» – гласит баннер, закрепленный на строительных лесах. Я быстро качу свою дорожную сумку к выделенной для автобусов полосе. До центра пешком далеко, но, к счастью, автобус ждет на остановке. Несколько мгновений спустя он трогается с места, я – единственный его пассажир. Водитель оборачивается ко мне:

– Вам куда?

– В пансионат «Сосновый приют».

– Тогда я высажу вас на Станционной террасе, и последний отрезок пути вам придется пройти пешком.

Усаживаюсь в передней части салона на место для инвалидов. Это кажется мне более чем правильным. Если прислушаться к себе – а это я делаю с большой готовностью, – можно сказать, что у меня немного болит голова. У шофера включено радио, похоже на «Угадай мелодию» или что-то в этом роде. Раскачивающие движения автобуса отдаются во всем теле. За окном автобуса проплывает магазин садовых принадлежностей и универмаги с электротоварами. Прежде чем отвести взгляд, несколько раз успеваю заметить свое отражение в зеркале заднего вида. Скулы заострились, я сильно похудела. Нос, про который Эрик говорил, что его хочется укусить, теперь торчит вперед. Как могильный камень из тощей земли. В парикмахерской сто лет не была. Волосы отросли до плеч и выглядят безжизненно. Я практически стала не похожа на себя, и это к лучшему. Есть нечто успокаивающее в том, что внешность меняется в унисон с самочувствием.

Наконец автобус притормаживает у края дороги, и водитель кивает мне, обернувшись:

– Мы прибыли. Как подниметесь вверх на холм, поверните налево и увидите «Сосновый приют».

Поблагодарив водителя, выхожу из автобуса. Пока я плетусь вверх по холму, колесики сумки дребезжат на дороге. Слева от меня – старая железнодорожная станция; на здании еще сохранилась вывеска. Часть фасада заплетена диким виноградом и еще каким-то колючим дерьмом. Из густых зарослей кустарника доносится птичий свист. Если верить карте мобильного телефона, до пансионата остается сто пятьдесят метров. Чувствуется соленое дыхание переменчивого ветра. Странно, что улицы так пустынны, все-таки на дворе первая неделя июня, и стоит теплая погода, но может быть, для отпускников еще рановато. Мне кажется, до меня доносится звук игривого ветра. В остальном слышен только мой обычный звон в ушах.

Напротив стойки администрации, на столике у углового дивана, разложены местные газеты и туристические журналы. Одну стену полностью занимает стеллаж с брошюрами, которые рассказывают, чем можно заняться в этих краях. «Культура полуострова Бьерё», «Велосипедные маршруты и туристические тропы». Другую стену украшают напольные часы в густавианском стиле, которые показывают неправильное время. Скорее всего, они стоят там только для антуража. Подхожу к стойке администрации и звоню в маленький колокольчик на прилавке. Из соседней комнаты выходит блондинка лет двадцати с длинными ресницами и затянутыми в кичку волосами. Она надменно смотрит на меня.

– Здравствуйте, я бронировала комнату, – говорю я. – На двое суток. Мое имя – Эбба Линдквист.

– Минуточку, – отвечает девушка, что-то проглатывая, и начинает перелистывать бумажки в папке. – У нас система зависла, временно работаем по старинке. Но я вижу бронирование. Она тычет пальцем в бумажку: – Госпожа Линдквист забронировала полный пансион. С завтраком и ужином из трех блюд?

– Да, все правильно, – подтверждаю, задумавшись: эта девушка ко всем обращается так подчеркнуто вежливо или просто издевается надо мной?

– Госпожа Линдквист хочет остановиться в старом здании или в новом корпусе? У нас сейчас не так много гостей, можно выбрать комнату.

– А что лучше?

Девушка пожимает плечами:

– Лично мне больше нравятся номера здесь, в главном здании. Ближе к столовой. Стиль слегка старомодный, но это дело вкуса.

– Тогда давайте в главном здании, – озвучиваю я свой выбор.

– Может быть, сто третий номер? Это прямо над нами. На втором этаже.

– Прекрасно, – отвечаю я.

Она протягивает мне латунный жетон с ключом.

– Завтрак с семи до девяти. В цокольном этаже есть сауна. Если госпоже Линдквист будет угодно, я включу ее. Я здесь до десяти вечера, но на случай, если госпожа Линдквист захочет выйти, ключ от номера подходит к входной двери. Вот здесь меню ужинов на текущую неделю. – С этими словами девушка протягивает мне листок, элегантно отставив в сторону мизинец. – Столовая открыта с пяти часов вечера. Многие постояльцы предпочитают ужинать пораньше.

– Вот как?

Оглядываюсь вокруг. Коридор пуст, как и небольшой холл, в котором друг напротив друга возвышаются два кожаных кресла.

– Если у госпожи Линдквист остались вопросы, я с готовностью на них отвечу.

– Да нет, – отвечаю я, – спасибо!

Тащу за собой сумку по узкой лестнице. На стенах висят фотографии в рамках – на них изображен прежний король, а еще вырезка из газетной статьи под заголовком «Как Кеннеди провел неделю в Бостаде» с фотографией Джона Ф. Кеннеди и какого-то блондина, снятого против света. Успеваю рассмотреть подпись под фотографией: «По словам Гуниллы, его голубые глаза блестят так, словно в них таятся звезды». Эту фразу я раньше уже слышала. Со многими вариациями. Иду дальше, на второй этаж.

В коридоре темно, но в конце концов мне удается найти дверь и отпереть ее. Здесь нет пластиковых карточек, которые могут забастовать. Мелочь, а приятно.

В комнате помещаются две кровати со спинками светло-серого цвета. Под потолком хрустальная люстра, которая выглядит слегка шизофренически рядом с точечными светильниками, подсвечивающими фруктовый натюрморт. Французские лилии украшают гардины в темно-синюю и желтую полоску. На столике небольшой телевизор. На стене – овальное зеркало в белой раме. В маленьком сундуке, расположенном в ногах кроватей, хранится, как оказалось, дополнительный комплект подушек и одеял. Комната по-домашнему уютна, жаловаться не на что. Захожу в ванную проверить, нельзя ли захватить что-нибудь с собой, домой. Нет, ничего нет. Единственное движимое имущество – запасной рулон туалетной бумаги, похоже, еще и с узором. Душ без всяких претензий, на полу – пластиковый синий коврик, на стене – дозатор с обычным жидким мылом. Сбрасываю кроссовки, усаживаюсь на кровать и начинаю рассматривать коричневую приветственную папку для гостей заведения.

Пансионат «Сосновый приют» приглашает туристов с 1932 года и по сей день. В прежние времена пансионатом управляли фрёкен[7] Столь и фрёкен Ульссон, они также проводили здесь курсы по хлебопечению и сервировке стола.

В рекламе постояльцам обещали пятнадцать солнечных комнат и свежий воздух без дорожной пыли. Чтобы в пансионате не было пыли, в летний период близлежащие грунтовые дороги дважды в день поливались водой.

Все комнаты оборудованы вайфаем, телевизором с плазменной панелью, феном и электрическим чайником. В гостиной вы можете выпить кофе с печеньем в любое время дня и ночи. Мы вкусно кормим и окружаем наших гостей теплом и заботой.

На сегодняшний день «Сосновый приют» – единственный круглогодичный пансионат, оставшийся в Бостаде.

P. S. Покидая здание пансионата, берите с собой ключ. В ночное время суток стойка администрации закрыта.

Я подхожу к окну. Море отсюда не рассмотреть, но зато открывается вид на белый дом под названием «Берглиден», похожий на швейцарский сливочный пирог. Я задумываюсь: как выглядел пансионат, принадлежавший матери Вероники? Где он находился? Представляю себе застекленную веранду с видом на песчаные дюны, потертый паркет, может быть – курительную комнату с пальмами на подставках, тикающие напольные часы. Карточные игры. На стеллажах – книги в тканых переплетах. Сохранились ли еще такие места? Может, мне стоит купить старый пансионат и начать все с чистого листа? Если бы только удалось избежать постояльцев. Вот в чем загвоздка: общение с людьми требует сил.

Открываю балконную дверь и ступаю по выцветшему деревянному настилу. Справа открывается вид на зеленый крутой склон Халландского хребта, который возвышается стеной пестрой растительности. Я читала, что хребет, защищающий эту местность от проникновения холодных воздушных масс, в сочетании с влажным воздухом с моря создают здесь микроклимат наподобие дождевых лесов. Меня не то чтобы сильно волновали зоны земледелия, такие факты застревают в моей памяти против воли. А другие – намного более важные – ускользают.

С Вероникой я встречаюсь только завтра утром. Впереди у меня абсолютно свободный вечер. Может, перед ужином пройтись по взморью? Вроде бы разумное и полезное времяпровождение. Когда не знаешь, чем себя занять, приходится просто делать то, что кажется наиболее логичным.

Надеваю сандалии и отворяю дверь.

* * *

Он пришел на радио на временную вакансию звукооператора. В некотором роде я уже была с ним знакома, по крайней мере косвенно. Видела его на обложках многочисленных пластинок, в телепередачах и на афишах моей юности, потом однажды – вживую на концерте. Я штудировала и анализировала его тексты, слушала срывающийся голос в те короткие насыщенные годы, когда он был популярной звездой среднего масштаба, а я – жаждущим любви подростком. Кстати, обреченная на успех комбинация.

С тех пор я никогда не вспоминала о нем, пока Лина не застала меня на кухне со словами:

– Слушай, Юхану, к сожалению, продлили больничный, но в понедельник придет новый звукооператор. Он несколько лет проработал в Норрланде. Его зовут Эрик Эркильс.

– Эрик Эркильс? Тот самый? Певец? – Уставившись на нее, я застыла с кофейником в руках.

– Ты с ним знакома?

– Знакома ли я с ним? Да я обожала «Космонавтов»! Кстати, я не знала, что он теперь работает звукооператором, но жить-то на что-то нужно.

Лина пожала плечами.

– Если поп-звезды не умирают молодыми, рано или поздно они оказываются на радио. Ты не замечала? В любом случае, в основном он будет работать над твоей программой. Эрик до лета снял жилье недалеко от города. А к тому времени, будем надеяться, вернется Юхан.

– Он выходит уже в понедельник?

– Ну да. Вы будете работать в одном кабинете. К сожалению, больше его посадить некуда, но, может быть, это и к лучшему? Так вы быстро сработаетесь.

Лина отвернулась, поймала другую коллегу и, махнув на прощание, исчезла в конференц-зале. А я осталась стоять на месте. Эрик Эркильс. Кумир моей молодости. Угрюмый и своенравный артист, растворившийся на периферии после скандальных гастролей со слухами о разбитой гостиничной мебели и заголовками в газетах: «Я задыхаюсь без хаоса» и «Хочу просыпаться с похмелья в одиночестве». Другими словами, человек, явно противопоставлявший себя ценностным ориентирам, которых я придерживалась всю свою взрослую жизнь. Почти двадцать пять лет я не слышала о нем ни слова.

А теперь мы будем вместе работать. Мои программы о любви отнюдь не сделали меня более искушенной – сердце всколыхнулось.

* * *

На еженедельное собрание персонала он опоздал. Отворил дверь и зашел, не снимая кожаной куртки. Шнурки развязаны, нос течет, в комнату пахнуло выхлопом автомобиля.

– Прошу прощения за опоздание. Велик припарковать было негде. Я – Эрик. Новый звукооператор.

Он поднял руку в знак приветствия. Я решила не пялиться на него, однако удержаться было трудно. На лице появилась парочка лишних пухлых килограммов, но общего впечатления они не портили. С тех пор, когда я видела его в последний раз, шевелюра стала пореже – правда, волосы своего темного цвета не утратили. Из кармана рубашки торчала пачка сигарет. В целом он был похож на прежнего Эрика. Как сказал бы Оскар: «Старый, но выглядит круто». Он выдвинул стул рядом со мной и бросил на стол холщовую сумку. Казалось, кроме связки ключей и бумажника, в ней ничего не было.

– Можно я возьму? – прошептал Эрик, показывая на мою салфетку.

Я молча кивнула.

Он взял уже смятую салфетку и высморкался в нее – неторопливо и шумно.

– У меня аллергия, – шепотом объяснил он. – На тимофеевку. – Эрик с извиняющимся видом улыбнулся.

Тимофеевка? Он что, шутит? У Эрика Эркильса аллергия на тимофеевку? И где он ее, черт возьми, нашел? Да и вообще, цветет ли она сейчас?

– Тогда мы продолжаем, в скором времени мы представим вас по всем правилам, – кивнув с упреком, сказала Линда, которая вела собрание.

Прикрыв рот рукой, словно уличенный в ябедничестве ребенок, Эрик скорчил мне пристыженную гримасу. Не проронив ни слова, я уже превратилась в его союзницу.

За годы работы я встречала немало знаменитостей и часто бывала неприятно удивлена, обнаружив, что даже те, кто внешне производит впечатление застенчивых и скромных, на поверку оказываются бесстыдными эгоистами. В результате я пришла к выводу: знаменитостями становятся только личности, которые действительно этого хотят. Стало быть, те, кого мы видим на страницах газет и экранах телевизоров, боролись изо всех сил, чтобы туда попасть, как бы успешно они ни напускали на себя флер равнодушия и беспечности. Любой из них или в любом случае большинство. Всеми фибрами души я чувствовала, что человек, сидевший рядом, привык к длительной бескомпромиссной борьбе, но в то же время в Эрике ощущалась некая смиренность. Неловкость. Доверчивость. Конечно, можно объяснить это тем, что он – мой давний кумир или же просто его одежда вызывала ассоциации с минувшим. Кожаная куртка? Джинсы с дырками на коленках?

А ведь было что-то еще, какая-то мистика. Сидя там, я внезапно ощутила, что этот человек изменит мою жизнь. И не могла сказать, к лучшему или худшему. Но перемены будут значительными. Я не относилась к тем, кто верит в предзнаменования, поэтому занервничала. Руки задрожали. Лежавшая на столе рука Эрика с плоскими, окрашенными никотином ногтями находилась всего в сантиметре от меня. Я уставилась на нее. Возникший в груди жар растекся по всему телу. Стало пульсировать в висках.

Вокруг нас, как ни в чем не бывало, продолжалось собрание. До меня доносились отдельные слова о графике автомобильных поездок и вентиляции, которая никогда не работает. За это время я успела осторожно подвинуть к его руке свою чашку – он ведь не успел налить себе кофе на кухне. Краем глаза заметила, как он протянул руку и ухватился за чашку; как раз в этот момент наши мизинцы соприкоснулись, и меня дернуло током. По-настоящему, статическим электричеством. Раздался треск, и сидевшие за столом обернулись ко мне.

– Ты хочешь что-то добавить, Эбба?

Подняв брови, Лина окинула меня взглядом.

Я отрицательно покачала головой в ответ.

Любовь с первого взгляда, как удар молнии. Я слышала о ней, но сама никогда не испытывала.

Вот так все началось.

С электрического разряда, прошедшего через все мое существо и взорвавшего его. В результате моя прежняя жизнь растаяла как дым.

* * *

– Ну как взрослый мужик может в помещении сидеть в кожаной куртке? – задала я вопрос Тому, придя домой и сев за стол, чтобы съесть приготовленный им ужин. – Я хочу сказать, что он так и не снял ее, пока собрание не закончилось.

– Может быть, мода на кожанки возвращается.

Том ставит на стол тушеную чечевицу и тофу. Но есть мне не хочется. Резь в животе не отпускает.

– Ему пришлось уйти к зубному в три. Это в первый-то рабочий день. И еще от него разит табаком.

– Выдай ему жевательную резинку.

– Иногда твое сочувствие граничит с провокацией, – отвечаю я.

– Но не мне же с ним работать.

Пожав плечами, Том протягивает мне сервировочную ложку. Я пристально смотрю на него. Вот он – мужчина, которого я часто привожу в пример в книгах по самопомощи; я неоднократно говорила, что без него не справлюсь.

Мой лучший друг. Спутник моей жизни.

В то время я пользовалась популярностью, и мои фотографии украшали обложки журналов, для которых я сегодня лишь составляю кроссворды. Мой возраст едва перевалил за сорок, а я уже знала ответы на все вопросы. Периодически ездила по стране – выступала с лекциями, рассказывала о своих книгах и вживую проводила «Лабораторию любви». Я рано нашла свою нишу в тренингах по развитию отношений; главное в семейной жизни – это терпение и выносливость. Глядя, как тяжко приходится разведенным парам с детьми, становится ясно, что лучше сохранять отношения, пытаясь извлечь из сложившейся ситуации максимальную пользу. Посмотрите на нас с Томом! Наш союз не только не распался, напротив, мы овладели искусством конструктивной ссоры и научились уважать личное пространство друг друга. Паре не может быть все время весело, но, с другой стороны, и скука не опасна. Большую страсть я называла мифом. Говорила, что длительные отношения должны выдерживать натиск импульсивности. И что любовь строят вместе, по кирпичикам.

Но в последние годы, несмотря на успехи, я ощущала пустоту. От того, что все уже пережито, проанализировано, достигнуто. Что мне оставалось? Неужели ничего нового? Возможно, именно это чувство сделало меня восприимчивой к хаосу. В глубине души я устала рассудительно умничать и приводить примеры. Устала от предсказуемости и знаний о том, каким все должно быть в идеале. Я так долго рассматривала других и себя под лупой, что разучилась отстраняться, чтобы увидеть целое.

Развязанные шнурки. Сумка с ключами от съемной квартиры.

Эти два кадра неотступно преследовали меня. Они и слово «тимофеевка».

Той ночью я не могла уснуть.

* * *

В столовой играет классическая музыка, приглушенно звучит какой-то фортепьянный концерт. Для меня одной накрыт небольшой, но изысканный завтрак с выбором блюд. Других постояльцев не видно. Как и персонала. Беру себе йогурт с яблоком и корицей «от директора пансионата» и усаживаюсь с блокнотом за столик у окна.

Я записала несколько вопросов перед сегодняшней встречей с Вероникой: «Можно ли отделить себя от другого человека, прожив шестьдесят лет вместе? Что означает «слиться воедино»? Существуют ли грани прежнего «я», которые стираются без остатка? Может быть, они вернулись сейчас, после кончины супруга? Влюблялись ли они с годами в других? Как они решали этот вопрос? Как мирились после ссор? Как им удалось сохранить любовь спустя полстолетия?».

Я почему-то нервничаю, когда бреду в сторону «Сосновой рощи». В прежние годы я никогда не волновалась. Начиная журналистский путь с должности новостного репортера на местной радиостанции, я разъезжала по разным заданиям, прихватив с собой тяжеленный кассетник «Награ». Многие репортеры зарабатывали себе травмы суставов из-за того, что носили оборудование на одном плече. У старых опытных репортеров были совершенно кривые спины, но это считалось производственной травмой и вызывало определенную долю уважения. Профессиональная среда тех лет чаще могла похвастаться сильными характерами. Один из моих первых начальников – старый международный корреспондент – обычно начинал свой день со стакана молока с водкой, потому что, по его собственным словам, желудку так приятнее. В наше время люди предпочитают не афишировать ни привычку пить вино из коробок, ни свои мелкие личные неурядицы.

Диктофон на мобильнике вполне годится для интервью, хотя я предпочитаю делать записи от руки. Собеседник при этом, по крайней мере, меньше нервничает.

Пройдя мимо продовольственного универсама и киоска с тайской едой, иду вперед по тихой дороге среди частных коттеджей.

Стоит жара и безветрие. Солнце уже палит вовсю. На лестнице какого-то дома спит рыжий кот. На некоторых старинных окнах еще остались небольшие старомодные зеркала, расширяющие обзор, чтобы наблюдать за тем, что творится на улице. У других рамы затянуты кружевным тюлем, защищающим от посторонних взглядов. Похоже, дома пустуют, здесь не живут. Скорее всего, это просто дачи богачей из больших городов. В окнах выставлена несуразная смесь художественной керамики, серебряных подсвечников и анонимных посланий, выложенных резными деревянными буквами, выкрашенными в белый цвет.

Дом престарелых «Сосновая роща» занимает здание современной постройки с застекленными балконами. В освещенном тусклым светом холле – низкие потолки и блестящий серый линолеум на полу. Где-то вдалеке слышны приглушенные голоса и звон посуды. По левую сторону расположено что-то типа общей гостиной с окнами во двор и двумя красными диванами. На одном из них кто-то лежит – отдыхает. По телевизору показывают трансляцию парламентского заседания. Девушка выставляет на стол чашки. «Камилла», – успеваю я прочитать на ее бейдже.

– Извините, я пришла навестить Веронику Мёрк, – обращаюсь я к девушке. – Вы не знаете, в какой квартире она проживает?

Девушка разглядывает меня.

– Вы – родственница?

– Нет, но мы договорились о встрече. Меня зовут Эбба Линдквист. Я журналистка, собираюсь взять у нее интервью.

– Вот это да! Я не знала. Ее редко навещают, у нее ведь нет детей.

Вытаскивая из заднего кармана массивную связку ключей, она кивает в сторону термоса с помпой.

– Возьмите с собой наверх две чашки кофе. Свежезаваренный, она обычно просит в это время. Только сахар не забудьте. И горсть печенья прихватите. – Она пододвигает ко мне коробку с хрустящим овсяным печеньем. – Там на улице так же жарко, как здесь?

– Да, – отвечаю я. – Еще жарче.

– Система кондиционирования не справляется, мы не привыкли к такой жаре. У многих тепловые удары. К Середине лета[8] все уже успеет отцвести, это же безумие какое-то. Я сказала вам, что Вероника живет на третьем этаже? По левую сторону. Имя указано на табличке, лифт вон там. – Камилла указывает на застекленный лифт размером с маленькую однокомнатную квартиру. – Можете передать ей, что сегодня доставка обеда задерживается, они только что звонили. Но в любом случае на обед сегодня треска в яичном соусе.

Кивнув мне, она опять начинает накрывать на стол.

Налив две чашки кофе, ставлю их на поднос вместе с овсяным печеньем и тихо направляюсь к лифту. Звуки моих шагов гасятся линолеумом. Сердце колотится в груди.

Женщина, открывшая мне дверь, выглядит совсем не так, как я себе представляла. Она вовсе не сгорбленная – хотя я полагала, что все становятся такими после определенного возраста. Напротив, при высоком росте у Вероники абсолютно прямая спина. Она выше меня. Как минимум, метр восемьдесят. Седые серебристые волосы, подстриженные под пажа и уложенные на косой пробор, мягким контуром обрамляют лицо в форме сердца с высокими скулами. Небольшой заостренный нос выглядывает между серо-голубыми овалами глаз. Губы выделены помадой кораллового цвета. Вероника чем-то похожа на птицу, и в то же время в ее облике сквозит пронзительная острота. Словно под хрупкой оболочкой дремлет железная сила воли. Никогда не перестаю удивляться, как много за считаные секунды могут рассказать едва заметные вариации достаточно однообразного расположения носа, глаз и рта на лице. Например, про стоящую передо мной женщину я могу сказать, что она умна, имеет художественные наклонности и не лишена любопытства. Одной рукой Вероника опирается на трость. Другую протягивает мне для рукопожатия.

– Здравствуйте, я Эбба, – говорю я. – Я прихватила по пути кофе с печеньем.

– Очень хорошо. Я забыла сказать вам, в какой комнате живу. Но вы ведь и так нашли?

– Мне Камилла рассказала, – отвечаю я, делая шаг в глубь сумрачной прихожей.

– Да, это наша сестра-хозяйка, она держит связь с врачом и службой социальной помощи на дому. Приятно, когда все это не нужно делать самой.

– Это понятно, куда мне можно поставить поднос?

– Поставьте его на столик у окна. Там и присядем. Мне стало трудно подниматься с дивана. Лучше уж вообще на него не садиться.

Изящным жестом Вероника приглашает меня пройти в большую комнату. Регулируемая по высоте и углу наклона кровать со съемными спинками и упором на специальной подставке вместе с оснащенными колесами ходунками занимают всю стену. Прикроватная тумбочка тоже, судя по виду, – собственность дома престарелых, в то время как правая сторона комнаты обставлена личными предметами интерьера. Центр комнаты занимает диван с плюшевой обивкой строгого серого цвета и круглый журнальный столик. На подоконнике стоят лепные кашпо с комнатными растениями. Вплотную к окну придвинут полукруглый сосновый стол и два деревянных стула. Вдоль второй длинной стены возвышается стеллаж, заполненный книгами и глиняными скульптурами. В углу притулилось бюро из мореного дуба. В комнате невероятно жарко. Кажется, в воздухе не хватает кислорода, как будто здесь слишком долго не проветривали.

– Вы сразу с поезда?

– Нет, я приехала вчера вечером.

– А где переночевали?

– В пансионате «Сосновый приют».

– «Сосновый приют», да-да, он все еще работает. Присядьте!

Усаживаюсь на стул и незаметно достаю блокнот. На сиденье лежит подушечка из черной овечьей шерсти.

Вероника аккуратно присаживается на другой стул и поправляет кофту. Под кофту надето белое белье. Серебряная цепочка плотно облегает веснушчатую шею.

– Я немного нервничала перед вашим визитом. Не знаю, будет ли польза от моих рассказов и есть ли о чем говорить. Но вам придется принять это.

– Конечно, – подтверждаю я, успокаивающе кивая. – Какая уютная квартира. Вы давно здесь живете?

– Давно ли я здесь живу? Скоро будет два года вроде. Мой муж Уно умер незадолго до того, как я сюда переехала. Я не хотела жить в доме в одиночестве, особенно после инсульта. Правая половина тела не очень хорошо мне подчиняется, именно поэтому я хожу с тростью. Мне повезло, что удалось вовремя продать дом, когда подвернулся этот вариант. Сюда многие хотят попасть. И получить здесь место не так просто.

Вероника протягивает руку за кофе. Я наблюдаю, как она методично кладет в чашку три кусочка сахара и размешивает.

– Вам здесь нравится? – спрашиваю я.

– Да, конечно! Здесь все очень хорошо устроено. Всегда есть с кем поговорить, если захочешь, хотя в это время года я предпочитаю ужинать на балконе. Отсюда открывается прекрасный вид на двор. Только сейчас очень много пыльцы. – Она слегка дует на кофе. По нему идет рябь, как по морской воде на ветру.

– Красивый город, насколько я успела заметить, – говорю я, не без оттенка лести.

– Да, природа здесь по-прежнему великолепна. А так, Бостад прославился сносом всех красивых старинных зданий, в том числе в Ма́лене – в районе, где располагался пансионат моей мамы. В Мёлле сохранили намного больше. И к нам сюда толпами приезжают теннисисты с болельщиками[9]. Но они ведь еще не успели заполонить город?

– Я ни одного не видела, – признаюсь я.

– Сезон еще не начался. А как начнется, цены на все взлетят.

Вероника нервно теребит цепочку на шее.

Взяв овсяное печенье, раскусываю хрустящее кружево. Знакомый сладкий вкус, как в детстве.

– Я говорила, что у нас есть собственная гончарная мастерская в цокольном этаже? Обычно ею пользуемся только я и еще две-три дамы. У нас своя печь для обжига и гончарный круг. В прошлом году к нам приезжала женщина, работающая в технике «раку». Привозила с собой уличную печь для обжига и все необходимое.

– Вы всегда занимались гончарным делом? – спрашиваю я.

– Никогда. Может быть, и хотела, но раньше не получалось. Так ведь часто выходит, правда? Прежде чем начать, нужно стать хромой калекой, – говорит Вероника, качая головой.

– Лучше поздно, чем никогда, – замечаю я и тут же раскаиваюсь. Такое ощущение, будто весь последний год я поддерживала себя подобными бессмысленными клише, чтобы не падать духом. Или точнее: всю свою профессиональную жизнь. Делаю глоток кофе. Он совсем не крепкий. Больше похож на подкрашенную воду.

– Гончарное дело полезно для развития моторики. Все тело укрепляется. Когда работаешь на гончарном круге, брюшной пресс приходится как следует напрягать, можете мне поверить.

Стряхнув крошку печенья, Вероника задерживает руку на столе. В какой-то момент я не могу отличить рисунок на столешнице натурального дерева от рисунка вен на тыльной стороне ее ладони. Твердые, отполированные временем поверхности, стойкие к износу.

– Так о чем будет ваша статья? – Она смотрит на меня, наморщив лоб.

– О длительных отношениях. О том, как провести всю жизнь вместе и не испортить их. Или, вернее, не просто не испортить, а ценить, сохранять гармонию и получать удовольствие от общения. Что-то в этом духе, – объяснила я.

– Ах вот оно что. – Вероника умолкает.

На стене тикают часы с маятником – тихие звуки, которые одновременно выражают терпение и упорство. Мне самой никогда не нравились тикающие часы. Ненужное напоминание о бренности вещей. Я пощелкиваю шариковой ручкой.

– Каким был ваш муж? – спрашиваю я.

– Уно? Он был хорошим человеком.

Жду продолжения, но напрасно. Из приоткрытого окна доносится шорох гравия под ногами прохожих. Где-то лает собака.

– Как вы познакомились? – интересуюсь я, потягивая кофе больше для вида.

– На танцплощадке Нюлидс. Она не сохранилась, но во времена нашей молодости была очень популярна. Объявили белый танец – так говорили, когда наступала очередь девочек приглашать мальчиков. Все мои подружки присмотрели себе кавалеров, а я не знала, куда податься. В конце концов спросила того, кто стоял ко мне ближе всех. Им оказался Уно. И он согласился. Хорошо помню, что у него были черно-желтые ботинки. На них я и смотрела почти весь танец.

Вероника проводит рукой по волосам.

– Понимаете, я вовсе не хотела ходить на танцы. Страдала комплексами из-за высокого роста. В основном держала сумочки других девушек. Служила полезным передвижным гардеробом.

По ее лицу скользит чуть заметная улыбка. Вижу, что правая часть рта не совсем успевает за левой; кажется, будто она принадлежит чужому, более серьезному лицу.

– Шестьдесят лет – большой срок для брака, – говорю я.

– Они быстро пролетели, – парирует Вероника, взглянув на меня. Ее глаза под морщинистыми веками прозрачны, как подернутая перламутром вода затерянных в лесах озер. – Вероятно, тогда было проще кого-нибудь найти, чем сейчас. Не так много альтернатив. Требования пониже – идеальных не искали. И, признаться, я все равно не рассчитывала, что стану счастливой. Так что это был приятный сюрприз.

– А почему вы не рассчитывали на счастье? – Заинтригованная, я подаюсь вперед, облокотившись на стол.

– Просто у меня складывалось такое ощущение, – моя собеседница слегка пожимает плечом, – что мне не предначертано быть счастливой. Не скажу с ходу, одна ли я такая. Может быть, в юности это свойственно всем. Но вам, полагаю, нужны другого типа ответы.

– Ваши ответы кажутся мне интересными, – возражаю я.

– Не уверена. – Вероника мотает головой, пытаясь разубедить меня. – Кстати, не припомню: откуда вы обо мне узнали?

– Ваше письмо в редакцию журнала, – уточняю я. – Медиуму – помните?

– Точно. Так и было. Дом престарелых выписывает столько журналов, что за всеми не уследишь. Я не знаю, что на меня нашло, когда я написала его, все это было импровизацией. Да и времени с тех пор прошло порядочно, не меньше года.

Вероника опустила глаза. По ее шее растекаются красные пятна.

– Мало ли что еще взбредет в голову поздно вечером, – добавляет она. – Я отношусь к тем, кто оживает по ночам, так было всегда, но позволять себе такой режим я стала только сейчас. Обычно я брожу тут, слушаю радио и засиживаюсь за полночь со своими занятиями. Размышляю. Решаю кроссворды.

На последнем признании я вздрагиваю и хочу спросить, не знакома ли она с «Ностальгическим кроссвордом», но вовремя удерживаю себя.

– Как приятно, что утром не надо рано вставать, наверное, это главное преимущество выхода на пенсию. Уно был жаворонком, и, живя вместе, мы всегда придерживались его суточного ритма. В этом мне приходилось уступать. В совместной жизни многое решается таким образом.

– Уступая позиции?

– Да, достигая компромисса. Отказываясь ненадолго от своей воли. В молодости это делать проще, сейчас я уже так не поступаю. – Вероника кутается в кофту, несмотря на жару в комнате.

– Но как, собственно, счастливо провести с человеком шестьдесят лет? – удивляюсь я. – Я думаю, все наши читатели задаются этим вопросом.

Вероника тянется за печеньем и задумчиво пережевывает его.

– Не нужно лишних слов, свои проблемы лучше решать самостоятельно.

– Не разговаривать?

– Не слишком много. В этом нет смысла. Только зря себя изматывать.

Я растерянно смотрю на собеседницу.

– А чем тогда, по-вашему, заниматься?

– Выполнять понятные практические задачи, чтобы было чем занять руки. Трудиться над совместными проектами. Мы с Уно вместе работали. Сначала в пансионате моей матери, потом – в новом мотеле, открытом компанией «Эссо» под Хельсингборгом. Уно поступил туда сперва ночным сторожем, а я рассчитывала зарплаты. У нас всегда хватало хлопот. Еще свой сад – это было замечательно.

– В каком году вы поженились?

– Посмотрите на обратной стороне свадебной фотографии. Вон там стоит, – говорит Вероника, указывая на стеллаж с книгами. – После инсульта мне немного трудно вспоминать года, но, по-моему, это был 1955 год. Мы жили там с тех пор.

– Где именно?

– На Апельгатан. Но каток для белья был очень тугим, да.

Я не обращаю внимания на странный комментарий. Вероника хрустит печеньем и смотрит в окно. На окнах видны разводы от пыльцы. Стекла в рамах такие толстые, что защитят и от жары, и от холода. И закрываются не какой-нибудь щеколдой, а полноценной оконной ручкой. Из кустов под окнами доносится монотонная птичья трель.

– Сколько лет вы продолжали руководить маминым пансионатом? – спрашиваю я, чтобы вернуть разговор в нужное русло.

– Мы сдались в начале семидесятых. С появлением автотуризма и чартерных авиарейсов стало сложно. Пансионат проигрывал в ценовой конкуренции, и в то же время народ отдавал предпочтение безличному дорогому сервису, считая его более изысканным.

Вероника отрывает кусочек от рулона бумажного полотенца, стоящего на столе, и высмаркивается.

– В пансионате все – как одна большая семья. Постоянные клиенты знакомы друг с другом, беседуют за столом. На самом деле это очень актуальная идея, особенно сейчас, когда вокруг столько одиноких. После ужина все собираются в общей гостиной, чтобы поиграть в карты и послушать пластинки или радио. И дети в той же компании. У нас был маленький бар, где гости сами могут наливать себе все, что хотят, положив потом деньги в жестяную банку на прилавке.

– Звучит очень мило, – замечаю я.

– Да, различия с отелем, куда мы потом пришли на работу, были невероятные. Они так гордились тем, что им удалось построить семьдесят абсолютно одинаковых номеров. Эти номера напоминали казармы для рекрутов. Но со всеми удобствами, конечно. Каждый номер оборудован телевизором и мини-баром, так что посещать общие пространства уже не было необходимости. А в столовой все было проржавевшее. Подавать на серебряной посуде считалось излишним.

Вероника легонько постукивает костяшками пальцев по столу.

– Потом отель перекупила другая крупная гостиничная сеть – вот пытаюсь сейчас вспомнить название, но уже не могу. Часть информации просто исчезает. Память поступает теперь, как ей вздумается, правда, потом забытое постепенно всплывает в сознании.

Она раздраженно качает головой.

– Ничего страшного, со мной тоже такое случается, – пытаюсь я загладить расстройство собеседницы. – Я тоже все время что-нибудь забываю. Но как вам жилось и работалось вместе с мужем?

– Хорошо. Без всяких проблем. – Подняв кружку обеими руками, Вероника осторожно делает глоток.

– Вы никогда не ссорились?

– Не припомню такого. Ну, может быть, разок.

– А что вы делали, когда расходились во мнениях?

– Тогда решение принимал один из нас, – отвечает Вероника. Она аккуратно убирает прядь волос со лба и пристально смотрит на меня.

Внезапно я теряюсь, не имея ни малейшего представления, в каком ключе беседовать дальше. Вместо того чтобы продолжать разговор, я осматриваюсь вокруг. На обоях едва заметен цветочный узор. На прикроватной тумбочке стоит крупная ракушка с розовой полостью. Кажется, из ее глубины до меня даже доносится шум моря. Хотя, вероятно, это шумит у меня в ушах. Бывает, что этот шум меняет свой характер и звучание в зависимости от того, где я нахожусь. Иногда он подобен высокочастотному писку, а временами – похож на свист. Но шум морских волн в любом случае приятнее однотонного воя, с которым я боролась с помощью терапии Йуара.

Из коридора слышны звуки закрывшейся двери и удаляющихся шагов. Делаю новый заход.

– Что вам больше всего нравилось в Уно? Можете ли вы выделить какую-то одну характерную черту?

Вероника закрывает глаза и, судя по виду, напряженно думает.

– Он умел молчать, создавая ощущение комфорта, – отвечает она наконец.

Я смотрю на нее с немым вопросом.

– Его сильной чертой была немногословность?

– Уметь молчать так, чтобы другие оставались при этом в хорошем настроении, – искусство. Когда долго живешь вместе, много времени проходит в молчании. Важно, чтобы людям было хорошо вместе и в такие моменты.

– Никогда не думала об этом, – признаюсь я. – Что-нибудь еще помимо способности хорошо молчать?

– Нам часто бывало весело вместе, мы смеялись над всякими пустяками.

– Какими, например?

– С ходу не могу вспомнить. Мне нужно подумать.

Вероника отпивает кофе. В отсутствие других идей я следую ее примеру. В моей голове внезапно воцаряется пустота, мозги словно отшибло, и в то же время что-то в обстановке комнаты меня успокаивало. Все звуки здесь кажутся приглушенными, будто они сразу проглатываются обитой звукоизоляцией стенкой. На балконную ограду присела птичка и, кажется, что-то высматривает.

– К вам посетитель, – говорю я, кивнув за окошко.

– Да, эта птичка заглядывает ко мне иногда. Я ее подкармливаю. Она ест прямо с руки. – Вероника берет овсяное печенье – Но сегодня она свое уже съела. Ей нельзя толстеть. А то летать не сможет.

– Конечно, не сможет, – соглашаюсь я.

– А у вас есть домашние животные?

– У нас с моим бывшим жил кот, но он умер.

– Да, все домашние животные рано или поздно умирают, – подтвердила, кивнув, Вероника.

Беру еще печенье. Мне трудно снова перейти к содержательному разговору. Без всяких сомнений, интервью получилось провальным. «Хорошо умеет молчать», – записываю я в свой блокнот, просто чтобы было чем заняться.

Я могла бы добавить пару строк о себе самой, и они бы неплохо вписались в историю болезни, которую ведет Йуар:

«Интересуется окружающим миром = хорошо. Пытается работать = признак выздоровления». А среди негативных симптомов разместится дерзкая попытка найти автора письма в редакцию. Черта, явно присущая мании величия. Очевидно, тревожный знак. Непродуманное, импульсивное действие.

– У вас с мужем не было детей? – осторожно спрашиваю я. Это всегда чувствительный вопрос.

– Нет, не сложилось. Некоторое время мы пытались, но так и не вышло. Старались сосредоточить внимание на другом. Нельзя получить от жизни все. Вокруг меня всегда были дети других – друзей и постояльцев. – Вероника плотно сжимает губы.

– Что, с вашей точки зрения, главное для сохранения любви? – спрашиваю я. – Можете ли вы дать совет?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, ходили ли вы вместе в рестораны, или как-то по-другому проводили свободное время? – Пытаюсь изобразить доверительную улыбку. Раньше у меня это хорошо получалось.

– В рестораны? Нет, у нас же всегда была дома еда. Иногда мы гуляли вечерами. Вокруг квартала. Или до железнодорожной станции, чтобы отправить письма. Корреспонденцию из почтового ящика поздно забирали.

«Вечерние прогулки», – записываю я. Разговор начинает напоминать пародию. Пот течет с меня ручьем, уже проступили пятна на платье. Вероника проводит рукой по лбу.

– Вы не нальете мне стакан воды из-под крана? Ужасно жарко.

– Конечно.

Поднявшись, плетусь в ванную комнату, вход в нее открывается из прихожей. Пол покрыт розовым пластиковым ковриком, а стены – влагостойкими обоями в тон. Я всегда немного опасалась ванных комнат пожилых людей. Там обычно стоит странный запах, и я боюсь заметить выпавшие зубы или еще какое-нибудь напоминание о бренности жизни. Но в этой ванной пахнет хорошо, чем-то мятным. Наливая воду, рассматриваю крошечный ароматический пакетик с лавандой, висящий на вешалке для полотенец вместе с деревянной расческой на шнурке. Внезапно вспоминаю ванную комнату своей бабушки – завернутые в фольгу ароматические таблетки для ванной с запахом апельсина и большие склянки с дезинфицирующим средством. Все это, кажется, уже принадлежит другой эпохе, а это означает, что я и сама начинаю стареть. Склонившись над раковиной, споласкиваю лицо холодной водой, чтобы взбодриться. Когда я возвращаюсь в комнату, Вероника сидит неподвижно с закрытыми глазами, положив руки на колени. Откашлявшись, протягиваю ей стакан воды, но она не трогается с места. Меня охватывает кратковременная паника. А что, если она умерла посередине интервью? Случился еще один удар. Только этого не хватало.

– Вероника? – Я легонько трогаю ее за плечо, и она вздрагивает.

– Что случилось? – Она смотрит на меня, ничего не понимая спросонья.

– Просто вы слегка задремали. Мы беседовали, я брала у вас интервью.

– Да, я помню. – Она недовольно тянется к стакану, отпивает пару глотков и отставляет стакан в сторону. – Он все еще снится мне по ночам, я не знаю почему. Может быть, из-за жары. В то лето тоже было очень жарко. И еще нам надоедали пчелы, они были везде. В этом году я не видела ни одной пчелы. Вообще никаких насекомых. Цветы не успевают носа из канавы показать, как коммунальщики их скашивают. Им невдомек, что цветы должны дать семена, а иначе они не будут размножаться. А если насекомым негде питаться, как им выжить? Вы лучше бы об этом написали!

Вероника смотрит на меня с возмущением.

– Согласна, это важная тема, – замечаю я.

– Просто народ не о том думает, вот в чем проблема.

Она сердито мотает головой.

– Что вам снится? – интересуюсь я. – Вы сказали, вам снится он.

– Странные вещи застревают в человеческой памяти. Я могла подолгу смотреть на его руки и думать: «Господи, как они красивы». А когда мы лежали на берегу, ему могло взбрести в голову засыпать мои ноги песком. Очень важно, какие у мужчины руки. Они о многом могут рассказать.

Я начинаю благодарно записывать. Побольше подобных цитат, и к вечеру статья будет готова.

– Некоторые полагают, будто влюбляешься, когда замечаешь в человеке то, чего нет в тебе, а другие говорят, что способны полюбить только себе подобных. Я думаю, верно третье. Родство душ. Этого не постичь умом, здесь затронуты душа и тело. И сама себе как будто уже не принадлежишь. Все происходит на уровне химии. Или музыки. Уж что-что, а вкус к музыке у него был. Он возил с собой патефон и пластинки.

– Когда вы вместе путешествовали?

– Когда он путешествовал, да. Я говорила, что он однажды нарисовал меня?

– Нет.

– Хотите посмотреть?

– С удовольствием.

С трудом поднявшись, Вероника подходит к темному бюро. Из верхнего ящика она достает папку из картона под мрамор, снимает с уголка пожелтевшую резинку и медленно раскрывает.

– Я не хочу выставлять ее, потому что краски блекнут от солнечных лучей. Это акварель, понимаете? Я считаю, ее лучше хранить в ящике.

Вероника осторожно протягивает мне рисунок. На нем изображена девушка, сидящая на подоконнике. Лицо повернуто в полупрофиль, и ладонь затеняет глаза, будто она пытается рассмотреть что-то за окном. На ней синее платье с вырезом каре и широкой юбкой в складку. Свет в рисунке дышит летней жарой.

– Как красиво, – восхищаюсь я. – Он много времени посвящал рисованию?

– Ну конечно. Он же был художником. – Вероника смотрит на меня с удивлением.

– Я думала, он работал в отеле?

– Кто?

– Ваш супруг, Уно.

– Зачем вы вмешиваете сюда Уно? – Вероника озадаченно морщит лоб.

– Я думала, вы о нем говорите, – отвечаю я. – А о ком вы тогда говорите?

– О Бу, естественно. – Вероника забирает у меня рисунок, кладет его обратно в папку и резким движением закрывает бюро. Два красных пятна вспыхивают на ее щеках.

– Просто я думала… – беспомощно лепечу я. – А кто это – Бу?

– Бу Бикс. Он был студентом Художественной школы «Валанд» в Гётеборге и жил у нас летом в пансионате. Стипендию выиграл. – С этими словами Вероника возвращается к столу.

– Это о нем вы писали в журнал? – уточняю я. – Предмет вашей девичьей любви?

Она кивает в ответ.

– Вы упомянули, что расстались с ним при драматичных обстоятельствах, – говорю я. – Могу ли я спросить вас, что это были за обстоятельства?

Я знаю, что это совершенно не касается статьи, но просто не могу удержаться, чтобы не спросить.

Несколько секунд Вероника молча смотрит на меня.

– Мы бежали вместе.

– Бежали? Но куда?

Она наклоняется вперед, чтобы спросить:

– Значит, в каком издании вы работаете, напомните мне, пожалуйста?

– В журнале «Женщина». Я – журналист.

– Я в курсе, меня интересовало только издание, для которого вы пишете. И статья будет обо мне?

– О вас и Уно. О том, как сохранить любовь на протяжении шести десятилетий.

– То есть Бу тут ни при чем?

– Нет, – признаю я.

– Так, может, будем придерживаться обозначенной темы? – Вероника отклоняется назад и начинает постукивать пальцами по столу. – Вам придется извинить меня, но я очень плохо спала этой ночью. Признаюсь, мне нужно прилечь отдохнуть. Я плохо переношу жару. Вы не могли бы прийти завтра утром?

– Да, конечно, – разочарованно откликаюсь я. – Во сколько вам будет удобно?

– Приходите к одиннадцати, к этому времени я уже успею спокойно позавтракать. Я же жаворонок.

– Меня тоже в одиннадцать устроит, – отвечаю я.

– Выход сами найдете?

Киваю в ответ, убирая в сумку блокнот.

1955

Франси была необычной девушкой – ее отличало высокое мнение о себе. Но это еще не все. Веронике никогда не встречались девушки, столь же твердо уверенные в своих навыках и способностях. Конечно, Франси пятью годами старше – ей уже двадцать два, – но казалось, их разделяет целая жизнь. В двадцать два года человек уже совсем не тот, что в семнадцать.

Обычно девушки сближаются на почве обсуждения своих неудач и самокритики. Всегда можно было заслужить симпатию, жалуясь на свой дряблый живот, толстые бедра, прыщавую кожу, слишком маленькую или, напротив, слишком большую грудь, кривые зубы, широкую или тонкую кость, странно выросший ноготь.

Дальше – больше. Переругиваться можно было до бесконечности: «Да ты вовсе не толстая! Да нет же, конечно, толстая! У тебя волосы намного красивее моих. Вот бы мне такой рот, как у тебя. А мне бы – твою фигуру». Веронике все это наскучило. Если не обсуждали внешность, то говорили о мальчиках. Кто в кого влюблен? Кто что сказал? И что он на самом деле имел в виду? Мальчиков нужно было понимать и заботиться о них. А еще – держать их на расстоянии. В мучительном ожидании. И лишних надежд вселять нельзя. Решить такое уравнение было невозможно.

Девушки редко находили общий язык за пределами этих двух тем. Может быть, потому Веронику и восхищала Франси, которая, забыв о себе, могла с энтузиазмом рассуждать о таких вещах, как театр, музыка или фильмы. Ирония заключалась в том, что, когда Франси обо всем этом говорила, она выглядела намного привлекательнее, чем когда специально прихорашивалась. Она разгоряченно жестикулировала. Глаза горели. Мелкие капельки пота проступали на верхней губе. Франси будто открывала дверь в комнату без потолка, где воздух можно и нужно было вдыхать полной грудью.

– Что такое свобода? – спросила кузина, когда они лежали в своей любимой пещерке на берегу, наблюдая, как отдыхающие собирают вещи, чтобы покинуть пляж до следующего утра. – Свободен тот, кто оставил упорные поиски счастья!

Франси с триумфом смотрела на Веронику. На коленях у нее лежала книга по индийской йоге, привезенная из Копенгагена. Она одолжила ее почитать у парня, который, по ее собственному утверждению, был мыслителем. У мыслителей есть чему поучиться, но их не нужно все время принимать всерьез. Иногда Франси зачитывала избранные изречения, делая вид, что додумалась до них сама.

– Каждый привык считать себя свободным, хотя в действительности живет так, как от него ожидают другие.

Она раздраженно отмахнулась от мухи и вздохнула:

– Я вот, например, хочу уехать за границу, изучать иностранный язык и слушать новую музыку. А то, представь себе, стоишь ты у плиты, дышишь чадом и мешаешь похлебку, и такое однообразие – год за годом, пока не подрастут дети и ты вновь не останешься в одиночестве. Да нет, забудь об этом!

В подтверждение своих слов Франси пару раз громко фыркнула и продолжила:

– Никогда не знаешь, где могут скрываться родственные души. Они могут быть где угодно. Надо только внимательно смотреть. Вот, может быть, он!

Франси кивнула в сторону песчаных дюн, по которым шел Бу с полотенцем через плечо.

– Привет-привет! Что – купаться собрался?

Он направился к ним и, слегка кивнув, присел недалеко от Вероники. Не рядом с Франси, несмотря на то что она призывно раскачивала коленками, сидя в позе лотоса. Вероника рассмотрела курчавые волосинки на его руках и ногах, напоминавшие светло-золотистую шерсть. Часть челки свисала на глаза. При дневном свете Бу казался выше и моложе, чем накануне вечером. И все равно в нем сквозила какая-то неуловимая уверенность в себе.

– Ты нашел велосипед утром? – спросила Франси, кинув книгу на песок так, чтобы было видно обложку.

– Да, без проблем. Труднее было найти дорогу в мастерскую. Через пастбище пришлось идти пешком. Еще крапивой обжегся по пути. – Он провел рукой по голени, где по бледной коже растеклась небольшая краснота.

– Чудака-художника видел?

– Да-да. Он угостил меня кофе и олениной. Этот художник спит на диване на кухне, хотя в его распоряжении весь дом. Там давно не убирали, и обувь он в помещении не снимает. Говорит: «Какая разница? Все равно скоро зима». В этом что-то есть.

Бу улегся на песок, опершись на локти.

– Похоже, быть художником – очень увлекательно, – заметила Франси, заинтересованно подвинувшись ближе.

Веронике не собраться с силами, чтобы задать вопрос, по крайней мере, в присутствии Франси. Кузина очень легко знакомилась с людьми. Даже если ей нужно было всего-навсего доехать на велосипеде до киоска или зайти в магазин за молоком, она заговаривала по пути с прохожими. Веронику, напротив, считали замкнутой. Ей требовалось много времени, чтобы дойти в разговоре до сути; выражалась она неловко и слов использовала больше, чем нужно.

– Тебе требуется много вдохновения? – спросила Франси, наклонившись вперед и поправляя купальник-бикини.

– Очень, – хмуро кивнул Бу в ответ.

– А что ты должен создать, на самом-то деле?

– Скульптуру. Я должен вылепить в глине, а потом ее отольют в бронзе в литейной мастерской в Хельсингборге. Но все за раз не сделать, нужно подготавливать по частям. Это долго. Завтра Хуго обещал помочь мне. Показать, как работает печь для обжига и все остальное.

– Это хорошо. И сколько тебе выделили времени?

– Три недели.

– Прекрасно. Это же много. Значит, ты еще успеешь меня нарисовать! – С этими словами Франси заложила руки за голову и выпятила губки бантиком. – Если ты прославишься, я смогу потом продать картину задорого. И рассказывать всем, что я с тобой знакома. Неплохая идея, правда? Так я разбогатею, не работая. Хлопнув Бу по плечу, она стала уговаривать его:

– Ну пожалуйста. Ты ведь сможешь? Наверное.

– Давай в субботу? У тебя будет время?

Бу покосился на Веронику.

– Да, у меня нет никаких планов.

– Если получится красиво, обещаю раскошелиться на дорогую раму. Здесь в городе есть багетная мастерская. Но я ведь не должна буду раздеваться? – взглянула Франси на Бу, притворно изобразив возмущение.

– В школе я очень часто рисовал с обнаженной натуры, так что об этом не беспокойся. Я почти все видел. И дам, и мужчин, и молоденьких девочек. – Он медленно выдернул из песка тростник и, хитро прищуриваясь, стал посасывать конец стебля.

Вероника сама часто посасывала стебли. Самый кончик берегового тростника был сладким, как мед. Наиболее светлый кусочек она обычно откусывала и проглатывала.

– А потом мы можем поесть мороженого. В киоске продают мороженое собственного производства. Очень вкусное. – Франси кивнула в подтверждение своих слов.

– Ты тоже придешь? – спросил Бу, взглянув на Веронику.

– Куда?

– В мастерскую, в субботу?

– Ну да, могу.

– Прекрасно. Значит, решено! – Франси хлопнула в ладоши.

– Хорошо. Я хотел искупнуться. – Бу принялся расстегивать пуговицы рубашки.

– Мы только что из воды, лучше здесь тебя подождем. Пока! – Франси помахала ему рукой, поправив бюстгальтер купальника-бикини. А Вероника отвела взгляд. Не в состоянии конкурировать с обладавшей многочисленными преимуществами Франси, она, напротив, держалась холодно. Вероника почувствовала, что такая тактика давала лучшие результаты. Краем глаза она видела, как Бу, прежде чем войти в воду вброд, пнул попавшийся под ноги надувной мяч.

– Ты заметила, как он похож на Артура Миллера? – радостно прошептала Франси.

– А кто такой Артур Миллер?

– Новый парень Мэрилин Монро. Ну, драматург. Ему только очков не хватает. Тогда бы еще больше был похож.

Франси наклонила голову и прищурилась.

– Наверное, это можно устроить. И еще твидовый костюм. Интересно, умеет ли он танцевать? Если нет, придется его научить.

Она разлеглась, расправив пальцы поверх купальной шапочки, чтобы солнечные лучи проникали повсюду. По мнению Франси, загар должен быть равномерным, а поскольку носиться вокруг, занимаясь спортом, она терпеть не могла, самым надежным было лежать неподвижно, уподобившись селедке с растопыренными плавниками. У самой Вероники присутствовал рыжий пигмент, поэтому она скорее покрывалась веснушками, чем загаром. Ей приходилось либо малодушно скрывать кожу под одеждой, либо самой скрываться в тени.

Бу уже успел зайти в воду по пояс. Яркие солнечные лучи отражались в волнах, издалека было трудно даже различить, где небо, а где – море. Наконец ей удалось снова приметить его как раз в тот момент, когда он нырнул, рассекая водную гладь. От вида его мокрого торса, вынырнувшего из воды, у Вероники засосало под ложечкой. Но потом Бу вновь нырнул и скрылся из вида.

* * *

Сэльве прикрепил к багажникам всех велосипедов небольшие деревянные таблички и написал на них витиеватыми черными буквами: «пансионат Мирамар». Когда Вероника была помладше, она часто украдкой обматывала вокруг руля скакалку, притворяясь, что велосипед – это лошадь, хотя, конечно, к тому времени из подобных игр ей полагалось бы уже вырасти. Лошадку звали Бланка. Или Фрида. Или Демон – имена менялись день ото дня, по настроению. Чаще всего Вероника представляла себе неуправляемого и дикого чистокровного скакуна, которого лишь она одна в состоянии приручить. Иногда, демонстрируя свой норов, он опрокидывал наездницу в канаву, но она отряхивала грязь с коленок и возвращалась в седло. Чтобы обучить манерам диких лошадей, нужно время. С этим следовало считаться.

В этот раз она взяла старого Монарха и поехала на вечернюю прогулку в сторону Люкан. Дорогу с обеих сторон обрамляли канавы, заросшие иван-чаем, дягилем и кустами ежевики. На огороженных пастбищах гуляли настоящие лошади, подремывая в тени дубовой поросли и отмахиваясь хвостами от мух. У лошадей были густые, нестриженые гривы. Веронике особенно нравились белые кони, напоминавшие сказочных скакунов. Где-то на выгоне паслись коровы, моргавшие тяжелыми коричневыми веками. Что скрывалось дальше, за лугами, она не знала. Казалось, они тянулись бесконечно.

Сигне как-то рассказывала об одном местном жителе, устроившем на свой день рождения оригинальную вечеринку. Он пригласил гостей к рассвету и накрыл длинный стол на лугу. А сам не явился. Вместо именинника спустя некоторое время появились облаченные в длинные белые платья эльвы[10], едва различимые в предрассветной дымке и танцевавшие среди деревьев под звуки одинокой скрипки. Гости были зачарованы. Одна из дам от такого зрелища упала в обморок. Потом оказалось, что для танца наняли длинноволосых девушек из соседних деревень – они распространяли вокруг себя запахи земли и цветения. Вероника терялась в догадках, что за человек устроил такой праздник. Вряд ли крестьянин, скорее, кто-то из дворян, у которых тоже были свои земельные владения в этой местности. А может быть, художник при деньгах. Хотя откуда такому взяться?

Гравий поскрипывал под шинами велосипеда. Было приятно ощущать, как во всем теле отзывается тряска от неровной дороги. Для быстрой езды на велосипеде нужно обладать смелостью и без страха полагаться на чувство равновесия. Только начни сомневаться – и, как пить дать, упадешь. Фокус заключался в том, чтобы не слишком много думать. И смотреть на следующую перед тобой вершину.

После смерти отца каждое лето в пансионате воспринималось как отдельная маленькая жизнь. В течение длинных трех месяцев Вероника могла выдохнуть – фантазировать, читать или купаться, когда ей вздумается. Вечная занятость матери, которая уже не вмешивалась во все, чем занимается Вероника, как дома в городе, только устраивала ее. Мать, естественно, испытывала угрызения совести и изредка могла в задумчивости погладить ее по руке или с извиняющимся взглядом протянуть дочке мелочь.

Зимой Веронике иногда казалось, будто лето она себе придумала. Лето словно существовало в своем собственном измерении, где запах нагретой сосновой хвои смешивался с ароматом белого клевера. Где в тишине раздается мычание коров и от куч с удобрением пахнет брагой.

Это измерение было неподвластно времени, словно лето всегда одно и то же. И повторяется раз за разом. Веронике казалось, что лето есть и будет всегда.

До сих пор каждое лето принадлежало ей одной, но это – особенное. Этим летом появился он. В номере над ее комнатой. Его пол был ее потолком!

От этой мысли Веронику бросало в дрожь, хотя вокруг стоял полный штиль.

2019

В столовой душно. На столе к следующему завтраку красивой горкой выставлены кофейные чашки и блюдца. Свет на кухне погашен. Я вглядываюсь за маленькую барную стойку, но не вижу никого из персонала. Приподнимаю полотенце и беру хрустящий хлебец. Ужин подадут только через два часа.

Пройдя через столовую, иду в гостиную, паркет скрипит у меня под ногами. Гостиная пристроена позже и выглядит новее, чем другие помещения пансионата. В углу примостилось черное фортепиано. Напротив окна стоит диван со спинкой, на старинный манер обрамленной деревянным декором, и столик с живым папоротником на блюдце. В торце комнаты размещается секретер с громоздким старомодным радиоприемником. Подойдя поближе, склоняюсь над ним. Выведенные золотом названия радиостанций блестят на черной поверхности. Гамбург, Париж, Хёрбю. Города несравнимого калибра. Тулуза, Будапешт, Вена, Фалун, Трёмсё. Здесь совсем другая география. Радио «Люксембург». О нем я слышала. Мама постоянно твердила об этом канале, в молодости он был ее спасением. Кручу ручку. Комнату наполняет свист, напоминающий тот, что шумит в моих ушах. Неразличимые слова, незнакомый язык. Польский? Русский? Нормального канала мне найти так и не удается, так что я выключаю радио и присаживаюсь у секретера. Над его откидным столом расположено шесть маленьких ящичков. Именно в таких старинных предметах мебели, по моим представлениям, должны находиться тайники. Между ящиками обнаруживается дверца чуть пошире. Открываю ее. Неприятный запах пыли. Там лежат плотно упакованные старые пластинки фирмы Sonora. Аккуратно извлекаю их и изучаю названия. «Бонджаз» с Лассе Молби. «Годы солнечного света» с оркестром Харри Арнольда. «Незабываемый любимый репертуар Лапландки-Лизы». «Никогда ты не была мне так близка» с Гуннаром Турессоном. Годы выпуска на пластинках отсутствуют, но сохранился написанный красными буквами призыв: «Любимые мелодии класть сверху». Проигрывателя в комнате я не вижу. А то с удовольствием поставила бы пластинки. Послушала голоса.

Надо мной скрипит потолок. Наверное, днем приехали новые постояльцы? Я никого не видела, но, возможно, они избегают общения. Влюбленная пара, которая хочет побыть наедине. Или игроки в гольф, пропадающие на поле весь день напролет.

Осторожно выдвигаю один из маленьких ящиков. Из него выпадает толстая пачка писем и открыток, адресованных пансионату. Похоже, благодарности от старых постояльцев – за вечеринки в честь пятидесятилетия, мальчишники и отдых в пансионате. Следом из пачки выпадает колода игральных карт с правилами игры в бридж и канасту. На самом дне лежит еженедельник «Карманный журнал». На обложке – цветная иллюстрация с блондинкой-манекенщицей, одетой в платье с узкой талией и широкой юбкой.

Надпись под иллюстрацией гласит: «Парижская модель кутюрье Эстереля, шьющего для Бриджит Бардо и не только». Открываю тоненький журнал. Страницы пахнут уксусом. Бумага пожелтела. Усаживаюсь на жесткий диван и пролистываю несколько новелл с названиями типа: «Мед и неприятности» и «Девушка на телефонной станции». Здесь есть истории с продолжением, объявления, рассказы из жизни, репортажи и гороскопы. Иначе говоря, содержание не сильно отличается от современных еженедельных изданий. Таких, как журнал, для которого я пишу статью о любви длиною в жизнь. Правда, оглядываясь на сегодняшнюю беседу, перспективы у статьи не из радужных. Завтра нужно будет сделать новый заход. Если к началу следующей недели мне не удастся выдать приличный текст, на горизонте замаячат судоку.

