Афанасий Афанасьевич Фет

Я пришел к тебе с приветом…

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Элегии и думы

«О, долго буду я, в молчаньи ночи тайной…»

О, долго буду я, в молчаньи ночи тайной,

Коварный лепет твой, улыбку, взор случайный,

Перстам послушную волос густую прядь

Из мыслей изгонять и снова призывать;

Дыша порывисто, один, никем не зримый,

Досады и стыда румянами палимый,

Искать хотя одной загадочной черты

В словах, которые произносила ты;

Шептать и поправлять былые выраженья

Речей моих с тобой, исполненных смущенья,

И в опьянении, наперекор уму,

Заветным именем будить ночную тьму.

<1844>

«Когда мои мечты за гранью прошлых дней…»

Когда мои мечты за гранью прошлых дней

Найдут тебя опять за дымкою туманной,

Я плачу сладостно, как первый иудей

На рубеже земли обетованной.

Не жаль мне детских игр, не жаль мне тихих снов,

Тобой так сладостно и больно возмущенных

В те дни, как постигал я первую любовь

По бунту чувств неугомонных,

По сжатию руки, по отблеску очей,

Сопровождаемым то вздохами, то смехом,

По ропоту простых, незначащих речей,

Лишь нам звучавших страсти эхом.

<1844>

«Когда мечтательно я предан тишине…»

Когда мечтательно я предан тишине

И вижу кроткую царицу ясной ночи,

Когда созвездия заблещут в вышине

И сном у Аргуса начнут смыкаться очи,

И близок час уже, условленный тобой,

И ожидание с минутой возрастает,

И я стою уже безумный и немой,

И каждый звук ночной смущенного пугает;

И нетерпение сосет больную грудь,

И ты идешь одна, украдкой, озираясь,

И я спешу в лицо прекрасной заглянуть,

И вижу ясное, – и тихо, улыбаюсь,

Ты на слова любви мне говоришь «люблю!»,

А я бессвязные связать стараюсь речи,

Дыханьем пламенным дыхание ловлю,

Целую волоса душистые и плечи,

И долго слушаю, как ты молчишь, – и мне

Ты предаешься вся для страстного лобзанья, —

О друг, как счастлив я, как счастлив я вполне!

Как жить мне хочется до нового свиданья!

<1847>

«Постой! здесь хорошо! зубчатой и широкой…»

Постой! здесь хорошо! зубчатой и широкой

Каймою тень легла от сосен в лунный свет…

Какая тишина! Из-за горы высокой

Сюда и доступа мятежным звукам нет.

Я не пойду туда, где камень вероломный,

Скользя из-под пяты с отвесных берегов,

Летит на хрящ морской; где в море вал огромный

Придет – и убежит в объятия валов.

Одна передо мной, под мирными звездами,

Ты здесь, царица чувств, властительница дум…

А там придет волна – и грянет между нами…

Я не пойду туда: там вечный плеск и шум!

<1847>, 1855

«Странное чувство какое-то в несколько дней…»

Странное чувство какое-то в несколько дней

овладело

Телом моим и душой, целым моим существом:

Радость и светлая грусть, благотворный покой

и желанья

Детские, резвые – сам даже понять не могу.

Вот хоть теперь: посмотрю за окно на веселую

зелень

Вешних деревьев, да вдруг ветер ко мне донесет

Утренний запах цветов и птичек звонкие песни —

Так бы и бросился в сад с кликом: пойдем же,

пойдем!

Да как взгляну на тебя, как уселась ты там

безмятежно

Подле окошка, склоня иглы ресниц на канву,

То уж не в силах ничем я шевельнуться, а только

Всю озираю тебя, всю – от пробора волос

До перекладины пялец, где вольно, легко и уютно,

Складки раздвинув, прильнул маленькой ножки

носок.

Жалко… да нет – хорошо, что никто не видал,

как взглянула

Ты на сестрицу, когда та приходила сюда

Куклу свою показать. Право, мне кажется, всех бы

Вас мне хотелось обнять. Даже и брат твой, шалун,

Что изучает грамматику в комнате ближней,

мне дорог.

Можно ль так ложно его вещи учить понимать!

Как отворялися двери, расслушать я мог,

что учитель

Каждый отдельный глагол прятал в отдельный

залог:

Он говорил, что любить есть действие —

не состоянье.

Нет, достохвальный мудрец, здесь ты не видишь

ни зги;

Я говорю, что любить – состоянье, еще и какое!

Чудное, полное нег!.. Дай бог нам вечно

любить!

<1847>

«Я знаю, гордая, ты любишь самовластье…»

Я знаю, гордая, ты любишь самовластье;

Тебя в ревнивом сне томит чужое счастье;

Свободы смелый лик и томный взор любви

Манят наперерыв желания твои.

Чрез всю толпу рабов у пышной колесницы

Я взгляд лукавый твой под бархатом ресницы

Давно прочел, давно – и разгадал с тех пор,

Где жертву новую твой выбирает взор.

Несчастный юноша! давно ль, веселья полный,

Скользил его челнок, расталкивая волны?

Смотри, как счастлив он, как волен… он – ничей;

Лобзает ветр один руно его кудрей.

Рука, окрепшая в труде однообразном,

Минула берега, манящие соблазном.

Но горе! ты поёшь; на зыбкое стекло

Из ослабевших рук упущено весло;

Он скован, – ты поешь, ты блещешь красотою,

Для взоров божество – сирена под водою.

Июль 1847

«Ее не знает свет, – она еще ребенок…»

Ее не знает свет, – она еще ребенок;

Но очерк головы у ней так чист и тонок,

И столько томности во взгляде кротких глаз,

Что детства мирного последний близок час.

Дохнет тепло любви, – младенческое око

Лазурным пламенем засветится глубоко,

И гребень, ласково-разборчив, будто сам

Пойдет медлительней по пышным волосам,

Персты румяные, бледнея, подлиннеют…

Блажен, кто замечал, как постепенно зреют

Златые гроздия, и знал, что, виноград

Сбирая, он вопьет их сладкий аромат!

<1847>

«Эх, шутка-молодость! Как новый, ранний снег…»

Эх, шутка-молодость! Как новый, ранний снег

Всегда и чист и свеж! Царица тайных нег,

Луна зеркальная над древнею Москвою

Одну выводит ночь блестящей за другою.

Что, все ли улеглись, уснули? Не пора ль?..

На сердце жар любви, и трепет, и печаль!..

Бегу! Далекие, как бы в вознагражденье,

Шлют звезды в инее свое изображенье.

В сияньи полночи безмолвен сон Кремля.

Под быстрою стопой промерзлая земля

Звучит, и по крутой, хотя недавней стуже

Доходит бой часов порывистей и туже.

Бегу! Нигде огня, – соседи полегли,

И каждый звук шагов, раздавшийся вдали,

Иль тени на стене блестящей колыханье

Мне напрягает слух, прервав мое дыханье.

<1847>

«Лозы мои за окном разрослись живописно и даже…»

Лозы мои за окном разрослись живописно и даже

Свет отнимают. Смотри, вот половина окна

Верхняя темною зеленью листьев покрыта;

меж ними,

Будто нарочно, в окне кисть начинает желтеть.

Милая, полно, не трогай!.. К чему этот дух

разрушенья!

Ты доставать виноград высунешь руку на двор, —

Белую, полную ручку легко распознают соседи,

Скажут: она у него в комнате тайно была.

<1847>

«Тебе в молчании я простираю руку…»

Тебе в молчании я простираю руку

И детских укоризн в грядущем не страшусь.

Ты втайне поняла души смешную муку,

Усталых прихотей ты разгадала скуку;

Мы вместе – и судьбе я молча предаюсь.

Без клятв и клеветы ребячески-невинной

Сказала жизнь за нас последний приговор.

Мы оба молоды, но с радостью старинной

Люблю на локон твой засматриваться длинный;

Люблю безмолвных уст и взоров разговор.

Как в дни безумные, как в пламенные годы,

Мне жизни мировой святыня дорога;

Люблю безмолвие полунощной природы,

Люблю ее лесов лепечущие своды,

Люблю ее степей алмазные снега.

И снова мне легко, когда, святому звуку

Внимая не один, я заживо делюсь;

Когда, за честный бой с тенями взяв поруку,

Тебе в молчании я простираю руку

И детских укоризн в грядущем не страшусь.

<1847>

«Не говори, мой друг…»

Не говори, мой друг: «Она меня забудет,

Изменчив времени всемощного полет;

Измученной души напрасный жар пройдет,

И образ роковой преследовать не будет

Очей задумчивых; свободней и смелей

Вздохнет младая грудь; замедленных речей

Польется снова ток блистательный и сладкой;

Ланиты расцветут – и в зеркало украдкой

Невольно станет взор с вопросом забегать, —

Опять весна в груди – и счастие опять».

Мой милый, не лелей прекрасного обмана:

В душе мечтательной смертельна эта рана.

Видал ли ты в лесах под тению дубов

С винтовками в руках засевших шалунов,

Когда с холмов крутых, окрестность оглашая,

Несется горячо согласных гончих стая

И, праздным юношам дриад жестоких дань,

Уже из-за кустов выскакивает лань?

Вот-вот и выстрелы – и в переливах дыма

Еще быстрее лань, как будто невредима,

Проклятьям вопреки и хохоту стрелков,

Уносится во мглу безбрежную лесов, —

Но ловчий опытный уж на позыв победный

К сомкнувшимся губам рожок подносит медный.

<1854>

«Не спится. Дай зажгу свечу. К чему читать?…»

Не спится. Дай зажгу свечу. К чему читать?

Ведь снова не пойму я ни одной страницы —

И яркий белый свет начнет в глазах мелькать,

И ложных призраков заблещут вереницы.

За что ж? Что сделал я? Чем грешен пред тобой?

Ужели помысел мне должен быть укором,

Что так язвительно смеется призрак твой

И смотрит на меня таким тяжелым взором?

<1854>

«Под небом Франции, среди столицы света…»

Под небом Франции, среди столицы света,

Где так изменчива народная волна,

Не знаю отчего грустна душа поэта

И тайной скорбию мечта его полна.

Каким-то чуждым сном весь блеск несется мимо,

Под шум ей грезится иной, далекий край;

Так древле дикий скиф средь праздничного Рима

Со вздохом вспоминал свой северный Дунай.

О боже, перед кем везде страданья наши

Как звезды по небу полночному горят,

Не дай моим устам испить из горькой чаши

Изгнанья мрачного по капле жгучий яд!

1856

Смерти

Когда, измучен жаждой счастья

И громом бедствий оглушен,

Со взором, полным сладострастья,

В тебе последнего участья

Искать страдалец обречен, —

Не верь, суровый ангел Бога,

Тушить свой факел погоди.

О, как в страданьи веры много!

Постой! безумная тревога

Уснет в измученной груди.

Придет пора – пора иная:

Повеет жизни благодать,

И будет тот, кто, изнывая,

В тебе встречал предтечу рая,

Перед тобою трепетать.

Но кто не молит и не просит,

Кому страданье не дано,

Кто жизни злобно не поносит,

А молча, сознавая, носит

Твое могучее зерно,

Кто дышит с равным напряженьем, —

Того, безмолвна, посети,

Повея полным примиреньем,

Ему предстань за сновиденьем

И тихо вежды опусти.

Конец 1856 или начало 1857

«Целый заставила день меня промечтать ты сегодня…»

Целый заставила день меня промечтать ты сегодня:

Только забудусь – опять ты предо мною в саду.

Если очнусь, застаю у себя на устах я улыбку;

Вновь позабудусь – и вновь листья в глазах

да цветы,

И у суровой коры наклоненного старого клена,

Милая дева-дитя, в белом ты чинно сидишь.

Да, ты ребенок еще; но сколько любви благодатной

Светит в лазурных очах мальчику злому вослед!

Златоволосый, как ты, на твоих он играет коленях,

В вожжи твой пояс цветной силясь, шалун,

обратить.

Крепко сжимая концы ленты одною ручонкой,

Веткой левкоя тебя хочет ударить другой.

Полно, шалун! Ты сронил диадиму с румяной

головки;

Толстою прядью скользя, вся развернулась коса.

Цвет изумительный: точно опала и бронзы слиянье

Иль назревающей ржи колос слегка-золотой.

О Афродита! Не твой ли здесь шутит кудрявый

упрямец?

Долго недаром вокруг белый порхал мотылек;

Мне еще памятен образ Амура и нежной Психеи!

Душу мою ты в свой мир светлый опять унесла.

<1857>

Одинокий дуб

Смотри, – синея друг за другом,

Каким широким полукругом

Уходят правнуки твои!

Зачем же тенью благотворной

Все кружишь ты, старик упорный,

По рубежам родной земли?

Когда ж неведомым страданьям,

Когда жестоким испытаньям

Придет медлительный конец?

Иль вечно понапрасну годы

Рукой суровой непогоды

Упрямый щиплют твой венец?

И под изрытою корою

Ты полон силой молодою.

Так старый витязь, сверстник твой,

Не остывал душой с годами

Под иззубренною мечами,

Давно заржавленной броней.

Всё дальше, дальше с каждым годом

Вокруг тебя незримым ходом

Ползет простор твоих корней,

И, в их кривые промежутки

Гнездясь, с пригорка незабудки

Глядят смелее в даль степей.

Когда же, вод взломав оковы,

Весенний ветр несет в дубровы

Твои поблеклые листы,

С ним вести на простор широкий,

Что жив их пращур одинокий,

Ко внукам посылаешь ты.

<1856>

Италия

Италия, ты сердцу солгала!

Как долго я в душе тебя лелеял, —

Но не такой мечта тебя нашла,

И не родным мне воздух твой повеял.

В твоих степях любимый образ мой

Не мог, опять воскреснувши, не вырость;

Сын севера, люблю я шум лесной

И зелени растительную сырость.

Твоих сынов паденье и позор

И нищету увидя, содрогаюсь;

Но иногда, суровый приговор

Забыв, опять с тобою примиряюсь.

В углах садов и старческих руин

Нередко жар я чувствую мгновенный

И слушаю – и кажется, один

Я слышу гимн Сивиллы вдохновенной.

В подобный миг чужие небеса

Неведомой мне в душу веют силой,

И я люблю, увядшая краса,

Твой долгий взор, надменный и унылый,

И ящериц, мелькающих кругом,

И негу их на нестерпимом зное,

И страстного кумира под плющом

Раскидистым увечье вековое.

Между 1856 и 1858

На развалинах цезарских палат

Над грудой мусора, где плющ тоскливо вьется,

Над сводами глухих и темных галерей

В груди моей сильней живое сердце бьется,

И в жилах кровь бежит быстрей.

Пускай вокруг меня, тяжелые громады,

Из праха восстают и храмы, и дворцы,

И драгоценные пестреют колоннады,

И воскресают мертвецы,

И шум на площади, и женщин вереница,

И вновь увенчанный святой алтарь горит,

И из-под новых врат златая колесница

К холму заветному спешит.

Нет! нет! не ослепишь души моей тревожной!

Пускай я не дерзну сказать: «Ты не велик»,

Но, Рим, я радуюсь, что грустный и ничтожный

Ты здесь у ног моих приник!

Безжалостный квирит, тебя я ненавижу

За то, что на земле ты видел лишь себя,

И даже в зрелищах твоих кровавых вижу,

Что музы прокляли тебя.

Напрасно лепетал ты эллинские звуки:

Ты смысла тайного речей не разгадал

И на учителя безжалостные руки,

Палач всемирный, подымал.

Законность измерял ты силою великой —

Что ж сиротливо так безмолвствуешь теперь?

Ты сам, бездушный Рим, пал жертвой силы дикой,

Как устаревший хищный зверь.

И вот растерзаны блестящие одежды,

В тумане утреннем развалина молчит,

И трупа буйного, жестокого невежды

Слезой камена не почтит.

Между 1856 и 1858

«Пойду навстречу к ним знакомою тропою…»

Пойду навстречу к ним знакомою тропою.

Какою нежною, янтарною зарею

Сияют небеса, нетленные, как рай.

Далёко выгнулся земли померкший край,

Прохлада вечера и дышит и не дышит

И колос зреющий едва-едва колышет.

Нет, дальше не пойду: под сению дубов

Всю ночь, всю эту ночь я просидеть готов,

Смотря в лицо зари иль вдоль дороги серой…

Какою молодой и безграничной верой

Опять душа полна! Ка́к в этой тишине

Всем, всем, что жизнь дала, довольная вполне,

Иного уж она не требует удела.

Собака верная у ног моих присела

И, ухо чуткое насторожив слегка,

Глядит на медленно ползущего жука.

Иль мне послышалось? – В подобные мгновенья

Вдали колеблются и звуки, и виденья.

Нет, точно – издали доходит до меня

Нетерпеливый шаг знакомого коня.

<1859>

Старые письма

Давно забытые, под легким слоем пыли,

Черты заветные, вы вновь передо мной

И в час душевных мук мгновенно воскресили

Все, что давно-давно утрачено душой.

Горя огнем стыда, опять встречают взоры

Одну доверчивость, надежду и любовь,

И задушевных слов поблекшие узоры

От сердца моего к ланитам гонят кровь.

Я вами осужден, свидетели немые

Весны души моей и сумрачной зимы.

Вы те же светлые, святые, молодые,

Как в тот ужасный час, когда прощались мы.

А я доверился предательскому звуку —

Как будто вне любви есть в мире что-нибудь! —

Я дерзко оттолкнул писавшую вас руку,

Я осудил себя на вечную разлуку

И с холодом в груди пустился в дальний путь.

Зачем же с прежнею улыбкой умиленья

Шептать мне о любви, глядеть в мои глаза?

Души не воскресит и голос всепрощенья,

Не смоет этих строк и жгучая слеза.

1859 (?)

«О нет, не стану звать утраченную радость…»

О нет, не стану звать утраченную радость,

Напрасно горячить скудеющую кровь;

Не стану кликать вновь забывчивую младость

И спутницу ее безумную любовь.

Без ропота иду навстречу вечной власти,

Молитву затвердя горячую одну:

Пусть тот осенний ветр мои погасит страсти,

Что каждый день с чела роняет седину.

Пускай с души больной, борьбою утомленной,

Без грохота спадет тоскливой жизни цепь,

И пусть очнусь вдали, где к речке безыменной

От голубых холмов бежит немая степь,

Где с дикой яблонью убором спорит слива,

Где тучка чуть ползет, воздушна и светла,

Где дремлет над водой поникнувшая ива

И вечером, жужжа, к улью́ летит пчела.

Быть может – вечно вдаль с надеждой смотрят очи! —

Там ждет меня друзей лелеющий союз,

С сердцами чистыми, как месяц полуночи,

С душою чуткою, как песни вещих муз.

Там наконец я все, чего душа алкала,

Ждала, надеялась, на склоне лет найду

И с лона тихого земного идеала

На лоно вечности с улыбкой перейду.

<1857>

«Окна в решетках, и сумрачны лица…»

Окна в решетках, и сумрачны лица,

Злоба глядит ненавистно на брата;

Я признаю твои стены, темница, —

Юности пир ликовал здесь когда-то.

Что ж там мелькнуло красою нетленной?

Ах, то цветок мой весенний, любимый!

Как уцелел ты, засохший, смиренный,

Тут, под ногами толпы нелюдимой?

Радость сияла, чиста безупречно,

В час, как тебя обронила невеста.

Нет, не покину тебя бессердечно,

Здесь, у меня на груди тебе место.

<1882>

«Не первый год у этих мест…»

Не первый год у этих мест

Я в час вечерний проезжаю,

И каждый раз гляжу окрест,

И над березами встречаю

Все тот же золоченый крест.

Среди зеленой густоты

Карнизов обветшалых пятна,

Внизу могилы и кресты,

И мне – мне кажется понятно,

Что́ шепчут куполу листы.

Еще колеблясь и дыша

Над дорогими мертвецами,

Стремлюсь куда-то, вдаль спеша,

Но встречу с тихими гробами

Смиренно празднует душа.

<1864>

«Томительно-призывно и напрасно…»

Томительно-призывно и напрасно

Твой чистый луч передо мной горел;

Немой восторг будил он самовластно,

Но сумрака кругом не одолел.

Пускай клянут, волнуяся и споря,

Пусть говорят: то бред души больной;

Но я иду по шаткой пене моря

Отважною, нетонущей ногой.

Я пронесу твой свет чрез жизнь земную;

Он мой – и с ним двойное бытиё

Вручила ты, и я – я торжествую

Хотя на миг бессмертие твое.

<1871>

«Ты отстрадала, я еще страдаю…»

Ты отстрадала, я еще страдаю,

Сомнением мне суждено дышать,

И трепещу, и сердцем избегаю

Искать того, чего нельзя понять.

А был рассвет! Я помню, вспоминаю

Язык любви, цветов, ночных лучей. —

Как не цвести всевидящему маю

При отблеске родном таких очей!

Очей тех нет – и мне не страшны гробы,

Завидно мне безмолвие твое,

И, не судя ни тупости, ни злобы,

Скорей, скорей в твое небытие!

4 ноября 1878

Alter Ego[1]

Как лилея глядится в нагорный ручей,

Ты стояла над первою песней моей,

И была ли при этом победа, и чья, —

У ручья ль от цветка, у цветка ль от ручья?

Ты душою младенческой все поняла,

Что́ мне высказать тайная сила дала,

И хоть жизнь без тебя суждено мне влачить,

Но мы вместе с тобой, нас нельзя разлучить.

Та трава, что вдали на могиле твоей,

Здесь на сердце, чем старе оно, тем свежей,

И я знаю, взглянувши на звезды порой,

Что взирали на них мы как боги с тобой.

У любви есть слова, те слова не умрут.

Нас с тобой ожидает особенный суд;

Он сумеет нас сразу в толпе различить,

И мы вместе придем, нас нельзя разлучить!

Январь 1878

Смерть

«Я жить хочу! – кричит он, дерзновенный. —

Пускай обман! О, дайте мне обман!»

И в мыслях нет, что это лед мгновенный,

А там, под ним, – бездонный океан.

Бежать? Куда? Где правда, где ошибка?

Опора где, чтоб руки к ней простерть?

Что ни расцвет живой, что ни улыбка, —

Уже под ними торжествует смерть.

Слепцы напрасно ищут, где дорога,

Доверясь чувств слепым поводырям;

Но если жизнь – базар крикливый Бога,

То только смерть – его бессмертный храм.

1878

Среди звезд

Пусть мчитесь вы, как я, покорны мигу,

Рабы, как я, мне прирожденных числ,

Но лишь взгляну на огненную книгу,

Не численный я в ней читаю смысл.

В венцах, лучах, алмазах, как калифы,

Излишние средь жалких нужд земных,

Незыблемой мечты иерогли́фы,

Вы говорите: «Вечность – мы, ты – миг.

Нам нет числа. Напрасно мыслью жадной

Ты думы вечной догоняешь тень;

Мы здесь горим, чтоб в сумрак непроглядный

К тебе просился беззакатный день.

Вот почему, когда дышать так трудно,

Тебе отрадно так поднять чело

С лица земли, где все темно и скудно,

К нам, в нашу глубь, где пышно и светло».

22 ноября 1876

«Измучен жизнью, коварством надежды…»

Die Gleichmäßigkeit des Laufes

der Zeit in allen Köpfen beweist

mehr, als irgend etwas, daß wir

Alle in denselben Traum versenkt

sind, ja daß es Ein Wesen ist,

welches ihn träumt.

Schopenhauer[2]

1

Измучен жизнью, коварством надежды,

Когда им в битве душой уступаю,

И днем и ночью смежаю я вежды

И как-то странно порой прозреваю.

Еще темнее мрак жизни вседневной,

Как после яркой осенней зарницы,

И только в небе, как зов задушевный,

Сверкают звезд золотые ресницы.

И так прозрачна огней бесконечность,

И так доступна вся бездна эфира,

Что прямо смотрю я из времени в вечность

И пламя твое узнаю, солнце мира.

И неподвижно на огненных розах

Живой алтарь мирозданья курится,

В его дыму, как в творческих грезах,

Вся сила дрожит и вся вечность снится.

И все, что мчится по безднам эфира,

И каждый луч, плотско́й и бесплотный, —

Твой только отблеск, о солнце мира,

И только сон, только сон мимолетный.

И этих грез в мировом дуновеньи

Как дым несусь я и таю невольно,

И в этом прозреньи, и в этом забвеньи

Легко мне жить и дышать мне не больно.

2

В тиши и мраке таинственной ночи

Я вижу блеск приветный и милый,

И в звездном хоре знакомые очи

Горят в степи над забытой могилой.

Трава поблекла, пустыня угрюма,

И сон сиротлив одинокой гробницы,

И только в небе, как вечная дума,

Сверкают звезд золотые ресницы.

И снится мне, что ты встала из гроба,

Такой же, какой ты с земли отлетела,

И снится, снится: мы молоды оба,

И ты взглянула, как прежде глядела.

1864 (?)

«Когда Божественный бежал людских речей…»

Когда Божественный бежал людских речей

И празднословной их гордыни,

И голод забывал и жажду многих дней,

Внимая голосу пустыни,

Его, взалкавшего, на темя серых скал

Князь мира вынес величавый.

«Вот здесь, у ног твоих, все царства, – он сказал, —

С их обаянием и славой.

Признай лишь явное, пади к моим ногам,

Сдержи на миг порыв духовный —

И эту всю красу, всю власть тебе отдам

И покорюсь в борьбе неровной».

Но Он ответствовал: «Писанию внемли:

Пред Богом-Господом лишь преклоняй колени!»

И сатана исчез – и ангелы пришли

В пустыне ждать Его велений.

<1874>

Ничтожество

Тебя не знаю я. Болезненные крики

На рубеже твоем рождала грудь моя,

И были для меня мучительны и дики

Условья первые земного бытия.

Сквозь слез младенческих обманчивой улыбкой

Надежда озарить сумела мне чело,

И вот всю жизнь с тех пор ошибка за ошибкой,

Я все ищу добра – и нахожу лишь зло.

И дни сменяются утратой и заботой

(Не все ль равно: один иль много этих дней!),

Хочу тебя забыть над тяжкою работой,

Но миг – и ты в глазах с бездонностью своей.

Что ж ты? Зачем? – Молчат и чувства и познанье.

Чей глаз хоть заглянул на роковое дно?

Ты – это ведь я сам. Ты только отрицанье

Всего, что чувствовать, что мне узнать дано.

Что ж я узнал? Пора узнать, что в мирозданьи,

Куда ни обратись, – вопрос, а не ответ;

А я дышу, живу и понял, что в незнаньи

Одно прискорбное, но страшного в нем нет.

А между тем, когда б в смятении великом

Срываясь, силой я хоть детской обладал,

Я встретил бы твой край тем самым резким криком,

С каким я некогда твой берег покидал.

1880

Добро и зло

Два мира властвуют от века,

Два равноправных бытия:

Один объемлет человека,

Другой – душа и мысль моя.

И как в росинке чуть заметной

Весь солнца лик ты узнаешь,

Так слитно в глубине заветной

Все мирозданье ты найдешь.

Не лжива юная отвага:

Согнись над роковым трудом —

И мир свои раскроет блага;

Но быть не мысли божеством.

И даже в час отдохновенья.

Подъемля потное чело,

Не бойся горького сравненья

И различай добро и зло.

Но если на крылах гордыни

Познать дерзаешь ты как бог,

Не заноси же в мир святыни

Своих невольничьих тревог.

Пари всезрящий и всесильный,

И с незапятнанных высот

Добро и зло, как прах могильный,

В толпы людские отпадет.

14 сентября 1884

Смерти

Я в жизни обмирал и чувство это знаю,

Где мукам всем конец и сладок томный хмель;

Вот почему я вас без страха ожидаю,

Ночь безрассветная и вечная постель!

Пусть головы моей рука твоя коснется

И ты сотрешь меня со списка бытия,

Но пред моим судом, покуда сердце бьется,

Мы силы равные, и торжествую я.

Еще ты каждый миг моей покорна воле,

Ты тень у ног моих, безличный призрак ты;

Покуда я дышу – ты мысль моя, не боле,

Игрушка шаткая тоскующей мечты.

<1884>

«Не тем, Господь, могуч, непостижим…»

Не тем, Господь, могуч, непостижим

Ты пред моим мятущимся сознаньем,

Что в звездный день твой светлый серафим

Громадный шар зажег над мирозданьем

И мертвецу с пылающим лицом

Он повелел блюсти Твои законы,

Все пробуждать живительным лучом,

Храня свой пыл столетий миллионы.

Нет, Ты могуч и мне непостижим

Тем, что я сам, бессильный и мгновенный,

Ношу в груди, как оный серафим,

Огонь сильней и ярче всей Вселенной.

Меж тем как я – добыча суеты,

Игралище ее непостоянства, —

Во мне он вечен, вездесущ, как Ты,

Ни времени не знает, ни пространства.

1879

Никогда

Проснулся я. Да, крышка гроба. – Руки

С усильем простираю и зову

На помощь. Да, я помню эти муки

Предсмертные. – Да, это наяву! —

И без усилий, словно паутину,

Сотлевшую раздвинул домовину

И встал. Как ярок этот зимний свет

Во входе склепа! Можно ль сомневаться? —

Я вижу снег. На склепе двери нет.

Пора домой. Вот дома изумятся!

Мне парк знаком, нельзя с дороги сбиться.

А как он весь успел перемениться!

Бегу. Сугробы. Мертвый лес торчит

Недвижными ветвями в глубь эфира,

Но ни следов, ни звуков. Все молчит,

Как в царстве смерти сказочного мира.

А вот и дом. В каком он разрушеньи!

И руки опустились в изумленьи.

Селенье спит под снежной пеленой,

Тропинки нет по всей степи раздольной.

Да, так и есть: над дальнею горой

Узнал я церковь с ветхой колокольней.

Как мерзлый путник в снеговой пыли,

Она торчит в безоблачной дали.

Ни зимних птиц, ни мошек на снегу.

Все понял я: земля давно остыла

И вымерла. Кому же берегу

В груди дыханье? Для кого могила

Меня вернула? И мое сознанье

С чем связано? И в чем его призванье?

Куда идти, где некого обнять,

Там, где в пространстве затерялось время?

Вернись же, смерть, поторопись принять

Последней жизни роковое бремя.

А ты, застывший труп земли, лети,

Неся мой труп по вечному пути!

Январь 1879

«Жизнь пронеслась без явного следа…»

Жизнь пронеслась без явного следа.

Душа рвалась – кто скажет мне куда?

С какой заране избранною целью?

Но все мечты, все буйство первых дней

С их радостью – всё тише, всё ясней

К последнему подходят новоселью.

Так, заверша беспутный свой побег,

С нагих полей летит колючий снег,

Гонимый ранней, буйною метелью,

И, на лесной остановясь глуши,

Сбирается в серебряной тиши

Глубокой и холодною постелью.