Пролистав несколько страниц, натыкаюсь на вопросы от читателей под заголовком «Уголок доверия». Колонки о любви – это всегда самое забавное чтение в еженедельных журналах, но здесь, похоже, только ответы советчика, сами вопросы читателей не напечатаны. На виньетке в верхней части страницы изображен профиль женщины, которая сидит, задумчиво наморщив лоб, склонившись с ручкой над листом бумаги. По сути, моя старинная коллега.

«У нас нет возможности ответить на все входящие письма, поскольку за неделю их приходит больше сотни» – гласит текст под виньеткой. У меня начинает сосать под ложечкой. Когда-то люди обращались за советом ко мне. А сейчас это кажется далеким и непостижимым.

Взгляд останавливается на выделенном жирным шрифтом заголовке.

Безутешная Э.,

Вы слишком много думаете о себе! Если только не окажется, что Вы страдаете малокровием. Понимаете, постоянно копаясь в собственных проблемах, Вы не даете себе быть счастливой. Хватит себя жалеть! Вы что же, никогда не читали ежедневных газет? Оглянитесь вокруг, и увидите, как многие несчастны, потому что, например, должны страдать из-за политических процессов. И потом, есть еще неизлечимо больные. Многие ли из них предаются унынию? Забудьте наконец своего бывшего жениха, хотя бы на мгновение, и сосредоточьтесь на чем-то более содержательном. Займитесь самосовершенствованием, окажите поддержку пожилым! Другими словами, заставьте себя думать о других и развивать в себе новые интересы!

Волоски на руках зашевелились. Безутешная Э. На ее месте могла быть я. Как звали ту, что написала письмо и не могла найти утешения давным-давно, в другом десятилетии? Элин? Эльза? Или Элизабет?

Под пианино замечаю клок пыли, который медленно болтается туда-сюда от проникающего через окна сквозняка. Задумываюсь: как долго он мог лежать там и расти? Кругом тишина, слышны только звуки машин, изредка проезжающих мимо по дороге. В конце концов подхожу и открываю дверь на веранду, чтобы подышать немного свежим воздухом. По саду разбросаны небольшие коттеджи. По-видимому, старые флигели. Надо стараться избегать флигелей, когда останавливаешься в отеле, это я успела усвоить за свою жизнь. Они всегда разочаровывают. В саду тоже не видно постояльцев. Вдыхаю глубоко через нос. Йуар утверждает, что дышать через нос полезнее, чем через рот. Во время отдыха мы естественным образом делаем вдох и выход через нос: расслабленно, ритмично и бесшумно. Когда мы выходим из равновесия, можно осознанно дышать реже и глубже. Таким образом можно себя обмануть.

Некоторое время я стою и дышу как положено. Вот она – безопасная гавань, настоящее, надо только отпустить секунды и продержаться до завтра. Тогда я смогу вернуться к Веронике Мёрк и по крайней мере притвориться, что должна завершить очень важное дело. Работа помогает отстраниться от других, более болезненных мыслей.

* * *

Проснулась я не сразу. Тяжелее всего по утрам. Быстро пытаюсь оценить состояние звона в ушах. По утрам у него часто бывает более низкий диапазон. Часть терапии Йуара направлена на то, чтобы смириться с положением вещей. Если принять звон в ушах, не позволяя ему занимать в моей жизни слишком много места, мозг постепенно научится игнорировать его. В конце концов звон отойдет на задний план и превратится в едва заметный базовый аккорд. Скорее всего, минорный, но по крайней мере предсказуемый. В этом плане звон в ушах напоминает утрату. Если позволить ей остаться, в конечном счете утрата сдаст свои позиции и поселится на обочине сознания, не требуя к себе постоянного внимания. Она утихает. Приспосабливается. Превращается в немногословного квартиранта, который редко претендует на места общего пользования.

Продолжая лежать с открытыми глазами, начинаю прислушиваться к другим окружающим меня звукам. Сначала я совсем ничего не слышу. Потом различаю слабое бульканье то ли пылесоса, то ли кофеварки. Где-то птица распевается в верхнем регистре. За приоткрытым окном шумят деревья. Спустя некоторое время звон в ушах становится одним из многих слышимых мною звуков. Он уже больше не задает тон.

Йуар прослушал еще курс по гипнозу. Во второй визит я спросила его, не может ли он загипнотизировать меня так, чтобы я забыла Эрика. Он долго и серьезно смотрел на меня, а потом сказал: «Я не думаю, что вам нужно именно забыть его. Вам нужно разрушить эмоциональную зависимость». Вот в чем загвоздка. Не знаю, хочу ли я действительно забыть его. Воспоминания могут причинять боль, но лишись я их, и что от меня останется?

Вопрос в том, как справиться с воспоминаниями. Как воскрешать в памяти только светлое и веселое, не захлебываясь при этом от мыслей о несостоявшемся?

Найти спасительную гавань. Отпустить время. Но как раз сегодня меня посетило тягостное сомнение. А где гарантия, что время лечит? Думаю о Веронике. На протяжении шестидесяти лет предмет ее девичьей любви довольствовался скрытым уголком в ее памяти, а тут вдруг решил захватить все пространство. Вернулся и стал яростно все менять. Как это происходит? Что послужило толчком к внезапным переменам?

Солнечный свет просачивается сквозь щель между штор с французскими лилиями и светит мне в лицо. Из коридора доносится аромат кофе. Вытащив себя из постели, подхожу к окну и смотрю на термометр. Двадцать восемь градусов, а ведь еще и девяти нет. Прохожу мимо зеркала, не взглянув в него, и достаю чистое платье из дорожной сумки. Привычка, проснувшись, первым делом надеть платье развилась у меня с тех пор, когда я жила с Эриком, и отказываться от нее я не намерена. Потом, убрав волосы в конский хвост, беру записную книжку и мобильный, выхожу и запираю за собой дверь.

* * *

Она одета так же, как и вчера: блузка без рукавов и кардиган, только сегодня они светло-желтого цвета. Может быть, у нее весь гардероб забит такими топами и кофтами, чтобы всегда были под рукой. По комплекту одного тона на каждый день. Сиреневый. Бирюзовый. Белый. Канареечно-желтый. Эта мысль удивительным образом успокаивает. Когда все остальное пошло к чертям, опору дают заведенные рутины.

– Вы – новый соцработник? – Скептически прищуриваясь, Вероника смотрит на меня.

– Что? Нет, я журналистка, которая была у вас вчера. Эбба Линдквист.

– Да, теперь вижу. Просто здесь, в прихожей, темновато. А очки я на столе оставила. Заходите! – Она нетерпеливо машет мне.

– Я захватила с собой печенье, – протягиваю пакет из кондитерской, в которую зашла по пути.

– Не надо было. Но все равно – спасибо, – взяв пакет и опираясь на маленькие красные ходунки, она проходит вперед меня в большую комнату.

– Присаживайтесь. – Вероника кивает головой в сторону полукруглого стола. Журнал открыт на странице с кроссвордом: «Головоломки Эйнштейна». Нет, это не моих рук дело. Я умею составлять только кроссворды средней степени сложности. По-настоящему сложные кроссворды отдают на откуп самым опытным специалистам – часто чудакам, которые сидят где-нибудь в сельской глуши и лепят свои шедевры, скрываясь под странными псевдонимами.

– Вы чувствуете себя пободрее сегодня? – спрашиваю я, усаживаясь на стул.

– Не то чтобы очень, но если притвориться, что хорошо спала, то на самом деле чувствуешь себя немного лучше. Нет большей мощи, чем сила мысли.

– «Нет большей мощи, чем сила мысли» – похоже на заголовки моих старых публикаций. Но при условии, конечно, что ты можешь сосредоточиться на одной мысли дольше трех секунд. А еще важно, чтобы мысли были достаточно конструктивными.

– Будете бузинный напиток? Я только что развела сироп.

– Спасибо, не откажусь, – отвечаю я.

– Будет чем запить печенье. – С этими словами Вероника выходит на кухню и начинает греметь стаканами.

Солнце греет мне спину сквозь занавески. Что-то гудит в нагревательном элементе. Не хотела бы я так жить. Все эти комнаты без порогов и широкие дверные проемы слишком уж напоминают социальное учреждение. И в то же время обстановка комнаты каким-то образом помогает мне расслабиться. Может быть, как раз благодаря тому, что она очень далека от вариантов, на которые я согласилась бы по собственной воле. В ситуации, когда все, что от тебя требуется, – это просто жить, есть что-то раскрепощающее. Расправляю плечи и, расслабившись, откидываюсь на спинку стула.

– Вам помочь? – кричу я.

– Нет, спасибо, я качу поднос на тележке. Все нормально.

Вероника заходит в комнату. Спереди на ходунках стоит поднос с двумя стаканами и блюдечком печенья.

– Удобная тележка, – замечаю я.

– Да, она очень практична. И управлять легко. Я называю ее сервировочным столиком на колесах. Звучит лучше, чем ходунки.

Я помогаю Веронике накрыть на стол. Ее движения тщательно выверены, никакой суеты. В них сквозит какая-то элегантность, несмотря на то что правая рука не всегда успевает за левой. Некоторые люди обладают способностью придавать значимость каждому своему движению. Я обычно выполняю повседневные обязанности торопливо, считая их техническим промежутком между эпизодами настоящей жизни, какой бы она ни была.

– Так на чем мы остановились? – Вероника усаживается напротив меня и проводит ладонью по волосам.

– Мы говорили о вас и Уно, – напоминаю я, открывая чистую страницу блокнота. – О длительном браке.

Сегодня мне надо вытащить из нее пару хороших цитат, чтобы закончить статью. Но подспудно у меня зреют мысли о другом – о возлюбленном, с которым она сбежала. «Лишь ту любовь считаем настоящей, что утратили». Где я это слышала? Это строчка из песни? Или цитата из книги? Не знаю. За последний год стихотворные строфы часто всплывали в моей голове таким же странным образом – словно древние пословицы.

Вероника откусывает кусочек шоколадного печенья:

– Вкусное печенье. Откуда?

– Купила в кондитерской на Чёпмансгатан, – отвечаю я.

– Сигне – повар из нашего пансионата – тоже такие пекла. Но она в свои всегда добавляла чуточку соли. Чтобы оттенить сладость. – Она облизывает крошки с уголка рта. – Я сама никогда особо не увлекалась выпечкой, слишком все это трудоемко. С тех пор, как умер Уно, я ни разу ничего не пекла.

– Вам очень не хватает его?

Вероника качает головой.

– Конечно. Но я по-прежнему беседую с ним, спрашиваю, что он думает о разных вещах. Я ведь точно знаю, как бы он ответил. Когда пустота ощущается особенно остро, я просто начинаю представлять себе, будто мой Уно отправился в кругосветное путешествие и скоро вернется. Первый год – самый тяжелый, трудно было перестроиться. Сейчас я позволяю чувству утраты появляться, когда ему вздумается, но сама его больше уже не ищу.

Я с удивлением взираю на нее.

– Сколько времени прошло, прежде чем этот метод подействовал?

– Он начал действовать постепенно. У горя свой жизненный цикл.

– И какой же? – интересуюсь я.

– Горе нам неподвластно. Оно решает свои задачи. Но со смертью мужа я заметила одну удивительную вещь.

– Какую?

Вероника наклоняется ближе к столу. Браслет, висящий на тонком запястье, позвякивает, касаясь столешницы.

– Представьте, что ваша душа – это дом с множеством комнат. При утрате близкого человека одна из комнат пустеет, становится заброшенной, но все другие помещения продолжают жить. Я это так ощущаю. В некоторые комнаты я много лет не заходила. – Она поворачивает ко мне свою птичью головку. – Вы понимаете, о чем я?

– Думаю, да, – отвечаю я.

На стене тикают часы. Во дворе застрекотал кузнечик. Звуки перетекают и сливаются со звоном у меня в ушах. Похоже, каким-то образом сегодня звон спустился на более низкие вибрирующие частоты и звучит словно жужжание насекомых. Взгляд Вероники блуждает, устремляясь за окно.

– Комната в Гётеборге была вовсе не дешевая. А обстановка простая – мы жили на чердаке. Без водопровода. И почти без отопления. В те времена в помещениях приходилось топить. К утру, когда догорал огонь в камине, мы промерзали насквозь, и, поверьте мне, приходилось спешно растапливать его заново.

– А кто жил там, на чердаке? – интересуюсь я.

– Мы с Бу, естественно. Я ведь говорила вам, что мы сбежали? Как вы все-таки забывчивы. – Вероника смотрит на меня с раздражением.

Кладу блокнот на колени.

– Вы бежали в Гётеборг?

– Да, он ведь был оттуда родом. – У Вероники начинает подергиваться веко.

– И когда это было? – Я не смею шелохнуться, боясь прервать ее рассказ. Понимаю вдруг, что действительно хочу знать продолжение.

– Мы уехали поездом в конце лета. Здание станции заброшено, но рельсы еще лежат, и можно гулять вдоль насыпи. Там, кстати, красивую велосипедную дорожку проложили.

– Это было до того, как вы встретили Уно?

– Да, естественно. Я же не сторонница полигамии.

– И сколько времени вы провели вместе – вы и Бу?

Вижу, как она тянет с ответом, проводит рукой по худой шее, поправляет прядь волос, выбившуюся из нарядного «пажа».

– Порядочно. Не могу припомнить точно. Год с небольшим, наверное. Кстати, почему мы говорим об этом? Вы записываете меня? Где у вас диктофон?

– Нет, я только слушаю, – отвечаю я. – Мне интересно.

– Не уверена.

Вероника протягивает руку за эргономическим шариком, лежащим на подоконнике, и, закрыв глаза, начинает сжимать его. По ее лицу танцуют падающие от окна солнечные лучи. Я вижу, как под тонкими, пронизанными прожилками сосудов веками двигаются ее глаза.

– Он здорово катался на велосипеде, мог ездить, не держась за руль. Это, конечно, производило впечатление. Бу был особенным, я никогда никого подобного не встречала. Когда мы отправились на прогулку, он ехал в гору на велосипеде безостановочно по длинному склону.

– И что это был за склон?

– В сторону Эстра Каруп. Я отлынивала от своих обязанностей в пансионате. Всю дорогу он упорно не хотел снимать с себя эту кожаную куртку, а запах пота все равно не чувствовался. Пахло от него приятно, как от миски, полной спелых яблок. Ты знаешь, как пахнет миска с яблоками?

Она требовательно смотрит на меня.

– Нет, но могу себе это представить.

– Когда мы добрались до места, я боялась, что он потеряет сознание, настолько он устал; морс мы допили еще на полпути, и пить было нечего.

– А куда вы направлялись?

– Я хотела показать ему наскальные рельефы недалеко от Дроттнингхаль. Они очень древние, аж из бронзового века. Там, в горах, сохранились каменные отпечатки ног, которые, как говорят, принадлежали проезжавшей через эти места старинной королеве. К сожалению, не помню, как ее звали. Отпечатки ног меня, признаться, не волновали, я просто хотела побыть с ним рядом.

Вероника делает глоток бузинного напитка:

– Встречаются иногда такие люди – ты просто хочешь быть рядом с этим человеком, не понимая почему.

– Знаю, – соглашаюсь я, нервно сглатывая.

Где-то в трубах зашумела спущенная вода.

– Стояла такая жара, что пар шел от овечьих лепешек – путь до места лежал через пастбища. Бу держал меня за руку. Это само по себе уже казалось чем-то невероятным. Хотела бы я, чтобы нынешняя молодежь испытывала нечто подобное, но, быть может, так оно и есть? – Вероника прикусывает губу.

– А что было потом? – спрашиваю я.

– В конце мы поцеловались за деревом, прямо рядом с блеющим бараном. Я думала, он нас боднет, но, похоже, это было ему не под силу. Бу даже пытался завести его своим красным платком. Иногда он мог дурачиться, как ребенок – прыгать вокруг, строить гримасы и все такое, – повернув голову в сторону, Вероника улыбается своим воспоминаниям.

– А каменные отпечатки ног вы нашли?

– Да, мы наступали на них. Ноги Бу оказались слишком большими, а мои пришлись как раз.

Вероника смотрит на меня. У нее голубые, как небо, глаза.

– К Уно я не испытывала такой безрассудной любви. С ним у нас все было по-другому. Хорошее взаимодействие. Заведенный порядок. Стабильность.

Чувствую, как что-то сжимается в животе.

– А любовь к Бу была именно безрассудной? – спрашиваю я.

– Слово, признаться, странное. Иногда мне кажется, что для описания любви нужно больше разных слов. Всего одно выражение – так скупо, ведь есть множество оттенков того, как именно человек тебе нравится.

– Вы пытались разыскать его?

Вероника вскидывает голову:

– Нет.

– А почему?

– Я даже не знаю, жив ли он. Ведь Бу был художником. Они ведь обычно рано умирают? – Вероника вопросительно смотрит на меня.

– Но, если он жив, разве вам не хотелось бы встретиться с ним? – продолжаю я настойчиво. – Вы ведь думали о нем и даже написали медиуму.

– А что в этом проку? Ну, что бы мы друг другу сказали?

– Неужели у вас не осталось к нему вопросов? Может быть, есть желание спросить о невысказанном?

Чувствую, как во мне просыпается старый советчик в вопросах любви.

Вероника кладет на стол шарик-тренажер. Внезапно уверенность в себе оставляет ее.

– Вы не видели, что там было указано в меню, в вестибюле? Его обычно вывешивают на доску объявлений. Они молодцы – вносят разнообразие, находят новые блюда. Всякие ризотто и так далее. Много вегетарианской еды. – Вероника умолкает.

– Я не видела, – отвечаю я. – А у вас не сохранились фотографии Бу? Мне бы очень хотелось посмотреть, как он выглядел.

Понимаю, что это уводит меня еще дальше от статьи, но не могу удержаться.

Вероника сжимает губы, скривив их в немного забавную гримасу.

– У меня есть одна, – говорит она в конце концов. – Фотоальбом стоит вон там, в книжном шкафу. В самом дальнем углу. У него коричневая обложка. – Вероника кивает головой в сторону полок.

Поднявшись с места, я подхожу к шкафу и достаю запылившийся альбом. На обложке выведено витиеватым почерком: «Воспоминания о лете 1955 г.». Двигаю стул так, чтобы мы оказались рядом друг с другом, и кладу альбом на стол. От Вероники исходит едва заметный аромат лаванды.

– Вы можете перелистывать, а я скажу вам, когда остановиться, – просит она. – Правая рука плохо мне подчиняется.

Раскрываю альбом. Из-за клея страницы с трудом отделяются одна от другой. Они сделаны из грубого картона и слегка разбухли. Кажется, от них пахнет гарью и чем-то терпким. Как от засушенных цветов. Я осторожно листаю шелковистую бумагу, защищающую снимки на жестких страницах. На фотографиях – компании, позирующие на террасах, взморье перед киоском с вывеской «Ангельс». Подписи лаконичны: «Закат», «Сигне на террасе», «Франси ест вафли». Большая часть снимков – черно-белые, но каким-то удивительным образом я чувствую их цвета. Теплые. Насыщенные. Словно их проявляли через патоку.

– Стояла такая жара, что даже мухи еле летали. Всем хватало сил только на самые необходимые дела. В такую погоду можно было только купаться, – Вероника указывает на страницу. – Вот это – мы.

На берегу сидят трое. Посередине, облокотившись, сидит молодой человек с длинной челкой и хмурым выражением лица. Рядом с ним выпячивает грудь улыбающаяся блондинка с короткой стрижкой в купальнике-бикини. Она напоминает Мэрилин Монро. Немного поодаль, по другую сторону от молодого человека, слегка сгорбившись, сидит высокая худенькая девушка. Челка спадает на серьезные глаза.

– Это вы? – спрашиваю я, коснувшись лица девушки на фотографии.

– Да, я. А это – моя двоюродная сестра Франси. – Вероника проводит указательным пальцем по изображению девушки в бикини.

– Она уделяла очень много внимания внешней эстетике. Своей собственной и своего окружения. Одевалась всегда в самое модное. Потом Франси стала актрисой в Копенгагене. Несколько сезонов играла даже в одной постановке Датского Королевского театра. На самом деле она работала на телефонной станции, но, оказавшись в нужном месте в нужное время, получила временную маленькую роль, когда заболела одна из актрис, да так и осталась в театре. В основном играла роли второго плана.

Убрав прядь волос с подбородка, Вероника продолжает:

– Франси вышла замуж и родила дочь, но спустя несколько лет развелась, а обратно на сцену вернуться было уже не так легко. После возвращения она играла в свободных театральных труппах и немного в опереттах.

– Ваша кузина умерла?

– Да, она умерла в одночасье от инфаркта, когда ей было всего шестьдесят три. Ее дочь живет сейчас в Австралии, но связи с ней я не поддерживаю. Здесь Бу сидит в центре. – Вероника на мгновенье умолкает. – Солнце светило постоянно, но я не припомню, чтобы мы хоть раз обгорели. А мы могли лежать и загорать все дни напролет. Бу, конечно, приходилось иногда работать в мастерской, он должен был закончить скульптуру, ради которой приехал.

– Он создавал скульптуру? – переспрашиваю я.

– Да, Бу получил стипендию от Академии художеств, потому и приехал. Предполагалось, что он вылепит уличную скульптуру для муниципалитета в Лахольме, но ее было никак не закончить из-за возникших проблем. Местный художник пустил его поработать в свою мастерскую. Конечно, на Бу лежал огромный груз ответственности.

– А что это за скульптура? – интересуюсь я.

– Вначале планы были грандиозными. Он хотел изобразить две геометрические фигуры – куб и пирамиду, символизирующие мужчину и женщину, но реализовать концепцию оказалось сложно. Поддавшись поветрию пятидесятых, Бу увлекался абстракционизмом и модернизмом. Многие тогда заигрывали с геометрией.

– А вы знаете, где она сейчас находится?

– Стоит в Лахольме.

Вероника отпивает глоток напитка.

– Однажды, много лет спустя, я совершенно случайно увидела ее, когда мы с Уно ездили на концерт. Мы сидели на скамейке, и вдруг – эта скульптура. С табличкой, все как полагается. Я остолбенела, увидев ее, – ведь я никогда не думала, что он прислушается к моим словам.

– Что вы имеете в виду? Что вы ему сказали? – Я вопросительно смотрю на нее.

Вероника проводит тыльной стороной ладони по подбородку. Пальцы немного дрожат.

– Сколько времени?

– Половина двенадцатого, – отвечаю я.

– Значит, обед принесут с минуты на минуту. Я пока достану салат, что со вчерашнего дня остался. Стараюсь в каждый прием пищи есть свежие и маринованные овощи, это полезно для желудка.

Вероника встает, опершись на стол.

– Можно я задам вам еще всего один вопрос? – прошу я. – Вы совсем не знаете, где он может сейчас находиться?

Она смотрит на меня обеспокоенно, будто внезапно испугавшись.

– Нет. Вам лучше сейчас уйти. Я предпочитаю есть в одиночестве. Можете вернуться после обеда или завтра.

– Хорошо, – нехотя поднявшись, откланиваюсь.

* * *

Я не уверена, выключила ли плиту, когда уезжала из дома. Мусор почти точно вынесла, а вот окно с южной стороны шторами не занавесила. Цветы, скорее всего, уже погибли от жары, ну и ладно. За последние девять месяцев я с трудом поддерживала в них жизнь. Поливала просто потому, что смотреть, как они погибают, а потом выбрасывать их было бы еще тяжелее. На самом деле я могла бы сесть на поезд уже сегодня после обеда и сварганить статью по пути домой. Я делала так раньше. Материал скудный, но его всегда можно дополнить потом вопросами, рамочкой со справкой по освещаемой теме и благодушными описаниями обстановки.

Но что-то меня удерживает. В четырех стенах квартиры Вероники, оклеенных старомодными обоями, на третьем этаже дома престарелых я впервые за долгие месяцы ощутила некое подобие покоя. Черт его знает почему. Здесь в коридорах пахнет едой, и много другого удручающего. Или такого, что должно бы удручать.

Открываю прейскурант, лежащий на сундуке в ногах кровати в моем номере. Проживание с полупансионом стоит одну тысячу двести крон в сутки[11]. Немалая сумма. Через мобильный проверяю остаток на банковском счете. Семь тысяч триста крон[12]. Надо бы оставить их на непредвиденные расходы, не говоря уже о будущем. С другой стороны, несколько суток в пансионате дадут мне такую нужную отсрочку. От чего? От ждущей дома пустоты, необходимости приходить в себя и искать новый жизненный путь? Ведь есть же у человека право на отпуск, даже если он почти не работает?

Но есть и другая, более важная причина: во мне проснулось любопытство. Здесь, совершенно очевидно, скрыта история, но, похоже, не та, ради которой я сюда приехала. Нет, за всем этим кроется старинная история любви, разыгравшаяся в пятидесятые. История, о которой Вероника все еще говорит или только начала вспоминать? Иногда трудно понять, что из этого верно. Кажется, дама немного не в себе. Но одно имя она помнит точно. Его имя.

Бу Бикс.

Открыв дверь в коридор, украдкой спускаюсь вниз по лестнице. В баре никого нет. В стене, покрытой обоями с крупным узором, оборудована небольшая полукруглая ниша в старинном стиле, в которой выставлены бутылки. Стойка тикового дерева протерта добела. На стеклянной полке стоят разрозненные бутылки с крепкими алкогольными напитками. Интересно, кто и зачем пьет вермут? Оглядываюсь вокруг и на всякий случай кричу:

– Есть кто-нибудь? – Не услышав ответа, захожу за прилавок и наливаю стаканчик на пробу. На холодильнике стоит пустая банка из-под чая; немного подумав, засовываю в нее купюру в сто крон и ставлю на прилавок. Самообслуживание и касса совести. Потом начинаю бродить босиком по коридорам, разглядывая развешанные на стенах картины. В основном на них изображены море и побережье. Под оргстеклом висит карта Лахольмской бухты. Литография с играющими детьми. Скромно, за гардеробом, размещен диплом «Лучший предприниматель 1989 года». Босые ноги щекочет устилающий пол ковер. Кругом ни души, как будто все покинули пансионат.

После скандального обсуждения в прессе моего развода мне тяжело общаться с людьми, особенно незнакомыми. Приходится отвечать на стандартные вопросы о работе, семье и развлечениях, и это я воспринимаю как испытание. А если собеседники знают обо мне из прессы, становится хуже вдвойне. У некоторых на лице заметно сострадание, другие смотрят свысока. Моим старым друзьям хватает терпения, хотя я общаюсь с ними нечасто. С нашими общими с Эриком знакомыми я прервала связь с тех пор, как девять месяцев назад случилось Несчастье, или как его еще назвать? Беда, катастрофа, взрыв?

Но это неважно, я начала лелеять свою изоляцию. Йуар говорит, это дурной знак.

Вермут совсем неплох. Он более сухой по вкусу, чем я себе представляла. Высокое содержание алкоголя. Быстрый эффект.

Захожу в гостиную, открываю крышку фортепиано и осторожно беру несколько аккордов. Отдельные клавиши западают, инструмент расстроен. В книжном шкафу стоят книги, которые, похоже, давно уже никто не листал – на них лежит толстый слой пыли. Некоторые из книг рассказывают о том, как жили раньше на полуострове Кюлла. «Чем занимался прадедушка в Мёлле?», «Здесь наслаждаются жизнью!», «Атлас провинции Сконе».

В подшивке собрана старая переписка с постояльцами. Кто-то жалуется на велосипедное движение: «Оздоровительная польза велосипедных тренировок вовсе не так велика, как утверждается. Мышцы ног можно перенапрячь, а верхняя часть тела остается неподвижной. Фанатское движение и различные гонки следует полностью запретить».

На всем лежит печать старости и запустения. Прихватив с полки колоду карт, беру ее с собой. Может быть, вспомню, как раскладывать пасьянс. Вновь наполняю стакан и, крадучись, покидаю бар, чтобы вернуться наверх в свой номер. Я скоротаю этот вечер наедине с пасьянсом в застеленной свежим бельем кровати. Правда, едва успев открыть дверь, замечаю, как на мобильном злобно мигает значок полученного сообщения. Несколько эсэмэсок от разных отправителей и два пропущенных звонка от Анны из редакции журнала. Нехотя прослушиваю голосовой почтовый ящик. Голос Анны звучит резко:

Как дела со статьей? Пришли, пожалуйста, поскорее черновик! Я бы хотела посмотреть, что ты планируешь написать.

Пауза. Звуковой сигнал.

Привет, это опять Анна. Мне только что позвонила фотограф. Ты ведь должна была договориться и работать с ней вместе, чтобы она подготовила снимки, но она говорит, что ты с ней так и не связалась. Срочно позвони ей! Я отправила тебе ее контакты. Пауза. Это опять я. Я тебе раньше их уже присылала. Звони немедленно.

Вот проклятье! Как я могла забыть о фотографе? У меня есть какое-то смутное воспоминание о письме из редакции, где говорилось, что я должна кому-то позвонить. В Мальмё? Или в Копенгаген? В затылке тревожно покалывает. Иногда я могу по нескольку дней ходить с неприятным чувством, что забыла нечто важное. Раньше я всегда могла представить результаты свой работы вовремя, чаще всего – с опережением срока. А сейчас даже не уверена, хочу ли писать статью о длительном браке Вероники. Ей и самой, похоже, нечего особо рассказать на эту тему. Кроме того, за свою жизнь я написала столько историй с приукрашенным концом. Во всех моих программах и статьях я делала вид, будто жизнь обозрима, понятна и развивается по законам логики. Но на самом деле это не так. Жизнь – дикарка. Дашь ей мизинец – откусит всю руку. Все может провалиться в тартарары. Все может случиться. Разбиться от внутреннего напряжения, как стакан.

В ушах свистит. В трубах шумит вода. Я даже не в состоянии отпить из стакана. Внезапно пассивность представляется единственным, что имеет смысл. Забираюсь в постель, накрываюсь одеялом и смотрю в потолок. Хрустальная люстра отбрасывает по всей комнате разноцветные блики.

Между нашими с Вероникой историями можно провести параллель. Она бежала со своим возлюбленным. Я – со своим. Она потом вышла замуж за другого. Я была замужем до того, как встретила свою любовь. В моем случае от момента утраты не прошло еще и года. В случае с Вероникой – больше шестидесяти лет. Что именно пошло не так между мной и Эриком, мне до конца не понятно. Не говоря уже о наших отношениях с Томом. Как только я начинаю приближаться к сути и причинам произошедшего, мозг словно выключается. Либо я не в состоянии понять, либо подспудно не хочу. Получается то же, что с работой: стоит мне начать работать, как у меня тут же находится масса бессмысленных хозяйственных дел, которыми необходимо заняться. Что произошло с Вероникой и ее возлюбленным? Почему они расстались?

Лежа в постели, понимаю, что именно об этой истории я хочу узнать больше.

Из-за нее я могу остаться здесь подольше.

Из-за нее или по любой другой причине.

* * *

Все, чем владеешь, должно помещаться в багажник небольшого автомобиля – больше не нужно.

Это один из девизов Эрика. Такой подход казался мне непритязательным и ужасно романтичным. Сама я привыкла воспринимать имущество как буфер, защиту от капризов жизни.

Имущество связывает быт, как сосны – зыбучие пески. В окружении дорогих вещей можно не задумываться о других, скрытых за внешним благополучием, проблемах. Здесь у имущества есть свои плюсы. А может быть, именно в этом его смысл. Всегда есть что привести в порядок и починить, есть о чем пожаловаться. Надо косить траву. Натирать маслом дубовые столешницы. Закупить и перемолоть кофе в зернах. Перегладить и разложить одежду. Покрасить забор.

Конечно, всегда можно рассматривать эти обязанности как освобождение от тирании самореализации. Они позволяют избежать вопросов: в чем смысл моих занятий? Проживаю ли я свою жизнь так, как хочу? К чему стремлюсь? В чем моя миссия в этом мире? Кто в состоянии выдержать такие вопросы в долгосрочной перспективе? Нет ничего удивительного, что вместо этого мы предпочитаем потреблять. Но в последние годы я стала все чаще беспокоиться, не упустила ли что-нибудь важное?

В принципе, я приостановила свою молодость приблизительно так же, как приостанавливают подписку. В двадцать лет по какой-то причине решила, что пора «стать взрослой». Это, в частности, означало: продать гитару, сменить гардероб, в одночасье принять решение больше не сгорать от любви и купить тканевые салфетки для обеденного стола. Я стала умной, вытеснив все глупости на периферию.

А Эрик, напротив, выбрал другой путь. У него было две фирменных сумки ИКЕА с одеждой, в которые он наобум запускал руку, чтобы выбрать, что надеть. Вещь, которую Эрик доставал на белый свет, всегда была сюрпризом. Уловом дня. Вдобавок такой метод позволял ему избежать мучительного выбора. Эрик пользовался только разрозненной посудой, носил непарные носки, не имел четких взглядов. В целом слыл чудаком. Отсутствие порядка он компенсировал резинками, которые нацеплял везде: вокруг запястья и портмоне, на волосы и ключи. Ему надо было выбить на плече татуировку резинки вместо красовавшегося там ножа.

– Ты никогда не пожалеешь, что выбрал нож. Это же классика, – спокойно объяснял он, сидя в кафетерии.

– А разве татуировка с оружием не говорит об агрессивности?

– В буддизме изображение ножа символизирует освобождение от власти материального.

– И это правда?

– Понятия не имею. Я просто выбрал для фарта то, что показалось глубокомысленным.

Рассмеявшись, он убрал волосы за уши. Я не могла оторвать взгляда от этого уха и пушка на шее. Иногда, когда я наблюдала за ним издалека, например, как он наливает кофе из кофемашины, у меня могла возникнуть режущая боль в желудке.

До тех пор я воспринимала любовь как нечто умиротворяющее и спокойное. А новое чувство, скорее, напоминало страх и головокружение. В выходные, проводя время дома с Оскаром и Томом, я мечтала вернуться в понедельник на работу. Мечтала не о поцелуях и объятиях, а просто о том, чтобы быть рядом. Слышать его смех. Видеть эту искорку в глазах – будто от давно горящего карманного фонарика. Откуда этот свет? Я была убеждена, что из другого мира, где не боготворят материальное. На что западаешь, когда влюбляешься? На отношение к жизни, на смех и серьезность? Влюбляешься, когда испытываешь радость узнавания, возвращаешься к истокам, видишь родственную душу.

У меня не получилось точно определить, что именно меня зацепило, но удалось прочувствовать. А тот, кто почти всю свою жизнь подчинил рациональным решениям, не мог от такого не опьянеть.

С работы до метро мы обычно шли вместе. Иногда заглядывали в кофейню на углу и выпивали по чашке чая. Эрик умел проявлять заботу в мелочах: наполнить чашку, принести еще одну салфетку, пропустить меня вперед. Однажды он рассказал, что в Норрланде у него осталась девушка – сорокалетняя гимнастка по имени Фрея. Они расстались, потому что Фрея очень хотела иметь детей. У Эрика не было планов дарить ребенку жизнь на Земле в таких враждебных климатических условиях, поэтому спустя три года их отношения зашли в тупик.

– Я ничего не имею против детей, – уверял он. – И люблю своих племянников больше всего на свете, но я настолько стар, что склонен рассматривать этот вопрос как сугубо политический. Нам пора поступиться удобством и начать проявлять заботу о тех, кто уже живет на этой Земле. А то, что мне нравятся младенцы, – еще не причина заводить своих.

Я кивнула, широко раскрыв глаза. Всякие идеалисты попадались на моем пути, но это был новый уровень. Мы разговаривали часами, обо всем. Эрик рассказал, что все еще пишет песни и тайно пытается записать сольный альбом – правда, идет так себе. С финансами у него ни шатко ни валко: любимый синтезатор заложен в ломбард. Периодически он ездил по концертам с друзьями-музыкантами, настраивал технику. Платили скромно, часто с ним рассчитывались ящиками пива.

В течение нескольких лет после завершения карьеры поп-звезды Эрик испытывал проблемы с алкоголем, но свою зависимость ему удалось обуздать, проработав четыре месяца в убежище для слонов в Индии. Похоже, у него было много друзей. Эрик любил природу и горные походы. Однажды он жил в лесу в палатке до тех пор, пока не отрастил полноценную бороду и не почувствовал себя Нэком[13].

– Вот бы в детстве иметь такого учителя в музыкальной школе, хотя ты ведь знаешь, что случается с теми, кто учится играть на скрипке у Нэка? – Эрик провел рукой по волосам.

Я отрицательно покачала головой – сказок я не знала.

– Ну как же? Завороженные сверхъестественной силой, ученики Нэка не могут остановиться и играют на скрипке до потери рассудка. Если исполнитель осваивает скрипку слишком быстро, скорее всего, он учится у Нэка. Это как Роберт Джонсон[14], про которого говорили, будто сам дьявол научил его играть на гитаре. А тот, кого угораздит влюбиться в Нэка, утонет.

Эрик улыбнулся так, что его щеки сверху вниз прорезали две морщины.

Мы вышли на улицу, я остановилась у банкомата и сняла пять тысяч крон, которые требовались, чтобы выкупить его синтезатор из ломбарда.

– Я не могу принять их, – глаза Эрика наполнились слезами, когда я всучила ему купюры.

– Считай, будто я тебе их одолжила. Сыграешь мне потом что-нибудь – это единственное, что я прошу взамен. Так, чтобы меня заворожило.

– Ты просишь не так уж и мало.

– Я понимаю.

Эрик рассмеялся и погладил меня по щеке.

– У тебя там взбитые сливки остались. От пирожного. На самом деле они были тебе к лицу.

Сунув палец в рот, он облизал его и задумчиво посмотрел на меня.

Раньше я всегда легко расслаблялась, приходя вечерами домой, а теперь стала взвинченной и неприкаянной. Я пыталась справиться с беспокойством, научившись складывать оригами.

– Оригами требует так много внимания, что вы просто не сможете думать ни о чем другом, – обещала девушка из книжного магазина, продавшая мне книгу. Чтобы найти оправдание просмотру сложных инструкций в Ютубе, я взяла себе в компанию Оскара, и мы вместе пытались сложить журавлей из квадратов цветной бумаги.

– Чем вы занимаетесь? – с интересом спросил Том.

– Да так, пробуем сложить зверюшек, – ответила я.

– А можно сложить корову?

– Посмотрим, – отозвалась я.

Но корову я Тому так и не сложила. Зато сложила Эрику прыгающую лягушку, сделав пятнадцать сгибов, и поставила ее на стол с микшером в аппаратной. Сердце билось так часто, что я подозревала у себя мерцательную аритмию. Я не знала, что творю, мною определенно руководила неизвестная часть моей души, о существовании которой я раньше даже не догадывалась. Я столкнулась с чем-то беспощадным, и шансов устоять никаких.

Влюблена на химическом уровне.

Эти слова постоянно всплывали в моей голове. Никогда их раньше не слышала, но ощущала себя именно так. Влюбленной на химическом уровне.

Я могла повлиять на свое состояние не больше, чем решивший выздороветь больной.

1955

– Скорее! Заходи и закрой за собой дверь!

Франси схватила ее за руку и втащила в свою комнату. Кузину можно было узнать с трудом. Половина лица вспухла, увеличившись вдвое. Глаз напоминает щель для монет на пылающей красной плоти. Вздувшаяся губа оттопыривается вниз.

– Господи, что случилось? – Вероника в ужасе глядела на Франси.

– Меня ужалила пчела. Несколько раз. Чертовка кусала меня, пока я спала. Похоже, она каким-то образом заползла в подушку. Я могу умереть!

Франси подбежала к зеркалу у туалетного столика.

– Как я людям на глаза покажусь? Я ужасно выгляжу! Что мне делать?

– Я могу принести дезинфектор. Врачу позвонить?

– Нет, не нужно врача, – громко простонала Франси. – А ведь меня сегодня Бу должен был рисовать. Ну, как всегда. Почему мне так не везет? – Она театрально опустилась на небольшую табуретку с торчащими в стороны воланами из ткани. В ночной рубашке кукольного фасона Франси выглядела на табуретке украшением интерьера.

На туалетном столике рядами были выставлены бутылочки с маникюрным лаком, помада и коробочки с тенями и тушью. Там же стояла склянка с перекисью водорода, которую она периодически использовала, чтобы освежить свой цвет волос, и банка крема «Нивея». Еще Франси срезала розу с пышного куста во дворе и поставила ее в вазу. Похоже, она выбрала самый красивый и крупный цветок.

– Ну, елки-палки, когда чего-нибудь очень хочешь, обязательно ничего не выйдет. Вот поэтому никогда нельзя ничего хотеть. Я же выгляжу, как поросенок!

Франси попыталась выдавить несколько слезинок из здорового глаза.

– А ведь Бу отменил из-за меня сегодня свою работу. Теперь он, конечно, расстроится. Совершенно точно. Передай ему, что я паршиво себя чувствую и должна побыть в одиночестве до тех пор, пока не спадет отек. Ничего не поделаешь. – Она взглянула на свое отражение в зеркале и скривилась. – Кстати, ты не могла бы принести мне завтрак? Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел меня в таком состоянии. Захвати еще немного сырных шариков, оставшихся с вечера. И еще одну подушку, будь другом. Только мармелад не забудь – тот вкусный, с клубникой. – Франси умоляюще склонила голову набок.

– Я спрошу у Сигне.

Закрыв за собой дверь немного сильнее, чем было необходимо, Вероника споткнулась по пути об одну из веревок, которыми Сэльве пытался подвязать кусты жасмина. Проклятые кусты. В этом году жасмин заполонил весь сад. Он цвел совершенно беззастенчиво: его ветки, разрастаясь, лезли в окна и на стены построек, не думая о других цветах на клумбах – скромных анютиных глазках или капризных розах. Жасмин чем-то напоминал Франси. Он считал себя вправе занять все пространство своими жирными гроздьями абсолютно одинаковых цветков, распространяющих один и тот же аромат. Жасмин не тратил много времени на выращивание одного уникального цветка, как мак или долго зреющий подсолнух. Нет, он просто обнажался в новых позах, расточительно выставляя напоказ все те же цветки. Среди ветвей отовсюду торчали их кричащие, пламенно-желтые тычинки. Если бы цветы могли говорить, жасмин болтал бы обо всем подряд в пустоту, нимало не беспокоясь, слушают его или нет.

По пути на кухню Вероника столкнулась с Малюткой Мэртой – худой малокровной блондинкой, переболевшей испанкой и приходившей иногда в пансионат, чтобы помочь по хозяйству. Мама говорила, что на самом деле Малютке Мэрте больше всего нравилось участвовать в процессиях святой Люсии[15], но поскольку до Рождества еще далеко, все, что ей оставалось, – это вносить посильный вклад в ведение хозяйства, выполняя разные мелкие поручения. Например, носить белье в стирку к фрёкен Бьёрк. У той была прачечная с огромным котлом, под которым она разводила огонь. Стиральные доски, щетки из жесткого волоса, ведра, деревянные лопатки и черпаки, чтобы наливать воду, – все это висело в строго определенных местах. Фрёкен Бьёрк очень неохотно пускала в прачечную посторонних. Стирку здесь проводили с армейским рвением. От водяного пара у фрёкен Бьёрк всегда было красное, как у вареного рака, лицо. На натянутых вдоль и поперек сада веревках сохло постельное белье. Высохшее возвращалось обратно в прачечную, прокатывалось и складывалось в плетеные люльки, которые Малютка Мэрта увозила на велосипеде. Убежденная в том, что девушка обязательно опрокинет люльку и вывалит накрахмаленное белье на землю, фрёкен Бьёрк обычно не сводила с нее глаз, пока та не исчезнет за углом.

– Не могла бы Малютка Мэрта отнести Франси завтрак? – попросила Вероника. – Ее укусила пчела, и сейчас ей нужно немного отдохнуть. А у меня много других дел.

– Конечно, – сказала девушка и сделала книксен. Она приседала в книксене по поводу и без – даже в тот раз, когда ее ругала Сигне за выпавшую из рук и вдребезги разбившуюся бутылку сливок.

У стойки администрации переминался с ноги на ногу Бу в рубашке с короткими рукавами и шортах. Его руки и шея успели покрыться веснушками.

– Вы готовы? – спросил он, бросив быстрый взгляд через плечо Вероники.

– Нет, к сожалению. Франси ужалила пчела. Она не хочет ни с кем сейчас видеться, потому что у нее распух глаз.

– Ой, похоже, плохо дело.

– Да, выглядит она ни к черту, – подтвердила Вероника, сразу застыдившись своих слов. – Даже завтракает в своей комнате, – добавила она.

– Понимаю, – отозвался Бу.

На стойке администрации никого не было, лежали только книга учета и колокольчик, в который гости могли позвонить, если им что-нибудь нужно. В таком небольшом заведении не имело смысла постоянно держать дежурного, да и обстановка без него больше напоминала семейную. Если кому-нибудь понадобятся ножницы или иголка с ниткой, постояльцы всегда могли взять все, что им необходимо, из стоявшей на полке корзинки. Госпожа Сёдергрен, как многолетний постоянный клиент, взяла на себя ответственность за починку отдельных предметов пансионатского инвентаря, причем действовала весьма своевольно. Подсвечник, например, она просто склеила скотчем, так же как и бубнового туза в карточной колоде – его теперь всегда можно было узнать. Маленькие дырки в уличных глиняных горшках с цветами дама залепила пластырем.

– Может, мы с тобой все равно что-нибудь придумаем? – спросил Бу, покосившись на нее.

– Почему нет? У меня нет других планов, – ответила Вероника, слегка пожав плечами.

– Может быть, прогуляемся до киоска с мороженым, о котором вы с Франси говорили? Я угощаю.

– Хорошо, – она быстро взглянула на него и улыбнулась.

Узкая тропинка петляла вниз, устремляясь к берегу. По обе стороны росли редкие узловатые сосны, распространявшие дурманящий запах смолы и хвои. На полянках в глубине леса купальщики развесили гамаки и лежали, читая газеты. Чуть поодаль располагался старый киоск с вывеской «Воды». Сейчас он был заколочен, но, когда Ма́лен превратили в курорт, здесь продавали и воду из местных источников, и «Виши» нескольких сортов в бутылках. В киоске еще оставалось пара полок с пустыми стаканами; это место было любимым пристанищем отдыхающих. Вероника шла по тропинке рядом с Бу почти вплотную, и не касаться друг друга было непросто. Каждый раз, когда это случалось, она чувствовала, как по телу растекается тепло. Сандалии несла в руке. Иголки кололись только в июне, потом ступни грубели и не чувствовали их. А Бу, наоборот, вскрикивал всякий раз, как наступит на острую хвоинку. В этой роще было на удивление тихо, несмотря на близость моря. Зеленый заслон из деревьев скрадывал звуки. Вероника не знала, где заканчивается лес, и полагала, что он просто рос, устремляясь в бесконечность, как и многое другое.

Когда тропинка стала совсем узкой, Вероника пропустила Бу вперед. Она заметила, что ей нравится идти за ним следом. Это давало возможность спокойно изучить его фигуру: мышцы спины под рубашкой напряжены; худощавый, но не тощий; плечи достаточно широкие и выдаются вперед. Вены, просвечивающие на тыльной стороне предплечья, напоминают корни сосен, которые выползают из земли, судорожно цепляясь за тощий песок. На шее выделялся темный участок кожи, по форме напоминающий очертания Италии – с каблуком и так далее. Внезапно Бу опять вскрикнул и остановился так, что Вероника уткнулась прямо ему в спину, ударившись носом.

– Ой, извини, как ты? – Обернувшись, он положил руку ей на плечо.

– Все нормально.

– Уверена? Дай посмотрю. Кровь из носа не течет? – Осторожно повернув ее подбородок к свету, Бу внимательно рассматривает нос.

– У меня не бывает носового кровотечения.

– От него никто не застрахован.

Он не сразу убирает руку с ее плеча. Вероника смотрит ему в глаза достаточно долго и успевает заметить длинные, почти как у девушки, ресницы. Глаза Бу – словно два темных колодца – слишком глубокие, чтобы долго в них всматриваться. А то может возникнуть желание прыгнуть вниз. Иногда люди не заботятся об измерении глубины. Это касается воды, чувств и, пожалуй, глаз. Некоторых глубина притягивает, но ничем хорошим это обычно не заканчивается. Глубине присуще подчинять своей силе тех, кто засмотрится по не осторожности. Она питается взглядами любопытных, засасывая без остатка.

Поэтому Вероника отвела взгляд и молча пошла вперед по тропинке.

Кто-то шевелился за деревьями – наверное, кролик. Они обычно рыли норки, о которые можно было легко споткнуться. Иногда из норок высовывали головы крошечные крольчата, принюхиваясь к воздуху, насторожив свои нежные уши. Когда Вероника была маленькой, она пыталась приручить такого крольчонка, но у нее не получилось. Диких животных приручить трудно.

Наконец они вышли к взморью, пройдя мимо расположенных на самом побережье помпезных вилл. Раньше в Ма́лене была всего одна бальнеологическая лечебница, укомплектованная по всем правилам врачом, священником и известными своим суровым нравом банщицами. Теперь на ее месте открыли дюжину пансионатов с романтичными названиями – «Идун[16]», «Эми», «Солнечная бухта», «Бредаблик[17]», «Урания» и «Розовый холм». Больше всего Веронике нравилась «Идла» – обитый черной вагонкой маленький домик с красной крышей, напоминавший ей сказку про Гензеля и Гретель. Помимо пансионатов почти в каждой вилле сдавались в аренду комнаты. В отличие от соседнего Бостада, имевшего репутацию элитарного курорта, Ма́лен был попроще и больше подходил для отдыха с детьми. По белому песку будто кто-то рассыпал деревянные бусины – яркие крошечные домики для переодевания и отдыха купальщиков. Но несмотря на то что цены сейчас, в конце сезона, снижались, многие постояльцы, приезжавшие из-за пляжного отдыха, начинали разъезжаться по домам.

– И где же киоск?

– Вон там, – Вероника показывает на киоск, не глядя на Бу.

Очереди за мороженым не было. Стоявший за прилавком Эрнст с любопытством поглядывал на них, пока они подходили поближе. У него был колючий взгляд и короткие руки, с трудом достававшие до дна холодильника, в котором хранилось мороженое. В небольшом сарае сразу за киоском он варил собственную карамель. При сильном ветре аромат долетал даже до другой стороны бухты. Эрнст славился тем, что знает все и обо всех и вдобавок охотно делится своими знаниями с другими. Как только ему доверяли тайну, о ней сразу становилось всем известно.

– Я нем как могила, – клялся он, а спустя мгновение уже, запыхавшись, разбалтывал услышанные секреты. Вероника заметила, как он хитро прищурился, взглянув сначала на Бу, потом на нее, и начал облизывать свои тонкие губы.

– Так-так, фрёкен сегодня с гостем? И кто это? Ваш молодой человек?

Вероника торопливо замотала головой.

– Разве нет? А мне кажется, в вас есть некое сходство – вы бы друг другу подошли. – Эрнст подмигнул и уверенно кивнул.

Как ужасно, что юность иногда мешает достойно ответить, даже если считаешь, что люди переходят границы. Всегда приходится отвечать молчанием, иначе сама прослывешь нахалкой.

– Здесь сейчас не так много молодежи, – нисколько не смущаясь, продолжал Эрнст. – В основном золотая молодежь и великовозрастные детки с родителями. Так что это удачно, что вы друг друга встретили. И по возрасту близки.

Мороженщик медленно подмигнул Веронике.

– Он – постоялец пансионата?

Эрнст высунулся из окошка киоска, чтобы лучше рассмотреть незнакомца.

– Да, можно и так сказать. Меня направили сюда по стипендии.

– Вот как? Значит, студент? А где учитесь?

С этими словами Эрнст еще раз подмигнул.

– Будьте добры, одно мягкое мороженое, пожалуйста, – оборвала его Вероника.

– Бери два, я плачу. – Сделав шаг вперед, Бу положил монету в пять крон.

– Значит, два мягких мороженых. – Эрнст нехотя взял вафельный рожок и потянул за рычаг фризера. Аппарат для изготовления мороженого был новинкой сезона, и Эрнст не упускал возможности рассказать, что его привезли из самой Америки. Эта техническая новинка замораживала сливки в мгновение ока. Если бы проклятое мороженое не было таким вкусным, Вероника, вероятно, старалась бы не ходить сюда. Ей не нравились ни навязчивые вопросы Эрнста, ни его вожделенные взгляды.

Эрнст протянул вафельные рожки, не спуская глаз с Бу.

– И сколько он здесь пробудет?

– До конца месяца.

– Так долго? – Эрнст взял пять крон, но тянул со сдачей, зажав ее в пухлой руке. – А можно ли поинтересоваться, что он изучает?

– Искусство.

– Искусство? – Казалось, Эрнст пришел в ужас от услышанного. – Какой от него прок? На него ведь не проживешь? Нет, неподходящая партия.

Кивнув в сторону Бу, он многозначительно посмотрел на Веронику и глупо ухмыльнулся.

– Мечтать, конечно, не вредно, а как на жизнь зарабатывать? Вот только гляньте! – Мороженщик немного отошел в сторону, чтобы фризер предстал во всей своей красе. – Он стоил целое состояние, но я очень быстро отбил половину стоимости. И к тому моменту даже еще как следует освоиться в профессии не успел. По моим подсчетам, следующим летом он уже полностью себя окупит. Если только погода не подведет, но совершенно безотносительно.

– Нам пора идти, а то мороженое растает, – резко оборвала его Вероника. – У вас сдача будет?

Эрнст с неохотой отдал мелочь.

– Красивая девушка. Поаккуратнее с ней! – прокричал он вдогонку парочке, спускавшейся вниз по узкому деревянному настилу. – Ее мать – очень предприимчивая особа. Привела пансионатец в порядок. Кстати, передавай ей большой привет от меня. Если придет, угощу ее рожком.

Прохладно помахав на прощание, Вероника поспешила вперед.

– Прошу прощения за Эрнста. Он во все сует свой нос. – Она сердито покачала головой, присаживаясь на скамейку под единственным росшим на берегу деревом – старым дубом, пустившим по ошибке корни совсем не там, где надо, и теперь покореженного и растопырившего ветки, словно утопленник пальцы.

– В этом нет твоей вины. Мороженое в любом случае вкусное.

– В Штатах еще делают клубничное. Они мгновенно замораживают сливки, это особая технология.

Заметив, что говорит совсем как Эрнст, Вероника умолкла. Она попыталась придумать, что еще сказать, но это оказалось непросто. Бу тоже, похоже, не мог определиться с темой, поэтому они молча ели мороженое.

Море под ними было подернуто легкой рябью. Ветер, к счастью, дул слабый. Пусть у Вероники и отнялся язык, но по крайней мере прическа не растрепалась.

– Ты с кем-нибудь встречаешься? – Бу смотрел на нее, прищурившись.

– Нет, – Вероника пожалела, что ответ вылетел так быстро.

– Я тоже нет, но у меня была девушка прошлой весной. Мы расстались по взаимному согласию. Она страдала тяжелыми осенними депрессиями.

Бу кивнул в подтверждение своих слов.

– Наверное, с такой трудно ужиться.

– Не то слово. А у тебя осенью не портится настроение?

– Да не особо.

Вероника опустила взгляд, надеясь, что он не уличит ее во лжи. Она чувствительно относилась к любой смене времен года, напоминавшей ей о зыбкости всего вокруг, иллюзорности покоя и отсутствии уверенности в чем-либо, даже в погоде.

– Кстати, ты окончила реальное училище? – Он зажмурил один глаз, глядя на солнце.

– Да, прошлой весной.

– Бьюсь об заклад, что с высоким средним баллом.

– Почему ты так считаешь?

– Ты производишь впечатление умной девушки. Такое всегда заметно.

– Не уверена.

– Да точно тебе говорю. Я к учебе был совершенно неспособен: один предмет с трудом на тройку натянул, остальные – неуды. Поэтому папаша и разрешил мне поступать в художественную школу. Любую другую учебу я все равно бы не потянул.

– А как ты понял, что хочешь этого?

– Пожалуй, благодаря Лассе – парню, с которым познакомился во время службы в армии. Нас с ним посадили в военно-морской архив рисовать карты. Ну знаешь, они чертят специальные карты, чтобы ввести в заблуждение русских на случай войны. Хотя это гостайна, так что не распространяйся никому.

Быстрым движением он доверительно накрыл ее руку своей и сразу убрал.

– Мы наносили разные мели, которых на самом деле не существует, чтобы не позволить им просто так пересекать проливы на своих подводных лодках. Это достаточно увлекательно. Так вот, этот паренек подрабатывал декоратором в универмаге. Именно он рассказал мне о том, что есть школы, где только рисуют. Вначале я думал, что он шутит. Раньше я никогда не слыхал о таком. Но я подал документы и поступил. Они смотрели на вступительные работы и, к счастью, не обратили внимания на оценки. – Бу слизал верхушку мороженого. Кончик его языка был ярко-розовым. – Папаша считает, что ничего путного из этого не выйдет, понятное дело.

– А на что ты живешь?

– Мать скопила небольшие деньги. Не очень много, но достаточно, чтобы продержаться на плаву еще год, покрывая расходы на питание и прочее. И потом, иногда я помогаю отцу на всяких стройках – он работает плотником. Папаша у меня тоже добродушный, просто ему пришлось многое пережить. Во время Зимней войны он доставлял товары первой необходимости попавшим в окружение частям в районе Финского залива. Когда он крутил баранку своего грузовика, под ветчиной у него всегда был спрятан пистолет, и он мог отстреливаться, если кто-нибудь попытается обокрасть его в пути. Но отец никогда ни в кого не стрелял. Если его останавливали, он отдавал все, что просили, не радея за нанявшую его транспортную компанию. Такой вот у него характер.

Бу взглянул Веронике в глаза.

– А твой отец чем занимается?

– Он умер.

– Ой, мои соболезнования. От рака?

– Нет.

– Я знал одного человека, умершего от рака. Это ужасно.

Бу участливо помотал головой.

Опять воцарилась тишина. Вероника сглотнула и отвела взгляд. Темный расплывчатый образ ее отца лучше всего уживался на краешке сознания. О нем не стоило упоминать.

– И что ты собираешься делать этой осенью? – спросил Бу, легонько толкнув ее в бок.

– Пойду учиться в Школу домоводства в Мальмё.

– А чему там учат?

– Вести домашнее хозяйство. Печь, крахмалить белье и тому подобное. Там еще немного обучают экономике. Мать и Сигне говорят, что люди, способные вести бухгалтерию, нужны везде.

– И ты действительно этого хочешь? Учиться в Школе домоводства?

– Точно не знаю. Чем-то ведь нужно заниматься.

– Да, полагаю, что так, – кивнул Бу в ответ. – Не хочешь как-нибудь прогуляться? Я могу везти тебя на багажнике.

– Да я сама умею кататься.

– Точно?

Он улыбнулся ей.

– Да.

– Неплохо для начала.

Он кивнул так усердно, что прядь волос соскользнула на лоб. Ей захотелось прикоснуться к ней. Провести пальцем до самых корней волос.

2019

Когда я звоню в колокольчик на стойке администрации, блондинка с кичкой появляется как по мановению волшебной палочки. Черт ее знает, где она скрывается. Может быть, за драпировкой, маскирующей вход в небольшое подсобное помещение с картонными коробками, который угадывается сразу за стойкой.

– Чем могу быть вам полезной? – требовательно спрашивает она.

– Я бы хотела забронировать еще несколько дней, – отвечаю я.

– На сколько вы хотите продлить ваше пребывание?

– Дня на три-четыре.

Девушка начинает перелистывать лежащий на стойке календарь и водить указательным пальцем по пустым страницам с бронированиями.

– У нас достаточно высокая наполняемость, но, думаю, я смогу выделить для вас несколько суток. С полупансионом?

– Да, благодарю вас.

Щелкнув ручкой, она что-то записывает.

– Значит, вы освоились? – девушка вопросительно смотрит на меня, оторвавшись от записей.

– Да, полностью.

– Нам очень приятно это слышать.

Успеваю подумать: «Кому это – нам?» За два прошедших дня, кроме нее, я больше никого из персонала не встретила. Даже горничная нигде не промелькнула, хотя, вернувшись домой от Вероники, я заметила, что комната убрана. «Значит, я уже начала называть пансионат домом», – иронически заметила я про себя. На стене за спиной девушки расположена полка темного цвета, где на кусочках мореной древесины красиво развешаны ключи. Украдкой смотрю на них.

– Я, наверное, не говорила, что к услугам наших постояльцев есть велосипеды?

– Нет, – отвечаю я.

– Они стоят на улице, со стороны двора. Есть дамские и мужские модели. Не хотите покататься?

– С удовольствием, – соглашаюсь я.

На секунду отвернувшись, девушка берет с полки ключ и протягивает его мне вместе с картой.

– Можете взять третий номер. Шины накачаны. Велодорожки на карте отмечены голубым цветом. При желании можно также прокатиться по дороге вдоль пролива Каттегат, этот отрезок обозначен красным.

Девушка показывает его пальцем с аккуратным маникюром.

– Среди наших постояльцев много гостей, приезжающих с собственными велосипедами, а те, которые в нашем распоряжении, – прогулочные, поэтому я не знаю, насколько комфортно на них ездить на дальние расстояния. Но все оборудованы корзинками, – с серьезным видом просвещает меня девушка. – Если сиденье слишком высокое, можете сами опустить его.

Она вынимает из ящика небольшой набор инструментов и протягивает его мне.

В сумочке лежат шестигранные ключи разных размеров и крестовидная отвертка. Я замираю с сумочкой в руках и недоуменно гляжу на нее.

Эрик однажды сказал, что, будь я домашним питомцем, продававшимся в зоомагазине, меня бы предлагали из-под полы. Потому что я представляю собой нестандартную модель, для которой требуются дополнительные детали, особый уход и инструменты, а также отдельная инструкция по эксплуатации. У меня свои специфические запросы, взгляды и предпочтения, и мне все требуется делать по-своему. Я не предназначена для новичков, но стою дополнительных хлопот. Когда он это сказал, мы долго смеялись вместе.

Чувствую укол в глубине груди, грусть внезапно становится невыносимой.

– Велосипедные шлемы у нас тоже, естественно, есть.

– Я обойдусь без шлема, – заявляю я.

– Мы только что получили меню на следующую неделю. – Девушка показывает на стопку отдельных листов на прилавке. – Госпожа Линдквист желает ужинать сегодня в обычное время?

– Да, спасибо.

Засунув меню в карман джинсовой куртки, выхожу во двор. Велосипеды стоят на парковке. Отстегиваю третий номер, сажусь на уже нагретое солнцем седло и еду вниз по холму, совершенно не беспокоясь о том, чтобы раскрыть карту.

* * *

В гостиной дома престарелых включен телевизор. Шторы опущены. В приглушенном свете едва различимы контуры двух человек на инвалидных колясках. На столе разложены китайские шахматы и «Эрудит». На сервировочном столике в углу стоит термос с кофе и блюдо с печеньем. Слышны только умиротворяющие звуки с кухни и реплики телевизионного реалити-шоу. Когда ко мне подходит Камилла, я вызываю лифт и уже собираюсь войти в него.

– Это опять вы? Длинное у вас интервью.

– Мне осталось задать пару дополнительных вопросов, – уклончиво бормочу я.

– На третьем этаже у нас сегодня беспокойно. Там рабочие циклюют паркет. А еще вчера скончался сосед Вероники, Харальд.

– Ой! А от чего от умер? – интересуюсь я.

– Вечером уснул, а утром не проснулся. До последнего сохранял ясность ума. Ушел в тишине и покое, всем бы такой конец.

Поправляя заколку на затылке, Камилла спрашивает, немного гнусавя:

– Как вы, кстати, оцениваете состояние Вероники? Она не заговаривалась, пока вы общались с ней?

Камилла смотрит на меня изучающе.

– Да нет, – отвечаю я. – Возможно, она слегка забывчива, но не критично. А что?

– Последние несколько месяцев у нее возникают проблемы с кратковременной памятью. Весной это было заметно периодами. Если вдруг она будет переспрашивать вас или забывать о договоренностях, скажите мне – возможно, это едва заметные симптомы неврологического заболевания. Честно говоря, Вероника всегда вела себя немного странно. Она чаще держится особняком, избегает общения с другими. – Камилла смотрит на меня, растирая одной рукой поясницу. – Могу ли я поинтересоваться, о чем вы с ней беседуете дни напролет?

– Да так, особенно ни о чем. В основном о старых воспоминаниях.

– Иногда глупо ворошить прежние чувства. С ними нужно обращаться поосторожнее. Знаете, некоторые из наших подопечных живут исключительно своим прошлым. У меня тут есть одна дама в отделении для лиц со старческим слабоумием, которая считает, что ей шестнадцать, и каждый раз, увидев свое отражение в зеркале, удивляется, кто это.

– Вот кошмар, – ужасаюсь я.

– Не для нее. В своем мире она чаще всего пребывает в гармонии с собой. Те, кто страдает деменцией, воспринимают впечатления извне не так, как мы. События сорокалетней давности невероятно свежи для них, но при этом они могут не знать, какой сегодня день недели и где они находятся. Детство для них так никогда и не заканчивается. Вы надолго?

– Не знаю, как получится, – с этими словами я вновь нажимаю кнопку лифта.

– В результате вы опубликуете статью?

– Да, так задумано.

– И между вами нет никакого родства? – Во взгляде Камиллы читается сомнение.

– Нет, – признаюсь я.

– Пожалуйста, ставьте меня в известность о своих планах, я хочу знать, кто и когда приходит и уходит. У Вероники, конечно, своя отдельная квартира, но здесь за многими круглосуточный уход, и им нужен покой. А сейчас тут в связи с ремонтом и всем остальным проходной двор – нужно как-то контролировать ситуацию. Кстати, можете ей напомнить, что сегодня в четыре пополудни в общей гостиной состоится музыкальное «бинго»? Будет здорово, если она присоединится к нам.

Кивнув, проскальзываю в лифт.

* * *

Вероника нехотя впускает меня в квартиру. По радио передают концерт классической музыки. Обычно я не переживала из-за того, что мне не рады. Для меня это в порядке вещей, по крайней мере, так было в те годы, когда я работала репортером отдела новостей. Если меня просили отойти или заткнуться, я отвечала стандартной невинной репликой: «У меня есть право задать вопрос». А сейчас мне не по себе и заходить в прихожую тяжело.

– Пансионат передает вам привет, – говорю я, протягивая венскую сдобу, которую стащила с завтрака. – А еще я должна напомнить вам о музыкальном «бинго» в четыре часа.

– А, да-да. Они здесь молодцы, хорошо организуют всякие мероприятия, но я не особо люблю делать что-нибудь в группе, да и никогда не любила. Иногда, когда они спрашивают, я притворяюсь будто плохо слышу, чтобы меня просто оставили в покое. Нет, конечно, изредка пообщаться приятно, но только при условии, что ты сама этого хочешь.

Вероника криво улыбается мне.

– Полностью с вами согласна, – поддерживаю я.

Взяв пакетик с венской сдобой, Вероника проходит впереди меня в гостиную. Я усаживаюсь на стул, который уже начинает казаться мне своим.

– Вы слушаете Моцарта? – Она приглушает звук радиоприемника.

– Нет, – отвечаю я.

– Вам нужно его слушать. Откуда он черпал музыку? Диву даешься.

Вероника присаживается на стул напротив меня и открывает лежащую на столе газету.

– И как пансионат – не загибается?

– Мне кажется, нет, – отвечаю я.

– Это наши старые конкуренты, они меняют собственников, но давно удерживают свои позиции. Раньше у них было много датских постояльцев, приезжавших на экспрессе Snälltåg из Мальмё. В какой-то период времени у них даже работал собственный носильщик, который встречал гостей на станции, в специальной кепке с золотой лентой, и доставлял их багаж в пансионат. Моя мать полагала, что нам тоже нужно такого нанять, но нам его услуги были не по карману.

– И когда это было?

– Где-то в пятидесятые.

– А где именно располагался ваш пансионат?

– На Ривьеравэген, над самым берегом. Сейчас там стоит гигантский отель, который выглядит совсем не так живописно. Строительная компания выкупила участок земли и путем каких-то махинаций согласовала план застройки. Если мне приходится проходить мимо, я закрываю глаза, потому что даже не в состоянии смотреть на эту хибару. – Вероника мотает головой. – Один из рабочих потом рассказывал, что от старой отделки избавлялись с трудом, настолько качественно раньше строили. Они неделями колотили и отбивали, чтобы все вынести. Слышать это было невыносимо. А теперь там, похоже, везде снуют мужики в кальсонах.

– В кальсонах?

– Они катаются на велосипедах, если я правильно понимаю. Велогонщики. Удивляюсь, что они успевают рассмотреть, когда так торопятся и едут без всякой цели. Они только наматывают круги на велосипеде и потеют. Сначала человек отгораживается от природы, как только может. Потом, обнаружив, что вопреки всему природа все-таки ему нужна, рвется назад и проносится сквозь нее на огромной скорости. Природу используют как несчастную полосу препятствий. Ведь велогонщики вряд ли даже заметят, что в буковом лесу на деревьях распустились почки.

– Фанатское движение и велогонки следует полностью запретить, – серьезным тоном замечаю я.

Вероника смотрит на меня с уважением.

– Если хотите, на кухне еще остался кофе.

– Не откажусь от чашечки, – отвечаю я.

– Только сами наливайте. Чашки найдете над мойкой.

Иду в кухню. Она совсем маленькая, но оформлена со вкусом. На стенах – белые шкафчики, на полу – черный пластиковый коврик. На подоконнике стоят керамические чашки ручной работы. На стене висит обрамленная багетом репродукция картины Матисса, на которой изображена клетка с птицей и открытое окно вдалеке. Вероника приготовила кофе в небольшом старинном кофейнике с фарфоровым держателем для фильтров марки Мelitta. Кофе еще не успел остыть.

Внезапно возникает какое-то благостное ощущение. Мне приятно здесь находиться.

– Можешь и мне немного плеснуть, – кричит Вероника.

Налив две чашки кофе, возвращаюсь и снова усаживаюсь. Сквозь стены квартиры Харальда доносится звук циклевальной машины. Через открытую балконную дверь слышен хруст гравия.

– Расскажите поподробнее о вашем пансионате, – прошу я Веронику, размешивая кофе. – Как он выглядел?

– В мои времена различали Ма́лен и Бостад. Ма́лен, где находилось наше заведение, был рассчитан на отдыхающих попроще, из народа. Земли близлежащего местечка Люкан считались ничейными и практически нетронутыми. Это были пастбища, и называлось место на самом деле Бетеслюкан – выпасные угодья. Там находилась танцплощадка, на которой я встретила Уно. Танцплощадкой управляла забавная пара. Весь ассортимент буфета хозяйка пекла дома, и каждую субботу они выезжали на мотоцикле на танцплощадку. Она сидела на заднем сиденье, укутавшись в платок, в обнимку с коробками с печеньем, и кричала мужу, чтобы ехал тише, а то печенье раскрошится от тряски – вот умора!

Вероника смеется, я ей вторю. Я так давно не смеялась, что мой смех звучит немного странно – он смахивает, скорее, на кашель.

– Они содержали еще крытую танцплощадку под названием Сёдерхавет. Туда народ приезжал целыми автобусами. Внутри на стенах были нарисованы танцовщицы в соломенных юбках, а дорожки снаружи посыпаны белым гравием – вы даже представить себе не можете, как это эффектно. Конечно, иногда случались крупные пьяные драки. Хозяева держали загон для кроликов, и иногда им приходилось закрывать там пьяниц, пока не протрезвеют.

С этими словами Вероника откусывает венскую булочку.

– А с Бу вы тоже там танцевали? – спрашиваю я.

Она медленно вынимает пару очков для чтения из нагрудного кармана и начинает протирать их скатертью.

– Однажды. Он хорошо танцевал медленные танцы. Мужчины, которые умеют танцевать, опасны.

– И сколько он прожил у вас в пансионате? – интересуюсь я.

– Чуть меньше месяца, хотя мне казалось, что дольше. Время не всегда можно измерить днями и неделями. – Вероника прикрывает глаза. На тонкой шее, из-под мягкого контура стрижки виден пушок. – Комната, в которой он жил, стоит у меня перед глазами. Стены полностью, до самого потолка, покрыты светло-зелеными обоями. Прямо напротив двери стоял комод с зеркалом, а справа – узкая раскладушка. Матрас был безнадежен.

Открыв глаза, она смотрит на меня. Щеки покрылись легким румянцем.

– Я мало что знала в юности. И не осмеливалась ничего предпринять. Делала лишь то, что от меня ожидали, так всю жизнь потом и происходило.

– Но вы ведь сбежали из дома, это явно больше, чем можно ожидать?

Вероника молчит в ответ.

– В этом году пчелы агрессивнее, чем обычно?

Ее взгляд беспокойно блуждает по комнате и устремляется к балконной двери.

– Не вижу никаких пчел, – говорю я.

– Но вы же их слышите? Мне кажется, они живут в стенах. Здесь есть отверстия, в которые они могут заползать. Их нужно бы заткнуть.

– Я думаю, это жужжит циклевальная машина. В соседней комнате циклюют пол.

– Я так не думаю. Пожалуйста, закройте дверь на балкон.

Я неуверенно встаю и закрываю балконную дверь. Садясь обратно, замечаю, что между бровями у Вероники появилась беспокойная морщинка.

– Сегодня ночью мне приснилось, будто он стоит за дверью. Проснувшись, я почувствовала полную уверенность, что это он, настолько сон казался реальным. Я даже позвала его. Почему все это всплывает в памяти именно сейчас? Что это означает? Чем старше я становлюсь, тем чаще меня посещает ощущение, что в мире не бывает ничего случайного и все имеет свой смысл. Возможно, в текущий момент вы этого и не осознаете, но спустя некоторое время взаимосвязи все равно станут очевидны.

Она смотрит на меня.

– Вы знаете, почему вы здесь?

– Из-за интервью? – высказываю я предположение низким голосом.

– Ах, интервью? Я практически успела о нем забыть.

Вероника подается корпусом вперед:

– Человек не может исчезнуть, пока он живет в нашем сознании. Разве не так?

Рука Вероники дрожит на столе. Обручальное кольцо на ее безымянном пальце болтается, словно метка на птичьей ножке. С трудом сглотнув, отвечаю:

– Да, конечно, это так.

* * *

Свои старые виниловые пластинки я убрала, но не выбросила. Они занимали место среди вещей, к которым я испытываю эмоциональную привязанность, и потому переезжали за мной следом, хотя я их и не слушала. Я знала, что в самой глубине кладовки в подвале должны стоять две картонные коробки, где среди прочего хранится пластинка группы «Космонавты» с автографом Эрика Эркильса, оставленным во время концерта в Лунде. В тот раз я твердо намеревалась ее найти.

Подвал и прачечная – единственное убежище, где можно ненадолго скрыться от маленьких детей и семейной жизни, имея при этом железобетонное алиби: прибраться, разобрать или найти что-нибудь важное. Отношения в паре изобилуют подобными хитроумными отговорками. Том, например, мог часами мыть машину, когда мы навещали моих родителей. Все ради того, чтобы избежать общения с ними. У меня был поверхностный предлог для визита в подвал: найти старый проигрыватель и несколько детских пластинок, которые я в свое время сохранила для Оскара – вдруг заинтересуется, захочет послушать? Истинная причина, как уже говорилось, выглядела не столь благородной.

Когда я, открыв висячий замок, начала прокладывать себе путь между разобранной детской кроваткой и манежем, сердце учащенно билось. Мы с Томом сохранили все детские вещи, потому что надеялись, что у нас будет еще ребенок, но мне так и не удалось забеременеть, хотя Оскару на тот момент уже исполнилось десять. Одежда и обувь были аккуратно отсортированы и упакованы по возрастам. Выведенные изящным почерком надписи на коробках гласили: «Пасха», «Рождество», «зимняя обувь». Обычно, спускаясь в подвал, я застревала не с тем, ради чего пришла: начинала листать фотоальбомы или примерять старую одежду. Но сейчас я сосредоточилась на поставленной цели.

У нас с Томом у каждого было по три картонных коробки вещей из прошлого, которое предшествовало нашему знакомству. Именные коробки никогда не распаковывались, но по какой-то причине эти капсулы времени с сочинениями, футбольными кубками и предметами из детства одному из нас важно было сохранить. Вероятно, из тех же смутных соображений мы не выбрасываем свои молочные зубы.

Долго искать не пришлось. Мои коробки стояли в самой глубине, пострадавшие от сырости и помявшиеся при переездах. Присев на скамеечку, я начала вскрывать ту, на которой было написано: «Эбба, подростковый возраст». Сверху лежало кружевное платье в черных и красных тонах – когда-то оно считалось невероятно крутым, и сейчас, между прочим, круг замкнулся, и такая модель вновь стала популярной. Я отложила платье в сторону – может, смогу надеть его на приближающуюся рождественскую вечеринку? Неприлично дорогая по тем временам плойка для волос была упакована в мешочек, где также лежали бигуди и пачка писем, украшенных наклейками. Не позволяя себе отвлекаться, я продолжала поиски. Под картонкой из-под обуви с записями на кассетах я обнаружила то, что искала. Коробку, в которой плотно прижаты друг другу штук двадцать виниловых пластинок – все одинаково мне знакомы, будто я слушала их вчера. Я вытащила парочку, чтобы легче было просматривать оставшиеся, и, читая по диагонали обратные стороны обложек, поняла, что по-прежнему помню многие тексты наизусть. Почему выученное в молодости – тексты песен, например, – помнишь потом всю жизнь? Нервничая, я рылась дальше. Пластинка «Космонавтов» лежала предпоследней, заботливо обернутая в одну из дефицитных целлофановых обложек, которые продавались из-под полы в магазинах грамзаписи по две кроны за штуку. Вспотевшими от волнения пальцами я достала пластинку.

На обложке напечатана фотография группы, расслабленно позирующей на фоне покрытого надписями военного бункера.

«ОСТАВЬ ТРУП В ПОКОЕ» – гласило граффити за их спинами. На переднем плане стоял Эрик, одетый в мешковатую красную рубашку, поверх которой красовались черные подтяжки. У него была жутко серьезная мина и подбородок выдвинут вперед. Ударник, чье имя я успела позабыть, щеголял в берете и синеватых солнечных очках круглой формы. Гитарист прижимал руку к груди, словно принимая военную присягу, и уныло смотрел вдаль – достаточно типичная поза для рокеров тех времен. То, что раньше представлялось революционным и даже слегка опасным, сегодня кажется милым и невинным. Лишь одно было прежним: взгляд Эрика. Он смотрел с обложки пластинки прямо мне в глаза. Тепло растекалось по всему телу. «Это всего-навсего старая фотография, – уговаривала я себя. – Похоже, ты все еще не можешь обуздать свои чертовы чувства, сохраняя трезвую голову. Ты хоть отдаешь себе отчет в том, что делаешь?» Но слова на меня не действовали – их дисквалифицировало тело, ставшее вязким, как мед. Прямо поперек фотографии Эрик оставил свой автограф, написанный черным фломастером: «Эббе, знающей тексты всех песен наизусть. Обнимаю. Эрик».

Помню, как я стояла у самой сцены, совершенно не в себе и без малейшего желания рисоваться. Я знала наизусть все тексты и подпевала от души. В конце концов, рассмеявшись, он вручил мне микрофон. А потом, когда я попросила автограф, сказал: «Теперь я знаю, кому звонить, когда в следующий раз заболею».

Три года спустя я встретила Тома.

Прижав обложку пластинки к носу, попыталась различить ее запах. Раньше она пахла фломастером. Я держала ее на тумбочке у кровати и засыпала, глядя на лицо Эрика. Нынешняя ситуация чем-то походила на ту, давнюю, с одной лишь разницей, что теперь в дневное время я лицезрела Эрика вживую.

На полу у моих ног стоял проигрыватель с усилителем и двумя пыльными колонками.

Я решила поднять это все в квартиру.

Пока я откупориваю бутылку красного вина, Том по моей просьбе подключает старую технику в гостиной. Оскар уже спит, поэтому я приглушаю звук. Уже с первых аккордов слышно, что электрогитара лишена иронии. Синтезатор не глушит своими эффектами остальных. Звук полный и насыщенный.

– Эта музыка по-прежнему хороша, – восторгаюсь я. – И текст актуален, правда? «Ты – как наркотик. Такая же мощь. Минное поле – живым не уйдешь. Хочешь – можешь меня подорвать. Лучше взорвусь, чем спокойно стоять».

– Не знаю, – возражает Том, медленно наливая в кофеварку раствор против образования известкового налета. – Разве это не лапша, которую вешают на уши девицам, чтобы затащить в постель?

Чувствую, что краснею, как помидор.

– Я никогда не понимал, отчего женщины западают на парней с гитарой, даже если те и играть толком не умеют, а потом еще жалуются, что все мужчины такие непредсказуемые.

Он сложил пустой пакетик и картинно убрал его в мусорное ведро.

– Это двойная мораль, столь очевидная, что ее просто трудно не заметить. Я, признаться, всегда считал этого певца позером.

Я нервно сглатываю.

– Вообще-то, он очень приятный.

– По отношению к тебе – конечно. Кстати, ты не купила чистящее средство для унитаза – я тебе эсэмэску с названием посылал? Экологически безопасное?

Том смотрит на меня. Волосы взъерошены, в глазах сквозит усталость. Каждая морщинка и кожная складочка знакомы, изучены. Мое сердце бьется так сильно, словно собирается выпрыгнуть из груди. Я одновременно ощущаю два одинаково сильных чувства – любовь к Тому и влюбленность в Эрика.

* * *

Резко звонит телефон. До того как мне удалось нашарить его на прикроватной тумбочке, я думала, что сработала пожарная сигнализация. Голова тяжелая от похмелья. Вчера за ужином я выпила лишний бокал вина и неважно спала из-за этого.

– К вам посетитель.

Голос администратора звучит смущенно. Она произносит слово «посетитель» так, будто речь идет о венерическом заболевании.

– Какой посетитель?

– Мне кажется, она фотограф. У нее с собой куча оборудования – фотокамеры и прочее. Вы не могли бы спуститься побыстрее? А то у нас тут небольшая неразбериха.

Чувствую спазм в горле. Фотограф. Я должна была ей позвонить. Но мы ведь не договаривались на конкретное время или все-таки договаривались? Или я вчера ответила на электронное сообщение и даже не помню об этом? Меня пронзает тревога.

– Иду, – отвечаю я, быстро повесив трубку. Лежащий на полу мобильник сообщает мне о шести пропущенных звонках с незнакомого номера и голосовых сообщениях – похоже, я отключила звук. Слушаю записи на автоответчике, одновременно одеваясь и матерясь.

Судя по всему, фотограф записала несколько несвязных сообщений, разъезжая вокруг на машине и разговаривая по громкой связи. То она стоит на перекрестке и не знает, куда ехать, то сообщает мне, что на час опаздывает. Только куда она опаздывает? Спотыкаясь, спускаюсь по лестнице, не надев туфли и так и не найдя щетку для волос.

Девушка на стойке администратора бросает на меня беспокойный взгляд.

– Вон там, – она украдкой показывает в сторону лобби-бара.

Уже на расстоянии видно, что поджидающая меня женщина очень сильно нервничает. На столике перед ней свалены в кучу связки ключей, мобильный, помада, бумажник, кофейная чашка и солнечные очки. К стене прислонены отражатели, набор штативов, аккумулятор и фотокамеры. Пока я нехотя приближаюсь к ней, она суетится вокруг оборудования, разматывая провода.

– Приветствую, – неуверенно говорю я.

– Приве-е-е-т! Ну наконец-то. Меня зовут Исси. – Она протягивает руку и энергично жмет мою. – Черт, ты намного взрослее, чем я думала. В смысле, старше.

Девушка смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Волосы прилипли к вспотевшему лбу. А в остальном она очень мила. Светлые вьющиеся волосы заплетены в болтающуюся на плече косу. Одета в объемную рубашку и широкие кожаные брюки, несмотря на жару. На шее красные высыпания от стресса, которые она пыталась скрыть пудрой. На вид, наверное, лет тридцать. Или, может, чуть меньше.

– Я читала вашу первую книгу. Чертовски классная. Это ведь та, что про вздувшийся кишечник, да?

– Про вздувшийся кишечник? Нет, моя книга о длительных отношениях, построенных на любви, – твердо возражаю я, глядя на девушку.

– А, да, точно. Прошу прощения, я перепутала вас с еще одной пожилой женщиной. – Она утвердительно кивает. – Но потом вы развелись, ведь так? Знаю-знаю! Вы сошлись с этим старым певцом.

Я сухо киваю в ответ:

– Хотя сейчас уже все кончено.

– Не так легко узнать всех героев медиапространства, особенно тех, кто сейчас не в зените славы. Вы должны простить меня – я сама недавно рассталась с парнем, и мне трудно за всем уследить. Признаться, я целый год не получала заказов, поэтому просто обязана хорошо себя проявить.

– Простите, но разве мы о чем-то договаривались на сегодня? В моем ежедневнике ничего не записано, – сдержанно замечаю я.

– Анна сказала, что вы со мной свяжетесь, но вы не связались, и я решила в любом случае сюда приехать. Я подумала, что вышло какое-то недоразумение. Меня уведомили о заказе еще несколько недель назад, и я все утро пыталась до вас дозвониться, но вы не отвечали.

Внезапно ее взгляд застыл на моих босых ногах, и она сказала:

– Я должна сфотографировать женщину, о которой пойдет речь в журнале. Я фотограф, – добавляет она с сомнением в голосе и смотрит на меня так, словно до нее дошло, что я не совсем вменяема.

– Да, я уже поняла, – говорю я, кивая в сторону стоящего на полу чехла, из которого торчит вспышка. – Я смотрю, вы размахнулись с оборудованием. Вы в курсе, что нам всего один портрет нужен?

– Жаль. – Исси с обидой поджимает губы. – Она здесь?

– Кто?

– Женщина, которую мы должны сфотографировать. – Девушка удивленно озирается вокруг.

– Вероника? Нет-нет.

Я отрицательно мотаю головой, судорожно пытаясь решить новую дилемму. Я и словом не обмолвилась Веронике о фотографировании. И теперь должна докучать ей в компании с увешанной камерами коллегой-неврастеничкой.

– Я думала, что снимать ее будем здесь, поэтому и выгрузила оборудование из машины.

– Тогда нам придется погрузить его обратно, – говорю я.

– А где она? У меня время только до двух, потом нужно забирать ребенка.

Меня мутит, поэтому я отхожу ненадолго, чтобы налить чашку кофе и ухватить круассан.

Часы на стене показывают четверть десятого. А кажется – рань несусветная. Мои биологические часы совершенно выведены из строя.

– Она живет в доме престарелых, ближе к центру города, – говорю я.

– Тогда мы съездим за ней. Я бы еще хотела сделать пару снимков на улице.

Пошарив в своей сумке, фотограф достает упаковку жевательной резинки и протягивает мне:

– Может, хотите? Она с ментолом. – Девушка понимающе смотрит на меня.

Осознав, что от меня несет перегаром, стыдливо беру одну.

– Чуть не забыла о своих пищевых добавках. – Из одной из сумок Исси достает целлофановый мешок и начинает методично выставлять на стол пластиковые баночки.

– От чего они? – интересуюсь я.

– Это природные успокаивающие средства, хороши для тех, кто нервничает и не может сосредоточиться.

Она поворачивает баночки так, чтобы я могла прочитать названия на этикетках: магний, цинк, витамин В, пассифлора.

– И что, помогают? – интересуюсь я.

Исси утвердительно качает головой:

– Еще как. Видели бы вы меня полгода назад. Работа на вольных хлебах – постоянный источник стресса, многие заказчики не имеют ни малейшего представления о том, чего хотят.

Закинув в рот горсть таблеток, девушка запивает их глотком низкокалорийной колы и прижимает руку к груди, словно разом благословляя всю порцию.

– А можно мне немножко?

– Угощайтесь на здоровье.

Беру всех таблеток по одной и запиваю глотком кофе.

– Хорошо. Тогда в путь, – говорю я. – Сейчас, только туфли надену.

* * *

Когда мы звоним в квартиру Вероники, я прячусь за спиной Исси. Ситуация настолько неловкая, что я не знаю, на чем остановить свой бегающий взгляд. Дверь открывается, и я смущенно отворачиваюсь. Вероника, прищурившись, вглядывается в полумрак коридора. Волосы у нее стоят дыбом. Из-под бежевого льняного платья выглядывают голые ноги.

– Здравствуйте, я – фотограф. – С этими словами Исси с энтузиазмом жмет руку Вероники. Я замечаю, как тонкие брови пожилой дамы поднимаются по мере того, как она пытается осознать ситуацию.

– Я не вполне понимаю. Так чем вы, говорите, занимаетесь?

– Мы будем сегодня фотографироваться. – Исси улыбается, чуть наклонив голову в сторону.

– Фотографироваться?

– Да, для репортажа. Вы ведь попадете на обложку журнала!

Вижу, как взгляд Вероники начинает блуждать.

– Здравствуйте, Вероника, – я протягиваю ей руку. – Я ведь говорила вам вчера, что сегодня мы будем вас снимать? – Чувствую укол совести, но другого выхода у меня нет.

В глазах Вероники читается сомнение.

– Да, сейчас, когда вы говорите, припоминаю. Только я не знала, что вы придете так рано.

Она растерянно проводит рукой по волосам и прислоняется к двери.

– Мне нужно вначале привести себя в порядок, я только что позавтракала. Сколько это займет времени?

– Не очень много, – отвечаю я, – Не больше часа.

– Откуда такая уверенность? Я вовсе не намерена торопиться. – Обернувшись, Исси с обидой смотрит на меня. – Сколько надо, столько и будем снимать, у меня свой заведенный порядок.

Высокомерным жестом закидывает косу назад. Похоже, она не готова так легко отказаться от своих художественных амбиций. Я тихо ругаюсь.

– Можно пройти внутрь – побеседовать? Я бы хотела чуть ближе познакомиться с вами, чтобы понять, какой снимок мы будем делать. – Она улыбается Веронике.

– Но у меня не убрано. – Вероника тревожно переминается с ноги на ногу.

Исси терпеливо кивает ей:

– Я все равно планировала фотографировать вас на улице. Здесь трудно получить хороший результат – слишком плохое освещение.

Она осматривает прихожую критичным взглядом.

– Я только хочу присесть на секунду и договориться, как мы будем снимать.

Вероника нехотя пропускает ее в квартиру. Я ковыляю следом, уставившись в пол. Исси усаживается на стул, на котором обычно сижу я, и говорит с любезной улыбкой:

– Я понимаю, что это может показаться непривычным, но идея в том, чтобы снять вас по-настоящему красиво, так, чтобы фотография символизировала вашу с мужем любовь. Как вы обычно проводили время вместе?

Вероника опускает взор на ковер, словно пытаясь обрести силы и уверенность, но при этом сохраняет молчание. Пауза длится минуту. Исси ждет ответа, благочестиво сложив руки на коленях.

– Можете ли вы назвать место, которое имело для вас особое значение? Например, кафе или другое заведение, где вы бывали, или морской берег? Вы часто гуляли по взморью?

– Не очень.

– Может быть, танцплощадка, на которой вы познакомились, – говорю я. – Она сохранилась?

Вероника качает головой:

– Не знаю.

– Танцплощадка подошла бы идеально. Может быть, вы могли бы сделать несколько па? – Исси подмигивает. А я думаю: как она могла не заметить ходунки, за которые держится Вероника. – Кстати, вы в этой одежде хотите сниматься? У вас нет какого-нибудь яркого платка или чего-нибудь в этом роде, чтобы дополнить образ?

Поднявшись, Исси хватает с вешалки желтый платок.

– Вот этот – просто супер. Нам может понадобиться цветовой акцент.

Вероника взглядом ищет моей помощи. Пожимая плечами, я смахиваю клок пыли с отражателя.

– О, а это ваша свадебная фотография? – Подойдя к бюро, Исси взяла в руки портрет в рамке. – Какие вы оба милые! А у вас, кстати, не сохранилось свадебное платье?

– Нет, я сшила из него занавески. – Вероника откашливается.

– Я так расчувствовалась. Нет ничего трогательнее стариков, сохранивших свою любовь. Подумать только, шестьдесят лет. – Подняв глаза, Исси улыбается.

– Ладно, поехали, – обрываю ее я. – Попробуем найти танцплощадку.

* * *

У Исси огромный вэн со всеми мыслимыми и немыслимыми техническими функциями, издающими звуки, когда надо и не надо. Исси тычет пальцем в навигатор и все время смотрит в зеркало заднего вида, хотя дорога за нами совершенно пуста.

– Я не нахожу в поиске танцплощадку Нюлидс, но, может быть, вы узнаете это место, когда мы будем подъезжать? – спрашиваю я, покосившись на Веронику.

– Да, пожалуй, узнаю, но я оставила дома свою сумочку.

– Она вам не понадобится. Мы скоро вернем вас назад.

– Я знаю, что одно время там работал блошиный рынок по выходным. Правда, с тех пор тоже уже много лет прошло. – Вероника смотрит в окно.

Кондиционер свистит наперебой с шумом в ушах. Голова болит, в горле пересохло. Кроме кофе, витаминов и одного круассана, я ничего не успела в себя закинуть. И еще похмелье – пытаясь по возможности собраться, протягиваю руку за безвкусной колой из запасов Исси. Из-за холма внезапно появляются ветряные мельницы электростанции. Ритмичный свист крутящихся лопастей слышен даже в салоне машины. Жить рядом с ветряной электростанцией – приблизительно то же самое, что жить у шоссе. Я читала, что, даже если дом расположен чуть поодаль, пульсирующий ультразвук все равно настигнет и введет в депрессию тех, кто еще ею не страдает. И вдобавок спровоцирует звон в ушах. Отпиваю еще глоток колы. Дорогу обрамляют скошенные бровки канав и луга. Холмы, которые, как мне известно, представляют собой напичканные скелетами курганы, плавными зелеными волнами сменяют друг друга.

– Значит, на той самой танцплощадке вы однажды встретили вашего будущего супруга? – Исси бросает взгляд в зеркало заднего вида.

Вероника кивает.

– И здесь вы влюбились друг в друга?

– Да, наверное, можно и так сказать.

– Ах, как романтично. Не могли бы вы поделиться с нами – безнадежно одинокими, – как сохранить длительные отношения? – Исси многозначительно кивает в мою сторону и поправляет зеркало заднего вида. В какую-то долю секунды меня охватывает непреодолимое желание затолкать ее в один из курганов, внести свой вклад, так сказать.

– Мы только что проехали мимо развилки на Гревье, – решительно сообщаю я.

Вероника наклоняется вперед между сидений.

– Дороги расширили? Все выглядит совсем по-другому. Можно чуть помедленнее? Мне кажется, где-то здесь должна быть дорога в глубь леса.

Исси резко тормозит. В какой-то момент мне кажется, что мы угодим в кювет.

– Вы узнаете это место? – спрашиваю я Веронику.

– Не уверена. Давайте еще немного вперед проедем, может быть, поворот там, за холмом?

Мы едем вперед по сужающейся дороге вдоль аллеи растущих по обе стороны узловатых деревьев. Все деревья наклонены вправо – похоже, они поддались дующим с моря упорным ветрам и уступили обстоятельствам. Как почти все в этом мире. За вершиной холма открывается вид на поле, уже ярко-желтое от цветущего рапса.

– Теперь я не знаю, где мы находимся, – признается Вероника.

– Сверни на обочину, изучим поподробнее карту, – говорю я.

На самом деле мне дурно, и подступает тошнота. Исси включает поворотник и съезжает на обочину. Гравий скрипит под колесами от слишком резкого торможения. Все системы машины пищат от возмущения. Открыв дверь, делаю несколько глубоких вдохов и успеваю присесть на корточки у канавы, как раз когда начинается рвота. В воздухе пахнет химическими удобрениями, что еще больше ускоряет процесс. Я стою, упираясь ладонями в колени, и дышу ртом. Совсем не так, как рекомендовал Йуар, но с этим ничего не поделаешь.

– Укачало, – коротко объясняю я, выпрямляясь.

Исси смотрит на меня с отвращением и достает из сумки упаковку влажных салфеток.

– Там нет боковой дороги? – Вероника показывает на рощицу чуть поодаль.

– Я могу проверить, – говорит Исси, вытирая пот со лба.

Мы с Вероникой наблюдаем, как она припустила вперед с одним из фотоаппаратов на шее. Будто фотограф дикой природы на задании в непроходимой местности.

– Бодрая девочка, – лаконично замечает Вероника.

– Слишком бодрая, – добавляю я.

– Я, признаться, понятия не имею, где мы находимся. – Она мотает головой. – Мы с Уно никогда в эту сторону не ездили. Я в основном бывала здесь в молодости, разъезжала на велосипеде между танцплощадками. В туфлях на танкетке.

– Очень стильно звучит, – отзываюсь я. – Не найдем танцплощадку, и ничего страшного. Сфотографируем вас где-нибудь в другом месте.

Вернувшаяся обратно Исси энергично жестикулирует.

– Там нет дороги, – кричит она.

– Мы сбились с пути. Тебе придется найти другой фон для снимка, – говорю я.

– Ну ладно.

Исси делает глубокий вдох и показывает на рапсовое поле.

– Если нам только удастся отвести туда Веронику, я представляю себе, как она протягивает руки к небу. То есть радуется жизни и наслаждается летом. И море видно вдалеке. Как думаете?

По шее Исси стекает пот.

– Она ведь только с ходунками передвигается, – напоминаю я.

– Но ей не нужно далеко идти. Совсем немного, чтобы со всех сторон были желтые цветы. Ты же сможешь помочь ей?

Исси решительно достает из багажника ходунки. Она относится к тем женщинам, которые всегда готовы выместить на вещах свое недовольство скверными обстоятельствами.

– И потом все закончится? – Вероника смотрит на меня умоляюще.

– Обещаю, – отвечаю я. – Мы все будем делать очень осторожно.

Мы начинаем ковылять по обочине. Ослепительно светит солнце. Куда ни кинешь взор – везде поля. Соленый ветер с моря перебивает запах удобрений.

– Освещение великолепное, – кричит Исси. – Надо ловить момент! Еще совсем чуть-чуть пройдите.

Она пытается справиться с отражателем, который бросает повсюду солнечные блики.

В конце концов мы стоим на поле. Земля слегка колышется под ногами. Стебли рапса доходят нам до талии.

– Вот там прекрасно, – вопит Исси. – Теперь, Эбба, тебе нужно отойти, чтобы не попасть в кадр.

– Вы сможете постоять здесь секундочку без меня? – спрашиваю я Веронику.

– Только будь поблизости. Не уходи слишком далеко.

– Вероника, посмотрите на меня и вскиньте руки к небу!

Исси начинает прыгать вокруг, принимая позы фотографа: наклоняется, встает на колени, приближается украдкой.

– Может быть, нам еще удастся наколдовать улыбку? Очень красиво. Лицо больше в эту сторону поверните. – Исси яростно щелкает.

Вероника напряженно улыбается, пытаясь одновременно поправить развеянные ветром волосы. Вся ситуация глубоко унизительна, но Исси, похоже, особо не беспокоится по этому поводу. Периодически она, сморщив лоб, просматривает снимки на фотоаппарате.

– Думаю, теперь получилось, – говорит она в конце концов.

– Слава тебе, Господи, – бормочу я.

Я беру Веронику под руку, и мы начинаем двигаться обратно к машине. Мы уже почти у цели, когда на вершине холма откуда ни возьмись появляется грузовик. Он едет на высокой скорости совсем рядом с обочиной. Слышу скрежет тормозов и вижу, как по сторонам разлетается гравий. За долю секунды до того, чтобы снести открытую переднюю дверь машины Исси, грузовик уходит в сторону и, не сбавляя скорость, переваливает за вершину следующего холма.

– Черт, было близко, – говорю я, оберегающим жестом обнимая Веронику. – Ты что, не понимаешь, что двери машины закрывать нужно? – злобно кричу я Исси. – Это же опасно для жизни!

Когда Исси короткими перебежками добирается до машины и запрыгивает в нее, кажется, что она вот-вот расплачется.

– Что происходит? – сжавшись, Вероника ищет защиты в моих объятиях. Успокаивающе погладив ее по спине, начинаю потихоньку двигаться вместе с ней.

– Да просто идиот какой-то ехал слишком быстро. Народ ничего не соображает.

Перед следующим событием я ничего больше не успеваю сказать, только задумываюсь о том, как сложить ходунки, чтобы запихнуть в багажник. Включив задний ход, Исси едет к нам. Чувствую сначала порыв ветра, потом обод колеса касается моей ноги. От глухого удара в жилах стынет кровь. За машиной лежит Вероника. Она ударилась головой об асфальт и не двигается.

1955

Франси могла рассказывать о чем угодно с таким драматизмом, будто речь шла об уникальном открытии. Если ей случалось увидеть полную луну, можно было даже не сомневаться, что это – крупнейшая и самая желтая луна за всю историю наблюдений. Если Франси выигрывала в лотерею, Провидение нашептывало ей свою волю еще при выборе билета. Укус пчелы в лицо в ее случае означал, что лишь минута отделяла ее от смерти или по крайней мере от слепоты. При этом Веронике казалось, что голос Франси звучит так убедительно, словно сестра сама верит в свои слова.

Сейчас Франси, облаченная в широкополую шляпу и искусно повязанный красный платок, переместилась в сад и, закрыв глаза, откинулась на спинку складного стула. На плетеном стуле рядом сидит Бу. Вероника пристроилась около них на траве.

– Кто-нибудь, передайте мне кувшин! Я ничего не вижу. – Франси шарит рукой по столу.

– Ты глаз-то можешь открыть? – с беспокойством спрашивает ее Бу.

– С трудом. Посмотри, на что он похож! – Франси медленно поднимает самодельную повязку, как если бы ее вспухший глаз был магическим местом, к которому его милостиво подпустили. Бу наклоняется вперед.

– Выглядит, будто ты попала под прямой удар правой.

– И ощущается так же, – довольно мурлычет Франси.

– Может, это укус пчелиной матки?

– Если я ослепну, будешь моим поводырем? – Она умоляюще смотрит на него.

– Конечно. – Бу усмехается так, что на щеках появляются ямочки.

Вероника, стиснув зубы, отводит взгляд в сторону. Мало того, что Франси была красавицей, во всем превосходила Веронику и очаровывала всех окружающих. Теперь ей еще обязательно нужно болтать о своем проклятом глазе? Франси всегда естественным образом становилась центром любой компании и получала внимание всех парней. А Вероника покорно держалась в тени, но сейчас впервые в жизни у нее не было желания сидеть в сторонке и восхищаться сестрой. Она хотела обладать всем, чем обладает Франси. И на траве она устала сидеть. В нее вонзались сухие травинки. Все тело чесалось.

– Слышал о женщине, которую укусила оса в голову в прошлом году? – спрашивает Франси. – Яд проник прямо в мозг. Она так и не восстановилась.

– Черт возьми. – Бу качает головой.

– Такие случаи могут быть очень опасны.

Франси подносит ко рту соломинку. Похоже, ей подали бокал с газировкой.

– Можно спятить и от меньшего, – уточняет сестра, с усилием поднимая ногу на стул, будто и она травмирована.

– Жалко, что мы не можем найти их гнездо, тогда бы мы пополнили наши запасы меда, – сказала Сигне, которая вышла в сад и решительно собрала со стола чашки. – А вы знаете, что, когда в пчелином сообществе оказываются две сильных матки, одна из них отделяется, забрав столько рабочих пчел, сколько сможет? И весь мед, что они способны унести с собой. В рое не может быть больше одной матки, иначе будет битва не на жизнь, а на смерть. Таков закон природы.

Сигне поджала губы – так она делала всегда, когда ей удавалось продемонстрировать свои знания, но не хотелось сильно этим кичиться.

– Возможно, к нам в пансионат прилетел как раз такой отпочковавшийся рой? – предположил Бу.

– Очень может быть, – кивнула Сигне. – Та, которой угрожают, обычно покидает поле битвы. За ней следуют ее верные сторонники. И они могут отправиться в дальнее путешествие, на несколько десятков километров. Вообще-то нам надо бы разместить объявление и выяснить, не лишился ли кто-нибудь из местных пчеловодов своих пчел. Они не могут возникнуть ниоткуда.

– А никто не догадался проверить чердак? – спросила Франси, шумно всасывая остатки газировки через соломинку.

– Не знаю, но это хорошая идея. Может быть, ты и возьмешься за дело? – Сигне вскинула голову.

– Я? Да я ведь почти ничего не вижу!

– Так возьми с собой лупу.

Франси вздохнула и, достав карманное зеркальце, стала усердно изучать свое лицо. Бу покосился на Веронику и улыбнулся. Она, немного осмелев, прохладно улыбнулась ему в ответ.

– Можно ли в таком виде появляться на людях? На танцплощадке Нюлидс вечером танцы. Играет оркестр Рольфа Эйгена. Я бы очень хотела пойти. А вы что скажете? – Франси выпятила нижнюю губу.

– Но ты ведь можешь пойти так же, как сейчас, с платком на глазу? – предложил Бу.

– Да, почему бы и нет? – Франси радостно захихикала. – Оркестр начнет играть в восемь. Если мы придем на час раньше, мы точно попадем, сегодня там будет полно народу.

– Откуда ты знаешь? – не без злости спрашивает Вероника.

– Но я же общаюсь с людьми, тебе ли не знать. Почти все, что происходит в этой деревне, мне известно.

Захлопнув карманное зеркальце, она проводит рукой по волосам цвета платины.

– Мне нечего надеть, – отозвалась Вероника, слишком резким движением сорвав одуванчик.

– Можешь выбрать из моих. У меня есть несколько старых платьев, которые мне все равно велики.

Франси сдержала зевок.

– Например, тебе подошло бы голубое. Этот оттенок идет тем, у кого бледный цвет лица.

Вероника сглотнула. Раньше они постоянно вместе читали в женских журналах советы стилиста и комментирование цветовой гаммы. Естественно, Франси, чья внешность вписывалась в категорию «лето», подходили все самые популярные цвета: и розовый, и красный, и канареечный, и бирюзовый. А Веронике, принадлежавшей к менее гламурной категории «осень», была рекомендована более скучная гамма от горчичного до бежевого. Раньше она относилась к этому снисходительно-спокойно. Теперь считала чистым абсурдом. Вдобавок она сомневалась, что влезет в старые платья Франси. Не только потому, что была более крепкого телосложения, но и из-за отсутствия у нее способности подолгу задерживать дыхание, которую Франси оттачивала длительными тренировками.

– В сарае всего два свободных велосипеда, но, если Бу отвезет меня на багажнике, ты можешь взять второй.

Слегка склонив голову набок, Франси щурится и смотрит на Веронику.

– Только нам нужно придумать, что сделать с твоими волосами. С помощью пары шпилек и лака для волос смастерим тебе прическу. И еще у меня есть настоящий бюстгальтер, который я могу одолжить тебе. Он часто спасает положение. Слушай, Бу, а ты будешь ужасно стильно выглядеть в твидовом костюме.

Она толкнула его в бок.

– Кстати, ты случайно не куришь трубку?

– Нет.

– Жаль, тебе бы очень пошла. Такая тонкая, элегантная.

– Тебе придется принять нас такими как есть, – холодно замечает Вероника. – Если, конечно, хочешь, чтобы мы пошли с тобой на танцы. – Разозлившись, она встает на ноги.

– Опля! Ты что, не с той ноги встала? – Франси с удивлением поднимает брови. Или, по крайней мере, одну, поскольку вторая по-прежнему прячется под красным платком.

* * *

Платье, которое Вероника смогла одолжить у Франси, было неправильно сшито и теснило в груди. Надела она его с грехом пополам. Чтобы наряд не треснул за вечер по швам, приходилось дышать неглубоко, одной грудью, а не животом, правда, широкий сатиновый пояс, повязанный вокруг талии, помогал в этом.

Волосы сурово заплели в обработанный лаком узел, который Франси называла французской булочкой. На веках красовались два толстых штриха подводки для глаз, а на губах помада – оттенок из кадров цветного телевидения, по словам Франси – последний писк американской моды. Хотя сама Вероника назвала бы его просто красным.

Десятки велосипедов, мотоциклов и мопедов с разодетыми девушками в колясках уже обогнали их, промчавшись мимо на высокой скорости по сельской дороге. Вероника поспевала, как могла, несмотря на слабо накачанное переднее колесо. Хорошо еще, что пришила к платью подмышники – немного жестковато, но помогает от пота. Перед ней на багажнике у Бу восседала Франси в узких брюках-дудочках из черного трикотажа и рубашке из белого поплина со стоячим воротничком-«бабочкой». По словам Франси, единственное, что отличало ее в тот вечер от Мэрилин Монро, – это окружение. На танцплощадке Нюлидс Мэрилин Монро, естественно, никогда не бывала.

На обочинах дороги луговой клевер и дягиль выросли в метр высотой. Всю дорогу из парка доносился запах сосисок. Педали немного заедали, и цепь все время норовила слететь, но Вероника упорно катила вперед, терпеливо поправляя платье.

Танцплощадка Нюлидс представляла собой восьмигранный павильон, который называли Южным морем. Стены были украшены яркими рисунками пальм, ракушек и гавайских танцовщиц. Рядом с Южным морем располагалась открытая танцплощадка попроще и еще киоск, где продавали кофе, печенье домашней выпечки, сосиски и лотерейные билеты. Несмотря на отсутствие торговли крепкими напитками, алкоголем разило из-за каждого куста. Принесенные с собой фляжки и бутылки охотно передавали по кругу.

Туфли жали в пальцах, потому что их тоже пришлось одолжить у Франси, хотя она носила обувь на размер меньше Вероники. Красота требовала жертв. Если бы не Бу, она вообще осталась бы дома: читала бы книжку в общей гостиной или играла в карты с какой-нибудь тетушкой из постояльцев. Но теперь ей приходилось терпеть неудобства.

Они встали у самого забора, ограждавшего территорию танцплощадки. С левой стороны от входа собирались девушки, а с правой толпились молодые люди, которые, как казалось, все были поглощены важными разговорами, пока девушки ждали, перешептывались и бросали взгляды на мальчиков. Выудив из сумочки маленькую карманную фляжку, Франси сделала глоток и передала ее Бу. Вероника наблюдала, как напрягаются сухожилия на его шее, пока он пьет. Подмигивая, Бу передал фляжку Веронике, и она тоже отпила, не веря тому, что происходит. Это был джин, почти не разбавленный. Франси гарантированно стащила его в баре пансионата.

– Золушке нельзя много пить, а то она завтра не сможет выполнять свои обязанности. – Франси отобрала у нее фляжку, заткнула пробкой и убрала обратно в сумочку. – Пойдем лучше потанцуем. Ты купил билеты?

Она потянула Бу за рукав, и они исчезли на танцплощадке под звуки кларнета.

Вероника осталась стоять, не зная, куда деть руки. Сделав вид, что на лиф платья село пятно, она сосредоточенно оттирала его. Танцевать ей не хотелось, танцы не были ее коньком. И в то же время она до смерти боялась, что ее не пригласят. Ей казалось, будто другие девушки бросают в ее сторону презрительные взгляды и втихомолку смеются над ней. Все они держались непринужденно, но выглядели грубовато в своих косыночках и облегающих джемперах. В воздухе пахло духами и потом. Конечно, Веронике иногда по выходным случалось ходить на танцы с одноклассниками, в основном для вида. Но даже ее коренастая подружка по прозвищу Прицепчик, доходившая всем до груди, не стеснялась так, как Вероника, а проворно прокладывала себе дорогу сквозь толпу сумочкой, украшенной стальными деталями. Многие подружки жили дома в тесноте, и им нравилось выходить в свет, чтобы подвигаться. Прицепчик жила в двухкомнатной квартире с родителями и тремя сестрами, но на танцах она занимала максимально много места и, пользуясь случаем, раскрепощенно выплескивала свою энергию.

Вероника видела, как на танцполе Франси смеялась и что-то нашептывала Бу на ухо. От ревности внутри все переворачивалось. В тот момент ей даже захотелось вновь отхлебнуть из фляжки. Или взять велосипед и вернуться домой, но это выглядело бы слишком странно. Зачем она вообще поехала с ними? Почему бы студенту-скульптору, как и всем другим парням, не поддаться чарам Франси? И с чего вдруг Вероника внушила себе, что Бу предпочтет ее – колючую и долговязую? Она осталась стоять на месте, но перевела взгляд на другую пару. И все равно, даже краем глаза трудно было не заметить, что Бу хорошо танцует. Он двигался естественно, не так, как многие неуклюжие мальчики, которые, полностью сосредоточившись на своих движениях, с трудом успевали посмотреть на партнершу. Слегка перебравший молодой человек подошел к ней нетвердой поступью.

– Ты тоже никого еще себе не нашла? – начал он, при этом его затуманенный взгляд выражал муку. – Потанцевать не хочешь?

– Спасибо, я жду своего партнера, – прохладно ответила Вероника, слегка кивнув.

На самом деле ей бы хотелось, чтобы он остался стоять рядом, спасая ее от одиночества, но он тут же ретировался и поковылял дальше, будто ожидал получить от ворот поворот.

Со стороны тира доносились звуки выстрелов и радостный гомон. Из колонок со сцены вместе с музыкой раздавался скрежет. На танцплощадке было проведено электричество, и приглашали сюда не только местных музыкантов. В то лето здесь даже гастролировала достаточно известная звезда современного джаза. Хотя программа вечера в основном включала фокстрот, буги и свинг. Названия музыкальных коллективов, гастролировавших тем летом, можно было прочитать на афишах, развешанных у входа и стойки с лотерейными билетами: «Капелла Хенрианда», «Трио Улина», «Свинг-трио Рокси», «Рагглерс», «Свинг-банда Люббе», «Гавайский оркестр Палемана».

Танец наконец закончился, и Франси с Бу, не торопясь, вернулись.

– Ты что, так и не потанцевала? – Франси смахнула прядь волос со вспотевшего лба.

Вероника отрицательно покачала головой.

– Когда тебя приглашают, нужно соглашаться, разве не понятно? Иначе не будет тебе веселья. Не можешь же ты все время стоять без дела. Буссе, иди потанцуй с ней!

Бу взглянул на Веронику, протянул руку и проводил на танцпол. Оркестр еще продолжал разогреваться и настраивать инструменты. Потом заиграл медленный танец. Когда он прижал ее к своему телу, уже разогретому танцем, она почувствовала, как звуки оркестра затихли и воцарилась тишина, окружавшая только их двоих. Вокруг не осталось ничего, кроме его руки, обхватившей ее талию, груди, в которой звучали удары его сердца, и ощущения от танцевавшего вплотную к ней члена. Не удержавшись в этой тишине, Вероника начала проваливаться в бездну. В недрах ее души произошло тихое, заметное лишь ей одной землетрясение.

* * *

Домой они отправились в районе часа ночи. Опьяненная джином и алкоголем, которым ее угощали, Франси, пошатываясь, балагурила у Бу на багажнике. Вероника возвращалась со стертыми в кровь ногами и тяжело бьющимся сердцем. Всю дорогу она вспоминала, как прислонялась лицом к шее Бу во время танца и сладковатый запах его кожи. Он держал ее в крепких объятиях, с силой прижимаясь к ней. Когда затихли последние аккорды, Бу поцеловал ее в щеку, долго не отнимая губ.

Но сейчас все позади. Вероника лежит в постели, устремив взгляд в потолок. На потолке заметно пятно – темно-желтое, как от мочи. Иногда ей кажется, что оно меняет форму, словно амеба, но, скорее всего, это ей чудится. А если закрыть один глаз, пятно становится похоже на родинку на шее Бу. Вздохнув, Вероника высунула ноющие ноги из-под одеяла. На каждой пятке уже вздулось по крупной мозоли.

Франси потребовала, чтобы Бу проводил ее во флигель, но Вероника задержалась на лестнице, пока не услышала в холле его возвращающиеся шаги. Только после этого она тихонько пробралась в свою комнату.

Вероника переворачивается на другой бок.

Откуда-то до нее доносится жужжание пчел. В отдельных местах звук слышится сильнее. Как раз здесь, у стены, жужжание звучит отчетливее. Особенно по ночам. Неужели пчелам каким-то образом удалось найти отверстие и заползти под обои? Или, может быть, они поселились за панелью фасада дома? Она заглядывала в чердачное окно, но никого там не заметила. Иногда ей начинает казаться, что источник звука таится в ее голове.

Через тюлевые занавески светит полная луна. Тяжелая желтая луна, которая больше всего напоминает поставленное Сигне дрожжевое тесто. Французская булочка. Вероника расплела этот дурацкий узел – на то, чтобы вытащить все шпильки, ушла целая вечность. Сейчас они лежат бесполезной кучей на прикроватной тумбочке, как игра в бирюльки. Вырядилась понапрасну. Ей было хорошо знакомо это выражение. Периодически оно всплывало в разговорах тетушек, отдыхающих в пансионате. Как кто-нибудь вырядился, напрасно приложив усилия. Теперь ей ясно, что имелось в виду. В груди пульсирует неприкаянность.

В конце концов она включает ночник и, подойдя к окну, отворяет его. Ни в одном флигеле свет не горит. Даже в маленькой каморке Сигне, хотя она обычно засыпает при включенном свете. Почему-то от этого Веронике становится еще более одиноко. «Самые одинокие – те, кто страдает бессонницей», – подумала она и тут же встревожилась от таких мрачных мыслей. Словно они ей предначертаны. А ей ведь так хотелось быть легкой и жизнерадостной оптимисткой! Никакого уныния. Кому нужна унылая девица?

Вероника взглянула вверх на окно Бу, и ей показалось, будто оно тоже открыто. А вдруг и он не может заснуть? О чем он думает? Чем занимается? А что, если бы она рискнула подняться и постучаться к нему? Прямо сейчас. Прошмыгнуть в одной ночной сорочке. Но нет, так не делают. Так поступают только плохие девочки, у которых нет будущего. Вот ведь дилемма. Как достичь исполнения желаний и не прослыть при этом дурной девчонкой? Как успешно балансировать на тонкой грани между добродетелью и тоской? До какой степени можно сдерживать себя, чтобы вписаться в рамки, оставаясь при этом самой собой, чтобы тебя заметили? Франси строго инструктировала ее, что настоящий художник должен ставить свою страсть к искусству выше всех остальных страстей. Она услышала это от одной актрисы в Копенгагене. Иначе ничего не выйдет. А может, и так ничего бы не вышло. Вероника подумала об отце – о его скрипке и написанных им картинах. Он много писал в молодости, пока не столкнулся с серьезными проблемами. Вероника чувствовала, что тревогу и неприкаянность унаследовала именно от него. Знала без лишних объяснений.

Слышно, как у окна порхает ночная бабочка. Тихий, глухой звук. К краю занавески прилип шарик чертополоха. Этим летом чертополох цвел очень бурно, а из-за засухи его корзинки стали совершенно сухими. Они цеплялись ко всему подряд, кружили в воздухе, словно маленькие летающие тарелки, в поисках подходящего места для своих семян. Все вокруг стремились найти себе пару и зажить своим домом. Это ведь зов природы.

Если бы только она могла пойти наверх и что-нибудь попросить! Хотя что именно? Может быть, взять у него книгу почитать? Или одолжить спички? Сослаться на то, что не может заснуть? Подойдя к двери, Вероника открывает ее. В коридоре стоит тишина. В соседней комнате живет юрист из регионального управления в Лунде. Чуть дальше – госпожа Дункер с племянницами, а за ней – госпожа Сёдергрен. Даже в ее комнате тихо. Может быть, этой ночью ей все-таки удалось уснуть. Вероника осторожно крадется мимо дверей. На верхний этаж ведет узкая лестница без перил. Обои здесь вздулись от многолетней зимней сырости, но исправить этот изъян никто не потрудился. Комната, которую занимал Бу, была самой маленькой в пансионате и раньше использовалась как служебное жилье, но в последнее время в основном пустовала. Тесное помещение без водопровода. Однако ее мать сочла, что оно вполне сгодится для студента, изучающего искусство. Администрация «Валанда» все равно не хотела платить полную стоимость за его проживание. Вероника помогла довести комнату до ума, поставив здесь раскладушку и секретер. Оплата не включала уборку, поэтому, с тех пор как он заселился, в эту комнату Вероника не заходила. Пробковый коврик поскрипывает под ногами, когда девушка плавно, шаг за шагом, поднимается по лестнице. Ночная сорочка щекочет бедра. Волоски на руках встали дыбом – то ли от страха, то ли от напряжения – непонятно. В носу свербит от запаха нафталина. Соседнюю с комнатой Бу гардеробную использовали для хранения зимних пальто и шерстяных вещей. Некоторые из них принадлежали еще ее отцу.

Подойдя на цыпочках к двери Бу, Вероника осторожно прикладывает ухо и прислушивается. Изнутри доносятся какие-то звуки. Шаги? То есть он тоже не спит? Внезапно ей почудилось, что он стоит по другую сторону двери. Знает ли он, что Вероника здесь? Может, услышал, как она поднимается по лестнице?

Вероника где-то читала, что молчание бывает выразительнее слов, если молчат двое, которых объединяет тесная духовная связь. Тогда в тишине мысли могут незаметно передаваться другому и возвращаться обратно, будто по телефонным проводам. Когда провода натянуты и мысли напряжены, подобное молчание может оказаться эффективнее слов. Мысли становятся гибкими и подвижными, словно канатоходцы.

Такое проворство недоступно словам.

Дрожь проходит по всему телу, до корней волос. Казалось бы, так просто сжать руку в кулак и постучать в дверь. Всего одно движение. Сердце отчаянно бьется. Веронике даже кажется, что она видит, как от его ударов вздымается грудь под ночной рубашкой. Во рту пересохло. Она сглатывает, но никак не может заставить себя постучать. Так и стоит, не в состоянии пошевелиться. Прошла минута, а может быть, две или три. В конце концов, когда Вероника вновь обрела способность двигаться, она тихо-тихо спустилась по лестнице и проскользнула обратно в свою комнату.

2019

Волосы стоят дыбом. Руки, лежащие поверх больничного одеяла, напоминают две смуглые веточки. Одна нога перевязана и лежит на подушке. Я осторожно кладу букет на столик. Все, что мне удалось найти, – это гвоздики и хризантемы.

– Здравствуйте. Как вы себя чувствуете? – спрашиваю, присаживаясь на краешек кровати.

Вероника поворачивает голову и медленно поднимает веки.

– А, это вы? Очень мило с вашей стороны навестить меня. – Она слабо улыбается.

Мои угрызения совести резко усиливаются. Я надеялась, что она справедливо отругает меня за постыдный несчастный случай, который привел к легкому сотрясению мозга и вывиху. Так нет же. Я заслужила лишь снисходительную улыбку.

– Болит? – спрашиваю я.

– Ни капли, они дали мне болеутоляющее.

– Это хорошо.

Рядом кто-то закашлял. Только сейчас я заметила, что комнату разделяет занавеска, по другую сторону которой стоит еще одна кровать.

– Этот ужасно храпит, – сообщает Вероника, махнув рукой. – Его только что прооперировали, и он ждет свою жену. Чуть поодаль лежит еще одна дама, она на все жалуется. Я попала сюда вчера? Я как следует не помню, слишком долго спала.

Я киваю в ответ.

– Вы провели здесь ночь. Они не сказали вам, сколько еще продержат?

– Нет, не знаю.

От кашля голова Вероники скатывается набок, утопая в подушке. Белая сорочка слишком велика и обнажает узкую, покрытую веснушками грудную клетку. У меня сжимается сердце. Мне больно видеть ее такой уязвимой и беззащитной. В этом есть и моя вина. Пусть и не вся.

– Мне трудно передать, как я сожалею о случившемся, – признаюсь я. – Не нужно было заставлять вас выезжать вчера на фотографирование. Фотограф очень нервничала. Я не знаю, как нам загладить нашу вину, я поговорю с редакцией журнала. Это ужасно.

– Да не думайте об этом, я прекрасно себя чувствую. Мне дали успокаивающие. И теперь я с чистой совестью могу лежать, не выходя на улицу. Кондиционер работает как надо, прохладно и хорошо. И круглосуточный присмотр.

Вероника похлопывает меня по руке.

– Вам не нужно ничего из вещей? – спрашиваю я. – Может, я могу принести вам что-то из квартиры?

– Тогда щетку для волос и ночную сорочку. И еще беруши, чтобы храп спать не мешал.

Вероника машет рукой в сторону занавески.

– Они лежат в шкафчике в ванной комнате. Смена белья тоже не помешала бы.

– Конечно. Не беспокойтесь – все сделаю, – отзываюсь я.

– Но все это ждет до завтра, спешки нет. В данный момент мне ничего не требуется. Ночная сорочка лежит под подушкой, вот только я не помню, куда положила ключи от дома. Я точно брала их с собой?

Я поднимаю связку ключей с тумбочки, стоящей у кровати.

– Вы эти имеете в виду?

– Да, как хорошо, что у вас все под контролем.

Сложив руки замком на груди, Вероника закрывает глаза. Я перевожу взгляд на стену над кроватью. Там висит труднодоступная для понимания литография, изображающая колонны. Наверное, сложно подбирать предметы искусства для больницы. Нельзя вешать ничего, что пробуждало бы слишком сильные чувства. Только мягкие намеки на безобидные темы. Геометрические фигуры, кубики, цветы. Возможно, силуэты людей, заметьте: живущих. Я остаюсь сидеть, пока Вероника, как мне кажется, не начинает задремывать; потом проскальзываю в кухню, надеясь найти вазу для цветов.