1864

«О, этот сельский день и блеск его красивый…»

О, этот сельский день и блеск его красивый

В безмолвии я чту.

Не допустить до нас мой ищет глаз ревнивый

Безумную мечту.

Лелеяла б душа в успокоеньи томном

Неведомую даль,

Но так нескромно все в уединеньи скромном,

Что стыдно мне и жаль.

Пойдем ли по полю – мы чуждые тревоги,

И радует ходьба,

Уж кланяются нам обоим вдоль дороги

Чужие все хлеба.

Идем ли по́д вечер, избегнувши селений,

Где все стоит в пыли,

По солнцу движемся – гляжу, а наши тени

За ров и в лес ушли.

Вот ночь со всем уже, что мучило недавно,

Перерывает связь,

А звезды, с высоты глядя на нас так явно,

Мигают, не стыдясь.

<1884>

Ласточки

Природы праздный соглядатай,

Люблю, забывши все кругом,

Следить за ласточкой стрельчатой

Над вечереющим прудом.

Вот понеслась и зачертила —

И страшно, чтобы гладь стекла

Стихией чуждой не схватила

Молниевидного крыла.

И снова то же дерзновенье

И та же темная струя, —

Не таково ли вдохновенье

И человеческого я?

Не так ли я, сосуд скудельный,

Дерзаю на запретный путь,

Стихии чуждой, запредельной,

Стремясь хоть каплю зачерпнуть?

<1884>

Осень

Как грустны сумрачные дни

Беззвучной осени и хладной!

Какой истомой безотрадной

К нам в душу просятся они!

Но есть и дни, когда в крови

Золотолиственных уборов

Горящих осень ищет взоров

И знойных прихотей любви.

Молчит стыдливая печаль,

Лишь вызывающее слышно,

И, замирающей так пышно,

Ей ничего уже не жаль.

8 октября 1883

«Учись у них – у дуба, у березы…»

Учись у них – у дуба, у березы.

Кругом зима. Жестокая пора!

Напрасные на них застыли слезы,

И треснула, сжимаяся, кора.

Все злей метель и с каждою минутой

Сердито рвет последние листы,

И за сердце хватает холод лютый;

Они стоят, молчат; молчи и ты!

Но верь весне. Ее промчится гений,

Опять теплом и жизнию дыша.

Для ясных дней, для новых откровений

Переболит скорбящая душа.

31 декабря 1883

«Солнце садится, и ветер утихнул летучий…»

Солнце садится, и ветер утихнул летучий,

Нет и следа тех огнями пронизанных туч;

Вот на окраине дрогнул живой и нежгучий,

Всю эту степь озаривший и гаснущий луч.

Солнца уж нет, нет и дня неустанных стремлений,

Только закат будет долго чуть зримо гореть;

О, если б небо судило без тяжких томлений

Так же и мне, оглянувшись на жизнь, умереть!

29 апреля 1883

«Страницы милые опять персты раскрыли…»

Страницы милые опять персты раскрыли;

Я снова умилен и трепетать готов,

Чтоб ветер иль рука чужая не сронили

Засохших, одному мне ведомых цветов.

О, как ничтожно все! От жертвы жизни целой,

От этих пылких жертв и подвигов святых —

Лишь тайная тоска в душе осиротелой

Да тени бледные у лепестков сухих.

Но ими дорожит мое воспоминанье;

Без них все прошлое – один жестокий бред,

Без них – один укор, без них – одно терзанье,

И нет прощения, и примиренья нет!

29 мая 1884

«Еще одно забывчивое слово…»

Еще одно забывчивое слово,

Еще один случайный полувздох —

И тосковать я сердцем стану снова,

И буду я опять у этих ног.

Душа дрожит, готова вспыхнуть чище,

Хотя давно угас весенний день

И при луне на жизненном кладбище

Страшна и ночь, и собственная тень.

<1884>

Теперь

Мой прах уснет забытый и холодный,

А для тебя настанет жизни май;

О, хоть на миг душою благородной

Тогда стихам, звучавшим мне, внимай!

И вдумчивым и чутким сердцем девы

Безумных снов волненья ты поймешь

И от чего в дрожащие напевы

Я уходил – и ты за мной уйдешь.

Приветами, встающими из гроба,

Сердечных тайн бессмертье ты проверь.

Вневременной повеем жизнью оба,

И ты и я – мы встретимся – теперь!

<1883>

«Кровию сердца пишу я к тебе эти строки…»

Кровию сердца пишу я к тебе эти строки,

Видно, разлуки обоим несносны уроки,

Видно, больному напрасно к свободе стремиться,

Видно, к давно прожитому нельзя воротиться,

Видно, во всем, что питало горячку недуга,

Легче и слаще вблизи упрекать нам друг друга.

<1884>

Севастопольское братское кладбище

Какой тут дышит мир! Какая славы тризна

Средь кипарисов, мирт и каменных гробов!

Рукою набожной сложила здесь отчизна

Священный прах своих сынов.

Они и под землей отвагой прежней дышат…

Боюсь, мои стопы покой их возмутят,

И мнится, все они шаги живого слышат,

Но лишь молитвенно молчат.

Счастливцы! Высшею пылали вы любовью:

Тут что ни мавзолей, ни надпись – всё боец,

И рядом улеглись, своей залиты кровью,

И дед со внуком и отец.

Из каменных гробов их голос вечно слышен,

Им внуков поучать навеки суждено,

Их слава так чиста, их жребий так возвышен,

Что им завидовать грешно…

4 июня 1887

«В степной глуши, над влагой молчаливой…»

В степной глуши, над влагой молчаливой,

Где круглые раскинулись листы,

Любуюсь я давно, пловец пугливый,

На яркие плавучие цветы.

Они манят и свежестью пугают.

Когда к звездам их взорами прильну,

Кто скажет мне: какую измеряют

Подводные их корни глубину?

О, не гляди так мягко и приветно!

Я так боюсь забыться как-нибудь.

Твоей души мне глубина заветна:

В свою судьбу боюсь я заглянуть.

<1887>

«Дул север. Плакала трава…»

Дул север. Плакала трава

И ветви о недавнем зное,

И роз, проснувшихся едва,

Сжималось сердце молодое.

Стоял угрюм тенистый сад,

Забыв о пеньи голосистом;

Лишь соловьихи робких чад

Хрипливым подзывали свистом.

Прошла пора влюбленных грез,

Зачем еще томиться тщетно?

Но вдруг один любовник роз

Запел так ярко, беззаветно.

Прощай, соловушко! – И я

Готов на миг воскреснуть тоже,

И песнь последняя твоя

Всех вешних песен мне дороже.

1880 (?)

«Я потрясен, когда кругом…»

Дух всюду сущий и единый.

Державин

Я потрясен, когда кругом

Гудят леса, грохочет гром

И в блеск огней гляжу я снизу,

Когда, испугом обуян,

На скалы мечет океан

Твою серебряную ризу.

Но просветленный и немой,

Овеян властью неземной,

Стою не в этот миг тяжелый,

А в час, когда, как бы во сне,

Твой светлый ангел шепчет мне

Неизреченные глаголы.

Я загораюсь и горю,

Я порываюсь и парю

В томленьях крайнего усилья

И верю сердцем, что растут

И тотчас в небо унесут

Меня раскинутые крылья.

29 августа 1885

«Прости – и все забудь в безоблачный ты час…»

Прости – и все забудь в безоблачный ты час,

Как месяц молодой на высоте лазури;

И в негу вешнюю врываются не раз

Стремленьем молодым пугающие бури.

Когда ж под тучею, прозрачна и чиста,

Поведает заря, что минул день ненастья, —

Былинки не найдешь и не найдешь листа,

Чтобы не плакал он и не сиял от счастья.

26 декабря 1886

Светоч

Ловец, все дни отдавший лесу,

Я направлял по нем стопы;

Мой глаз привык к его навесу

И ночью различал тропы.

Когда же вдруг из тучи мглистой

Сосну ужалил яркий змей,

Я сам затеплил сук смолистый

У золотых ее огней.

Горел мой факел величаво,

Тянулись тени предо мной,

Но, обежав меня лукаво,

Они смыкались за спиной.

Пестреет мгла, блуждают очи,

Кровавый призрак в них глядит,

И тем ужасней сумрак ночи,

Чем ярче светоч мой горит.

16 августа 1885

«Нет, я не изменил. До старости глубокой…»

Нет, я не изменил. До старости глубокой

Я тот же преданный, я раб твоей любви,

И старый яд цепей, отрадный и жестокой,

Еще горит в моей крови.

Хоть память и твердит, что между нас могила,

Хоть каждый день бреду томительно к другой, —

Не в силах верить я, чтоб ты меня забыла,

Когда ты здесь, передо мной.

Мелькнет ли красота иная на мгновенье,

Мне чудится, вот-вот, тебя я узнаю;

И нежности былой я слышу дуновенье,

И, содрогаясь, я пою.

2 февраля 1887

«Светил нам день, будя огонь в крови…»

Светил нам день, будя огонь в крови…

Прекрасная, восторгов ты искала

И о своей несбыточной любви

Младенчески мне тайны поверяла.

Как мог, слепец, я не видать тогда,

Что жизни ночь над нами лишь сгустится,

Твоя душа, красы твоей звезда,

Передо мной, умчавшись, загорится,

И, разлучась навеки, мы поймем,

Что счастья взрыв мы промолчали оба

И что вздыхать обоим нам по нем,

Хоть будем врознь стоять у двери гроба.

9 июня 1887

«Когда читала ты мучительные строки…»

Когда читала ты мучительные строки,

Где сердца звучный пыл сиянье льет кругом

И страсти роковой вздымаются потоки, —

Не вспомнила ль о чем?

Я верить не хочу! Когда в степи, как диво,

В полночной темноте безвременно горя,

Вдали перед тобой прозрачно и красиво

Вставала вдруг заря.

И в эту красоту невольно взор тянуло,

В тот величавый блеск за темный весь предел, —

Ужель ничто тебе в то время не шепнуло:

Там человек сгорел!

15 февраля 1887

«Все, все мое, что есть и прежде было…»

Все, все мое, что есть и прежде было,

В мечтах и снах нет времени оков;

Блаженных грез душа не поделила:

Нет старческих и юношеских снов.

За рубежом вседневного удела

Хотя на миг отрадно и светло;

Пока душа кипит в горниле тела,

Она летит, куда несет крыло.

Не говори о счастье, о свободе

Там, где царит железная судьба.

Сюда! сюда! не рабство здесь природе —

Она сама здесь верная раба.

17 июля 1887

«С солнцем склоняясь за темную землю…»

С солнцем склоняясь за темную землю,

Взором весь пройденный путь я объемлю:

Вижу, бесследно пустынная мгла

День погасила и ночь привела.

Страшным лишь что-то мерцает узором:

Горе минувшее тайным укором

В сбивчивом ходе несбыточных грез

Там миллионы рассыпало слез.

Стыдно и больно, что так непонятно

Светятся эти туманные пятна,

Словно неясно дошедшая весть…

Все бы, ах, все бы с собою унесть!

22 августа 1887

«Одним толчком согнать ладью живую…»

Одним толчком согнать ладью живую

С наглаженных отливами песков,

Одной волной подняться в жизнь иную,

Учуять ветр с цветущих берегов,

Тоскливый сон прервать единым звуком,

Упиться вдруг неведомым, родным,

Дать жизни вздох, дать сладость тайным мукам,

Чужое вмиг почувствовать своим,

Шепнуть о том, пред чем язык немеет,

Усилить бой бестрепетных сердец —

Вот чем певец лишь избранный владеет,

Вот в чем его и признак и венец!

28 октября 1887

«В полу́ночной тиши бессонницы моей…»

В полу́ночной тиши бессонницы моей

Встают пред напряженным взором

Былые божества, кумиры прежних дней,

С их вызывающим укором.

И снова я люблю, и снова я любим,

Несусь вослед мечтам любимым,

А сердце грешное томит меня своим

Неправосудьем нестерпимым.

Богини предо мной, давнишние друзья,

То соблазнительны, то строги,

Но тщетно алтарей ищу пред ними я:

Они – развенчанные боги.

Пред ними сердце вновь в тревоге и в огне,

Но пламень тот с былым несхожий;

Как будто, смертному потворствуя, оне

Сошли с божественных подножий.

И лишь надменные, назло живой мечте,

Не зная милости и битвы,

Стоят владычицы на прежней высоте

Под шепот пре́зренной молитвы.

Их снова ищет взор из-под усталых вежд,

Мольба к ним тщетная стремится,

И прежний фимиам несбыточных надежд

У ног их все еще дымится.

3 января 1888

«Прости! во мгле воспоминанья…»

Прости! во мгле воспоминанья

Всё вечер помню я один, —

Тебя одну среди молчанья

И твой пылающий камин.

Глядя в огонь, я забывался,

Волшебный круг меня томил,

И чем-то горьким отзывался

Избыток счастия и сил.

Что за раздумие у цели?

Куда безумство завлекло?

В какие дебри и метели

Я уносил твое тепло?

Где ты? Ужель, ошеломленный,

Кругом не видя ничего,

Застывший, вьюгой убеленный,

Стучусь у сердца твоего?..

22 января 1888

«Руку бы снова твою мне хотелось пожать!…»

Руку бы снова твою мне хотелось пожать!

Прежнего счастья, конечно, уже не видать,

Но и под старость отрадно очами недуга

Вновь увидать неизменно прекрасного друга.

В голой аллее, где лист под ногами шумит,

Как-то пугливо и сладостно сердце щемит,

Если стопам попирать довелося устало

То, что когда-то так много блаженства скрывало.

14 августа 1888

«Устало все кругом: устал и цвет небес…»

Устало все кругом: устал и цвет небес,

И ветер, и река, и месяц, что родился,

И ночь, и в зелени потусклой спящий лес,

И желтый тот листок, что наконец свалился.

Лепечет лишь фонтан средь дальней темноты,

О жизни говоря незримой, но знакомой…

О ночь осенняя, как всемогуща ты

Отказом от борьбы и смертною истомой!

24 августа 1889

Угасшим звездам

Долго ль впивать мне мерцание ваше,

Синего неба пытливые очи?

Долго ли чуять, что выше и краше

Вас ничего нет во храмине ночи?

Может быть, нет вас под теми огнями:

Давняя вас погасила эпоха, —

Так и по смерти лететь к вам стихами,

К призракам звезд, буду призраком вздоха!

6 мая 1890

Поэтам

Сердце трепещет отрадно и больно,

Подняты очи, и руки воздеты.

Здесь на коленях я снова невольно,

Как и бывало, пред вами, поэты.

В ваших чертогах мой дух окрылился,

Правду провидит он с высей творенья;

Этот листок, что иссох и свалился,

Золотом вечным горит в песнопеньи.

Только у вас мимолетные грезы

Старыми в душу глядятся друзьями,

Только у вас благовонные розы

Вечно восторга блистают слезами.

С торжищ житейских, бесцветных и душных,

Видеть так радостно тонкие краски,

В радугах ваших, прозрачно-воздушных,

Неба родного мне чудятся ласки.

5 июня 1890

«Хоть счастие судьбой даровано не мне…»

Хоть счастие судьбой даровано не мне,

Зачем об этом так напоминать небрежно?

Как будто бы нельзя в больном и сладком сне

Дозволить мне любить вас пламенно и нежно.

Хотя б признался я в безумиях своих,

Что стоит робкого вам не пугать признанья?

Что стоит шелк ресниц склонить вам в этот миг,

Чтоб не блеснул в очах огонь негодованья?

Участья не прошу – могла б и ваша грусть,

Хотя б притворная, родить во мне отвагу,

И, издали молясь, поэт-безумец пусть

Прекрасный образ ваш набросит на бумагу.

16 июня 1890

«Еще люблю, еще томлюсь…»

Еще люблю, еще томлюсь

Перед всемирной красотою

И ни за что не отрекусь

От ласк, ниспосланных тобою.

Покуда на груди земной

Хотя с трудом дышать я буду,

Весь трепет жизни молодой

Мне будет внятен отовсюду.

Покорны солнечным лучам,

Так сходят корни в глубь могилы

И там у смерти ищут силы

Бежать навстречу вешним дням.

10 декабря 1890

«На кресле отвалясь, гляжу на потолок…»

На кресле отвалясь, гляжу на потолок,

Где, на задор воображенью,

Над лампой тихою подвешенный кружок

Вертится призрачною тенью.

Зари осенней след в мерцаньи этом есть:

Над кровлей, кажется, и садом,

Не в силах улететь и не решаясь сесть,

Грачи кружатся темным стадом…

Нет, то не крыльев шум, то кони у крыльца!

Я слышу трепетные руки…

Как бледность холодна прекрасного лица!

Как шепот горестен разлуки!..

Молчу, потерянный, на дальний путь глядя

Из-за темнеющего сада, —

И кружится еще, приюта не найдя,

Грачей встревоженное стадо.

15 декабря 1890

«Опавший лист дрожит от нашего движенья…»

Опавший лист дрожит от нашего движенья,

Но зелени еще свежа над нами тень,

А что-то говорит средь радости сближенья,

Что этот желтый лист – наш следующий день.

Как ненасытны мы и как несправедливы:

Всю радость явную неверный гонит страх!

Еще так ласковы волос твоих извивы!

Какой живет восторг на блекнущих устах!

Идем. Надолго ли еще не разлучаться,

Надолго ли дышать отрадою? Как знать!

Пора за будущность заране не пугаться,

Пора о счастии учиться вспоминать.

15 января 1891

«Не упрекай, что я смущаюсь…»

Не упрекай, что я смущаюсь,

Что я минувшее принес

И пред тобою содрогаюсь

Под дуновеньем прежних грез.

Те грезы – жизнь их осудила —

То прах давнишних алтарей;

Но их победным возмутила

Движеньем ты стопы своей.

Уже мерцает свет, готовый

Все озарить, всему помочь,

И, согреваясь жизнью новой,

Росою счастья плачет ночь.

3 февраля 1891

«Нет, даже не тогда, когда, стопой воздушной…»

Нет, даже не тогда, когда, стопой воздушной

Спеша навстречу мне, улыбку ты даришь

И, заглянув в глаза, мечте моей послушной

О беззаветности надежды говоришь, —

Нет, чтобы счастию нежданному отдаться,

Чтобы исчезнуть в нем, спускаяся до дна,

Мне нужно одному с душой своей остаться,

Молчанье нужно мне кругом и тишина.

Тут сердца говорит мне каждое биенье

Про все, чем радостной обязан я судьбе,

А тихая слеза блаженства и томленья,

Скатясь жемчужиной, напомнит о тебе.

19 февраля 1891

«Кляните нас: нам дорога свобода…»

Кляните нас: нам дорога свобода,

И буйствует не разум в нас, а кровь,

В нас вопиет всесильная природа,

И прославлять мы будем век любовь.

В пример себе певцов весенних ставим:

Какой восторг – так говорить уметь!

Как мы живем, так мы поем и славим,

И так живем, что нам нельзя не петь!

2 марта 1891

«Ночь и я, мы оба дышим…»

Ночь и я, мы оба дышим,

Цветом липы воздух пьян,

И, безмолвные, мы слышим,

Что́, струей своей колышим,

Напевает нам фонтан.

– Я, и кровь, и мысль, и тело —

Мы послушные рабы:

До известного предела

Все возносимся мы смело

Под давлением судьбы.

Мысль несется, сердце бьется,

Мгле мерцаньем не помочь;

К сердцу кровь опять вернется,

В водоем мой луч прольется,

И заря потушит ночь.

7 июня 1891

«О, как волнуюся я мыслию больною…»

О, как волнуюся я мыслию больною,

Что в миг, когда закат так девственно хорош,

Здесь на балконе ты, лицом перед зарею,

Восторга моего, быть может, не поймешь.

Внизу померкший сад уснул, – лишь тополь

дальный

Все грезит в вышине, и ставит лист ребром,

И зыблет, уловя денницы блеск прощальный,

И чистым золотом и мелким серебром.

И верить хочется, что все, что так прекрасно,

Так тихо властвует в прозрачный этот миг,

По небу и душе проходит не напрасно,

Как оправдание стремлений роковых.

12 августа 1891

«Все, что волшебно так манило…»

Все, что волшебно так манило,

Из-за чего весь век жилось,

Со днями зимними остыло

И непробудно улеглось.

Нет ни надежд, ни сил для битвы —

Лишь, посреди ничтожных смут,

Как гордость дум, как храм молитвы,

Страданья в прошлом восстают.

28 февраля 1892

К Офелии

«Не здесь ли ты легкою тенью…»

Не здесь ли ты легкою тенью,

Мой гений, мой ангел, мой друг,

Беседуешь тихо со мною

И тихо летаешь вокруг?

И робким даришь вдохновеньем,

И сладкий врачуешь недуг,

И тихим даришь сновиденьем,

Мой гений, мой ангел, мой друг…

<1842>

«Я болен, Офелия, милый мой друг!…»

Я болен, Офелия, милый мой друг!

Ни в сердце, ни в мысли нет силы.

О, спой мне, как носится ветер вокруг

Его одинокой могилы.

Душе раздраженной и груди больной

Понятны и слезы, и стоны.

Про иву, про иву зеленую спой,

Про иву сестры Дездемоны.

<1847>

«Офелия гибла и пела…»

Офелия гибла и пела,

И пела, сплетая венки;

С цветами, венками и песнью

На дно опустилась реки.

И многое с песнями канет

Мне в душу на темное дно,

И много мне чувства, и песен,

И слез, и мечтаний дано.

<1846>

«Как ангел неба безмятежный…»

Как ангел неба безмятежный,

В сияньи тихого огня

Ты помолись душою нежной

И за себя и за меня.

Ты от меня любви словами

Сомненья духа отжени

И сердце тихими крылами

Твоей молитвы осени.

<1843>

Подражание восточному

Соловей и роза

Небес и земли повелитель,

Творец плодотворного мира

Дал счастье, дал радость всей твари

Цветущих долин Кашемира.

И ра́вны все звенья пред Вечным

В цепи непрерывной творенья,

И жизненным трепетом общим

Исполнены чудные звенья.

Такая дрожащая бездна

В дыханьи полудня и ночи,

Что ангелы в страхе закрыли

Крылами звездистые очи.

Но там же, в саду мирозданья,

Где радость и счастье – привычка,

Забыты, отвергнуты счастьем

Кустарник и серая птичка.

Листов, окаймленных пила́ми,

Побегов, скрывающих спицы,

Боятся летучие гости,

Чуждаются певчие птицы.

Безгласная серая птичка

Одна не пугается терний,

И любят друг друга, – но счастья —

Ни в утренний час, ни в вечерний.

И по́ небу веки проходят,

Как волны безбрежного моря;

Никто не узнает их страсти,

Никто не увидит их горя.

Однажды сияющий ангел,

Купаяся в безднах эфира,

Узрел и кустарник, и птичку

В долине ночной Кашемира.

И нежному ангелу стало

Их видеть так грустно и больно,

Что с неба слезу огневую

На них уронил он невольно.

И к утру свершилося чудо:

Краснея и млея сквозь слезы,

Склонилася к ветке упругой

Головка душистая розы.

И к ночи с безгласною птичкой

Еще перемена чудесней:

И листья и звезды трепещут

Ее упоительной песней.

Он

Рая вечного изгнанник,

Вешний гость я, певчий странник;

Мне чужие здесь цветы;

Страшны искры мне мороза.

Друг мой, роза, дева-роза,

Я б не пел, когда б не ты.

Она

Полночь – мать моя родная,

Незаметно расцвела я

На заре весны;

Для тебя ж у бедной розы

Аромат, краса и слезы,

Заревые сны.

Он

Ты так нежна, как утренние розы,

Что пред зарей несет земле восток;

Ты так светла, что поневоле слезы

Туманят мне внимательный зрачок;

Ты так чиста, что помыслы земные

Невольно мрут в груди перед тобой;

Ты так свята, что ангелы святые

Зовут тебя их смертною сестрой.

Она

Ты поешь, когда дремлю я,

Я цвету, когда ты спишь;

Я горю без поцелуя,

Без ответа ты грустишь.

Но ни грусти ни мученья

Ты обманом не зови:

Где же песни без стремленья?

Где же юность без любви?

Он

Дева-роза, доброй ночи!

Звезды в небесах.

Две звезды горят, как очи,

В голубых лучах;

Две звезды горят приветно

Нынче, как вчера;

Сон подкрался незаметно…

Роза, спать пора!

Она

Зацелую тебя, закачаю,

Но боюсь над тобой задремать:

На заре лишь уснешь ты; я знаю,

Что всю ночь будешь петь ты опять.

Закрываются милые очи,

Голова у меня на груди.

Ветер, ветер с суровой полночи,

Не тревожь его сна, не буди.

Я сама притаила дыханье,

Только вежды закрыл ему сон,

И над спящим склоняюсь в молчаньи:

Все боюсь, не проснулся бы он.

Ветер, ветер лукавый, поди ты,

Я умею сама целовать;

Я устами коснуся ланиты,

И мой милый проснется опять.

Просыпайся ж! Заря потухает:

Для певца – золотая пора.

Дева-роза тихонько вздыхает,

Отпуская тебя до утра.

Он

Ах, опять к ночному бденью

Вышел звездный хор…

Эхо ждет завторить пенью,

Ждет лесной простор.

Веет ветер над дубровой,

Пышный лист шумит,

У меня в тени кленовой

Дева-роза спит.

Хорошо ль ей, сладко ль спится,

Я предузнаю́

И звезда́м, что ей приснится,

Громко пропою.

Она

Я дремлю, но слышит

Роза соловья;

Ветерок колышет

Сонную меня.

Звуки остаются

Все в моих листках;

Слышу, – а проснуться

Не могу никак.

Заревые слезы,

Наклоняясь, лью.

Пой у сонной розы

Про любовь мою!

______

И во сне только любит и любит,

И от счастия плачет и спит!

Эти песни она приголубит,

Если эхо о них промолчит.

Эти песни земле рассказали

Всё, что розе приснилось во сне,

И глубоко, глубоко запали

Ей в румяное сердце оне.

И в ночи под землею коренья

Влагу ночи сосут да сосут,

А у розы росой умиленья

Бриллиантами слезы текут.

Отчего ж под навесом прохлады

Раздается так голос певца?

Роза! Песни не знают преграды:

Без конца твои сны, без конца!

<1847>

«Я люблю его жарко: он тигром в бою…»

Я люблю его жарко: он тигром в бою

Нападает на хищных врагов;

Я люблю в нем отраду, награду мою

И потомка великих отцов.

Кто бы ни был ты – странник простой иль купец, —

Ни овцы, ни верблюда не тронь!

От кобыл Мугаммеда его жеребец —

Что небесный огонь этот конь.

Только мирный пришлец нагибайся в шатер

И одежду дорожную скинь;

На услугу и ласку он ловок и скор:

Он бадья при колодце пустынь.

Будто месяц над кедром, белеет чалма

У него средь широких степей.

Я люблю, и никто – ни Фатима сама —

Не любила пророка сильней!

<1847>

«Не дивись, что я черна…»

Не дивись, что я черна,

Опаленная лучами;

Посмотри, как я стройна

Между старшими сестрами.

Оглянись: сошла вода,

Зимний дождь не хлещет боле;

На горах опять стада,

И оратай вышел в поле.

Розой гор меня зови;

Ты красой моей ужален,

И цвету я для любви,

Для твоих опочивален.

Целый мир пахну́л весной,

Тайный жар владеет девой;

Я прильну к твоей десной,

Ты меня обнимешь левой.

Я пройду к тебе в ночи

Незаметными путями;

Отопрись – и опочий

У меня между грудями.

<1847>

Восточный мотив

С чем нас сравнить с тобою, друг прелестный?

Мы два конька, скользящих по реке,

Мы два гребца на утлом челноке,

Мы два зерна в одной скорлупке тесной,

Мы две пчелы на жизненном цветке,

Мы две звезды на высоте небесной.

<1882>

Аваддон

Ангел, и лев, и телец, и орел —

Все шестикрылые – держат престол,

А над престолом, над тем, кто сидит,

Радуга ярким смарагдом горит.

Молнии с громом по небу летят,

И раздается из них: «Свят, свят, свят!»

Вот проносящийся ангел трубит,

С треском звезда к нам на землю летит,

Землю прошибла до бездны глухой,

Вырвался дым, как из печи большой.

Медными крыльями грозно стуча,

Вышла из дыма с коня саранча.

Львиные зубы, коса как у жен,

Хвост скорпионовым жалом снабжен.

Царь ее гордой сияет красой,

То Аваддон, ангел бездны земной.

Будут терзать вас и жалить – и вот

Смерть призовете, и смерть не придет;

Пусть же изведает всякая плоть,

Что испытания хочет Господь!

1883

Весна

«Уж верба вся пушистая…»

Уж верба вся пушистая

Раскинулась кругом;

Опять весна душистая

Повеяла крылом.

Станицей тучки носятся,

Тепло озарены,

И в душу снова просятся

Пленительные сны.

Везде разнообразною

Картиной занят взгляд,

Шумит толпою праздною

Народ, чему-то рад…

Какой-то тайной жаждою

Мечта распалена —

И над душою каждою

Проносится весна.

<1844>

«Еще весна, – как будто неземной…»

Еще весна, – как будто неземной

Какой-то дух ночным владеет садом.

Иду я молча, – медленно и рядом

Мой темный профиль движется со мной.

Еще аллей не сумрачен приют,

Между ветвей небесный свод синеет,

А я иду – душистый холод веет

В лицо – иду – и соловьи поют.

Несбыточное грезится опять,

Несбыточное в нашем бедном мире,

И грудь вздыхает радостней и шире,

И вновь кого-то хочется обнять.

Придет пора – и скоро, может быть, —

Опять земля взалкает обновиться,

Но это сердце перестанет биться

И ничего не будет уж любить.

<1847>

«На заре ты ее не буди…»

На заре ты ее не буди,

На заре она сладко так спит;

Утро дышит у ней на груди,

Ярко пышет на ямках ланит.

И подушка ее горяча,

И горяч утомительный сон,

И, чернеясь, бегут на плеча

Косы лентой с обеих сторон.

А вчера у окна ввечеру

Долго-долго сидела она

И следила по тучам игру,

Что, скользя, затевала луна.

И чем ярче играла луна,

И чем громче свистал соловей,

Все бледней становилась она,

Сердце билось больней и больней.

Оттого-то на юной груди,

На ланитах так утро горит.

Не буди ж ты ее, не буди…

На заре она сладко так спит!

<1842>

«Еще весны душистой нега…»

Еще весны душистой нега

К нам не успела низойти,

Еще овраги полны снега,

Еще зарей гремит телега

На замороженном пути.

Едва лишь в полдень солнце греет,

Краснеет липа в высоте,

Сквозя, березник чуть желтеет,

И соловей еще не смеет

Запеть в смородинном кусте.

Но возрожденья весть живая

Уж есть в пролетных журавлях,

И, их глазами провожая,

Стоит красавица степная

С румянцем сизым на щеках.