Несколько пациентов сидят за круглым столом в общей гостиной, пьют кофе и беседуют. Похоже, хорошо проводят время. Вспоминаю случаи, когда сама лежала в больнице. Один раз с пиелонефритом после адской инфекции, второй – из-за удаления аппендицита. Когда боль остается позади, пребывание в больнице внезапно приносит необычайное облегчение. Ты освобожден от тягот повседневности, вынужден подчиняться обстоятельствам и общаться с соседями по палате, не выбирая их. С ними можно жаловаться на больничную еду, делиться рассказами о своей немощи и проблемах, понимая, что с этими людьми ты никогда уже больше не пересечешься. В этом есть своя прелесть. Равенство, которое редко встретишь в других условиях.

Пока ваза наполняется водой, я успеваю налить себе чашку кофе из автомата и взять оставленную кем-то у мойки свежую газету. Потом обрезаю цветы и красиво расставляю их в вазе.

Когда я возвращаюсь в комнату, Вероника все еще спит. Осторожно ставлю вазу на стол. На нем поверх кучки вещей лежит ее желтый платок. Он цел, отделался лишь небольшим пятном, которое я пытаюсь оттереть, перед тем как устроиться в кресле для посетителей с газетой в руках. С тех пор, как я последний раз читала новости, прошло уже не меньше недели. В заголовках говорится о рекордной жаре и лесных пожарах в северной части страны. «Экстремальная жара оказывает дополнительную нагрузку на организм, в связи с чем могут возникать проблемы, прежде всего у пожилых. Поскольку все тело испытывает воздействие высоких температур, признаки обезвоживания бывает трудно заметить. Очень важно не упустить два симптома – головокружение и головную боль. У пожилых людей и собак есть риск умереть от перегрева».

Я с тревогой посматриваю на Веронику. Мужчина за занавеской громко откашливается. Внезапно пробудившись, она смотрит на меня заспанными глазами.

– Кухня убрана после завтрака?

– Завтрак? Он уже закончился, – говорю я. – Уже почти половина двенадцатого. Вы еще не позавтракали?

– Ты ничего не принимаешь всерьез. – Вероника кашляет.

– Что?

– Для тебя это всего лишь игра, а у меня была любовь.

– Что вы имеете в виду? – я смотрю на нее в растерянности.

– А еще ты ловко уклонялся, пренебрегал своими обязанностями. Даже и не думал о том, что кому-то придется убирать за тобой. Спасибо из себя не мог выдавить, принимал все как данность. Не ценил, что имел. Наоборот, еще наглости хватало жаловаться. Неблагодарный!

Вероника презрительно фыркает.

Уставившись на нее, кладу руку на одеяло.

– Это я, Эбба. Вы не узнаете меня?

– Я знаю, кто ты, но ты не понимаешь, что произошло между нами.

Она раздраженно отворачивается.

– О ком вы говорите?

– Называйте его Буссе! Будто лично его знали, – огрызается Вероника. Нижняя губа у нее подрагивает.

– Здесь только одна я, Эбба, – медленно повторяю я.

– Тьфу ты! Даже не слышишь, что я тебе говорю. – Злобно нахмурившись, она пристально смотрит на меня. Светло-голубые глаза напоминают два омута. Вокруг нее в воздухе медленно кружится пылинка.

Пытаясь подобрать слова, я успокаивающим движением поглаживаю ее по ноге. Внезапно Вероника резко садится в кровати, указывая на стеклянную дверь за моей спиной.

– Вон он опять идет!

Я поворачиваюсь. Никого не видно, только бледно-желтая больничная стена.

– Кто? – спрашиваю я.

– Бу! Он только что прошел мимо, почему он там ходит, отчего не зайдет ко мне?

Внезапно Вероника замечает стоящую на столе вазу с букетом цветов.

– Это он оставил цветы?

Опираясь рукой о матрас, она осматривает тощие гвоздики и роется в листьях букета в поисках записки с именем отправителя. Рукава больничной сорочки висят на худых запястьях. Говорить, что букет от меня, по какой-то причине кажется неуместным.

– Вы не голодны? – спрашиваю я, чтобы отвлечь ее, вместо ответа. – Мне кажется, вам лучше прилечь. – Поднявшись, поправляю подушку в изголовье кровати.

– Что там лежит на полу? Носок? – Вероника раздраженно одергивает мою руку и показывает тень на покрытом линолеумом полу.

– Это всего лишь тень, – говорю я, чувствуя бегущие по коже мурашки.

– Положи его в ящик комода. Все должно лежать на своих местах. Носки не могут просто так валяться. Он хранит их в нижнем ящике, который заедает. Закрывается с трудом.

Наконец она опять кладет голову на подушку. Потом натягивает на себя одеяло, закрывает глаза и засыпает так же внезапно, как проснулась.

Я сижу неподвижно, прислушиваясь к тяжелым ударам сердца. Даже и без сотрясения мозга эта спутанность сознания – очень тревожный знак. Может ли она означать начало расстройства памяти, на которое намекала Камилла, или это просто результат несчастного случая и воздействия таблеток? Дождавшись, когда дыхание Вероники станет ровным и глубоким, выхожу в коридор. Перед тем, как выйти из отделения, замечаю высокого парня лет двадцати в наушниках, который неловко суетится у тележки с книгами. Молодой брюнет стоит, слегка ссутулившись, над скромной больничной библиотекой и сортирует книги. Я нерешительно приближаюсь к нему, и он поднимает на меня глаза. Они темно-зеленого цвета, небольшой шрам пересекает переносицу.

Парень снимает наушники.

– Чем могу вам помочь?

– Скажите, вы случайно не проходили только что мимо вон той палаты? – я показываю рукой на палату Вероники.

– Проходил. Вы хотите взять книги почитать?

– Нет, спасибо. Просто, думаю, вы похожи на одного человека. С которым моя подруга был знакома в молодости. Ей показалось, что она узнала вас.

Смотрю на парня. Ключица выдается из-под ворота футболки. Судя по щетине, несколько дней не брился. Челка спадает на прыщавый лоб.

– Да, бывает. – Торопливо улыбнувшись, парень опять надевает наушники.

Усилием воли заставляю себя оторвать от него взгляд.

* * *

Раздается звонок телефона. Прием плохой, в трубке трещит. Потом на другом конце провода прорывается голос Тома. Такой знакомый, но он уже больше не попросит меня что-нибудь купить по пути с работы или забрать Оскара из садика. Это время ушло. Теперь во время наших разговоров его голос принимает прохладный профессиональный тон. Том не тратит времени понапрасну, расспрашивая, как у меня дела и чем я занимаюсь. Мое расставание с Эриком он обошел молчанием. У меня такое чувство, будто он считает, что я получила по заслугам, и мне трудно осуждать его. Бывший муж переходит сразу к делу:

– Знаешь, мы хотели бы задержаться на Лофотенских островах еще на несколько дней. Послезавтра у нас есть возможность поехать на китовое сафари. Надеюсь, ты не будешь возражать, хотя мы и отступаем от изначального плана? Для Оскара это будет полезный опыт.

Он откашливается, говорит авторитетным и ответственным голосом.

– Конечно, – отвечаю я. – Звучит увлекательно. В остальном все нормально?

– Все очень хорошо.

– Он рядом? Можно мне поговорить с ним?

– Сейчас подойдет.

Том передает трубку. В голосе Оскара слышно радостное возбуждение:

– Мама, привет! Ты знаешь, я вчера поймал треску на два килограмма. Мы плавали на большом рыбацком судне, и Малин вытащила пятикилограммового палтуса на воблера.

– Не может быть! – восклицаю я, хотя без всякого труда представляю себе, как мощная Малин в штормовке стоит на палубе рыбацкого судна и, словно по мановению руки, достает из глубин готовые коктейли из морепродуктов. Я ведь даже не знаю, что такое воблер.

– А еще мы видели выдр в большом аквариуме. Папа уже рассказал о китовом сафари?

– Да, это звучит очень увлекательно.

– Ну ладно, мне пора. Мы будем сейчас играть в покер на костях.

– Ладно. Люблю тебя. Звони в любое время!

– Я тоже тебя люблю, мама!

На том конце провода вешают трубку. Я остаюсь сидеть на месте и тереблю в руках мобильный. Вместо заставки на нем всплывает фотография Оскара, задувающего свечи на тортике. Это его десятый день рождения, с тех пор прошло уже два года. Щеки еще по-детски округлые. Красные губки вытянуты в трубочку. Глаза обрамляют длинные темные ресницы, совсем как у свекрови. Сердце сжимается от тоски и желания с кем-нибудь поделиться.

У меня возникает внезапное желание позвонить Эрику, пока я не вспоминаю, что произошло.

Стремление пообщаться с ним возвращается уже не так часто, как раньше. Иногда оно с надеждой пытается достучаться до меня, но я игнорирую его, и оно обиженно отползает в тень. Что там Вероника говорила во время нашей первой беседы? Своим горем нельзя управлять, нужно дать ему волю?

Лучшее средство утешения разбитого сердца – отстраниться и заняться чем-нибудь простым и понятным подальше от причинившего тебе боль. Это уже один из моих собственных советов, сформулированных в другой жизни, где истинные сердечные драмы были мне неведомы.

Выйдя на балкон, передвигаю пластиковый стул так, чтобы присесть в лучах полуденного солнца. На столе передо мной лежит старый номер «Карманного журнала», который я прихватила в общей гостиной. Опять открываю «Уголок доверия» и перечитываю письмо в редакцию. «Окажите услугу пожилому человеку». Неплохой совет, особенно если перед этим упек пожилого человека в больницу.

С тревогой вспоминаю прошедший день, то, как Вероника была уверена в том, кого увидела в коридоре. А за кого тогда она приняла меня? И где сейчас находится этот Бу? А что, если мне попробовать найти его, в качестве сюрприза, и свести их опять? Оказать услугу пожилому человеку? Ни с Эриком, ни с Томом отношения мне уже не починить, но, может, еще не поздно найти Бу для Вероники? Чини то, что можно починить. Спасай то, что можно спасти. Помогай судьбе.

Я решаю отложить статью и взяться за новую задачу. Мне в любом случае не закончить, пока интервьюируемая лежит в больнице. Да и желания нет.

Оскар на несколько дней задержится на Лофотенских островах. Горящая работа меня не ждет. На мое время никто не претендует.

Поднявшись, возвращаюсь в номер за компьютер, вбиваю пароль от вайфая «тишинаипокой» и подвигаю стул поближе к перилам, чтобы не упустить последние лучи солнца.

Есть один Бу Бикс. Живет в Бангкоке, двадцать шесть лет, настоящее имя – Паниават Бурапарат. Радостный такой на фото. Это точно не он. Второй из двух результатов поиска приходится на книгу по математической статистике, где Бу и Бикс означают какие-то цифры в уравнении. Бу Бикс. Что за странное имя? Вероника говорила о Высшей художественной школе в Гётеборге. Сколько их там? Пишу в строке поиска – получаю шесть вариантов. Изучив вопрос немного подробнее, понимаю, что в 1955 году их было всего две. Можно ли найти его в списках учеников? Делаю запрос на 1955 год список учеников, название академии. Получаю 2400 результатов, но среди них нет Бу Бикса. Конечно, всегда можно позвонить в канцелярию и упросить кого-нибудь посмотреть данные в старых архивах. Не помню, говорила ли Вероника, сколько ему было лет, когда они познакомились – на пару лет ее старше? Лет девятнадцать-двадцать?

Выписываю номера телефонов.

Неожиданно мне приходит в голову, что найти Бу Бикса – важнейшая на данный момент задача моей жизни, хотя я не вполне отдаю себе отчет почему.

* * *

Нас с Эриком собирались направить в командировку на горнолыжный курорт Сэлен, чтобы провести прямой эфир с выставки «Горная гармония», где планировалась серия лекций и семинаров, посвященных душе и телу. Предполагалось, что мы сделаем прямое включение «Лаборатории любви» с гостями мероприятия и группой экспертов. Нам оплачивали стоимость бензина и две ночевки в гостинице. Мы с Эриком должны были добираться до места на машине сами, дорога занимала пять часов. В других обстоятельствах я бы сделала все возможное, чтобы избежать подобной поездки. Прямые эфиры за городом обычно проходили тяжело и хаотично. Но сейчас я отреагировала по-другому. «Может быть, это знак?» – спросила я Вселенную. Поскольку на себя я уже рассчитывать не могла, задать вопрос высшим силам казалось разумным. «Может, так и задумано, что мы должны остаться одни? И теперь я узнаю, иллюзии это или нет?» Хотя на самом деле я просто стремилась снять с себя ответственность. Хотела получить возможность сказать потом «так случилось». Как обычно говорят «я стал жертвой преступления». Или как одна дама – зарубежный радиокорреспондент – хмуро отреферировала мне свою жизнь в разговоре на корпоративной вечеринке: «Угодила замуж. Стала матерью. Оказалась в разводе».

Никакой ответственности. На все воля судьбы.

Нам заказали два номера в гостинице. На месте нас встретит продюсер, но он живет в близлежащей деревне, поэтому вечерами мы будем одни. Утром я должна заехать на своей машине за Эриком.

В тот день я проснулась в половине пятого утра и не могла больше уснуть. В шесть часов пришла эсэмэска: «Мне не спалось. Если вдруг приедешь пораньше – я уже сижу в приемной и жду. Обнимаю. Эрик».

Это слово «обнимаю» показалось мне самым многообещающим из всего, что я когда-либо видела в мобильной переписке.

Стоял холодный зимний день. Воздух в машине казался разреженным, будто на большой высоте. Когда мы выезжали из Стокгольма, обоих охватило радостное волнение. Эрик должен был следить за дорогой. Сначала мы обсуждали эфир. Предполагалось, что Эрик будет регулировать звук из местной студии, а я – вести репортаж непосредственно с выставки. В качестве экспертов пригласили священника, психолога и сексолога, в субботу они должны в прямом эфире отвечать на вопросы из зала и звонки в студию. Я ждала окончательный сценарий. В дорогу Эрик подготовил список старых хитов – мы пели вместе во все горло и смеялись. Я наблюдала, как его торс двигается в такт музыки и как он отбивает ритм ладонями по коленям. Мне трудно было оторвать от него взгляд – от его браслета из оловянной нити, сплетенного, скорее всего, каким-нибудь саамским ремесленником и смазанного китовым жиром. От его застиранной рубашки с воротником-стойкой и нечесаной челки. От шеи, казавшейся такой нежной и невинной. От тонких темных бровей. Каждый раз, когда я смотрела на него, у меня вставал ком в горле.

За маршрутом он следил плохо, и мы выбрали не ту развилку. В результате нам пришлось съехать на боковую дорогу и остановиться, чтобы сориентироваться. Я заглушила двигатель, и мы сидели в тишине, глядя на карту на экране его мобильного.

– Может быть, плюнем на Сэлен и поедем куда-нибудь в другое место? – Повернув голову, он посмотрел на меня.

– А куда ты хочешь поехать? – серьезно спросила я.

– С тобой?

– Да.

– С тобой я готов поехать куда угодно.

Я сглотнула. Ком в горле не исчезал, он занял там практически все пространство.

– И как ты это себе представляешь?

Эрик беспомощно пожал плечами.

– Не знаю. Наверное, придется спросить совета у «Лаборатории любви».

Прислонившись головой к боковому стеклу, он прищурился и сказал:

– У меня проблема.

– И в чем же она?

– Я влюблен в замужнюю женщину.

Руки начинают дрожать. Кажется, еще немного, и сердце разорвется от волнения. Внутри меня отзывается слово «влюблен», оно пронзает меня насквозь и, проникая в сознание, почти доводит до обморока.

– В кого ты влюблен? – спросила я.

– В тебя.

Говорят, в жизни человека случается всего несколько переломных моментов, которые могут повлиять на ее дальнейшее течение. Я ясно отдавала себе отчет в том, что стою на перепутье. Мои действия либо разрушат до основания ту жизнь, которую я успела построить, либо перечеркнут ее часть – ту часть, что, возможно, предначертана нам, если мы не свернем с пути. Дождитесь, чтобы импульсы ушли. Возьмитесь за ум. Подумайте: оно того не стоит. Такие советы я раздавала сама на радио направо и налево.

– Это проблема, – согласилась я, посмотрев в окно. – И что ты собираешься с этим делать?

Эрик взял меня за руку. Его ладонь была большой и теплой.

– Я не хочу ничего разрушать.

– Да нет, хочешь, – возразила я.

– Ты права, возможно, хочу. – В профиль он казался таким ранимым. Видеть его волнение и нерешительность было выше моих сил. «Если я сейчас его поцелую, станет ясно, иллюзорны мои чувства или нет, – думала я. – Уж лучше сделать это сейчас и понять, что я чувствую». Я наклонилась к Эрику и оказалась с ним лицом к лицу. Посмотрела в глаза и поцеловала.

Но иллюзия не исчезла. Напротив, заполонила все вокруг.

Отель оказался хибарой в духе американских горнолыжных турбаз. Помимо лобби и прилегающего к нему конференц-пространства, отведенного для участников выставки и различных лекций, здесь был бар со сценой и танцполом и еще открытая терраса с купелью для горячих ванн. Программу наполняли выступления обо всем на свете – от шаманских сексуальных практик до часового курса по смехотерапии и мастер-класса «Сделай собственное ароматическое мыло». Организаторам удалось обеспечить участие пары известных имен в сфере личностного развития и здоровья, что придавало определенный вес всему мероприятию. На фасаде здания над входом красовалась растяжка со словами: «С ПРЕДРАССУДКАМИ НЕ ВХОДИТЬ!» Атмосфера на выставке царила опьяняюще веселая. Люди всех возрастов легко общались между собой, стараясь глядеть друг другу в глаза. Уже на входе нас приветствовали стопкой настойки женьшеня, после которой я почувствовала себя свободнее, будто границы моего «я» стали слегка размытыми.

Зарегистрировавшись, мы начали готовить сцену к завтрашнему эфиру. Каждую секунду я чувствовала, как Эрик передвигается по помещению и где находится. В общении с другими он держался естественно. Я восхищалась его непринужденностью, способностью легко смеяться и слушать других. В какую-то долю секунды меня пронзила ужасная мысль о том, что его искреннее обаяние в будущем станет для меня недоступным. Он встретит кого-то другого и построит другую жизнь. Переживу ли я такое? Казалось, нет. Выйдя в туалет, я сполоснула лицо холодной водой. В ушах шумело. Пока я стояла у раковины, во мне нарастала пульсирующая паника. Я ведь всегда была дальновидной и знала, к чему стремиться.

Но в тот момент я стояла на краю пропасти. Складывалось ощущение, будто все, что происходит или произойдет, мне неподвластно. Я просто больше не могла себе доверять.

Мы поужинали с продюсером – кротким, внушающим доверие мужчиной из Западного Норрланда, который чрезвычайно тщательно готовил радиопередачи. Эрик держал меня за руку под столом.

Я думала: этому сейчас же нужно положить конец. Еще несколько минут – и я соберусь с силами, чтобы дать отпор, вернусь к прозе жизни. Но минуты жили своей жизнью, они растягивали часы, игриво задерживая стрелки.

В конце все разошлись спать, и мы остались в баре одни. Было полдвенадцатого, мы распили на двоих бутылку вина. Держались за руки, смотрели друг на друга и молчали.

– Думаешь, мы нормально себя ведем? – тихо спросил наконец Эрик.

– Я уже не знаю, что считать нормальным, – ответила я.

– Сегодня ночью, когда мне не спалось, я встал и написал песню. Эта песня о тебе. Хочешь послушать? Расплата за синтезатор.

– Конечно, хочу.

– Правда, текст еще не готов. – Он застенчиво проводит рукой по волосам.

– Неважно. Все равно сыграй.

Он забрался на невысокую сцену. В начале вечера здесь выступала местная кавер-группа, и инструменты еще не убрали – там лежали электрогитары и стояла накрытая чехлом ударная установка. И еще простенькое фортепиано из светлой фанеры, какое обычно увидишь только в церковных приходах. Кто-то выставил его практически на край сцены. Присев на банкетку, Эрик откашлялся, сделал глубокий вдох и начал неуверенно наигрывать одной рукой. От алкоголя и влюбленности кружилась голова. Чтобы мне посвятили песню!

В конце концов он запел – очень тихо, но я все равно различала каждое слово. И голос у него был как прежде. Только слова – новые.

Я думал, что больше не буду

Беззащитным от чувств.

Думал, что позабуду

Минуты лихих безумств.

Все эти годы мечтал

Встретить такую, как ты,

Думал, что опоздал

Судьбе воздать хвалы.

Я сглотнула. Меня била дрожь. Он опустил голову. Руки оставались на клавиатуре. За его спиной висел пошлый занавес с пришитыми глянцевыми буквами, которые выстраивались в слова ВЕЧЕРИНКА и РАЗУДАЛОЕ ВЕСЕЛЬЕ. Повернув голову, он посмотрел на меня.

– Я не знаю, что еще сказать.

Поднявшись, я подошла к краю сцены.

– Может, проверим, работает ли купель? Оттуда видны звезды.

* * *

– Никогда не знаешь заранее, сколько это продлится. Вероятнее всего, недолго, – предположила моя коллега Лина, когда я в отчаянии доверилась ей. – С нами может произойти все, что угодно. Посмотри вон на Циллу, у нее только что обнаружили рак. Мы все умрем.

– Спасибо за напоминание, – ответила я.

– Только помни, что у него весьма подмоченная репутация, а тебе еще ребенка воспитывать.

– Что мне делать?

Лина склонила голову набок:

– А ты не пыталась забыть о нем?

– Пытаюсь.

Я решила, что именно так и поступлю – забуду. Если мне удавалось игнорировать его сообщения в течение двух часов, я уговаривала себя, что все получается, но потом, поддавшись слабости, я отвечала, спрятавшись в ванной комнате и покрываясь от страха холодным потом. Том заподозрил неладное, но я свалила все на работу. Забыла, что он разбирается во мне лучше, чем я сама. Как ни странно, моя любовь к Тому не исчезла, а, наоборот, стала ощущаться сильнее, чем прежде. Ведь мы знали друг друга с тех пор, когда нам было немного за двадцать. Я не могла себе представить свою жизнь без него. Как не могла представить и жизнь без Эрика.

Когда чего-то хочешь, нужно делать выбор. Ах, почему это так сложно?

«Я должна остановиться, – говорила я себе. – Прекратить постоянно встречаться с ним взглядом на работе. Надо сохранять рассудок и стараться не идти на поводу у чувств». Влюбляться в других на протяжении длительного брака – совершенно нормально, но вовсе не обязательно действовать, руководствуясь своей влюбленностью. Именно это и отличает зрелого человека от незрелого. А в другие моменты я думала:

«Но почему я должна себе в этом отказывать? Разве у нас не одна жизнь? Разве не грех отказываться, если на мою долю такое выпало?» Те, кто вмешивается, наверное, просто завидуют, потому что сами застряли в замерших отношениях или не готовы открыться неожиданному. Они слишком практичны, их жизнь настолько упорядочена и выхолощена, что в чувствах они видят угрозу и боятся всяческих привязанностей. Так тоже можно жить – гасить эмоции, чтобы ничего не могло выбить тебя из колеи. Но я была не уверена, что готова жить так долгое время. Внезапно я поняла, что мне не хочется заглушать собственные чувства.

После двух мучительных недель, когда мы проходили мимо друг друга, встречаясь в коридорах, и общались исключительно по служебной необходимости, я не выдержала. Мы прогулялись по пути домой и упали друг другу в объятия в ледяном подъезде.

– Это не проходит, – прошептал Эрик, уткнувшись в мой воротник.

– У меня тоже, – ответила я.

– Оставь мужа и уходи ко мне.

– Не могу.

– Я не хочу тебя ни с кем делить.

– И мне тебя делить не хочется.

– А у меня впечатление, будто я уже раздвоился. Ощущаю себя героем далеко зашедшей шутки, который не знает, куда ему податься. Так больше продолжаться не может. Если ты не хочешь быть со мной, я брошу работу и уеду.

– Тебе нельзя уезжать!

Я начала плакать:

– Я не знаю, что мне без тебя делать.

– Ты просишь меня остаться?

– Да.

Страсть вела себя как живое существо, посторонняя сила. Как раз об этом я рассказывала в свое время в радиопрограмме: людям, которые находятся во власти страсти, кажется, будто у них нет выбора. Это их общий знаменатель. И все же меня не покидала уверенность, что никто другой на белом свете такого не испытывал, и, может быть, отчасти я была права. Скольких бы людей за тысячелетия ни постигла подобная участь, своя судьба всегда воспринимается глубоко лично. Ведь у каждого свои правила оценки происходящего.

В конце концов вопрос решился сам собой. Или, скорее, так: не в состоянии определиться, я оставила все на волю случая. У нас был рождественский корпоратив. Я надела свое подростковое платье – то самое, кружевное. Вечер продолжился в караоке-баре, где мы пели старые шлягеры, пили пиво и играли в дартс. По пути домой нам с Эриком было не расстаться. Мы объехали все метро, методично проезжая от одной конечной станции до другой, и не отпускали друг друга. Когда метро закрылось, мы вышли на случайной станции и гуляли по ледяному морозу. Было пустынно и темно, хоть глаз выколи. Только изредка наши лица освещались уличными фонарями. Мы молча бродили и замерзали, словно желая показать, на что способны ради друг друга.

Когда ближе к рассвету я наконец вернулась домой, казалось, будто силы напрочь покинули меня. «Лишь бы принять решение, уже неважно какое, – думала я. – Господи, прими за меня решение. Я не могу сама». В спальне Том лежал на своем краю кровати и спал крепким сном. Я гладила его по спине поверх одеяла и рыдала, пока не заснула.

Когда я проснулась, за окном еще было темно. Меня разбудил резкий звук – в прихожей что-то разбили. Открыв глаза, я обнаружила, что лежу одна. С тяжело бьющимся сердцем я встала и приоткрыла дверь. Том стоял в прихожей, окаменевший и бледный. Зеркало за его спиной разлетелось на тысячу осколков. На полу лежал мой мобильный с разбитым экраном.

Я молча подошла, наклонилась и подняла его.

Несмотря на трещины, еще можно было прочитать сообщение:

«Я хотел бы обнимать тебя всю ночь».

Отправитель: Эрик Эркильс.

* * *

В три часа пополудни, как только закончился обеденный перерыв, я стала звонить в «Валанд». При более внимательном изучении оказалось, что во второй Высшей художественной школе Гётеборга в 1955 году было только отделение живописи, скульпторов там еще не готовили. Проходит пять сигналов, прежде чем секретарь отвечает мне на финляндском шведском:

– Гётеборгский университет[18], чем могу быть вам полезна?

– Здравствуйте, меня зовут Эбба Линдквист. Могу ли я переговорить с кем-нибудь с факультета искусств «Валанд»? – интересуюсь я.

– По какому вопросу вы звоните?

– Я хотела уточнить, сохранились ли у вас списки учеников от 1955 года. Мне необходимо связаться с мужчиной, который, как мне кажется, учился у вас – я ищу о нем сведения.

– Одну минутку, я соединю вас с нашим архивариусом Хоканом. Он обычно в курсе подобных вопросов.

Еще несколько гудков. Я открываю записную книжку и начинаю нервно рисовать человечков на полях. Отрывочные записи с интервью напоминают мне о том, что сегодня я должна позвонить Анне из редакции и рассказать о состоянии Вероники. В конце концов на том конце провода отвечает Хокан, и я повторяю свой вопрос.

– 1955?

Голос звучит настолько тихо, что мне приходится покрепче прижать трубку к уху.

– Весь материал, который касается «Валанда» до 1977 года, на самом деле должен находиться в региональном архиве. – Хокан откашливается. – Но вам повезло, потому что, кажется, каталоги у меня. Просто мы тут наводим порядок в преддверии летних отпусков, а то потом ведь ничего не вспомнишь. Секундочку, я только перепроверю, что говорю вам правильно.

– Да, конечно.

Он на секунду исчезает, но потом быстро возвращается.

– Да, списки здесь, у меня. Как, вы сказали, его зовут?

– Бу Бикс, – отвечаю я.

– На каком отделении он учился?

– Он получил у вас высшее художественное образование, – уточняю я, – в 1955 году. Это все, что я знаю. А что, было несколько отделений?

– Да, в то время у нас было отделение живописи и отделение скульптуры.

– Посмотрите отделение скульптуры, – говорю я.

– Это упрощает задачу. На отделении живописи в тот год училось много студентов, а на отделении скульптуры – только восемь человек.

Слышу, как он листает бумаги и, пока ищет, тихо и приятно насвистывает себе что-то под нос.

– Значит, Бу Бикс. Вы уверены насчет имени?

– Да.

– О черт! – Хокан цокнул языком.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

– Боюсь, что я не могу просто так выдать вам эту информацию. Мы должны действовать в рамках нового закона о защите персональных данных, я забыл об этом. Я должен проконсультироваться с коллегами, попадает ли такая информация под его действие, а я сегодня здесь один.

– Вы не могли бы сделать исключение? Я обещаю, что никому не расскажу.

– Нет, к сожалению.

Хокан смеется и выдерживает паузу.

– Но я могу сказать, кто не учился на отделении скульптуры в 1955 году. Бу Бикс в списках не значится.

– Не значится.

– Нет. Может быть, вы неправильно записали год?

– Не думаю.

– Я не имею права больше ничего говорить, не посоветовавшись с коллегами. Кстати, могу позвонить в канцелярию по другой линии и сразу уточнить у них, если у вас есть возможность подождать.

– Конечно, – отвечаю я.

Меня ставят на ожидание, и я остаюсь в обществе грустной джазовой мелодии. Может быть, Вероника ошиблась с учебным заведением или годом? Значит, тогда и в ее фотоальбоме тоже ошибка. Все это кажется очень странным. Спустя пять минут, когда я уже начала думать, что мое путешествие в мир джаза затянулось, Хокан возвращается.

– Я уточнил: вы можете запросить список студентов как документ общего характера, обычно они отвечают в течение пары дней. Просто перезвоните на коммутатор и попросите их соединить вас с канцелярией. Вам явно везет, потому что мы только что уничтожили много старых архивных материалов пятидесятых годов, но 1955 год как раз сохранился.

– Огромное спасибо, – благодарю его я.

– Надеюсь, вы найдете то, что ищете.

Замолкнув, я вглядываюсь в даль.

– Я тоже надеюсь.

1955

Госпожа Сёдергрен сидела, скрестив ноги, в общей гостиной и раскладывала пасьянс. На ней были толстые чулки со стрелкой спустившихся петель. Она в любую жару носила чулки и закрытые туфли с давно вышедшей из моды блестящей пряжкой впереди. Пасьянс госпожа Сёдергрен раскладывала сложный, «Тринадцать», и каждый раз, когда у нее не получалось, все резче бросала колоду на стол.

– Значит, вы вчера на танцы ходили? Я слышала рассказы Франси. Они со студентом пошли на пляж искупаться. – Оторвавшись от пасьянса, Сёдергрен быстро взглянула на Веронику. – Кстати, сегодня ночью ужасная беготня была в коридорах. Это мешает ночному сну. Ну кто может спать при таком шуме? По крайней мере, я не смогла. Раз уж речь зашла о танцах, туда шастают одни только ловеласы и соломенные вдовцы. Там их полно, хотя у большинства в городе жены и дети.

Она цокнула языком и недовольно покачала головой.

– Ну, понятное дело, они будут процветать, пока есть доверчивые девицы, принимающие за чистую монету все, что видный парень нашептывает им на ушко. И эти бедняжки отдают свое сердце летнему Ромео, который совсем скоро их забудет.

Вероника густо покраснела.

– Давно они ушли? – спросила она.

– Кто?

– Франси и Бу.

– А где-то час назад. Похоже, они сблизились. Да-да. Они ведь ровесники. Лишь бы это не зашло слишком далеко. А то, когда наступит осень, будет им несладко.

Сёдергрен мечет даму пик. Вероника стоит как вкопанная, не в состоянии пошевелиться.

– И даже когда мужики уже на крючке, женщины все равно недовольны. Вот, например, моя племянница в Хельсингборге. Она беспрестанно хочет слышать от своего жениха, как она восхитительна и как сильно он ее любит. А иначе начинает рыдать. И мало ей услышать раз, нет, раза недостаточно! Ей хочется, чтобы он вел себя, как шейх из любовного романа!

Сёдергрен раздраженно выводит из игры короля.

– Девчонки втюриваются по уши и совсем теряют рассудок. Нет, вначале получи образование, да такое, чтобы быть уверенной, что себя прокормишь. Потом уже можешь, в принципе, присматривать себе мужика. Но пусть твое счастье зависит не только от него – вот мой совет.

Госпожа Сёдергрен уже овдовела, когда начала приезжать в пансионат. Вероника не знала, кем был господин Сёдергрен и давно ли умер. Сёдергрен производила впечатление женщины, которая стряхнет с себя все горести, будто песок с пляжного полотенца, хотя способность эта явно приобретенная. Сигне называла такое качество крокодиловой кожей.

«Тебе не помешало бы нарастить немного крокодиловой кожи!» Вероника представляла себе такой бородавчатый, непроницаемый панцирь. Она гадала, каковы были бы ощущения внутри – наверное, это все равно что жить в сумке из крокодиловой кожи с плотной подкладкой, воспринимая все звуки и чувства на безопасном расстоянии.

Сёдергрен следовала строго заведенному распорядку дня. Она всегда ела в одно и то же время и ложилась спать ровно в девять вечера, даже несмотря на то что редко засыпала раньше двух, о чем непременно докладывала каждое утро, будто продлевая мучения бессонной ночи. И одежду день ото дня носила в одном стиле: колготки, туфли, блузу с бантом и юбку. Вокруг нее распространялся бодрящий запах апельсинового мыла. Темные кудрявые волосы всегда безупречно сохраняли форму, будто их закрепляли обойным клеем. Вероника представляла себе, что спит Сёдергрен, вероятно, со специальной сеткой для волос или в вязаной шапочке подобно некоторым мужчинам, надевающим на ночь специальную маску для сохранения формы усов.

– Кстати, следовало бы кого-нибудь вызвать, чтобы разобраться с пчелами. Я сегодня одну чуть не проглотила – она упала в кисель. Нам полагалась бы скидка за проживание с учетом таких неудобств. Ты не можешь попросить мать или Сэльве вызвать специалиста, который нашел бы пчелиное гнездо? Я сама уже не рискую встать с дивана, потому что сюда они, насколько я заметила, не проникают.

Сёдергрен и так обычно не вставала с дивана, но на этот раз у нее было оправдание:

– Обработать их химией! Чтобы пчелы уснули. Должны же быть средства! Или, может быть, кто-нибудь даст дельный совет? Какой-нибудь эксперт? – Сёдергрен оторвала взгляд от игры, задержав карту в воздухе, и подозрительно прищурилась. – Мне кажется, ты выглядишь по-другому. Ты подстриглась?

– А? Что? Нет. – Вероника энергично затрясла головой.

– Ты стала как-то взрослее на вид. Да-да. Но годы идут.

Собрав карты в колоду, Сёдергрен снова стала нетерпеливо их тасовать.

– Я разложила пасьянс десять раз подряд, и не один не сошелся. Сейчас еще до обеда посижу, а потом посмотрим. Наверное, нужно отдохнуть. Я уснула только полтретьего ночи.

– Грустно это слышать. Но мне пора убирать номера.

– Ты расторопная девочка. Не то что твоя медлительная сестра. Кстати, об уборке, я починила швабру. – Сёдергрен кивком указала на угол гостиной. – Я прикрепила к ручке старый берет вместо этой жалкой свалявшейся щетки. Она почти уже отвалилась. Беретом прекрасно можно протирать пол, и следов на мебели он не оставит. Я нашла его в ящике с забытыми вещами.

– Надо проявлять смекалку. – Она с довольным видом сняла колоду.

– Спасибо, очень любезно с вашей стороны, – выдавила из себя Вероника, хотя с трудом могла представить реальную пользу нового изобретения Сёдергрен.

– Всегда рада! И пожалуйста, не забудь спросить мать про пчел.

– Спрошу обязательно.

– Закрой за собой дверь, чтобы пчелы не залетели! Эта комната – наше единственное убежище.

Госпожа Сёдергрен с благосклонным выражением лица принялась снова раскладывать на столе карты, будто по зрелом размышлении решила дать им еще один шанс.

* * *

Вероника заправила кровати и убрала все пять номеров второго этажа. В одном из них царил редкий беспорядок. Там жил старший инспектор полиции из Уппсалы, куривший в номере трубку и вдобавок забывший под кроватью мужской журнал. Вероника подобрала его, пока руки еще оставались в резиновых перчатках. Журнал назывался «Пиф», на обложке была изображена пышная блондинка, которая, вытянув губы трубочкой, тянулась к грозди винограда. С горящими щеками Вероника спряталась за дверью шкафа и быстро пролистала журнал, вначале на расстоянии вытянутой руки, потом – чуть ближе. На всякий случай она прищурила глаза, чтобы не рассмотреть что-нибудь лишнее. От испытываемых эмоций во рту возник металлический привкус. Почему эти женщины соглашаются на такое? Выставить себя напоказ в обнаженном виде или в одном нижнем белье? Одна модель, неловко ухватившись за перила лестницы, демонстрировала свою полную спину. Другая, как ни в чем не бывало, позировала в чем мать родила на фоне телеги с сеном. Бюста у нее практически нет, но бурная растительность между ног по форме напоминала Бермудский треугольник в школьном атласе. Правда, иллюстраций в журнале было немного. В основном – статьи и рассказы: «Неверная жена», «Изнемогая от любви», «Одинокий и перевозбужденный». Что означает «перевозбужденный», Вероника была не уверена, поэтому ей пришлось прочитать весь рассказ. Там говорилось: «Держите в узде своих демонов! Если не проявлять осторожность, они начнут управлять вашей жизнью». Эти слова испугали ее. Мысль о скрытой внутри человека жизни, обладающей собственными силами, повергла ее в ужас. Интересно, речь идет только о мужчинах или женщины тоже могут перевозбудиться? Тема заинтриговала, поэтому, убравшись в оставшихся трех номерах, Вероника взяла журнал и устроилась поудобнее на кровати в своей комнате.

Девушка немного опасалась листать страницы, поскольку они могли быть перепачканы и даже заразны, но любопытство сильнее страха. Всегда потом можно помыть руки. Вероника начала с конца, почему-то так спокойнее, не так неловко перед самой собой. Ведь можно случайно открыть журнал и глянуть на последние страницы. А вот купить умышленно – совсем другое.

Почему-то журнал напомнил Веронике о вчерашних танцах и Бу. Как он обнимал ее, как естественно его рука лежала на ее талии. Читал ли он подобные журналы? Скорее всего, да. По словам Франси, их читают все мужчины – и молодые, и старые. Веронику мутило от того, как беззастенчиво Франси рассуждала о сексе и сожительстве. Однажды прошлым летом она показывала ей, как пользоваться презервативом, используя для образца огурец. Слегка загнутый огурец, выращенный в Вестеросе. Франси делала это так небрежно и в то же время привычно, что Веронике стало противно. Разве половой акт не должен быть чем-то изысканным и возвышенным? Но почему тогда этот огурец и надевавшая на него презерватив рука Франси никак не выходили у нее из головы? У Вероники не было мальчика, о котором можно фантазировать, поэтому она чаще представляла себе мужской половой член. Какие ощущения могут возникать от такого неслыханного действа, когда кто-то чужой допускается в собственное тело? В этом есть нечто взрослое, душное, плотское. Она вспомнила взгляд Бу – глумливо насмешливый и в то же время теплый и понимающий. Вероника ясно прочувствовала – он что-то в ней заметил. Он рассмотрел ее так, как никто другой до него рассмотреть не потрудился. Вероника неуверенно взглянула на журнал. Если пролистать его сейчас от корки до корки, может быть, она не будет больше о нем думать. Положит в пакет и выбросит вместе с картофельными очистками и использованными салфетками. Подложив под спину подушку, Вероника устраивается поудобнее.

На одной странице рекламируют энциклопедию сексуальности в кожаном переплете в двух томах, если верить тексту – эротическое сокровище для тонких ценителей, с цветными иллюстрациями. ПОЛОВОЕ ВЛЕЧЕНИЕ и ПОЛОВОЙ АКТ. ЯИЧКО и ПОЛОВЫЕ СНОШЕНИЯ. Ей не нравились эти слова. Так же как и Матка или Менструация. Не говоря уже о Пенисе и Влагалище. Почему-то все это ассоциировалось у нее с мочой. МАНИЯ ДЕФЛОРАЦИИ. Что это такое? МИСТИЧЕСКОЕ ВЛЕЧЕНИЕ. Вероника слышала о гипнозе. О том, как люди действуют против своей воли и их доводят до беды.

«Влюбленность сродни гипнозу, – сказала однажды Сигне, когда они поздно вечером сидели на кухне и штопали носки. – Она заставляет девушек принимать необдуманные решения, за которые позже им придется жестоко поплатиться». Вероника слышала о девушках своего возраста и даже моложе, которые беременели, воображая, будто отец ребенка возьмет на себя ответственность и быстро устроит свадьбу. Но с равной вероятностью все могло закончиться и спицами в матку.

Судьбу тоже можно сравнить с гипнозом – она также стремится навязать свою власть. У каждого человека есть судьба, но есть и воля. Приходится учиться избегать подводных течений в своей душе. Не сворачивать на соблазнительные кустистые тропки, а держаться проторенных освещенных дорог. Вероника знала, что в глубине ее души живет врожденная тревога. Она чувствовала, как что-то подтачивает ее изнутри, требуя внимания, – какая-то неотступная тоска. Может ли она быть связана с эротикой?

Иногда осенними вечерами дома, в Мальмё, она отправлялась гулять и ходила по улице туда и обратно, только чтобы пересилить свое беспокойство. Но оно было упорным, почти всегда упорнее Вероники. Да и мать не одобряла ее поздние прогулки. Когда дочь возвращалась домой, она смотрела на нее осуждающе, будто догадываясь о причинах скитаний. Отец был склонен к тревожности, но не обладал достаточной силой воли, чтобы противостоять ей. Он напивался, скандалил и громил все вокруг. Вероника и мать никогда не говорили об этом, но суть проскальзывала в отдельных репликах. Кстати, в прошлом копаться нет никакого смысла. Того, что случилось, все равно не изменишь. По возможности нужно заставлять себя двигаться вперед. У Сигне наготове было много афоризмов на этот счет: «нет причин ходить в раздумьях», «дела важнее слов», «лучше засучи рукава и сделай что-нибудь нужное»!

Но следовать советам Сигне не так уж просто. Казалось, Вероника не обладала сноровкой, свойственной другим женщинам в их семье. Стоило ее матери начать резать хлеб, и ломтики будто сами по себе укладывались красивыми рядами. А если за дело бралась Вероника, хлебную корзину заполняли крошки и масленка тут же пачкалась. Материнские движения всегда отличались резкостью, но при этом в квартире не было ни единой пылинки. Отец, понятное дело, вел себя строго наоборот. Чем меньше внимания он уделял своей гигиене и порядку, тем агрессивнее мать предавалась уборке. С суровой злостью протирая все щеткой и отдраивая пол шваброй, она держалась поближе к мужу, будто хотела вымести его самого.

Вечерами отец пиликал на скрипке, извлекая мучительные звуки, рисовал и выпивал. Его рисунки пугали Веронику: это были искаженные, повторяющие друг друга лица, ржущие лошади с огромными головами и нестерпимо яркие закаты. Мать полагала, что отцу лучше бы оставить кисти в покое. Иногда он становился одержимым, дни и ночи просиживал без сна. Кисти вызывали ярость, подобную бурной реке, которая, если войдет в русло, уже не остановится. Отцовскую тревогу Вероника воспринимала как черный удушающий дым или заразу и старалась держаться от нее подальше.

Несмотря на то что с его смерти прошло уже семь лет, дочь все еще иногда мучилась угрызениями совести за все те разы, когда она, крадучись, пробегала мимо двери на кухню, чтобы избежать взгляда черных, как ночь, глаз на изможденном лице, вида сигаретных окурков в пепельнице и запаха грязи, въевшейся в человека, закисшего в своих навязчивых мыслях. Вероника знала, что не может выдержать его взгляда из-за сквозившего отчаяния и мольбы, и, хуже того, ей казалось, будто то же отчаяние она узнавала в своей душе. Словно его тьма спала́ в ней самой и могла пробудиться от отцовского взора. В чем она никому бы не призналась, даже самой себе, – так это в том, что ненавидела отца за это. Какое он имел право сидеть там, предаваясь жалости к самому себе, и требовать, чтобы жена и дочь ходили вокруг него на цыпочках из-за его плохого настроения? В отличие от них, у него была отдельная комната, еду он не готовил, разве что картошку мог изредка сварить. Отец никогда не думал о семье. Он походил на ядовитого паука, который ждет, когда кто-нибудь угодит в его сети, и мечтает оплести жертву своими невзгодами.

И все равно несчастный случай с отцом поверг ее в глубочайший шок. Однажды, вернувшись домой из школы, Вероника увидела, что мать сидит на кухне и поджидает ее, положив на стол крепко сжатые в замок руки. Это само по себе уже казалось необычным, поскольку мать никогда не сидела без дела. Вероника сразу поняла: случилось неладное.

Она узнала, что днем приезжала полиция. Отец упал на дно дока на верфи Kockums и пролетел десять метров вниз с мостков, где должен был заменить лист железа на корпусе судна. Трудно сказать, что именно произошло. То ли ночью подморозило и деревянный настил стал слишком скользким, то ли отец запнулся о протянутый по воздуху кабель. Смерть в любом случае наступила мгновенно. Странно, но материнский голос звучал неестественно напыщенно, когда она изрекла:

– Твой отец мертв. – Потом они молча сидели у стола и слушали, как тикают часы. – Что за неосторожность? – внезапно вскричала мать, в приступе злости ударив ладонью по столу.

Вероника ушла, в темноте гардеробной упала на колени и стала молиться Богу, даже не зная, верит ли в него: «Господи. Позаботься об отцовской душе. Прости меня!»

Она не понимала сама, за что именно просит прощения. Возможно, за то, что была глуха к отцовскому несчастью, держалась от него на расстоянии. И немного за то, что подозревала: в тот момент ей следовало бы испытывать больше горестных чувств. Тогда Вероника еще не ведала, что горе принимает разные формы. Оно может стать похожим на мину замедленного действия, а может подолгу оставаться синяком на душе, который легко спутать с тоской по тому, чего, вероятно, ты всегда был лишен.

Иногда во сне ей казалось, что отец еще жив и лежит всеми забытый, с укоризной в глазах, в комнате с серыми обоями и окнами, занавешенными светонепроницаемыми шторами, оставшимися со времен войны.

– Где ты была? – спрашивал он во сне. Вид у него был жалкий, и сам он, казалось, занимал меньше места, чем при жизни. – Это ты, Вероника? Помоги мне!

Нет, уж лучше стараться о нем не думать. Лучше работать и жить сегодняшним днем. Гораздо надежнее не придавать ничему слишком большое значение, держаться от всего на расстоянии вытянутой руки. Тогда, по крайней мере, будет ясность.

Хорошо, что она не постучалась вчера в номер к Бу. Что бы тогда случилось? Может, он схватил бы ее за руку и затащил к себе? Смогла бы она в таком случае отказаться? Она не знала, потому что не доверяла себе. А сейчас он, значит, купается с Франси.

Из сада доносился смех и звон чашек. Наверное, время близится к трем. Сквозь шторы пробиваются солнечные лучи. Она вновь вспомнила руки Бу. Загорелые пальцы и следы глины в ногтевых лунках. Каково было бы прильнуть к его груди и ощутить эти пальцы в своих волосах? На своих губах?

Спускаясь вниз по лестнице, она все еще чувствовала, как горят щеки.

– Вот ты где, оказывается. А я как раз подумала, где ты пропадаешь. Весь день тебя не видно.

Мать Вероники подняла глаза от письменного стола, стоявшего в углу за стойкой администратора.

– Что-то долго ты сегодня убирала. Это танцульки так тебя утомили? Поступила жалоба, что после полуночи кто-то бегал по коридору. Ты что-нибудь об этом знаешь? – Мать сузила глаза.

– Нет, – ответила Вероника, покачав головой.

– Странно. Кроме госпожи Сёдергрен у нас нет больше сов среди постояльцев, а она пожаловалась.

Мать что-то отметила шариковой ручкой в кассовой книге. Отчетность состояла из непонятных столбцов, в основном суммировавших расходы, и засаленных чеков, которые нужно было сортировать и раскладывать по категориям.

– Да-да, конечно, это тот долговязый. Художник. Ты на втором этаже все номера убрала?

Вероника кивнула в ответ.

– Мне повезло с тобой. – Мать вздохнула. – От Франси проку мало, она нас только объедает. Укус пчелы уже прошел, так сегодня она выдумала, что простудилась. Спустилась сюда и попросила порошок аспирина, теперь эту тему будет разыгрывать.

Мать неодобрительно покачала головой.

– Из-за жары прокисло пять литров молока, а в четыре новый заезд. Да еще эти пчелы. Сэльве здесь внизу все обыскал, но наверх, на чердак, никто еще не поднимался. Сигне говорит, она попросила Франси, но ты знаешь, чего стоят ее обещания. Ты не могла бы взглянуть? Мне никогда эта лестница не нравилась, она слишком крутая. Может быть, студента возьмешь в помощники? Чем-то же он должен нам подсобить.

Мать усмехнулась.

– Когда он сидит, похож на мешок орехов. Слишком вялый. Мышцы же атрофируются! Ему бы с госпожой Дункер поговорить, это ее конек.

– Я постараюсь его разыскать.

– Да, давай. – Опустив глаза, мать вернулась к кассовой книге и сморщила нос, будто от цифр плохо пахло.

* * *

– Согнулись – вытянулись, согнулись – вытянулись.

Вся вспотевшая, госпожа Дункер в своем красном купальном халате делала зарядку – наклонялась веред, на выдохе упираясь руками в поясницу. Пояс развязался и упал в песок. Под халатом виднелся толстый купальник со слегка деформированными чашечками, который она всегда носила на пляже. Перед ней стояли и послушно повторяли упражнения девочки – два тощих восклицательных знака с волосами соломенного цвета и покрытыми веснушками плечами. «Раз и два, и раз и два», – продолжала Дункер громким голосом, вытирая пот со лба и подняв руку в знак приветствия. Лицо ее покраснело, как помидор. Закончив упражнение, она с трудом уселась на песчаную дюну, пытаясь остановить приступ кашля.

Захватив купальник, Вероника пошла на взморье, к их с Франси любимой пещерке. Заросли тростника и дюны с сиреневым цветущим чертополохом защищали пещерку от чужих взглядов так, что там можно было переодеться, почти не прячась. Как она и подозревала, Бу уже лежал там и загорал. Рядом с ним валялась купальная шапочка Франси в полоску, как зебра. В море недалеко от берега Вероника могла различить, как в воде мелькали платиновые волосы сестры. От ревности заныло в груди, и она застыла на месте, не зная, что делать. Бу убрал с лица шляпу.

– Привет! Вот ты где. Я искал тебя перед тем, как мы сюда ушли, но не смог найти. – Он приподнялся на локтях.

Присев немного поодаль, Вероника украдкой покосилась в его сторону. Бу расслабленно лежал на полотенце.

– А разве ты сегодня не был в мастерской?

– Я был не в состоянии. От этой проклятой жары никак не сосредоточиться. Да и глина меня не слушается, только расползается вся. – Бу смахнул песчинки с живота. – Она слишком мягкая при такой температуре. А ты чем сегодня занималась?

– Кроме уборки, особенно ничем. Некоторые воистину владеют искусством мусорить. – Вероника отвела глаза, чтобы он со свойственной художникам способностью видеть все насквозь не заподозрил, что на самом деле она пол-утра листала запретный журнал.

– Могу себе представить. Тебе еще повезло, что мою комнату не убираешь. Не хотел бы тебя так подставлять.

Вероника слегка улыбнулась и провела рукой по копне волос. Они уже успели выцвести от яркого солнца.

– Но если ты когда-нибудь захочешь меня навестить, обещаю ради тебя сделать уборку. Могу даже кофе угостить.

Сорвав с ближайшей кочки сухой стебель чертополоха, он принялся что-то рисовать им на песке. Спустя некоторое время Вероника заметила, что он рисует ее с натуры – ссутуленную спину и подтянутые к груди ноги. Она почувствовала, что краснеет.

– Непохоже получается, в жизни ты намного милее. И крупнее.

Улыбнувшись ей, Бу поднял с земли шарик чертополоха.

– Кстати, что это? Сорняк?

– Молочный чертополох. Семенные коробочки можно подоить и высосать из них жидкость. От этого и происходит название. В Римской империи его использовали от змеиных укусов и меланхолии.

– Да ты, похоже, знаешь все на свете. – Бу посмотрел на нее взглядом полного профана.

– Меня Сигне научила. Она много знает о растениях.

– Помогает от меланхолии, говоришь? Это тоже Сигне рассказала?

– Нет, это из журнала, из дурацкого теста на определение психологических типов.

Вероника пожала плечами и закатила глаза, как бы показывая, что сама в такие вещи ни капли не верит. На самом деле они с Франси маниакально их штудировали, будь то тест о том, на какой ты похожа цветок или какие шляпки тебе к лицу.

– А что там было еще? Психология – это любопытно.

Бу прилег на бок и с интересом посмотрел на нее. Его глаза светились вниманием. На мгновение почудилось, будто он поймет абсолютно все, что бы она сейчас ни сказала.

– Ну смотри, есть разные типы темперамента. Например, флегматик. Он почти все вокруг воспринимает с безмятежным спокойствием, часто может казаться ленивым и расслабленным. Флегматики обычно полные, и контуры тела у них плавные. Они медлительные, не самые сообразительные, и, пожалуй, их можно назвать апатичными.

Бу рассмеялся:

– Я, по-твоему, флегматист?

– Флегматик! – Вероника рассмеялась в ответ.

– Ну, а другие типы?

– Есть еще холерик. Он вспыльчивый, взрывной, с искристым чувством юмора. Всегда хочет все решать сам и часто оказывается в гуще светской жизни.

– Ты бы могла этим зарабатывать. Поставить палатку на базаре в Кивике и брать деньги за вход, точно! Я бы наложил тебе черный грим на глаза и тюрбан присмотрел, чтобы ты стала похожа на настоящую гадалку. Нужен только сценический псевдоним. Как мне тебя назвать?

Бу неторопливо поворачивается к ней и начинает водить сухим стеблем чертополоха по ее ноге, вздыбливая волосы.

– Не знаю, – во рту у нее пересохло.

– Ты слыхала о Бабе Ванге, слепой ясновидящей из Болгарии? Она предсказала обе мировые войны. Лидеры разных стран приезжали к ней за пророчествами, и почти все, о чем она говорила, сбывалось. Ванга полагает, что в 2023 году человечество отправится на Венеру в поисках новых источников энергии. Еще говорит, что весь лед на земном шаре растает. Хотя, конечно, она за предсказания денег не берет. Только всякие угощения принимает. Но имя, главное, хорошее. Баба Ванга. Вероника Ванга. Как тебе? Или Мисс Магия из Ма́лена?

Бу склонил голову набок.

Глаза у него были такого насыщенного зеленого цвета, что казалось, будто эта зелень брызжет на тростник и островки чертополоха.

– Из тебя бы вышла хорошая гадалка, – кивнул он. – В тебе есть нечто мистическое. Таинственное. Ты из тех, кто многое видит. Только все больше молчит.

– Откуда ты знаешь?

– А может, я сам такой же?

Он зачерпнул горсть песка.

– Если мы объединим свои умения, сможем непрерывно доить молочный чертополох и продавать молоко за большие деньги. Чтобы спастись от несчастий, достаточно одного наперстка, типа маленькой рюмки. Вот было бы здорово, правда?

Бу тонкой струйкой высыпа́л песок на ее щиколотку. Веронике казалось, что воздух между ними вибрирует. Будто они заключены в кокон, где действует своя сила притяжения, время застыло и движется только песок.

– Если хочешь, могу сыпать песок тебе на спину. Можно чередоваться. Это приятно. Как санаторное лечение. Если принимают ванны с водорослями, почему не бывает песочных ванн? С тебя начнем? Ложись на живот!

В его голосе звучала такая игривая решительность, что она подчинилась. В нос ударил запах водорослей и нагретых солнцем трав. Потом Вероника почувствовала, как по спине струится горячий песок, стекая к подмышкам и между бедер. Наслаждение было таким острым, что она практически погрузилась в бессознательное состояние.

– Ау, вы что – сахарные? Нечего валятся и лениться. Надо купаться! Вода – как парное молоко.

Откуда ни возьмись появилась Франси и стряхивала теперь с волос соленую воду прямо перед ними.

– Двадцать пять градусов в конце мостков – все равно что в бассейне, с ума сойти можно.

Она беззастенчиво уселась между ними, потянувшись к своей купальной шапочке так, что Веронике пришлось подвинуться.

– Ты уже слышала, что бедный Буссе не может ни к чему прийти со своей задумкой великого произведения искусства? Испытывает муки творчества, так сказать. Ты не могла бы помочь ему, ты ведь часто рисуешь?

– Ты не говорила, что рисуешь. – Бу прищурился, взглянув на нее одним глазом.

– Я давно не рисовала, – смутившись, ответила Вероника.

– Она только говорит так, вечно умаляет свои достоинства. Это так раздражает, что хочется ее ударить! – С этими словами Франси толкнула Веронику и, пользуясь случаем, заняла еще больше места. – Но ты бы видел ее зарисовки модной одежды – чертовски шикарны. Вполне могла бы иллюстрировать репортажи с модных показов моды и всяких светских мероприятий, если бы проявила немного целеустремленности. Талант – конечно, хорошо, но его одного недостаточно. Нужен еще напор. Это, кстати, вас обоих касается.

Сняв солнечные очки, Франси повернулась лицом к солнцу и изо всех сил зажмурила глаза, чтобы поскорее загореть. Вероника и Бу переглянулись и прыснули от смеха.

– Мы решили, что вместо этого она будет гадать на базаре в Кивике, – сказал Бу. – За это намного больше платят – определенно лучше, чем учиться в школе домоводства. Ей только осталось придумать артистический псевдоним.

– Эй, о чем вы болтаете? Какие гадалки? Кстати, тебе самому не помешало бы подумать о псевдониме, если уж ты решил стать художником. Тогда тебе будет легче пробиться за рубеж. Бу-Ивар Аксельссон – звучит, конечно, достойно и мило, но совершенно безынтересно.

Франси недовольно покачала головой:

– Вспомни Кэри Гранта[19] или Мэрилин Монро. Ты думаешь, они достигли бы таких успехов, если сохранили бы свои настоящие имена? Или Дорис Дэй[20]? Когда оба имени начинаются на одну и ту же букву, звучит задорно. И запомнить легче. – Франси выпятила нижнюю губу: – Бу, пожалуй, еще сгодится на английском, но точно не Аксельссон. Бу Бим. Как тебе? По-моему, смело. Или Бу Бакстер – похоже на частного детектива. – Франси села, ее переполнял энтузиазм. – Бу Бостон – тоже стильно.

– Но ведь так город называется, – возразила Вероника.

– Так придумай сама что-нибудь получше!

Вероника поразмыслила секунду.

– Бу Бикс?

– Тоже неплохо, – признала Франси. – Словно мужской автограф, быстрый росчерк. Правильное имя способно изменить мир. В самом деле, зачем заставлять человека носить имя, которое придумал для него кто-то другой? Такие вопросы лучше решать самому. Черт возьми, мне и самой бы надо подобрать себе псевдоним. Франси Оберг – полная безнадега. – Она опять легла и решительно растопырила пальцы.

Бу взглянул на Веронику:

– Бу Бикс хочет искупнуться. Не желает ли Мисс Магика из Ма́лена присоединиться?

– Почему бы нет?

* * *

Когда они вернулись, в пансионате царил переполох. Посередине общей гостиной в шезлонге лежал директор банка по фамилии Андерссон, а другие постояльцы растерянно топтались вокруг, будто куры. В самой гуще суетилась мать Вероники, выкрикивая указания.

– Ему нельзя двигаться! Пожалуйста, все успокойтесь!

– Что случилось? – Вероника в ужасе отставила в сторону корзинку с пляжными принадлежностями.

– Директор банка нечаянно проглотил пчелу. Мы позвонили, чтобы вызвать скорую из Энгельхольма, требуется медицинское вмешательство. Семейный доктор Сёдерстрём не может ничем помочь.

Мать в смятении заламывала руки, Вероника давно не видела ее в таком состоянии. Только сейчас она заметила, что гостивший в пансионате семейный доктор, все еще одетый в купальный халат, сидел рядом с директором банка и с серьезным выражением лица измерял его пульс. Белая, как полотно, супруга директора банка госпожа Тэкла сидела по другую сторону от больного и смачивала его горло пакетиком с замороженными пряными травами.

– У него отек горла, почти не дышит, – шептала мать. – Он может умереть! Это ужасно, не говоря уже о катастрофических последствиях для бизнеса.

Мать нервно оглянулась вокруг, словно пытаясь оценить, как несчастье отразится на финансовых показателях заведения.

– Если мы не найдем гнездо, возможно, придется эвакуировать весь пансионат, – продолжала она. – Так дальше не может продолжаться. Моли Бога, чтобы он выжил!

На последних словах жена директора банка, сидевшая у края шезлонга, завыла.

– Кто-нибудь может принести мне шпатель? Или нож для масла, он тоже сгодится, – это кричал семейный доктор.

Вероника поспешила на кухню, нашла нож для масла и прибежала обратно.

– Если господин директор вытянет язык, я смогу прижать его, и ему будет немного легче дышать. Все остальные – покиньте помещение! Нам нужны тишина и покой, – авторитетно восклицал доктор Сёдерстрём.

Несмотря на возмущенные возражения, публику препроводили в столовую. Гости, которые раньше не разговаривали друг с другом, ссылаясь на несчастье, завели новые знакомства. Сборище напоминало небольшой птичий двор. Мать отвела Веронику в сторону:

– Ты можешь приготовить забористый крюшон? Нам придется пожертвовать бутылкой джина, а то и двумя. Мне кажется, всем нужно расслабиться и успокоиться. У мойки стоит миска клубники, можешь взять ее для напитка. Но ради Бога, будь внимательна – никаких пчел. Надеюсь, скоро подоспеет подмога. Эти пчелы сведут меня с ума.

Она приложила руку к вздымающейся груди, скрывая крупные пятна пота под мышками. Вероника жалела мать. Она так усердно трудится, а подобное происшествие рискует подорвать репутацию пансионата на годы вперед. К тому же она сама не на шутку испугалась. Что будет, если директор задохнется насмерть?

Поспешив в кухню, она достала из кладовки две бутылки джина и ящик тоника. Крюшон обычно смешивали в широкой хрустальной вазе элегантного дизайна, но Вероника поняла, что она слишком маленькая, и достала с полки две широкие вазы для фруктов.

– Что происходит? – В дверях появился Бу. – Я накачивал велосипед, вернулся – а здесь цирк какой-то.

– Директора банка пчела ужалила в горло. Скорую вызвали. Я крюшон для гостей готовлю.

– Тебе помочь?

– Да, ты мог бы открыть бутылки с газировкой. И еще бокалы на поднос поставить, они хранятся во втором шкафчике справа.

Вероника кивнула, вылила целую бутылку джина в вазу и потянулась за стоявшей на кухонном столе миской с клубникой.

Отодвинув в сторону сумку, Бу взялся за бутылки с газировкой, потом быстро вынул из шкафчика бокалы и подмигнул ей.

Ощущение счастья! Среди всей этой кутерьмы. Вот так она могла бы сосуществовать с мужчиной. Трудиться рука об руку. Помогать друг другу. Продолжать только что завершенное другим. По очереди выливая в вазы тоник, они заметили в окно, как во двор свернула реанимационная бригада на светло-голубом «Опеле Капитане».

– Сейчас все взбодрятся. Скорая в сочетании с алкоголем.

Бу потянулся за выпавшей из миски клубникой и сунул ягоду ей в рот. Палец задержался на ее губах на мгновение дольше, чем это было необходимо. Совсем ненадолго, но этого времени оказалось достаточно, чтобы Вероника почувствовала, как жар воспламенился в ее груди.

– Готово? Подаем? Ты возьмешь вазу? – Он взял поднос с бокалами и открыл ногой барную дверь. Ее мать как раз выходила из столовой, и они чуть не столкнулись.

– Спасибо, вы просто ангелы. Поставь поднос на буфет в холле, чтобы стоял не на проходе. И если вы еще не обыскали чердак на предмет пчел, пожалуйста, поднимитесь и посмотрите. Слушайте жужжание! Ищите повсюду. Мы должны узнать, где они поселились.

Мать снова вбежала в гостиную и хлопнула в ладоши, чтобы привлечь внимание гостей:

– Сейчас подойдет реанимационная бригада. Давайте освободим место медицинскому персоналу! В прихожей вас ждут напитки, конечно же, за счет заведения.

Вероника видела, как на последних словах рот матери скривился в гримасу. Прибыль за неделю ушла на ветер. Пчелы обходились дорого.

* * *

На чердак вела узкая лестница. Когда Вероника была маленькой, она пряталась там наверху и играла с продовольственными карточками, лежавшими в картонных коробках со времен войны. Еще на чердаке под мощными кровельными балками стояла черная лошадь-качалка, на которой она ездила верхом, строго одергивая вожжами. В глубине, у самого чердачного окна, она оборудовала себе уголок, где можно было сидеть в подушках, листая атласы и заковыристые разговорники. Иногда ей могло взбрести в голову нарисовать свою собственную страну на полях карты мира.

Лестница поскрипывала. Бу шел следом за Вероникой. Запахи плесени и старой ткани щекотали нос так, что хотелось чихнуть. Тяжелая мебель темного дерева, украшавшая гостиную при старом арендаторе, стояла рядами вдоль стен, накрытая белыми чехлами, чтобы не собирать пыль. На полу повсюду валялись маленькие островки стружки и большие клоки пыли.

О таком Вероника мечтала раньше. Оказаться наедине с Бу в уединенном месте практически без освещения. Но сейчас она даже боялась взглянуть в его сторону. Вместо этого стояла и пристально вглядывалась в ряды бревен, пока глаза не привыкнут к тусклому дневному свету.

– Какое место! Здесь можно было бы жить.

Сделав несколько шагов по скрипящим половицам, он сдернул покрывало с комода, внутри которого стояли таз, лейка и горшок.

– Ванная уже оборудована. Ночная ваза и все такое. Очень стильно. Воду я могу снизу приносить, по ведру в каждой руке. Может быть, нам сюда переехать? – Он улыбнулся, взглянув на нее. Вероника не нашлась, что ответить, во рту пересохло, язык стал какой-то наждачной бумагой.

Ни капли не стесняясь, Бу прошел дальше, под скаты крыши.

– Понадобятся только матрас и керосиновая лампа. Почти все остальное здесь уже есть, даже диван! – Он указал рукой на небольшое пространство под окном, закрытое тонкими белыми кружевными занавесками, которые кто-то завязал в узел. – Разве нужно что-нибудь еще? И в самом деле, для чего все имущество? Следить за ним – только лишние хлопоты.

Вероника споткнулась о выпиравшую половицу. Стыки досок было не различить из-за мусора. Она тихо выругалась.

– Зачем это? – Бу подошел к оконным рамам, прислоненным к торцевой стене. Их навешивали перед закрытием пансионата в конце сезона. Вероника обычно помогала Сэльве заполнять щели между рамой и подоконником жирной замазкой, чтобы не пропустить леденящую морозную сырость.

– Это внутренние рамы, на зиму.

– Вот видишь. Мы могли бы жить здесь круглый год – ты, я и пчелы. Уверен, они – приятные домашние животные, пока не ужалят.

– Ты что-нибудь слышишь? – Вероника подошла к нему. Воздух казался пыльным и затхлым, но в его неподвижности – постоянстве – было даже что-то приятное.

Бу постучал по бревну в стене и приложил к нему ухо.

– Нет. Где бы ты спряталась на месте пчелы?

– Не знаю.

– Подожди!

Подняв руку, он указал на крышу. Там жужжала, наматывая круги, одинокая пчела.

– Стой спокойно! – прошептал Бу, обхватив девушку за плечи. – Возможно, это пчела-сторож. Если мы проявим терпение, она покажет нам вход в гнездо.

– Пчела-сторож?

– Ты же знаешь, что некоторые пчелы сторожат гнездо, другие собирают еду, а есть такие, что и вовсе никогда гнезда не покидают. Они только перемещают оплодотворенные яйца и ухаживают за маткой.

Теперь его голос звучал так тихо, что ей приходилось наклонять к нему ухо. Подлетев к старому креслу с расшатанным каркасом, пчела замедлила свой полет.

Бу взял Веронику за руку. Коленки подгибались. Вот бы ей заползти на эту сухую ладошку и устроиться, как улитке в ракушке. Ее уже не волновало, куда встать, было слышно только, как скрипят опилки под ногами. Пчела внезапно исчезла.

– Куда она полетела? – прошептал Бу.

– Я думаю, она залетела за диван. – Вероника показала направление.

– Тогда нам лучше присесть. – Бу кивнул, и они уселись на узкий диван. Повсюду выпирали сломанные пружины. В свое время они поломались под адвокатом, которому часто требовалось прилечь, чтобы отдохнуть. Так он заработал тромб. Оба сидели неподвижно. Бу все еще держал ее руку в своей. Вероника не смела даже вздохнуть, опасаясь отрыжки или икоты на нервной почве и боясь чихнуть.

Под половицами что-то щелкнуло.

– Теперь я ее слышу. – Бу крепко сжал руку Вероники. – Когда пчела находит хорошее место, где можно достать еду, она летит обратно к гнезду, останавливается у входа и танцует, – тихо сказал он. Чем быстрее движения танца, тем ближе пища. Они даже задницей крутить умеют.

– Ты придумываешь.

– Нет, это правда. Пчелы умные.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что однажды я скучал в поезде из Люк-селе в Хапаранду, а единственным оказавшимся под рукой чтивом была брошюра по пчеловодству, оставленная кем-то из пассажиров.

В приглушенном пылью дневном свете глаза Бу блестели.

Страстное желание причиняло Веронике боль. Ей хотелось, чтобы он поправил ей волосы или сделал что-нибудь еще. Но она могла только сидеть, выпрямившись, и ждать, пока он держал ее за руку. Свои истинные желания высказывать не следовало ни при каких обстоятельствах. Полагалось лишь терпеливо и молчаливо ждать. Таковы были правила игры.

– Я больше не слышу жужжания. А ты?

Вероника отрицательно покачала головой. Она легонько ущипнула себя за запястье там, где сейчас так сильно ощущались удары пульса.

– На месте пчелы я бы сейчас остановился и взял паузу. Полюбовался видом. Мне кажется, что это – лучшее место в мире.

Она чувствовала дыхание Бу всей кожей. Секунду спустя послышался скрип лестницы. Вероника вздрогнула так, что диванная пружина поцарапала ногу.

– Ау! Что вы там делаете? – Это кричала ее мать.

– Мы тут! – Голос Вероники звучал пронзительно.

– Вы нашли их?

Вероника встала. Ноги дрожали.

– Нет, мы спускаемся. – Она поправила платье и пригладила рукой волосы. Бу поднялся и схватил ее за плечо.

– Приходи ко мне вечером! Пластинки послушаем, что-нибудь выпьем. Как думаешь? Может быть, часов в девять?

– Может.

Вероника нервно сглотнула. Где-то внутри маленькими ядовитыми стрелами ее пронзали слова: «СТРАСТЬ К ЗАВОЕВАНИЮ. МАНИЯ ДЕФЛОРАЦИИ».

2019

Анна, редактор, звонит, когда я возвращаюсь в свой номер после обеда. По голосу чувствуется, что она изо всех сил пытается изобразить участие.

– Я слышала, что произошло с интервьюируемой. Только что звонила Исси. Ужасное невезение. Как она себя чувствует?

– Не очень, – отвечаю я. – Ее оставили в больнице, я ездила туда с утра. Вывих голеностопа и легкое сотрясение мозга.

– И надо же такому случиться! Хотя, конечно, могло быть и хуже. Нам еще повезло, что жива, можно и так сказать. Исси говорит, машина еле двигалась, как ее еще угораздило так неудачно упасть, чтобы получить серьезные травмы? Мы хотели прислать цветы от редакции. В какую больницу ее положили?

– В Энгельхольме. Шестое отделение.

– Я попрошу нашего секретаря Гиттан завтра направить курьера. У нее нет ни на что аллергии?

– Нет, насколько я знаю.

Анна вздыхает, показывая, будто непредвиденный несчастный случай раздражает ее, вызывая стресс.

– Но в любом случае, Исси удалось сделать несколько снимков до происшествия. Теперь не хватает только текста. – Анна дипломатично выдерживает паузу. – Он готов или как?

– Нет, к сожалению.

– И когда ты планируешь закончить?

– Есть одна проблема.

– Еще одна?

Я пропускаю ее комментарий мимо ушей.

– У Вероники спутанное сознание. Сегодня, когда я ее навещала, она приняла меня за кого-то другого. Я не уверена, что это последствия одного лишь несчастного случая. Похоже, персонал дома престарелых с начала весны к ней присматривается из-за забывчивости. Я не знала об этом, когда приехала сюда. Мы не можем публиковать ее историю при таких обстоятельствах. Это было бы неэтично.

– Вот черт! – Анна тяжело вздыхает в трубку. – Мы уже распланировали полосы и все такое. – В ее голосе появились нотки отчаяния.

– Я не могу участвовать в такой публикации, – заявляю я, набрав в грудь побольше воздуха. – Все-таки ее сбил собственный фотокорреспондент журнала. Помимо физических страданий она может потребовать солидную компенсацию за моральный ущерб, если решит подавать на вас в суд. Это может влететь в копеечку.

Анна тихо матерится. Когда она вновь начинает говорить, ее голос наливается сталью:

– Хорошо, мы перепланируем. То есть ты все еще в Бостаде?

– Я не хочу уезжать от нее. После того, что произошло. Она совсем одна, без родственников.

– Понимаю.

Анна фыркает – она всегда так делает, задумываясь посреди разговора.

– Очень любезно с твоей стороны проявить о ней заботу. Мы не хотим, чтобы пострадала репутация журнала. Если хочешь, мы оплатим тебе несколько дополнительных ночей в гостинице. Или у тебя есть другие заказы?

– Возможно, у меня получится перенести их на попозже, – отвечаю я, слегка потянув время. – За определенную компенсацию недополученного дохода.

– Конечно. Посчитай, сколько ты хочешь. Четыре дополнительных ночи в отеле. Думаешь, этого будет достаточно? Можешь попросить их отправить счет мне напрямую, по электронной почте. И я уточню у нашего юриста, что мы можем для нее сделать. Как, еще раз, ты говоришь, ее зовут?

– Вероника, – отвечаю я. – Ее зовут Вероника Мёрк.

Я вешаю трубку.

Жизнь ближнего. Мало кого она волнует. Большинство сосредоточено на себе, что вполне естественно. Существование в этом мире – занятие по определению эгоистичное. Но когда перенаправляешь свое внимание на другого, испытываешь странное удовлетворение. В «Уголке доверия» были правы. Нет, я не руководствуюсь чистой добродетелью. Пусть я и не считаю, что Вероника страдает деменцией, у меня пропало желание показывать ее в каком-то лживом, за уши притянутом рассказе о счастье в браке длиною в жизнь. Но есть еще и вторичная выгода, как назвал бы ее Йуар. Я могу отстраниться от других вопросов. Получить отсрочку, передышку.

Мы часто недооцениваем пользу освобождения от самих себя.

* * *

Я просыпаюсь в половине четвертого утра. Рассвет просачивается сквозь щель между шторами. Меня разбудил мой сон, что-то о Бу Биксе. В первое мгновение после пробуждения мерзну под одеялом, хотя в номере тепло. Я проснулась в холодном поту. Постельное белье на ощупь кажется волглым. Пытаюсь дышать глубоко, животом, делая паузу между вдохом и выдохом по инструкции от Йуара. Когда волнуешься, не нужно реагировать на пике эмоций, чувства следует отпустить, понаблюдать за ними, признать их право на существование.

Над потолком что-то заскрипело. Кто-то прохаживается в номере надо мной? Тоже не спит? Может быть, я от этого и проснулась? В конце концов встаю и открываю тяжелые шторы. За окном разливается предрассветная серая дымка. На балконном столике стоит пустой бокал. Открыв дверь, выхожу и встаю у перил. В воздухе сыро. Птица в кустах издает долгий крик и исчезает над деревьями.

Меня накрывает странное ощущение безвременья. Будто все вокруг покинуло действительность, уйдя в отпуск, скрылось в параллельном времени и, забывшись, потерялось в нем. Спиной чувствую прохладный порыв ветра. Мне кажется, будто с берега доносятся звуки фортепиано. Неужели какой-нибудь бар еще работает в такое время или просто на одной из вилл затянулась вечеринка? В воздухе что-то вибрирует, пробирая до костей.

Перегнувшись через перила, пытаюсь понять, где располагался пансионат Вероники. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что я могу различить его черный силуэт за верхушками сосен. Может быть, музыка доносится оттуда? Если я спущусь по тропинке к морю прямо сейчас, увижу ли я его между песчаными дюнами? Как мираж из тех, что материализуются в момент перехода от ночи к утру? Как на негативе, проявленном с большим опозданием, – дом с застекленной верандой и широко раскрытыми окнами, окруженный переплетающимися деревьями? Я представляю красную деревянную постройку, щедро украшенную резными наличниками. Размывающий контуры свет раннего летнего утра из далекого прошлого. Паркет елочкой и выкрашенная в белый цвет веранда.

Все мои мысли кажутся обманчивыми и податливыми. Может быть, общаясь сейчас только с Вероникой, я стала более восприимчивой к другому времени, к другой действительности. Если бы у меня был выбор и я могла безболезненно шагнуть в прошлое, я бы сделала это, не задумываясь. Кем бы я там была? Что сохранилось бы во мне при путешествии во времени? Какие качества? В чем моя сущность? Насколько похожа Вероника на себя в молодости в то лето, к которому постоянно возвращается, – лето 1955 года?

О своем браке длиною в шестьдесят лет она обмолвилась лишь несколькими словами. А несколько летних недель и последовавший за ними побег длиною в год помнит больше полувека спустя в мельчайших деталях. Как будто они ее преследуют.

А вдруг некоторые вещи становятся заметными только спустя время? Можно ли сравнить время с проявителем, который раскрывает истинное положение дел? Или необходимо выждать, для того чтобы понять настоящую суть вещей? Чем они с Бу занимались во время побега? Тем же, чем мы с Эриком?

Вернувшись в номер, осторожно закрываю за собой балконную дверь. На сердце скребется труднообъяснимое беспокойство. Секунду посомневавшись, включаю мобильный и начинаю неприкаянно рыскать в соцсетях. Некоторое время я старалась избегать их. Перед глазами нескончаемым потоком идиллии мельтешит коллаж торжественных семейных сборищ и уютных домашних вечеров. Не знаю, что именно я ищу, но что-то мне нужно. В конце концов, я уже не в состоянии больше смотреть, но все равно продолжаю, вцепившись мертвой хваткой в мобильник. Подступает легкая тошнота. Пальцы продолжают скользить по гладкой поверхности экрана. Внезапно мною овладевают злые силы.

Я всего-навсего сделала то, что хотела сделать раньше, и не делала, исключительно из-за инстинкта самосохранения – должна признаться, что он был достаточно силен. Но сейчас я уже больше не могу противостоять соблазну. Трясущимся указательным пальцем нажимаю на иконку поиска в Инстаграме и ввожу имя «Circusgirl 133». Это ник девушки Эрика. Он сам по себе должен бы насторожить кого угодно. Взрослая циркачка в зрелых годах, которая выкладывает селфи в акробатических, натянуто естественных позах. И тем не менее. Меня накрывает нешуточная тревога. Мой мозг – словно горящая сфера. Да что там сфера! Скорее, опаленный лесной орех. Выжженная материя. Сваренное всухую и издающее запах сероводорода яйцо. Еще и звон в ушах усилился.

А я все равно продолжаю.

Первое, что я вижу – Эрику понравилась ее последняя публикация, – осветленная фотография, на которой девушка стоит с приоткрытым ртом и распущенными волосами за каким-то кустом папоротника. Семьдесят три лайка. Похоже, она потратила немало времени на то, чтобы раскрутить свой Инстаграм. И что ей хочется сказать этим снимком? Что он означает? Мол, «я не только сексуальна, но еще и садоводством интересуюсь»? Или решила подчеркнуть свою индивидуальность, предпочитая спрятаться за тропическим растением, а не за какой-нибудь геранью? Сердце учащенно бьется, появляются симптомы туннельного зрения, но я все равно продолжаю листать фотографии. В основном селфи. Все с одним и тем же пустым выражением лица. Она нашла свою позу, лучшую из своих сторон, свой образ селфи, и теперь решила благословить им мир. Единственное, что меняется на снимках, – это фон. Где-то зелень, где-то скалы. Иногда на ее пустом лице играет солнечный зайчик. Все эти титанические усилия только ради того, чтобы выделиться маленькими бессмысленными деталями. Посыл все равно остается тем же: «Посмотрите на меня! Посмотрите, какая я непроницаемая! Даже ничему не радуюсь! Нет, я в меру угрюма, в меру неприступна, в меру загадочна!»

В коротком видео она сидит на пне, расставив ноги, с выпирающим под малиновой туникой животом, и отбивает дробь мертвой птичке. Подпись под фотографией «Похороны птички» с плачущим эмоджи при любых других обстоятельствах вызвала бы у меня приступ смеха, но не сейчас. Но какого черта Эрик живет с этой женщиной? Ну что он в ней нашел?

Мое тело утратило всякую связь со здравым смыслом и не хочет подчиняться осознанному дыханию. Я дышу часто и поверхностно, погружаясь в хаос, в кризис, в войну. Я чувствую, что умираю, но все равно не могу оторваться от телефона.

Остолбенеть. Смысл этого выражения внезапно стал для меня совершенно ясен. Наверное, именно так ощущается подобное состояние. Утратить способность двигаться и подчинять тело своей воле, но в то же время мучительно обостренно чувствовать. Так переживают глубокий испуг. Младенец еще не родился. Последняя фотография с зеленым смузи датирована позавчерашним числом и подписана: Pampering[21]. Откуда этот английский? Она шведка, и, судя по списку друзей, контактов с иностранцами у нее немного. Под фотографией – длинная тирада из хэштэгов: #inlove #Friday #lovelife #preggie #зож #smoothie[22].

Одна фотография трехмесячной давности представляет собой ультразвуковой снимок плода. Я не увеличиваю его. Просто такое не выдержу. Мне безумно стыдно из-за того, что я умышленно причиняю себе боль таким образом. Возникающие в моем сознании мысли, которые согласно инструкциям Йуара я должна не осуждать, а отпускать, словно бумажные кораблики в бурный поток, не назовешь ни великодушными, ни поучительными. Я надеюсь, что младенец родится страшненьким. Бесформенным, уродливым и глупым комочком, орущим все ночи напролет так, чтобы Эрик раскаялся в своем выборе. Или еще лучше: я представляю себе, как манерная лесная ведьма запутается в своих космах, широкой, развевающейся на ветру одежде и нитке хрустального ожерелья, да и размозжит себе голову об пень. Бросив мобильный на кровать, иду в ванную и включаю ледяной душ. Раздеваюсь и, закрыв глаза, заставляю себя встать под редкие вялые струйки воды.

* * *

Он хотел вывести меня на лесную прогулку. Я лес недолюбливала. Всегда считала, что там легко заблудиться и наткнуться на эксгибициониста. А Эрик, напротив, испытывал в лесу ощущение свободы. Это одна из причин, почему ему нравилось жить в лесистом Норрланде. Эрик знал, что в случае необходимости справится в одиночку в условиях дикой природы, и поэтому чувствовал себя в безопасности. Он умел обращаться с ножом и разводить костер. Помнил названия растений и ягод, отличал съедобные от ядовитых. Был в курсе, от каких грибов можно словить кайф, а от каких – отправиться на тот свет. И рыбу мог из пистолета подстрелить.

Мы поехали в заповедный лес, где деревья стареют и отмирают в естественных условиях. Стоял один из первых теплых весенних дней. Мы взяли с собой палатку, спальники и примус. Растворимый кофе и зубочистки. Вино и травку. Я помню звук своих шагов, как кроссовки ступали по тропинкам и под подошвами хрустела ломкая прошлогодняя хвоя. Как свет сквозил из-за верхушек высоченных деревьев, под сенью которых я казалась себе маленькой.

Эрик с детства был одержим огнем, и не только им: ему нравилось все, что могло бабахнуть. В юности он с другом составлял взрывчатку из известного набора веществ, которые удавалось стащить для этой цели в школьном кабинете химии, и потом они взрывали лед на озере. Добивались, чтобы все вздымалось, словно магма, со звуком, пробиравшим до корней зубов.

Мы нашли небольшое озерцо, и Эрик поставил в прогалине палатку, методично разобравшись с перекладинами, колышками и тросами. Потом мы вместе собрали камни и выложили их кругом для кострища.

Пока Эрик разводил огонь, я сидела у него за спиной и наблюдала, как он вскармливал крошечное пламя кусочками трута, корой и дровами. Я смотрела, как под рубашкой у него напрягаются мускулы. Я думала, что буду счастлива весь остаток жизни, если мне только удастся погладить эту спину. Я не стану просить судьбу об удаче, деньгах или даже здоровье на сто лет вперед. Если мне только позволят быть рядом с этой спиной, я больше никогда ни о чем не попрошу судьбу. Только об этом и еще о том, чтобы ничто не угрожало счастью моего ребенка.

В какой-то момент мне понадобилось отлучиться. Я ускользнула в глубь леса. Во все стороны простирались толстые подушки мха и стволы деревьев. Атмосфера царила торжественная. В тишине раздавалась песня одинокой птицы. Будучи слегка под кайфом, я подумала, что всегда стоит писать в лесу – совершенно ясно: так и задумано природой, прямо в землю. Я долго сидела и наслаждалась. Небо было ясным. Воздух – теплым. Я начала прогуливаться, подобрала шишку, пощупала неровности на стволах. Спустя некоторое время до меня донеслись крики Эрика из нашего лагеря:

– Эбба! Эбба! Где ты?

Я промолчала. Решила: пусть покричит. Мне очень хотелось вновь и вновь слышать, как его голос выкрикивает мое имя.

Сейчас он, наверное, сидит где-нибудь в тесном роддоме в Стокгольме и держит за руку обвенчанную с ним Циркачку. А может, они лежат на траве в парке, тесно прижавшись друг к другу. Или покупают детскую коляску, бессмысленно дорогую, с комплектом зимней резины, чтобы показать, что станут ответственными родителями. Детскую кроватку. Погремушку. Отбеленные пеленки. Так далеко от шелестящих лесных хором. Так далеко от меня.

Как бы сложилась моя жизнь, реши я остаться с Томом? Сидела бы спокойно в лодке, как многим сама рекомендовала? Почему я не захотела довольствоваться тем, что имела? Может быть, я отношусь к редкому типу людей, которым трудно угодить? Почему мне внезапно пришлось испытать нерушимую приверженность сильному чувству? Как можно разорвать достаточно комфортные для обоих отношения при наличии маленького ребенка? Теперь Том продолжает семейную жизнь, но уже с другой. Два школьных учителя и пасынок в палатке в Норвегии. Разве бывает что-нибудь более достойное и лучше организованное? Но почему у меня все пошло прахом? Эти вопросы не отпускают меня, и я продолжаю перемалывать их, хотя знаю, что они неразрешимы. Я до тошноты устала от чувства вины и культивировать его дальше не намерена. Тот, кто предает, будет предан.

What goes around, comes around[23].

Я получила по заслугам.

Но с другой стороны, что бы ты ни сделала в этой жизни, неизбежно будешь гадать, как бы все сложилось, если бы поступила иначе.

Вскоре после разрыва я общалась с подругой, которая сказала:

– Сохранение длительных семейных отношений не стоит почестей. Тебе хватило мужества освободиться от них, следуя велению своего сердца. А я вот не решилась из-за всяких практических вопросов – и дома, и денег, и общих друзей. Остаться в браке проще, но за это тоже приходится платить свою цену. Не забывай об этом.

Тогда я даже не хотела ее слушать, потому что мне хватало угрызений совести и вынужденного осмысливания двадцати лет совместной жизни с целью найти все прегрешения и ошибки, в которых я могла задним числом себя обвинить. По словам Йуара, это типичная реакция человека, пережившего спешное расставание.

* * *

Время посещения больных ограничено двумя часами в день, поэтому у меня остается много свободного времени, даже с учетом автобусных поездок до больницы в Энгельхольм и обратно. В любом случае, мне нужно как-то провести время до обеда. Беру со стойки у входа и начинаю пролистывать брошюру «События на полуострове Бьерё». В окрестностях доступно бесчисленное множество развлечений.

Уютный вечер с прослушиванием звукозаписи, где крестьянка расскажет о трудной жизни в предгорьях Халландского хребта в прошлом веке. Кинопросмотр старых кинопленок в Приходском доме. Встречи в садах: библиотека проводит мастер-класс «Ловец снов своими руками».

На мгновение вспоминаю Циркачку.

Историческая экскурсия на велосипеде. Бостад и Морская набережная, Ма́ленский лес и избранные достопримечательности.

Я недолго раздумываю, не пойти ли мне на экскурсию. Я, кстати, могу воспользоваться велосипедом. Может быть, мы будем проезжать по тем местам, где находился пансионат матери Вероники, а сейчас носятся велогонщики в трико. Но меня отпугивает необходимость общения с незнакомыми людьми. Необходимые приветствия. Дежурные улыбки.

Было время, еще совсем недавно, когда я подсмеивалась над людьми, которые интересуются крылатыми насекомыми, жаккардовым вязанием и приходскими чаепитиями. «Вот бедняги, – думала я, – как им скучно живется. Не то что мне, с моим до отказа забитым календарем». Теперь же эта скрытая от посторонних общность кажется мне привлекательной благодаря глубокому смыслу и ощущению свободы. Правда, я еще не в полной мере готова воспользоваться ее благами. Вместо этого переворачиваю брошюру и читаю текст на обратной стороне обложки:

Откройте для себя Лахольм! Маленький город, где живут большие произведения искусства. В центральной части Лахольма почти на каждом углу вы найдете скульптуру. Лахольм, между прочим, лидирует среди городов Швеции по числу общественно доступных произведений искусства на одного жителя. Основа коллекции была заложена легендарным мэром Акселем Мальмквистом, который в период с 1930 по 1968 год приобрел и передал в дар городу не меньше шестнадцати произведений искусства, в том числе – работы известных художников. С тех пор коллекция расширялась, и сегодня на площадях и улицах этого городка можно увидеть 30 скульптурных работ. Возьмите в Туристическом бюро карту тематических прогулок, посвященных искусству, и убедитесь сами.

Скульптура Бу Бикса. Почему я раньше о ней не подумала? Ведь Вероника рассказывала, что она стоит в парке в Лахольме. Как там она говорила? Что была в шоке от увиденного, поскольку он прислушался к ее словам? И воплотил их в окончательном варианте скульптурной композиции? Я не помню, о чем именно шла речь, но, возможно, когда я увижу эту скульптуру, она прольет свет на его личность и время, которое они провели вместе? Может, скульптура расскажет о случившемся больше, чем мне готова поведать сама Вероника? К тому же я хочу увидеть ее из чистого любопытства.

Смотрю на карту в мобильном телефоне. Дорога на велосипеде до Лахольма вдоль прибрежной трассы займет 57 минут. Похоже, путь красивый, местами открывается вид на море. Немного движения мне явно не повредит. Моя физическая форма, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Одышка возникает уже от подъема на второй этаж в столовую. Я решаю, что часовая велопрогулка – это ровно то, что мне нужно.

* * *

Если верить информационному стенду, Лахольм стал городом уже в XIV веке. Его неоднократно сжигали дотла, но каждый раз он вновь отстраивался до прежних размеров. На восстановление уходило время, и все же город удавалось возродить. Эти сведения вселяют в меня слабую надежду. Если Лахольму удавалось возродиться, может, и я смогу?

Велопрогулка оказалась испытанием. Переключение скоростей у велосипеда отсутствует – похоже, он предназначен максимум для того, чтобы элегантно прокатиться до пляжа и обратно. Когда я паркую его на площади Стурторьет, с меня струится пот.

На углу расположено заведение под названием «Кондитерская Сесиль». Наклейка на двери гласит: «Кофе с булочкой – важнейший прием пищи в день». Захожу внутрь. Первый зал обставлен круглыми столами и креслами цвета лайма. В стеклянной витрине у прилавка расставлены булочки и пирожные. Заплатив за кофе и пирожное «Принцесса» с розовым марципаном, усаживаюсь в глубине зала. Столик, накрытый узорчатой клеенкой, украшает искусственная гвоздика в старой бутылке из-под кока-колы. Стены оклеены обоями с крупными цветами в стиле Уильяма Морриса[24]. Интерьер заведения представляет собой лихую креативную смесь сороковых, пятидесятых и восьмидесятых годов. Открытый арочный проем, обклеенный пленкой, имитирующей кирпичную стену, ведет к выходу на кухню; перед ним накрыт стол с кофе для самообслуживания. На стене нарисован циферблат часов, символично показывающий без пяти двенадцать. В глубине кондитерской задушевно беседует компания хорошо ухоженных дам. Обстановка кажется уютной и знакомой. На стене между окнами, где расположен мой столик, от руки выведены милые мудрые изречения: «Тот, кто плачет, чаще плачет не от слабости, а оттого, что слишком долго был сильным». «Don’t cry because it’s over. Smile because it happened!»[25]

За соседним столиком читает газету пожилой мужчина. После каждой страницы он экономно откусывает кусочек булочки. Наверное, именно такой подход позволяет осилить целое – по кусочку, по странице, по секунде. Усердно откусывай по чуть-чуть, пока не закончится. Немного подумав, я наклоняюсь к нему поближе и, слегка покашляв, спрашиваю:

– Извините, вы случайно не знаете, где находится скульптура работы художника Бу Бикса? – Пытаюсь изобразить улыбку.

– Бу Бикс? Имя как будто знакомое. А что изображает скульптура?

– Кажется, геометрические фигуры, – говорю я.

Мужчина задумался.

– Сферы и все такое?

– Точно, – соглашаюсь я.

– С ходу не припомню. У нас намного больше скульптур, чем можно ожидать от такого городка, наверное, вы уже заметили?

Покривив душой, киваю.

– А с вашим приездом город стал еще красивее.

Старик улыбается.

Смотрю на него с удивлением. Усилием воли заставляю себя не оборачиваться в попытке убедиться, что за моей спиной никто не стоит и речь его обращена именно ко мне. Как все запущено: я даже не могу спокойно принять комплимент от седовласого мужчины со слуховым аппаратом.

– Вы похожи на актрису. Будете сниматься здесь в кино или у вас другие планы? К нам прошлым летом приезжали киношники, снимали известный сериал про полицейских, только я название подзабыл. Так я подумал, может, вы из новой съемочной группы?

– Нет, – отрицательно качаю головой.

– Значит, туристка?

– Я здесь по работе, пишу статью.

– О художнике?

– В том числе и о нем, – признаю я.

– Но вы не знаете, где именно стоит его скульптура?

– Нет, признаться, я даже не знаю, кто он такой. Именно это я и хочу выяснить.

– Звучит увлекательно, немного похоже на детективное расследование.

– Да, можно и так сказать.

– Художникам уделяют мало внимания. Я сам немного рисовал. Гравюры, пейзажи в основном. К сожалению, это уже давно в прошлом, но, может быть, хотите взглянуть? Я живу здесь рядом, за углом.

Его глаза заблестели.

– Сегодня я, к сожалению, не успею.

– Может быть, в другой день? Я могу оставить вам мой номер, и вы позвоните, если появится желание.

– Ладно.

Достав ручку из поясной сумки, старик начинает писать на салфетке.

– В туристическом бюро наверняка знают, где находится скульптура. Оно расположено в здании художественного музея на площади Хэстторьет. Вы знаете, где это?

– Нет.

– Как выйдете из кондитерской, перейдите через площадь и сверните на втором перекрестке налево. – Он показывает направление через окно. – Если хотите, могу проводить вас.

– Спасибо, очень любезно с вашей стороны, но я найду. Я на велосипеде.

Беру из рук старика салфетку с неровно написанными цифрами. Стыдно признаться, но его внимание неожиданно улучшило мое настроение.

Прохожу мимо мастерской по изготовлению ключей, стильно оформленного книжного магазина и побеленных фасадов городского отеля. Посреди площади стоит выключенный фонтан со статуей разозленного рыцаря верхом на коне. Во всех фонтанах в Швеции вечно нет воды, мне интересно, почему. Зачем тогда вообще их ставить? Захожу в туристическое бюро. Оно располагается в красивом помещении с высоким, укрепленным брусьями потолком и клинкерной плиткой на полу.

– Я интересуюсь искусством городских пространств, – говорю я. – В первую очередь ищу скульптуру художника по имени Бу Бикс.

– Сейчас посмотрим.

Когда девушка выходит из-за прилавка, я вижу, что она беременна. У нее такой здоровый вид, что невольно позавидуешь: цвет лица сияющий, темные, заплетенные волосы излучают блеск, и белые зубы, похоже, незнакомы с никотином. Девушка находится в той самой стадии, когда смысл жизни будто наконец найден и кажется, что отныне все будет разворачиваться естественно и непринужденно, как цветочный бутон в лучах солнца. От нее просто веет цельностью, как от человека, который крепко спит, живет простой гармоничной жизнью и скоро родит чудного младенца. Я сглатываю ком в горле.

– Вот карта, на которой отмечены все городские скульптуры. У нас также проводятся экскурсии, но только с июля.

Девушка берет брошюру с крутящейся стойки и протягивает мне.

Открываю брошюру на развороте с картой. Скульптуры обозначены синими звездочками. Внизу напечатан перечень всех названий. С тяжело бьющимся сердцем быстро просматриваю его: «Танец», «Купающиеся дети», «А могли бы быть звездами», «Девочка с птицами в волосах», «Освобождение квадрата» – это звучит как-то уж очень драматично, – «Лососевая мозаика», «Мраморный мальчик», «Колодец воспоминаний». Имена авторов не указаны, поэтому я листаю брошюру дальше. От волнения пересохло во рту. В следующей части брошюры собраны короткие описания каждого произведения, некоторые даже с фотографиями. Железный клоун. Бассейн, украшенный мозаикой. Девочка в летнем платье. В самом конце красивым курсивом перечислены все авторы с названиями скульптур. Все сплошь мужские имена и всего лишь одно – женское. Просматриваю список по диагонали. Взгляд цепляется за строчку:

«Колючий мед»

Автор: Бу Бикс, 1956 г.

Сердцебиение учащается. Листаю назад, чтобы прочитать, что о нем написано:

Этот оригинальный фонтан – студенческая работа, созданная Бу Биксом – учащимся Академии художеств «Валанд» в Гётеборге. Произведение отлито в бронзе и стоит на каменном постаменте.

Больше ничего. Изображение отсутствует.

– Этот «Колючий мед», – говорю я, приближаясь к девушке, которая, стоя у прилавка, раскладывает на подставках открытки.

– Да?

– Он далеко отсюда находится?

Девушка бросает взгляд на карту.

– Приблизительно в пяти минутах ходьбы отсюда. На площади Гамлебю. Вы увидите ее, если, выйдя из бюро, повернете сначала направо, а потом налево. Там сейчас небольшое столпотворение, дорожные работы, но сама площадь очень маленькая. Так что вы обязательно найдете скульптуру. А если нет, спросите на месте.

Она возвращается к открыткам.

– Большое спасибо, – отвечаю я уже на полпути к выходу.

У тротуара припаркован экскаватор. Половина площади перерыта. Из редких засохших кустов сирени доносится едкий запах мочи. Перед кустарниками стоит разрисованная кем-то скамейка. Немного поодаль растет усыпанная цветами магнолия. На перекрестке с одноэтажными домами тихо и безлюдно. Крадучись подхожу к зарослям сирени. Сквозь листья пробивается зеленоватый свет, но скульптуры не видно. Яростно отодвигаю нижние ветки. Под ними, почти полностью покрытый молодыми побегами, стоит каменный постамент. По темному пятну на поверхности постамента можно догадаться, что однажды здесь что-то стояло, но сейчас отсутствует. Делаю шаг вперед. Ближе к нижнему краю плиты выбита надпись. Она едва различима. Мне приходится наклониться и прищуриться.

КОЛЮЧИЙ МЕД. Бу Бикс, 1956 г.

Несмотря на жару, по коже пробегают мурашки. Время словно замерло. Тихо щебечет птица. Я продолжаю раздвигать ветви, будто ожидая найти скульптуру в зарослях сирени. Может, она упала с постамента? Ну конечно, ее там нет. Присев на скамейку, достаю из сумки мобильный и звоню в туристическое бюро.

– Я только что заходила к вам и спрашивала о скульптуре «Колючий мед», – сообщаю я. – Здесь, на Гамлебю, нет скульптуры на том месте, где ей положено находиться. Остался один постамент.

– Вот как? Я об этом ничего не знаю. Может быть, она разбилась. Вам нужно обратиться к Фольке Крусе из городской администрации, он отвечает за вопросы культуры и обычно держит под контролем все, что касается городской скульптуры.

– А у вас случайно нет его прямого номера?

– Секундочку, сейчас посмотрю. Вот он.

Девушка с невозмутимым спокойствием зачитывает цифры. Я записываю.

Мужчина из кондитерской прав. Это похоже на работу детектива.

* * *

Захожу в здание городской администрации, или в «Отдел обслуживания граждан», как указано на фасаде. Я договорилась о встрече с Фольке Крусе, который, судя по разговору, настроен, мягко говоря, скептически и несколько раз переспрашивал меня, что я за журналист. Оказываюсь в светлой приемной. Одну стену занимает доска объявлений со всякой городской агитацией, информацией о различных курсах и презентациях работ художников. У другой стены за овальной стойкой сидят два администратора.

– У меня встреча с Фольке Крусе, – обращаюсь я к одной из девушек. – В час.

Девушка уточняет мое имя и поднимает трубку телефона.

– Он скоро спустится. Можете присесть подождать его здесь, если хотите.

Она кивает в сторону красного дивана, над которым подвешена деревянная фигура летящей птицы. Я сажусь и, пользуясь случаем, начинаю отвечать на эсэмэски и электронные сообщения от друзей, которых я слишком давно игнорировала. Надо дать людям знать, что я все еще жива. Вижу пропущенный звонок от Анны из редакции. Исси тоже звонила, три раза, и отправила эсэмэску:

Как она себя чувствует??? Еще в больнице? P. S. Посылаю тебе на почту фотографии.

Моя подруга Сандра тоже прислала сообщение:

Где ты? Разве ты не собиралась вернуться домой позавчера? Ты что, решила переехать к старикам? Позвони мне! Ужасно скучаю! Обнимаю

Я отвечаю и еще пишу длинное сообщение Оскару.

Наконец отворяется дверь административного отдела и появляется невысокий розовощекий мужчина в очках с узорчатыми дужками. Поднявшись, улыбаюсь ему. Прищурившись, он подозрительно смотрит на меня и при этом крепко пожимает мне руку.

– Фольке Крусе. А вы – Эльза, журналистка?

– Эбба, – поправляю его я, кивнув.

На всякий случай я разыграла журналистскую карту, так обычно проще всего добиться встречи. По телефону я лишь в общих чертах обозначила цель своего визита.

– У меня всего четверть часа, надеюсь, нам хватит этого времени, – сообщает Фольке, неторопливо шагая по светлому коридору впереди меня.

У него большой кабинет со стеклянными стенами, у письменного стола стоит вычурный кожаный стул с высокой спинкой. Указав мне на узенький деревянный стульчик, он погружается в черные кожаные подушки.

– Так, о чем, собственно, идет речь? По телефону я не вполне уловил суть вопроса.

– Суть в том, что я пытаюсь найти художника по имени Бу Бикс, – объясняю я. – Я собираю о нем материалы для одной статьи, а он, очевидно, вылепил скульптуру для Лахольма, которую администрация города приобрела в 1956 году, и стоять она должна на площади Гамлебю.

– Все правильно. – Фольке кивает, сложив руки замком на коленях.

– Проблема в том, что скульптуры нет на месте, – говорю я. – Там остался один постамент с названием произведения. «Колючий мед».

Мгновение Фольке молчит. Он нервно моргает, засовывая под нижнюю губу порцию жевательного табака.

– Это как-то связано с прошлогодним рождественским приемом?

– Что вы сказали?

– Из какой вы редакции? Если хотите знать, я не очень-то доверяю журналистам, есть печальный опыт.

Откашлявшись, он холодно смотрит на меня из-под очков.

– Рождественский прием меня совершенно не волнует, – уверяю я. – Единственный мой интерес – это Бу Бикс.

Раскачиваясь на стуле, судя по всему, Фольке оценивает степень правдивости моих слов. Под ним скрипит кожаная обивка.

– К сожалению, скульптура утрачена.

– Но ведь она указана в туристической брошюре, – отзываюсь я с удивлением.

– Я знаю. Но это ошибка. Так называемая утка. Скульптура пропала пару лет назад во время проведения реставрационных работ. – Фольке поправляет дужку очков на переносице. – Вы точно не работаете над статьей по оценке деятельности администрации?

– Клянусь, что этим я не занимаюсь.

– Ну ладно. – Похоже, он немного расслабился. – Мне известно только то, что несколько лет назад эта работа подлежала реставрации и каким-то образом исчезла. Некоторое время царила неразбериха, потому что мы сменили фондохранилище. У нас много скульптур и других предметов искусства хранится в запасных фондах, скорее всего, она там и затерялась. На тот момент я не занимал эту должность, поэтому с деталями исчезновения вряд ли смогу вам помочь. В интернете ведутся поиски. И это все, что я могу вам сказать по данному вопросу. – Фольке беспомощно разводит руками.

– Понимаю, – отвечаю я, одновременно скривив рот, чтобы выразить некоторое недовольство.

Мне нужно получить от него больше информации. Обычно это удается, если проявить критический настрой. Пожалуй, всем людям свойственно желание заслужить любовь и быть полезными другим. Впрочем, эта особенность может иметь разрушительные последствия, особенно в отношениях в паре.

– А у вас не осталось документов на приобретение скульптуры? Я думаю, может быть, там есть сведения, которые помогут мне найти художника. Понимаете ли, он тоже исчез, – признаюсь я.

Немного инсайдерской информации тоже помогает склонить собеседника к сотрудничеству.

– Художник? – Фольке вопросительно смотрит на меня.

Я киваю в ответ:

– Мне помогли бы его личные данные. Или, может, кто-нибудь из сотрудников администрации знаком с ним?

– Какого года скульптура, вы говорите?

– 1956-го.

– Пожалуй, это будет сложно. Из тех, кто работал в те годы, в администрации уже никого не осталось. – Фольке проводит рукой по небритому подбородку. – Я, наверное, мог бы попросить кого-нибудь спуститься в архив и посмотреть, что сохранилось на пленках. Мы здесь обычно все тщательно документируем. В каком-то смысле это вопрос чести, старинный город с богатой историей и все такое.

– Несколько раз сожженный дотла, – к месту добавляю я.

Видно, что Фольке впечатлен моей осведомленностью.

– Точно. Именно поэтому мы сохраняем даже устаревшие акты, особенно если они касаются вопросов городской культуры. У нас много лет работал очень преданный своему делу и умелый архивариус, но сейчас он вышел на пенсию. К сожалению, мы испытываем сейчас временную нехватку персонала, но, конечно же, посмотрим, что можно предпринять. – Фольке подается вперед. В его глазах, за очками, блеснул огонек. – Бу Бикс, говорите? Должен признать, я не очень хорошо знаком с его творчеством. Он стал известным?

– Да не то чтобы очень, – отвечаю я.

– Так обычно и бывает. – Фольке кивает в подтверждение собственных слов. – Настоящую известность приобретают немногие, но ведь важно еще и просто внести свою лепту в культуру. Я говорю с точки зрения городской администрации. У нас очень много произведений искусства, за всеми уследить невозможно.

Пожав плечами, он поднимается со стула.

– В любом случае, обещаю разослать ваш вопрос коллегам. С вами можно связаться по номеру, с которого вы звонили?

– Да, конечно, – отвечаю я. – Огромное спасибо, что уделили мне время. – Жму его руку, любезно улыбаясь.

Это обычно помогает или, точнее, помогало.

* * *

ТРЕНЕР ЛИЧНОСТНОГО РОСТА ИЗМЕНИЛА МУЖУ

И бросила его ради коллеги с подмоченной репутацией.

Известный тренер личностного роста и радиоведущая Эбба Линдквист, изменив мужу, ушла к бывшему популярному артисту Эрику Эркильсу. Вместе со своим бывшим мужем Томом Линдквистом Эбба годами была завсегдатаем светских вечеринок и выпустила целую серию книг о том, как сохранить долговременные отношения, но теперь пренебрегла собственными советами. Последний прямой эфир программы «Лаборатория любви», состоявшийся в январе из микрорайона Йэердет в Стокгольме, назывался «Держитесь».

Таким образом, Эбба Линдквист, сделавшая себе имя в основном на лестных наблюдениях, почерпнутых из собственного брака, спустя двадцать три года сама предала своего спутника жизни.

– Ее поступок омерзителен, – комментирует случившееся Том Линдквист.

Несмотря на книгу «Разведись и будь счастлива», написанную к тому моменту наполовину, и целую толстую папку тщательно отсортированных рекомендаций и советов, сама я ими воспользоваться не смогла.

Будь спокойной, говори по существу. Спокойствие пошло ко всем чертям.

Придерживайся четкого плана. А если его нет?

Не торопись. Не привноси стресс в новые отношения. Занавес.

Эбба пишущая достигала высот понимания и взвешенного рассуждения, а в частной жизни пасовала на каждом шагу.

Вопреки всему мы решили пройти курс семейной психотерапии. Том был в отчаянии, но ему хватило великодушия попытаться залатать дыры нашего брака, а я с готовностью хваталась за любую соломинку, лишь бы отсрочить неизбежное.

– Нет ничего удивительного в том, что люди, выдающие себя за знатоков отношений, с трудом выстраивают собственную личную жизнь, – разъяснил, сочувственно глядя на меня, семейный психолог, когда мы сидели в его кабинете на разных концах дивана.

– Действительно. Так что можно только удивляться, почему мы здесь у вас сидим, – желчно парировала я.

– А вот представьте себе, что, если вместо ссоры вы могли бы с выгодой использовать ваши разногласия?

С этими словами она склонила голову набок и слегка улыбнулась.

Я быстро взглянула на Тома. При других обстоятельствах мы посмеялись бы над ее благочестивыми рассуждениями. В отдельные грустные моменты я вспоминала, как долго мы были счастливы именно благодаря тому, что принимали наши различия. И не стремились, как это делают многие пары, к максимальному сходству, а уважали сохранявшееся между нами пространство. Словно два крепких дерева. Две параллельные прямые. Две независимые личности, живущие под одним небом, и так далее, и так далее. Только такое не вечно.

Нашим коньком было взаимное дополнение.

Но в тот момент я устала отличаться от мужа, проявлять понимание и искать компромиссы. Мне хотелось перестать думать и стараться быть во всем похожей на партнера. Вся моя лояльность одним махом перешла на сторону чувств. Сердце сказало свое веское слово, и я посчитала долгом последовать зову. Меня ослепила влюбленность, но при этом я с убежденностью думала, будто впервые в жизни смотрю на мир незатуманенным взглядом. Открывшееся взору меня пугало, но закрыть на все это глаза было невозможно. Я не хотела отказываться от Эрика.

Не знаю, на что я рассчитывала. Что Том меня поймет? Он прилагал для этого все усилия до тех пор, пока оставалась надежда заполучить меня обратно. Осознав, что я оставила его по-настоящему, муж превратился в моего врага. На ум приходит пословица: «Друг познается в беде». Теперь я могу добавить: «Друг познается в разводе».

– Я ненавижу тебя всей душой. Ты испортила мне жизнь.

Он выкрикнул эти слова с таким чувством, что соседи по лестничной площадке невольно обернулись, чтобы взглянуть на прежде такого спокойного благоверного супруга.

Эти слова «Ты испортила мне жизнь» больно ранили меня. Как по мановению руки, двадцать проведенных вместе лет оказались выброшенными на помойку просто потому, что я не хотела больше с ним жить. Том разочаровался и признал годы нашей совместной жизни недействительными. И вина лежала на мне.

Способен ли один человек испортить жизнь другому? Я не просила возлагать на меня такую ответственность. Ведь свое сердце отдают другому без всякой задней мысли, нельзя же требовать взамен сердце партнера на всю жизнь, успокаивала я себя. Но его слова все равно прилипли к моей влюбленности, и чувство вины постепенно просочилось в мою душу.

* * *

Оставив Тома и практически сразу переехав в крошечную однокомнатную квартирку Эрика, первое время я испытывала невероятное облегчение. Сбившаяся, по мнению окружающих, с пути и забывшая о приличиях жена, я должна была бы испытывать раскаяние. Вместо этого, когда я лежала и смотрела в пыльное окно с голым, без единого цветочка подоконником, меня переполняло счастье. Все мои вещи уместились в одной сумке. Совершенно не смущаясь, я надевала первое, что попадется под руку. Я вновь почувствовала себя молодой, а может, и вовсе впервые в жизни. Свой третий десяток лет я растратила на работу, аэробику, раскладывание рулонов фольги и бумаги для выпечки в кухонных шкафчиках и на инвестиции в бытовую технику. Теперь я заметила, как мало мне нужно, и главное – совсем не то, что казалось нужным раньше. Внезапно я обрела способность смотреть на вещи со стороны и думать: «Мое прежнее «я» уже лопнуло бы от раздражения, а сейчас меня это совершенно не колышет». Запутанную аргументацию Эрика, его пристрастие к теориям заговора и отношение к жизни по принципу: «проживи день как придется» – я проглатывала всё, не подавившись. Даже признания в том, что самые счастливые моменты своей жизни он провел под наркотиками и в идеале хотел бы поселиться в большой веганской общине, казались мне интересными и совсем не настораживали. Я чувствовала себя просвещенной и свободной от предрассудков. Эрик в свою очередь ценил во мне качества, которых я в себе никогда не замечала: «Какая ты хозяйственная, как много у тебя красивых вещей. У тебя великолепный вкус».

Мы часто засыпали под музыку, сплетаясь воедино, а иногда гуляли в ночи.

– Какой длинной кажется ночь, если не заморачиваться сном, – говорил Эрик.

Я с ним соглашалась.

Глядя, как солнце поднимается над крышами домов, мы рассказывали друг другу о наших семьях, страхах, тоске и фантазиях. Мы говорили о будущем, каким мы его себе представляли. От мысли о том, что мы могли бы никогда не встретиться, кружилась голова.

Когда он спал, я слушала, как он бормочет во сне, слушала его дыхание и готова была расплакаться от переполнявшей меня любви. «Господи, позволь мне слышать эти звуки до конца моей жизни!» – думала я.

Только это мне и нужно: шорохи. Дыхание.

Больше ничего не нужно. Так я себе внушала.

Мы с Томом жили в нашей квартире по очереди, сменяя друг друга раз в неделю. Когда приходил мой черед, Том съезжал к матери. Он всегда успевал уехать до моего отъезда, в качестве приветствия оставив только мерзкую кухонную раковину с грязной посудой. В те недели, что я проводила с Оскаром, испытывая избыток энергии и потребность наверстать упущенное, я пыталась быть самой внимательной мамой, насколько это было возможно при тех обстоятельствах. Мы играли в настольные игры, пекли печенье, перекрашивали его комнату, ездили на вечерние велопрогулки, катались и плавали вместе.

Но внезапно посреди всех этих занятий на меня могло нахлынуть такое острое чувство нереальности происходящего, что приходилось искать опору, чтобы не упасть. Это чертово чувство вины напоминало о себе – мне казалось, будто я заперта в крошечной клетке. От тесноты я не могла повернуться, не видела ни выхода, ни пространства вокруг.

Это правда, что все зависит от перспективы, а у меня в тот момент почва ушла из-под ног и я не понимала, на что ориентироваться. Как выбрать, когда выбор, по сути, уже сделан? И можно ли когда-нибудь пережить собственное предательство? У меня стали возникать проблемы с памятью, я начала забывать о своих обязательствах, пропускать родительские собрания. Появилось странное ощущение, будто я живу две разных жизни. Иногда из-за усталости и рассеянности я забывала, что выехала из нашей с Томом квартиры. Просыпаясь среди ночи, я не сразу понимала, где нахожусь.

Мне надо было бы прислушаться к словам французского философа, сказавшего: «Ничего не предпринимай, пока не утихла страсть! В путь не отправляются, когда на море шторм[26]».

Но я этого не сделала. То есть не прислушалась. Мое критическое мышление полностью заблокировалось. Дофамином, серотонином, окситоцином. Мы идем на поводу у зова коварной плоти, которая неумолимо стремится ослепить нас, чтобы форсировать отношения и зачать ребенка. Я стала дерзкой и безрассудной, как все влюбленные.

Несколькими годами ранее на волне успеха после выхода моих книг я открыла сберегательный счет, окрестив его «Пошло все к черту». Меня вдохновил пример одной знакомой, рассказавшей, что она откладывает часть своей зарплаты на такой счет ради определенной степени свободы и возможности бросить работу, если возникнет такое желание. В тот момент мне трудно было представить, что сбережения могут потребоваться по-настоящему, и я истратила их часть на покупку двух билетов до Берлина и нескольких ночей в дорогом отеле для нас с Эриком.

* * *

Оставив велосипед на парковке у «Сосновой рощи», с тревогой окидываю взглядом холл и, отвернувшись в сторону, торопливо прохожу к лифту. Я боюсь наткнуться на Камиллу, мне даже страшно подумать, как она восприняла последние события. Слава Богу, общение с администрацией дома престарелых взяла на себя больница, так что, по крайней мере, я избежала личной беседы. На третьем этаже царит сонный полумрак. Дверь в комнату Харальда приоткрыта. В проеме виднеется свежеоциклеванный, покрытый маслом паркет, можно завозить мебель нового жильца. В коридоре у двери стоит пара банок с маслом и рулон защитной бумаги для пола. Отпираю дверь в комнату Вероники ключами со связки. Один замок повышенной безопасности и один – обычный.

Чувствуется, что квартира была заперта – в ней жарко, как в сауне. Сняв сандалии, сразу открываю настежь балконную дверь. Резкий дневной свет просачивается сквозь кроны отцветших вишен. Лишь несколько разбросанных по земле розовых лепестков напоминают о том, что недавно они были в цвету. Поодаль в саду видны рабочие в комбинезонах с бензопилами, которые они победоносно заводят. Скорее всего, собираются подрезать что-нибудь, дерзко выросшее выше дозволенного.

Кофейная чашка Вероники так и осталась стоять на столе вместе с подчищенной тарелкой из-под йогурта. Подхватив посуду, иду в кухню. В мойке уже стоят несколько грязных тарелок, и весь скопившийся мусор нужно вынести. Чтобы не мыть посуду и не поливать комнатные растения в тишине, включаю радио. Потом выливаю скисшее молоко и расставляю чистые чашки и стаканы по шкафчикам.

Есть что-то приятное в домашних делах, которые выполняешь для другого. Я могла бы легко вытирать поверхность мойки где-нибудь в другом месте. Закончив, варю себе кофе и возвращаюсь в гостиную, чтобы собрать вещи, которые Вероника просила меня привезти в больницу.

Но что-то останавливает меня перед книжным стеллажом. На самой нижней полке стоят в ряд фотоальбомы. Присев на корточки, достаю коричневый альбом, отмеченный надписью: «ВОСПОМИНАНИЯ О ЛЕТЕ, 1955 ГОД», и присаживаюсь на диван. Тонкие страницы форзаца шуршат, когда я открываю обложку. Прямоугольные черно-белые фотографии вклеены красивыми ровными рядами. Вот за низеньким столиком сидят дамы – каждая со своим рукоделием. Все с прическами, в разноцветных платьях, полные и уверенные в себе. По фотографии трудно определить, сколько им лет, но ясно, что все они – дамы. Некоторые в очках, все как одна радостные. Побледневшие подписи под фотографиями достаточно содержательны: «Нанни, Линнея и Элина за кофе». На другой фотографии изображен полный мужчина, стоящий перед огромной американской машиной. Может быть, там на заднем плане виднеется название пансионата? Кажется, я вижу вывеску «Мирамар». Еще на одном снимке Вероника вместе с девушкой, похожей на Мэрилин Монро, запечатлена перед огромной витриной радиомагазина. Вывеска гласит: «Телевидение от Торкеля!» Кузина с платиновыми волосами привычно позирует, а Вероника – длинная и скованная – стоит как уличный фонарь и выжидательно смотрит в камеру. На следующей фотографии народ столпился у радиомагазина и заглядывает внутрь через дверь и окно. Внутри, похоже, происходит нечто невероятное. Может быть, как раз телевизионная трансляция. Значит, в тот год появилось телевидение?

Листаю дальше, пытаясь найти фотографию Бу и девочек на пляже – ту, которую мы в прошлый раз рассматривали. Приходится пролистнуть много страниц, прежде чем я нахожу ее. Вот они – лежат все трое на песке и щурятся на меня – зрителя из будущего. В правом верхнем углу снимка мерцают солнечные блики. Внезапно мне кажется, будто я чувствую дыхание моря, хотя на улице полный штиль. Сердце учащенно бьется. Сосредоточенно всматриваюсь в фотографию. Бу немного напоминает одного старого актера с зачесанными назад волосами и прямым, выдающимся вперед носом. Очертания рта почти женские.

Нетерпеливо листаю дальше. На одной фотографии полуобнаженные молодые люди несут кабинку для переодевания. Возможно, Бу среди них, но рассмотреть трудно. На другом снимке блондинка сидит на спине парня, лежащего на песке животом вниз, будто оседлала лошадь. Подпись под снимком отсутствует. Полная дама читает газету, усевшись на надувной матрац. Фотографии встреч за чашкой кофе. Портреты неизвестных. Должны же быть еще фотографии с Бу? Хотя бы того времени, когда они жили в Гётеборге? Или, может быть, она убрала их ради Уно? Может, он ревновал. Не каждый захочет хранить в семейном фотоальбоме фотографии прежнего любовника. Наверное, она спрятала их подальше, в более надежном месте. Задумавшись, где они могут храниться, осматриваюсь вокруг. Осторожно подойдя к гардеробу, приоткрываю дверь. На плечиках в ряд аккуратно развешаны костюмы, блузки и юбки. Начинаю перебирать вещи. Многие из них устарели – покрой и материал другой эпохи. Например, красные брюки из стопроцентного полиэстера. Вечернее платье из лиловой парчи. Цветастые пляжные платья, не требующие глажки. Еще там висит костюм – пиджак и узкая юбка-карандаш. На белом фоне узор из горчичных и бутылочно-зеленых ромбов. Достав костюм, прикладываю его к себе и, прищурившись, смотрюсь в зеркало в полный рост.

В период своей успешности я могла тратить головокружительные суммы на богемные, люксовые вещи, создававшие правильный непритязательный образ. Конечно, это было чистой воды жульничеством. На самом деле я очень тщательно работала над своим внешним видом. Перед каждым событием – будь то лекция или мероприятие, где я выступала в качестве ведущего, – я обычно покупала что-нибудь новенькое, ходила к парикмахеру и старательно накладывала макияж. После этого я могла авторитетно заявить со сцены: «Дорогие женщины! Будьте самими собой – вы и так хороши!» Или: «Рискните не брить ноги!» «Не бойтесь естественного старения!» Господи, как нелегко быть человеком.

Прежде чем налить себе чашку кофе и снова сесть с альбомом на диван, осторожно складываю костюм и убираю его в пакет. На одном из разворотов, в самом конце, есть фотография Вероники в брюках и английском шерстяном пальто с поднятым воротником. Снимок сделан внутри помещения – свет серый и какой-то пыльный. Вероника смотрит в камеру и поднимает этажерку. «Осенняя уборка пансионата» – гласит подпись. То есть там уже успела наступить осень. Может, они с Бу приехали домой, чтобы помочь закрыть сезон? Может, это он ее фотографирует? Это я себе вообразила, что их выгнали из дома, как преступников. Наверное, из-за самого слова: сбежали. Оно дышит приключениями и девичьими романами, но, вполне возможно, Вероника слегка преувеличивает. И на самом деле Бу был идеальным зятем, помогавшим консервировать на зиму водопровод, косить траву или что там еще полагалось делать в те времена, чтобы угодить теще. На следующей фотографии изображена полная женщина в широком пальто и берете. Под ней написано: «Сигне консервирует кухню». Мне кажется, я чувствую запах шерсти и приближающихся осенних холодов. Следом идут фотографии пейзажей, но выглядят они совсем не так, как снимки природы того времени. Нет ни солнца, ни красивых видов. Вместо этого – пустая скамейка в бледном осеннем свете. Потом – побеленный каменный домик на заросшем лугу. Кругом – опавшие листья. Петляющая лесная дорога с голыми деревьями по обе стороны. Последняя фотография альбома снята в Рождество. Под ней аккуратно выведено: «Рождество 1955 года». Вероника сидит, вжавшись в диван, руки застыли, сцепленные на коленях. Она выглядит исхудавшей и бледной. В отличие от всех других на снимке, девочка не смотрит в камеру, ее взгляд устремлен в окно. На переднем плане – Сигне и еще две женщины.