<1854>

Пчелы

Пропаду от тоски я и лени,

Одинокая жизнь не мила,

Сердце ноет, слабеют колени,

В каждый гвоздик душистой сирени,

Распевая, вползает пчела.

Дай хоть выйду я в чистое поле

Иль совсем потеряюсь в лесу…

С каждым шагом не легче на воле,

Сердце пышет все боле и боле,

Точно уголь в груди я несу.

Нет, постой же! С тоскою моею

Здесь расстанусь. Черемуха спит.

Ах, опять эти пчелы под нею!

И никак я понять не умею,

На цветах ли, в ушах ли звенит.

<1854>

Весенние мысли

Снова птицы летят издалека

К берегам, расторгающим лед,

Солнце теплое ходит высоко

И душистого ландыша ждет.

Снова в сердце ничем не умеришь

До ланит восходящую кровь,

И душою подкупленной веришь,

Что, как мир, бесконечна любовь.

Но сойдемся ли снова так близко

Средь природы разнеженной мы,

Как видало ходившее низко

Нас холодное солнце зимы?

1848

Весна на дворе

Как дышит грудь свежо и емко —

Слова не выразят ничьи!

Как по оврагам в полдень громко

На пену прядают ручьи!

В эфире песнь дрожит и тает,

На глыбе зеленеет рожь —

И голос нежный напевает:

«Еще весну переживешь!»

<1855>

Первый ландыш

О первый ландыш! Из-под снега

Ты просишь солнечных лучей;

Какая девственная нега

В душистой чистоте твоей!

Как первый луч весенний ярок!

Какие в нем нисходят сны!

Как ты пленителен, подарок

Воспламеняющей весны!

Так дева в первый раз вздыхает —

О чем – неясно ей самой, —

И робкий вздох благоухает

Избытком жизни молодой.

<1854>

Еще майская ночь

Какая ночь! На всем какая нега!

Благодарю, родной полночный край!

Из царства льдов, из царства вьюг и снега

Как свеж и чист твой вылетает май!

Какая ночь! Все звезды до единой

Тепло и кротко в душу смотрят вновь,

И в воздухе за песнью соловьиной

Разносится тревога и любовь.

Березы ждут. Их лист полупрозрачный

Застенчиво манит и тешит взор.

Они дрожат. Так деве новобрачной

И радостен и чужд ее убор.

Нет, никогда нежней и бестелесней

Твой лик, о ночь, не мог меня томить!

Опять к тебе иду с невольной песней,

Невольной – и последней, может быть.

<1857>

«Опять незримые усилья…»

Опять незримые усилья,

Опять невидимые крылья

Приносят северу тепло;

Все ярче, ярче дни за днями,

Уж солнце черными кругами

В лесу деревья обвело.

Заря сквозит оттенком алым,

Подернут блеском небывалым

Покрытый снегом косогор;

Еще леса стоят в дремоте,

Но тем слышнее в каждой ноте

Пернатых радость и задор.

Ручьи, журча и извиваясь

И меж собой перекликаясь,

В долину гулкую спешат,

И разыгравшиеся воды

Под беломраморные своды

С веселым грохотом летят.

А там по нивам на просторе

Река раскинулась как море,

Стального зеркала светлей,

И речка к ней на середину

За льдиной выпускает льдину,

Как будто стаю лебедей.

<1859>

Весенний дождь

Еще светло перед окном,

В разрывы облак солнце блещет,

И воробей своим крылом,

В песке купаяся, трепещет.

А уж от неба до земли,

Качаясь, движется завеса,

И будто в золотой пыли

Стоит за ней опушка леса.

Две капли брызнули в стекло,

От лип душистым медом тянет,

И что-то к саду подошло,

По свежим листьям барабанит.

1857 (?)

«Глубь небес опять ясна…»

Глубь небес опять ясна,

Пахнет в воздухе весна,

Каждый час и каждый миг

Приближается жених.

Спит во гробе ледяном

Очарованная сном, —

Спит, нема и холодна,

Вся во власти чар она.

Но крылами вешних птиц

Он свевает снег с ресниц,

И из стужи мертвых грез

Проступают капли слез.

22 марта 1879

«Еще, еще! Ах, сердце слышит…»

Еще, еще! Ах, сердце слышит

Давно призыв ее родной,

И все, что движется и дышит,

Задышит новою весной.

Уж травка светит с кочек талых,

Плаксивый чибис прокричал,

Цепь снеговую туч отсталых

Сегодня первый гром порвал.

<1882>

«Когда вослед весенних бурь…»

Когда вослед весенних бурь

Над зацветающей землей

Нежней небесная лазурь

И облаков воздушен рой,

Ка́к той порой отрадно мне

Свергать земли томящий прах,

Тонуть в небесной глубине

И погасать в ее огнях!

О, как мне весело следить

За пышным дымом туч сквозных —

И рад я, что не может быть

Ничто вольней и легче их.

1865 (?)

«Всю ночь гремел овраг соседний…»

Всю ночь гремел овраг соседний,

Ручей, бурля, бежал к ручью,

Воскресших вод напор последний

Победу разглашал свою.

Ты спал. Окно я растворила,

В степи кричали журавли,

И сила думы уносила

За рубежи родной земли,

Лететь к безбрежью, бездорожью,

Через леса, через поля, —

А подо мной весенней дрожью,

Ходила гулкая земля.

Как верить перелетной тени?

К чему мгновенный сей недуг,

Когда ты здесь, мой добрый гений,

Бедами искушенный друг?

1872

«Пришла, – и тает все вокруг…»

Пришла, – и тает все вокруг,

Все жаждет жизни отдаваться,

И сердце, пленник зимних вьюг,

Вдруг разучилося сжиматься.

Заговорило, зацвело

Все, что вчера томилось немо,

И вздохи неба принесло

Из растворенных врат эдема.

Как весел мелких туч поход!

И в торжестве неизъяснимом

Сквозной деревьев хоровод

Зеленоватым пышет дымом.

Поет сверкающий ручей,

И с неба песня, как бывало;

Как будто говорится в ней:

Все, что ковало, – миновало.

Нельзя заботы мелочно́й

Хотя на миг не устыдиться,

Нельзя пред вечной красотой

Не петь, не славить, не молиться.

20 мая 1866

«Я рад, когда с земного лона…»

Я рад, когда с земного лона,

Весенней жажде соприсущ,

К ограде каменной балкона

С утра кудрявый лезет плющ.

И рядом, куст родной смущая,

И силясь и боясь летать,

Семья пичужек молодая

Зовет заботливую мать.

Не шевелюсь, не беспокою.

Уж не завидую ль тебе?

Вот, вот она здесь, под рукою,

Пищит на каменном столбе.

Я рад: она не отличает

Меня от камня на свету,

Трепещет крыльями, порхает

И ловит мошек на лету.

12 декабря 1879

Майская ночь

Отсталых туч над нами пролетает

Последняя толпа.

Прозрачный их отрезок мягко тает

У лунного серпа.

Царит весны таинственная сила

С звезда́ми на челе. —

Ты, нежная! Ты счастье мне сулила

На суетной земле.

А счастье где? Не здесь, в среде убогой,

А вон оно – как дым.

За ним! за ним! воздушною дорогой —

И в вечность улетим!

1870

«Я ждал. Невестою-царицей…»

Я ждал. Невестою-царицей

Опять на землю ты сошла.

И утро блещет багряницей,

И все ты воздаешь сторицей,

Что осень скудная взяла.

Ты пронеслась, ты победила,

О тайнах шепчет божество,

Цветет недавняя могила,

И бессознательная сила

Свое ликует торжество.

1860 (?)

«С гнезд замахали крикливые цапли…»

С гнезд замахали крикливые цапли,

С листьев скатились последние капли,

Солнце, с прозрачных сияя небес,

В тихих струях опрокинуло лес.

С сердца куда-то слетела забота,

Вижу, опять улыбается кто-то;

Или весна выручает свое?

Или и солнышко всходит мое?

1883 (?)

«Сад весь в цвету…»

Сад весь в цвету,

Вечер в огне,

Так освежительно-радостно мне!

Вот я стою,

Вот я иду,

Словно таинственной речи я жду.

Эта заря,

Эта весна

Так непостижна, зато так ясна!

Счастья ли полн,

Плачу ли я,

Ты – благодатная тайна моя.

<1884>

Кукушка

Пышные гнутся макушки,

Млея в весеннем соку;

Где-то вдали от опушки

Будто бы слышно: ку-ку.

Сердце! – вот утро – люби же

Все, чем жило на веку;

Слышится ближе и ближе,

Как золотое, – ку-ку.

Или кто вспомнил утраты,

Вешнюю вспомнил тоску?

И раздается трикраты

Ясно и томно: ку-ку.

17 мая 1886

«За горами, песками, морями…»

За горами, песками, морями —

Вечный край благовонных цветов,

Где, овеяны яркими снами,

Дремлют розы, не зная снегов.

Но красы истомленной молчанье

Там на все налагает печать,

И палящего солнца лобзанье

Призывает не петь, а дышать.

Восприяв опьянения долю

Задремавших лесов и полей,

Где же вырваться птичке на волю

С затаенною песнью своей?

И сюда я, где сумрак короче,

Где заря любит зо́рю будить,

В холодок вашей северной ночи

Прилетаю и петь и любить.

Апрель 1891

Лето

«Как здесь свежо под липою густою…»

Как здесь свежо под липою густою —

Полдневный зной сюда не проникал,

И тысячи висящих надо мною

Качаются душистых опахал.

А там, вдали, сверкает воздух жгучий,

Колебляся, как будто дремлет он.

Так резко-сух снотворный и трескучий

Кузнечиков неугомонный звон.

За мглой ветвей синеют неба своды,

Как дымкою подернуты слегка,

И, как мечты почиющей природы,

Волнистые проходят облака.

<1854>

Дождливое лето

Ни тучки нет на небосклоне,

Но крик петуший – бури весть,

И в дальном колокольном звоне

Как будто слезы неба есть.

Покрыты слегшими трава́ми,

Не зыблют колоса поля,

И, пресыщенная дождями,

Не верит солнышку земля.

Под кровлей влажной и раскрытой

Печально праздное житье.

Серпа с косой, давно отбитой,

В углу тускнеет лезвие.

Конец 1850-х годов

«Зреет рожь над жаркой нивой…»

Зреет рожь над жаркой нивой,

И от нивы и до нивы

Гонит ветер прихотливый

Золотые переливы.

Робко месяц смотрит в очи,

Изумлен, что день не минул,

Но широко в область ночи

День объятия раскинул.

Над безбрежной жатвой хлеба

Меж заката и востока

Лишь на миг смежает небо

Огнедышащее око.

Конец 1850-х годов

Нежданный дождь

Всё тучки, тучки, а кругом

Все сожжено, все умирает.

Какой архангел их крылом

Ко мне на нивы навевает?

Повиснул дождь, как легкий дым,

Напрасно степь кругом алкала,

И надо мною лишь одним

Зарею радуга стояла.

Смирись, мятущийся поэт, —

С небес нисходит жизни влага,

Чего ты ждешь, того и нет,

Лишь незаслуженное – благо.

Я – ничего я не могу;

Один лишь может, кто, могучий,

Воздвиг прозрачную дугу

И живоносные шлет тучи.

1866 (?)

«Ты видишь, за спиной косцов…»

Ты видишь, за спиной косцов

Сверкнули косы блеском чистым,

И поздний пар от их котлов

Упитан ужином душистым.

Лиловым дымом даль поя,

В сиянье тонет дня светило,

И набежавших туч края

Стеклом горючим окаймило.

Уже подрезан, каждый ряд

Цветов лежит пахучей цепью.

Какая тень и аромат

Плывут над меркнущею степью!

В душе смиренной уясни

Дыханье ночи непорочной

И до огней зари восточной

Под звездным пологом усни.

<1864>

Осень

«Непогода – осень – куришь…»

Непогода – осень – куришь,

Куришь – все как будто мало.

Хоть читал бы, – только чтенье

Подвигается так вяло.

Серый день ползет лениво,

И болтают нестерпимо

На стене часы стенные

Языком неутомимо.

Сердце стынет понемногу,

И у жаркого камина

Лезет в голову больную

Все такая чертовщина!

Над дымящимся стаканом

Остывающего чаю,

Слава богу, понемногу,

Будто вечер, засыпаю…

<1847>

«Ласточки пропали…»

Ласточки пропали,

А вчера зарей

Всё грачи летали

Да как сеть мелькали

Вон над той горой.

С вечера все спится,

На дворе темно.

Лист сухой валится,

Ночью ветер злится

Да стучит в окно.

Лучше б снег да вьюгу

Встретить грудью рад!

Словно как с испугу

Раскричавшись, к югу

Журавли летят.

Выйдешь – поневоле

Тяжело – хоть плачь!

Смотришь – через поле

Перекати-поле

Прыгает как мяч.

<1854>

Псовая охота

Последний сноп свезен с нагих полей,

По стоптанным гуляет жнивьям стадо,

И тянется станица журавлей

Над липником замолкнувшего сада.

Вчера зарей впервые у крыльца

Вечерний дождь звездами начал стынуть.

Пора седлать проворного донца

И звонкий рог за плечи перекинуть!

В поля! В поля! Там с зелени бугров

Охотников внимательные взоры

Натешатся на острова лесов

И пестрые лесные косогоры.

Уже давно, осыпавшись с вершин,

Осинников редеет глубь густая

Над гулкими извивами долин

И ждет рогов да заливного лая.

Семьи волков притон вчера открыт,

Удастся ли сегодня травля наша?

Но вот русак сверкнул из-под копыт,

Все сорвалось – и заварилась каша:

«Отбей собак! Скачи наперерез!»

И красный верх папахи вдаль помчался;

Но уж давно весь голосистый лес

На злобный лай стократно отозвался.

<1858>

«Вот и летние дни убавляются…»

Вот и летние дни убавляются.

Где же лета лучи золотые?

Только серые брови сдвигаются,

Только зыблются кудри седые.

Нынче утром, судьбиною горькою

Истомленный, вздохнул я немножко:

Рано-рано румяною зорькою

На мгновенье зарделось окошко.

Но опять это небо ненастное

Безотрадно нависло над нами, —

Знать, опять, мое солнышко красное,

Залилось ты, вставая, слезами!

19 июня 1887

Осенняя роза

Осыпал лес свои вершины,

Сад обнажил свое чело,

Дохнул сентябрь, и георгины

Дыханьем ночи обожгло.

Но в дуновении мороза

Между погибшими одна,

Лишь ты одна, царица-роза,

Благоуханна и пышна.

Назло жестоким испытаньям

И злобе гаснущего дня

Ты очертаньем и дыханьем

Весною веешь на меня.

18 сентября 1886

«Задрожали листы, облетая…»

Задрожали листы, облетая,

Тучи неба закрыли красу,

С поля буря ворвавшися злая

Рвет и мечет и воет в лесу.

Только ты, моя милая птичка,

В теплом гнездышке еле видна.

Светлогруда, легка, невеличка,

Не запугана бурей одна.

И грохочет громов перекличка,

И шумящая мгла так черна…

Только ты, моя милая птичка,

В теплом гнездышке еле видна.

13 июля 1887

Сентябрьская роза

За вздохом утренним мороза,

Румянец уст приотворя,

Как странно улыбнулась роза

В день быстролетный сентября!

Перед порхающей синицей

В давно безлиственных кустах

Как дерзко выступать царицей

С приветом вешним на устах.

Расцвесть в надежде неуклонной —

С холодной разлучась грядой,

Прильнуть последней, опьяненной

К груди хозяйки молодой!

22 ноября 1890

«Опять осенний блеск денницы…»

Опять осенний блеск денницы

Дрожит обманчивым огнем,

И уговор заводят птицы

Умчаться стаей за теплом.

И болью сладостно-суровой

Так радо сердце вновь заныть,

И в ночь краснеет лист кленовый,

Что, жизнь любя, не в силах жить.

7 сентября 1891

Снега

«На пажитях немых люблю в мороз трескучий…»

На пажитях немых люблю в мороз трескучий

При свете солнечном я снега блеск колючий,

Леса под шапками иль в инее седом

Да речку звонкую под темно-синим льдом.

Как любят находить задумчивые взоры

Завеянные рвы, навеянные горы,

Былинки сонные среди нагих полей,

Где холм причудливый, как некий мавзолей,

Изваян полночью, – иль тучи вихрей дальных

На белых берегах и полыньях зеркальных.

<1842>, 1855

«Знаю я, что ты, малютка…»

Знаю я, что ты, малютка,

Лунной ночью не робка:

Я на снеге вижу утром

Легкий оттиск башмачка.

Правда, ночь при свете лунном

Холодна, тиха, ясна;

Правда, ты недаром, друг мой,

Покидаешь ложе сна:

Бриллианты в свете лунном,

Бриллианты в небесах,

Бриллианты на деревьях,

Бриллианты на снегах.

Но боюсь я, друг мой милый,

Как бы в вихре дух ночной

Не завеял бы тропинку,

Проложенную тобой.

<1842>

«Вот утро севера – сонливое, скупое…»

Вот утро севера – сонливое, скупое —

Лениво смотрится в окно волоковое;

В печи трещит огонь – и серый дым ковром

Тихонько стелется над кровлею с коньком.

Петух заботливый, копаясь на дороге,

Кричит… а дедушка брадатый на пороге

Кряхтит и крестится, схватившись за кольцо,

И хлопья белые летят ему в лицо.

И полдень нарастает. Но, боже, как люблю я,

Как тройкою ямщик кибитку удалую

Промчит – и скроется… И долго, мнится мне,

Звук колокольчика трепещет в тишине.

<1842>

«Ветер злой, ветр крутой в поле…»

Ветер злой, ветр крутой в поле

Заливается,

А сугроб на степной воле

Завивается.

При луне на версте мороз —

Огонечками.

Про живых ветер весть пронес

С позвоночками.

Под дубовым крестом свистит,

Раздувается.

Серый заяц степной хрустит,

Не пугается.

<1847>

«Печальная береза…»

Печальная береза

У моего окна,

И прихотью мороза

Разубрана она.

Как гроздья винограда,

Ветвей концы висят, —

И радостен для взгляда

Весь траурный наряд.

Люблю игру денницы

Я замечать на ней,

И жаль мне, если птицы

Стряхнут красу ветвей.

<1842>

«Кот поет, глаза прищуря…»

Кот поет, глаза прищуря,

Мальчик дремлет на ковре,

На дворе играет буря,

Ветер свищет на дворе.

«Полно тут тебе валяться,

Спрячь игрушки да вставай!

Подойди ко мне прощаться,

Да и спать себе ступай».

Мальчик встал. А кот глазами

Поводил и все поет;

В окна снег валит клоками,

Буря свищет у ворот.

<1842>

«Чудная картина…»

Чудная картина,

Как ты мне родна:

Белая равнина,

Полная луна,

Свет небес высоких,

И блестящий снег,

И саней далеких

Одинокий бег.

<1842>

«Ночь светла, мороз сияет…»

Ночь светла, мороз сияет,

Выходи – снежок хрустит;

Пристяжная озябает

И на месте не стоит.

Сядем, полость застегну я, —

Ночь светла и ровен путь.

Ты ни слова, – замолчу я,

И – пошел куда ни будь!

<1847>

«На двойном стекле узоры…»

На двойном стекле узоры

Начертил мороз,

Шумный день свои дозоры

И гостей унес;

Смолкнул яркий говор сплетней,

Скучный голос дня:

Благодатней и приветней

Всё кругом меня

Пред горящими дровами

Сядем – там тепло.

Месяц быстрыми лучами

Пронизал стекло

Ты хитрила, ты скрывала,

Ты была умна;

Ты давно не отдыхала,

Ты утомлена.

Полон нежного волненья,

Сладостной мечты,

Буду ждать успокоенья

Чистой красоты.

<1847>

«Скрип шагов вдоль улиц белых…»

Скрип шагов вдоль улиц белых,

Огоньки вдали;

На стенах оледенелых

Блещут хрустали.

От ресниц нависнул в очи

Серебристый пух,

Тишина холодной ночи

Занимает дух.

Ветер спит, и все немеет,

Только бы уснуть;

Ясный воздух сам робеет

На мороз дохнуть.

1858 (?)

«Еще вчера, на солнце млея…»

Еще вчера, на солнце млея,

Последним лес дрожал листом,

И озимь, пышно зеленея,

Лежала бархатным ковром.

Глядя надменно, как бывало,

На жертвы холода и сна,

Себе ни в чем не изменяла

Непобедимая сосна.

Сегодня вдруг исчезло лето;

Бело, безжизненно кругом,

Земля и небо – все одето

Каким-то тусклым серебром.

Поля без стад, леса унылы,

Ни скудных листьев, ни травы.

Не узнаю растущей силы

В алмазных призраках листвы.

Как будто в сизом клубе дыма

Из царства злаков волей фей

Перенеслись непостижимо

Мы в царство горных хрусталей.

1864 (?)

«Какая грусть! Конец аллеи…»

Какая грусть! Конец аллеи

Опять с утра исчез в пыли,

Опять серебряные змеи

Через сугробы поползли.

На небе ни клочка лазури,

В степи все гладко, все бело,

Один лишь ворон против бури

Крылами машет тяжело.

И на душе не рассветает,

В ней тот же холод, что кругом,

Лениво дума засыпает

Над умирающим трудом.

А все надежда в сердце тлеет,

Что, может быть, хоть невзначай,

Опять душа помолодеет,

Опять родной увидит край,

Где бури пролетают мимо,

Где дума страстная чиста, —

И посвященным только зримо

Цветет весна и красота.

Начало 1862

У окна

К окну приникнув головой,

Я поджидал с тоскою нежной,

Чтоб ты явилась – и с тобой

Помчаться по равнине снежной.

Но в блеск сокрылась ты лесов,

Под листья яркие банана,

За серебро пустынных мхов

И пыль жемчужную фонтана.

Я видел горный поворот,

Где снег стопой твоей встревожен.

Я рассмотрел хрустальный грот,

Куда мне доступ невозможен.

Вдруг ты вошла – я все узнал —

Смех на устах, в глазах угроза.

О, как все верно подсказал

Мне на стекле узор мороза!

<1871>

«Мама! глянь-ка из окошка…»

Мама! глянь-ка из окошка —

Знать, вчера недаром кошка

Умывала нос:

Грязи нет, весь двор одело,

Посветлело, побелело —

Видно, есть мороз.

Не колючий, светло-синий

По ветвям развешан иней —

Погляди хоть ты!

Словно кто-то тороватый

Свежей, белой, пухлой ватой

Все убрал кусты.

Уж теперь не будет спору:

За салазки, да и в гору

Весело бежать!

Правда, мама? Не откажешь,

А сама, наверно, скажешь:

«Ну, скорей гулять!»

9 декабря 1887

Гадания

«Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом…»

Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом,

Я при свечах навела;

В два ряда свет – и таинственным трепетом

Чудно горят зеркала.

Страшно припомнить душой оробелою:

Там, за спиной, нет огня…

Тяжкое что-то над шеею белою

Плавает, давит меня!

Ну как уставят гробами дубовыми

Весь этот ряд между свеч!

Ну как лохматый с глазами свинцовыми

Выглянет вдруг из-за плеч!

Ленты да радуги, ярче и жарче дня…

Дух захватило в груди…

Суженый! золото, се́ребро!.. Чур меня,

Чур меня – сгинь, пропади!

<1842>

«Полно смеяться! что это с вами?…»

«Полно смеяться! что это с вами?

Точно базар!

Как загудело! словно пчелами

Полон амбар».

«Чу! не стучите! кто-то шагает

Вдоль закромов…

Сыплет да сыплет, пересыпает

Рожь из мешков.

Сыплет орехи, деньги считает,

Шубой шумит,

Всем наделяет, все обещает,

Только сердит».

– «Ну, а тебе что?» – «Тише, сестрицы!

Что-то несут:

Так и трясутся все половицы…

Что-то поют;

Гроб забивают крышей большою,

Кто-то завыл!

Страшно, сестрицы! знать, надо мною

Шут подшутил».

<1842>

«Помню я: старушка-няня…»

Помню я: старушка-няня

Мне в рождественской ночи

Про судьбу мою гадала

При мерцании свечи,

И на картах выходили

Интересы да почет.

Няня, няня! ты ошиблась,

Обманул тебя расчет;

Но зато я так влюбился,

Что приходится невмочь…

Погадай мне, друг мой няня,

Нынче святочная ночь.

Что, – не будет ли свиданья,

Разговоров иль письма?

Выйдет пиковая дама

Иль бубновая сама?

Няня добрая гадает,

Грустно голову склоня;

Свечка тихо нагорает,

Сердце бьется у меня.

<1842>

«Перекресток, где ракитка…»

Перекресток, где ракитка

И стоит и спит…

Тихо ветхая калитка

За плетнем скрыпит.

Кто-то кра́дется сторонкой,

Санки пробегут —

И вопрос раздастся звонкой:

«Как тебя зовут?»

<1842>

«Ночь крещенская морозна…»

Ночь крещенская морозна,

Будто зеркало – луна.

«Побегу: еще не поздно,

Да боюсь идти одна».

– «Я, сестрица, за тобою

Не пойду – одна иди!»

– «Я с тобою, – за избою

Наводи да наводи!»

Ничего: пес рябый ходит,

Вот и серый у ворот…

И красавица наводит —

И никак не наведет.

«Вижу, вижу! потянулись:

Раз, два, три, четыре, пять…

Заструились, покачнулись,

Стало только три опять.

Ну, захочет почудесить?

Со страстей рехнуся я…

Шесть, семь, восемь, девять, десять —

Чешуя как чешуя…

Вот одиннадцать – всё лица!

Вот собаки лай и вой…

Чур меня!..» – «Ну что, сестрица?»

– «Раскрасавец молодой!»

<1842>

Мелодии

«Не отходи от меня…»

Не отходи от меня,

Друг мой, останься со мной!

Не отходи от меня:

Мне так отрадно с тобой…

Ближе друг к другу, чем мы, —

Ближе нельзя нам и быть;

Чище, живее, сильней

Мы не умеем любить.

Если же ты – предо мной,

Грустно головку склоня, —

Мне так отрадно с тобой:

Не отходи от меня!

<1842>

«Тихая, звездная ночь…»

Тихая, звездная ночь,

Трепетно светит луна;

Сладки уста красоты

В тихую, звездную ночь.

Друг мой! в сияньи ночном

Как мне печаль превозмочь?..

Ты же светла, как любовь,

В тихую, звездную ночь.

Друг мой, я звезды люблю —

И от печали не прочь…

Ты же еще мне милей

В тихую, звездную ночь.

<1842>

«Я полон дум, когда, закрывши вежды…»

Я полон дум, когда, закрывши вежды,

Внимаю шум

Младого дня и молодой надежды;

Я полон дум.

Я все с тобой, когда рука неволи

Владеет мной —

И целый день, туманно ли, светло ли, —

Я все с тобой.

Вот месяц всплыл в своем сияньи дивном

На высоты,

И водомет в лобзаньи непрерывном, —

О, где же ты?

<1842>

«Буря на небе вечернем…»

Буря на небе вечернем

Моря сердитого шум —

Буря на море и думы,

Много мучительных дум —

Буря на море и думы,

Хор возрастающих дум —

Черная туча за тучей,

Моря сердитого шум.

<1842>

«Давно ль под волшебные звуки…»

Давно ль под волшебные звуки

Носились по зале мы с ней?

Теплы были нежные руки,

Теплы были звезды очей.

Вчера пели песнь погребенья,

Без крыши гробница была;

Закрывши глаза, без движенья,

Она под парчою спала.

Я спал… над постелью моею

Стояла луна мертвецом.

Под чудные звуки мы с нею

Носились по зале вдвоем.

<1842>

Notturno[3]

Ты спишь один, забыт на месте диком,

Старинный монастырь!

Твой свод упал; кругом летают с криком

Сова и нетопырь.

И стекол нет, и свищет вихорь ночи

Во впадину окна,

Да плющ растет, да устремляет очи

Полночная луна.

И кто-то там мелькает в свете лунном,

Блестит его убор —

И слышатся на по́мосте чугунном

Шаги и звуки шпор.

И грустную симфонию печали

Звучит во тьме орган…

То тихо все, как будто вечно спали

И стены и орган.

<1842>

«Когда я блестящий твой локон целую…»

Когда я блестящий твой локон целую

И жарко дышу так на милую грудь, —

Зачем говоришь ты про деву иную

И в очи мне прямо не смеешь взглянуть?

Хоть вечер и близок, не бойся! От стужи

Тебя я в широкий свой плащ заверну —

Луна не в тумане, а звезд хоть и много,

Но мы заглядимся с тобой на одну.

Хоть в сердце не веруй… хоть веруй в мгновенье,

И взор мой, и трепет, и лепет пойми —

И жарким лобзаньем спаливши сомненье,

Ревнивая дева, меня обойми!

<1842>

«Теплым ветром потянуло…»

Теплым ветром потянуло,

Смолк далекий гул,

Поле тусклое уснуло,

Гуртовщик уснул.

В загородке улеглися

И жуют волы,

Звезды частые зажглися

По навесу мглы.

Только выше все всплывает

Месяц золотой,

Только стадо обегает

Пес сторожевой.

Редко, редко кочевая

Тучка бросит тень…

Неподвижная, немая,

Ночь светла, как день.

<1842>

«Если зимнее небо звезда́ми горит…»

Если зимнее небо звезда́ми горит

И мечтательно светит луна,

Предо мною твой образ, твой дивный скользит,

Словно ты из лучей создана.

И светла и легка, ты несешься туда…

Я гляжу и молю хоть следов.

И светла и легка – но зато ни следа;

Только грудь обуяет любовь.

И летел бы, летел за красою твоей —

И пускай в небе звезды горят

И быстрей и светлей мириады лучей

На пылинки ночные глядят.

<1843>

«Полуно́чные образы реют…»

Полуно́чные образы реют,

Блещут искрами ярко впотьмах,

Но глаза различить не умеют,

Много ль их на тревожных крылах.

Полуночные образы стонут,

Как больной в утомительном сне,

И всплывают, и стонут, и тонут —

Но о чем это стонут оне?

Полуночные образы воют,

Как духов испугавшийся пес;

То нахлынут, то бездну откроют,

Как волна обнажает утес.

<1843>

«Я долго стоял неподвижно…»

Я долго стоял неподвижно,

В далекие звезды вглядясь, —

Меж теми звездами и мною

Какая-то связь родилась.

Я думал… не помню, что думал;

Я слушал таинственный хор,

И звезды тихонько дрожали,

И звезды люблю я с тех пор…

<1843>

«Шумела полночная вьюга…»

Шумела полночная вьюга

В лесной и глухой стороне.

Мы сели с ней друг подле друга.

Валежник свистал на огне.