Одна из них, наверное, мама Вероники. Мужчин рядом не видно. Я всматриваюсь в фотографию, пытаясь стереть невидимую границу, которую время прочертило между мной и этой девочкой. Теперь я вижу, что она немного похожа на меня – такое же худое лицо и прямые русые волосы. Девочка на давнишнем празднике, который, по идее, должен быть уютным и по-домашнему приятным. Но, судя по всему, ее мысли далеки от торжества.

* * *

Когда я наконец добираюсь до больницы прямо перед окончанием времени приема посетителей, Вероника встречает меня, сидя в кровати, подпертая подушками, с чашкой кофе и бутербродом в руке. Распаковав вещи, принесенные из квартиры, сажусь, вся взмокшая после долгой поездки на велосипеде.

– Вот, – говорю я и кладу пакет на кровать. Я добавила туда еще немного фруктов и несколько журналов с кроссвордами. – Прошу прощения, что так долго получилось.

– Ничего страшного, я тут не бедствую. Просто чувствую себя усталой. – Она кладет пакет на стол рядом с маленьким серым прибором, который я раньше не видела.

– А что это такое? – спрашиваю я, указывая на него.

– Автоматический измеритель кровяного давления. Врач считает, что оно у меня слишком высокое. Похоже, мне придется покончить с солью. Я уже практически забыла, из-за чего я сюда изначально попала. Сколько времени?

– Без четверти четыре. – С этими словами я кладу руку на спинку кровати. – Когда я заходила вчера, вы были немного не в себе, помните?

Вероника уклончиво качает головой.

– Очень может быть; я уверена, что у меня можно найти тысячу проблем со здоровьем, только начни искать, но полагаю, сейчас это не так важно. – Категорично поджав губы, она берет кроссворд.

Вид кроссворда напомнил мне о том, что пора заняться поиском новых заказов. Может, начать сочинять кроссворд на тему музыки? «Забытые поп-звезды». Степень сложности: пять баллов.

– Мощный дождь, шесть букв. Первая – «Л», что это может быть? – Она отрывает глаза от кроссворда.

– Может быть, ливень?

– Прекрасно, подходит.

Вероника с довольным видом выводит ручкой буквы. Ручкой решают кроссворды только смелые люди, другие используют карандаш. Я размышляю, не рассказать ли ей, что я искала в Лахольме скульптуру работы Бу, но по какой-то причине воздерживаюсь. Если сказать «А», то придется говорить «Б» и поведать о моих поисках самого Бу для Вероники. Этого я делать не хочу или, по крайней мере, пока не хочу. Кстати, может, у меня еще ничего не выйдет, и я рискую разочаровать ее.

– Вы не могли бы рассказать мне немного больше о вас и Бу? – прошу я ее. – Вы уверены, что он учился именно в Академии «Валанд»?

– Естественно, я же еще не совсем в маразме.

– И вы встретились в 1955 году? – уточняю я.

– Я вроде об этом уже говорила?

– Чем вы занимались, когда сбежали в Гётеборг?

– Все-то тебе расскажи.

Она покачивает головой, не поднимая взгляда.

– Да, по-разному бывало. Чем только не занимались.

– Ну, например, – настаиваю я.

– Бу рисовал, естественно, он же должен был закончить свою школу. Я работала некоторое время в салоне духов.

– А где вы жили?

– Ты задаешь слишком много вопросов.

– Я любопытная.

– Да, спасибо за уточнение, я заметила.

Вероника кладет кроссворд на одеяло.

– Мы жили на чердаке. Туда вела узкая лестница, лифта не было. Мы сняли его уже с мебелью, и диван у нас был самый неудобный в мире. Старые пружины выпирали из поролона, и приходилось выбрать, куда сесть, – так и сидели по разные стороны. Сквозь всю комнату проходила опорная балка, и места оставалось очень мало. Окошко было занавешено простым белым тюлем. Воду приносили со двора, но больше нам ничего не требовалось. Что, в сущности, человеку нужно? К чему все имущество? Оно только порабощает.

– А что случилось потом? – спрашиваю я. – Почему все закончилось?

Вероника пожимает плечами.

– Сложно все это. Разные были причины.

– После того, как вы расстались, неужели он больше никогда не общался с вами?

– Он отправил мне открытку, но я нашла ее лишь много лет спустя. У нас целая стена в пансионате была увешана открытками. Люди присылали благодарности отовсюду – и издалека, и из соседних городов, – с некоторыми постояльцами мать переписывалась круглый год. Открытка затерялась в этой массе корреспонденции. На ней был Посейдон с фонтаном и надпись: «Привет из Гётеборга».

Вероника устремила взгляд в окно.

– Я нашла эту карточку, когда мы с Уно освобождали здание пансионата, продав права аренды, но к тому моменту мы не общались с Бу уже больше пятнадцати лет. Я не знаю, кто прикрепил ее среди открыток от благодарных постояльцев. Может быть, Сэльве, работавший у нас помощником. Он не заметил, что карточка адресована лично мне. Она так и висела на стене все эти годы, а я об этом не подозревала.

– О чем он писал?

– Что думает обо мне, что не забыл. У него был очень красивый почерк. Немного женственный.

Вероника вздыхает и потирает виски.

– Кстати, как ты сама себя чувствуешь? У тебя сегодня немного усталый вид.

– Плохо спала ночью, – признаюсь я.

– Были причины?

Обрываю заусенец с указательного пальца так, что тот начинает кровоточить.

– Это длинная история.

– Мне торопиться некуда.

Сцепив руки в замок, Вероника терпеливо кладет их поверх кроссворда. С мягким валиком под спиной она похожа на выздоравливающую королеву на троне.

Расправив плечи, беру разбег:

– У меня был тяжелый год. Можно даже сказать, чертовски тяжелый.

– Из-за чего, что произошло?

– Два года назад я развелась. С моим бывшим мужем мы прожили больше двадцати лет, но потом я встретила человека, в которого влюбилась до безумия. Мой брак закончился, а девять месяцев назад расстроились отношения с новым мужчиной. И теперь у него будет ребенок.

Вероника бросает взгляд на мой живот:

– Но не от тебя?

– Нет, от прежней девушки, которая была у него до меня. Они на самом деле не планировали, просто так случилось. – Стараюсь не смотреть ей в глаза.

– Ребенок уже родился?

– Нет, но это случится со дня на день.

– О Господи!

Вероника поднимает брови.

– Да, знаю, – говорю я.

– И ты чувствуешь себя одинокой и брошенной?

Киваю в ответ:

– Сейчас я вела бы себя совсем по-другому. Я так во многом раскаиваюсь. Если бы я только лучше понимала тогда.

– Что, например?

– Думаю, не надо было так сильно пытаться изменить его. Он – человек богемного склада, более небрежный, чем я. Спонтанный.

– Очень спонтанный, если другую пассию обрюхатил. – Вероника кивает в подтверждение своих слов. – Задним числом все умны, но ты ведь сделала все, что могла? Мне трудно представить иное. У него есть другие дети?

– Нет.

– То есть это его первый ребенок?

– Да.

– А у тебя уже есть дети?

– Сын двенадцати лет, Оскар.

– Так позволь и ему ощутить эту радость. Будь благодарна за те мгновения, что вы прожили вместе, их у вас никто не отнимет.

Она протягивает руку за бумажным носовым платком и высмаркивается, без тени грусти.

– Но мы любили друг друга, – протестую я. – Я все еще люблю его.

– Твоей любви не всегда бывает достаточно. Когда вы виделись с ним в последний раз?

– Девять месяцев назад, когда он сообщил о беременности подруги.

– Тебе, наверное, стоило бы связаться с ним. И поздравить, как хорошего друга, с рождением ребенка. Так ты по крайней мере сохранишь его в своей жизни. Ведь никто не знает, что в будущем случится. Во всяком случае, он жив и здоров. Не умер. У тебя есть братья или сестры?

– Двое, – отвечаю я.

– А друзья?

– Друзей много.

– А с деньгами как? Концы с концами сводишь?

– Пока да.

– Вот видишь, как много у тебя есть. К тому же ты молода.

– Не то чтобы очень. Мне сорок три.

– Ну, если ты считаешь себя старой, о чем мне тогда говорить? – Вероника укоризненно смотрит на меня.

– Ну ладно, я еще не очень стара, – соглашаюсь я.

– Не забывай о том, что имеешь, и не слишком часто жалей о том, чего нет. Раскаяние пользы не приносит.

Она тянется к столу за чашкой с кофе, а другой рукой щупает торчащий из пакета пиджак от костюма.

– Елки-палки, где ты откопала это старье? Он что, в гардеробе висел?

– Да, – отвечаю я. – Он показался мне таким элегантным, вот я и принесла его.

– Я думала, что уже выбросила этот костюм. Он давно уже на меня не лезет.

Вытащив юбку и пиджак, Вероника раскладывает костюм перед собой на одеяле.

– Может, возьмешь себе? Он хорошего качества. Франси в свое время сама сшила. Узор со страниц журнала Vogue.

– Вы серьезно?

– Конечно, бери.

– Спасибо. – Я беру его в руки. Не знаю почему, но подарок вызывает у меня почти ненормальную радость.

Вероника хлопает меня по плечу и, надев очки, возвращается к кроссворду. Смотрю на нее: на мочку уха падает солнечный блик. Признаюсь, у меня возникает желание ее обнять. Я испытываю пусть временное, но все же облегчение.

Маленький проблеск надежды.

* * *

Прежде чем уйти, перехватываю врача в коридоре. Он, очевидно, торопится, но терпеливо останавливается, чтобы выслушать меня.

– Скажите, можно задать вам вопрос о Веронике Мёрк из двенадцатой палаты? – обращаюсь я. – Она госпитализирована с легким сотрясением мозга и вывихом голеностопного сустава.

– Да. Вы ее дочь?

– Нет. Подруга. Вчера, когда я приходила сюда, она была не в себе и приняла меня за кого-то другого, а сегодня все в порядке, как обычно. Я беспокоюсь за нее: это правда нормальная реакция?

Врач смотрит на меня выжидающе.

– У пожилых при подобных травмах достаточно часто страдают когнитивные функции. Какой-то дурак сбил ее, сдавая задним ходом. Люди не перестают удивлять. – Он качает головой.

Я густо краснею.

– Несчастные случаи всегда связаны с сильным неожиданным стрессом. Отчасти это результат сотрясения как такового, отчасти – последствие наезда. Пребывание в больнице уже само по себе может вызвать в ее возрасте временное помутнение сознания. – Врач бросает взгляд на вытащенную из стопки историю болезни, которую держал в руках. – Мы сделали ей снимок, когда она поступила. Обычно мы стараемся не назначать рентген при сотрясении мозга, но ей так много лет, а у старых людей сосуды в мозгу ломкие, поэтому важно взглянуть, но мы больших кровотечений не увидели, инсульта нет. И опухолей тоже. Могу предположить, что помутнение сознания носит временный характер. Ничего серьезного.

– А если у нее Альцгеймер или что-нибудь подобное? – спрашиваю я. – Это видно на снимке?

– Нет, в таком случае требуются совсем другие обследования. Когда она вернется домой, я мог бы выписать ей направление в поликлинику на контроль памяти.

– Да, это было бы хорошо, – отвечаю я.

Врач задумчиво прикусывает нижнюю губу.

– Как правило, при таких легких травмах, как у нее, у нас нет возможности продлевать стационарное лечение, но сейчас у нас есть пара свободных мест. Я мог бы оставить ее еще на несколько дней, чтобы понаблюдать. Если хотите.

– Спасибо, это очень любезно с вашей стороны.

Он кивает в ответ.

– Обычно у нас обратная ситуация, мест часто не хватает. Приятно, когда изредка есть возможность сделать для пациента чуть больше необходимого. Кстати, этим летом мы тестируем новую форму терапии – рисование. Занятия будут проходить в столовой ежедневно с трех до пяти. Может быть, ей захочется попробовать? А то просто лежать быстро наскучит. Курс начнется завтра.

– Звучит интересно, – говорю я. – Я спрошу ее.

– Давайте, а я побегу, если у вас больше нет вопросов. – Врач бросает взгляд на часы.

– Больше нет, спасибо, – отвечаю я.

Он исчезает за стеклянной дверью словно ангел в своем белом халате.

Где-то жужжит вентилятор. Сегодня я за весь день ни разу не вспомнила про свой звон в ушах.

* * *

Когда я возвращаюсь в пансионат, по пути искупавшись в море и задержавшись у киоска с мороженым, звуковой сигнал мобильного сообщает, что мне пришло письмо. После длинной велосипедной прогулки в теле ощущается приятная усталость. Мышцы ног болят. Отправителем письма значится Гётеборгский университет. В приложении – официальное сообщение о запрашиваемых данных и два списка учащихся 1955 года. Устроившись на балконе с бутылкой пива, открываю список студентов отделения скульптуры и быстро пробегаю глазами по именам:

Йерт Андерссон

Ларс Свенссон

Свен-Оке Форс

Раймо Мэкинен

Ханс Юнгквист

Бу-Ивар Аксельссон

Хенрик Фолькессон

Бу Бикс в списке отсутствует. Открываю второй список. Там его тоже нет. Аж целым двум девушкам удалось пробиться на отделение живописи – одной Улле и одной Еве. Ну, где же он? Может быть, мне удастся связаться с кем-нибудь из его однокурсников по отделению скульптуры? Все-таки существует вероятность, что его отчислили или он учился с другим курсом. Имя настолько оригинальное, что, если он все-таки учился в «Валанде», его должны помнить. Достаю компьютер и начинаю вводить имена в строку поиска, начиная с верхних. В Швеции проживает шестьсот три человека по имени Йерт Андерссон. Одна тысяча Ларсов Свенссонов. Для обзвона многовато. Пробую Раймо Мэкине-на. В телефонном каталоге их четверо, но по возрасту, похоже, ни один не подходит.

Пролетающая птица умудряется покакать прямо на балконный стол и исчезнуть над крышей дома напротив. Выругавшись, отправляюсь за туалетной бумагой, чтобы убрать последствия. Я прижилась тут, на этой крошечной террасе. Маленький решетчатый настил, пластиковый стул и стол могут стать подходящим приютом, если сделать скидку на обстоятельства. Даже срезала тайком несколько веточек жасмина, растущего у ворот, и поставила их в найденную в баре хрустальную вазу. Я могла бы так скромно жить. С неплохим видом. Лишь бы всегда было тепло, чтобы находиться в вечном лете. Тепло утоляет боль. Начинаю рассеянно искать через поисковик информацию о сотрясении мозга. Это многое говорит о том, как теперь работает моя голова. Как только мне нужно что-то сделать, я тут же нахожу себе другое занятие. Раньше я такой не была. Я могла сосредоточиться на поставленной задаче, а теперь мое внимание рассеивается, как привидение в дневном свете.

Женщины и пожилые люди подвержены наиболее высокому риску возникновения посткоммоционного синдрома, то есть длительного сохранения последствий сотрясения головного мозга, таких как головная боль, головокружения и спутанность сознания. Тревожные состояния и депрессия могут вызывать такие же субъективные и объективные нарушения мозговых функций (когнитивных расстройств). Симптомы смягчаются при приеме антидепрессантов. Некоторые исследования показывают, что до 50 % всех пациентов с посткоммоционным синдромом до несчастного случая страдали депрессией.

Состояние Вероники не показалось мне депрессивным. Нет, это мой собственный недуг.

Отхлебываю глоток пива; кожу на щеках стягивает от солнца. Уже начали подавать ужин. На закуску сегодня сэндвич с селедкой, а в качестве основного блюда – капустный пудинг с брусничным соусом. И еще кофе с печеньем.

Сегодня я по-настоящему проголодалась.

1955

Директора банка отправили в региональную больницу, где ему укололи адреналин, чтобы остановить развитие отека горла. По словам позвонившей жены, выжил он с грехом пополам. Она также сообщила, что супруги намерены немедленно завершить свое пребывание в пансионате. Багаж попросили направить в Лунд, на домашний адрес. Судя по тону, ее возмущению не было предела, и мать Вероники пребывала в скверном настроении.

Бегство директора банка имело отрицательные последствия для бизнеса. После ужина, на котором царила несколько подавленная атмосфера, гости стали пытаться определить местонахождение пчел самостоятельно, крайне своевольными методами. Госпожа Сёдергрен ходила вокруг и с такой силой простукивала стены и потолок своей тростью, что на обоях оставались следы. Она полагала, что по характеру звука можно определить, где скрывается рой. Юрист из регионального управления, которому показалось, будто он слышит жужжание на кухне, устроил переполох, умудрившись опрокинуть аппарат для консервирования, вдребезги разбившийся при падении на пол. Госпожа Дункер с племянницами и вовсе отказывались спускаться, и Сигне пришлось подать им ужин в номер, причем из всех блюд они выбрали жареный окорок, замаринованный в медовом соусе. Новые гости, прибывшие посреди всего этого балагана, сидели в общей гостиной, удивляясь сумятице и бросая друг на друга беспокойные взгляды. Разошлись рано, после такого насыщенного дня ни в канасту, ни в джин-рамми играть никому не хотелось.

Уже без десяти минут девять. У Вероники болит живот. Слышно, как за стеной Сёдергрен слоняется по комнате и разговаривает сама с собой. Скорее всего, через час-другой она откроет дверь и спустится в общую гостиную, наверное, нальет себе рюмку ликера и будет раскладывать пасьянс, чтобы приманить сон.

В комнате душно. Маленькое темное пятно на потолке над Вероникой, похоже, опять поменяло форму. Теперь оно напоминает собой неизвестную страну на карте. Что ей делать? Бу приглашал ее зайти в девять. Ей одновременно хочется и не хочется подниматься к нему. Чего ждет Бу от ее визита? Вдруг он поймет ее превратно и подумает: раз уж пришла, то готова идти до конца? Может, у них в Гётеборге так принято? И что ей тогда предпринять?

Кто-то отворяет дверь в коридор. Скорее всего, Сёдергрен.

Вероника нетерпеливо встает и подходит к туалетному столику. Он не так элегантен, как тот, что стоит во флигеле у Франси, которая при первой же возможности нахально перетащила этот предмет мебели к себе из одного из номеров. Но здесь есть и небольшое регулируемое по углу наклона зеркало, и пара ящичков, где Вероника хранит мыло, гигиенические прокладки и менструальный пояс. Прокладки стоили недешево. Ее мать, в юности пользовавшаяся тряпочками или прокладками собственного изготовления, связанными крючком, считала покупные прокладки ненужной тратой, поэтому Вероника приобретала их на свои карманные деньги как предмет роскоши. Она не питала страсти ни к косметике, ни к духам, но флакончик немецких духов «4711», оставленных кем-то из постояльцев, в свое время прибрала. Сейчас, достав его, Вероника открывает пробку и наносит несколько капель на запястья и за ушами. Потом расчесывает щеткой волосы. Франси говорит, что в идеале нужно каждый вечер сто раз провести щеткой по волосам. Тогда они будут здоровыми и блестящими, но кому хватит на это терпения? Выгоревшие на солнце, ее волосы длиной до плеч приобрели золотистый оттенок, краше естественного – скучно-пепельного цвета. Пепельный. Его и настоящим цветом не назовешь. Это так же скучно, как глаза болотного цвета. Вероника достает губную помаду, которую она одолжила перед танцами, и снимает колпачок. У помады вкус с горчинкой.

Откуда-то раздается глухое жужжание пчел. Оно проникает внутрь тела, вибрирует в голове, горле, груди, между бедер. В зеркале Вероника видит отражение собственного взгляда. Да и потом, ведь всегда можно вернуться. Просто зайти ненадолго поболтать. Послушать пластинку.

Веронику мутит от того, что она сильно нервничает. В конце концов она поднимается, тихонько проскальзывает в коридор и, крадучись, подходит к лестнице.

* * *

Он открывает дверь, в уголке рта зажата сигарета. В комнате пахнет застоявшимся дымом и дремой. Жалюзи наполовину опущены. На полу – лохматый коврик, который она сама принесла из кладовки в начале лета, чтобы добавить комнате немного уюта. На откидном столе секретера рядом с патефоном разбросаны обложки от пластинок, стопки бумаги и карандаши.

– Заходи. Я пытался прибраться, как мог, но рисунки мне пока не убрать. Уголь пачкается до чертиков. Нурдинг отдал мне целую коробку угольных карандашей – мало мне хлопот, так еще и их нужно освоить.

Бу широко улыбается, а Вероника на мгновение чувствует укол раздражения, потому что угольные карандаши в глаза не видела. Разве это не слишком дорогое удовольствие? Она уже почти жалеет, что пришла.

– Только не споткнись о бюро, там нижний ящик как следует не закрывается. Хочешь что-нибудь выпить?

– А что у тебя есть?

Отойдя к подоконнику, Бу поднимает бутылку виски.

– Неприкосновенный запас из дома. Есть содовая, чтобы смешать.

– Спасибо, если только немного.

– К сожалению, лед предложить не могу.

Вероника наблюдает, как он смешивает виски и содовую в стакане и протягивает ей. Себе он берет стакан из-под зубной щетки. Напиток получился крепкий. Она рассматривает комнату, оказавшуюся еще меньше, чем ей раньше казалось. Единственное освещение – бра на стене у кровати, от него по всей комнате разливается бледно-желтый свет. На потолке у стыка разошлись обои, завернувшиеся края торчат по сторонам. На стене висит маленькое зеркало в раме лакированного красного дерева. Подойдя к столу, Вероника рассматривает наброски. На них запечатлены небольшие сцены простой жизни пансионата: вот аптекарь читает газету, госпожа Сёдергрен сидит со своим вязанием, племянницы Дункер склонились над стаканами, в которые, наверное, налиты сливки.

– Красивые рисунки.

– Некоторые хорошо вышли. – Бу пожал плечами. – Если хочешь, возьми себе какой-нибудь на память.

Вероника внимательно изучает их, надеясь, что каждому уделяет достаточно времени. Интересно, сколько полагается рассматривать рисунок? Она никогда не бывала в художественном музее, но догадывалась: каждой картине следует посвятить должное время, чтобы она успевала на тебя воздействовать. Нельзя же мчаться по залам, ожидая, что испытаешь какие-то чувства? В конце концов выбор сделан в пользу натюрморта с цветами в вазе.

– Спасибо.

– Не за что. – Бу нервно проводит рукой по подбородку.

Вероника бросает взгляд на стопку с пластинками. Некоторые имена ей знакомы: Элвис Пресли, Билл Хейли и Бенни Гудман.

– Хочешь, поставим? – Бу вопросительно смотрит на нее.

– Если только очень тихо, а то госпожа Сёдергрен сойдет с ума. – Вероника слегка улыбается.

– Лучше, конечно, не рисковать. – Он подходит к патефону и включает его.

– Ты слышала про Майлза Дэвиса[27]?

– Нет.

– Он играет с Чарли Паркером[28], Диззи Гиллеспи[29] и компанией. Здесь, в Швеции, они не так известны, только среди заядлых любителей джаза типа меня. Эта пластинка куплена в Америке, прямые импортные поставки – приятель моего братишки достал.

Бу берет в руки черный конверт с изображением зажмурившегося трубача, осторожно вытаскивает пластинку, ставит ее на диск и привычными движениями заводит патефон. От выпитого алкоголя Вероника чуть-чуть расслабилась. Она чувствует, как горят щеки. Наряду с нервозностью в ней поселилась едва ощутимая, холодная решительность. Вероника больше не жалеет, что пришла, – ей все кажется прекрасным и увлекательным. Будто старое подсобное помещение внезапно превратилось в тайный клуб, куда переместился кусочек большого мира. Гётеборг – как-никак второй по величине город Швеции. Это вам не кот наплакал. Во встроенных динамиках раздается треск, потом одинокое соло на трубе заполняет всю комнату, пытаясь выбраться за ее пределы.

– Это уже его вторая пластинка за год. Знакомый моего кузена, который плавал на судне и бывал в Нью-Йорке, слышал его выступление в одном из клубов. Он видел своими глазами Джона Колтрейна[30] и других лидеров хард-бопа. Его манера исполнения лишь кажется простой, на самом деле она передовая, экспериментальная. Он не следует никаким правилам, делает все по-своему. – Бу тушит сигарету в пепельнице. – Как тебе?

– Мне кажется, с помощью такой музыки гипнотизируют людей, – ответила Вероника, отпивая глоток виски с содовой.

– Гипнотизируют? Да, возможно.

Он смеется, дотрагиваясь до щеки, покрытой редкой щетиной.

– Знаешь? Ты особенная.

Это слово «особенная» вызывает у нее смутную неприязнь. Так ли хорошо быть особенной? На ее вкус, такой комплимент звучит сомнительно. Малютка Мэр-та была особенной. И еще фрёкен Элин, гостившая в пансионате и умудрившаяся спустить в унитаз свою вставную челюсть, так что ей пришлось питаться детскими кашками, пока не изготовили новые протезы. Веронике хотелось быть милой и любезной, а не особой. Опираясь на одну ногу, она пытается казаться меньше, хотя уже и так обувь сняла. Может, своим ростом она напоминает Бу флагшток? Вдруг почувствовала, что плечи обнажены. На обдумывание наряда ушло немало сил. Нарядиться, как на вечеринку, казалось слишком изощренным. Выбор пал на платье из белой парчи, простого фасона без рукавов, сшитое матерью. Вероника сама подбирала отрез ко дню рождения.

– Кстати, у тебя есть какие-нибудь планы на завтра?

– Помимо обычных? Вроде нет. – Она покачала головой.

– Не хочешь составить мне компанию в мастерской? Мне так одиноко. Ты могла бы помочь мне. Я зашел в тупик, хорошо бы взглянуть на скульптуру другими глазами. Эта чертовщина никак не хочет обретать нужную форму.

– Почему?

– После обжига в печи все выглядит по-другому. Где пирамида, где куб – не разберешь. Одно месиво выходит. Сегодня я приехал туда на велосипеде и битый час просидел, уставившись в одну точку, а потом вернулся обратно. И кстати, сама идея мне разонравилась.

– А что с ней не так?

– Теперь она кажется мне фальшивой и застывшей. – Бу пожал плечами.

– Может, стоит переключиться на что-нибудь другое, чтобы вернуть свежесть восприятия? Забыть на несколько дней о проекте, порисовать или еще чем-нибудь заняться?

– Возможно, – он задумчиво кивнул в знак согласия. – С тобой классно разговаривать. Ты – не кокетка, которая думает только о своей внешности.

– Я знаю, что не так красива, как Франси, если ты об этом. – Вероника начала сердиться.

– Нет, я не об этом.

Бу ставит стакан на стол. Потом встает, осторожно берет ее за запястье и, не проронив ни слова, подводит к зеркалу.

– Ты только посмотри на себя! В тебе есть что-то особенное, я только не могу уловить, что именно. У тебя, похоже, есть свое мнение по разным вопросам, а еще – ты держишься естественно. И ты очень мила, хотя, может быть, это заметно мне одному? – Он при-обнимает ее за талию.

Вероника задумалась, слышит ли он, как бьется ее сердце. Так обычно пишут в книгах: «Он чувствовал, как бьется ее сердце». Но Бу ничего не говорит и в конце концов просто убирает руку.

– Ну так как, поедешь со мной завтра?

– Поеду, – Вероника кивает, сглотнув.

– Хорошо, тогда мы станем коллегами!

Бу взъерошил ей волосы. Вероника поникла. Да, наверное, так он ее и воспринимает: как приятельницу, с которой можно провести время в отсутствие другой молодежи. Ну, если не считать Франси, которая вечно занята собой. Сегодня она умотала на велосипеде к старому знакомому играть в «бинго».

– Прошу прощения, удобного кресла предложить не могу, но можем и здесь присесть.

Бу садится на край кровати и, хлопнув ладонью рядом с собой, приглашает ее присоединиться. Вероника стесняется. Постель небрежно заправлена. Из-под покрывала торчит простыня. В конце концов она все-таки присаживается на кровать чуть поодаль от него, продолжая потягивать виски.

– Вы вдвоем с мамой живете или у тебя есть братья-сестры?

– Нет, нас двое.

– А чем твоя мать занимается в зимний период, ведь это заведение открыто только летом?

– Она подрабатывает в отеле «Савой» в Мальмё и еще шьет на дому. Это она сшила, – Вероника чуть приподнимает кончик подола юбки. Протянув руку, Бу пробует ткань на ощупь. От легкого прикосновения к коже по ее телу проходит дрожь.

– Элегантно. И ткань красивая. Очень идет тебе. А помнишь, как ты пыталась стащить мою кожаную куртку в первый вечер? – Он улыбается.

– Я не пыталась стащить ее, только примерить хотела. – Вероника смеется.

– Да-да, считай – одно и то же. – Бу прислоняется к стене, подставив руки под голову. – Кстати, я нашел картину в шкафу. Она стояла в самой глубине.

Поднявшись, Бу открывает маленькую, запертую на крючок дверцу шкафа.

Вероника откинулась на спинку кровати. От алкоголя по всему телу разливается приятная тяжесть. Давно не чувствовала она себя такой расслабленной, тем более в присутствии другого человека. Да еще парня! Юноши.

– Вот она – мне показалось, неплохо написано. – Бу переворачивает холст к ней лицом. Вероника резко выпрямляется – от спокойствия не осталось и следа. Сердце делает сальто в груди. Картину она не видела с детства, но сразу узнала. На ней изображены шторм на море и маленькая, захлестываемая волнами лодка. Небо нарисовано широкими зловещими мазками красных и фиолетовых тонов. Это одна из ранних работ ее отца, висевшая раньше без рамы в прихожей их городской квартиры. После его смерти картину заменило светлое полотно с двумя милыми толстощекими детьми, играющими у калитки. С тех пор о картине Вероника не вспоминала. Теперь морской пейзаж привел ее в панику.

– Она была вся в пыли. Я подумал: в ней есть что-то оригинальное, почему бы вам не повесить ее там, внизу. Интерьеру вашей столовой немного серьезности не повредит. – Обернувшись, Бу смотрит на Веронику.

В горле пересохло.

– Я не знаю, но она темновата. Постояльцы такое не любят. – Вероника нервно сглатывает.

– Разве? Меня, наоборот, вгоняют в депрессию висящие кругом бессмысленные мотивы веселеньких тонов. Будто право на существование имеет только проклятая жизнерадостность. – Бу осторожно проводит ладонью по раме.

– Но ведь эта лодка через секунду утонет. Зачем заставлять людей смотреть на такое? – Голос Вероники прозвучал резче, чем она хотела.

– Ты уверена? Ведь она же плывет, несмотря на свои размеры. – Наклонив голову набок, Бу держит картину перед собой. – Я думаю, нужно обладать большой силой воли, чтобы в шторм не сбиться с пути, бороться, стремиться к цели на том дальнем берегу, даже если не уверен, есть ли к чему стремиться. Несмотря ни на что, темные морские воды несут лодку вперед. Толщи воды выталкивают ее, не давая утонуть. Разве это не вселяет надежду? По крайней мере, я так считаю. – Бу тянется к стоящей на столе пепельнице.

– Не слишком ли это – заставлять других лицезреть твои душевные муки? – Вероника почувствовала, как краска заливает шею.

– Но если притворяться, что мучений нет вообще, лучше от этого никому не станет.

Вероника сидит в полной тишине, жалея о сказанном. Вспоминает кухню в квартире в Мальмё, непонятные каракули, написанные отцовской рукой на полях газет, обратной стороне конвертов и чеков. Перепады настроения. Он даже в своей спальне чертил на стене у кровати сообщения похожими иероглифами, понятными ему одному.

Она резко встает. Внезапно все, чего ей хочется, – это спуститься в свою комнату, где царит безопасность.

Бу словно только сейчас заметил, что не все в порядке. Прислонив картину к стене, он подходит к Веронике и гладит ее по волосам.

– Что-то случилось?

Она делает большой глоток виски с содовой.

– Это картина моего отца.

– Твоего отца? – Бу смотрит на нее с удивлением.

– Да, он ее в молодости написал.

– Ты не говорила, что твой отец был художником.

– А он и не был. Отец работал на верфи компании Kockums, занимался сваркой крупнотоннажных судов. Он упал на дно строительного дока – поскользнулся на лесах. Так и умер.

– Черт! – Бу садится на кровать, притягивая к себе Веронику, и обнимает ее. – Когда это случилось?

– Семь лет назад.

Перед глазами Вероники внезапно встает образ отца у больших чугунных ворот судостроительного завода. В половине пятого через эти ворота вытекал поток рабочих и служащих. Служащие в костюмах, рабочие – в брюках и рубашках. «Их различают по одежде», – говорила Веронике мать. Потом вся эта огромная масса людей перемещается на велосипедах по Мальмё.

– Соболезную. Это ужасно. Он много рисовал?

– Не очень. На самом деле его больше увлекала игра на скрипке.

– Значит, художественно одаренная натура, – задумчиво кивнул Бу.

– Да, полагаю. – Вероника опустила взгляд. Просвечивавшие через простыню полоски на матрасе теперь казались ей подвижными, будто были и не полосками вовсе, а маленькими, убегающими ручейками. – Однажды отец явился домой с собакой, немецким догом, которого он купил в Дании.

– Собака? Вы сохранили ее?

– Нет, не получилось, она была слишком большой. Отец сказал, что держал пари и выиграл пса, но нам пришлось отдать его знакомым, жившим на хуторе. Отцу иногда приходили в голову нелепые идеи. У него был очень переменчивый нрав.

Вероника умолкла. Использовать выражение «переменчивый нрав» она научилась от матери. У нее складывалось ощущение, будто многие слова в этом мире использовались не в своем прямом значении, а описывали нечто другое, но это другое было настолько постыдным или сложным, что никто не мог назвать его подлинным словом. В результате использовали эвфемизмы: у него проблемы с нервами, или ходит как потерянный, или на взводе, обладает переменчивым нравом, чудаковатый, особенный. Все подобные слова скрывали более серьезную и жестокую правду, но на самом деле вызывали больше вопросов, чем давали ответов. Кстати, ответов следовало опасаться.

– Иногда мне кажется, будто я должна чувствовать утрату отца острее, чем я это делаю.

– Но ведь утрату каждый переживает по-своему.

– Ты думаешь?

– Уверен. Ты похожа на него?

– Я не хочу быть похожей на него.

– Но у нас ведь нет выбора? Мать всегда говорит: радуйся, что ты такой, какой есть, если уж все равно не такой, как надо.

Он улыбнулся так, что на его щеках заиграли ямочки. У Вероники екнуло сердце. Ей так хотелось дотронуться до Бу, но проявлять инициативу страшно. Может, когда достаточно сильно хочешь, все произойдет само собой?

Она осторожно придвинулась к нему чуть ближе.

– А как узнать, кто ты на самом деле? Я даже не знаю, хочу ли в эту школу домоводства, где начну учиться с осени. Кругом так много требований, нужно постоянно определяться, хотя по-настоящему ничего не знаешь. Столько вопросов – мне кажется, это все так трудно.

Бу воодушевленно закивал в ответ.

– Конечно, это чертовски трудно. Думаешь, я знаю, чего хочу?

– А что, разве нет?

– Да ни фига. Я даже не знаю, как мне закончить скульптуру. Папаша говорит: если в чем-то не уверен, пытайся продвигаться вперед маленькими шажками. Но в одном я уверен на все сто.

– В чем?

Бу заглянул в глаза Вероники так глубоко, что ей показалось, будто он коснулся взглядом самого дна ее души.

– Я рад, ведь ты пришла навестить меня. И уверен, что хочу тебя поцеловать.

Он положил руку ей на запястье. Сердце безудержно билось. Из приоткрытого окна внезапно пахнуло жасмином. Бу прильнул к Веронике – щетина пощекотала ее лицо. От его кожи исходил свежий запах, как от яблока. Она прикрыла глаза, но не совсем, потому что ей хотелось видеть Бу.

Внезапно Вероника почувствовала, как теплые губы юноши коснулись ее губ. Неуверенно скользнув кончиком языка по нижней губе, он нащупал кончик ее языка. Они встретились, теперь на кончики языков переместилось все их существо, и старая подсобка размером чуть больше гардероба словно растворилась в пространстве.

Поцелуй напоминал звук, с которым желе отстает от стакана. Или медуза лопается под ногой, когда нечаянно наступишь на берегу. Казалось, будто все вокруг онемело и исчезло, остались лишь рот и язык.

Вот как ощущается гипноз.

Вот оно – опасное, запретное, умалчиваемое в журнальных рассказах, накрывающее мощной волной, которая бесследно сносит все на своем пути.

* * *

Они отправились на велосипедах в мастерскую сразу после завтрака. В воздухе под матово-голубым небом растекалась приятная прохлада. Вчера вечером, вернувшись в свою комнату, Вероника почти не спала. Губы все еще ныли от поцелуев. Слава Богу, дальше дело не пошло. Незадолго до полуночи он встал, попрощался с Вероникой, поцеловав в шею, и отворил перед ней дверь в коридор. Потом она долго лежала в темноте, слушая в одиночестве жужжание пчел в стенах. Вероника снова и снова переживала случившееся, перебирала воспоминания, сохраненные ее телом, ее кожей. Она все еще могла ощутить его язык и руки, скользившие по пояснице.

Сглотнув, Вероника взглянула на Бу, который крутил педалями чуть впереди. По обе стороны дороги простирались поля с недавно сжатой рожью. Остовы колосьев напоминали нити из коврика в комнате Бу. Сейчас все так или иначе напоминало ей о нем и о том, что с ним связано. Вероника видела жемчужные капельки пота, проступившие на его загорелой шее. Спина согнулась над рулем, словно надутый ветром парус. Бу обернулся.

– Шпионишь за мной? – спросил он с улыбкой.

– Немного, – отпустив руль, она подняла руки в воздух. Гравий скрипел под резиновыми шинами велосипеда.

– Я тоже так могу! – Он отпустил руль и, пошатываясь, преодолел несколько метров пути, пока гравийное покрытие не стало волнистым, как стиральная доска, так что удерживать баланс стало трудно. Догнав его, Вероника поехала рядом, и они взялись за руки.

– Вот, мы у цели. – Кивнув в сторону канавы, он притормозил. – Мы оставим велосипеды здесь и остаток пути пройдем по пастбищу.

– А быков здесь нет?

– Нет, только милые овечки. – Бу повернул рули велосипедов друг к другу и прислонил к сложенному из камней забору. Потом жестом пригласил ее идти вперед по еле заметной тропе в глубь выгона.

Животные протоптали здесь узенькую тропку. Вероника обычно старалась по лугам не ходить. Однажды, еще в детстве, она заблудилась в лабиринте пастбищ, огороженных каменными россыпями, и пробродила там несколько часов. Выйдя в конце концов на дорогу, девочка испытала настоящую истерику.

Стояла оглушающая жара, сопровождаемая полным безветрием. То там, то здесь над их головами проплывали аккуратные кроны деревьев. Отовсюду слышалось жужжание мошкары.

– Мы идем вон туда, видишь? – Бу указал на небольшой домик белого камня с обветшалой крышей. Вокруг росла высокая трава. У торца дома стояла треснувшая бочка для дождевой воды, вокруг которой торчали длинные стебли поникшего розового клевера. Чуть поодаль в зарослях крапивы виднелась туалетная будка.

Бу уверенными шагами пересек заросли травы. С фасада дом ничем не отличался от других, а вот с внутренней стороны взору открывалась застекленная стена мастерской, собранная из разномастных окон.

– Дверь открыта. Можно заходить. – Он кивнул в сторону входа.

Вероника отодвинула засов. В мастерской было прохладно и пахло, как в земляном погребе. К воздуху примешивались запахи скипидара и мела. Она никогда раньше не бывала внутри художественной мастерской. Подобная атмосфера запомнилась ей по школьному залу рисования, но там разрешалось касаться только строго определенных красок и кистей. По мнению ее безнадежно скучного учителя рисования по имени Арне, самым важным было научиться передавать перспективу с помощью трудного в использовании циркуля. Вероника ненавидела этот процесс, и правильно изобразить перспективу у нее не получалось.

Здесь все необходимое лежало под рукой на вытянутых вдоль стен длинных полках: тюбики с краской, большие палитры, кисти разной толщины, маленькие баночки с непонятным содержимым и странные инструменты. У окна стоял запачканный красками мольберт, на нем – белый холст. У другой торцевой стены располагалась кушетка – на таких обычно на картинах лежат обнаженные женщины. А какой там был свет! Прозрачный, как масло на раскаленной сковороде, медово-желтый и мягкий. Вероника ощутила благоговение. На секунду ей захотелось остаться здесь одной – походить вокруг и потрогать в тишине и покое все эти удивительные вещи. Понюхать краски. Попробовать кисти.

– Это – твое творение?

Она подошла к столу, где стояла покрытая золотой краской модель. Она представляла собой куб, затейливо опирающийся на перевернутую пирамиду, которая балансирует на вершине. Скульптура стояла на четырехугольном, окрашенном в серый цвет постаменте.

Бу встал за Вероникой, слегка касаясь рукой ее талии.

– Именно. Только вот ведь проклятие: ее оказалось намного сложнее изобразить в натуральную величину. Вон там результат моей последней попытки.

Он подошел к скамейке, на которой лежал бесформенный комок глины, обернутый бумажными полосками. Бу осторожно размотал их, словно это были медицинские повязки. Взглянув на чувственные руки Бу, увидев, как нежно он обращается со своим творением, Веронике захотелось оказаться на месте этого комка глины.

– Это нижняя часть куба. Части скульптуры необходимо обжигать поэтапно, чтобы они не потрескались, но в печи они все по-разному сжимаются в размерах, и их трудно потом собрать воедино. Хуго должен был помочь мне, но в последние дни он очень занят. Позавчера к нему приехал старый приятель, которого он давно не видел, и они отмечали встречу. Мне не хотелось его беспокоить.

Глина пахла железом. Вероника знала, что на дне некоторых озер в окрестностях лежит голубая глина, и периодически она встречается в местных грунтах. Одна постоялица пансионата утверждала, будто при наличии примесей голубой глины в почве клубника вырастает размером с шарик для настольного тенниса.

– И эта чертовщина высыхает в мгновение ока. Глину полагается поддерживать во влажном состоянии, это проблематично при такой жаре.

Бу принялся вновь аккуратно заворачивать глину в полоски влажной бумаги.

– А где печь для обжига?

– Вон там.

Он показал в сторону кухонного уголка, где в банках стояли шпатели и ножи. Там же стоял гончарный круг с педалью.

– Эта компашка уже прошла через обжиг, но неудачно.

Бу двинулся мимо Вероники к столу, где лежала кучка обожженных кусков глины.

– У меня не выходят правильные геометрические формы, вот в чем проблема. Посмотри хотя бы на пирамиду! Она похожа непонятно на что.

– На Эйфелеву башню? – Вероника бросила на него дразнящий взгляд.

Бу легонько качнул ее и поцеловал в губы.

– Я украл башню, – прошептал он, уткнувшись в ее волосы. – Кстати, не хочешь ли чего-нибудь выпить? Есть морс.

– Спасибо, с удовольствием.

Бу отошел к кухонному уголку с большой раковиной. Скорее всего, она стояла здесь, еще когда дом использовали в качестве свинарника или овчарни. Здесь, в Люкане, располагались в основном скотные дворы либо отдельно стоящие хутора.

Бу потянулся за стаканами, тихо выругался, уронив один из них на пол, и выложил на блюдо несколько вафель. Вероника присела на табурет у маленького раскладного стола.

В мастерской царило почти усыпляющее спокойствие. Стены покрыты белой штукатуркой, обстановка самая простая, а окна – по-домашнему уютные, с выкрашенными в темно-красный цвет переплетами. Место замечательное, она могла бы здесь жить. Бу протянул ей стакан с морсом и залпом выпил свой.

– Может, ты тоже хотела бы что-нибудь нарисовать? Франси говорила, что ты рисуешь.

– Ну, это так, несерьезно. – Застеснявшись, Вероника потупила взор, уставившись в стол.

– Еще и лучше. Мне необходимо что-нибудь игривое. Сейчас я принесу все свои прибамбасы, и мы сможем посидеть вместе – поработать немного. Как думаешь?

Не дождавшись ответа, он отошел к полке, на которой лежали альбомы и кисточки.

– Вот, пожалуйста.

Он протянул Веронике альбом для акварели с чистыми листами, поставил на стол коробку красок и стакан с водой.

– Простые карандаши найдешь в банке. Бери все, что тебе нужно. А я сюда глину принесу.

Бу придвинул стул чуть ближе к столу. Под деревянными ножками заскрипели половицы. Веронике никогда раньше не приходилось рисовать в таком альбоме. В основном она рисовала на полях газет или старых бланках квитанций. Чаще всего у нее получались робкие девочки в платьях с широкими юбками и узкими лифами. Вздернутые носы, широкие скулы и крупные глаза. Вероника воспроизводила по памяти иллюстрации из материнских журналов кройки и шитья. Иногда она мечтала о том, чтобы стать художником-модельером и самой придумывать одежду. Рядом со своими вымышленными моделями она обычно писала мелким почерком: «Модель из серо-голубой ткани в белую полоску. Рукав рококо с вышивкой. Имперский ремень светло-голубого цвета. Милый облик».

Раскрыв альбом, Вероника уставилась на чистый лист бумаги. Что бы ей нарисовать? На полке над столом стояла запылившаяся бутылка, в ней – цветок чертополоха. Он высох, но колючки все еще сохраняли свой ярко-фиолетовый оттенок. Цветок был красив своей простотой. Взяв карандаш, она принялась тонкими линиями делать набросок в нижнем углу листа.

Сидя напротив, Бу смотрел на нее.

– Не стесняйся, заполняй весь лист, – сказал он с улыбкой. – Бумаги у нас достаточно.

Потянувшись за куском глины, он начал уверенно придавать ей форму.

Некоторое время они сидели в тишине. Единственными раздававшимися в мастерской звуками был скрип карандаша по бумаге и шум переворачиваемого куска глины. Каждый раз, когда Вероника взглядывала на Бу, ее охватывало почти парализующее влечение. Страстное желание. Чтобы он прикоснулся и слился с ней воедино. Она даже злилась на него за то, что он вызывает у нее столь сильные чувства.

Взгляд девушки упал на родимое пятнышко на загорелой коже и пушок за ушами Бу.

Он встал за спиной Вероники.

– Если ты сместишь тень чуть левее, вот сюда, листья получатся более живыми. Затени самое темное место на рисунке маленькими частыми штрихами. Видишь, что получается? – Он вернул ей карандаш, задержав на секунду ладонь у ее руки.

Вероника вздрогнула от прикосновения.

– Уж не мерзнешь ли ты?

– Нет, не в этом дело.

– У тебя летняя простуда?

Она отрицательно покачала головой.

– Это ты виноват. Думаю, ты – моя простуда. А может, и нечто посерьезнее. Ты, скорее, потянешь на воспаление легких.

– Воспаление легких? – Бу рассмеялся. – От него выздоравливают! Как насчет состояний, которые действительно представляют угрозу жизни? Глаукома? Или туберкулез?

– Ты ослепляешь меня.

– Вот это хорошо. – Довольно улыбнувшись, он положил руку на ее плечо. – Слепота – достаточно серьезное заболевание. А ты для меня – как болезнь Меньера.

– Что это за заболевание?

– Это заболевание внутреннего уха. От него голова кружится. У одного моего учителя такое было. Правда, красиво звучит?

– Скажи еще раз.

– Болезнь Меньера.

– Не слышу. Ты оглушаешь меня.

Бу присел перед ней на корточки.

– Как близко мне нужно подойти, чтобы ты услышала?

– Думаю, еще ближе.

– Вот так?

– Еще чуть-чуть.

Его грудь касалась ног Вероники. Положив на нее ладонь, она почувствовала, как бьется его сердце.

– Я хотел бы расцеловать все твое тело, – произнес Бу низким голосом. – Может, разденемся и полежим рядом?

Он чуть заметно кивнул в сторону кушетки. Вероника знала, что должна отказаться. Знала, что ей следует ждать и блюсти себя. Но правда заключалась в том, что ей хотелось увидеть его обнаженным. Просто полежать рядом друг с другом.

– Тогда в нижнем белье.

Бу кивнул.

– Все, как ты хочешь.

Он взял Веронику за руку, и они неловко опустились на узкую кровать.

Когда он, не проронив ни слова, стянул с нее платье, во рту пересохло. Пару секунд Бу боролся с петлями бюстгальтера, но ему так и не удалось их осилить. В конце концов он сдвинул белье в сторону и добрался губами до сосков. Один раз ее уже целовали в грудь, правда, через платье – Биргер Шёгрен из параллельного класса, в тот вечер, когда праздновали Вальборг[31]. В школе он был единственным парнем-ровесником одного с Вероникой роста. Она запомнила в основном, как пыталась заставить его остановиться. А он все равно брал ее груди в рот вместе с тканью платья и жадно сосал, будто баллон с кислородом. Они стояли, прислонившись к дереву в парке, и Вероника ужасно боялась, что их увидят. Особого удовольствия ей это тоже не доставило.

Сейчас же у нее щекотало в груди оттого, что Бу касается ее соска. И все равно она радовалась, что грудь была не полностью оголена. Все-таки это очень чувствительный момент. А вдруг она не покажется ему достаточно красивой? Руки Бу, скользнув по бедрам, принялись ласкать ее поверх белья. Вероника не очень настойчиво, но все же пыталась убрать его руку.

– Подожди немного.

– Прости, я только хочу почувствовать тебя.

Вероника ощутила влажность между ног – как это неловко. Ее тошнило от возбуждения. Неужели так и должно быть? Ей было трудно отталкивать руку, когда так сильно хотелось, чтобы она продолжала изучать ее тело. Ведь если не отталкивать его, можно показаться распущенной. А если слишком жестко давать отпор, он, пожалуй, отступит. Это хрупкое равновесие требовало предельного внимания друг к другу. Как ей поступить? Лицо словно обдавало пламенем. Комната кружилась. В свои семнадцать Вероника была девственницей. Надо ли ей предупредить Бу, или это излишне? Может, он подумает, что она ведет себя по-детски и опережает события? Они слились в глубоком поцелуе. Его палец вновь приблизился к канту трусиков. Она чувствовала, как он медленно и методично продвигается внутрь, под резинку. Достигнув обнаженного лона, Бу застонал. Вероника открыла рот, коснувшись его плеча – оно оказалось соленым на вкус.

Чужой палец никогда не проникал в нее, только свой, и она никогда не прикасалась к мальчишескому члену. Сейчас она осторожно позволила своей руке скользнуть поверх трусов. Он был очень твердым. Размер ужаснул ее. Интересно, что из этого пенис, а что – мошонка? Вероника была не уверена, а под одеждой, да с закрытыми глазами разобраться трудно. Она шарила вокруг. Пальцы Бу медленно ласкали ее. Возбуждение достигло предела, но в то же время Вероника понимала, что должна остановить все это. Еще не время, и потом, надо же ей иметь хоть малейшее представление о перспективах совместного будущего с человеком, с которым она делит постель? С этими сбивчивыми мыслями Веронике удалось собрать свою волю и убрать его руку.

– Нам нужно подождать.

– Чего?

– Просто подождать – и все.

Разочарованные, они оба вновь опустились на тесную кушетку.

– Разве тебе не понравилось? – Бу посмотрел на нее. Его глаза блестели, зрачки расширились.

– Понравилось. – Ее голос звучал чуть громче шепота.

Прикоснувшись пальцами к губам Вероники, Бу заглянул ей в глаза. Волосы на его голове были взъерошены.

– Я могу подождать, если хочешь. Просто обидно, что всего на свете приходится ждать. Кругом только ждешь, ждешь и ждешь. Бывает, что ждешь слишком долго, а то, чего хочешь, так никогда и не случится. Ведь можно и опоздать. Как успеть все задуманное?

В сторону окна пролетела жужжащая муха.

– Не знаю. – Вероника беспомощно покачала головой.

– Поцелуй меня еще.

Она сделала, как он просил, но прежний их пыл куда-то испарился, и поцелуй вышел слюнявым и уже совсем не таким страстным. Бу погладил ее по волосам еще и еще. Потом, поднявшись, отошел к столу. Трусы на нем по-прежнему топорщились.

– Елки-палки, что мне с этим делать? – Бу махнул рукой в сторону недоделанной фигуры.

Вероника повернулась на бок, натянув на себя одеяло.

– А ты не можешь плюнуть на эту скукотищу? Сделай вместо нее другую скульптуру. Такую, чтобы идеально прямые линии были не так важны. Что-нибудь, чему можно растекаться и буйствовать.

– И что это могло бы быть?

– Ну, не знаю. Может, растение или цветок. Почему бы не чертополох, например? – Вероника повела плечами. Межу ног у нее по-прежнему пульсировало.

– Но они заказали и оплатили именно эту скульптуру.

– А куда они денутся? Сейчас они уже вряд ли передумают, ведь так? А ты, если попробуешь, ничего не потеряешь, правда?

Наклонив голову, Бу с нежностью взглянул на нее. Его глаза светились.

– Ты готова помочь мне?

– Я хочу помогать тебе всем, что в моих силах.

Бу подошел к кушетке и молча лег рядом с Вероникой, обняв ее поверх одеяла.

2019

Как это ни иронично, мы с Эриком выиграли приз за лучшую радиопередачу года об отношениях мужчины и женщины. Церемония награждения совпала с моментом, когда новость о моем разводе стала достоянием общественности. Этот факт не мог остаться незамеченным для желтой прессы. Где бы мы ни появлялись, везде начинали перешептываться. Перед торжественным вечером я ужасно перенервничала и пришла уже в сильном подпитии. Запутавшись в подоле собственного платья, я упала на входе. Когда нам вручали приз – аляповатую бронзовую имитацию сердца с крыльями, – у меня возник синдром туннельного зрения. После церемонии одна журналистка хотела задать мне пару вопросов и, взяв меня на прицел, быстро выпалила:

– Ваш бывший муж говорит, что вы – последний человек на этом свете, которому он на месте других задавал бы вопросы об отношениях. Он считает, что вы – цитата – «обманщица, которая пытается заработать деньги на подлинном чужом несчастье». Прокомментируете?

Конечно, мне не следовало ей отвечать. Но я не сдержалась, сказав:

– Полагаю, ему лучше держать язык за зубами.

Получился подходящий заголовок для первой полосы.

«Совет Эббы Линдквист своему бывшему: «Держи язык за зубами!»

В качестве вишенки на торте моя книга «Разведись и будь счастлива» только что поступила в продажу. Возможности отозвать тираж не было, потому что меня связывали контрактные обязательства и аванс я уже успела потратить. Отдел издательства по связям с общественностью, наверное, втайне ликовал. Злорадные посты в социальных сетях и полные презрения статьи сменяли друг друга. Я стала удобной мишенью.

На протяжении всей своей карьеры я особенно усердно исповедовала принцип: «Никогда не предавайся злобе». Ох уж эта ненавистная злоба! Самый худший из всех грехов. Внезапно мое сердце оказалось переполнено ею. Том отказывался разговаривать со мной, а я на страницах своей книги повторяла, как заезженную пластинку, заумные советы: «Опасайтесь своего мужа, который в скором времени станет бывшим! Решайте с ним вопросы, касающиеся детей! Медитируйте, вспоминая светлые моменты совместной жизни! И главное – не предавайтесь злобе. Злоба парализует. Злоба заражает. Злоба оглушает, съедает изнутри, лишая тебя красоты. Злоба и гнев». Я так долго пропагандировала понимающее отношение к партнеру, что не могла понять природу собственной злости. Сам по себе развод в нашем обществе уже больше не считается позором, а вот неумение общаться с другим родителем своего ребенка – да. Выйдя из строя, мой электровеник, прежде обеспечивавший успех в медийной карьере, начал выметать на всеобщее обозрение сор и грязь моей жизни.

На работе предложили ненадолго взять отпуск без сохранения содержания, чтобы «прийти в себя». К тому же нашу редакцию планировали реорганизовать. Несмотря на то что «Лаборатория любви» взяла первый приз, было неясно, сохранят ли ее в сетке радиовещания. Руководство вынашивало идеи о новых программах, посвященных теме любви и отношений. Другие радиоведущие выстраивались в очередь. За углом жужжали исправные, здоровые электровеники.

В конце концов я уволилась, просто из гордости, получив в виде выходного пособия зарплату за несколько месяцев. «Даже при том, что книга про разводы не очень хорошо продается, могу же я заняться чем-нибудь еще? – думала я. – Продолжать писать статьи в газеты и выступать с лекциями. Может, нужно наконец сырорезку купить? А то у Эрика дома даже сыр нечем отрезать».

Но что-то во мне оборвалось. Когда я заходила в магазин за продуктами, мне постоянно казалось, что люди наблюдают за мной из-за стеллажей. Ведь я всегда делала огромные закупки для мужа и сына, а все, что нам было нужно с Эриком в дни без Оскара, умещалось в одной маленькой корзинке. У меня было странное ощущение, будто я живу не своей жизнью. Будто у меня есть другая жизнь, которая внезапно стала проходить без меня. Не забыл ли Том собрать Оскару еду в школу? Постирать его любимую одежду и высушить ее за ночь на батарее? От своей прежней жизни я устранилась физически, но часть моей души покидать ее отказывалась. Меня не оставляло чувство раздвоенности и одновременного присутствия в двух разных местах, оно превратилось в норму.

Эрик продолжал работать на радио, ему быстро нашли применение в других программах. Он пользовался популярностью, коллеги его ценили и к тому же, когда редакция обзавелась столом для настольного тенниса, признали королем пинг-понга. Многие, похоже, сочувствовали Эрику за то, что он оказался в центре грязного скандала с моим разводом. Сама же я сидела дома и, листая каталоги для заказа семян, пыталась заставить себя начать медитировать, вспоминая светлые моменты совместной жизни с бывшим мужем. Заставить себя писать списки дел и планировать. Взяться наконец за вопрос поиска нормального жилья для нас с Эриком. Начать жизнь заново, с чистого листа.

Планы на год, на пять лет, на семь лет вперед.

Казавшееся раньше естественным внезапно превратилось в непреодолимое препятствие.

У меня больше не было никакой повестки дня – любимого слова прежней жизни.

Коварство любви заключается в том, что, когда любишь, рискуешь многое потерять. Прежде всего – контроль над ситуацией. Страстная любовь подобна черной дыре. Стоит только оказаться под влиянием ее силового поля – тебя засосет, и даже не узнаешь, в какой вселенной потом выплюнет.

В своей прежней жизни я все держала под контролем, но с появлением Эрика в защите образовалась брешь. И она превратилась для меня в западню. С ее появлением моему страху и потребности в любви не было конца. Я требовала, чтобы он любил меня, как любят ребенка – без меры, безоговорочно и бескорыстно. Я ждала, что Эрик будет все понимать, восполнять и проявлять безграничное снисхождение. И даже когда он именно так себя и вел, я все равно ощущала свою уязвимость острее, чем до того, как позволила ему полюбить себя.

Да, любовь может сделать человека слабым. Ты чувствуешь себя подобно семени, которое освободилось из своей коробочки и полетело вдаль. Может, ветер унесет его так далеко от земли, что оно никогда уже не вернется назад.

Я любила Эрика так сильно, что боялась потерять. Иногда этот страх зашкаливал настолько, что у меня у самой появлялось желание оставить его. «Может, он мне вовсе не пара», – думала я иногда после очередного спора, отводя взгляд от его лица, чтобы не поддаваться чарам. Держать дистанцию, чтобы не погибнуть. Сделаться неуязвимой, чтобы не пропасть совсем.

И в то же время сохранить уязвимость в той мере, что позволит не покидать его.

* * *

Я начала забирать Оскара в квартиру Эрика. Все эти музыкальные прибамбасы, естественно, произвели на него впечатление. Эрик научил его нескольким аккордам на акустической гитаре и оборудовал уютный уголок с цветными подушками. Он немало заботился об Оскаре: купил ему велосипед, брал его с собой на прогулки, играл вместе с мальчиком. Трогательно, конечно, но все это напоминало мне о подлинной ценности того, что мною же было разбито.

Я сделала свой выбор, но в результате оказалась разделенной.

Как только закончился развод, Том выкупил мою долю в нашей квартире, и мы с Эриком принялись присматривать себе жилье. При полном отсутствии у него собственного капитала выбор был крайне скудным. Мне пришлось значительно потерять в комфорте и стандарте жилья, что мучило меня больше, чем я готова была признать. Спустя несколько недель мы нашли двухкомнатную квартиру в новом доме в микрорайоне Хаммарбюшёстад. Окна выходили на аллею, по другую сторону которой можно было рассмотреть соседей. Они плавали туда-сюда перед своими огромными окнами, словно золотые рыбки в аквариуме. Мы с Томом жили в четырехкомнатной квартире с балконом в красивом доме, построенном в начале прошлого века. Теперь мне приходилось довольствоваться полом, покрытым линолеумом, и типовой кухней. По ночам, когда Эрик играл в наушниках на синтезаторе, я слышала глухие удары его пальцев по клавишам. Окно он занавесил покрывалом, которое привез с Бали. Мы все еще могли весь вечер напролет болтать и заниматься сексом. Смеяться над всякой ерундой и целоваться в открытую на улице. Неделя за неделей, месяц за месяцем. По утрам он рылся в брошенной на полу спальни сумке из ИКЕА в поисках какой-нибудь чистой одежды. Очарование этого метода постепенно сошло на нет, и я разложила его вещи по ящикам в шкафу.

Я часто мечтала о том, чтобы остаться жить в нашей с Томом квартире и чтобы все было как раньше. Вспоминала свои прежние радости – совместные походы по магазинам, семейные ужины с замечательными родственниками Тома, непритязательные домашние вечера перед телевизором. Я была счастлива и несчастна одновременно и испытывала необходимость держать оба этих чувства в тайне от окружающих. Эрик полагал, что я цепляюсь за старое и слишком много беспокоюсь понапрасну. Я завидовала его настрою. Но он не оставлял семью, ему не надо было терзаться и разрываться от чувства вины и ответственности, от другой любви. И вот, бывало, он похлопает нежно рядом с собой по цветным подушкам в уголке, посмотрит на меня и скажет:

«Иди сюда, любимая! Все будет хорошо». Потом прижмет меня, как непослушного котенка, и беспечно погладит по голове. Накроет мои ноги одеялом и подоткнет, чтобы мне было уютнее. И тогда я вспоминала, что именно этого хотела и все еще продолжала хотеть. Вспоминала, что люблю его и неразрывно с ним связана, что мне нужен только он и никто другой. Правда, я, конечно же, понимала, что все это очень непросто.

Я так о многом хотела бы с ним поговорить, но прошло чересчур много времени и связаться с ним трудно. И потом боюсь, что испытаю слишком сильную боль. Мне придется выслушать то, что я слушать не в состоянии – о его счастье, новой любви и будущем младенце. Вместо этого я предпочитаю думать, как Вероника о своем Уно – будто он уехал в кругосветное путешествие, из которого, может быть, вернется, а может, и нет.

Звон в ушах – звук, который ощущается пациентом, но не может быть соотнесен с каким-либо акустическим источником. Это некий фантомный звук, не объяснимый с научной точки зрения.

Каким-то образом он связан и с любовью, и с горем.

1955

После досадного происшествия с директором банка еще несколько гостей покинули пансионат. Среди них – внезапно заболевший лихорадкой аптекарь, который опасался, что укус пчелы он уже вряд ли выдержит, и еще одна уехавшая вместе с сестрой дама, сославшаяся на аллергию.

Остались самые стойкие гости, включая Арвида, семейного доктора Сёдерстрёма, госпожу Сёдергрен и госпожу Дункер с племянницами. Сёдергрен завела новый порядок: поджигать молотый кофе в чайной ложке перед каждым приемом пищи в столовой. По ее словам, это помогало отгонять пчел, и вдобавок аромат жженого кофе возбуждал аппетит. Правда, мнения по последнему вопросу расходились, но другие постояльцы ей не мешали. Даже при сомнительной пользе такого действа было приятно и немного забавно наблюдать, как Сёдергрен с серьезным видом встает у входа в столовую, торжественно поднимает ложку молотого кофе и просит кого-нибудь из мужчин зажечь спичку. Затем она вышагивает по столовой, как священник со своим кадилом, и милостиво окуривает помещение, медленно проводя ложкой по воздуху.

– Нам повезло, что начальник пожарной охраны этим летом не приехал, – шутил Сёдерстрём. – Интересно, что бы он сказал по этому поводу.

– Это что – оракул? – недоумевала полуслепая дама из Стокгольма, которая отдыхала в одиночестве и забронировала номер в «Ривьере», но приехала на месяц позже и была вынуждена поселиться в менее переполненный «Мирамар».

– Странные у вас тут постояльцы, – сказала она позже Веронике. – А спиритические сеансы эта женщина не проводит?

Поскольку гостей неожиданно стало меньше, Веронику, Бу и Франси пригласили обедать в столовую вместе со всеми. Обычно Вероника брала на кухне то, что оставалось, и ела за маленьким складным столиком перед дверью в кладовую, где иногда компанию ей составляли Сигне и мать, которая, наспех пережевывая пищу, успевала поделиться радостями и горестями прошедшего дня: «Фрёкен Андрен в этом году приедет с собакой. Нам нужно будет привязать зверька в саду, чтобы не сбежал». «Картошка сегодня пересолена». «У Дункер запор, ест слишком много». Мать обладала редкой способностью все подмечать, даже если заходила в комнату на пару секунд. «Глаз что у ястреба», – говорила про нее Сигне.

Но сейчас Вероника и Бу сидели за накрытым столом у окна столовой. Они провели пару восхитительных дней, тайком уезжая на велосипеде в мастерскую, где целовались на кушетке, рисовали и пили чай с печеньем «Мария». Вероника держалась. Они позволяли себе многое, но не главное, хотя ее и мутило от возбуждения. Почему-то, проявляя упорство и не уступая, удовлетворения она не получала. Похоже, не правы мать, Сигне и все взрослые, постоянно твердившие: «Блюди себя, потом будет лучше».

За выгоном они нашли маленькую бухту, где, искупавшись нагишом, лежали в тени деревьев на одеяле и наблюдали, как от возбуждения и морской воды у обоих по коже бегут мурашки. Потом они возвращались на велосипедах в пансионат и украдкой расходились по своим комнатам. Вероника ни единым словом никому не обмолвилась, даже Франси. Сестра могла болтать без меры, и Веронике не хотелось рисковать, ведь один мимолетный комментарий – и все разлетится вдребезги. К тому же происходящее было слишком велико, чтобы облечь его в слова. Инстинкт подсказывал, что слова хороши, лишь когда все закончится. В результате ей приходилось придумывать разные предлоги, отказываясь проводить время с Франси, которая становилась все более навязчивой: то письма с почты нужно отправить, то вещи в стирку отнести, то дел в городе много накопилось.

Никогда прежде Вероника не отваживалась столько врать.

На другом конце стола сидела госпожа Дункер со своими племянницами и настойчиво пододвигала к девочкам два стакана.

– Девочки, пейте сливки, пока не принесли еду!

Девочки десяти и двенадцати лет были бледными и худенькими, их требовалось откормить, поэтому к каждому приему пищи им полагалось выпивать по полстакана сливок. Дункер обычно звонила за неделю до приезда и напоминала о дополнительном заказе. Сливки привозили в коричневых стеклянных бутылках, похожих на флаконы с микстурой, и она со строгим выражением лица тщательно отмеряла порции мензуркой. В глазах похожих, как две капли воды, девочек, наблюдавших за процедурой, сквозило отвращение, но выпивали они все без остатка и не протестуя. К концу пребывания в пансионате, которое обычно длилось около месяца, девочки покрывались здоровым загаром и немного полнели. Дункер воспринимала каждые сто граммов прибавки в весе как личный триумф и довольно кивала всякий раз, когда речь заходила о здоровье девочек. Отцом девочек был ее непутевый брат, страдавший алкогольной зависимостью, а мать, в свою очередь, имела проблемы с нервами. Нервы и алкоголь – плохое сочетание. Но, несмотря ни на что, подробно о невзгодах девочек Дункер не распространялась. Это были именно невзгоды – ёмкое понятие могло включать в себя практически все, что угодно. «Месяц у моря – единственная передышка для моих бедных племянниц», – позволяла себе заметить тетушка, благосклонно сложив руки на животе. Это вовсе не мешало ей расписывать строгий распорядок дня, включавший в себя плавание в море и пятнадцатиминутную гимнастику, которую, к плохо скрываемой радости гостей пляжа, проводила она сама. Уложив наконец девочек в кровать к девяти вечера, одетая в ночную рубашку поверх вечернего платья – чтобы показать племянницам: еще немножко, и она тоже пойдет спать, – Дункер спускалась в гостиную к другим постояльцам поиграть в карты и послушать иностранные радиостанции. Ночную рубашку она быстрым непринужденным движением снимала на полпути.

В столовой стояла жара, хотя окна были приоткрыты. В тот день температура побила рекорд в тридцать один градус в тени. Температуру воздуха и воды записывали ежедневно в блокнот на стойке администратора. Последний раз температура воды достигала двадцати семи градусов пятьдесят лет назад. Нога Бу под столом прижалась к ноге Вероники. Она почувствовала, как жар от его прикосновения, пройдя по икрам и бедрам, разлился по всему телу. Его нога была теплой и шершавой. Ей стало трудно сосредоточиться на меню, напечатанном на листе сливочно-белой бумаги. Меню печатал Сэльве, относившийся к своей миссии со всей серьезностью. На закуску была сельдь на хрустящем хлебце, на горячее – жареный окорок с отварным картофелем и укропом, а на десерт – любимое блюдо Вероники: самбук-пудинг, который твердой рукой взбивался из манной каши с черносмородиновым соком до изысканной розовой пышности. Чтобы добиться нужной воздушной консистенции, Сигне трудилась около часа.

Пока Вероника с задумчивым видом смотрела в меню, будто она, ничем не отличаясь от других гостей, видела эти блюда впервые, Бу начал водить ногой по ее щиколотке. Подняв глаза, она заметила, что он, не отрываясь, смотрит на нее с серьезным видом. Откашлявшись, госпожа Дункер наклонилась к столу:

– Эти девочки – худые, как щепки, но сливки делают свое дело. А еще – хороший кусок масла в кашу по утрам. Жирок нарастает потихоньку, правда, ему требуется время. Конечно, тут еще имеет значение природная склонность, но, опять же, солнце помогает. Вы знаете, что у детей на севере, в Норрланде, ножки бывают кривенькими из-за недостатка солнца? Это называется рахит. Первая буква – «р», Роман. Если хотите, я полностью по буквам произнесу.

– Да нет, спасибо, не нужно. – Бу, улыбнувшись, отрицательно покачал головой.

– При недостатке кальция скелет становится мягким. Очень важно выходить на солнце.

Дункер резким движением, но с довольным видом вытерла капли сливок с подбородка младшей племянницы. Веронике хотелось, чтобы тетушка помолчала.

– Конечно, проживание здесь стоит денег, но я рада, если хотя бы чем-то могу помочь детям. Пока у меня есть возможность подарить им немного солнца и соленых морских ванн, я с радостью это делаю.

С этими словами Дункер кротко улыбнулась.

Вероника и Бу обменялись через стол понимающими взглядами.

– Морское купание закаляет, и номера здесь очень хороши. Они используются всего три месяца в году и поэтому не заражены бациллами. Ведь правда? – Дункер поворачивается в сторону Вероники.

– Да, все правильно.

– Зимой большая часть бацилл вымирает. Только вот пчелы в этом году на нервы действуют. Вчера после полудня госпоже Сёдергрен почудилось, что она слышит жужжание из фортепиано, так что доцент обещал ей открыть крышку и проверить.

– И что, нашли пчел? – Бу взял кусок хлеба.

– Пчел – нет. Только уйму дохлых мух и пыли. Там, внутри, под струнами. Сёдергрен пришла в голову идея вытащить все это с помощью липкой ленты. Оригинально, да?

Вероника заметила, как вздрогнули челюсти Бу, и сама сдержала приступ смеха.

– Я даже боюсь подумать о том, что будет, если девочек ужалят. У них сопротивляемость организма очень низкая. Допивай, Черстин! Последний глоток остался.

Бу пошевелил ногой так, что у Вероники защекотало бедро. Пришлось подавить дрожь.

Она попыталась представить себе, каково им было бы приехать сюда молодоженами на медовый месяц. Возможно, они поселились бы в квартире одного из новых домов в западной части центрального Мальмё и по выходным ходили бы в оперу и музыкальные театры? Подолгу гуляли бы вечерами, беседуя о книгах и искусстве. Как бы все это ощущалось? Каждый раз ложиться в одну постель и пребывать в мужских объятиях, пока не уснешь. Подняв взгляд, она заметила, что младшая племянница Дункер внимательно наблюдает за ней со своей стороны стола. Девочка со светло-голубыми глазами, напоминавшими морскую воду, всегда молчала. Она смотрела оценивающе и слегка вызывающе. Будто умела читать мысли.

– Завтра будет камбала с соусом «тартар» и зеленым горошком, – сказала Дункер. – Дети ужасно любят камбалу. Правда, дети?

Девочки промолчали в ответ. Младшая по-прежнему безотрывно смотрела на Веронику.

Сигне в накрахмаленном переднике, плотно завязанном поверх темно-синего платья, подошла к их столу.

– Так вот где восседает компания, поджидая еду, будто королевские особы. Всем ли довольны, господа?

– Я только что сказал, что к такой замечательной еде не помешало бы бутылочку «Пилзнера». Не могли бы вы это организовать, о прекрасная Сигне?

– Насколько мне известно, напитки в стоимость пансиона художника не входят, но, если художник обещает не проговориться, я посмотрю, что можно сделать.

Сигне благосклонно кивнула.

– А любезной даме полагается только молоко или вода. Она еще совершеннолетия не достигла. – Повариха пристально посмотрела на Веронику.

Как раз в этот момент у входа возник переполох.

– Ах, извините! Я вижу только одним глазом, прошу прощения!

В столовую явилась Франси в клетчатых брючках в американском стиле. Она оперлась на сервировочную тележку, уверенно улыбнулась и помахала им. Сестра в совершенстве владела искусством выходить на публику, как кинозвезда. Вероника расстроилась: она предпочла бы сидеть в компании Бу одна.

– Вы что, без меня питаетесь? Елки-палки, где вас нелегкая весь день носила?

Шествуя, будто по подиуму, Франси подошла к столу.

– Да мы ничем особо не занимались. – Вероника украдкой взглянула на Бу.

– Вот как? А я в Бостад ездила, по магазинам. Как вам мои брючки? Крутые, правда? – Франси покружилась, взяв в руку шнурок, висевший сзади на поясе, словно клетчатый хвост. – С помощью этой штучки можно самой регулировать обхват талии. Очень тонко! Таким образом, все время будешь помнить, что много есть нельзя. – Она уселась рядом с Бу, и его нога, гладившая ногу Вероники, тут же исчезла. Под столом стало пусто, и эта пустота практически причиняла ей боль.

– Похоже, сегодня вечером здесь будут крутить пластинки. У торговца записями из Осторпа весь багажник забит новым винилом. Он там настраивает оборудование. – Франси показала на застекленную веранду. – После ужина мы уберем столы.

– Наконец-то! Здесь давно всем пора немного взбодриться. – Бу улыбнулся.

– Как приятно, что ты никогда не сбиваешься с ритма. Всегда в приподнятом настроении – совсем не похож на Роя. Тот вечно находит повод поворчать. – Ослепительно улыбнувшись, Франси положила руку ему на плечо. Веронику резануло, будто ножом в живот.

До сих пор безотрывно смотревшая на нее через стол девочка по-прежнему не притронулась к еде. Но сейчас она выпрямила свою маленькую шейку и, откашлявшись, спросила:

– Ты любишь его?

Голосок звучал так тонко, что был еле слышен. Девочка показала на Бу.

– Вы встречаетесь? И поженитесь?

Смущенно засмеявшись, Дункер погладила племянницу по головке.

– Дружочек мой, они еще ужасно молоды для женитьбы. Ну, может быть, здесь имеет место легкая влюбленность. – Она подмигнула.

– Да нет же, они по-настоящему любят друг друга, – настаивала девочка.

Вероника почувствовала, что стала красной, как рак. Франси начала заинтересованно присматриваться к ней.

– У нее очень живая фантазия. – Дункер покачала головой. – Ей снилось на днях, что директор банка проглотит пчелу и его увезет скорая.

Оставшуюся часть ужина они молчали. Франси ела медленно и обстоятельно, а не заглатывала пищу, как обычно. Изредка она бросала на Веронику изучающие взгляды. Атмосфера за столом поменялась. Будто детские слова повисли в воздухе, и от них никуда не деться.

Когда подали кофе, в общей гостиной, где торговец звукозаписями умело управлялся с проигрывателем, затрещала музыка. Полились звуки осовремененного фокстрота.

– Ну, что скажете? – Франси резко встала. – Потанцуем? – Она требовательно протянула руку Веронике. Та нехотя взяла ее. Франси прекрасно знала, что в парных танцах сестра слаба – несколькими годами ранее они пытались вместе разучивать разные движения, и заканчивалось это всегда одним и тем же: Франси объявляла, что было весело и здорово, а Вероника боролась со своим ростом и неподатливыми ногами.

– Я танцую за девушку, ты – за парня, – сказала Франси. – Тебе с твоим ростом как раз подойдет.

У Вероники закружилась голова, в горле пересохло. После еды ноги будто налились свинцом. Танцевать еще никто не вышел, но Франси цепко держала ее, когда они нетвердой походкой шли через столовую. Вероника чувствовала, как к ней подступает забытое ощущение паники. Она боялась оказаться изгоем – самой длинной и неуклюжей. Ей казалось, что даже слон ловчее.

– Что ты творишь? Хватит наступать мне на пальцы! Сразу видно, что ты на танцах стенку подпираешь – будто и не плясала никогда.

Голос Франси звучал громко и резко. Но обращен он был не к Веронике. Ее лицо было повернуто в сторону столика, за которым сидел наблюдавший за ними Бу. Вероника почувствовала, что готова провалиться сквозь землю. Прямо в подвал, к ящикам с шампанским и малиновой газировкой.

* * *

Говорили, что каменную розу – цветок любви – нельзя лишить жизни. Даже высушенная и уложенная под пресс в гербарии, она может спустя много месяцев и даже лет дать внезапные побеги. На тропке, проложенной через пастбище, каменная роза росла пестрым плотным ковром вперемешку с травой и зверобоем. Желтые цветки зверобоя краснели, если потереть их между пальцами. Местные старухи все еще использовали его для защиты от молнии и колдовства, вешая пучок в дверном проеме или над дверью в сарай.

Повсюду слышно жужжание насекомых – требовательные голодные звуки существ, которые чего-то жаждут – нектара, крови, пестиков, тычинок, мяса. Эти существа никогда не сдаются и всегда готовы заполнить собой все пространство.

Ночью Вероника решилась. Нечего больше ждать, нечего тянуть и откладывать, пока не станет поздно. «Летнюю ночь не проспи», – звучало в строфе из песни. К тому же ей не хочется, чтобы ее отложили в сторону и сохранили на будущее именно сейчас, когда она наконец расцвела.

Они идут по тропинке вплотную друг к другу, взявшись за руки и не говоря ни слова. Она сама открывает дверь в прохладную мастерскую, они сразу ложатся на кушетку, будто по молчаливому согласию. Слышны лишь звуки их прерывистого дыхания. Шуршание спадающей одежды. Шелест покрывала и скрип матраса.

Все прошло быстро. Ей пришлось убеждать его, что готова: «Уверена, что хочешь?» – «Да». – «И не пожалеешь потом?» – «Нет».

Вероника притянула и вдавила его в себя. Было больно, но такую боль она могла перетерпеть. Потом – стремительный конец. Он извинился: «Прости, я не нарочно, но ведь и бояться нечего». Забеременеть Вероника не могла. Все вышло наружу. Она была довольна. Даже больше того – испытывала облегчение. На покрывале не осталось ни одного кровавого пятнышка, но, может, еще просочится? Вероника потеряла девственность – и от этой мысли у нее кружилась голова. Она знала, что будет долго осознавать и подробно обдумывать, переживать случившееся заново, лежа в своей постели дома в пансионате. Но сейчас ей вполне достаточно момента – отдыхать вот так, на его руке, вместе ощущать тишину и то, что сейчас произошло. Вероника властно кладет руку на его бедро. Теперь оно принадлежит ей. Это так по-взрослому. Через большие окна мастерской на их обнаженные тела падает маслянисто-желтый свет. Царящее на улице лето похоже на молчаливую стену, и они – под его защитой, словно пчелы, спящие в лепестках цветов. Бу все еще немного подавлен из-за того, что все закончилось так быстро. Иногда, перевернувшись, бормочет какие-то извинения. Но ей почему-то это только в радость. Раз он полностью сосредоточен на своей неудаче, она может наслаждаться собственным состоянием и всеми переполняющими ее чувствами. Когда Вероника поднимает руку, скрипят пружины.

– Мне понравилось, – говорит она, наконец нарушив молчание.

– Может, в следующий раз будет лучше.

В следующий раз. Вероника не хочет показывать, какое облегчение испытывает, услышав эти слова. Значит, у них будет следующий раз.

– Да, – коротко ответила она, осторожно проведя пальцем по его животу. Курчавые волоски на груди Бу напоминали маленькие блестящие волны.

Ей захотелось сказать, что она любит его, – эти слова почему-то казались ей подходящими, но удержалась. Она никому никогда их не говорила и вместо этого спросила:

– Я нравлюсь тебе?

– Очень.

Бу осторожно дотронулся до ее щеки и с нежностью посмотрел на нее.

– Я бы хотел нарисовать тебя – такую, как сейчас.

– А что мне за это будет? – с игривой улыбкой спросила Вероника.

– Когда я закончу, можешь забрать рисунок себе.

– Даже если он тебе не понравится?

– Да.

– Хорошо. – Рассмеявшись, Вероника приподнимается на локте. – Где мне позировать?

– Можешь сесть на подоконник. Там очень красиво падает свет. Сейчас только прибамбасы свои принесу. Бу поднялся, по-мальчишески спрыгнув с кровати.

Вероника надела светло-голубое платье, но трусики с пола поднимать не стала. Шагая к окну, она чувствовала в себе дерзость и свободу. Оконная ниша была такой глубокой, что Вероника могла полностью в ней уместиться. В стекле застыл воздушный пузырь – давным-давно там застряло и навечно осталось чье-то дыхание. Сейчас это пространство принадлежало им, пришел их черед дышать и жить полной жизнью.

Придвинув табуретку, Бу уселся чуть поодаль от Вероники с альбомом в руках.

– Только будь естественной, если сможешь. Не обращай на меня внимания.

Наклонив голову набок, он делает набросок: его полные серьезности глаза скользят по ее шее, плечам, груди, ногам. От его взгляда у Вероники саднит кожу. Бу пристально смотрит на нее, но одновременно и она изучает его, ушедшего с головой в работу. Загорелые предплечья с прожилками вен, руку, держащую карандаш, взгляд темных глаз, внимательно рассматривающих каждый сантиметр ее тела. Мелькающее на шее забавное родимое пятнышко уже стало казаться ей знакомым, будто собственное. Интересно, Бу становится таким красивым только оттого, что она смотрит на него? И она тоже красива благодаря его взгляду? Можно ли, как он утверждает, высмотреть красоту? А страсть? Бу говорил, что абсолютно все может стать интересным, если только достаточно долго рассматривать. Будь то ветка, капля воды или человеческое лицо. С ним Вероника вовсе не ощущала себя нескладной или неуклюжей. Она чувствовала, что рядом с ним у нее есть шанс стать другой – возможно, такой, какой она уже и была в глубине души: свободной, естественной, уверенной в себе.

Вероника расправляет спину.

Бу изредка протягивается к жестяной банке с акварелью и макает тонкую кисть в воду.

– Если у нас с тобой будет ребенок, пухлая верхняя губа ему не грозит, потому что ее нет ни у тебя, ни у меня. Но ему бы точно достались твои прекрасные глаза и мои большие ноги. – Он улыбнулся.

От его слов у Вероники закружилась голова. Ребенок? Неужели Бу загадывает так надолго вперед? Или, может быть, он просто шутит? Внезапно в ее сознание проникла мысль о том, что до конца его проживания здесь осталось меньше двух недель. Как им все успеть?

– Я не хочу, чтобы ты уезжал. – Тяжело сглотнув, она посмотрела на него.

Отложив кисточку, он поднялся и подошел к ней. Одним движением притянул к себе.

– Так поехали вместе. Поехали со мной в Гётеборг. Ну что тебе делать в школе домоводства? Ты ведь уже достаточно взрослая, чтобы пойти на работу, заняться чем-нибудь по-настоящему. В кафе работать или в конторе – да где угодно. В городе катастрофически не хватает рабочей силы. А вечерами мы могли бы ходить в джаз-клуб и пить крутые напитки. Сидеть в «Скансен Лейонет»[32] и любоваться закатом. Я избалую тебя, обещаю.

– Но на какие деньги? – Ее щеки зарделись румянцем.

– Деньги? – Бу пожал плечами. – Ну, я буду дополнительно работать у отца. Брать поденную работу в порту. Другие же справляются, а мы чем хуже?

– А где мы будем жить?

– Пока на свое жилье не подкопим, будем жить у моих родителей.

– А что они скажут, когда ты приведешь с собой девочку неизвестно откуда?

– Они одобрят мой выбор. Разве ты можешь не понравиться? – Погладив ее по волосам, Бу лукаво взглянул на нее. – Знаешь, в доме, где мы живем, на чердак ведет небольшая лестница, и перед выходом на крышу есть безопасный закуток, в котором можно лежать и спать. Я сам там много раз ночевал. По утрам там будят первые солнечные лучи, и открывается вид на весь район Хага[33]. Вот там я хотел бы прилечь с тобой вместе и любить тебя. – Ласковым движением Бу смахнул прядь волос со лба Вероники.

– Звучит чудесно. Ты серьезно?

– Абсолютно. Поехали со мной. – Он с силой прижимает Веронику к себе. Она закрывает глаза, уткнувшись в нагретую солнцем рубашку.

2019

В брошюре Йуара написано, что звон в ушах может менять свой характер, переходя от писка к грохоту, от грохота к жужжанию, от жужжания к свисту. Это вовсе не означает, что нужно избегать обычных повседневных звуков. Напротив, чем больше разбавлять свой звон разнообразными звуковыми впечатлениями, тем проще его выносить. Ни в коем случае нельзя затыкать уши, прислушиваясь к нему в одиночестве. Если достаточно упорно его игнорировать, в конце концов этот внутренний шум станет едва различим. Постепенно можно научиться с ним жить.

Ко всему ли в этой жизни можно привыкнуть? Положительный ответ на этот вопрос навевает больше грусти, чем отрицательный. Можно научиться жить в отсутствие всего, что угодно. Все можно чем-то заменить. Всю жизнь приходится приспосабливаться к другому. Со всем нужно мириться.

Лежа в номере, лениво копаюсь в мобильном интернете. Функция автозамены превращает поп-звезд в попкорн. Обычно мне удается сдерживаться и не смотреть новости про Эрика. Но сейчас я вбиваю первые буквы его имени. Последние буквы поисковик помнит по предыдущим запросам. Я дала слабину и тут же раскаялась.

На экране телефона всплывает фото Эрика, сидящего на качелях детской площадки. Это совсем новый кадр. Статья опубликована вчера в провинциальной газете. Сразу чувствую, как у меня пересохло во рту. Ведь за спиной Эрика стоит и толкает качели Циркачка с блаженной улыбкой на лице. Беременная, восторженная, с блестящими глазами.

– Со дня на день я стану отцом. Жизнь никогда так не радовала меня, – говорит с улыбкой Эрик Эркильс, который раньше состоял в отношениях с бывшим тренером личностного роста и радиоведущей Эббой Линдквист. Эрик признается, что эти отношения были достаточно бурными, но сейчас жизнь бывшего популярного певца наладилась. – У меня был перерыв в несколько лет, но сейчас я вернулся к тому, что люблю больше всего на свете, – к музыке.

Певец работает над новым диском, который выйдет, предположительно, поздней осенью и будет называться «Перезапуск».

– Я оставил все старое позади. Теперь хочу одного: стать хорошим отцом своему ребенку и добрым малым для своей девушки.

– И что же, ваша совместная жизнь совсем безоблачна?

– У рыбок в аквариуме появились нитриты. Это, пожалуй, единственное, что сейчас омрачает наши будни.

Мобильник летит на кровать, горло сдавливает спазм, как перед рвотой. Диск? Это после того, как я вдохновляла его, поддерживала и слушала? Выкупила инструменты из ломбарда и подарила студийное время в подарок на день рождения? Просиживала с ним ночи напролет, обсуждая, что ему нужно для того, чтобы вернуться к музыкальному творчеству? И вот теперь он выпустит диск, потому что его личная жизнь пришла в норму? Какие, к черту, аквариумные рыбки?

Руки начинают трястись. Кажется, будто во мне погас источник света и в теле случилось короткое замыкание.

1955

Она медленно открыла глаза. Через щели в гардинах солнечный свет падал широкими полосами на дощатый пол. Лохматый коврик лежал на месте, в какой-то момент они уснули на нем, а потом, посреди ночи, с горем пополам пристроились вдвоем на узкой кровати. Его рука, расслабленная от сна, по-прежнему лежала на ее талии.

Вот оно – счастье.

Почему его так трудно описать? Счастью не нужны объяснения. Оно самодостаточно, ему не требуется подпитка. И без слов оно прекрасно обходится. Потребность в словах возникает, лишь когда не достичь полноты ощущений, – в полудреме подумала Вероника. В тот момент она испытывала счастье. И оно поглощало все без остатка.

Вероника еще не совсем проснулась. Ноги и руки занемели, в голове туман. В памяти медленно всплывали подробности ночи: как Бу ритмично и нежно целовал ее спину вдоль позвоночника до самого копчика, как бормотал: «Я хотел бы съесть тебя всю по кусочкам». Как он ласкал ее, и как она внезапно и бурно испытала оргазм. Они в шоке посмотрели друг на друга, но он не торопился убирать свой палец, только улыбнулся ей. Потеплев от воспоминания, она прижалась к нему спиной. Казалось, будто каждая вещь в комнате наполнилась новым смыслом. Это походило на ощущения от новой одежды или внезапное осознание истинного значения слова.

Рука Бу вздрогнула, и он поцеловал ее в шею.

– Ты осталась? – невнятно спросил он.

– Я скоро пойду, – прошептала она в ответ.

– Останься. – Он крепко обнял ее.

– Не могу. – Вероника попыталась встать и найти одежду.

– Мы же ничего плохого не сделали. – Бу внезапно приподнялся на локтях, его голос звучал вызывающе. – Я хочу засыпать и просыпаться с тобой, не боясь, что нас застигнут врасплох.

– Я знаю. Но моя мать сойдет с ума. Это ни к чему.

Взглянув на девушку, Бу усадил ее обратно на кровать и прижал губы к ее уху.

– Пожалуйста, поезжай со мной в Гётеборг. Чтобы чего-то добиться, нужно дерзать.

Бу притянул ее к себе. Вероника не ответила – она чувствовала себя настолько любимой, что звуки для ответа не требовались. Достаточно было легкого кивка.

* * *

После обеда Вероника поехала на велосипеде в библиотеку, чтобы попасть туда перед самым закрытием. В углу читального зала она нашла выпуск «Гётеборг-Постен» трехдневной давности и проскользнула с ней к одной из кабинок, где можно было в уединении почитать. После того, как мужчина, сидевший напротив нее, поднялся и ушел, она рискнула наконец открыть страницу с объявлениями о вакансиях на последней странице газеты.

Срочно возьмем на работу молодую девушку-секретаря, владеющую машинописью.

Вероника машинописью не владела. Конечно, можно было пойти на курсы, но откуда взять на них деньги? Бу говорил: деньги – не проблема, но на ее вопрос, как их достать, ответы давал уклончивые.

Требуется няня с подтвержденным опытом работы и хорошими рекомендациями.

Опыта работы с детьми у нее не было.

Секретарь.

Помощник кондитера.

Салон духов ищет аккуратную девушку-продавца.

Переписав номера телефонов из последних двух объявлений, Вероника сунула записку в карман. Салон духов. Почему бы и нет? Как она отпустит Бу одного в Гётеборг, а сама отправится в школу домоводства, в которой даже не хочет учиться? На душе холодело, когда она представляла, как вернется в свою девичью комнату в Мальмё. Жизнь вдвоем с матерью, колонка во дворе и продавленные кресла. В доме царила тягостная атмосфера, хотя никто из них не хотел в этом признаваться. Эта атмосфера требовала от Вероники владения собой и сдержанности. После смерти отца мать стала чрезвычайно чувствительно относиться к любому нарушению порядка. Вероника ощущала себя словно в стеклянном доме. Как ей с этим справиться? Она уже не та, что прошлой весной, и ей уже не стать прежней. Да и не хочется. В глубине души бурлила тревога. Вероника подумала об афише Дорис Дэй на стене своей комнаты, о теплой осенней одежде и запахе резины, доносившемся из мастерской рядом с домом. Даже если ей удастся получить комнату в дешевом студенческом общежитии поближе к школе, все это казалось ей бессмысленным. Она видела фотографии девушек в школе домоводства, затянутых в несуразные накрахмаленные фартуки. Зачем ей все это теперь?

Взгляд Вероники упал на объявления о сдаче жилья на правой стороне газетной полосы.

Двухкомнатная квартира с удобствами во дворе, район Майурна[34], сдается с мебелью, 140 крон в месяц.

140 крон. Дорого, но не запредельно, если она устроится на работу и Бу сможет побольше трудиться в отцовской столярке. Может, он правда еще и грузчиком в порту сможет подрабатывать, как предлагал. Недостающую часть суммы можно одолжить у его родителей. Рискнуть и попросить помощи у матери? Может, и получится.

Перед глазами Вероники вставала двухкомнатная квартира – модные жалюзи на окнах и элегантный диван с креслами. Им будет нужна кровать, пусть не слишком широкая, но чтобы было не тесно вдвоем. Плита – хватит одной конфорки. Им много не нужно, питаться будут любовью. Ради любви можно пожертвовать комфортом. Она предложит этот план Бу.

С момента первого поцелуя прошла всего неделя, а кажется, будто целая жизнь. Когда они, слившись воедино, лежали в его постели, у Вероники возникало ощущение, что всю свою прежнюю жизнь она провела, отгородившись от внешнего мира ореховой скорлупой. Расколов скорлупу, Бу растормошил ее своими руками, мыслями, вопросами и языком. Перед самым уходом сегодня утром она почувствовала, что они уже больше не отдельные парень и девушка, а единое целое.

Пока никто ни о чем не догадывался. Если не считать племянницы госпожи Дункер в тот вечер за ужином. Франси, похоже, забыла свои подозрения, а мысли матери были заняты другим, она пыталась заполнить внезапно освободившиеся после возврата путевок номера. Поползли слухи о пчелах, отпугнув многих, кто собирался приехать в пансионат. Им пришлось унимать страсти и размещать объявления в местной газете о скидках, чтобы привлечь новых отдыхающих.

– Извините, мы закрываемся. – Библиотекарь требовательно позвякивала связкой ключей.

Вероника поспешно встала, закрыла газету и вышла, накинув на плечи легкий плащ. Некоторое время она бродила без устали, рассматривая витрины. Салон духов, кондитерская – почему бы и нет? Может, несмотря ни на что, посоветоваться с Франси?

2019

Голос на том конце провода дребезжит и настолько слаб, что я с трудом могу различить его в трубке:

– Алло?

– Слушаю, слушаю вас.

– Меня зовут Аста Аксельссон. Это Эбба Линдквист?

– Да.

– Очень рада. Не отвлекаю вас?

– Нет, не очень. Откуда вы? – Тушу сигарету в горшке с цветком.

– Дело в том, что моя дочь работает в приемной городской администрации и мы разговаривали с ней вчера. Я узнала, что вы ищете художника Бу Бикса. Вы приходили и спрашивали о нем, ведь так?

– Да, правильно. – Прижимаю трубку плотнее к уху.

– Так вот, понимаете, я была на открытии его скульптуры. Той красивой, с чертополохом.

Закрыв балконную дверь, усаживаюсь на кровать:

– Да?

– Ту, что стояла на площади Гамлебю.

– Точно, – говорю я. – Вы были с ним знакомы?

– Нет, но я знала его, потому что мой отец в то время был дорожным рабочим и монтировал скульптуру на постаменте. И, кстати, изначально это был фонтан. Помню, что возникли какие-то проблемы с подведением воды.

– Значит, вы присутствовали на открытии?

– Да, конечно. Ленточку перерезали, и все как полагается. Красную шелковую ленту. Мне разрешили взять ее потом домой, потому что я любила шелковые ленты, а они тогда были редкостью.

Дама откашливается.

– Хотя его самого на церемонии открытия не было – я имею в виду скульптора. Он не смог приехать, но пришли другие представители. Мэр города с супругой и несколько чиновников из администрации.

– Значит, вы никогда с ним не встречались? – спрашиваю я с нескрываемым разочарованием.

– Нет, к сожалению.

Дама на другом конце провода умолкает.

– Но вот что я хотела рассказать про псевдоним – вроде так это называется?

– Псевдоним? – переспрашиваю я.

– Да, Бу Бикс – имя выдуманное. Оно звучало тогда на современный лад и обладало каким-то лоском.

– Вы хотите сказать, что на самом деле его звали по-другому?

– Да, конечно. Его звали Бу-Ивар Аксельссон. Я очень хорошо это помню, потому что мы с ним однофамильцы и нас с отцом немного задело то, что он считал свою фамилию недостаточно красивой. Это имя мне потом больше нигде не встречалось, но, может, этого и не стоило ожидать. Художники ведь заняты своим делом. Я не знаю, как потом сложилась его творческая карьера, но, кажется, кто-то говорил, что впоследствии он открыл багетную мастерскую.

– Бу-Ивар Аксельссон, – повторяю я.

– Точно. Я помню, что скульптура была красивая. Вода лилась из колючек большого шарика чертополоха. Он был отлит из бронзы и долго там стоял, хотя распылитель сломался. Я не знаю, что стало со скульптурой потом.

– Она пропала при переезде, – говорю я.

– Вот как, очень жаль. Надеюсь, ее найдут.

Дама покашливает.

– Не знаю, помогут ли вам эти сведения, но я все равно решила позвонить. Ведь никогда не знаешь наверняка, вдруг от информации будет какая-то польза.

– Вы очень помогли мне, – говорю я. – Огромное спасибо!

– Вам спасибо. Желаю вам его найти!

Закончив разговор, начинаю шарить в поисках списка учеников художественной школы, который я положила в стопку бумаг на письменном столе. В конце концов нахожу его. Имя указано в списке, черным по белому.

Бу-Ивар Аксельссон. Не понимаю, как я сама раньше не связала одно с другим. Похоже, я лишилась основных аналитических способностей.

Быстро вбиваю в странице поиска телефонный справочник и нетерпеливо жду, когда откроется страница. Дрожащими пальцами вбиваю имя: «Бу-Ивар Аксельссон». Всего два результата. Один не подходит по возрасту; второму восемьдесят четыре года, проживает в Гётеборге.

Указан номер мастерской «Ласточкин багет».

1955

Открыв дверь, Франси впускает Веронику в комнату. С потолка свисает выкрашенная в синий цвет птичья клетка, из которой торчит горшок с комнатным растением. Последний раз, когда Вероника заглядывала сюда, это украшение интерьера отсутствовало, но Франси всегда была полна подобных оригинальных идей. На спинке кровати висит красная велосипедная корзинка, в ней лежит только что начатое вязанье. Скорее всего, Франси никогда его не закончит. Она очень многое начинала и бросала. В прошлом году купила губную гармошку, но та ей быстро наскучила. Еще раньше ее увлекало шитье и вышивка этнических узоров. Увлечение – это слово Франси сама часто использовала: увлечься чем-то или кем-то. Она увлекалась всем подряд. В данный момент – Мэрилин Монро. Вероника понимала, что их роли больше уже не станут распределяться привычным образом: Франси реализует очередные выдумки, Вероника в восхищении наблюдает за ней.

От этой мысли ей стало немного грустно.

Завтра они с Бу уедут в Гётеборг. Бу купил билеты на поезд, который отправляется в 6.05. Вероника все еще ни слова не сказала матери. Она собиралась написать ей письмо и оставить в холле на письменном столе. Тогда мать увидит его не раньше, чем проснется завтра утром в половине седьмого. К тому моменту поезд проедет Хальмстад, и их уже будет не остановить.

При мысли о письме внутри все сжимается, но Вероника пытается не обращать на это внимания. Вещи уже упакованы – все, что она хотела взять с собой, поместилось в одну парусиновую сумку. Вначале она не знала, какие вещи ей брать. Что понадобится в новой жизни? В конце концов затолкала лишь самое необходимое: белье, несколько платьев, чулки, зубную щетку, расческу и пару книг. Если все сложится, за оставшимися вещами можно потом будет послать. Она осторожно присела на небрежно заправленную кровать. От волнения пересохло во рту.

Пустыми обещаниями

Кормил меня ты зря

Тебя устала слушать я

Сбежала за моря.

Из приемника лилась песня, и Франси подпевала, хотя голос у нее напрочь отсутствовал. Франси обладала способностью плевать на то, что думают другие, чему Вероника искренне завидовала. Сейчас она впервые в жизни сама собиралась так поступить. Причем задуманное Вероникой куда серьезнее, чем горланить старый шлягер. Взяв щетку с туалетного столика, Франси несколько раз провела ею по волосам. Общение с сестрой часто превращалось в разговор с ее отражением в зеркале. Франси постоянно созерцала себя то в карманном зеркальце, то в зеркале в ванной комнате, то в большом зеркале на стене холла, а Вероника стояла позади, пытаясь поймать ее взгляд в те редкие секунды, когда сестра отрывала его от собственной персоны. Но бывали и другие моменты. Вероника вспомнила, как много раз на уединенном пляже Франси с твердой настойчивостью выдавливала ей прыщи на спине или растирала ее водорослями, как в модных банях. Как они ездили на велосипедах за копченой рыбой в Катвик и сразу съедали, развернув промасленную газетную бумагу, в которую она была упакована. Как купались вместе и как Франси научила ее нырять с мостков. Откашлявшись, Вероника уже открыла рот, чтобы начать разговор, но Франси опередила ее:

– Рой звонил. – Сестра поправила челку.

– Вот как, и что он хотел?

– Похоже, он обзавелся новой пассией. Недолго был безутешен. Все мужики одинаковые. Ни секунды в одиночестве провести не могут. Две недели назад он так переживал из-за сорванной помолвки, что потерял аппетит. А теперь, похоже, купил новый автомобиль и везде возит ее, будто кинозвезду. Вибеке ее зовут, датчанка.

Вздохнув, Франси отложила щетку.

– Возможно, я слишком рано отправила его в отставку; не припомню уже, из-за чего мы расстались?

– Ты говорила, что он ленивый и без амбиций.

– Ну, сейчас он, похоже, подметки рвет. Нашел новую работу где-то в механической мастерской в Хельсингёре. Неизвестно еще, что из меня получится.

Франси с несчастным выражением на кукольном личике взглянула в зеркало на Веронику в поисках поддержки.

– Что ты имеешь в виду? Ты уже что-то из себя представляешь. – Вероника нервно разгладила покрывало.

– Кто я такая? Что я из себя представляю, расскажи!

– Ну, ты очень… смелая. Стильная. Находчивая. Ты станешь актрисой.

– Эх, не знаю. – Франси пожала плечами. – Может быть, я все это просто придумала? Иногда я сомневаюсь, все ли у меня в порядке с головой: слишком уж я переменчивая. Как остановить свой выбор на одном-единственном? Взять хотя бы Роя. Он добрый и красивый, но я практически успела забыть о его существовании, когда он позвонил. А сейчас, когда у него другая девушка, я хочу вернуть его обратно. Ты можешь объяснить мне почему?

Франси с вызовом посмотрела на Веронику.

– Радуйся, что у тебя нет мужика.

Сестра со злостью содрала волосы со щетки и выбросила их в корзину.

– Кстати, ты что-то хотела?

– Да нет, так, ничего.

Вероника опустила глаза, уставившись на ковер. Из сада доносился звон чашек и приглушенный смех – звуки, которые скоро останутся для нее в прошлом. Интересно, какие звуки слышны во дворах кварталов со съемным жильем в Гётеборге? Найдет ли она дорогу к трамвайной остановке? Вероника взглянула на Франси.

– Скажи, а ты могла бы пойти работать в салон духов?

– Салон духов? Нет, зачем? – Франси вопрошающе посмотрела на сестру.

– Ну, не знаю, просто пытаюсь понять, каково это. Приятно ли было бы работать в бутике или в кафе.

– Зачем тебе? Ты же собираешься в школу домоводства через пару недель. Что-то случилось?

Глаза Франси сузились от подозрительности.

– Господи. Ты не беременна?

Покраснев, Вероника отрицательно замотала головой.

– Нет, не в этом дело.

Повернувшись на табуретке, Франси пристально посмотрела на сестру.

– Уверена? Кстати сказать, ты немного пополнела. Что с тобой? Выглядишь странно. Не влюблена?

Вероника промолчала.

– Подожди. Надеюсь, не в Бу?

Франси положила щетку на туалетный столик.

– А что? – Взглянув на нее, Вероника насторожилась.

– Это Бу? – Франси наклонилась вперед, победно улыбаясь.

Вероника кивнула, стыдясь своего раздражения. Казалось, будто Франси высосала весь смак из ее рассказа еще до того, как он прозвучал. Словно все переживания Вероники в присутствии сестры приуменьшились и сошли на нет.

– Ой-ой-ой. Я не думала, что ты, такая умная, поведешься на его дешевые уловки. Хотя у меня возникло подозрение тогда, за ужином. Забудь его, пока все не зашло слишком далеко, послушай меня. Ведь не зашло же?

Вероника не ответила. Посерьезнев, Франси выпрямила спину.

– Я говорю это исключительно потому, что желаю тебе добра, понимаешь? Парень – типичный бабник, я с первого взгляда его раскусила. Меня так легко не проведешь. Стоило мне только захотеть, тут же заполучила бы его, но я не настолько распущенна. Надо, между прочим, себя блюсти, иначе можно испортить репутацию.

Вероника чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног, за стены уже не удержаться, она будто превратилась в отвязавшийся плот, стремящийся вниз по течению.

– Во что он тебя втянул? Он хочет, чтобы ты работала в салоне духов?

Поднявшись с места, Франси присела рядом с Вероникой на краешек кровати и положила руку ей на колено.

Вероника не могла пошевельнуться. Она еще не промолвила ни слова, а Франси уже сложила по кусочкам весь пазл и раскрыла мотивы, представив их грязными и постыдными.

– Ты ведь понимаешь, что стоит тебе согласиться на его условия, и он в любой момент бросит тебя. Ты для него – всего лишь приятное времяпровождение, безусловно, доставляющее удовольствие, пока он здесь. Это и понятно. Тут нет других молоденьких девушек, кроме меня, а я, как уже сказала, заинтересованности не проявила.

Франси утешительно похлопала сестру по колену.

– Но умудриться при этом вдолбить тебе, что у вас есть будущее, – это уж слишком! Ему должно быть стыдно. С какой стати тебе идти на такую глупость? Вы ведь даже не обручены.

Франси громко фыркнула.

– Уверена, что не беременна?

Словно в дурмане, Вероника покачала головой.

– Ты слишком доверчива, в этом вся проблема. Хорошо, что рассказала мне, пока еще не поздно. Если тебя беспокоят вопросы о парнях, задавай их сначала мне, договорились?

С нарочитой развязностью она похлопала сестру по руке.

Но Вероника уже не слышала ее. Голос Франси превратился в неразборчивый шум, в помехи. Она просто сидела и смотрела на выкрашенную в синий цвет птичью клетку и несчастное, зажатое между прутьями комнатное растение, которое изолировали от зелени деревьев.

* * *

Летняя ночь отзывалась в груди чем-то саднящим. Она наполняла ее противоречивыми предчувствиями о том, что сбудется и не сбудется, преодолевая все выставленные Вероникой преграды. Сердце учащенно билось. Еще не было и четырех утра, еще не светало. Через два часа они встретятся на железнодорожной станции, как условились. Сумка стояла за дверью, чтобы ее не заметили, если кому-нибудь взбредет в голову постучаться в комнату. Письмо к матери она украдкой отнесла вниз и положила на письменный стол около полуночи, хотя далеко не была уверена в своем решении. Написать его оказалось непросто, несколько раз начинала заново. Как Вероника ни пыталась облечь свои мысли в слова, получалось напыщенно и фальшиво, но в конце концов ей все же удалось изложить главное: дочь хотела встать на крыло, но не в состоянии спорить об этом, потому что уверена – мать отказала бы, спроси она заранее. Сколько придется отсутствовать, Вероника не знает. Она не хочет учиться в школе домоводства, но обещает покрыть расходы, которые могут возникнуть в этой связи. Письмо заканчивалось безнадежной фразой: «Попытайся понять меня!»

Вероника знала: мать не поймет. Она заранее слышала, как та осуждает ее в том же духе, что Франси – за наивность и легковерность, за то, что поставила на кон все свое будущее. Но Вероника чувствовала: на кону стоит другое – нечто, связанное с ее волей. Возможно, она хотела уехать даже не ради любви, а ради себя самой, потому что в ее жизни должно было случиться что-то важное – сейчас или никогда. Вероника понимала: это лето – особенное. Будто порыв ветра дул в ее паруса, подталкивая к будущему, к которому она иначе устремиться не посмеет.

Мать никогда не любила мужчин, она сама в этом признавалась, считая их источником опасности и несчастий. Влюбленность в отца Вероники была скоротечной и закончилась резким пробуждением, когда мать поняла, что связала себя узами брака с больным на голову мужчиной, живущим грезами и с массой недостатков. «Горе нужно ограничивать, – сказала она Веронике вскоре после смерти отца. – Ты можешь погоревать, но недолго, а потом пора приниматься за дело». Вероятно, она предложит Веронике тот же рецепт и в этот раз: погорюй минутку над исчезнувшей любовью и принимайся за школу домоводства. Учись заполнять приходные кассовые ордера, разбираться в папках с отчетностью, контролировать содержимое карманов потертого кошелька, и тогда, наверное, возьмешь на себя управление пансионатом. Поменьше мечтай и не предавайся размышлениям.

Полоса дневного света упала на картину отца, стоявшую на полу и прислоненную к шкафу. Вероника забрала ее из комнаты Бу, но не захотела вешать на стену. Казалось, небо на картине дрожало толстыми мазками красной и фиолетовой краски. Тучи придавливали своей тяжестью маленькую одинокую лодочку и сгорбившуюся фигурку гребца, которого угораздило отправиться в море, несмотря на приближающийся шторм. Вздрогнув, Вероника встала и подошла к окну. Небо над вершинами сосен посветлело. Она вспомнила слова Франси: Парень – типичный бабник. Эти слова причиняли боль, хотя Вероника и знала, что Франси неправа. Но все равно они навеяли ей мысли о жестокосердии и злости людей и о том, насколько уязвимой она себя ощущала. Справится ли она одна в большом мире? Не поплатится ли за свое решение? Собравшись с мыслями, Вероника глубоко вздохнула. Поездка в Гётеборг – еще не экспедиция на Северный полюс. Почему она так боится? Ее преследовало неприятное чувство, что в глубине души знает ответ: не испытывай судьбу, пытаясь поверить, что можешь стать счастливой. Ты никогда не избавишься от своей тревоги. Тебе следует жить осторожно, выбирать безопасный путь, который сможешь осилить.

Вероника взглянула на картину. Она увидела, как крошечная лодка погружается в воду, будто кутаясь в складку большой волны. Нос был немного светлее кормы.

Интересно, она сама из какой сделана древесины – из той, что отломится и поплывет? Или пойдет ко дну?

Если не попробовать, то и не узнаешь.

Вероника одета в дорогу: на синее платье наброшен пиджак из тонкой шерсти светло-серого цвета. Во внутреннем кармане лежит наготове билет на поезд.

Отворив дверь в коридор, она прислушалась – тишина. Какая разница, где ждать – здесь или на станции, может, ей не помешает проветриться, выйти, чтобы стены не давили на нее. Она в последний раз поправила покрывало.

Наклонившись, подняла сумку, другой рукой взялась за дверную ручку.

Тихо-тихо затворила за собой дверь.

2019

Он приобрел диван, не посоветовавшись со мной. Мы договорились, что купим его вместе, причем договориться было непросто. Это была наша первая крупная покупка мебели, и я настаивала на ней. На самом деле мне не хватало не только дивана. Хотелось, чтобы все было по-настоящему. Я скучала по комфорту своей прежней жизни, по надежным вещам и порядку. В разгар влюбленности я была готова обходиться без всего, даже без пакетов для мусора, но шло время, а у нас так и не возникло совместных планов, и глубоко внутри меня нарастала неприкаянность. Получается, когда живешь сегодняшним днем, живешь в непредсказуемости. Никаких обещаний друг другу – все пускается на самотек.

Я отнеслась к покупке дивана со всей серьезностью, рассматривая ее как попытку построить совместный быт на долгую перспективу. Эрик считал, что можно найти бесплатный подержанный диван на Авито. Я хотела новый и решила основательно подготовиться: полистать журналы, взять образцы тканей, сравнить цвета и модели, посидеть на диванах, выставленных в мебельных салонах, и подумать. Мы посвятили этому проекту несколько выходных и обсуждали просмотренные варианты, сидя в кондитерских, где раньше, упиваясь своими чувствами, просто смотрели друг другу в глаза. Прийти к решению было трудно. Диван с пуховыми подушками смотрится красиво, но быстро продавится. Сиденье из пенорезины казалось жестким. Конский волос или утеплитель, наличие съемных чехлов, форма ножек, обивка с узором или без – решений требовалось много. Что-то раздражало в этом вопросе с диваном, словно першение в горле. Чем дольше мы сомневались и размышляли, тем больше все это казалось символичным, и в конце концов мы решили покупку отложить.

Каждый из нас начал придумывать себе отдельные занятия. Я тревожилась, когда Эрик ночами барабанил по клавишам синтезатора, а сыграть свои произведения соглашался редко. Иногда он уезжал на чужие концерты и вкалывал в качестве звукооператора, ночью возвращался домой и допоздна спал. Я считала, что это ниже его достоинства, и призывала не забывать об амбициях. Эрик не хотел детей и уже не проводил столько времени с Оскаром, как раньше. И не стремился создавать уют в квартире. Для счастья ему было достаточно изредка покурить травку, послушать старые пластинки и вырастить растения в стеклянных банках. Его посещали смутные мечты о том, чтобы поехать на фестиваль Burning Man[35], но денег на трансатлантический перелет он найти не мог.

Каждую вторую неделю у нас жил Оскар. Разве диван для уютного пятничного вечера у телевизора не входит в необходимый минимум, который мать должна обеспечить своему сыну, да и самой себе? Но диван не маячил и в перспективе. Меня изматывали угрызения совести за распавшуюся семью. Пристроив на коленях ноутбук, я демонстративно сидела в гостиной в углу с подушками, оборудованном для Оскара. Нам даже не удалось повесить нормальное бра на стенку – все приходило в запустение, в том числе и я.

Однажды, придя домой, я обнаружила посреди гостиной честерфилдский диван темно-зеленой кожи. На диване в полудреме лежал Эрик.

– Что это? – спросила я.

– Наш новый диван. Ну, или, может, не очень новый, – поправился он. – У него несколько лет службы за плечами, зато он достался нам бесплатно.

– В нем огромная дыра, – в шоке заметила я. Оторвавшуюся на подлокотниках кожу прикрепила строительным скотчем.

– Но это же не влияет на удобство. Кстати, можно просто одеялом накрыть, и видно не будет, – невозмутимо ответил Эрик.

Я подошла поближе. В стяжках накопился толстый слой пыли. Оттенок оказался хуже, чем я рассмотрела вначале, – рвотно-зеленый.

– Где ты его достал?

– Он стоял в репетиционном зале Петера. Целую вечность стоял, он ничейный.

– Ничейный?

– Ну, в общем, теперь он наш.

– Мы можем вернуть его?

– Не думаю, они только что разорвали контракт, так что забирать нужно было сейчас или никогда.

– Он громоздкий.

– Но он приятный на ощупь. Попробуй! – Приглашающим жестом Эрик похлопал по сиденью рядом с собой.

Сердце быстро забилось. По телу заструился ледяной пот.

– Я не хочу такой диван. Как ты мог притащить его сюда, не посоветовавшись со мной?

Эрик смотрел на меня с искренним удивлением.

– Но ты же никак не могла определиться. Тебе не угодишь.

– Я не выдержу такой цвет, – сказала я. – Я хочу, чтобы ты убрал его отсюда. Сейчас же.

– Ты что – серьезно?

– Да.

– Господи, дай ему хотя бы неделю. Это всего лишь диван, какая тебе разница?

Выйдя на кухню, я налила стакан воды, чтобы успокоиться. Пока я стояла и пила, мне казалось, будто на меня обрушиваются стены. Это и есть олицетворение нашей совместной жизни? Неужели покупка дивана стала моей последней попыткой изменить то, что изменению не подлежит? Завидная беззаботность Эрика достойна похвалы, но она не облегчает моей тревоги.

Напротив, вызывает угрызения совести. Стало ясно со всей очевидностью, что я не принадлежу к типу людей, которые, радостно накурившись, полагают, будто немножко дерьма в мозгу лучше дьявольской чистоты. Какие бы соображения я ни крутила и ни вертела, жизненная философия Эрика превращала меня в скупердяйку.

Я была напрочь лишена щедрости – Эрик обладал душевной широтой. Он знал истинную цену вещей, а я наделяла предметы мнимой ценностью.

Проблема заключалась не в диване, а во мне.

– Ему здесь не место! – орала я, не контролируя тон и громкость своего голоса. – Убери эту проклятую махину!

Я услышала, как заскрипела кожа дивана, когда Эрик встал с него (уже одно это противно), потом раздались шаги в прихожей. Поняла, что он надевает ботинки.

– Ты с ума сошла, – пробормотал он.

Входная дверь закрылась за ним. Потом – тишина.

Он не возвращался домой всю ночь. Выяснилось: переночевал у какого-то знакомого, только что переехавшего в Стокгольм.

Знакомым была его бывшая девушка. Циркачка Фрея.

* * *

Прежде чем собраться с силами и позвонить в мастерскую «Ласточкин багет», ложусь на пол и делаю предложенное Йуаром упражнение на расслабление: обеспечить соприкосновение тела и поверхности, на которой лежишь, прочувствовать текущий момент, сосредоточиться на внутренних ощущениях, дышать. Что я скажу, если он ответит? Рассказывать ли, что я ищу его по собственной инициативе, или соврать, заверив, что Вероника в курсе? Предложить встречу? И что делать, если откажется? Нельзя стопроцентно рассчитывать найти его в живых. Может, мастерской продолжают управлять от его имени. В конце концов я все равно, собрав волю в кулак, набираю номер.

Прежде чем на том конце провода отвечают, я успеваю прослушать пять звонков.

– Мастерская «Ласточкин багет», с вами говорит Элин.

– Здравствуйте, я ищу Бу-Ивара Аксельссона. Я правильно позвонила?

– Да, конечно, как вас представить?

– Эбба Линдквист. Мы не знакомы, но речь идет о личном вопросе.

– Минуточку. Он на другом этаже, ему нужно время, чтобы спуститься. Вы сможете подождать?

– Конечно.

Женский голос исчезает. Сердце учащенно бьется. Он жив! Первая преграда пройдена. Я начинаю нервно рыться в блокноте, лежащем передо мной на столе. Места для записей хватит с лихвой. Страницы, где я должна была записывать ответы Вероники на вопросы интервью, пусты. В конце концов слышу скрип, потом – откашливающийся голос на другом конце провода:

– Буссе, слушаю вас.

Голос звучит намного моложе, чем я ожидала. Может быть, я все-таки нашла не того Буссе?

– Здравствуйте, – начинаю я. – Меня зовут Эбба Линдквист, и я звоню, возможно, по немного странному делу.

– Если вы хотите мне что-нибудь продать, то мне ничего не нужно.

– Нет, дело не в этом.

– Тогда подождите, я сяду поудобнее.

В трубке раздается скрежет, будто кто-то двигает мебель.

– Теперь слушаю вас внимательно, что вы хотели?

– Так вот, я сейчас нахожусь в Бостаде. Здесь я встретилась с женщиной, которая говорит, что общалась с вами летом 1955 года, когда вы проживали в пансионате, принадлежавшем ее матери. Пансионат назывался «Мирамар». Это может соответствовать действительности?

На другом конце провода повисло молчание.

– Вы слышите меня? – Я прижимаю трубку ближе к уху.

– Я не понял, кто вы. Вы приходитесь ей родственницей?

– Нет. Я – журналистка, приехала взять у нее интервью по другому вопросу, но она много рассказала мне о вас. О времени, которое вы провели вместе.

Выдерживаю паузу, но мои слова остаются без ответа.

– Надеюсь, я не ошиблась? – добавляю я.

В трубке слышен глубокий вздох.

– С тех пор прошло много лет, но мы действительно общались. Прошу прощения, просто вы растрогали меня. Все это так неожиданно. Как ее самочувствие?

– Прилично. Правда, у нее только что было небольшое сотрясение мозга, но ее скоро выпишут из больницы, и она вернется домой. Ничего страшного не случилось.

– Ох! А так она здорова?

– Вполне. Она живет в доме престарелых, ее муж умер пару лет назад, а жить одной на вилле ей не хотелось. Похоже, нынешнее жилье ее устраивает.

– Значит, она прожила в тех краях всю свою жизнь?

– Да, они с мужем несколько лет управляли материнским пансионатом, а потом она устроилась в гостиницу в Хельсингборге, занималась бухгалтерией. Пансионат давно снесли.

– А дети у нее есть?

– Нет, к сожалению.

– Гм, – прозвучало на другом конце провода.

Моя рука вспотела от мобильного телефона. Внезапно я перестаю понимать, для чего все это затеяла. В чем цель этого разговора? Чего я хочу добиться? Разве не осталась в прошлом моя роль доверенного лица, помогающего найти пару и якобы разбирающегося в вопросах любви?

– Вас было не так легко разыскать, – продолжаю я разговор с долей сомнения. – Я была уверена, что ваше имя – Бу Бикс, не сразу разобралась, что это не так.

На секунду замолкаю.

– Кстати, я тут на днях съездила в Лахольм посмотреть на вашу скульптуру, – добавляю я.

– Вот как? Ну и как, стоит?

– Вы не слышали, что она пропала?

– Нет, не знал. А что случилось?

– Похоже, она пропала пару лет назад, когда ее сняли, чтобы отреставрировать. В городской администрации считают, что она по ошибке попала в какое-то фондохранилище. Но, в любом случае, я разговаривала с дамой, которая в свое время присутствовала на открытии – ее отец монтировал скульптуру в сквере. Она и рассказала мне, что ваша настоящая фамилия – Аксельссон.

– Но уж это Вероника должна была бы знать. – Старик смеется.

– Вот как? Почему?

– Она же сама придумала это имя – Бикс.

– Правда?

– Да, тем летом. Оно было не очень плодотворным, но две работы, что я тогда сделал, подписаны этим именем. – Он откашливается. – Этой скульптуры в Лахольме могло и не быть, все к этому шло. Я закончил ее только год спустя, когда сошел на берег.

– Вы уходили в море? – спрашиваю я.

– Да, всего на несколько месяцев, сразу после окончания академии. Я слонялся некоторое время, размышляя, чем мне заняться. Разумеется, у меня были грандиозные планы, но зарабатывать на жизнь своим творчеством не так-то легко. Для этого нужно либо отречься от себя и внешнего мира, либо иметь начальный капитал, чтобы продержаться. В конце концов я нанялся на судно, отправлявшееся в Южную Африку, решив, что неплохо бы немного посмотреть мир, но дальше Лиссабона я не уплыл.

Бу откашливается.

– Матрос из меня чертовски плохой получился. К качке я так и не привык. Когда вернулся домой, старый знакомый пустил меня поработать в свою мастерскую в Майурне, и я закончил скульптуру за одну ночь. На следующее утро сел в машину и сразу отвез ее в литейную мастерскую. Я не был уверен, что в Лахольме эта скульптура еще будет нужна с таким опозданием, но они все равно ее приняли. Таким образом, круг замкнулся.

Он умолкает.