И наших двух теней громады

Лежали на красном полу,

А в сердце ни искры отрады,

И нечем прогнать эту мглу!

Березы скрипят за стеною,

Сук ели трещит смоляной…

О друг мой, скажи, что́ с тобою?

Я знаю давно, что́ со мной!

<1842>

«Улыбка томительной скуки…»

Улыбка томительной скуки

Средь общей веселия жажды…

Вы, полные, сладкие звуки, —

Знать, вас не услышать мне дважды!

Зачем же за тающей скрипкой

Так сердце в груди встрепенулось,

Как будто знакомой улыбкой

Минувшее вдруг улыбнулось?

Так томно и грустно-небрежно

В свой мир расцвечённый уносит,

И ластится к сердцу так нежно,

И так умилительно просит?

<1844>

Серенада

Тихо вечер догорает,

Горы золотя;

Знойный воздух холодает, —

Спи, мое дитя.

Соловьи давно запели,

Сумрак возвестя;

Струны робко зазвенели, —

Спи, мое дитя.

Смотрят ангельские очи,

Трепетно светя;

Так легко дыханье ночи, —

Спи, мое дитя.

<1844>

«Тихо ночью на степи…»

Тихо ночью на степи;

Небо ей сказало: спи!

И курганы спят;

Звезды ж крупные в лучах

Говорят на небесах:

Вечный – свят, свят, свят!

В небе чутко и светло.

Неподвижное крыло

За плечом молчит, —

Нет движенья; лишь порой

Бриллиантовой слезой

Ангел пролетит.

<1847>

«За кормою струйки вьются…»

За кормою струйки вьются,

Мы несемся в челноке,

И далеко раздаются

Звуки «Нормы» по реке.

Млечный Путь глядится в воду —

Светлый праздник светлых лет!

Я веслом прибавил ходу —

И луна бежит вослед.

Струйки вьются, песни льются,

Вторит эхо вдалеке,

И, дробяся, раздаются

Звуки «Нормы» по реке.

<1844>

Фантазия

Мы одни; из сада в стекла окон

Светит месяц… тусклы наши свечи;

Твой душистый, твой послушный локон,

Развиваясь, падает на плечи.

Что ж молчим мы? Или самовластно

Царство тихой, светлой ночи мая?

Иль поет и ярко так и страстно

Соловей, над розой изнывая?

Иль проснулись птички за кустами,

Там, где ветер колыхал их гнезды,

И, дрожа ревнивыми лучами,

Ближе, ближе к нам нисходят звезды?

На суку извилистом и чудном,

Пестрых сказок пышная жилица,

Вся в огне, в сияньи изумрудном,

Над водой качается жар-птица;

Расписные раковины блещут

В переливах чудной позолоты,

До луны жемчужной пеной мещут

И алмазной пылью водометы.

Листья полны светлых насекомых,

Все растет и рвется вон из меры,

Много снов проносится знакомых,

И на сердце много сладкой веры.

Переходят радужные краски,

Раздражая око светом ложным;

Миг еще – и нет волшебной сказки,

И душа опять полна возможным.

Мы одни; из сада в стекла окон

Светит месяц… тусклы наши свечи;

Твой душистый, твой послушный локон,

Развиваясь, падает на плечи.

<1847>

«Недвижные очи, безумные очи…»

Недвижные очи, безумные очи,

Зачем вы средь дня и в часы полуночи

Так жадно вперяетесь вдаль?

Ужели вы в том потонули минувшем,

Давно и мгновенно пред вами мелькнувшем,

Которого сердцу так жаль?

Не высмотреть вам, чего нет и что было,

Что сердце, тоскуя, в себе схоронило

На самое темное дно;

Не вам допросить у случайности жадной,

Куда она скрыла рукой беспощадной,

Что было так щедро дано!

<1846>

«Весеннее небо глядится…»

Весеннее небо глядится

Сквозь ветви мне в очи случайно,

И тень золотая ложится

На воды блестящего Майна.

Вдали огонек одинокой

Трепещет под сумраком липок;

Исполнена тайны жестокой

Душа замирающих скрипок.

Средь шума толпы неизвестной

Те звуки понятней мне вдвое:

Напомнили силой чудесной

Они мне всё сердцу родное.

Ожившая память несется

К прошедшей тоске и веселью;

То сердце замрет, то проснется

За каждой безумною трелью.

Но быстро волшебной чредою

Промчалась тоскливая тайна,

И месяц бежит полосою

Вдоль вод тихоструйного Майна.

Август 1844

«Как мошки зарею…»

Как мошки зарею,

Крылатые звуки толпятся;

С любимой мечтою

Не хочется сердцу расстаться.

Но цвет вдохновенья

Печален средь буднишних терний;

Былое стремленье

Далеко, как отблеск вечерний.

Но память былого

Все крадется в сердце тревожно…

О, если б без слова

Сказаться душой было можно!

11 августа 1844

«Спи – еще зарею…»

Спи – еще зарею

Холодно и рано;

Звезды за горою

Блещут средь тумана;

Петухи недавно

В третий раз пропели,

С колокольни плавно

Звуки пролетели.

Дышат лип верхушки

Негою отрадной,

А углы подушки —

Влагою прохладной.

<1847>

«Свеж и душист твой роскошный венок…»

Свеж и душист твой роскошный венок,

Всех в нем цветов благовония слышны,

Кудри твои так обильны и пышны,

Свеж и душист твой роскошный венок.

Свеж и душист твой роскошный венок,

Ясного взора губительна сила, —

Нет, я не верю, чтоб ты не любила:

Свеж и душист твой роскошный венок.

Свеж и душист твой роскошный венок,

Счастию сердце легко предается:

Мне близ тебя хорошо и поется.

Свеж и душист твой роскошный венок.

<1847>

«Младенческой ласки доступен мне лепет…»

Младенческой ласки доступен мне лепет,

Душа откровенно так с жизнью мирится.

Безумного счастья томительный трепет

Горячим приливом по сердцу стремится.

Скажу той звезде, что так ярко сияет, —

Давно не видались мы в мире широком,

Но я понимаю, на что намекает

Мне с неба она многозначащим оком:

– Ты смотришь мне в очи. Ты пра́ва: мой трепет

Понятен, как луч твой, что в воды глядится.

Младенческой ласки доступен мне лепет,

Душа откровенно так с жизнью мирится.

<1847>

«Снился берег мне скалистый…»

Снился берег мне скалистый,

Море спало под луною,

Как ребенок дремлет чистый, —

И по нем скользя с тобою,

В дым прозрачный и волнистый

Шли алмазной мы стезею.

Конец 1856 или начало 1857

Туманное утро

Как первый золотистый луч

Меж белых гор и сизых туч

Скользит уступами вершин

На темя башен и руин,

Когда в долинах, полных мглой,

Туман недвижим голубой, —

Пусть твой восторг во мглу сердец

Такой кидает свет, певец!

И как у розы молодой,

Рожденной раннею зарей,

Когда еще палящих крыл

Полудня ветер не раскрыл

И влажный вздох туман ночной

Меж небом делит и землей,

Росинка катится с листа, —

Пусть будет песнь твоя чиста.

Конец 1856 или начало 1857

Римский праздник

Не напевай тоскливой муки

И слезный трепет утиши,

Воздушный голос! – Эти звуки

Смущают кроткий мир души.

Вокруг светло. На праздник Рима

Взглянули ярко небеса —

И высоко-неизмерима

Их светло-синяя краса.

Толпа ликует как ребенок,

На перекрестках шум и гул,

В кистях пунцовых, бодр и звонок,

По мостовой ступает мул.

В дыханьи чары мимолетной

Уже ласкались вкруг меня

И радость жизни беззаботной

И свет безоблачного дня.

Но ты запел – и злые звуки

Смущают кроткий мир души…

О, не зови тоскливой муки

И слезный трепет утиши!

Конец 1856 или начало 1857

Цветы

С полей несется голос стада,

В кустах малиновки звенят,

И с побелевших яблонь сада

Струится сладкий аромат.

Цветы глядят с тоской влюбленной,

Безгрешно чисты, как весна,

Роняя с пылью благовонной

Плодов румяных семена.

Сестра цветов, подруга розы,

Очами в очи мне взгляни,

Навей живительные грезы

И в сердце песню зарони.

<1858>

«Вчера я шел по зале освещенной…»

Вчера я шел по зале освещенной,

Где так давно встречались мы с тобой.

Ты здесь опять! Безмолвный и смущенный,

Невольно я поникнул головой.

И в темноте тревожного сознанья

Былые дни я различал едва,

Когда шептал безумные желанья

И говорил безумные слова.

Знакомыми напевами томимый,

Стою. В глазах движенье и цветы —

И кажется, летя под звук любимый,

Ты прошептала кротко: «Что же ты?»

И звуки те ж, и те ж благоуханья,

И чувствую – пылает голова,

И я шепчу безумные желанья

И лепечу безумные слова.

<1858>

«Все вокруг и пестро́ так и шумно…»

Все вокруг и пестро́ так и шумно,

Но напрасно толпа весела:

Без тебя я тоскую безумно,

Ты улыбку мою унесла.

Только изредка, поздней порою,

После скучного, тяжкого дня,

Нежный лик твой встает предо мною,

И ему улыбаюся я.

1856

Певице

Уноси мое сердце в звенящую даль,

Где как месяц за рощей печаль;

В этих звуках на жаркие слезы твои

Кротко светит улыбка любви.

О дитя! как легко средь незримых зыбей

Доверяться мне песне твоей:

Выше, выше плыву серебристым путем,

Будто шаткая тень за крылом.

Вдалеке замирает твой голос, горя,

Словно за морем ночью заря, —

И откуда-то вдруг, я понять не могу,

Грянет звонкий прилив жемчугу.

Уноси ж мое сердце в звенящую даль,

Где кротка, как улыбка, печаль,

И все выше помчусь серебристым путем

Я, как шаткая тень за крылом.

<1857>

Бал

Когда трепещут эти звуки

И дразнит ноющий смычок,

Слагая на коленях руки,

Сажусь в забытый уголок.

И, как зари румянец дальный

Иль дней былых немая речь,

Меня пленяет вихорь бальный

И шевелит мерцанье свеч.

О, как, ничем неукротимо,

Уносит к юности былой

Вблизи порхающее мимо

Круженье пары молодой!

Чего хочу? Иль, может статься,

Бывалой жизнию дыша,

В чужой восторг переселяться

Заране учится душа?

<1857>

Anruf an die Geliebte[4] Бетховена

Пойми хоть раз тоскливое признанье,

Хоть раз услышь души молящей стон!

Я пред тобой, прекрасное созданье,

Безвестных сил дыханьем окрылен.

Я образ твой ловлю перед разлукой,

Я, полон им, и млею, и дрожу,

И, без тебя томясь предсмертной мукой,

Своей тоской, как счастьем, дорожу.

Ее пою, во прах упасть готовый.

Ты предо мной стоишь как божество —

И я блажен; я в каждой муке новой

Твоей красы провижу торжество.

<1857>

«Ярким солнцем в лесу пламенеет костер…»

Ярким солнцем в лесу пламенеет костер,

И, сжимаясь, трещит можжевельник;

Точно пьяных гигантов столпившийся хор,

Раскрасневшись, шатается ельник.

Я и думать забыл про холодную ночь, —

До костей и до сердца прогрело;

Что смущало, колеблясь умчалося прочь,

Будто искры в дыму улетело.

Пусть на зорьке, все ниже спускаясь, дымок

Над золою замрет сиротливо;

Долго-долго, до поздней поры огонек

Будет теплиться скупо, лениво.

И лениво и скупо мерцающий день

Ничего не укажет в тумане;

У холодной золы изогнувшийся пень

Прочернеет один на поляне.

Но нахмурится ночь – разгорится костер,

И, виясь, затрещит можжевельник,

И, как пьяных гигантов столпившийся хор,

Покраснев, зашатается ельник.

<1859>

«Свеча нагорела. Портреты в тени…»

Свеча нагорела. Портреты в тени.

Сидишь прилежно и скромно ты.

Старушке зевнулось. По окнам огни

Прошли в те дальние комнаты.

Никак комара не прогонишь ты прочь, —

Поет и к свету все просится.

Взглянуть ты не смеешь на лунную ночь,

Куда душа переносится.

Подкрался, быть может, и смотрит в окно?

Увидит мать – догадается;

Нет, верно, у старого клена давно

Стоит в тени, дожидается.

<1862>

«Нет, не жди ты песни страстной…»

Нет, не жди ты песни страстной,

Эти звуки – бред неясный,

Томный звон струны;

Но, полны тоскливой муки,

Навевают эти звуки

Ласковые сны.

Звонким роем налетели,

Налетели и запели

В светлой вышине.

Как ребенок им внимаю,

Что́ сказалось в них – не знаю,

И не нужно мне.

Поздним летом в окна спальной

Тихо шепчет лист печальный,

Шепчет не слова;

Но под легкий шум березы

К изголовью, в царство грезы

Никнет голова

<1858>

«Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали…»

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали

Лучи у наших ног в гостиной без огней.

Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,

Как и сердца у нас за песнию твоей.

Ты пела до зари, в слезах изнемогая,

Что ты одна – любовь, что нет любви иной,

И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой.

И много лет прошло, томительных и скучных,

И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,

И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,

Что ты одна – вся жизнь, что ты одна – любовь.

Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,

А жизни нет конца, и цели нет иной,

Как только веровать в рыдающие звуки,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой!

2 августа 1877

«Что ты, голубчик, задумчив сидишь…»

Что ты, голубчик, задумчив сидишь,

Слышишь – не слышишь, глядишь – не глядишь?

Утро давно, а в глазах у тебя,

Я посмотрю, и не день и не ночь.

– Точно случилось жемчужную нить

Подле меня тебе врозь уронить.

Чудную песню я слышал во сне,

Несколько слов до яву́ мне прожгло.

Эти слова-то ищу я опять

Все, как звучали они, подобрать.

Верно, ах, верно, сказала б ты мне,

В чем этот голос меня укорял.

Начало 1875

«В дымке-невидимке…»

В дымке-невидимке

Выплыл месяц вешний,

Цвет садовый дышит

Яблонью, черешней.

Так и льнет, целуя

Тайно и нескромно.

И тебе не грустно?

И тебе не томно?

Истерзался песней

Соловей без розы.

Плачет старый камень,

В пруд роняя слезы.

Уронила косы

Голова невольно.

И тебе не томно?

И тебе не больно?

Апрель 1873

«Одна звезда меж всеми дышит…»

Одна звезда меж всеми дышит

И так дрожит,

Она лучем алмазным пышет

И говорит:

Не суждено с тобой нам дружно

Носить оков,

Не ищем мы и нам не нужно

Ни клятв, ни слов.

Не нам восторги и печали,

Любовь моя!

Но мы во взорах разгадали,

Кто ты, кто я.

Чем мы горим, светить готово

Во тьме ночей;

И счастья ищем мы земного

Не у людей.

<1882>

«Истрепалися сосен мохнатые ветви от бури…»

Истрепалися сосен мохнатые ветви от бури,

Изрыдалась осенняя ночь ледяными слезами,

Ни огня на земле, ни звезды в овдовевшей лазури,

Все сорвать хочет ветер, все смыть хочет ливень

ручьями.

Никого! Ничего! Даже сна нет в постели холодной,

Только маятник грубо-насмешливо меряет время.

Оторвись же от тусклой свечи ты душою свободной!

Или тянет к земле роковое, тяжелое бремя?

О, войди ж в этот мрак, улыбнись, благосклонная фея,

И всю жизнь в этот миг я солью, этим мигом измерю,

И, речей благовонных созвучием слух возлелея,

Не признаю часов и рыданьям ночным не поверю!

Конец 1860-х годов (?)

«Солнце нижет лучами в отвес…»

Солнце нижет лучами в отвес,

И дрожат испарений струи

У окраины ярких небес;

Распахни мне объятья твои,

Густолистый, развесистый лес!

Чтоб в лицо и в горячую грудь

Хлынул вздох твой студеной волной,

Чтоб и мне было сладко вздохнуть;

Дай устами и взором прильнуть

У корней мне к воде ключевой!

Чтоб и я в этом море исчез,

Потонул в той душистой тени,

Что раскинул твой пышный навес;

Распахни мне объятья твои,

Густолистый, развесистый лес!

1863

«Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне…»

Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне,

Травы степные унизаны влагой вечерней,

Речи отрывистей, сердце опять суеверней,

Длинные тени вдали потонули в ложбине.

В этой ночи, как в желаниях, все беспредельно,

Крылья растут у каких-то воздушных стремлений,

Взял бы тебя и помчался бы так же бесцельно,

Свет унося, покидая неверные тени.

Можно ли, друг мой, томиться в тяжелой кручине?

Как не забыть, хоть на время, язвительных терний?

Травы степные сверкают росою вечерней,

Месяц зеркальный бежит по лазурной пустыне.

1863

«Забудь меня, безумец исступленный…»

Забудь меня, безумец исступленный,

Покоя не губи.

Я создана душой твоей влюбленной,

Ты призрак не люби!

О, верь и знай, мечтатель малодушный,

Что, мучась и стеня,

Чем ближе ты к мечте своей воздушной,

Тем дальше от меня.

Так над водой младенец, восхищенный

Луной, подъемлет крик;

Он бросился – и с влаги возмущенной

Исчез сребристый лик.

Дитя, отри заплаканное око,

Не доверяй мечтам.

Луна плывет и светится высоко,

Она не здесь, а там.

1855

«Прежние звуки, с былым обаяньем…»

Прежние звуки, с былым обаяньем

Счастья и юной любви!

Все, что сказалося в жизни страданьем,

Пламенем жгучим пахнуло в крови!

Старые песни, знакомые звуки,

Сон безотвязно больной!

Точно из сумрака бледные руки

Призраков нежных манят за собой.

Пусть обливается жгучею кровью

Сердце, а очи слезой! —

Доброю няней прильнув к изголовью,

Старая песня, звучи надо мной!

Пой! Не смущайся! Пусть время былое

Яркой зарей расцветет!

Может быть, сердце утихнет больное

И, как дитя в колыбели, уснет.

Конец 1862

«Как ясность безоблачной ночи…»

Как ясность безоблачной ночи,

Как юно-нетленные звезды,

Твои загораются очи

Всесильным, таинственным счастьем.

И все, что лучом их случайным

Далеко иль близко объято,

Блаженством овеяно тайным —

И люди, и звери, и скалы.

Лишь мне, молодая царица,

Ни счастия нет, ни покоя,

И в сердце, как пленная птица,

Томится бескрылая песня.

1862

«Сны и тени…»

Сны и тени,

Сновиденья,

В сумрак трепетно манящие,

Все ступени

Усыпленья

Легким роем преходящие,

Не мешайте

Мне спускаться

К переходу сокровенному,

Дайте, дайте

Мне умчаться

С вами к свету отдаленному.

Только минем

Сумрак свода, —

Тени станем мы прозрачные

И покинем

Там у входа

Покрывала наши мрачные.

1859

Шопену

Ты мелькнула, ты предстала,

Снова сердце задрожало,

Под чарующие звуки

То же счастье, те же муки,

Слышу трепетные руки —

Ты еще со мной!

Час блаженный, час печальный,

Час последний, час прощальный,

Те же легкие одежды,

Ты стоишь, склоняя вежды, —

И не нужно мне надежды:

Этот час – он мой!

Ты руки моей коснулась,

Разом сердце встрепенулось;

Не туда, в то горе злое,

Я несусь в мое былое, —

Я на все, на все иное

Отпылал, потух!

Этой песне чудотворной

Так покорен мир упорный;

Пусть же сердце, полно муки,

Торжествует час разлуки,

И когда загаснут звуки —

Разорвется вдруг!

<1882>

Романс

Злая песнь! Как больно возмутила

Ты дыханьем душу мне до дна!

До зари в груди дрожала, ныла

Эта песня – эта песнь одна.

И поющим отдаваться мукам

Было слаще обаянья сна;

Умереть хотелось с каждым звуком,

Сердцу грудь казалася тесна.

Но с зарей потухнул жар напевный

И душа затихнула до дна.

В озаренной глубине душевной

Лишь улыбка уст твоих видна.

<1882>

«Я видел твой млечный, младенческий волос…»

Я видел твой млечный, младенческий волос,

Я слышал твой сладко вздыхающий голос —

И первой зари я почувствовал пыл;

Налету весенних порывов подвластный,

Дохнул я струею и чистой и страстной

У пленного ангела с веющих крыл.

Я понял те слезы, я понял те муки,

Где слово немеет, где царствуют звуки,

Где слышишь не песню, а душу певца,

Где дух покидает ненужное тело,

Где внемлешь, что радость не знает предела,

Где веришь, что счастью не будет конца.

<1884>

«Только в мире и есть, что тенистый…»

Только в мире и есть, что тенистый

Дремлющих кленов шатер.

Только в мире и есть, что лучистый

Детски задумчивый взор.

Только в мире и есть, что душистый

Милой головки убор.

Только в мире и есть этот чистый

Влево бегущий пробор.

3 апреля 1883

В лунном сиянии

Выйдем с тобой побродить

В лунном сиянии!

Долго ли душу томить

В темном молчании!

Пруд как блестящая сталь,

Травы в рыдании,

Мельница, речка и даль

В лунном сиянии.

Можно ль тужить и не жить

Нам в обаянии?

Выйдем тихонько бродить

В лунном сиянии!

27 декабря 1885

На рассвете

Плавно у ночи с чела

Мягкая падает мгла;

С поля широкого тень

Жмется под ближнюю сень;

Жаждою света горя,

Выйти стыдится заря;

Холодно, ясно, бело,

Дрогнуло птицы крыло…

Солнца еще не видать,

А на душе благодать.

1 апреля 1886

«Что за звук в полумраке вечернем?…»

Что за звук в полумраке вечернем? Бог весть, —

То кулик простонал или сыч.

Расставанье в нем есть, и страданье в нем есть,

И далекий неведомый клич.

Точно грезы больные бессонных ночей

В этом плачущем звуке слиты, —

И не нужно речей, ни огней, ни очей —

Мне дыхание скажет, где ты.

10 апреля 1887

«Я тебе ничего не скажу…»

Я тебе ничего не скажу,

И тебя не встревожу ничуть,

И о том, что́ я молча твержу,

Не решусь ни за что намекнуть.

Целый день спят ночные цветы,

Но лишь солнце за рощу зайдет,

Раскрываются тихо листы

И я слышу, как сердце цветет.

И в больную, усталую грудь

Веет влагой ночной… я дрожу,

Я тебя не встревожу ничуть,

Я тебе ничего не скажу.

2 сентября 1885

«Все, как бывало, веселый, счастливый…»

Все, как бывало, веселый, счастливый,

Ленты твоей уловляю извивы,

Млеющих звуков впивая истому;

Пусть ты летишь, отдаваясь другому.

Пусть пронеслась ты надменно, небрежно,

Сердце мое все по-прежнему нежно,

Сердце обид не считает, не мерит,

Сердце по-прежнему любит и верит.

Тщетно опущены строгие глазки,

Жду под ресницами блеска и ласки, —

Все, как бывало, веселый, счастливый,

Ленты твоей уловляю извивы.

24 июля 1887

«Моего тот безумства желал, кто смежал…»

Моего тот безумства желал, кто смежал

Этой розы заво́и, и блестки, и росы;

Моего тот безумства желал, кто свивал

Эти тяжким узлом набежавшие косы.

Злая старость хотя бы всю радость взяла,

А душа моя так же пред самым закатом

Прилетела б со стоном сюда, как пчела,

Охмелеть, упиваясь таким ароматом.

И, сознание счастья на сердце храня,

Стану буйства я жизни живым отголоском.

Этот мед благовонный – он мой, для меня,

Пусть другим он останется топким лишь воском!

25 апреля 1887

«Сплю я. Тучки дружные…»

Сплю я. Тучки дружные,

Вешние, жемчужные

Мчатся надо мной;

Смутные, узорные,

Тени их проворные —

По полям грядой.

Подбежали к чистому

Пруду серебристому,

И – вдвойне светло.

Уж не тени мрачные, —

Облака прозрачные

Смотрятся в стекло.

Сплю я. Безотрадною

Тканью непроглядною

Тянутся мечты;

Вдруг сама, заветная,

Кроткая, приветная,

Улыбнулась ты.

19 сентября 1887

«Не нужно, не нужно мне проблесков счастья…»

Не нужно, не нужно мне проблесков счастья,

Не нужно мне слова и взора участья,

Оставь и дозволь мне рыдать!

К горячему снова прильнув изголовью,

Позволь мне моей нераздельной любовью,

Забыв все на свете, дышать!

Когда бы ты знала, каким сиротливым,

Томительно-сладким, безумно-счастливым

Я горем в душе опьянен, —

Безмолвно прошла б ты воздушной стопою,

Чтоб даже своей благовонной стезею

Больной не смутила мой сон.

Не так ли, чуть роща одеться готова,

В весенние ночи, – светила дневного

Боится крылатый певец? —

И только что сумрак разгонит денница,

Смолкает зарей отрезвленная птица, —

И счастью и песне конец.

4 ноября 1887

«Гаснет заря в забытьи, в полусне…»

Гаснет заря в забытьи, в полусне.

Что-то неясное шепчешь ты мне;

Ласки твои я расслушать хочу, —

«Знаю, ах, знаю», – тебе я шепчу.

В блеске, в румяном разливе огня,

Ты потонула, ушла от меня;

Я же, напрасной истомой горя, —

Летняя вслед за тобою заря.

Сладко сегодня тобой мне сгорать,

Сладко, летя за тобой, замирать…

Завтра, когда ты очнешься иной,

Свет не допустит меня за тобой.

29 декабря 1888

«Чуя внушенный другими ответ…»

Чуя внушенный другими ответ,

Тихий в глазах прочитал я запрет,

Но мне понятней еще говорит

Этот правдивый румянец ланит,

Этот цветов обмирающих зов,

Этот теней набегающий кров,

Этот предательский шепот ручья,

Этот рассыпчатый клич соловья.

30 января 1890

Во сне

Как вешний день, твой лик приснился снова, —

Знакомую приветствую красу,

И по волнам ласкающего слова

Я образ твой прелестный понесу.

Сомнений нет, неясной нет печали,

Все высказать во сне умею я,

И мчит да мчит все далее и дале

С тобою нас воздушная ладья.

Перед тобой с коленопреклоненьем

Стою, пленен волшебною игрой,

А за тобой – колеблемый движеньем,

Неясных звуков отстающий рой.

26 апреля 1890

«Запретили тебе выходить…»

Запретили тебе выходить,

Запретили и мне приближаться,

Запретили, должны мы признаться,

Нам с тобою друг друга любить.

Но чего нам нельзя запретить,

Что́ с запретом всего несовместней —

Это песня: с крылатою песней

Будем вечно и явно любить.

7 июля 1890

«Я не знаю, не скажу я…»

Я не знаю, не скажу я,

Оттого ли, что гляжу я

На тебя, я все пою,

И задорное веселье

Ты, как легкое похмелье,

Проливаешь в песнь мою,

Иль – еще того чудесней —

За моей дрожащей песней

Тает дум невольных мгла,

И за то ли, оттого ли

До томления, до боли

Ты приветливо светла?

11 декабря 1890

«Только месяц взошел…»

Только месяц взошел

После жаркого дня, —

Распустился, расцвел

Цвет в груди у меня.

Что за счастье – любя,

Этот цвет охранять!

Как я рад, что тебя

Никому не видать!

Погляди, как спешу

Я в померкнувший сад —

И повсюду ношу

Я цветка аромат.

11 февраля 1891

«Мы встретились вновь после долгой разлуки…»

Мы встретились вновь после долгой разлуки,

Очнувшись от тяжкой зимы;

Мы жали друг другу холодные руки

И плакали, плакали мы.

Но в крепких незримых оковах сумели

Держать нас людские умы;

Как часто в глаза мы друг другу глядели

И плакали, плакали мы!

Но вот засветилось над черною тучей

И глянуло солнце из тьмы;

Весна, – мы сидели под ивой плакучей

И плакали, плакали мы!

30 марта 1891

«Люби меня! Как только твой покорный…»

Люби меня! Как только твой покорный

Я встречу взор,

У ног твоих раскину я узорный

Живой ковер.

Окрылены неведомым стремленьем,

Над всем земным

В каком огне, с каким самозабвеньем

Мы полетим!

И, просияв в лазури сновиденья,

Предстанешь ты

Царить навек в дыханьи песнопенья

И красоты.

13 апреля 1891

Romanzero

«Знаю, зачем ты, ребенок больной…»

Знаю, зачем ты, ребенок больной,

Так неотступно все смотришь за мной,

Знаю, с чего на большие глаза

Из-под ресниц наплывает слеза.

Там у вас душно, там жаркая грудь

Разу не может прохладой дохнуть,

Да, нагоняя на слабого страх,

Плавает коршун на темных кругах.

Только вот здесь, средь заветных цветов,

Тень распростерла таинственный кров,

Только в сердечке поникнувших роз

Капли застыли младенческих слез.

22 июля 1882

«Встречу ль яркую в небе зарю…»

Встречу ль яркую в небе зарю,

Ей про тайну мою говорю,

Подойду ли к лесному ключу,

И ему я про тайну шепчу.

А как звезды в ночи задрожат,

Я всю ночь им рассказывать рад;

Лишь когда на тебя я гляжу,

Ни за что ничего не скажу.

13 июля 1882

«В страданьи блаженства стою пред тобою…»

В страданьи блаженства стою пред тобою,

И смотрит мне в очи душа молодая.

Стою я, овеянный жизнью иною,

Я с речью нездешней, я с вестью из рая.

Слетел этот миг, не земной, не случайный,

Над ним так бессильны житейские грозы,

Но вечной уснет он сердечною тайной,

Как вижу тебя я сквозь яркие слезы.

И в трепете сердце, и трепетны руки,

В восторге склоняюсь пред чуждою властью,

И мукой блаженства исполнены звуки,

В которых сказаться так хочется счастью.

2 августа 1882

«Вчерашний вечер помню живо…»

Вчерашний вечер помню живо:

Синели глубью небеса,

Лист трепетал, красноречиво

Глядели звезды нам в глаза.

Светились зори издалека,

Фонтан сверкал так горячо,

И Млечный Путь бежал широко

И звал: смотри! еще! еще!

Сегодня все вокруг заснуло,

Как дымкой твердь заволокло,

И в полумраке затонуло

Воды игривое стекло.

Но не томлюсь среди тумана,

Меня не давит мрак лесной, —

Я слышу плеск живой фонтана

И чую звезды над собой.

5 августа 1882

Вечера и ночи

«Право, от полной души я благодарен соседу…»

Право, от полной души я благодарен соседу:

Славная вещь – под окном в клетке держать

соловья.

Грустно в неволе певцу, но чары сильны у природы:

Только прощальным огнем озлатятся кресты

на церквах

И в расцветающий сад за высоким, ревнивым забором

Вечера свежесть вдыхать выйдет соседка одна, —

Тени ночные в певце пробудят желание воли,

И под окном соловей громко засвищет любовь.

Что за головка у ней, за белые плечи и руки!

Что за янтарный отлив на роскошных извивах

волос!

Стан – загляденье! притом какая лукавая ножка!

Будто бы дразнит, мелькая… Но вечер давно

уж настал…

Что ж не поет соловей или что ж не выходит соседка?..

Может, сегодня мы все трое друг друга поймем.

<1842>

«Вдали огонек за рекою…»

Вдали огонек за рекою,

Вся в блестках струится река,

На лодке весло удалое,

На цепи не видно замка.

Никто мне не скажет: «Куда ты

Поехал, куда загадал?»

Шевелись же, весло, шевелися!

А берег во мраке пропал.

Да что же? Зачем бы не ехать?

Дождешься ль вечерней порой

Опять и желанья, и лодки,

Весла, и огня за рекой?..

<1842>

«Я люблю многое, близкое сердцу…»

Я люблю многое, близкое сердцу,

Только редко люблю я…

Чаще всего мне приятно скользить по заливу

Так – забываясь

Под звучную меру весла,

Омоченного пеной шипучей, —

Да смотреть, много ль отъехал

И много ль осталось,

Да не видать ли зарницы…

Изо всех островков,

На которых редко мерцают

Огни рыбаков запоздалых,

Мил мне один предпочтительно…

Красноглазый кролик

Любит его;

Гордый лебедь каждой весною

С протянутой шеей летает вокруг

И садится с размаха

На тихие воды.

Над обрывом утеса

Растет, помавая ветвями,

Широколиственный дуб.

Сколько уж лет тут живет соловей!

Он поет по зарям,

Да и позднею ночью, когда

Месяц обманчивым светом

Серебрит и волны и листья,

Он не молкнет, поет

Все громче и громче.

Странные мысли

Приходят тогда мне на ум:

Что это – жизнь или сон?

Счастлив я или только обманут?

Нет ответа…

Мелкие волны что-то шепчут с кормою,

Весло недвижимо,

И на́ небе ясном высоко сверкает зарница.

<1842>

«Скучно мне вечно болтать о том, что высоко…»

Скучно мне вечно болтать о том, что высоко,

прекрасно;

Все эти толки меня только к зевоте ведут…

Бросив педантов, бегу с тобой побеседовать,

друг мой;

Знаю, что в этих глазах, черных и умных глазах,

Больше прекрасного, чем в нескольких стах

фолиантах,

Знаю, что сладкую жизнь пью с этих розовых губ.

Только пчела узнает в цветке затаенную сладость,

Только художник на всем чует прекрасного след.

<1842>

«Долго еще прогорит Веспера скромная лампа…»

Долго еще прогорит Веспера скромная лампа,

Но уже светит с небес девы изменчивый лик.

Тонкие змейки сребра блещут на влаге уснувшей.

Звездное небо во мгле дальнего облака ждет.

Вот потянулось оно, легкому ветру послушно,

Скрыло богиню, и мрак сладостный землю

покрыл.

<1842>

«Я жду… Соловьиное эхо…»

Я жду… Соловьиное эхо

Несется с блестящей реки,

Трава при луне в бриллиантах,

На тмине горят светляки.

Я жду… Темно-синее небо

И в мелких, и в крупных звездах,

Я слышу биение сердца

И трепет в руках и в ногах.

Я жду… Вот повеяло с юга;

Тепло мне стоять и идти;

Звезда покатилась на запад…

Прости, золотая, прости!

<1842>

«Здравствуй! тысячу раз мой привет тебе, ночь…»

Здравствуй! тысячу раз мой привет тебе, ночь!

Опять и опять я люблю тебя,

Тихая, теплая,

Серебром окаймленная!

Робко, свечу потушив, подхожу я к окну…

Меня не видать, зато сам я все вижу…

Дождусь, непременно дождусь:

Калитка вздрогнёт, растворяясь,

Цветы, закачавшись, сильнее запахнут, и долго,

Долго при месяце будет мелькать покрывало.

<1842>

«Друг мой, бессильны слова, – одни поцелуи…»

Друг мой, бессильны слова, – одни поцелуи

всесильны…

Правда, в записках твоих весело мне наблюдать,

Как прилив и отлив мыслей и чувства мешают

Ручке твоей поверять то и другое листку;

Правда, и сам я пишу стихи, покоряясь богине, —

Много и рифм у меня, много размеров живых…

Но меж ними люблю я рифмы взаимных лобзаний,

С нежной цезурою уст, с вольным размером

любви.

<1842>

«Ночью как-то вольнее дышать мне…»

Ночью как-то вольнее дышать мне,

Как-то просторней…

Даже в столице не тесно!

Окна растворишь:

Тихо и чутко

Плывет прохладительный воздух.

А небо? А месяц?

О, этот месяц-волшебник!

Как будто бы кровли

Покрыты зеркальным стеклом,

Шпили́ и кресты – бриллианты;

А там, за луной, небосклон

Чем дальше – светлей и прозрачней.

Смотришь – и дышишь,

И слышишь дыханье свое,

И бой отдаленных часов,

Да крик часового,

Да изредка стук колеса

Или пение вестника утра.

Вместе с зарею и сон налетает на вежды,

Светел, как призрак.

Голову клонит, – а жаль от окна оторваться!

<1842>

«Рад я дождю… От него тучнеет мягкое поле…»

Рад я дождю… От него тучнеет мягкое поле,

Лист зеленеет на ветке и воздух становится чище;

Зелени запах одну за одной из ульёв многошумных

Пчел вызывает. Но что для меня еще лучше,

Это – когда он ее на дороге ко мне орошает!

Мокрые волосы, гладко к челу прилегая,

Так и сияют у ней, – а губки и бледные ручки

Так холодны, что нельзя не согреть их своими

устами

Но нестерпим ты мне ночью бессонною, Плювий

Юпитер!

Лучше согласен я крыс и мышей в моей комнате

слушать,

Лучше колеса пускай гремят непрестанно у окон,

Чем этот шум и удары глупых, бессмысленных

капель;

Точно как будто бы птиц проклятое стадо

Сотнями ног и носов терзают железную кровлю.

Юпитер Плювий, помилуй! Расти сколько хочешь

цветов ты

Для прекрасной и лавров юных на кудри поэта,

Только помилуй – не бей по ночам мне

в железную кровлю!

<1842>

«Слышишь ли ты, как шумит вверху угловатое стадо?…»

Слышишь ли ты, как шумит вверху угловатое стадо?

С криком летят через дом к теплым полям журавли,

Желтые листья шумят, в березнике свищет синица.

Ты говоришь, что опять теплой дождемся весны…

Друг мой! могу ль при тебе дожидаться блаженства

в грядущем?

Разве зимой у тебя меньше ланиты цветут?..

В зеркале часто себя ты видишь, с детской улыбкой

Свой поправляя венок; так разреши мне сама,

Где у тебя на лице более жизни и страсти:

Вешним ли утром в саду, в полном сияньи зари,

Иль у огня моего, когда я боюсь, чтобы искра,

С треском прыгнув, не сожгла ножки-малютки твоей?

<1842>

«Каждое чувство бывает понятней мне ночью…»

Каждое чувство бывает понятней мне ночью,

и каждый

Образ пугливо-немой дольше трепещет во мгле;

Самые звуки доступней, даже когда, неподвижен,

Книгу держу я в руках, сам пробегая в уме

Все невозможно-возможное, странно-бывалое…

Лампа

Томно у ложа горит, месяц смеется в окно,

А в отдалении колокол вдруг запоет – и тихонько

В комнату звуки плывут; я предаюсь им вполне.

Сердце в них находило всегда какую-то влагу,

Точно как будто росой ночи омыты они.

Звук все тот же поет, но с каждым порывом иначе:

То в нем меди тугой более, то серебра.

Странно, что ухо в ту пору как будто не слушая

слышит;

В мыслях иное совсем, думы – волна за волной…

А между тем еще глубже сокрытая сила объемлет

Лампу, и звуки, и ночь, их сочетавши в одно.

Так между влажно-махровых цветов снотворного

маку

Полночь роняет порой тайные сны наяву.

<1843>

«Любо мне в комнате ночью стоять у окошка в потемках…»

Любо мне в комнате ночью стоять у окошка в потемках,

Если луна с высоты прямо глядит на меня

И, проникая стекло, нарисует квадраты лучами

По́ полу, комнату всю дымом прозрачным поя,

А за окошком в саду, между листьев сирени и липы,

Черные группы деля, зыбким проходит лучом

Между ветвями – и вниз ее золоченые стрелы

Ярким стремятся дождем, иль одинокий листок

Лунному свету мешает рассыпаться по́ земи, сам же,

Светом осыпанный весь, черен дрожит на тени.

Я восклицаю: блажен, трижды блажен, о Диана,

Кто всемогущей судьбой в тайны твои посвящен!

<1847>

«Летний вечер тих и ясен…»

Летний вечер тих и ясен;

Посмотри, как дремлют ивы;

Запад неба бледно-красен,

И реки блестят извивы.

От вершин скользя к вершинам,

Ветр ползет лесною высью.

Слышишь ржанье по долинам?

То табун несется рысью.

<1847>

«Что за вечер! А ручей…»

Что за вечер! А ручей

Так и рвется.

Ка́к зарей-то соловей

Раздается!

Месяц светом с высоты

Обдал нивы,

А в овраге блеск воды,

Тень да ивы.

Знать, давно в плотине течь:

Доски гнилы, —

А нельзя здесь не прилечь

На перилы.

Так-то все весной живет!

В роще, в поле

Все трепещет и поет

Поневоле.

Мы замолкнем, что в кустах

Хоры эти, —

Придут с песнью на устах

Наши дети;

А не дети, так пройдут

С песнью внуки:

К ним с весною низойдут

Те же звуки.

<1847>

«Шепот, робкое дыханье…»

Шепот, робкое дыханье,

Трели соловья,

Серебро и колыханье

Сонного ручья,

Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца,

Ряд волшебных изменений

Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря,

И лобзания, и слезы,

И заря, заря!..

<1850>

Степь вечером

Клубятся тучи, млея в блеске алом,

Хотят в росе понежиться поля,

В последний раз, за третьим перевалом,

Пропал ямщик, звеня и не пыля.

Нигде жилья не видно на просторе.

Вдали огня иль песни – и не ждешь!

Все степь да степь. Безбрежная, как море,

Волнуется и наливает рожь.

За облаком до половины скрыта,

Луна светить еще не смеет днем.

Вот жук взлетел и прожужжал сердито,

Вот лунь проплыл, не шевеля крылом.

Покрылись нивы сетью золотистой,

Там перепел откликнулся вдали,

И слышу я, в изложине росистой

Вполголоса скрыпят коростели.

Уж сумраком пытливый взор обманут.

Среди тепла прохладой стало дуть.

Луна чиста. Вот с неба звезды глянут,

И как река засветит Млечный Путь.

<1854>

Вечер

Прозвучало над ясной рекою,

Прозвенело в померкшем лугу,

Прокатилось над рощей немою,

Засветилось на том берегу.

Далеко, в полумраке, луками

Убегает на запад река.

Погорев золотыми каймами,

Разлетелись, как дым, облака.

На пригорке то сыро, то жарко,

Вздохи дня есть в дыханьи ночном, —

Но зарница уж теплится ярко

Голубым и зеленым огнем.

<1855>

«На стоге сена ночью южной…»

На стоге сена ночью южной

Лицом ко тверди я лежал,

И хор светил, живой и дружный,

Кругом раскинувшись, дрожал.

Земля, как смутный сон немая,

Безвестно уносилась прочь,

И я, как первый житель рая,

Один в лицо увидел ночь.

Я ль несся к бездне полуночной,

Иль сонмы звезд ко мне неслись?

Казалось, будто в длани мощной

Над этой бездной я повис.

И с замираньем и смятеньем

Я взором мерил глубину,

В которой с каждым я мгновеньем

Все невозвратнее тону.

<1857>

«Заря прощается с землею…»

Заря прощается с землею,

Ложится пар на дне долин,

Смотрю на лес, покрытый мглою,

И на огни его вершин.

Как незаметно потухают

Лучи и гаснут под конец!

С какою негой в них купают

Деревья пышный свой венец!

И все таинственней, безмерней

Их тень растет, растет, как сон;

Как тонко по заре вечерней

Их легкий очерк вознесен!

Как будто, чуя жизнь двойную

И ей овеяны вдвойне, —

И землю чувствуют родную

И в небо просятся оне.

<1858>

Колокольчик

Ночь нема, как дух бесплотный,

Теплый воздух онемел;

Но как будто мимолетный

Колокольчик прозвенел.

Тот ли это, что мешает

Вдалеке лесному сну

И, качаясь, набегает

На ночную тишину?

Или этот, чуть заметный

В цветнике моем и днем,

Узкодонный, разноцветный,

На тычинке под окном?

1859

«Молятся звезды, мерцают и рдеют…»

Молятся звезды, мерцают и рдеют,

Молится месяц, плывя по лазури,

Легкие тучки, свиваясь, не смеют

С темной земли к ним притягивать бури.

Видны им наши томленья и горе,

Видны страстей неподсильные битвы,

Слезы в алмазном трепещут их взоре —

Все же безмолвно горят их молитвы.

1883

«Благовонная ночь, благодатная ночь…»

Благовонная ночь, благодатная ночь,

Раздраженье недужной души!

Все бы слушал тебя – и молчать мне невмочь

В говорящей так ясно тиши.

Широко раскидалась лазурная высь,

И огни золотые горят;

Эти звезды кругом точно все собрались,

Не мигая, смотреть в этот сад.

А уж месяц, что всплыл над зубцами аллей

И в лицо прямо смотрит, – он жгуч;

В недалекой тени непроглядных ветвей

И сверкает, и плещется ключ.

И меняется звуков отдельный удар;

Так ласкательно шепчут струи,

Словно робкие струны воркуют гитар,

Напевая призывы любви.

Словно все и горит и звенит заодно,

Чтоб мечте невозможной помочь;

Словно, дрогнув слегка, распахнется окно

Поглядеть в серебристую ночь.

28 апреля 1887

«Сегодня все звезды так пышно…»

Сегодня все звезды так пышно

Огнем голубым разгорались,

А ты промелькнула неслышно,

И взоры твои преклонялись.

Зачем же так сердце нестройно

И робко в груди застучало?

Зачем под прохладой так знойно

В лицо мне заря задышала?

Всю ночь прогляжу на мерцанье,

Что светит и мощно и нежно,

И яркое это молчанье

Разгадывать стану прилежно.

27 октября 1888

«От огней, от толпы беспощадной…»

От огней, от толпы беспощадной

Незаметно бежали мы прочь;

Лишь вдвоем мы в тени здесь прохладной,

Третья с нами лазурная ночь.

Сердце робкое бьется тревожно,

Жаждет счастье и дать и хранить;

От людей утаиться возможно,

Но от звезд ничего не сокрыть.

И безмолвна, кротка, серебриста,

Эта полночь за дымкой сквозной

Видит только что́ вечно и чисто,

Что́ навеяно ею самой.

7 февраля 1889

Море

«Ночь весенней негой дышит…»

Ночь весенней негой дышит,

Ветер взморья не колышет,

Весь залив блестит, как сталь,

И над морем облаками,

Как ползущими горами,

Разукрасилася даль.

Долго будет утомленный

Спать с Фетидой Феб влюбленный,

Но Аврора уж не спит

И, смутясь блаженством бога,

Из подводного чертога

С ярким факелом бежит.

1854

«Жди ясного на завтра дня…»

Жди ясного на завтра дня.

Стрижи мелькают и звенят.

Пурпурной полосой огня

Прозрачный озарен закат.

В заливе дремлют корабли, —

Едва трепещут вымпела.

Далёко небеса ушли —

И к ним морская даль ушла.

Так робко набегает тень,

Так тайно свет уходит прочь,

Что ты не скажешь: минул день,

Не говоришь: настала ночь.

1854

Морской залив

Третью уж ночь вот на этом холме за оврагом

Конь мой по звонкой дороге пускается шагом.

Третью уж ночь, миновав эту старую иву,

Сам я невольно лицом обращаюсь к заливу.

Только вдали, потухая за дымкою сизой,

Весь в ширину он серебряной светится ризой.

Спит он так тихо, что ухо, исполнясь вниманья,

Даже средь камней его не уловит дыханья.

В блеск этот душу уносит волшебная сила…

Что за слова мне она в эту ночь говорила!

Сколько в веселых речах прозвучало привета!

Сколько в них сердце почуяло неги и света!

Ах, что за ночь! Тише, конь мой! Куда торопиться?

Рад и сегодня я сном до зари не забыться!

1855 (?)

Вечер у взморья

Засверкал огонь зарницы,

На гнезде умолкли птицы,

Тишина леса объемлет,

Не качаясь, колос дремлет;

День бледнеет понемногу,

Вышла жаба на дорогу.

Ночь светлеет и светлеет,

Под луною море млеет;

Различишь прилежным взглядом,

Как две чайки, сидя рядом,

Там, на взморье плоскодонном,

Спят на камне озаренном.

1854

«Как хорош чуть мерцающим утром…»

Как хорош чуть мерцающим утром,

Амфитрита, твой влажный венок!

Как огнем и сквозным перламутром

Убирает Аврора восток!

Далеко на песок отодвинут

Трав морских бесконечный извив,

Свод небесный, в воде опрокинут,

Испещряет румянцем залив.

Остров вырос над тенью зеленой;

Ни движенья, ни звука в тиши,

И, погнувшись над влагой соленой,

В крупных каплях стоят камыши.

1857 (?)

«Морская даль во мгле туманной…»

Морская даль во мгле туманной;

Там парус тонет, как в дыму,

А волны в злобе постоянной

Бегут к прибрежью моему.

Из них одной, избранной мною,

Навстречу пристально гляжу

И за грядой ее крутою

До камня влажного слежу.

К ней чайка плавная спустилась, —

Не дрогнет острое крыло.

Но вот громада докатилась,

Тяжеловесна, как стекло;

Плеснула в каменную стену,

Вот звонко грянет на плиту —

А уж подкинутую пену

Разбрызнул ветер на лету.

1857 (?)

Прибой

Утесы. Зной и сон в пустыне,

Песок да звонкий хрящ кругом,

И вдалеке земной твердыне

Морские волны бьют челом.

На той черте уже безвредный,

Не докатясь до красных скал,

В последний раз зелено-медный

Сверкает Средиземный вал;

И, забывая век свой бурный,

По пестрой отмели бежит

И преломленный и лазурный;

Но вот преграда – он кипит,

Жемчужной пеною украшен,

Встает на битву со скалой

И, умирающий, все страшен

Всей перейденной глубиной.

1856 или 1857

На корабле

Летим! Туманною чертою

Земля от глаз моих бежит.

Под непривычною стопою

Вскипая белою грядою,

Стихия чуждая дрожит.

Дрожит и сердце, грудь заныла;

Напрасно моря даль светла,

Душа в тот круг уже вступила,

Когда невидимая сила

Ее неволей унесла.

Ей будто чудится заране

Тот день, когда без корабля

Помчусь в воздушном океане

И будет исчезать в тумане

За мной родимая земля.

1856 или 1857

Буря

Свежеет ветер, меркнет ночь,

А море злей и злей бурлит,

И пена плещет на гранит —

То прянет, то отхлынет прочь.

Все раздражительней бурун;

Его шипучая волна

Так тяжела и так плотна,

Как будто в берег бьет чугун.

Как будто бог морской сейчас,

Всесилен и неумолим,

Трезубцем пригрозя своим,

Готов воскликнуть: «Вот я вас!»

1854

После бури

Пронеслась гроза седая,

Разлетевшись по лазури.

Только дышит зыбь морская,

Не опомнится от бури.

Спит, кидаясь, челн убогой,

Как больной от страшной мысли,

Лишь забытые тревогой

Складки паруса обвисли.

Освеженный лес прибрежный

Весь в росе, не шелохнется. —

Час спасенья, яркий, нежный,

Словно плачет и смеется.

1870

«Вчера расстались мы с тобой…»

Вчера расстались мы с тобой.

Я был растерзан. – Подо мной

Морская бездна бушевала.

Волна кипела за волной

И, с грохотом о берег мой

Разбившись в брызги, убегала.

И новые росли во мгле,

Росли и небу и земле

Каким-то бешеным упреком;

Размыть уступы острых плит

И вечный раздробить гранит

Казалось вечным их уроком.

А ныне – как моя душа,

Волна светла, – и, чуть дыша,

Легла у ног скалы отвесной;

И, в лунный свет погружена,

В ней и земля отражена

И задрожал весь хор небесный.

1864

Море и звезды

На море ночное мы оба глядели.

Под нами скала обрывалася бездной;

Вдали затихавшие волны белели,

А с неба отсталые тучки летели,

И ночь красотой одевалася звездной.

Любуясь раздольем движенья двойного,

Мечта позабыла мертвящую сушу,

И с моря ночного и с неба ночного,

Как будто из дальнего края родного,

Целебною силою веяло в душу.

Всю злобу земную, гнетущую, вскоре,

По-своему каждый, мы оба забыли,

Как будто меня убаюкало море,

Как будто твое утолилося горе,

Как будто бы звезды тебя победили.

1859

«Качаяся, звезды мигали лучами…»

Качаяся, звезды мигали лучами

На темных зыбях Средиземного моря,

А мы любовались с тобою огнями,

Что мчались под нами, с небесными споря.

В каком-то забвеньи, немом и целебном,

Смотрел я в тот блеск, отдаваяся неге;

Казалось, рулем управляя волшебным,

Глубоко ты грудь мне взрезаешь в побеге.

И там, в глубине, молодая царица,

Бегут пред тобой светоносные пятна,

И этих несметных огней вереница

Одной лишь тебе и видна и понятна.

17 февраля 1891

«Барашков буря шлет своих…»

Барашков буря шлет своих,

Барашков белых в море,

Рядами ветер гонит их

И хлещет на просторе.

Малютка, хоть твоя б одна

Ладья спастись успела,

Пока всей хляби глубина,

Чернея, не вскипела!

Как жаль тебя! Но об одном

Подумать так обидно,

Что вот за мглою и дождем

Тебя не станет видно.

26 августа 1892

Из разделов «Баллады» и «Антологические стихотворения»

Змей

Чуть вечернею росою

Осыпается трава,

Чешет косу, моет шею

Чернобровая вдова

И не сводит у окошка

С неба темного очей,

И летит, свиваясь в кольца,

В ярких искрах длинный змей.

И шумит все ближе, ближе,

И над вдовьиным двором,

Над соломенною крышей,

Рассыпается огнем.

И окно тотчас затворит

Чернобровая вдова;

Только слышатся в светлице

Поцелуи да слова.

<1847>

Лихорадка

«Няня, что-то все не сладко!

Дай-ка сахар мне да ром.

Все как будто лихорадка,

Точно холоден наш дом».

– «Ах, родимый, бог с тобою:

Подойти нельзя к печам!

При себе всегда закрою,

Топим жарко – знаешь сам».

– «Ты бы шторку опустила…

Дай-ка книгу… Не хочу…

Ты намедни говорила,

Лихорадка… я шучу…»

– «Что за шутки спозаранок!

Уж поверь моим словам:

Сестры, девять лихоманок,

Часто ходят по ночам.

Вишь, нелегкая их носит

Сонных в губы целовать!

Всякой болести напросит,

И пойдет тебя трепать».

– «Верю, няня!.. Нет ли шубы?

Хоть всего не помню сна,

Целовала крепко в губы —

Лихорадка ли она?»

<1847>

Геро и Леандр

Бледен лик твой, бледен, дева!

Средь упругих волн напева

Я люблю твой бледный лик.

Под окном на всем просторе

Только море – только в море

Волн кочующих родник.

Тихо. Море голубое

Взору жадному в покое

Каждый луч передает.

Что ж там в море – чья победа?

Иль в зыбях, вторая Леда,

Лебедь-бог к тебе плывет?

Не бессмертный, не бессонный,

Нет, то юноша влюбленный

Проложил отважный путь,

И, полна огнем желаний,

Волны взмахом крепкой длани

Молодая режет грудь.

Меркнет день; из крайней тучи

Вдоль пучины ветр летучий

Направляет шаткий бег,

И под молнией багровой

Страшный вал белоголовый

С ревом прыгает на брег.

Где ж он, Геро? С бездной споря

Удушающего моря,

На свиданье он спешит!

Хоть бесстрастен, хоть безгласен,

Но по-прежнему прекрасен,

Он у ног твоих лежит.

Бледен лик твой, бледен, дева!

Средь упругих волн напева

Я люблю твой бледный лик.

Под окном на всем просторе

Только море – только в море

Волн кочующий родник.

<1847>

Тайна

Почти ребенком я была…

Все любовались мной;

Мне шли и кудри по плечам,

И фартучек цветной.

Любила мать смотреть, как я

Молилась поутру,

Любила слушать, если я

Певала ввечеру.

Чужой однажды посетил

Наш тихий уголок;

Он был так нежен и умен,

Так строен и высок.

Он часто в очи мне глядел

И тихо руку жал

И тайно глаз мой голубой

И кудри целовал…

И, помню, стало мне вокруг

При нем все так светло,

И стало мутно в голове

И на́ сердце тепло.

Летели дни… промчался год…

Настал последний час —

Ему шепнула что-то мать,

И он оставил нас.

И долго-долго мне пришлось

И плакать, и грустить,

Но я боялася о нем

Кого-нибудь спросить.

Однажды вижу: милый гость,

Припав к устам моим,

Мне говорит: «Не бойся, друг,

Я для других незрим».

И с этих пор – он снова мой,

В объятиях моих,

И страстно, крепко он меня

Целует при других.

Все говорят, что яркий цвет

Ланит моих – больной.

Им не узнать, как жарко их

Целует милый мой!

<1842>

Легенда

Вдоль по берегу полями

Едет сын княжой;

Сорок отроков верхами

Следуют толпой.

Странен лик его суровый,

Все кругом молчит,

И подкова лишь с подковой

Часто говорит.

«Разгуляйся в поле», – сыну

Говорит старик.

Знать, сыновнюю кручину

Старый взор проник.

С золотыми стременами

Княжий аргамак;

Шемаханскими шелками

Вышит весь чепрак.

Но, печален в поле чистом,

Князь себе не рад

И не кличет громким свистом

Кречетов назад.

Он давно душою жаркой

В перегаре сил

Всю неволю жизни яркой

Втайне отлюбил.

Полюбить успев вериги

Молодой тоски,

Переписывает книги,

Пишет кондаки.

И не раз, в минуты битвы

С жизнью молодой,

В увлечении молитвы

Находил покой.

Едет он в раздумье шагом

На лихом коне;

Вдруг пещеру за оврагом

Видит в стороне:

Там душевной жажде пищу

Старец находил,

И к пустынному жилищу

Князь поворотил.

Годы страсти, годы спора

Пронеслися вдруг,

И пустынного простора

Он почуял дух.

Слез с коня, оборотился

К отрокам спиной,

Снял кафтан, перекрестился —

И махнул рукой.

<1843>

Греция

Там, под оливами, близ шумного каскада,

Где сочная трава унизана росой,

Где радостно кричит веселая цикада

И роза южная гордится красотой,

Где храм оставленный подъял свой купол белый

И по колоннам вверх кудрявый плющ бежит, —

Мне грустно: мир богов, теперь осиротелый,

Рука невежества забвением клеймит.

Вотще… В полно́чь, как соловей восточный

Свистал, а я бродил незримый за стеной,

Я видел: грации сбирались в час урочный

В былой приют заросшею тропой.

Но в плясках ветреных богини не блистали

Молочной пеной форм при золотой луне;

Нет, – ставши в тесный круг, красавицы шептали…

«Эллада!» – слышалось мне часто в тишине.

<1840>

Вакханка

Под тенью сладостной полуденного сада,

В широколиственном венке из винограда

И влаги вакховой томительной полна,

Чтоб дух перевести, замедлилась она.

Закинув голову, с улыбкой опьяненья,

Прохладного она искала дуновенья,

Как будто волосы уж начинали жечь

Горячим золотом ей розы пышных плеч.

Одежда жаркая все ниже опускалась,

И молодая грудь все больше обнажалась,

А страстные глаза, слезой упоены,

Вращались медленно, желания полны.

<1843>

Диана

Богини девственной округлые черты,

Во всем величии блестящей наготы,

Я видел меж дерев над ясными водами.

С продолговатыми, бесцветными очами

Высоко поднялось открытое чело, —

Его недвижностью вниманье облегло,

И дев молению в тяжелых муках чрева

Внимала чуткая и каменная дева.

Но ветер на заре между листов проник, —

Качнулся на воде богини ясный лик;

Я ждал, – она пойдет с колчаном и стрелами,

Молочной белизной мелькая меж древами,

Взирать на сонный Рим, на вечный славы град,

На желтоводный Тибр, на группы колоннад,

На стогны длинные… Но мрамор недвижимый

Белел передо мной красой непостижимой.

<1847>

«Влажное ложе покинувши, Феб златокудрый…»

Влажное ложе покинувши, Феб златокудрый

направил

Быстрых коней, Фаетонову гибель, за розовой Эос;

Круто напрягши бразды, он кругом озирался,

и тотчас

Бойкие взоры его устремились на берег пустынный.

Там воскурялся туман благовонною жертвою; море

Тихо у желтых песков почивало; разбитая лодка,

Дном опрокинута вверх, половиной в воде, половиной

В утреннем воздухе, темной смолою чернела —

и тут же,

Влево, разбросаны были обломки еловые весел,

Кожаный щит и шелом опрокинутый, полные тины.

Дальше, когда порассеялись волны тумана седого,

Он увидал на траве, под зеленым навесом каштана

(Трижды его обежавши, лоза окружала кистями), —

Юношу он на траве увидал: белоснежные члены

Были раскинуты, правой рукою как будто теснил он

Грудь, и на ней-то прекрасное тело недвижно лежало,

Левая навзничь упала, и белые формы на темной

Зелени трав благовонных во всей полноте рисовались;

Весь был разодран хитон, округлые бедра белели,

Будто бы мрамор, приявший изгибы от рук Праксителя,

Ноги казали свои покровенные прахом подошвы,

Светлые кудри чела упадали на грудь, осеняя

Мертвую силу лица и глубоко-смертельную язву.

<1847>

Нептуну Леверрье

Птицей,

Быстро парящей птицей Зевеса

Быть мне судьбою дано всеобъемлющей.

Ныне, крылья раскинув над бездной

Тверди, – ныне над высью я

Горной, там, где у ног моих

Воды,

Вечно несущие белую пену,

Стонут и старый трезубец Нептуна

В темных руках повелителя строгого блещет.

Нет пределов

Кверху и нет пределов

Книзу.

Здравствуй!