У меня возникает странная мысль: губы человека, говорящего сейчас на другом конце провода, целовали Веронику шестьдесят лет назад. Могу себе представить, что глубоко и страстно. Интересно, сколько существует на свете таких пар, губы которых помнят друг друга по поцелуям?

Перехожу к делу, дальше затягивать вопрос не имеет смысла:

– Не знаю, насколько это уместно, но думаю, что Вероника была бы рада встретиться с вами вновь, – говорю я, нервно сглотнув.

– А почему бы ей самой тогда не позвонить?

– Она не знает о нашем с вами разговоре. Я хотела сначала уточнить, как вы отнесетесь к этой идее. Если у вас нет желания, так и чувства зря бередить не нужно.

Мой голос обрел деловой тон, как раньше на работе.

Голос в трубке опять умолкает. Слышен слабый скрежет.

– Когда, вы полагаете, такая встреча могла бы состояться?

– А когда вы смогли бы? Поезд из Гётеборга ходит часто, и я могу встретить вас на станции. Я сама недавно ездила по этому маршруту – поезд идет около двух часов. Она сейчас находится в больнице в Энгельхольме.

Он глубоко вздыхает. Чувствую, как дрожит его рука, понимаю, как он, вероятно, сомневается. В самом деле, какой смысл спустя столько лет показываться на глаза предмету своей юношеской любви? Будь я на его месте, разве не предпочла бы оставить воспоминания в покое? Тем временем молчание продолжается.

– Или вы женаты и у вас ревнивая жена? – Пытаюсь разрядить обстановку.

– Да нет, что вы. – Он сухо усмехается. – На этом фронте, с женщинами, у меня все складывалось непросто. У меня за плечами два брака, вы только что беседовали с моей старшей дочерью Элин. Она и ее гражданский муж нынче распоряжаются багетной мастерской. Я изредка захожу сюда и только мешаю им. А помешать легко, я ведь живу в квартире этажом выше.

– Это удобно, – замечаю я. – Но значит, вы не продолжили карьеру в искусстве? Мне просто интересно.

Когда он отвечает, его голос становится немного сварливым, и дыхание учащается:

– Должен вам сказать, что обрамление картин – это само по себе уже искусство. Публика часто смотрит на рамы не меньше, чем на сами работы. А иногда и больше – от картины зависит. Правильный выбор багета может действительно подчеркнуть ценность картины. В шестидесятые и семидесятые годы дела мастерской шли хорошо, пока в продаже не появились готовые рамы. Тогда стало похуже, но у нас остались постоянные клиенты, понимавшие толк в предметах ручной работы. Многие из них до сих пор пользуются нашими услугами благодаря нашей репутации. Моя дочь работает с собственным столяром, изготавливающим багетные профили на заказ. У нее предпринимательская жилка развита лучше, чем у меня.

– Вы упомянули еще одну скульптурную работу вашего авторства, – говорю я. – Где она находится?

– В одной народной стоматологической клинике в провинции Блекинге. Глиняный настенный барельеф. С тех пор если я что-то и лепил, то в основном для себя, но и это было очень давно.

Поднявшись, я подхожу к окну. На улице паренек катает девушку на багажнике велосипеда. Велосипед качает из стороны в сторону, и они смеются.

– Так что скажете: смогли бы вы сюда приехать? – спрашиваю я.

– Да, пожалуй, смог бы. Завтра вас устроит?

– Да, прекрасно. Хотите, я проверю для вас расписание поездов?

– Нет, спасибо, я сам могу это сделать. Я еще не настолько беспомощен.

– Хорошо. Тогда позвоните мне, пожалуйста, когда выберете поезд. Или эсэмэс напишите.

– У меня нет мобильного телефона – наверное, я один такой в Швеции, но я считаю, что мобильные телефоны отнимают слишком много времени. Я больше предпочитаю сидеть и мечтать, но каким-нибудь образом я все-таки сообщу вам, когда меня ждать.

– Очень хорошо, договорились, – отвечаю я. – Как это все увлекательно.

Последняя реплика описывает ситуацию весьма скромно.

1955

Она двигается тихо, как мышка. Лестница, словно в сговоре с беглянкой, ни разу не скрипнула. Вот она приотворяет дверь на кухню. Слева, по другую сторону от большой кладовой, расположен выход на задний двор. Выйдя туда, ей не придется проходить мимо парадного входа по пути на станцию. Останется совсем немного пройти вперед, под горку, и ее уже не будет видно из пансионата. Рядом с мойкой Вероника замечает квашню, округлившуюся под полотенцем. Крадучись, она делает несколько шагов по каменному полу.

– Я ждала тебя.

Голос повергает Веронику в шок.

Это Сигне. Она сидит в темноте, сложив на животе руки в замок, у маленького складного столика за дверью в кладовую. Перед ней – пустая чашка, к которой прислонен открытый конверт. Тот самый – Вероника не заклеила его, оставив в холле на письменном столе.

– Присядь, – голос Сигне звучит непривычно глухо.

Вероника косится на дверь.

– Дверь заперта, все равно никуда не уйдешь.

Сигне показывает ей шнурок на своей шее с болтающимся у воротника ключом.

– Тебе о многом нужно узнать, прежде чем сбежишь и наделаешь массу глупостей. Вижу: ты хорошо все рассчитала, но у меня были свои подозрения.

Сигне качает головой.

– За километр видно, что ты по уши влюбилась в молодого человека, но я позволяла тебе предаваться этому чувству. Позволяла вам обоим.

Сигне кладет руки на стол. Вероника сидит в растерянности, не шелохнувшись, не зная, что предпринять.

– Я решилась, так что лучше отдай мне ключ от двери, – говорит она в конце концов. – Иначе я уйду через главный вход. Ты не остановишь меня, уже поздно.

Вероника сама удивляется своему голосу. Он прозвучал сильно и уверенно, будто из неизвестных закоулков ее души. Но на Сигне не произвел ни малейшего впечатления.

– Ты всегда находилась под защитой своей матери, и это – твоя благодарность, насколько я понимаю? – Двумя пальцами взяв конверт за уголок, Сигне кладет его на стол и ставит сверху чашку. – Думаешь, я не знаю, что такое влюбиться? Прекрасно знаю. В молодости кажется, будто все понятно, а ведь мы не видим дальше собственного носа. Но я никогда не думала. – Сигне резко качает головой и последние слова намеренно произносит так тихо, что не разобрать.

– Мне семнадцать лет, разве я не могу сама решать, как мне жить? – Вероника судорожно сжимает ручку своей сумки, но голос звучит спокойно.

– Ты несовершеннолетняя, но это не так важно. Я хотела поговорить с тобой о другом. Сиди!

Глаза Сигне сверкают в полумраке. Вероника нерешительно садится обратно, немного отодвинув стул в сторону.

На улице еще не настолько светло, чтобы вещи в комнате обрели свои настоящие цвета. Тени предметов едва проступают в рассветных сумерках. Вот железная плита, а вот – мойка из нержавейки. Кастрюли – каждая на своем крюке. Сидящая на стуле Сигне. Все кажется призрачно-бледным.

– Когда твоя мать стала заведовать пансионатом, я не могла поверить в то, что она справится. Далеко не каждый в состоянии в одиночку управлять таким заведением, поверь мне. А твоя мать была новоиспеченной вдовой, да еще с маленькой девочкой на руках. С тобой. Я думала, она больше двух сезонов не продержится.

Сигне умолкла, будто обдумывая, как ей продолжить.

– Тебе ведь известно, что я давно вас знаю? С тех пор, когда еще был жив твой отец. Мы с твоей матерью родом из одного квартала в Мальмё.

Вероника удивленно качает головой.

– Не думаю, что помнишь, потому что ты была совсем мала тогда, но даже представить себе не можешь, как отчаянно боролась твоя мать после того несчастного случая на верфи, чтобы оставить за вами квартиру. В конце концов они ей выплатили небольшую компенсацию – мать, конечно, могла претендовать на большее, если бы выдержала паузу и обратилась к адвокату, но покорно приняла то, что ей предложили. А потом подвернулась аренда этого заведения. Она ко мне к первой пришла и спросила, не хочу ли я присоединиться и помочь. Я жила одна, а что я из себя представляю как повар, мать знала по отелю «Савой». Она там иногда подрабатывала.

Сигне начинает чуть заметно раскачиваться на стуле.

Вероника делает попытку подняться с места:

– Я ничего не могу поделать с тем, что случилось, у меня – своя жизнь, и никто не заставит меня остаться.

Кажется, Сигне ее не слышит.

– Твоя мать всегда мне нравилась не только своей сообразительностью и трудолюбием. Нет, она вдобавок ко всему умеет слушать. С ней можно поговорить на серьезные темы. – Сигне медленно кивает.

– Какое это имеет отношение ко мне?

– Хорошо еще, что верфь хотя бы что-то выплатила за твоего отца. Потому что на самом деле никакого несчастного случая не было.

– Что ты имеешь в виду? – Вероника изумленно смотрит на нее.

– Ровно то, что сказала. Он оставил свои ботинки в раздевалке, матери их вернули. В самую глубь одного из них твой отец затолкал записку.

– Какую записку, о чем ты?

– Письмо. Ненамного длиннее этого. – Сигне кладет руку на конверт с ее письмом.

Вероника ощущает ком в горле, такой, что не сглотнуть.

В комнате посветлело, но почти незаметно. Зато теперь можно рассмотреть глаза Сигне – лилово-голубые, с опущенными вниз уголками глаз и короткими ресницами – странно, но Вероника никогда прежде не видела их такими. Обычно они щурились с шутливым упреком или смеялись, прячась в полных щеках. Сейчас это были глаза серьезной женщины. Интересно, сколько Сигне лет?

– Я не понимаю, о чем ты. – Во рту пересохло.

– Он не сорвался, Вероника. Твой отец спрыгнул на дно дока по собственной воле. Письмо было прощальным. Он просил простить и понять, но что в этом проку тому, кто остался жить? Сильные продолжают жить, а твой отец силой не обладал. Разум его расшатался, ему все чудилось, будто тени – это змеи, которых нужно собрать. Он в течение долгого времени не мог провести грань между реальностью и сновидениями, а это нелегко. Отчаяние или психоз случился, кто его знает. Так или иначе, он спрыгнул сам.

Сигне накрыла ее руку своей.

– Теперь это известно нам троим.

– Но… там ведь была полиция. Полицейский сказал, что он поскользнулся!

– Полицейский не знал, он думал – несчастный случай. И на верфи все так думали, кроме бригадира, который нашел записку в ботинке, но он молчал до самых похорон. А потом отдал письмо твоей матери. Понимаешь теперь, почему ты не можешь бросить ее таким же образом? Оставив жалкое письмо?

Наклонившись вперед, Сигне понизила голос:

– Одного члена семьи твоя мать уже лишилась. Потерю еще одного она не переживет. Я ведь ничего не имею против твоей любви, но, ради Бога, прояви ответственность и поступай как все. Подожди. Если ваша любовь выдержит годичный срок и он устроится на работу, подумаете о продолжении. К чему такая спешка?

– Но мы все уже решили, мы уезжаем через полчаса. – Голос Вероники внезапно стал резким.

– Он уедет через полчаса. Ты останешься здесь, как мы договорились, и осенью начнешь учиться в школе домоводства.

Протянув руку, Сигне потрепала ее по плечу.

– Нет. – Вероника замотала головой.

– Да. – Поднявшись, Сигне подошла к плите.

Однако повариха не поняла, от чего отказывается Вероника. Желание выбежать навстречу любимому у нее осталось. Оно не уменьшилось. Но она знала, что уже не решится. Совсем недолго ей хватало смелости. Совсем недолго все казалось возможным.

А теперь станет навек несбыточным.

* * *

Гудок поезда звучал совсем не как обычно. Он напоминал крик – крик брошенного олененка, которого пару лет назад нашли на склоне горы. Целых три дня олененок жалобно мычал, подзывая мать, прежде чем Сигне нашла его. Никто не знал, куда делась мать – может, попала под поезд или убежала от испуга. Сэльве положил конец мучениям, с его выстрелом крик прекратился. Но сейчас Вероника слышала этот крик вновь сквозь звуки своего плача.

Сигне ушла на станцию сообщить Бу, что Вероника с ним не поедет. Поезд загудел, извещая о своем прибытии, а потом просигналил об отъезде со станции. Вероника лежала в постели лицом вниз, не сдерживая слез. Подобную боль ей раньше испытывать не приходилось. Она никогда никому не сможет этого объяснить. Ни с кем не поделится своим горем, одиночеством и утратой.

В комнату чуть слышно постучали. На секунду забрезжила надежда о том, что это Бу, словно не было последнего часа и она все еще оставалась юной девушкой, которая торопится на поезд к своему возлюбленному, а не дочерью отца-самоубийцы. Но дверь отворилась, и в комнату вошла Франси – в утреннем пеньюаре и нелепой кукольной ночнушке. Она присела на край кровати, отводя взгляд.

– Я знаю, что случилось – все пройдет. – Неуверенным движением сестра погладила Веронику по спине. – Хорошо, что ты не уехала с ним, все равно потом пожалела бы. В твоей жизни будут еще поезда. Молодец, что меня послушала.

В ответ Вероника не издала ни единого звука.

2019

Придя в бар, где мы договорились встретиться, я сразу почувствовала: что-то не так. Я заранее смутно предчувствовала нечто неладное. После диванного конфликта наши с Эриком отношения не отличались благополучием. Мы в разное время ложились спать и оставляли друг другу скупые записки о том, где находимся. Избегали совместных домашних вечеров, а когда все-таки виделись, разрывались между раздражением и нежной привязанностью друг к другу. Я не знала, как нам из этого выпутаться. Лицо сидевшего напротив меня Эрика выражало решительность. Он даже не пригубил пива, что само по себе уже предвещало беду.

– Мы с тобой должны кое-что обсудить. – Эрик неотрывно смотрит на меня через стол.

– Звучит серьезно, – говорю я.

– Это действительно серьезно.

Одним глотком я наполовину осушила свой бокал пива.

– Ну так скажи мне, о чем речь?

Люди вокруг смеялись, показывали друг другу видео с мобильных телефонов, пили вино, беседовали и держались за руки. А я сама ничего не видела, кроме белых пятен, танцующих перед глазами. Чувствовала, что это конец.

– Кое-что случилось, причем незапланированно. Просто так вышло. – Эрик протянулся через стол, чтобы взять меня за руку, но она была мокрой от холодного пота и выскользнула из его рук.

– Не все у нас шло гладко последнее время, ты ведь в курсе, – продолжал он.

– Ну, говори, в чем дело. Быстрее, не тяни резину! – попросила его я.

– Фрея беременна. Я… от меня… это мой ребенок.

Вокруг все поплыло. Сердце словно одновременно и понеслось в бешеной скачке, и оборвалось. Я уставилась на скатерть, чтобы зал перестал кружиться. Словно под наркозом, я не ощущала ни ног, ни рук – казалось, они мне больше не принадлежали. Внутри медленно зарождался пронзительный звук, его будто мучительно вытягивали из длинного, узкого туннеля. Шли секунды, и звук становился все сильнее. В конце он уже заглушал все вокруг. Я изо всех сил затрясла головой.

– Этого не может быть.

– Но это так. – Эрик снова попытался взять меня за руку. – Будь ей двадцать – другое дело, но ей за сорок, и детей нет. Это последний шанс для нее. Ты знаешь, что вероятность забеременеть естественным путем в этом возрасте – всего два процента? Два процента – понимаешь? Я уже говорил тебе, что вовсе этого не планировал. Мне бы хотелось, чтобы этого не было, но так случилось, и она планирует рожать. Дать честный шанс – самое маленькое, что я могу для нее сделать, ведь так?

Я устремила взгляд на его ногти – изгрызенные, с желтыми от никотина лунками. Открыла рот, но слова застревали в горле. Звон в ушах был единственным доступным мне звуком.

– Но что ты имеешь в виду? – Мой голос исказился. – Ты оставишь меня и уйдешь к ней?

– Да, хочу попробовать. – Эрик медленно кивает. – Понимаю, это странная идея, но, может, не такая и безумная? Хочу сказать: разве не все влюбленности растворяются в буднях? Может, если начать с другого конца, отношения станут понятнее и реалистичнее? Может, это увеличивает шансы на счастливую совместную жизнь, кто его знает?

– Но почему бы ей не родить ребенка, а вам не поделить потом поровну права опеки, когда он подрастет? Ты что, обязан жить с нею только из-за того, что… из-за того, что она.

Я была не в состоянии произнести слово беременна.

– Мне не хочется быть папой, который лишь изредка видится со своим ребенком. – Эрик посмотрел на меня. – Если я стану отцом, ребенок должен расти при мне. Я хочу все время находиться рядом, да и она, между прочим, хороший человек.

– Я не хочу, чтобы она была хорошим человеком! – вскрикнула я.

Девушки за соседним столиком обернулись и, взглянув на меня, начали перешептываться.

– Ведь ты же не хочешь иметь детей! Говоришь, они приближают экологическую катастрофу!

– Но так случилось. – Эрик начал смущенно озираться по сторонам.

– У нас с тобой тоже не все ладится последнее время, сама знаешь. Но ты по-прежнему будешь очень важным человеком в моей жизни. Пожалуйста, попытайся понять.

– Как у тебя язык поворачивается просить меня об этом? Ты в своем уме? Я не хочу быть важным для тебя человеком, когда ты так со мной поступаешь!

Я встала. Ноги тряслись так, что трудно было удержать равновесие. Вся кровь прилила к ним, лишив меня жизненных сил.

– Успокойся, пожалуйста, Эбба. Сядь, мы ведь можем просто поговорить?

– О чем нам говорить? Ты уже определился.

– Мне тоже нелегко.

Он умоляюще смотрел на меня. Глаза блестели от слез.

– У тебя уже есть ребенок. Ты, как никто другой, должна понять меня.

Звон в ушах уже вытеснил его голос, остался лишь пронзительный монотонный рев.

Шум бездны. И в этой бездне, в глубинах собственной головы – я, сжавшаяся в комок.

Скорчившаяся, до смерти испуганная, одинокая фигурка.

* * *

Каким-то непостижимым образом Веронике удалось создать ощущение домашнего уюта на маленьком пространстве вокруг своей кровати. На столе аккуратно разложены карандаши, аппарат для измерения давления и чехол от очков. Кто-то сменил воду в вазе с цветами. На блюдце оставлено недоеденное яблоко. Со стула для посетителей фалдами свисает желтый платок. Сама больная восседает на больничных подушках, волосы причесаны, на губах – блеск. На коленях лежат свежие журналы с кроссвордами. Когда я вхожу, Вероника весело смотрит на меня:

– Вызывает возмущение. Семь букв, первая «с».

– Скандал? – предлагаю я, усаживаясь рядом.

– Спасибо. Одной проблемой меньше. – Наспех записав слово, она тянется за стаканом с водой.

– Вероника, у меня есть для вас небольшая новость, – говорю я. – Или, может быть, большая.

Отложив кроссворд на кровать, она поднимает глаза. Она надела принесенное мной летнее платье, вокруг шеи красиво повязан тонкий сиреневый шарф.

– Вот как?

– Вы и Бу, – неуверенно начинаю я, теребя пуговицы на рубашке.

Вероника замирает, хотя это едва заметно. По моей спине пробегает нервная дрожь. До сих пор я просто предполагала, что новость ее обрадует.

Теперь до меня доходит, что это вовсе не обязательно так.

– Дело в том, что я разыскала его, – сообщаю я. У него была своя мастерская, которой теперь управляет дочь, я разговаривала с ним вчера по телефону. Он хочет приехать навестить вас завтра, сам нашел поезд, прибывающий после обеда. Что скажете?

Свет от окна падает ей на лицо. Губы сжались так плотно, что побелели. Она не произносит ни единого звука.

– Его не так легко было найти, Бу Бикс – ненастоящее имя, – нервно объясняю я. – Мне пришлось немного порыскать, расставить ловушки.

– Значит, ты разнюхивала, не поставив меня в известность?

Лицо Вероники приобрело темно-красный оттенок. Бешено заиграли челюстные мышцы.

– Я хотела устроить вам сюрприз. Ведь вы же писали в редакцию журнала, что вам интересно, где он сейчас находится. У меня по работе есть небольшой опыт проведения расследований, поэтому я подумала… – я вяло пожимаю плечами.

Вероника пристально смотрит на меня.

– Ты что, спятила? – Она снимает очки. Рука дрожит. – Я ведь никогда тебя об этом не просила! Если бы мне понадобилась твоя помощь, я, наверное, сказала бы об этом? Господи, вот что значит много себе позволять.

Вероника опирается на спинку кровати, похоже, она в ярости и до смерти напугана.

Чувствую, как начинает гореть лицо.

– Простите, я не хотела.

– Что, написать об этом решила или еще что-нибудь задумала? Приехала сюда и доит меня в погоне за всякими историями! Чего ты добиваешься? Что, своих проблем мало? Не похоже. Ребенком своим лучше займись!

Ее глаза – словно жадные языки пламени. В комнате воцарилось гробовое молчание. Только сейчас до меня доходит, что другие пациенты, лежащие за своими шторками, слушают наш разговор. В груди нарастает паника.

– Я думала, вы будете рады, – оправдываюсь я.

– Рада? К этой мысли привыкнуть нужно, неужели непонятно?

Ее голос дрожит от злости.

– Кстати, я прекрасно знаю, что Бу Бикс – псевдоним, мы сами его придумали! Бу-Ивар Аксельссон – совершенно непроизносимое имя, абсолютно не подходящее для человека искусства. – Вероника фыркает.

– В любом случае, он вас не забыл, – тихо замечаю я. – Он с радостью готов был приехать, но я, конечно, позвоню и отменю встречу.

– Да, это лучшее, что ты можешь сделать. Спасибо, я сама о себе позабочусь. Помощь мне не нужна. По крайней мере, такая. Одни неприятности от тебя. И вообще, тебе лучше уйти. Немедленно. И, пожалуйста, не возвращайся.

Мне с трудом удается подняться; споткнувшись о ножку стула, я словно под наркозом выползаю в коридор.

* * *

В комнате настолько душно, что невозможно дышать. Пот течет по спине – то ли холодный, от стресса, то ли обычный, от жары. Стыд пронзает тело. В черепе свистит. Я хочу прекратить свое существование, исчезнуть. Чем я, дуреха, думала? Наверное, окончательно спятила? Как я могла связаться с Бу, не спросив Веронику, хочет ли она этого? Что я себе возомнила? Что заслужу похвалу, диплом или, быть может, слезы благодарности?

Забравшись в кровать, обхватываю подушку. Мне сгодится любая опора, лишь бы сквозь землю не провалиться. Тревога будто иголками колет в живот. Нет, не только в живот – кажется, будто меня обернули в коврик с гвоздями.

Спустя некоторое время начинаю искать мобильный – нужно как можно скорее позвонить Бу и отменить встречу. Набираю номер мастерской «Ласточкин багет». Жду восемь сигналов, но никто не отвечает. Пробую заново – результат тот же. Даже автоответчик не включается. Вечер пятницы, они, наверное, закрылись пораньше перед выходными. В телефонном справочнике других номеров не указано. В крайнем случае я встречу его на машине, которую забронировала на завтра, и сразу отвезу обратно в Гётеборг. Перед очередной попыткой дозвониться зарываюсь поглубже в постель. По-прежнему без ответа. Беспокойно тыкаю в телефон и, пытаясь скоротать время, просматриваю новости, хотя воспринимать их совершенно не в состоянии. В конце концов на автомате захожу в Инстаграм. Будто моей рукой управляет кто-то другой. Указательный палец прицельно ищет графу поиска. К сожалению, он в курсе, как написать «Циркачка 133».

Признаться, ничего нового для себя я увидеть не ожидаю. Действую, скорее, рассеянно, по привычке. Иконка, сообщающая о медленной скорости подключения, словно гипнотизирует меня.

Фотография, которая в конце концов загружается, повергает меня в шок. Она выложена всего час назад. То, что я вижу, кажется мне нереальным. На слегка размытой фотографии различим Эрик. Под глазами – синяки, волосы всклокочены. На его груди лежит завернутый в одеяло младенец. От этого зажмурившегося комочка веет чем-то святым и удивительно древним, свойственным лишь новорожденным. Щечки округлые, ручки похожи на шарики для настольного тенниса. Пристально рассматриваю точеную ложбинку под носом. Как у Эрика. Подпись под фотографией отсутствует, только два сердечка.

Мне вырезали аппендицит, я рожала без обезболивания, ломала ногу и рвала связки. Но такой боли, как сейчас, я никогда прежде не испытывала. Удивляюсь, откуда доносится этот звук, похожий на стон тонущей коровы. Безразлично отмечаю, что издаю его сама.

Запив две таблетки снотворного пивом из бара, я наконец смогла уснуть, когда вдруг зазвонил телефон. Шаря на ощупь в поисках мобильного, успеваю заметить, что часы показывают половину двенадцатого. Звонок с незнакомого номера. Все равно решаю ответить.

– Алло?

– Эбба? Это Вероника. Извини за поздний звонок, надеюсь, что не разбудила тебя.

– Ничего страшного, – заспанно отвечаю я.

– Знаешь, меня совесть замучила, когда ты ушла. Глупо было так вести себя, но просто я испытала шок, все это так неожиданно.

– Да, я совершила глупость, – говорю я. – У меня не было права с ним связываться, не спросив вас. Простите, я совсем с головой не дружу.

– Мученицу из себя строить вовсе не обязательно. Одного извинения мне достаточно. – Вероника умолкает. – Ты успела отменить его визит?

– Я пыталась, но не смогла дозвониться. У него нет мобильного телефона. Не беспокойтесь, я завтра возьму это на себя.

– Не нужно ему больше звонить, пожалуйста. Я все обдумала и решила, что пусть приезжает, если есть желание. – Она откашливается. – Ведь ненадолго же? Чашечки кофе хватит, наверное?

– Конечно, хватит, – заверяю ее я.

– Во сколько он приезжает?

– Около двух. Я арендовала автомобиль, так что встречу его на станции и привезу прямо в больницу.

– Тогда, может быть, ты успеешь заехать на квартиру и привезти мое желтое платье, которое висит первым в правом шкафу? И сумочку с косметикой? Раз уж он готов приехать, мне нужно привести себя в порядок.

– Само собой разумеется, – заверяю ее я. – У меня и ключ есть.

– Возьми несколько платьев, чтобы можно было выбрать, если найдешь что-нибудь, на твой взгляд, симпатичное. – Вероника умолкает. – Что он сказал, когда ты позвонила? Как звучал его голос?

– Удивленно, но радостно. Понятно, что он немного заволновался, когда я сказала, что у вас сотрясение мозга, но я успокоила его. – Зажигаю ночник. – Кстати, у него за плечами два развода. Сейчас он холостяк.

– Вот как, но у него есть дети?

– Двое, по-моему, – отвечаю я. – Его старшая дочь взяла на себя управление багетной мастерской. Кажется, ее зовут Элин. Он живет в том же доме, только этажом выше, так что у них близкие отношения. Кстати, мы могли бы заехать в какое-нибудь уютное кафе, если хотите. Вам незачем оставаться в больнице.

– Посмотрим. Не можем же мы все наши планы из-за него менять. Пусть тоже немного подстроится.

Мне хочется спросить почему. Что ей мешает?

– Значит, решено, – говорит Вероника с облегчением. – Тогда попробую заснуть. Немногие на твоем месте предприняли бы подобные усилия. Вот так взять и найти человека. Конечно, ты могла бы спросить меня заранее, но я понимаю, что идея хороша.

– Не знаю, так ли уж она хороша, – говорю я. – Завтрашний день покажет.

– Значит, ты приедешь ко мне до обеда с одеждой и нам хватит времени, чтобы примерить? И еще шампунь и фен захватишь?

– Да, конечно, позвоните завтра с утра, если еще что-нибудь вспомните, – предлагаю я.

– Наверное, глупо так нервничать, да?

– Ну почему глупо? Я бы тоже нервничала. Вы – смелая, но это очень волнующе. До завтра! Теперь вам нужно выспаться, чтобы выглядеть завтра свежей.

Кладу трубку. Несмотря на усталость, мой сон как рукой сняло. Усталость отличается от сонливости, это понятно. За окном проглядывает светлое летнее небо, оно таит множество обещаний для тех, кто способен надеяться. Поднявшись, открываю дверь на балкон. Где-то в отдалении слышны ритмичные басы европейского техно. Авичи[36]? Наверное, сюда добрались наконец молодые прожигатели жизни – проскользнули со своими залаченными прическами в один из ресторанов в центре города и заказали шампанское в бутылке белого золота. Теперь сидят там и томятся в своем уголке.

Не считая звуков музыки, есть только ночь и я – значит, нам придется составить друг другу компанию.

* * *

Я забрала автомобиль на заправке и привезла Веронике платья. Серебристо-серая «Шкода», лишних ярких цветов нам не нужно. Ключ странный, но в конце концов мне все-таки удается завести чертов двигатель. Нервничаю, будто сама собираюсь на свидание. Садовые цветы в парке сморщились на стеблях. Температура на улице – тридцать градусов в тени. Чтобы скоротать время, останавливаюсь в центре попить кофе. До прибытия поезда, на котором приезжает Бу, остается час. После пережитого вчера шока в социальные сети больше не заходила. Только с парой друзей поговорила – рассказала о рождении ребенка. Телефон пищит о полученном сообщении. Эсэмэс от Сандры: Сейчас надо дать горю пройти через тебя, твою душу, все твое существо. Скоро моменты просветления будут наступать у тебя не реже, чем грусть и тревога. А потом таких моментов станет больше, и паника отступит. Имей терпение!

Смотрю в окно. Туристы топчутся на перекрестке, уткнувшись в мобильные телефоны, очевидно пытаясь найти то, чего там нет. Девица со сворой щенков распутывает поводки. Я тренирую навык наблюдения за другими, чтобы разбавить свои терзания чужими буднями. Стараюсь тихо продолжить свое существование на периферии. Скоро я встречусь с Бу Биксом. Допив залпом остатки кофе, встаю и еду на станцию.

По расписанию поезд прибывает на станцию Энгхольм в 14.21, но опаздывает на двадцать минут. Присев на скамейку, сама не замечая, догрызаю оставшиеся ногти. Железнодорожные станции – хорошее место. Они напоминают нам о том, что в этом мире нет ничего постоянного, все находится в движении. Меня воодушевляет прибытие и отправление поездов и свистящие проводники, которые стараются выглядеть солидно в своих жарких синтетических костюмах. Станция – это еще и место обитания многих людей, которым больше некуда податься: попрошаек, скучающих и шумных компаний подростков, бомжей и людей с подвижной психикой. Может, они, так же как и я, ждут, что поезд привезет им пассажира, который как-то изменит их жизнь?

В громкоговорителе раздается треск, потом протяжный голос объявляет, что поезд из Гётеборга прибывает на второй перрон. Встаю. По телефону я сказала Бу, чтобы он искал женщину в шортах и с длинными светлыми волосами. У меня в качестве подсказки есть только его фотография шестидесятилетней давности. Мелькнувший у шлагбаума поезд с неторопливым скрежетом приближается к перрону. Я нервничаю.

Бу сходит с поезда последним, с одной только наброшенной на плечо сумкой. Он значительно выше, чем я себе представляла, – долговязый и седой, но восемьдесят четыре года ему не дашь. Или мои предрассудки тому виной? В любом случае, это должен быть он. Кроме мамы с детской коляской и компании молодежи лет двадцати, больше пассажиров не осталось. Увидев меня, Бу неуверенно машет рукой. Иду ему навстречу.

– Вы, наверное, Бу?

– Да, это я.

Кивнув, он крепко пожимает мне руку. На нем голубая рубашка с закатанными рукавами. Нет ни часов, ни очков, ни обручального кольца. Только пара ясных глаз под густыми, подернутыми сединой бровями.

– А вы, должно быть, Эбба?

– Так и есть. Хорошо доехали?

– Без проблем, поезд как поезд.

Он окидывает взглядом перрон.

– Она не с вами?

– Нет, она осталась в больнице. Думаю, мы сразу поедем к ней, я взяла машину напрокат. – Махнув связкой ключей, показываю в сторону парковки.

– Ладно.

Согласно кивнув, Бу смотрит на меня. Он нравится мне с первого взгляда – открытый и прямолинейный. Почему-то возникает ощущение, что он мне знаком, будто я встречала его раньше. Мы медленно бредем к машине. Воздух дрожит от жары. Такое ощущение, что цвета испаряются, поднимаясь вверх от земли. Выкрашенная в черный жестяная крыша железнодорожной станции блестит, словно нефть.

– Вон та, – говорю я, показывая на машину и нажимая на ключ, чтобы снять ее с сигнализации. Бу складывается пополам, пытаясь уместиться на пассажирском сиденье. Сев за руль, завожу двигатель, выезжаю с парковки и еду в сторону трассы.

Бу молчит, сумка на коленях практически упирается ему в подбородок. Среди седины видна прядь каштановых волос, как мятежное знамя.

– Я так много слышала о вас, что мне даже трудно поверить в ваше реальное существование, – начинаю я беседу, косясь на него.

– Иногда мне самому в него трудно поверить. С годами жизнь становится чертовски непостижимой. Далеко еще до больницы?

– Нет, минут пять всего.

– Вы уверены, что она хочет моего приезда? Это действительно так, ей не пригрезилось? В такую жару всякие мысли лезут в голову. Я читал в газете, что птенцы от шока из гнезд выбрасываются.

Он опускает оконное стекло. Я молчу о том, что в машине включен кондиционер.

– Хочет, – отвечаю я. – Вероника звонила мне вчера поздно вечером, очень волновалась.

– На самом деле она была слишком хороша для меня, она… даже не знаю. Умная, интеллигентная. И красивая. А еще – художественно одаренная. Сам-то я только рисовал немного. Я, признаться, даже не очень удивился, когда она не пришла на станцию – я только наполовину рассчитывал на ее побег.

– Подождите, о чем вы? – интересуюсь я.

– Да так, ничего особенного. – Ненадолго умолкнув, Бу выглядывает в боковое окошко. – Не знаю, упоминала ли Вероника вам об этом, но в конце лета мы надумали уехать вместе в Гётеборг.

Стиснув в руках руль, торможу у светофора.

– Да?

– Она не посмела никому рассказать, мы тайно купили билеты. Мои родители знали, естественно, что я приеду домой вместе с ней, и не возражали. Матери всегда хотелось иметь дочку, она сказала, что с радостью согласится и на взрослую. Со временем мы планировали найти себе отдельное жилье… и работу.

Голос Бу постепенно затихает и сходит на нет. Я пристально смотрю на него.

– Я что-то не понимаю. Разве вы не сбежали? Не уехали вместе поездом в Гётеборг?

– Нет, она не пришла на станцию. Я уехал один. Прибежала повариха из пансионата и сказала, что Вероника передумала и что мне нет смысла оставаться и переубеждать ее. В последнем она была особенно категорична. Сейчас бы меня, конечно, не удовлетворил такой ответ, но тогда мне было всего двадцать с небольшим, и я не знал, как себя вести.

Бу пожимает плечами.

– Но… она же рассказывала мне, что вы сбежали и жили на чердаке.

– На чердаке? Нет, неправда. Единственный чердак, где мы были, находился в пансионате. Мы там однажды искали пчел. Может, она это имеет в виду? Память бывает обманчивой. Я читал, что половина всех наших воспоминаний ложны. – Бу откидывает голову на спинку сиденья.

Я гляжу на него с удивлением. Интересно, Вероника лгала мне или ее обманывает собственная память? А может, дерзко воспользовавшись случаем, решила переписать свою жизнь перед доверчивым слушателем?

– То есть вы хотите сказать, что в Гётеборге с ней вместе никогда не жили?

– К сожалению, нет. Однажды я написал ей, но ответа не получил. Я был не мастак выражать свои мысли, возможно, Вероника сочла, что я слишком плохо пишу. Потом я встретил другую девушку, но далеко не сразу. Поверьте.

– После того, как вернулись с моря?

– Да. Она тут же залетела, так что делать было нечего. В те времена иметь ребенка вне брака считалось зазорным. В особенности девушкам, что, конечно, несправедливо. Мы быстро поженились – я был обязан пойти навстречу. – Бу кивает.

Я нервно сглатываю.

– Значит, вы просто забыли Веронику? – Мой голос звучит агрессивнее, чем предполагалось.

– Нет, с чего мне было ее забывать? – Он удивленно смотрит на меня. – Это две совершенно разные истории. И одна к другой не имеет никакого отношения. Кстати, Вероника вообще не давала о себе знать, поэтому я решил, что все кончено. Подумал, что вполне могу сделать ставку на то, чтобы стать хорошим отцом. Не таким, как большинство парней моего поколения, которые ставили работу на первое место, взваливая всю заботу о детях на девушку.

Неожиданно замечаю: я настолько крепко сжимаю руль, что костяшки пальцев побелели от напряжения.

– И как, получилось?

– Мы прожили вместе несколько лет. В это время я основал багетную мастерскую, и дочь проводила там со мной много времени. Я, можно сказать, был в отпуске по уходу за ребенком. Элин начала рисовать эскизы рам уже в три года – очень смелое творчество – и с тех пор продолжает, поэтому что-то я все-таки сделал правильно. У нас с дочерью всегда были близкие отношения. Думаю, они уходят корнями в раннее детство.

Я почувствовала спазм в горле.

– У вас есть дети?

Я киваю в ответ.

– Значит, вы знаете, о чем я. Это время никогда не вернуть, нужно ловить момент. Многие отцы не ценят общение с детьми, даже в нынешние времена. У меня еще есть мальчишка от второго брака, Маркус, компьютерщик. Я и половины не понимаю из того, чем он занимается, но он научил меня делать покупки через интернет. Еду доставляют до самой двери, это – фантастика.

Убрав солнцезащитную шторку, Бу недовольно смотрится в боковое зеркало.

– Как я выгляжу? Черт ее побери, эту старость!

– У вас стильный вид, – отвечаю я. – Ведь не жалеете, что приехали?

– Нет, только нервничаю. Но я уже приехал, так что отступать некуда?

– Конечно, и потом, ведь встреча может оказаться приятной.

Появляется указатель на Энгхольмскую больницу, и я сворачиваю. На парковке почти пустынно. Заехав на свободное место, ставлю машину на ручной тормоз и глушу двигатель. Мы сидим в машине, под капотом затихает мотор. Я выхожу, высматривая ближайший парковочный автомат, но Бу остается сидеть на месте – похоже, он даже не заметил, что мы приехали.

– Все нормально? – спрашиваю я, осторожно дотрагиваясь до его плеча.

Бу медленно кивает.

– Судьба редко дарует нам любовь, и нам мало кого суждено полюбить в этой жизни. Я стараюсь объяснить своим детям, что даже подростковая влюбленность что-нибудь да значит. Может, в молодости как раз любовь для нас важнее, потому что мы еще не нарастили всякую защиту? В конце концов, мы успеваем полюбить лишь немногих.

Бу поворачивается ко мне. Он кажется таким хрупким. Зрачок окружает светло-голубая, как горизонт, полоска.

– Сейчас я ощущаю себя подростком, – добавляет он.

– Это не возбраняется, – говорю я, отрывая дверь.

Надеюсь, он не замечает слез в моих глазах.

* * *

В больничных коридорах тихо. Только где-то в отдалении слышен кашель и еще нервное прерывистое дыхание Бу за моей спиной. Из чулана, где хранится инвентарь для уборки, потягивает дезинфицирующими средствами.

– Ее палата вон там, – объясняю я, показывая на распахнутую дверь, ведущую к Веронике.

Остановившись, Бу дотрагивается до моего плеча:

– Я забыл про цветы – хотел купить поблизости, может, вернемся?

– Нет, не будем тянуть, – говорю я, проходя вперед.

Желтый свет проникает сквозь закрытые занавески. На столе красиво разложены журналы с кроссвордами. Подаренные мною цветы стоят в вазе, но кровать Вероники пуста и застелена – правильно, будто в гостинице – темно-бежевым больничным покрывалом. Я стою как вкопанная, уставившись на постель.

– Где она? – взгляд Бу блуждает по палате. Постель по другую сторону шторы, где лежал храпящий мужчина, тоже пуста.

– Понятия не имею, – отвечаю я. – Подождите, я схожу найду кого-нибудь из персонала.

Выйдя обратно в коридор, я наконец нахожу медбрата в маленькой комнатке, обозначенной вывеской «Процедурный кабинет». Волосы молодого человека заплетены в дредлоки, аккуратно заправленные под белую медицинскую шапочку.

– Здравствуйте, вы не знаете, где находится Вероника Мёрк из двенадцатой палаты? В палате ее нет, – обращаюсь я к медбрату.

Его лицо расплывается в улыбке.

– Вероника! Знаю-знаю, я только что делал ей прическу. – Парень смеется. – Ее сегодня попозже навестит ее старый ухажер, так что ей очень хотелось завиться, но у нас тут нет плойки, поэтому я заплел ей косички.

– Ухажер со мной, – говорю я. – Но мы не можем ее найти.

Медбрат бросает взгляд на часы на стене:

– Полчаса назад началась арт-терапия. Она собиралась туда, проверьте в столовой. – Поднявшись, он с любопытством выглядывает в коридор. – А где кавалер?

– Ожидает в ее палате, – отвечаю я.

– Ему нужно быть поосторожнее, она очень хороша собой. – Медбрат присвистывает, многозначительно подняв брови.

Возвращаюсь в палату, чтобы забрать с собой Бу.

– У них арт-терапия, она рисует, – объясняю я.

– Это она умеет. – Он проводит рукой по волосам. На светло-голубой рубахе под мышками проступили пятна пота. Он похож на нервничающего школьника.

* * *

В зале царит сосредоточенная тишина. Вдоль двух длинных, стоящих друг напротив друга столов сидит горстка людей, рисующих на больших листах бумаги. На столах расставлены стаканы с водой, разложены акриловые и акварельные краски, бусины и ленты разных цветов. В глубине зала, у окна сидит Вероника. Волнистые волосы светлым нимбом обрамляют ее лицо. На ней – желтое платье с узким лифом и обтянутыми тканью пуговицами. Спина прямая, плечи – узкие, как у молоденькой девочки. Вырез платья обнажает красивую линию шеи. Глубоко погрузившись в свое занятие, она все еще не заметила нас.

Преподаватель – девушка в платье с абстрактным орнаментом и лицом фарфоровой куколки, – увидев нас, поднимает руку в молчаливом приветствии и приставляет ко рту указательный палец. Слегка подтолкнув Бу в направлении окна, я незаметно киваю Веронике, но он уже успел ее заметить и не отрывает взгляда от ее профиля. Его лицо необъяснимым образом изменилось.

Смотреть на Веронику одновременно с Бу кажется мне почему-то навязчивым. Вместо этого я делаю несколько шагов в сторону окна и смотрю на растущие вокруг сосны. Я нахожусь на одном уровне с верхушками деревьев. Птица взмывает вверх у самого подоконника, она будто серфингует на невидимой волне. Смотрю на зеленые маркизы, затеняющие желтый фасад по другую сторону дороги. Услышав скрип отодвигаемого стула, оборачиваюсь. Бу подошел к столу и сел рядом с Вероникой. Вижу, как она вздрагивает и закрывает рот рукой. Солнечный свет пылает в их волосах, когда они осторожно обнимают друг друга. Он что-то шепчет ей на ухо, мне не расслышать слова. Похоже, никто из сидящих за столом не обращает на них внимания, все погружены в свое творчество. А Бу и Вероника продолжают смотреть друг на друга.

В конце концов я тихонько выхожу из зала. Обернувшись, вижу, как они положили перед собой на стол лист бумаги. Вероника, взяв кисточку, окунает ее в стакан с водой. Бу берет в руку карандаш.

Складывается впечатление, будто они давно знают друг друга.

* * *

Я оставила арендованный автомобиль в распоряжении Бу. Сегодня он поможет Веронике вернуться в квартиру в доме престарелых. Он провел ночь в гостевой комнате больницы, оказавшейся вполне сносной, с плиткой и телевизором. Сейчас мы сидим втроем на солнце за столиком недалеко от входа в больницу, едим мороженое. Вещи Вероники уже упакованы. Желтый платок накинут на плечи.

– Куда поедете? – спрашивает, повернувшись ко мне, Бу.

– Пришло время возвращаться домой, в Стокгольм. Много неотложных дел накопилось. А вы с Вероникой?

– Раз уж у нас есть машина, мы хотим немного покататься по окрестностям. – Он берет Веронику за руку. – Потом посмотрим. Надо еще изучить, что там у них за гончарная мастерская в подвальном этаже. Когда вы уезжаете?

– Поезд уходит без пяти четыре, – отвечаю я.

– Вас подбросить до станции?

– Спасибо, не нужно. – Я отвожу взгляд. Не нужно пытаться извлечь из этого момента что-то еще. Никто все равно не знает, что будет дальше.

– Тогда поехали? – Поднявшись, Бу берет сумку Вероники.

– Сообщи мне, как доберешься до дома, – говорит Вероника, положив руку мне на плечо. – Чтобы я знала, что ты благополучно доехала.

Кивнув в ответ, провожаю их взглядом, пока они, рука об руку, идут к машине. Бу открывает и придерживает для Вероники дверь со стороны пассажирского сиденья. Прежде чем сесть в машину, она бросает на меня быстрый взгляд. Потом я наблюдаю, как они медленно отъезжают от больничной парковки.

* * *

Кондиционер в поезде вышел из строя. Чтобы избежать возмущения пассажиров, проводники раздают всем воду в бумажных стаканчиках и конфеты. Заняв последнее место в вагоне-ресторане, я заказала салат из креветок. Утром мне пришел заказ из новой газеты на тематический кроссворд на любую тему, и я уже вооружилась бумагой в клеточку и карандашом. Думаю, не использовать ли мне собственные фотографии, сделанные на мобильный телефон, для иллюстрированных загадок? Между прочим, дополнительные деньги. Это будет сложный кроссворд, пять звезд. Иначе говоря, небольшой шажок в карьере. Может, я смогу использовать что-нибудь из слов, которые оставляла в списке на будущее. КРЮШОН, ПРОКРАСТИНАЦИЯ, КОНВАЛИСЦЕНТ – слова, которые вряд ли живут за пределами кроссвордов.

Оглядываюсь вокруг на компании за другими столиками. Везде царит неожиданно веселая атмосфера. Наверное, из-за проблем с кондиционером все, кто спешил домой или по делам, перегрелись и, позабыв свои привычные занятия, приятно проводили время за общением под ритмичный стук колес.

Когда я хочу налить себе еще кофе, сигнал мобильного извещает о входящем сообщении: «Колючий мед» отыскали в фондохранилище. По ошибке попал на склад с мебелью из актового зала. Теперь его осмотрят и опять установят на место. Надеюсь, у Вас все в порядке. С наилучшими пожеланиями, Фольке Крусе, Лахольм.

На фотографии под сообщением видна скульптура. Она стоит на паллете, ножка затянута пузырчатой пленкой. Скульптура изображает шарик чертополоха на тонком стебле. Бронза покрыта патиной, а колючки – черные, словно влажные наконечники копий. Размером она меньше, чем я себе представляла, но красива. Внутри видна полость – наверное, для воды.

Присматриваюсь к фотографии внимательнее. В этих тянущихся в стороны, но при этом крепко сидящих на корзинке цветка колючках есть нечто такое, отчего внутри все сжимается. Я не могу понять почему.

В конце концов отправляю в ответ «спасибо», а потом, немного посомневавшись, пишу еще одно сообщение: Есть ли у Вас фотография в хорошем разрешении? Тогда пришлите мне ее, пожалуйста, электронной почтой. Вы не возражаете, если она будет использована в серии иллюстрированных загадок «Неизвестные скульптуры»? Эбба.

Выглядываю в полосатое окно. Рапсовые поля разрослись до бесстыдства бурно. «В этот раз мы дорастем до самого неба, уж поверьте» – так они, наверное, думают, лелея свои маслянистые цветы и запасы хлорофилла. Всматриваюсь в оконное стекло и не отвожу взгляд. В зеркальном отражении сидит женщина. Я хочу достучатся до нее, растормошить и сказать: «Иди ко мне, и пойдем вместе. Куда-нибудь да придем».

1955

Рассвет еще не наступил, только полоска мягкого серого света проникает в комнату через щель между гардинами. В воздухе уже чувствуется дыхание осени. Послезавтра Вероника с матерью упакуют вещи и вернутся домой, в город. Франси уже уехала в Копенгаген. Малютка Мэрта помогла с уборкой номеров к закрытию сезона, и, несмотря на то что девушка практически все время молчала, казалось, будто она понимает, через что прошла Вероника. Мэрта собрала букетик цветов на лугу в Люкане и, сделав небольшой книксен, протянула ей со словами: «Я считаю, ты заслуживаешь счастья».

Скоро Малютка Мэрта останется здесь одна. Вероника начнет учиться в школе домоводства, и на промозглые улицы Мальмё черным занавесом падет темень. Последнее время она ходила словно в забытьи – только работала, ела и спала. Но сейчас, как ни странно, ощущает, что проснулась, оставив забытье позади.

Вероника бросает взгляд на стоящий на столе будильник. Стрелки показывают четверть пятого. Отчего она проснулась? Может, ее разбудил какой-то звук? Некоторое время Вероника лежит неподвижно и сосредоточенно прислушивается, но в пансионате царит безмолвие. Здесь душно, воздух кажется липким. После отъезда Бу ей не хотелось проветривать комнату – казалось, уместнее дышать спертым, затхлым воздухом.

Просыпаться на рассвете неприятно. Иногда в этот час ее посещало ощущение, будто мир вокруг нереален. Словно деревья и все предметы еще не успели обрести свою привычную суть, а их пустые оболочки заполняют тени. Эта мысль пугала Веронику.

Самое правильное – попытаться вновь уснуть, так что она зажмуривает глаза в честной попытке. Как раз когда она старается заставить себя погрузиться в дрему, чувствует, как на лицо ей что-то капает. Вероника приподнимается на локте. Капли дождя проникли в дом? Но откуда? Или, может быть, где-то протекли водопроводные трубы? Мысли похожи на сонный сумбур. На нее падают еще несколько капель. Сев в кровати, она проводит рукой по щеке. Жидкость на ощупь липкая. Протянув руку, включает ночник и внезапно настораживается. Что-то тут не так, ведь водопровода между перекрытиями нет. Черт, что это может капать? На потолке виднеется пятно, которое она рассматривала все лето. Но сейчас оно изменило форму и уже похоже не на неровный круг, а на длинную темную трещину, протянувшуюся от люстры до дверного проема.

Вот еще капля падает прямо на лоб. Вероника проводит по ней пальцем и слизывает.

Это не вода, а мед. Сладкий, с насыщенным цветочным вкусом. Откинув покрывало, Вероника зажигает люстру, придвигает стоящий у секретера стул и забирается на него, чтобы получше рассмотреть. По сторонам трещины потолок окрасился в темный цвет. Щель блестит. Вероника стоит на стуле не шелохнувшись. Внутри, в пространстве перекрытия, отделявшего ее комнату от комнаты Бу, слышно теперь так хорошо ей знакомое низкое монотонное жужжание.

Жужжание пчел.

Она осторожно проводит пальцем по липкой блестящей жидкости в трещине потолка и опять облизывает его, чтобы убедиться, что не ошиблась. Да, это течет мед.

Где-то между ее светелкой и комнатой, которую недавно покинул Бу, притаился пчелиный рой.

* * *

Пчеловод Свен Видэ прибыл на мотоцикле. Он припарковался у забора, предусмотрительно заранее облачившись в белый защитный костюм и шляпу с сеткой. Видэ приехал со своей пасеки, где держал тысячи медоносных пчел в маленьких зеленых ульях. Иногда он белым привидением проносился на своем мотоцикле по просторам Люкана, пытаясь оторваться от злого хвоста своих пчел, которых по ошибке раздразнил. Пчеловод был холост и слегка шепелявил – его считали немного странным.

Сейчас он зашел на территорию пансионата и начал осматриваться с видом знатока.

– И как давно это продолжается?

– С июня. – Мать Вероники с недоверием взирала на то, как Видэ вышагивает по пансионату в своих высоких резиновых сапожищах.

– Но вначале мы их не особенно замечали. Думали – осы. Зима в этом году была такая теплая, и нам казалось… да, но потом один из постояльцев – доцент – просветил нас, что это пчелы. А сейчас, в августе, они стали просто ужасны. От нас постоянно сбегали постояльцы. Они действительно едят древесно-стружечную плиту?

Мать беспокойно заламывает руки.

– Постояльцы? – Видэ заморгал.

– Нет, пчелы, конечно. – Мать с раздражением вскидывает голову. – Я боюсь, что они могли прогрызть стены изнутри.

– Пчелы питаются только цветами. Нектаром. – Видэ несколько раз изучающе постучал по полке для головных уборов. – И вы хотите сказать, что они живут над потолком?

– Да, между вторым и третьим этажами. Видите? Вон там две штуки. На окошке! – показала мать.

Видэ подошел к окну и, привычным движением рукой в перчатке поймав пчелу, внимательно осмотрел ее.

– Медоносная пчела, – сообщил он, слегка кивнув. – Может быть, из моих. Раньше, во время цветения чертополоха, случалось иногда, что некоторые отщепенцы терялись на прибрежных лугах. В этом году цветение было невероятно буйным. Лето прошло под знаком чертополоха.

Пчеловод принялся перебирать что-то в ковше, который привез с собой.

– Тогда фрёкен придется показать мне, как туда пройти, и я посмотрю, что с этим можно сделать. Но больше со мной никому идти нельзя, нет смысла беспокоить пчел понапрасну. С пчелами нужно соблюдать осторожность, – снисходительно замечает он.

Вероника поднимается по лестнице перед ним. Когда они подходят к ее комнате, Видэ говорит:

– Раз уж вы будете мне помогать, может, вам стоит надеть ночную сорочку поверх платья? Пчелы не любят яркие цвета. Они чувствительные. – Пчеловод смотрит на нее своими странными светлыми глазами.

Вероника послушно натягивает на платье ночную рубашку и присаживается чуть поодаль на кровать, пока Видэ раскладывает стремянку. Потом он начинает медленно забираться по ней наверх, привычным движением опустив на лицо нейлоновую сетку. В одной руке он держит дымарь – металлическую бутылку желтого цвета с крышкой в виде конуса с отверстием сверху.

– А что там, в бутылке? – тихо спрашивает Вероника.

– В основном коровий навоз. И немного лекарства. – Видэ изучающе ощупывает потолок. – От дыма они становятся сонливыми.

– А для людей это не опасно? Мы тоже почувствуем сонливость?

– Нет, только пчелы. – Он достает из кармана маленький ломик и осторожно вынимает часть потолочной панели.

Жужжание становится слышно громче, по крайней мере Веронике так кажется. Теперь оно разносится по всей комнате. Голова Видэ почти полностью исчезает в пространстве перекрытия.

– Господи Иисусе, – стонет он. – Вот уж по-настоящему большой. – Последнее слово утонуло в пронзительном жужжании. Быстро подняв дымарь, пчеловод нажимает на меха. Вероника видит, как по комнате начинает клубиться белый дым. Она боится укусов пчел, но Видэ объяснил, что главное – сохранять спокойствие и не двигаться. Наверное, он хотел сказать ей, что пчелы в этом плане умнее людей и распознают тревогу. На голову Вероника на всякий случай набросила прозрачную шаль. Пчеловод сунул крышку дымаря в дырку в потолке и выпустил еще несколько порций дыма.

– Ковш, скорее! – кричит он, и его шепелявые звуки сливаются с пчелиным жужжанием. Будто шепелявя, он легче находит контакт с пчелами.

Поднявшись, Вероника протягивает ему ковш. Он достаточно долго возится наверху. Лестница тихонько поскрипывает. Когда пчеловод наконец спускается вниз, из желтого ковша торчат огромные истекающие густым медом соты. Дым в комнате еще не полностью рассеялся. В какой-то момент Видэ становится похож на джинна из бутылки.

– Посмотри сюда, – говорит он, протягивая ковш.

Вероника, крадучись, подходит к нему и заглядывает внутрь. Она ожидала, что пчелы будут по крайней мере суетливо ползать в раздражении от того, что с ними так обошлись, но вместо этого они совершенно спокойно сидят, сложив крылья, на блестящих сотах. Откинув сетку со своей шляпы, Видэ благоговейно смотрит на находку.

– Ты когда-нибудь раньше видела соты?

– Нет, никогда.

– Это одно из самых совершенных божественных творений. Не согласна?

Он бережно накрывает ковш шапкой с сеткой и повязывает веревкой, которую выудил из кармана комбинезона – так, чтобы не выпустить пчел.

– Вы ведь не убьете их? – беспокойно спрашивает Вероника.

– Да нет, зачем же. Просто верну их домой в свои ульи. Но, почувствовав однажды вкус свободы, они никогда уже не станут прежними. – Пчеловод кротко моргнул. – Если хочешь, я могу отдать тебе эти соты, когда верну пчел в их старое жилище. Соты никогда не потеряют запах меда. Они все помнят.

Видэ кивком показал на дверь.

Вероника открыла ему дверь и проводила взглядом: он спускался вниз по лестнице с ковшом в руках – одинокий и серьезный, как священник с важным сообщением об утрате.

Благодарность автора

Благодарю Эрика Магнуссона и Фредрика Тэкстрёма за публицистическую книгу «Здесь наслаждаются жизнью», углубившую мои знания о жизни курортных пансионатов Бостада в недавнем прошлом. Благодарю Ассоциацию «Старый Бостад», к чьей странице в интернете я часто обращалась. Благодарю врача Йенса Энокссона, отвечавшего на мои вопросы о сотрясении мозга и прочих состояниях. Благодарю пансионат «Энехаль» за вдохновляющие интерьеры, частично мной использованные. Пансионат, описанный в книге, не имеет ничего общего с пансионатом «Сосновый приют», который раньше находился в Бостаде.

Спасибо всем сотрудникам Ahlander Agency.

Спасибо Франсу и Эльсе.

Все ошибки, которые могут быть допущены в этой книге, – мои собственные.

Примечания

1

Автор имеет в виду цветовые типы личности, предложенные швейцарским психологом Максом Люшером (1923–2017). Синий тип характеризуется потребностью в глубокой привязанности, красный – в лидерстве и достижениях. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Южная провинция Швеции, граничащая с Данией.

3

Небольшой прибрежный поселок на юге Швеции в провинции Сконе, популярный летний курорт.

4

Имеется в виду одноименная историческая трилогия, написанная в 1920-е годы норвежской писательницей, лауреатом Нобелевской премии по литературе Сигрид Унсет (1882–1949).

5

В переводе со шведского название населенного пункта означает «луг», омоним слова «счастье».

6

Железнодорожный оператор Snälltåg (в переводе со шведского – «добрый поезд») возник в 2006 г. при отмене государственной монополии на железнодорожные пассажирские перевозки. Создан с участием французского капитала и специализируется, в частности, на маршрутах, ведущих в горы.

7

В шведском языке: титул и вежливая форма обращения к незамужней девушке.

8

Традиционный шведский праздник, отмечается в субботу, ближайшую к дню летнего солнцестояния. На Середину лета плетут венки из полевых цветов и украшают цветами шест, вокруг которого устраивают игры и танцы.

9

В Бостаде расположен самый большой в северных странах открытый теннисный стадион Båstad Tennis Stadium, где, в частности, ежегодно проходит теннисный турнир Swedish Open.

10

В шведском фольклоре: мерцающие белым светом сказочные женские существа с крошечными крылышками, могут принимать множество обличий, представляясь белым туманом над влажным лугом, маленькими лягушками или жужжащими насекомыми; живут большими группами на лугах или торфяных болотах.

11

Приблизительно 10 500 рублей.

12

Приблизительно 63 000 рублей.

13

В шведском фольклоре водяной в образе обнаженного молодого человека со скрипкой; обитает в лесных ручьях и озерах, заманивает игрой и топит женщин и детей; упоминается с XII века.

14

Известный американский гитарист, певец и автор песен в стиле блюз (1911–1938).

15

День святой Люсии отмечается в Швеции 13 декабря, в самый короткий день в году по старому стилю. На роль Люсии, возглавляющей праздничную процессию, обычно выбирают светловолосую девушку, которая несет на голове корону из зажженных свечей.

16

Древнескандинавская богиня плодородия и любви.

17

В древнескандинавской мифологии: чертог бога Бальдра, дом радости и музыки.

18

В 1977 году Академия художеств «Валанд» вошла в состав Гётеборгского университета.

19

Англо-американский киноактер и артист водевиля, урожденный Арчибалд Александер Лич (1904–1986).

20

Американская киноактриса, певица и активистка по защите животных, урожденная Дорис Мэри Энн Каппельхофф (1922–2019).

21

Баловство (англ.).

22

#влюблена #пятница #люблюжизнь #вположении #зож #смузи

23

Как аукнется, так и откликнется (англ.).

24

Уильям Моррис (1834–1896) – английский поэт, прозаик, художник, издатель, социалист, близкий к прерафаэлитам. Основатель движения «Искусства и ремёсла».

25

Не плачь из-за утраченного. Улыбнись тому, что было!

26

Цитата принадлежит французскому философу Андрé Фери (1714–1773).

27

Майлз Дэвис (1926–1991) – американский джазовый трубач и композитор, оказавший большое влияние на развитие музыки XX века, стоял у истоков таких направлений, как модальный джаз, кул-джаз и фьюжн.

28

Чарли Паркер (1920–1955) – американский джазовый саксофонист и композитор, один из основателей стиля бибоп.

29

Диззи Гиллеспи (1917–1993) – американский джазовый трубач, дирижер, певец и композитор, считается главным создателем стиля бибоп.

30

Джон Колтрейн (1917–1967) – американский джазовый саксофонист и композитор, одна из самых значительных фигур в истории джаза.

31

Традиционный шведский праздник, символизирующий приход весны; отмечается кострами и песнями.

32

Одна из исторических достопримечательностей Гётеборга – башня-крепость «Львиная» – построена в 1687 году, возвышается на 57 метров над уровнем моря.

33

Район в центральной части Гётеборга, где сохранилась историческая деревянная застройка.

34

Рабочий район, расположенный недалеко от исторического центра Гётеборга.

35

Burning Man (англ. «Горящий человек») – крупнейший в мире фестиваль искусств и радикального самовыражения, ежегодно проводящийся в пустыне Блэк-Рок (Black Rock Desert) в Неваде, США.

36

Популярный шведский диджей и музыкальный продюсер (1989–2018).

Content

Сара Паборн
Колючий мед

1955

2019

1955

2019

1955

2019

1955

2019

1955

2019

1955

2019

1955

2019

1955

2019

1955

2019

1955

2019

1955

2019

1955

Благодарность автора

Примечания