На половинном пути

К вечности, здравствуй, Нептун! Над собою

Слышишь ли шумные крылья и ветер,

Спертый нагрудными сизыми перьями? Здравствуй!

Нет мгновенья покою;

Вслед за тобою летящая

Феба стрела, я вижу, стоит,

С визгом перья поджавши, в эфире.

Ты промчался, пронесся, мелькнул и сокрылся,

А я!

Здравствуй, Нептун!

Слышишь ли, брат, над собою

Шумный полет? – Я принес

С жаркой, далекой земли,

Кровью упитанной,

Трупами тучной,

Лавром шумящей,

Мой привет тебе: здравствуй, Нептун!

Вечно, вечно,

Как бы ни мчался ты, брат мой,

Крылья мои зашумят, и орлиный

Голос к тебе зазвучит по эфиру:

Здравствуй, Нептун!

<1847>

«Питомец радости, покорный наслажденью…»

Питомец радости, покорный наслажденью,

Зачем, коварный друг, не внемля приглашенью,

Ты наш вечерний пир вчера не посетил?

Хозяин ласковый к обеду пригласил

В беседку, где кругом, не заслоняя сада,

Полувоздушная обстала колоннада.

Диана полная, глядя между ветвей,

Благословляла стол улыбкою своей,

И яства сочные с их паром благовонным,

Отрадно-лакомым гулякам утонченным,

И – отчих кладовых старинное добро —

Широкодонных чаш литое серебро.

А ветерок ночной, по фитилям порхая,

Качал слегка огни, нам лица освежая.

Зачем ты не сидел меж нами у стола?

Тут в розовом венке и Лидия была,

И Пирра смуглая, и Цинтия живая,

И ученица муз Неэра молодая,

Как Сафо, страстная, пугливая, как лань…

О друг! я чувствую, я заплачу ей дань

Любви мечтательной, тоскливой, безотрадной…

Я наливал вчера рукою беспощадной, —

Но вспоминал тебя, и, знаю, вполпьяна

Мешал в заздравиях я ваши имена.

<1847>

«Уснуло озеро; безмолвен черный лес…»

Уснуло озеро; безмолвен черный лес;

Русалка белая небрежно выплывает;

Как лебедь молодой, луна среди небес

Скользит и свой двойник на влаге созерцает.

Уснули рыбаки у сонных огоньков;

Ветрило бледное не шевельнет ни складкой;

Порой тяжелый карп плеснет у тростников,

Пустив широкий круг бежать по влаге гладкой.

Как тихо… Каждый звук и шорох слышу я;

Но звуки тишины ночной не прерывают, —

Пускай живая трель ярка у соловья,

Пусть травы на воде русалки колыхают…

<1847>

К красавцу

Природы баловень, как счастлив ты судьбой!

Всем нравятся твой рост, и гордый облик твой,

И кудри пышные, беспечностью завиты,

И бледное чело, и нежные ланиты,

Приподнятая грудь, жемчужный ряд зубов,

И огненный зрачок, и бархатная бровь;

А девы юные, украдкой от надзора,

Толкуют твой ответ и выраженье взора,

И после каждая, вздохнув наедине,

Промолвит: «Да, он мой – его отдайте мне!»

Как сон младенчества, как первые лобзанья

С отравой сладкою безумного желанья,

Ты полон прелести в их памяти живешь,

Улыбкам учишь их и к зеркалу зовешь;

Не для тебя ль они, при факеле Авроры,

Находят новый взгляд и новые уборы?

Когда же ложе их оденет темнота,

Алкают уст твоих, раскрывшись, их уста.

<1841>

Амимона

«Это у вас, на севере, все нипочем! Посмотри-ка,

Чей там, в дали голубой, парус, как чайка, блеснул?

Ты только белую точку завидел, – а я различила

Снасти и пестрый наш флаг. Это отцовский

корабль!

Знать, старику надоела в Наксо́се жена молодая…

Мать говорила, что он скоро вернется домой,

В Наполи-ди-Романию. Полно вечерней порою

В рощу лавровую мне тайно к тебе приходить!

Ах, любовь только губит нас, девушек!» —

«Милая, полно!

В этих словах две вины: город родной назвала

Ты Наполи-ди-Романьей: это названье – чужое.

Можно ли в вашей стране девам пенять на любовь?

Здесь она города созидала; по храмам и рощам

Сладостный жар не остыл в гнездах ее голубей.

Знаешь ты, как основался ваш город? Гонимый

Египтом,

С целой толпою детей в Грецию прибыл Данай.

В Арголиде, томясь жестокою жаждой, изгнанник

Всех пятьдесят дочерей ключ отыскать разослал.

Долго блуждали они, одинокие. Вдруг Амимона

Неосторожной стопой будит Сатира в лесу.

Нет пощады! – Сатир догоняет пугливую, обнял…

Но над беглянкою бог верным трезубцем взмахнул.

Быстро, как горный олень, умчался Сатир

козлоногий —

Мимо его просвистав, в землю трезубец впился.

„Амимона! – сказал Нептун, – подай мне

трезубец!“

Дева, горя от стыда, дернула ловкой рукой.

Чудо! вслед за зубцами железными почва сухая

Чистых, как горный кристалл, три извергает

ключа.

Навплия сына Нептуну затем понесла Амимона —

Город ваш Навплию он, смелый пловец,

заложил».

<1855>

Золотой век

Auch ich war in Arkadien geboren.

Schiller[5]

Я посещал тот край обетованный,

Где золотой блистал когда-то век,

Где, розами и миртами венчанный,

Под сению дерев благоуханной

Блаженствовал незлобный человек.

Леса полны поныне аромата,

Долины те ж и горные хребты;

Еще досель в прозрачный час заката

Глядит скала, сиянием объята,

На пену волн эгейских с высоты.

Под пихтою душистой и красивой

Под шум ручьев, разбитых об утес,

Отрадно верить, что Сатурн ревнивый

Над этою долиною счастливой

Век золотой не весь еще пронес.

И чудится: за тем кустом колючим

Румяных роз, где лавров тень легла,

Дыханьем дня распалена горючим,

Лобзаниям то долгим, то летучим

Менада грудь и плечи предала.

Но что за шум? За девой смуглолицей

Вослед толпа. Все празднично кругом.

И гибкий тигр с пушистою тигрицей,

Неслышные, в ярме пред колесницей,

Идут, махая весело хвостом.

А вот и он, красавец ненаглядный,

Среди толпы ликующих – Лией,

Увенчанный листвою виноградной,

Любуется спасенной Ариадной —

Бессмертною избранницей своей.

У колеса, пускаясь вперегонку,

Нагие дети пляшут и шумят;

Один приподнял пухлую ручонку

И крови не вкусившему тигренку

Дает лизать пурпурный виноград.

Вино из рога бог с лукавым ликом

Льет на толпу, сам весел и румян,

И, хохоча в смятеньи полудиком,

Вакханка быстро отвернулась с криком

И от струи приподняла тимпан.

1856

Даки

Вблизи семи холмов, где так невыразимо

Воздушен на заре вечерний очерк Рима

И светел Апеннин белеющих туман,

У сонного Петра почиет Ватикан.

Там боги и цари толпою обнаженной,

Создания руки, резцом вооруженной,

Готовы на пиры, на негу иль на брань,

Из цезарских палат, из храмов и из бань

Стеклись безмолвные, торжественные лики,

На древние ступя, как прежде, мозаи́ки,

В которых на конях Нептуновых Тритон

Чернеет, ликами Химеры окружен.

Там я в одной из зал, на мраморах, у входа,

Знакомые черты могучего народа

Приветствовал не раз. Нельзя их не узнать:

Все та же на челе безмолвия печать,

И брови грозные, сокрытых сил примета,

И на устах вопрос, – и нет ему ответа.

То даки пленные; их странная судьба —

Одна безмолвная и грозная борьба.

Вперя на мрамор взор, исполненный вниманья,

Я в сердце повторял родимые названья

И мрамору шептал: «Суровый славянин,

Среди тебе чужих зачем ты здесь один?

Поверь, ни женщина, ни раб, ни император

Не пощадят того, кто пал как гладиатор.

По мненью суетных, безжалостных гуляк,

Бойцом потешным быть родится дикий дак,

И, чуждые для них поддерживая троны,

Славяне составлять лишь годны легионы.

Пускай в развалинах умолкнет Колизей,

Чрез длинный ряд веков, в глазах иных судей,

Куда бы в бой его ни бросила судьбина,

Безмолвно умирать – вот доля славянина.

Когда потомок твой, весь в ранах и в крови,

К тому, кого он спас, могучие свои

Протянет руки вновь, прося рукопожатья,

Опять со всех сторон подымутся проклятья

И с подлым хохотом гетера закричит:

«Кончай, кончай его! – он дышит, он хрипит;

Довольно сила рук, безмолвие страданий

Невольных вызвали у нас рукоплесканий!

(Как эти варвары умеют умирать!)

Пойдемте! Кончено! Придется долго ждать

Борьбы таких бойцов иль ярой львиной драки.

Пойдемте! Что смотреть, как цепенеют даки!»

1 декабря 1856

Венера Милосская

И целомудренно и смело,

До чресл сияя наготой,

Цветет божественное тело

Неувядающей красой.

Под этой сенью прихотливой

Слегка приподнятых волос

Как много неги горделивой

В небесном лике разлилось!

Так, вся дыша пафосской страстью,

Вся млея пеною морской

И всепобедной вея властью,

Ты смотришь в вечность пред собой.

1856

Сон и смерть

Богом света покинута, дочь Громовержца немая,

Ночь Гелио́су вослед водит возлюбленных чад.

Оба и в мать и в отца зародились бессмертные боги,

Только несходны во всем между собой

близнецы:

Смуглоликий, как мать, творец, как всезрящий

родитель,

Сон и во мраке никак дня не умеет забыть;

Но просветленная дочь лучезарного Феба,

дыханьем

Ночи безмолвной полна, невозмутимая Смерть,

Увенчавши свое чело неподвижной звездою,

Не узнает ни отца, ни безутешную мать.

1858 или 1859

Из разделов «Разные стихотворения» и «Стихотворения, не вошедшие в основное собрание»

«Владычица Сиона, пред тобою…»

Владычица Сиона, пред тобою

Во мгле моя лампада зажжена.

Все спит кругом, – душа моя полна

Молитвою и сладкой тишиною.

Ты мне близка… Покорною душою

Молюсь за ту, кем жизнь моя ясна.

Дай ей цвести, будь счастлива она —

С другим ли избранным, одна, или со мною.

О нет! Прости влиянию недуга!

Ты знаешь нас: нам суждено друг друга

Взаимными молитвами спасать.

Так дай же сил, простри святые руки,

Чтоб ярче мог в полночный час разлуки

Я пред тобой лампаду возжигать!

<1842>

Мадонна

Я не ропщу на трудный путь земной,

Я буйного не слушаю невежды:

Моим ушам понятен звук иной,

И сердцу голос слышится надежды

С тех пор, как Санцио передо мной

Изобразил склоняющую вежды,

И этот лик, и этот взор святой,

Смиренные и легкие одежды,

И это лоно матери, и в нем

Младенца с ясным, радостным челом,

С улыбкою к Марии наклоненной.

О, как душа стихает вся до дна!

Как много со святого полотна

Ты шлешь, мой бог с пречистою Мадонной!

<1842>

Ave Maria[6]

Ave Maria – лампада тиха,

В сердце готовы четыре стиха:

Чистая дева, скорбящего мать,

Душу проникла твоя благодать.

Неба царица, не в блеске лучей,

В тихом предстань сновидении ей!

Ave Maria – лампада тиха,

Я прошептал все четыре стиха.

<1842>

«Не ворчи, мой кот-мурлыка…»

Не ворчи, мой кот-мурлыка,

В неподвижном полусне:

Без тебя темно и дико

В нашей стороне;

Без тебя все та же печка,

Те же окна, как вчера,

Те же двери, та же свечка,

И опять хандра…

<1843>

Венеция ночью

Лунный свет сверкает ярко,

Осыпая мрамор плит;

Дремлет лев святого Марка,

И царица моря спит.

По каналам посребренным

Опрокинулись дворцы,

И блестят веслом бессонным

Запоздалые гребцы.

Звезд сияют мириады,

Чутко в воздухе ночном;

Осребренные громады

Вековым уснули сном.

<1847>

«Полно спать: тебе две розы…»

Полно спать: тебе две розы

Я принес с рассветом дня.

Сквозь серебряные слезы

Ярче нега их огня.

Вешних дней минутны грозы,

Воздух чист, свежей листы…

И роняют тихо слезы

Ароматные цветы.

<1847>

«Я знал ее малюткою кудрявой…»

Я знал ее малюткою кудрявой,

Голубоглазой девочкой; она

Казалась вся из резвости лукавой

И скромности румяной сложена.

И в те лета какой-то круг влеченья

Был у нее и звал ее ласкать;

На ней лежал оттенок предпочтенья

И женского служения печать.

Я знал ее красавицей; горели

Ее глаза священной тишиной, —

Как светлый день, как ясный звук свирели,

Она неслась над грешною землей.

Я знал его – и как она любила,

Как искренно пред ним она цвела,

Как много слез она ему дарила,

Как много счастья в душу пролила!

Я видел час ее благословенья —

Детей в слезах покинувшую мать;

На ней лежал оттенок предпочтенья

И женского служения печать.

1844

«О, не зови! Страстей твоих так звонок…»

О, не зови! Страстей твоих так звонок

Родной язык.

Ему внимать и плакать, как ребенок,

Я так привык!

Передо мной дай волю сердцу биться

И не лукавь,

Я знаю край, где все, что может сниться,

Трепещет въявь.

Скажи, не я ль на первые воззванья

Страстей в ответ

Искал блаженств, которым нет названья

И меры нет?

Что ж? Рухнула с разбега колесница,

Хоть цель вдали,

И распростерт заносчивый возница

Лежит в пыли.

Я это знал – с последним увлеченьем

Конец всему;

Но самый прах с любовью, с наслажденьем

Я обойму.

Так предо мной дай волю сердцу биться

И не лукавь!

Я знаю край, где все, что может сниться,

Трепещет въявь.

И не зови – но песню наудачу

Любви запой;

На первый звук я как дитя заплачу —

И за тобой!

<1847>

«Я пришел к тебе с приветом…»

Я пришел к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом

По листам затрепетало;

Рассказать, что лес проснулся,

Весь проснулся, веткой каждой,

Каждой птицей встрепенулся

И весенней полон жаждой;

Рассказать, что с той же страстью,

Как вчера, пришел я снова,

Что душа все так же счастью

И тебе служить готова;

Рассказать, что отовсюду

На меня весельем веет,

Что не знаю сам, что́ буду

Петь, – но только песня зреет.

<1843>

Деревня

Люблю я приют ваш печальный,

И вечер деревни глухой,

И за́ лесом благовест дальный,

И кровлю, и крест золотой.

Люблю я немятого луга

К окну подползающий пар,

И тесного, тихого круга

Не раз долитой самовар.

Люблю я на тех посиделках

Старушки чепец и очки;

Люблю на окне на тарелках

Овса золотые злачки;

На столике близко к окошку

Корзину с узорным чулком,

И по полу резвую кошку

В прыжках за проворным клубком;

И милой, застенчивой внучки

Красивый девичий наряд,

Движение бледненькой ручки

И робко опущенный взгляд;

Прощанье смолкающих пташек

И месяца бледный восход,

Дрожанье фарфоровых чашек

И речи замедленный ход;

И собственной выдумки сказки,

Прохлады вечерней струю

И вас, любопытные глазки,

Живую награду мою!

<1842>

Узник

Густая крапива

Шумит под окном,

Зеленая ива

Повисла шатром;

Веселые лодки

В дали голубой;

Железо решетки

Визжит под пилой.

Бывалое горе

Уснуло в груди,

Свобода и море

Горят впереди.

Прибавилось духа,

Затихла тоска,

И слушает ухо,

И пилит рука.

<1843>

«Люди спят; мой друг, пойдем в тенистый сад…»

Люди спят; мой друг, пойдем в тенистый сад.

Люди спят; одни лишь звезды к нам глядят.

Да и те не видят нас среди ветвей

И не слышат – слышит только соловей…

Да и тот не слышит, – песнь его громка;

Разве слышат только сердце да рука:

Слышит сердце, сколько радостей земли,

Сколько счастия сюда мы принесли;

Да рука, услыша, сердцу говорит,

Что чужая в ней пылает и дрожит,

Что и ей от этой дрожи горячо,

Что к плечу невольно клонится плечо…

<1853>

Сосны

Средь кленов девственных и плачущих берез

Я видеть не могу надменных этих сосен;

Они смущают рой живых и сладких грез,

И трезвый вид мне их несносен.

В кругу воскреснувших соседей лишь оне

Не знают трепета, не шепчут, не вздыхают

И, неизменные, ликующей весне

Пору́ зимы напоминают.

Когда уронит лес последний лист сухой

И, смолкнув, станет ждать весны и возрожденья, —

Они останутся холодною красой

Пугать иные поколенья.

<1854>

Больной

Его томил недуг. Тяжелый зной печей,

Казалось, каждый вздох оспаривал у груди.

Его томил напев бессмысленных речей,

Ему противны стали люди.

На стены он кругом смотрел как на тюрьму,

Он обращал к окну горящие зеницы,

И света Божьего хотелося ему —

Хотелось воздуха, которым дышат птицы.

А там, за стеклами, как чуткий сон легки,

С востока яркого всё шире дни летели,

И солнце теплое, морозам вопреки,

Вдоль крыш развесило капели.

Просиживая дни, он думал все одно:

«Я знаю, небеса весны меня излечут…»

И ждал он: скоро ли весна пахнёт в окно

И там две ласточки, прижавшись, защебечут?

<1855>

В саду

Приветствую тебя, мой добрый, старый сад,

Цветущих лет цветущее наследство!

С улыбкой горькою я пью твой аромат,

Которым некогда мое дышало детство.

Густые липы те ж, но заросли слова,

Которые в тени я вырезал искусно,

Хватает за ноги заглохшая трава,

И чувствую, что там, в лесу, мне будет грустно.

Как будто с трепетом здесь каждого листа

Моя пробудится и затрепещет совесть,

И станут лепетать знакомые места

Давно забытую, оплаканную повесть.

И скажут: «Помним мы, как ты играл и рос,

Мы помним, как потом, в последний час разлуки,

Венком из молодых и благовонных роз

Тебя здесь нежные благословляли руки.

Скажи: где розы те, которые такой

Веселой радостью и свежестью дышали?»

Одни я раздарил с безумством и тоской,

Другие растерял – и все они увяли.

А вы – вы молоды и пышны до конца.

Я рад – и радости вполне вкусить не смею;

Стою как блудный сын перед лицом отца,

И плакать бы хотел – и плакать не умею!

<1854>

Первая борозда

Со степи́ зелено-серой

Подымается туман,

И торчит еще Церерой

Ненавидимый бурьян.

Ржавый плуг опять светлеет;

Где волы, склонясь, прошли,

Лентой бархатной чернеет

Глыба взрезанной земли.

Чем-то блещут свежим, нежным

Солнца вешние лучи,

Вслед за пахарем прилежным

Ходят жадные грачи.

Ветерок благоухает

Сочной почвы глубиной, —

И Юпитера встречает

Лоно Геи молодой.

<1854>

«Ты расточительна на милые слова…»

Ты расточительна на милые слова,

А в сердце мне не шлешь отрадного привета

И втайне думаешь: причудлива, черства

Душа суровая поэта.

Я тоже жду; я жду, нельзя ли превозмочь

Твоей холодности, подметить миг участья,

Чтобы в глазах твоих, загадочных как ночь,

Затрепетали звезды счастья.

Я жду, я жажду их; мечтателю в ночи

Сиянья не встречать пышнее и прелестней,

И знаю – низойдут их яркие лучи

Ко мне и трепетом, и песней.

<1854>

Лес

Куда ни обращаю взор,

Кругом синеет мрачный бор

И день права свои утратил.

В глухой дали стучит топор,

Вблизи стучит вертлявый дятел.

У ног гниет столетний лом,

Гранит чернеет, и за пнем

Прижался заяц серебристый,

А на сосне, поросшей мхом,

Мелькает белки хвост пушистый.

И путь заглох и одичал,

Позеленелый мост упал

И лег, скосясь, во рву размытом,

И конь давно не выступал

По нем подкованным копытом.

<1854>

«Какое счастие: и ночь, и мы одни!…»

Какое счастие: и ночь, и мы одни!

Река – как зеркало и вся блестит звездами;

А там-то… голову закинь-ка да взгляни:

Какая глубина и чистота над нами!

О, называй меня безумным! Назови

Чем хочешь; в этот миг я разумом слабею

И в сердце чувствую такой прилив любви,

Что не могу молчать, не стану, не умею!

Я болен, я влюблен; но, мучась и любя —

О слушай! о пойми! – я страсти не скрываю,

И я хочу сказать, что я люблю тебя —

Тебя, одну тебя люблю я и желаю!

<1854>

«Что за ночь! Прозрачный воздух скован…»

Что за ночь! Прозрачный воздух скован;

Над землей клубится аромат.

О, теперь я счастлив, я взволнован,

О, теперь я высказаться рад!

Помнишь час последнего свиданья!

Безотраден сумрак ночи был;

Ты ждала, ты жаждала признанья —

Я молчал: тебя я не любил.

Холодела кровь, и сердце ныло:

Так тяжка была твоя печаль;

Горько мне за нас обоих было,

И сказать мне правду было жаль.

Но теперь, когда дрожу и млею

И, как раб, твой каждый взор ловлю,

Я не лгу, назвав тебя своею

И клянясь, что я тебя люблю!

<1854>

«В пору́ любви, мечты, свободы…»

В пору́ любви, мечты, свободы,

В мерцаньи розового дня

Язык душевной непогоды

Был непонятен для меня.

Я забавлялся над словами,

Что будто по душе иной

Проходит злоба полосами,

Как тень от тучи громовой.

Настало время отрезвляться,

И долг велел – в немой борьбе

Навстречу людям улыбаться,

А горе подавлять в себе.

Я побеждал. В душе сокрыта,

Беда спала… Но знал ли я,

Как живуща́, как ядовита

Эдема старая змея!

Находят дни, – с самим собою

Бороться сердцу тяжело,

И духа злобы над душою

Я слышу тяжкое крыло.

<1855>

Ива

Сядем здесь, у этой ивы,

Что за чудные извивы

На коре вокруг дупла!

А под ивой как красивы

Золотые переливы

Струй дрожащего стекла!

Ветви сочные дугою

Перегнулись над водою,

Как зеленый водопад;

Как живые, как иглою,

Будто споря меж собою,

Листья воду бороздят.

В этом зеркале под ивой

Уловил мой глаз ревнивый

Сердцу милые черты…

Мягче взор твой горделивый…

Я дрожу, глядя, счастливый,

Как в воде дрожишь и ты.

<1854>

Знакомке с юга

На север грустный с пламенного юга,

Прекрасных дней прекрасная подруга,

Ты мне привет отрадный принесла.

Но холодом полночным все убило,

Что сердце там так искренно любило

И чем душа так радостно цвела.

О, как бы я на милый зов ответил

Там, где луны встающей диск так светел,

Где солнца блеск живителен и жгуч,

Где дышит ночь невыразимой тайной

И теплятся над спящею Укра́йной

В лучах лазурных звезды из-за туч,

И грезит пруд, и дремлет тополь сонный,

Вдоль туч скользя вершиной заостренной,

Где воздух, свет и думы – заодно,

И грудь дрожит от страсти неминучей,

И веткою все просится пахучей

Акация в раскрытое окно!

<1854>

Ивы и березы

Березы севера мне милы, —

Их грустный, опущённый вид,

Как речь безмолвная могилы,

Горячку сердца холодит.

Но ива, длинными листами

Упав на лоно ясных вод,

Дружней с мучительными снами

И дольше в памяти живет.

Лия таинственные слезы

По рощам и лугам родным,

Про горе шепчутся березы

Лишь с ветром севера одним.

Всю землю, грустно-сиротлива,

Считая родиной скорбей,

Плакучая склоняет ива

Везде концы своих ветвей.

<1843>, <1856>

У камина

Тускнеют угли. В полумраке

Прозрачный вьется огонек.

Так плещет на багряном маке

Крылом лазурным мотылек.

Видений пестрых вереница

Влечет, усталый теша взгляд,

И неразгаданные лица

Из пепла серого глядят.

Встает ласкательно и дружно

Былое счастье и печаль,

И лжет душа, что ей не нужно

Всего, чего глубо́ко жаль.

1856

Грезы

Мне снился сон, что сплю я непробудно,

Что умер я и в грезы погружен;

И на меня ласкательно и чудно

Надежды тень навеял этот сон.

Я счастья жду, какого – сам не знаю.

Вдруг колокол – и все уяснено;

И, просияв душой, я понимаю,

Что счастье в этих звуках. – Вот оно!

И звуки те прозрачнее, и чище,

И радостней всех голосов земли;

И чувствую – на дальнее кладбище

Меня под них, качая, понесли.

В груди восторг и сдавленная мука,

Хочу привстать, хоть раз еще вздохнуть

И, на волне ликующего звука

Умчася вдаль, во мраке потонуть.

<1859>

«Молчали листья, звезды рдели…»

Молчали листья, звезды рдели,

И в этот час

С тобой на звезды мы глядели,

Они – на нас.

Когда все небо так глядится

В живую грудь,

Как в этой груди затаится

Хоть что-нибудь?

Все, что хранит и будит силу

Во всем живом,

Все, что уносится в могилу

От всех тайком,

Что чище звезд, пугливей ночи,

Страшнее тьмы,

Тогда, взглянув друг другу в очи,

Сказали мы.

14 ноября 1859

«Если ты любишь, как я, бесконечно…»

Если ты любишь, как я, бесконечно,

Если живешь ты любовью и дышишь, —

Руку на грудь положи мне беспечно:

Сердца биенья под нею услышишь.

О, не считай их! в них, силой волшебной,

Каждый порыв переполнен тобою;

Так в роднике за струею целебной

Прядает влага горячей струею.

Пей, отдавайся минутам счастливым, —

Трепет блаженства всю душу обнимет;

Пей – и не спрашивай взором пытливым,

Скоро ли сердце иссякнет, остынет.

<1859>

«Отчего со всеми я любезна…»

Отчего со всеми я любезна,

Только с ним нас разделяет бездна?

Отчего с ним, хоть его бегу я,

Не встречаться всюду не могу я?

Отчего, когда его увижу,

Словно весь я свет возненавижу?

Отчего, как с ним должна остаться,

Так и рвусь над ним же издеваться?

Отчего – кто разрешит задачу? —

До зари потом всю ночь проплачу?

<1882>

«В душе, измученной годами…»

В душе, измученной годами,

Есть неприступный чистый храм,

Где все нетленно, что судьбами

В отраду посылалось нам.

Для мира путь к нему заглохнет, —

Но в этот девственный тайник,

Хотя б и мог, скорей иссохнет,

Чем путь укажет мой язык.

Скажи же – ка́к, при первой встрече,

Успокоительно светла,

Вчера – о, как оно далече! —

Живая ты в него вошла?

И вот отныне поневоле

В блаженной памяти моей

Одной улыбкой нежной боле,

Одной звездой любви светлей.

1867

«Чем безнадежнее и строже…»

Чем безнадежнее и строже

Года разъединяют нас,

Тем сердцу моему дороже,

Дитя, с тобой крылатый час.

Я лет не чувствую суровых,

Когда в глаза ко мне порой

Из-под ресниц твоих шелковых

Заглянет ангел голубой.

Не в силах ревности мятежность

Я победить и скрыть печаль, —

Мне эту девственную нежность

В глазах толпы оставить жаль!

Я знаю, жизнь не даст ответа

Твоим несбыточным мечтам,

И лишь одна душа поэта —

Их вечно празднующий храм.

1861 (?)

«Толпа теснилася. Рука твоя дрожала…»

Толпа теснилася. Рука твоя дрожала,

Сдвигая складками бегущий с плеч атлас.

Я знаю: «завтра» ты невнятно прошептала;

Потом ты вспыхнула и скрылася из глаз.

А он? С усилием сложил он накрест руки,

Стараясь подавить восторг в груди своей,

И часа позднего пророческие звуки

Смешались с топотом помчавшихся коней.

Казались без конца тебе часы ночные;

Ты не смежила вежд горячих на покой,

И сильфы резвые и феи молодые

Всё «завтра» до зари шептали над тобой.

<1860>

Купальщица

Игривый плеск в реке меня остановил.

Сквозь ветви темные узнал я над водою

Ее веселый лик – он двигался, он плыл, —

Я голову признал с тяжелою косою.

Узнал я и наряд, взглянув на белый хрящ,

И превратился весь в смущенье и тревогу,

Когда красавица, прорвав кристальный плащ,

Вдавила в гладь песка младенческую ногу.

Она предстала мне на миг во всей красе,

Вся дрожью легкою объята и пугливой.

Так пышут холодом на утренней росе

Упругие листы у лилии стыдливой.

<1865>

Роза

У пурпурной колыбели

Трели мая прозвенели,

Что весна опять пришла.

Гнется в зелени береза,

И тебе, царица роза,

Брачный гимн поет пчела.

Вижу, вижу! счастья сила

Яркий свиток твой раскрыла

И увлажила росой.

Необъятный, непонятный,

Благовонный, благодатный

Мир любви передо мной.

Если б движущий громами

Повелел между цветами

Цвесть нежнейшей из богинь,

Чтоб безмолвною красою

Звать к любви, когда весною

Темен лес и воздух синь, —

Ни Киприда и ни Геба,

Спрятав в сердце тайны неба

И с безмолвьем на челе,

В час блаженный расцветанья

Больше страстного признанья

Не поведали б земле.

1864 (?)

Псевдопоэту

Молчи, поникни головою,

Как бы представ на страшный суд,

Когда случайно пред тобою

Любимца муз упомянут!

На рынок! Там кричит желудок,

Там для стоокого слепца

Ценней грошовый твой рассудок

Безумной прихоти певца.

Там сбыт малеванному хламу,

На этой затхлой площади́, —

Но к музам, к чистому их храму,

Продажный раб, не подходи!

Влача по прихоти народа

В грязи низкопоклонный стих,

Ты слова гордого: свобода

Ни разу сердцем не постиг.

Не возносился богомольно

Ты в ту свежеющую мглу,

Где беззаветно лишь привольно

Свободной песне да орлу.

1866

«С какой я негою желанья…»

С какой я негою желанья

Одной звезды искал в ночи!

Как я любил ее мерцанье,

Ее алмазные лучи!

Хоть на заре, хотя мгновенно

Средь набежавших туч видна,

Она так явно, так нетленно

На небе теплилась одна.

Любовь, участие, забота

Моим очам дрожали в ней

В степи, с речного поворота,

С ночного зеркала морей.

Но столько думы молчаливой

Не шлет мне луч ее нигде,

Как у корней плакучей ивы,

В твоем саду, в твоем пруде.

<1863>

«Я уезжаю. Замирает…»

Я уезжаю. Замирает

В устах обычное «прости».

Куда судьба меня кидает?

Куда мне грусть мою нести?

Молчу. Ко мне всегда жестокой

Была ты много, много лет, —

Но, может быть, в стране далекой

Я вдруг услышу твой привет.

В долине иногда, прощаясь,

Крутой минувши поворот,

Напрасно странник, озираясь,

Другого голосом зовет.

Но смерклось, – над стеною черной

Горят извивы облаков, —

И там, внизу, с тропы нагорной

Ему прощальный слышен зов.

Середина 50-х годов

Зевс

Шум и гам, – хохочут девы,

В медь колотят музыканты,

Под визгливые напевы

Скачут, пляшут корибанты.

В кипарисной роще Крита

Вновь заплакал мальчик Реи,

Потянул к себе сердито

Он сосцы у Амальтеи.

Юный бог уж ненавидит,

Эти крики местью дышат, —

Но земля его не видит,

Небеса его не слышат.

15 ноября 1859

Бабочка

Ты прав. Одним воздушным очертаньем

Я так мила.

Весь бархат мой с его живым миганьем —

Лишь два крыла.

Не спрашивай: откуда появилась?

Куда спешу?

Здесь на цветок я легкий опустилась,

И вот – дышу.

Надолго ли, без цели, без усилья,

Дышать хочу?

Вот-вот сейчас, сверкнув, раскину крылья

И улечу.

<1884>

Вольный сокол

Не воскормлен ты пищей нежной,

Не унесен к зиме в тепло,

И каждый час рукой прилежной

Твое не холено крыло.

Там, над скалой, вблизи лазури,

На умирающем дубу,

Ты с первых дней изведал бури

И с ураганами борьбу.

Дразнили молодую силу

И зной, и голод, и гроза,

И восходящему светилу

Глядел ты за море в глаза.

Зато, когда пора приспела,

С гнезда ты крылья распустил

И, взмахам их доверясь смело,

Ширяясь, по́ небу поплыл.

<1884>

«Жду я, тревогой объят…»

Жду я, тревогой объят,

Жду тут на самом пути:

Этой тропой через сад

Ты обещалась прийти.

Плачась, комар пропоет,

Свалится плавно листок…

Слух, раскрываясь, растет,

Как полуночный цветок.

Словно струну оборвал

Жук, налетевши на ель;

Хрипло подругу позвал

Тут же у ног коростель.

Тихо под сенью лесной

Спят молодые кусты…

Ах, как пахнуло весной!..

Это наверное ты!

13 декабря 1886

«Как беден наш язык! – Хочу и не могу…»

Как беден наш язык! – Хочу и не могу. —

Не передать того ни другу, ни врагу,

Что буйствует в груди прозрачною волною.

Напрасно вечное томление сердец,

И клонит голову маститую мудрец

Пред этой ложью роковою.

Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звук

Хватает на лету и закрепляет вдруг

И темный бред души и трав неясный запах;

Так, для безбрежного покинув скудный дол,

Летит за облака Юпитера орел,

Сноп молнии неся мгновенный в верных лапах.

11 июня 1887

«Ты помнишь, что́ было тогда…»

Ты помнишь, что́ было тогда,

Как всюду ручьи бушевали

И птиц косяками стада

На север, свистя, пролетали.

И видели мы средь ветвей,

Еще не укрытых листами,

Как, глазки закрыв, соловей

Блаженствовал в песне над нами.

К себе зазывала любовь

И блеском и страстью пахучей,

Не только весельем дубов,

Но счастьем и ивы плакучей.

Взгляни же вокруг ты теперь:

Все грустно молчит, умирая,

И настежь раскинута дверь

Из прежнего светлого рая.

И новых приветливых звезд,

И новой любовной денницы,

Трудами измучены гнезд,

Взалкали усталые птицы.

Не может ничто устоять

Пред этой тоской неизбежной,

И скоро пустынную гладь

Оденет покров белоснежный.

6 сентября 1885

«Если радует утро тебя…»

Если радует утро тебя,

Если в пышную веришь примету, —

Хоть на время, на миг полюбя,

Подари эту розу поэту.

Хоть полюбишь кого, хоть снесешь

Не одну ты житейскую гро́зу, —

Но в стихе умиленном найдешь

Эту вечно душистую розу.

10 января 1887

«Долго снились мне вопли рыданий твоих…»

Долго снились мне вопли рыданий твоих, —

То был голос обиды, бессилия плач;

Долго, долго мне снился тот радостный миг,

Как тебя умолил я – несчастный палач.

Проходили года, мы умели любить,

Расцветала улыбка, грустила печаль;

Проносились года, – и пришлось уходить:

Уносило меня в неизвестную даль.

Подала ты мне руку, спросила: «Идешь?»

Чуть в глазах я заметил две капельки слез;

Эти искры в глазах и холодную дрожь

Я в бессонные ночи навек перенес.

2 апреля 1886

«В вечер такой золотистый и ясный…»

В вечер такой золотистый и ясный,

В этом дыханьи весны всепобедной

Не поминай мне, о друг мой прекрасный,

Ты о любви нашей робкой и бедной.

Дышит земля всем своим ароматом,

Небу разверстая, только вздыхает;

Самое небо с нетленным закатом

В тихом заливе себя повторяет.

Что же тут мы или счастие наше?

Как и помыслить о нем не стыдиться?

В блеске, какого нет шире и краше,

Нужно безумствовать – или смириться!

Январь 1886

Quasi Una Fantasia[7]

Сновиденье,

Пробужденье,

Тает мгла.

Как весною,

Надо мною

Высь светла.

Неизбежно,

Страстно, нежно

Уповать,

Без усилий

С плеском крылий

Залетать

В мир стремлений,

Преклонений

И молитв;

Радость чуя,

Не хочу я,

Ваших битв.

31 декабря 1889

Ракета

Горел напрасно я душой,

Не озаряя ночи черной:

Я лишь вознесся пред тобой

Стезею шумной и проворной.

Лечу на смерть вослед мечте.

Знать, мой удел – лелеять грезы

И там со вздохом в высоте

Рассыпать огненные слезы.

24 января 1888

Она

Две незабудки, два сапфира —

Ее очей приветный взгляд,

И тайны горнего эфира

В живой лазури их сквозят.

Ее кудрей руно златое

В таком свету, какой один,

Изображая неземное,

Сводил на землю Перуджин

20 марта 1889

«Людские так грубы слова…»

Людские так грубы слова,

Их даже нашептывать стыдно!

На цвет, проглянувший едва,

Смотреть при тебе мне завидно,

Вот роза раскрыла уста, —

В них дышит моленье немое:

Чтоб ты пребывала чиста,

Как сердце ее молодое.

Вот, нежа дыханье и взор,

От счастия роза увяла,

И свой благовонный убор

К твоим же ногам разроняла.

Начало октября 1889

«Из тонких линий идеала…»

Из тонких линий идеала,

Из детских очерков чела

Ты ничего не потеряла,

Но все ты вдруг приобрела.

Твой взор открытей и бесстрашней,

Хотя душа твоя тиха;

Но в нем сияет рай вчерашний

И соучастница греха.

11 ноября 1890

«Весь вешний день среди стремленья…»

Весь вешний день среди стремленья

Ты безотрадно провела

И след улыбки утомленья

В затишье ночи принесла.

Но, верить и любить готова,

Душа к стопам твоим летит,

И все мне кажется, что снова

Живее цвет твоих ланит.

Кто, сердцеведец, разгадает,

Что́ в этом кроется огне?

Былая скорбь, что угасает,

Или заря навстречу мне?

21 января 1891

«Роящимся мечтам лететь дав волю…»

Роящимся мечтам лететь дав волю

К твоим стопам,

Тебя никак смущать я не дозволю

Любви словам.

Я знаю, мы из разных поколений

С тобой пришли,

Несходных слов и розных откровений

Мы принесли.

Перед тобой во храмине сердечной

Я затворюсь

И юности ласкающей и вечной

В ней помолюсь.

14 мая 1891

«Ель рукавом мне тропинку завесила…»

Ель рукавом мне тропинку завесила.

Ветер. В лесу одному

Шумно, и жутко, и грустно, и весело, —

Я ничего не пойму.

Ветер. Кругом всё гудет и колышется,

Листья кружатся у ног,

Чу, там вдали неожиданно слышится

Тонко взывающий рог.

Сладостен зов мне глашатая медного!

Мертвые что́ мне листы!

Кажется, издали странника бедного

Нежно приветствуешь ты.

4 ноября 1891

Почему?

Почему, как сидишь озаренной,

Над работой пробор наклоня,

Мне сдается, что круг благовонный

Все к тебе приближает меня?

Почему светлой речи значенья

Я с таким затрудненьем ищу?

Почему и простые реченья

Словно томную тайну шепчу?

Почему как горячее жало

Чуть заметно впивается в грудь?

Почему мне так воздуху мало,

Что хотел бы глубоко вздохнуть?

3 декабря 1891

«Рассыпаяся смехом ребенка…»

Рассыпаяся смехом ребенка,

Явно в душу мою влюблены,

Пролетают прозрачно и звонко

Надо мною блаженные сны.

И, мгновенной охвачен истомой,

Снова молодость чую свою;

Узнаю я и голос знакомый

И победный призыв узнаю.

И когда этой песне внимаю,

Окрыленный восторгом, не лгу,

Что я все без речей понимаю

И к чему призывает – могу!

13 марта 1892

«Она ему – образ мгновенный…»

Она ему – образ мгновенный,

Чарующим ликом своим,

Он – помысл ее сокровенный;

Да кто это знает, да кто это выскажет им?

И, словно велением рока,

Их юные крылья несут…

Так теплится счастье далеко,

Так холоден ближний, родимый приют!

Пред ним – сновидение рая,

Всевластный над ней серафим;

Сгорает их жизнь молодая…

Да кто это знает, да кто это выскажет им?

3 апреля 1892

«Ночь лазурная смотрит на скошенный луг…»

Ночь лазурная смотрит на скошенный луг.

Запах роз под балконом и сена вокруг;

Но зато ль, что отрады не жду впереди, —

Благодарности нет в истомленной груди.

Все далекий, давнишний мне чудится сад, —

Там и звезды крупней, и сильней аромат,

И ночных благовоний живая волна

Там доходит до сердца, истомы полна.

Точно в нежном дыханьи травы и цветов

С ароматом знакомым доносится зов,

И как будто вот-вот кто-то милый опять

О восторге свиданья готов прошептать.

12 июня 1892

«Щечки рдеют алым жаром…»

Щечки рдеют алым жаром,

Соболь инеем покрыт,

И дыханье легким паром

Из ноздрей твоих летит.

Дерзкий локон в наказанье

Поседел в шестнадцать лет…

Не пора ли нам с катанья? —

Дома ждет тепло и свет —

И пуститься в разговоры

До рассвета про любовь?..

А мороз свои узоры

На стекле напишет вновь.

<1842>

Вечерний сад

Не бойся вечернего сада,

На дом оглянися назад, —

Смотри-ка: все окна фасада

Зарею вечерней горят.

Мне жаль и фонтана ночного,

Мне жаль и жуков заревых,

Мне жаль соловья заревого

И ночи цветов распускных.

Поверь мне: туман не коснется

Головки-малютки твоей,

Поверь, – ни одна не сомнется

Из этих упругих кудрей.

Поверь, что природа так гибко

Твоим покорится очам,

Поверь мне, что эта улыбка

Царица и дням и ночам.

Сопутники вечера – что ж вы?

Ответствуйте милой моей! —

Поверь мне, что узкой подошвы

Роса не коснется твоей.

<1842>

«Когда кичливый ум, измученный борьбою…»

Когда кичливый ум, измученный борьбою

С наукой вечною, забывшись, тихо спит,

И сердце бедное одно с самим собою,

Когда извне его ничто не тяготит,

Когда безумное, но чувствами всесильно,

Оно проведает свой собственный позор,

Бестрепетностию проникнется могильной

И глухо изречет свой страшный приговор:

Страдать весь век, страдать бесцельно, безвозмездно,

Стараться пустоту наполнить – и взирать,

Как с каждой новою попыткой глубже бездна,

Опять безумствовать, стремиться и страдать, —

О, как мне хочется склонить тогда колени,

Как сына блудного влечет опять к отцу! —

Я верю вновь во все, – и с шепотом моленья

Слеза горячая струится по лицу.

<1842>

«Как много, боже мой, за то б я отдал дней…»

Как много, боже мой, за то б я отдал дней,

Чтоб вечер северный прожить тихонько с нею

И все пересказать ей языком очей,

Хоть на вечер один назвав ее своею,

Чтоб на главе моей лилейная рука,

Небрежно потонув, власы приподнимала,

Чтоб от меня была забота далека,

Чтоб счастью одному душа моя внимала,

Чтобы в очах ее слезинка родилась —

Та, над которой я так передумал много, —

Чтобы душа моя на все отозвалась —

На все, что было ей даровано от Бога!

<1842>

«Ночь. Не слышно городского шума…»

Ночь. Не слышно городского шума.

В небесах звезда – и от нее,

Будто искра, заронилась дума

Тайно в сердце грустное мое.

И светла, прозрачна дума эта,

Будто милых взоров меткий взгляд;

Глубь души полна родного света,

И давнишней гостье опыт рад.

Тихо все, покойно, как и прежде;

Но рукой незримой снят покров

Темной грусти. Вере и надежде

Грудь раскрыла, может быть, любовь?

Что ж такое? Близкая утрата?

Или радость? – Нет, не объяснишь, —

Но оно так пламенно, так свято,

Что за жизнь Творца благодаришь.

<1843>

«Между счастием вечным твоим и моим…»

Между счастием вечным твоим и моим

Бесконечное, друг мой, пространство.

Не клянись мне – я верю: я, точно, любим —

И похвально твое постоянство;

Я и сам и люблю и ласкаю тебя.

Эти локоны чудно-упруги!

Сколько веры в глазах!.. Я скажу не шутя:

Мне не выбрать милее подруги.

Но к чему тут обман? Говорим что хотим, —

И к чему осторожное чванство?

Между счастием вечным твоим и моим

Бесконечное, друг мой, пространство.

<1847>

«Эти думы, эти грезы…»

Эти думы, эти грезы —

Безначальное кольцо.

И текут ручьями слезы

На горячее лицо.

Сердце хочет, сердце просит,

Слезы льются в два ручья;

Далеко меня уносит,

А куда – не знаю я.

Не могу унять стремленье,

Я не в силах не желать:

Эти грезы – наслажденье!

Эти слезы – благодать!

<1847>

К картине

Не говори, что счастлив я,

Что я хорош собой,

Что Бог благословил меня

Прекрасною женой.

Не говори, что жизнь сулит

Мне счастье впереди,

Что крошка-сын наш тихо спит,

Прильнув к родной груди.

Напрасных слов не расточай, —

Ненужен мой ответ.

Взгляни в глаза и отвечай:

Что́ – счастлив я иль нет?

Скажи – ты видишь по глазам, —

По сердцу ль мне покой, —

Иль, может быть, я жизнь отдам

Померяться с судьбой?

Отдам, что было мне дано

Блаженства и тоски,

За взгляд, улыбку, – за одно

Пожатие руки.

<1847>

Свобода и неволя

Видишь – мы теперь свободны:

Ведь одно свобода с платой;

Мы за каждый миг блаженства

Жизни отдали утратой.

Что ж не вижу я улыбки?

Иль сильней всего привычка?

Или ты теперь из клетки

Поздно пущенная птичка?

Птичка-радость, друг мой птичка,

Разлюби иную долю!

Видишь – я отверз объятья:

Полети ко мне в неволю.

<1847>

«Сядь у моря – жди погоды…»

Сядь у моря – жди погоды.

Отчего ж не ждать?

Будто воды, наши годы

Станут прибывать.

Поразвеет пыл горячий,

Проминет беда,

И под камень под лежачий

Потечет вода.

И отступится кручина,

Что́ свекровь стара;

Накидает мне пучина

Всякого добра.

Будто воды, наши годы

Станут прибывать.

Сядь у моря, жди погоды;

Отчего ж не ждать?

<1847>

«Дитя, покорное любви…»

Дитя, покорное любви,

Моих стихов не назови

Ты самолюбием нескромным.

О нет! мой стих не мог молчать:

На нем легла твоя печать

С раздумьем тягостным и томным.

Не говорю тебе – прости!

Твоя судьба – одной цвести;

Да мимо и́дет зов мятежный.

Как в жизни раз, и в песни тож

Ты раз мне сердце потревожь —

И уносись прекрасной, нежной!

И завтра светлый образ весь

Исчезнет там, исчезнет здесь,

Про твой удел никто не спросит, —

И запах лилии ночной

Не досягнет луны родной:

Полночный ветр его разносит.

<1847>

«Какая холодная осень!…»

Какая холодная осень!

Надень свою шаль и капот;

Смотри: из-за дремлющих сосен

Как будто пожар восстает.

Сияние северной ночи

Я помню всегда близ тебя,

И светят фосфо́рные очи,

Да только не греют меня.

<1847>

«Мой друг, я верую, надеюсь и люблю…»

Мой друг, я верую, надеюсь и люблю

И убежденья полон силы,

Что все, чем опытность снабдила грудь мою,

Дойдет со мною до могилы,

Что знамя истины, которому служу,

Вокруг меня овеет рати,

Что с тайной гордостью его я покажу

Толпе неверующих братий.

И что же? Новый день нисходит от творца.

И убежденья величавы

Бледнеют видимо, как за спиной косца

Грядами скошенные травы.

1848

Вчера и сегодня

Вчера, при блеске свеч, в двенадцатом часу,

Ты слушала меня с улыбкою участья,

И мне казалося: вот-вот перенесу

Тебя в цветущий мир безумия и счастья.

Сегодня – боже мой! – я путаюсь в словах,

Ты смотришь на меня и трезво, и обидно, —

И как об этих двух подумаю я днях,

То нынешнего жаль, а за вчерашний стыдно.

<1854>

Шарманщик

К окну я в потемках приник —

Ну, право, нельзя неуместней:

Опять в переулке старик

С своей неотвязною песней!

Те звуки свистят и поют

Нескладно-тоскливо-неловки…

Встают предо мною, встают

За рамой две светлых головки.

Над ними поверхность стекла

При месяце ярко-кристальна.

Одна так резво́-весела,

Другая так томно-печальна.

И – старая песня! – с тоской

Мы прошлое нежно лелеем,

И жаль мне и той и другой,

И рад я сердечно обеим.

Меж них в промежутке видна

Еще голова молодая, —

И всё он хорош, как одна,

И всё он грустит, как другая.

Он предан навеки одной

И грусти терзаем приманкой…

Уйдешь ли ты, гаер седой,

С твоей неотвязной шарманкой?..

<1854>

Неотразимый образ

В уединении забудусь ли порою,

Ресницы ли мечта смежает мне, как сон, —

Ты, ты опять в дали стоишь передо мною,

Моих весенних дней сияньем окружен.

Все, что разрушено, но в бедном сердце живо,

Что бездной между нас зияющей легло,

Не в силах удержать души моей порыва,

И снова я с тобой – и у тебя светло.

Не для тебя кумир изменчивый и бренный

В сердечной слепоте из праха создаю;

Мне эта даль мила: в ней – призрак неизменный —

Опять чиста, светла я пред тобой стою.

Ни детских слез моих, ни мук души безгрешной,

Ни женской слабости винить я не могу,

К святыне их стремлюсь с тоскою безутешной

И в ужасе стыда твой образ берегу.

1856 (?)

«Какая ночь! Как воздух чист…»

Какая ночь! Как воздух чист,

Как серебристый дремлет лист,

Как тень черна прибрежных ив,

Как безмятежно спит залив,

Как не вздохнет нигде волна,

Как тишиною грудь полна!

Полночный свет, ты тот же день:

Белей лишь блеск, чернее тень,

Лишь тоньше запах сочных трав,

Лишь ум светлей, мирнее нрав,

Да вместо страсти хочет грудь

Вот этим воздухом вздохнуть.

1857

«Лесом мы шли по тропинке единственной…»

Лесом мы шли по тропинке единственной

В поздний и сумрачный час.

Я посмотрел: запад с дрожью таинственной

Гас.

Что-то хотелось сказать на прощание, —

Сердца не понял никто;

Что же сказать про его обмирание?

Что?

Думы ли реют тревожно-несвязные,

Плачет ли сердце в груди, —

Скоро повысыплют звезды алмазные,

Жди!

<1858>

Нельзя

Заря. Сияет край востока,

Прорвался луч – и все горит,

И все, что видимо для ока,

Земного путника манит.

Но голубого неба своды

Покрыли бледностью лучи,

И звезд живые хороводы

К нам только выступят в ночи.

В движеньи, в блеске жизни дольной

Не сходит свыше благодать:

Нельзя в смятенности невольной

Красы небесной созерцать.

Нельзя с безбрежностью творенья

В чаду отыскивать родства,

И ночь и мрак уединенья —

Единый путь до божества.

<1858>

Превращения

Давно, в поре ребяческой твоей,

Ты червячком мне пестреньким казалась

И ласково, из-за одних сластей,

Вокруг родной ты ветки увивалась.

И вот теперь ты, куколка моя,

Живой души движения скрываешь

И, красоту застенчиво тая,

Взглянуть на свет украдкой замышляешь.

Постой, постой, порвется пелена,

На божий свет с улыбкою проглянешь,

И, весела и днем упоена,

Ты яркою нам бабочкой предстанешь.

<1859>

«Твоя старушка мать могла…»

Твоя старушка мать могла

Быть нашим вечером довольна:

Давно она уж не была

Так зло-умно-многоглагольна.

Когда же взор ее сверкал,

Скользя по нас среди рассказа,

Он с каждой стороны встречал

Два к ней лишь обращенных глаза.

Ковра большого по углам

Сидели мы друг к другу боком,

Внемля насмешливым речам, —

А речи те лились потоком.

Восторгом полные живым,

Мы непритворно улыбались

И над чепцом ее большим

Глазами в зеркале встречались.

<1859>

«Как ярко полная луна…»

Как ярко полная луна

Посеребрила эту крышу!

Мы здесь под тенью полотна,

Твое дыхание я слышу.

У неостывшего гнезда

Ночная песнь гремит и тает.

О, погляди, как та звезда

Горит, горит и потухает.

Понятен блеск ее лучей

И полночь с песнию своею,

Но что горит в груди моей —

Тебе сказать я не умею.

Вся эта ночь у ног твоих

Воскреснет в звуках песнопенья,

Но тайну счастья в этот миг

Я унесу без выраженья.

1859 (?)

«Влачась в бездействии ленивом…»

Влачась в бездействии ленивом

Навстречу осени своей,

Нам с каждым молодым порывом,

Что день, встречаться веселей.

Так в летний зной, когда в долины

Съезжают бережно снопы

И в зрелых жатвах круговины

Глубоко врезали серпы,

Прорвешь случайно повилику

Нетерпеливою ногой —

И вдруг откроешь землянику,

Красней и слаще, чем весной.

Конец 1850-х годов

«Ты прав: мы старимся. Зима недалека…»

Ты прав: мы старимся. Зима недалека,

Нам кто-то праздновать мешает,

И кудри темные незримая рука

И серебрит и обрывает.

В пути приутомясь, покорней мы других

В лицо нам веющим невзгодам;

И не под силу нам безумцев молодых

Задорным править хороводом.

Так что ж! ужели нам, покуда мы живем,

Вздыхать, оборотясь к закату,

Как некогда, томясь любви живым огнем,

Любви певали мы утрату?

Нет, мы не отжили! Мы властны день любой

Чертою белою отметить

И музы сирые еще на зов ночной

Нам поторопятся ответить.

К чему пытать судьбу? Быть может, коротка

В руках у парки нитка наша!

Еще разымчива, душиста и сладка

Нам Гебы пенистая чаша.

Зажжет, как прежде, нам во глубине сердец

Ее огонь благие чувства, —

Так пей же из нее, любимый наш певец:

В ней есть искусство для искусства.

1860 (?)

Тургеневу

Из мачт и паруса – как честно он служил

Искусному пловцу под вёдром и грозою! —

Ты хижину себе воздушную сложил

Под очарованной скалою.

Тебя пригрел чужой денницы яркий луч —

И в откликах твоих мы слышим примиренье;

Где телом страждущий пьет животворный ключ,

Душе сыскал ты возрожденье.

Поэт! и я обрел, чего давно алкал,

Скрываясь от толпы бесчинной;

Среди родных полей и тень я отыскал,

И уголок земли пустынной.

Привольно, широко, куда ни кинешь взор.

Здесь насажу я сад, здесь, здесь поставлю хату! —

И, пле́ктрон отложа, я взялся за топор

И за блестящую лопату.

Свершилось. Дом укрыл меня от непогод,

Луна и солнце в окна блещет,

И, зеленью шумя, деревьев хоровод

Ликует жизнью и трепещет.

Ни резкий крик глупцов, ни подлый их разгул

Сюда не досягнут. Я слышу лишь из саду

Лихого табуна сближающийся гул,

Да крик козы, бегущей к стаду.

Здесь песни нежных муз душе моей слышней,

Их жадно слушает пустыня,

И верь! – хоть изредка из сумрака аллей

Ко мне придет моя богиня.

Вот здесь, не ведая ни бурь, ни грозных туч

Душой, привычною к утратам,

Желал бы умереть, как утром лунный луч,

Или как солнечный – с закатом.

1864

«Это утро, радость эта…»

Это утро, радость эта,

Эта мощь и дня и света,

Этот синий свод,

Этот крик и вереницы,

Эти стаи, эти птицы,

Этот говор вод,

Эти ивы и березы,

Эти капли – эти слезы,

Этот пух – не лист,

Эти горы, эти долы,

Эти мошки, эти пчелы,

Этот зык и свист,

Эти зори без затменья,

Этот вздох ночной селенья,

Эта ночь без сна,

Эта мгла и жар постели,

Эта дробь и эти трели,

Это все – весна.

1881 (?)

В. С. Соловьеву

Ты изумляешься, что я еще пою,

Как будто прежняя во храм вступает жрица,

И, чем-то молодым овеяв песнь мою,

То ласточка мелькнет, то длинная ресница.

Не все же был я стар, и жизненных трудов

Не вечно на плеча ложилася обуза:

В беспечные года, в виду ночных пиров,

Огни потешные изготовляла муза.

Как сожигать тогда отрадно было их

В кругу приятелей, в глазах воздушной феи!

Их было множество, и ярких и цветных, —

Но рабский труд прервал веселые затеи.

И вот, когда теперь, поникнув головой

И исподлобья в даль одну вперяя взгляды,

Раздумье набредет тяжелою ногой

И слышишь выстрел ты, – то старые заряды.

10 апреля 1885

Комета

«Дедушка, это звезда не такая,

Знаю свою я звезду:

Всех-то добрее моя золотая,

Я ее тотчас найду!

Эта – гляди-ка, вон там, за рекою —

С огненным длинным пером,

Пишет она, что ни ночь, над землею,

Страшным пугает судом.

Как засветилася в небе пожаром,

Только и слышно с тех пор:

Будут у нас – появилась недаром —

Голод, война или мор».

«Полно, голубчик, напрасная смута;

Жили мы, будешь ты жить,

Будешь звезду, как и мы же, свою-то,

Видеть и вечно любить.

Этой недолго вон так красоваться,

Ей не сродниться ни с кем:

Будут покуда глядеть и бояться —

И позабудут совсем».

Между 1874 и 1886

«Целый мир от красоты…»

Целый мир от красоты,

От велика и до мала,

И напрасно ищешь ты

Отыскать ее начало.

Что такое день иль век

Перед тем, что бесконечно?

Хоть не вечен человек,

То, что вечно, – человечно.

Между 1874 и 1886

«Чем доле я живу, чем больше пережил…»

Чем доле я живу, чем больше пережил,

Чем повелительней стесняю сердца пыл, —

Тем для меня ясней, что не было от века

Слов, озаряющих светлее человека:

Всеобщий наш Отец, который в небесах,

Да свято имя мы Твое блюдем в сердцах,

Да прийдет Царствие Твое, да будет воля

Твоя, как в небесах, так и в земной юдоли,

Пошли и ныне хлеб обычный от трудов,

Прости нам долг, – и мы прощаем должников,

И не введи Ты нас, бессильных, в искушенье,

И от лукавого избави самомненья.

Между 1874 и 1886

«На зеленых уступах лесов…»

На зеленых уступах лесов

Неизменной своей белизной

Вознеслась ты под свод голубой

Над бродячей толпой облаков.

И земному в небесный чертог

Не дано ничему достигать:

Соберется туманная рать —

И растает у царственных ног.

23 июля 1886

«Погляди мне в глаза хоть на миг…»

Погляди мне в глаза хоть на миг,

Не таись, будь душой откровенней:

Чем яснее безумство в твоих,

Тем блаженство мое несомненней.

Не дано мне витийство: не мне

Связных слов преднамеренный лепет! —

А больного безумца вдвойне

Выдают не реченья, а трепет.

Не стыжусь заиканий своих:

Что доступнее, то многоценней.

Погляди ж мне в глаза хоть на миг,

Не таись, будь душой откровенней.

3 апреля 1890

Из раздела «Послания»

Ответ Тургеневу

Поэт! ты хочешь знать, за что такой любовью

Мы любим родину с тобой?

Зачем в разлуке с ней, наперекор злословью,

Готово сердце в нас истечь до капли кровью

По красоте ее родной?

Что ж! пусть весна у нас позднее и короче,

Но вот дождались наконец:

Синей, мечтательней божественные очи,

И раздражительней немеркнущие ночи,

И зеленей ее венец.

Вчера я шел в ночи и помню очертанье

Багряно-золотистых туч.

Не мог я разгадать: то яркое сиянье —

Вечерней ли зари последнее прощанье

Иль утра пламенного луч?

Как будто среди дня, замолкнувши мгновенно,

Столица севера спала,

Под обаяньем сна горда и неизменна,

И над громадой ночь, бледна и вдохновенна,

Как ясновидящая шла.

Не верилося мне, а взоры различали,

Скользя по ясной синеве,

Чьи корабли вдали на рейде отдыхали, —

А воды, не струясь, под ними отражали

Все флаги пестрые в Неве.

Заныла грудь моя – но в думах окрыленных

С тобой мы встретилися, друг!

О, верь, что никогда в объятьях раскаленных

Не мог таких ночей, вполне разоблаченных,

Лелеять сладострастный юг!

1856

Тургеневу

Прошла зима, затихла вьюга, —

Давно тебе, любовник юга,

Готовим тучного тельца;

В снегу, в колючих искрах пыли

В тебе мы друга не забыли

И заждались обнять певца.

Ты наш. Напрасно утром рано

Ты будишь стражей Ватикана,

Вот за решетку ты шагнул,

Вот улыбнулися анти́ки,

И долго слышат мозаи́ки

Твоих шагов бегущий гул.

Ты наш. Чужда и молчалива

Перед тобой стоит олива

Иль зонтик пинны молодой;

Но вечно радужные грезы

Тебя несут под тень березы,

К ручьям земли твоей родной.

Там все тебя встречает другом:

Черней бразда бежит за плугом,

Там бархат степи зеленей,

И, верно, чуя, что просторней, —

Смелей, и слаще, и задорней

Весенний свищет соловей.

Начало 1858

А. Л. Бржеской

Далекий друг, пойми мои рыданья,

Ты мне прости болезненный мой крик.

С тобой цветут в душе воспоминанья,

И дорожить тобой я не отвык.

Кто скажет нам, что жить мы не умели,

Бездушные и праздные умы,

Что в нас добро и нежность не горели

И красоте не жертвовали мы?

Где ж это все? Еще душа пылает,

По-прежнему готова мир объять.

Напрасный жар! Никто не отвечает,

Воскреснут звуки – и замрут опять.

Лишь ты одна! Высокое волненье

Издалека мне голос твой принес.

В ланитах кровь, и в сердце вдохновенье. —

Прочь этот сон, – в нем слишком много слез!

Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что́ жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет, уходя.

28 января 1879

Графу Л. Н. Толстому

Как ястребу, который просидел

На жердочке суконной зиму в клетке,

Питаяся настрелянною птицей,

Весной охотник голубя несет

С надломленным крылом – и, оглядев

Живую пищу, старый ловчий щурит

Зрачок прилежный, поджимает перья

И вдруг нежданно, быстро, как стрела,

Вонзается в трепещущую жертву,

Кривым и острым клювом ей взрезает

Мгновенно грудь и, весело раскинув

На воздух перья, с алчностью забытой

Рвет и глотает трепетное мясо, —

Так бросил мне кавказские ты песни,

В которых бьется и кипит та кровь,

Что мы зовем поэзией. – Спасибо,

Полакомил ты старого ловца!

Конец октября или начало ноября 1875

Ф. И. Тютчеву

Мой обожаемый поэт,

К тебе я с просьбой и с поклоном:

Пришли в письме мне твой портрет,

Что нарисован Аполлоном.

Давно мечты твоей полет

Меня увлек волшебной силой,

Давно в груди моей живет

Твое чело, твой облик милый.

Твоей камене – повторять

Прося стихи – я докучаю,

А все заветную тетрадь

Из жадных рук не выпускаю.

Поклонник вечной красоты,

Давно смиренный пред судьбою,

Я одного прошу – чтоб ты

Во всех был видах предо мною.

Вот почему спешу, поэт,

К тебе я с просьбой и поклоном:

Пришли в письме мне твой портрет,

Что нарисован Аполлоном.

1862

Поэмы

Талисман

1

Октавами и повесть, признаюсь!

И, полноте, ну что я за писатель?

У нас беда – и, право, я боюсь,

Так, ни за что, услышишь: подражатель!

А по размеру, я на вас сошлюсь,

И вы нередко судите, читатель.

Но что же делать? Видно, так и быть:

Бояться волка – в лес нельзя ходить.

2

Вы знаете, деревню я люблю

И зимний быт. Плохой я горожанин.

Я этой жизни душной не терплю,

И повестью напомню образ Танин,

Сугробами деревню завалю,

Как некогда январский «Москвитянин»…

Но, – виноват, я знаю, вам милей

Тверской бульвар неведомых полей!

3

Вас не займет отлогий косогор,

И ветхий храм с безмолвной колокольней,

И синий лес по скату белых гор;

Не станете вы внутренно довольней

Рассматривать старинный барский двор

И в тех местах молиться богомольней;

Но, верно, есть в них скрытая печаль:

Иначе что ж, – зачем же мне их жаль?

4

Там у меня ни близких, ни родни,

Но, знать, душе напомнили те горы

Места иные, где в былые дни

Звучали в замках рыцарские шпоры,

Блистали в окнах яркие огни

И дамские роскошные уборы

И где теперь – давно ли был я там? —

Ни зал, ни шпор, ни благородных дам.

5

Да, все пройдет своею чередой!

Давно ли он, романтиков образчик,

Про степь и глушь беседовал со мной?

Он был и славный малый, и рассказчик;

Но вот вся жизнь его покрыта мглой,

Он сам давно улегся в долгий ящик.

Но помню я в его рассказах ночь:

Я вам рассказ тот передам точь-в-точь.

6

– Шестнадцать лет, я помню, было мне.

Близ той деревни жил и я когда-то.

Не думайте, что я герой вполне,

Что жизнь моя страданьями богата.

Пришла пора – и вздумалось родне

Почти ребенка превратить в солдата.

Казалось, вдаль стремился я душой,

Но я любил, то был обман пустой.

7

Кто юных лет волнения не знал

И первой страсти, пылкой, но послушной,

Во дни надежд о счастьи не мечтал

С веселием улыбки простодушной,

И кто к ногам судьбы не повергал

Кровавых жертв любви великодушной?

И все пройдет, – нельзя же век любить;

Но есть и то, чего нельзя забыть.

8

Пора, пора из теплого гнезда

На зов судьбы далекой подниматься!

Смеркался день, вечерняя звезда

Вдали зажглась; я начал одеваться.

До их села недальняя езда;

Перед отъездом должно распрощаться.

Готова тройка, порский снег взвился,

И колокольчик жалко залился.

9

«Пошел, пошел! всего верст двадцать пять;

Да льдом поедем, там езда ровнее.

Смотри, чтоб нам в село не опоздать,

Хотя домой приедем и позднее.

Ты коренной-то не давай скакать».

Я нашей тройки не видал дружнее

(И вам, я чай, случалось ездить льдом);

Да вот и церковь, вот господский дом!

10

Не стану я описывать фасад

Старинного их дома. Из гостиной

В стекло балкона виден голый сад

С беседкою и сонною куртиной.

Признаться вам, ребяческий мой взгляд

Тогда иною занят был картиной,

И маменьке, хозяйке дома, чуть

Я не забыл примолвить что-нибудь.

11

Зато она рассыпала слова…

(За хлеб и соль ее хвалили миром)

Радушная соседка и вдова,

Как водится, была за бригадиром;

Ее сынок любимый (голова!)

Жил в отпуску усатым кирасиром.

Где он теперь, не знаю, право, я;

Но что за дочки! – Чудная семья!

12

Их было две. Нам должно их назвать:

Пожалуй, мы хоть старшую Варварой,

Меньшую Александрой станем звать.

Они прекрасны были. Чудной парой,

Для всех заметно, любовалась мать;

Хоть иногда своей красою старой

Блистать хотела, что́ греха таить!

Но женщине как это не простить?

13

Мы младшую оставим: что нам в ней?

Она блондинка стройная, положим,

Но этот взгляд и смысл ее речей —

Все говорит, что и лицом пригожим

И талией она горда своей,

Что весело ей нравиться прихожим.

Зато Варвара – томная луна,

Как ты была прекрасна и скромна!

14

Ее не раз и прежде я видал,

Когда случался близко у соседства

Какой-нибудь необычайный бал

По случаю крестин или наследства;

Но в этот миг в душе припоминал

Я образ, мне знакомый с малолетства, —

И не ошибся: в городе одном

Мы с ними жили, рядом был их дом.

15

Что ж можно лучше выдумать? – И мать

Припомнила ту сча́стливую пору

И прочее. Я должен был внимать

Хозяйки доброй искреннему вздору.

Сынок меня придумал занимать:

Велел привесть любимую мне свору, —

И я хвалил за стать его борзых,

А мне, признаться, было не до них.

16

Я и забыл: день святочный был то.

Зажгли огни; мы с Варенькой сидели;

Большое блюдо было налито,

Дворовые над блюдом песни пели,

И сердце ими было занято,

С гаданьями предчувствия кипели.

Я посмотрел на милое лицо…

И за меня она дала кольцо.

17

С каким отрадным страхом я внимал

Тех вещих песен роковому звуку!

Но вот мое кольцо – я услыхал

В моем припеве близкую разлуку:

Как будто я давно о том не знал!

Но Варенька мне тихо сжала руку,

И капли слез едва сдержать я мог;

Но улетел неосторожный вздох.

18

Другой сосед приехал – он жених.

Но стол готов в диванной с самоваром,

И Варенька исчезла. В этот миг

Сосед-жених мне был небесным даром:

Им занялись. Я ускользнул от них.

«Вы не в столовой?» – Обдало как варом

Меня от этих слов… Но этот взор!..

О, я вполне ей верил с этих пор!

19

Мы говорили бог знает о чем:

Скучают ли они в своем именьи,

О сельском лете, о весне, потом

О Шиллере, о музыке и пеньи.

«Я вам спою… Скажите, вам знаком

Романс такой-то?» – В сладком упоеньи

Едва-едва касался я земли…

Но чай простыл, и самовар снесли.

20

В столовую я вышел… Боже мой,

Какое счастье: заняты гаданьем!

И я прошел нарочно пред толпой

И тихо скрылся. Чудным обаяньем

Меня влекло за двери. За стеной

Дрожали струны сладостным бряцаньем…

Нет, я не в силах больше, не могу —

На тайный зов я к милой побегу.

21

Серебряная ночь гляделась в дом…

Она без свеч сидела за роялью.

Луна была так хороша лицом

И осыпала пол граненой сталью;

А звуки песни разлились кругом

Какою-то мучительной печалью:

Все вместе было чувства торжество,

Но то была не жизнь, а волшебство.

22

И, сам не свой, я, наклоняясь, чуть

Не покрывал кудрей ее лобзаньем,

И жаждою моя горела грудь;

Хотелось мне порывистым дыханьем

Всю душу звуков сладостных вдохнуть —

И выдохнуть с последним издыханьем!

Дрожали звуки на ее устах,

Дрожали слезы на ее глазах.

23

«Вы знаете, – сказала мне она, —

Что я владею чудным талисманом?

Хотите ли, я буду вам видна

Всегда, везде, с луною, за туманом?»

Несбыточным была душа полна,

Я счастлив был ребяческим обманом.

Что б ни было – я верил всей душой, —

И для меня слилась она с луной.

24

Я был вдали, ее я позабыл,

Иные страсти овладели мною;

Я даже снова искренно любил, —

Но каждый раз, когда ночной порою

Засветится воздушный хор светил, —

Я увлечен волшебницей луною.

……………. ……………

……………. ……………

<1842>

Две липки

И. С. Тургеневу

1

Близ рощи, на пригорке серый дом,

В полуверсте от речки судоходной,

Стоит лет сорок. Нынче пустырем

Он стал смотреть, угрюмый и негодный.

Срубили рощу на дрова кругом,

Не находя ее статьей доходной;

По трубам галки, ласточки в окошках,

И лопухи на а́нглийских дорожках.

2

Семь крыш, одна причудливей другой,

Вам говорят про барские затеи.

Дом этот прежде флигель был простой:

Понадобились залы, галереи,

И в девичью стал нужен вход другой, —

Не обошлось и без оранжереи:

Однако вкус был, на манер столичный,

Во всем фасаде сохранен отличный.

3

Помещик Русов не любил дремать.

Служил в гусарах, ротмистра дождался,

Женился по любви лет в сорок пять

И всей душой к хозяйству привязался:

Стал горы рыть, пошел пруды копать,

На мельницы, на риги разорялся;

Всем уяснил значение капусты, —

У самого ж карманы стали пусты.

4

В полях с утра до вечера верхом.

Никто не смел в лесу сорвать ореха.

Сам полевым он хвастался конем.

Уже, бывало, не пройдет огреха:

На рыхлой пашне ткнется, и хлыстом

Не перегонишь – и пошла потеха:

«Чей это клин?» Приводят на расправу

Виновного и угостят на славу.

5

А все ты мил мне, серый, ветхий дом,

С твоею кровлей, странной, кособокой.

Так иногда над полусгнившим пнем

Припоминал я осенью глубокой

Весенний вечер, прожитой вдвоем

Под грустный вопль кукушки одинокой,

Припоминал несбыточные грезы —

И на глазах навертывались слезы.

6

Почти три года с той поры прошло,

Как Русов наш женился на Наташе.

Не знаю, что с ума ее свело

В восьмнадцать лет. Тут дело уж не наше.

Ее невольно к Русову влекло;

Для ней он был умнее всех и краше.

Ей Ваня дорог с головы до пяток, —

А Ване скоро на шестой десяток.

7

Как Русов горд и свеж! Считать лета —

Ребячество смешное, даже детство.

В мужчине воля – лучшая черта,

У избранных семейное наследство.

«Да, Русовы – счастливая чета» —

Так в первый год решило все соседство.

Стал изредка он дома как-то скучен, —

Но сплин с семейным бытом неразлучен.

8

Тот понял жизнь с превратной стороны

И собственное горе приумножит,

Кто требует всей жизни от жены,

А сам ничем пожертвовать не может.

Мы, без любви, любовью стеснены;

Чужой порыв холодного тревожит.

Все станет жертвой: слышать друга, видеть, —

И сердце начинает ненавидеть.

9

Наташа смутным чувством поняла,

Что мужнин глаз судья ей беспристрастный.

У старика отца она была

В дому хозяйкой полной, самовластной.

Как май тиха, как птичка весела,

Она отца душой любила страстной.

Больной старик не мог быть равнодушен

И, как дитя, во всем ей был послушен.

10

В одном лишь с ней он мнений разных был

И утверждал, что Русов ей не пара.

Как он сердился, как ее молил

Не выходить за бойкого гусара!

Ей он, конечно, этот шаг простил

Но сам, бедняк, не перенес удара

И скоро умер. Горькая утрата!

Но Натали послало небо брата.

11

Он годом старше был. Они росли,

Учились вместе и сходились нравом.

Чем больше развивалась Натали,

Тем меньше предавался брат забавам.

К сестре все чувства юношу влекли.

Он, видимо, гордился нежным правом,

Когда другие ловят взгляд сестрицы,

Ей целовать и брови, и ресницы.

12

Грешно сказать, чтоб с самых первых лет

Замужества Наташа тосковала

Иль Русов с нею холоден был, – нет,

Он о жене заботился сначала,

Сам ей убрал уютный кабинет,

С улыбкой слушал, как она мечтала

В дому порядком заменить избыток, —

И жемчугу ей подарил пять ниток.

13

В душе Наташи крылись семена

Стремлений светлой, избранной природы.

Быть может, их взлелеяла б она

На доброй почве счастья и свободы.

Дочь нежная и страстная жена

Была сидеть готова с мужем годы

Глаз на́ глаз, лишь бы то, что он хоть мало

Привык ценить, любимца окружало.

14

Придет ли к ней, бывало, он сердит,

Иль резкостью бедняжку озадачит, —

Наташа все, что в сердце закипит,

С болезненно-отрадным чувством спрячет,

Как будто, улыбаяся, смолчит,

А утро все одна потом проплачет;

Но в час обеда и глаза не красны,

И локоны душисты и прекрасны.

15

Прошло три года. Птичке молодой

Несносна стала золотая клетка.

Чем менее бывает прав иной,

Тем он охотней в жертву целит метко.

Так Русов, насмехаясь над женой,

Давал понять, что ты-де вот поэтка.

Замашку эту видеть было в муже

Всего на свете для Наташи хуже.

16

Но время шло. Был чудный вешний день —

Один из тех, что в сердце льют тревогу, —

Балкон раскрыт, и сладостная лень

Наташей овладела понемногу.

Вдруг зазвенело в роще, и, как тень,

Седая пыль шибнула на дорогу.

Вот ближе, ближе, под крыльцо… «Ах! Саша!» —

И брата с воплем обняла Наташа.

17

Как передать бессвязный разговор,

Живой восторг того или другого?

Что скажет звук, движенье или взор —

Упрямое не перескажет слово.

Но вот и Русов сам спешит во двор,

Объехавши посевы ярового.

Он, видимо, рад жениному брату, —

Хитрить некстати старому солдату.

18

Дня через два по новым колеям

Жизнь Русовых тихонько покатилась.

Наташа светлым чувствам и мечтам

При брате предаваться не стыдилась.

Внимательней к жене стал Русов сам,

Как будто ревность в нем зашевелилась;

Сговорчив, мил, в лице ни тени скуки —

И все целует у Наташи руки.

19

Как упивались маем брат с сестрой,

Когда леса слегка позеленели

И стал туман качаться над рекой,

А соловьи в черемухе запели!

Всю ночь, бывало, по тропе лесной

Вдвоем проходят безо всякой цели.

К обеду вновь и планы, и рассказы,

И ландышей на столике две вазы.

20

Спешат зарею резеду полить,

Дорожку дальше вывесть за куртиной,

Иль две-три клумбы новых очертить,

Пока не кликнет голос соловьиный.

Еще с приезда Саша посадить

Успел две липки под окном гостиной;

Ему сама Наташа помогала

И молодые корни поливала.

21

Как странен Русов! Точно сам не свой,

Как будто чем-то сдержанным томится:

Уступчив, шутит ласково с женой

И с братом мил, – но вдруг проговорится,

С улыбкой суд произнося такой:

«Нет, господа! цветник ваш не годится:

Все это выйдет даже слишком бедно.

Но что ж? Напрасно, да зато безвредно».

22

Проговорит – и видно по всему,

Что человек вполне собой доволен

И собственному явно рад уму,

Хоть ум его, разливом желчи болен,

Относит ко внушенью своему

Такой порыв, в котором он не волен.

Поняв намек подобный, брат с сестрою

Внимательнее смотрят за собою.

23

Настало лето. Грустно сознавать,

Как быстро миновалось это лето.

Быть может, в жизни уж ничем опять

Не будет сердце нежно так согрето!

Весной придется брата провожать, —

Когда-то вновь увидишься и где-то?

Пришла зима, и с ней катанья, чтенья,

А Русов стал щедрей на поученья.

24

Бывало, вешних золотых лучей

Наташа втайне ждет и не дождется.

«Да скоро ль этот снег сойдет с полей?

Когда у нас Святая-то придется?»

Спешит окошко выставить скорей,

Увидит свежий дерн – и улыбнется;

Теперь, как взглянет за окно порою,

Совсем к канве приникнет головою.

25

А все пришла тяжелая пора.

В далекий путь уже собрался Саша.

«Бог даст, опять увидимся, сестра!

Судьба, быть может, улыбнется наша;

А так я не поеду со двора…

Ну, полно плакать, добрая Наташа!

Я от тебя дождусь-таки улыбки,

Смотри, как наши распустились липки».

26

И брат уехал. Сколько было слез,

Когда четверка унесла коляску!

Казалось, брат с собою все увез:

Домашний мир, веселие и ласку.

Ходить стал Русов, раздувая нос,

Молчал с женой, слугам давал острастку

И, чтоб, пожалуй, не покончить драмой,

Пускал в Наташу злою эпиграммой.

27

Прогнать стараясь нестерпимый сплин,

Хозяйничать Наташа стала тупо

И сто упреков слушать в день один:

То Русов скажет, что нельзя есть супа,

То он не Ротшильд, то не мещанин,

То слишком расточительно, то скупо.

«Да кто велел? – слуге он повторяет. —

Кто?» – «Барыня-с». – И он при ней вздыхает.

28

А между тем все время шло да шло,

И будущность отрады не сулила.

И говорить и вспомнить тяжело,

Что бедная жена переносила.

И ни к чему страданье не вело:

Наперекор уму она любила.

Любовью можно все исправить в муже,

А тут, что год, что новый день, то хуже.

29

Как разгадать? Что делать? Чем помочь?

Но в этот год само пришло спасенье.

Бог сжалился: послал Наташе дочь.

Какой восторг! Какое утешенье!

Мать от малютки не отходит прочь

И караулит каждое движенье,

Шьет, крошечной любуется одеждой

И выхитрила дочь назвать Надеждой.

30

Спешит супруга чаем напоить

И, как-нибудь расчеты дня уладя,

Уйдет к себе малютку тормошить

Иль сладко плачет, на ребенка глядя:

«Скажи: ты будешь ли меня любить,

Моя красотка, тихий ангел, Надя?

Нет, не меня, – промолвит вдруг уныло, —

Люби отца, как я его любила».

31

Хлопочет Русов больше с каждым днем,

Прошенья пишет, счеты да заметки.

В чужом именьи стал опекуном:

Осталася вдова да малолетки.

День целый ездит по полям верхом

Или живет неделю у соседки.

Соседка – друг Наташи, без сомненья,

И в именины шлет к ней поздравленья.

32

В дому угрюм, в гостях умен и мил,

По мненью всех был Русов муж прекрасный,

Жалели только, что себя сгубил

Женитьбой он неровной и напрасной.

Меж тем Наташа выбилась из сил

И ревностью измучилась ужасной.

Болезни быстро развились зачатки:

Мигрень, тоска, истерики припадки.

33

Седеть стал Русов, хоть еще далек

От дряхлости. Пошло хозяйство худо.

Он говорил, что все, что мог, извлек,

Да помощи не видит ниоткуда.

А Наденьке пошел седьмой годок,

И девочка – без прибавленья – чудо.

Ее сама Наташа учит в детской

По азбуке французской и немецкой.

34

Шесть лет – еще велики ли года?

Не много мать изведала отрады!

К иному как привяжется беда,

Так от нее не жди себе пощады.

Стал Русов после долгого труда

Кидать на дочь задумчивые взгляды.

«Ты рада ль, Надя, что пришел папаша?»

«Как дочь он любит!» – думает Наташа.

35

«Пора бы нам подумать и о ней.

Я сам учить никак ее не стану,

Ты все больна, а брать учителей

Хотя б желал, да мне не по карману.

И не согласен я никак детей

Доверить незнакомому болвану.

Я лучше Надю – вот мое решенье —

В казенное пристрою заведенье».

36

Ни слезы, ни мольбы не помогли.

Весною дочь в карету посадили

И по дороге к роще повезли.

Глаза Наташи Надю проводили.

Просилась мать до станции: нашли,

Что будет вредно ей, и не пустили.

Наташа долго на крыльце стояла,

Потом пошла, шатаясь, и упала.

37

Прошло еще лет восемь. Стар и хил

Стал в это время Русов очевидно,

А хлопотать по-прежнему любил,

И за обедом кушал он завидно.

Но по хозяйству с костылем ходил,

Хоть говорил шутя, что это стыдно.

Быть может, и дворовые стыдились,

Что, барина завидя, сторонились.

38

Наташа стала до того слаба,

Что целый день почти уже лежала.

Довольно длилась трудная борьба,

Довольно мук бедняжка испытала.

Теперь во всем покорная раба,

Наташа мужу и не возражала.

Он к ней войдет, присядет у постели —

И дома не бывает три недели.

39

Был летний вечер и такая тишь,

Что, распахнув окно, Наташа села.

Над цветником носился черный стриж,

И поздняя пчела вкруг ветки пела.

«Как хорошо! О Господи! услышь

Мои мольбы: я только бы хотела

Увидеть Надю и проститься с нею.

Другого счастья и просить не смею».

40

Задумалась Наташа под окном;

За рощею румяный день уходит.

Верхушки лип в сияньи золотом,

И Русова с любимцев глаз не сводит.

Но вот садовник прямо с топором

И лестницей к одной из них подходит.

«Что это ты, Степан?» – «Да уезжали,

Так эту вот срубить мне приказали».

41

«Кто приказал?» – «Известно, барин сам, —

Ответил ей Степан, не скрыв улыбки, —

А потрафлять должны мы господам».

– «Да быть не может! Нет ли тут ошибки?»

– «Помилуйте-с! Докладываю вам,

Изволили сказать: „У этой липки

Ты от земли сруби на два аршина“.

Ослушаться нельзя нам господина».

42

Под сук подставив лестницу в упор,

Полез Степан и плюнул в горсть сначала.

Стал мерно в ствол, звеня, стучать топор,

И стройная верхушка задрожала.

Ушла Наташа прочь, потупя взор,

И как упала липка, не слыхала.

Поутру рядом с липою густою

Стоял обрубок, залитый смолою.

43

И Русова немало удивил

Такой исход приказа господина.

Степана он позвал и разбранил:

«Ведь я тебе, безмозглая осина,

Довольно ясно, кажется, твердил,

Чтоб снизу сучья снять на два аршина!

Но дерево ведь дело наживное:

Одно пропало – посажу другое».

44

И точно, первой раннею весной,

Чтоб не смущаться глупою ошибкой,

На дрогах он велел со всем, с землей,

Привезть какой-то ствол с макушкой гибкой,

А вслед за тем, увидевшись с женой,

Сказал: «Теперь опять ты будешь с липкой».

– «Благодарю. Но вот моя примета:

Ты – липка та, здоровая, я – эта…»

45

И не могли больную убедить

Ничем, что это предрассудок странный.

За жизнью липки молодой следить

Она в тревоге стала постоянной.

Хотелось ли самой, бедняжке, жить,

Иль с дочерью увидеться желанной, —

Но каждый раз, когда на липку взглянет,

Ей кажется, что с ней она увянет.

46

Иные странно действуют слова:

Услышим их – и сердце вдруг сожмется.

Еще хирела липка года два;

Придет весна – и почка вся нальется,

А там и лист, но так, едва-едва

На солнышке и сбоку развернется…

Еще весны отрадная улыбка, —

Но в этот раз не распустилась липка.

47

А в сером доме, в зале, под парчой,

Закрыв глаза, в гробу спала Наташа,

И Русов сам, с поникшей головой,

Твердил, что воля божья, а не наша.

Он говорил, что в жизни ни одной

Еще усопшей не запомнит краше.

Казалось, точно, что она простила

Всем в мире, всем, – и, кроткая, почила.

48

В ограде церкви, с северных дверей,

Там, где к земле склонилась грустно ива,

Лежит плита и золотом на ней —

«Покойся, друг» – написано красиво.

Холм ниже всех ввалился, и дружней

Растет на нем засевшая крапива.

Когда, крестясь, народ валит к кладбищу,

Никто нейдет к Наташину жилищу.

49

А серый дом, угрюмый и пустой,

Стоит давно с безмолвием гробницы.

Он только оживляется весной,

Когда в него таскают гнезда птицы.

Балкон скривился, тонкою травой

Заметно прорастают половицы.

Ступени шатки, и перила зыбки,

И нет ни новой, нет ни старой липки.

1856

Сон

Némésis. Muette encore! Elle n’est pas

des nôtres: elle appartient aux autres

puissances.

Byron. «Manfred»[8]

1

Мне не спалось. Томителен и жгуч

Был темный воздух, словно в устьях печки.

Но все я думал: сколько хочешь мучь

Бессонница, а не зажгу я свечки.

Из ставень в стену падал лунный луч,

В резные прорываяся сердечки

И шевелясь, как будто ожило

На люстре всё трехгранное стекло,

2

Вся зала. В зале мне пришлось с походу

Спать в качестве служащего лица.

Любя в домашних комнатах свободу,

Хозяин в них не допускал жильца

И, указав мне залу по отводу,

Просил ходить с парадного крыльца.

Я очень рад был этой благодати

И поместился на складной кровати.

3

Не много в Дерпте есть таких домов,

Где веет жизнью средневековою,

Как наш. И я, признаться был готов

Своею даже хвастаться судьбою.

Не выношу я низких потолков,

А тут как купол своды надо мною,

Кольчуги, шлемы, ветхие портреты

И всякие отжившие предметы.

4

Но ко всему привыкнешь. Я привык

К немного строгой сумрачной картине.

Хозяин мой, уживчивый старик,

Жил вдалеке, на новой половине.

Все в доме было тихо. Мой денщик

В передней спал, забыв о господине.

Я был один. Мне было душно, жарко,

И стекла люстры разгорались ярко.

5

Пора была глухая. Все легли

Давно на отдых. Улицы пустели.

Два-три студента под окном прошли

И «Gaudeamus igitur» пропели,

Потом опять все замерло вдали,

Один лишь я томился на постели.

Недвижный взор мой, словно очарован,

К блестящим стеклам люстры был прикован.

6

На ратуше в одиннадцатый раз

Дрогну́ла медь уклончиво и туго.

Ночь стала так тиха, что каждый час

Звучал как голос нового испуга.

Гляжу на люстру. Свет ее не гас,

А ярче стал средь радужного круга.

Круг этот рос в глазах моих – и зала

Вся пламенем лазурным засияла.

7

О ужас! В блеске трепетных лучей

Всё желтые скелеты шевелятся,

Без глаз, без щек, без носа, без ушей,

И скалят зубы, и ко мне толпятся.

«Прочь, прочь! Не нужно мне таких гостей!

Ни шагу ближе! Буду защищаться…

Я вот как вас!» Ударом полновесным

По призракам махнул я бестелесным.

8

Но вот иные лица. Что за взгляд!

В нем жизни блеск и неподвижность смерти.

Арапы, трубочисты – и наряд

Какой-то пестрый, дикий. Что за черти?

«У нас сегодня праздник, маскарад, —

Сказал один преловкий, – но, поверьте,

Мы вежливы, хотя и беспокоим.

Не спится вам, так мы здесь бал устроим.

9

Эй! живо там, проклятые! Позвать

Сюда оркестр, да вынесть фортепьяны.

Светло и так достаточно». Я глядь

Вдоль стен под своды: пальмы да бананы!..

И виноград под ними наклонять

Стал злак ветвей. По всем углам фонтаны;

В них радуга и пляшет и смеется.

Таких балов вам видеть не придется.

10

Но я подумал: «Если не умру

До завтрашнего дня, что может статься,

То выкину им штуку поутру:

Пусть будут немцы надо мной смеяться,

Пусть их смеются, но не по нутру

Мне с господами этими встречаться,

И этот бал мне вовсе не потребен, —

Пусть батюшка здесь отпоет молебен».

11

Как завопили все: «За что же гнать

Вы нас хотите? Без того мы нищи!

Наш бедный клуб! Ужели притеснять

Нас станете вы в нашем же жилище?»

– «Дом разве ваш?» – «Да, ночью.

Днем мы спать

Уходим на старинное кладбище.

Приказывайте, – все, что вам угодно,

Мы в точности исполним благородно.

12

Хотите славы? – слава затрубит

Про Лосева поручика повсюду.

Здоровья? – врач наш так вас закалит,

Что плюйте и на зной и на простуду.

Богатства? – вечно кошелек набит

Ваш будет. Денег натаскаем груду.

Неси сундук!» Раскрыли – ярче солнца!

Всё золотые, весом в три червонца.

13

«Что, мало, что ли? Эти вороха

Мы просим вас считать ничтожной платой».

Смотрю – кой черт? Да что за чепуха?

А, впрочем, что ж? Они народ богатый.

Взяло раздумье. Долго ль до греха!

Ведь соблазнят. Уж род такой проклятый.

Брать иль не брать? Возьму, – чего я трушу?

Ведь не контракт, не продаю им душу.

14

Так, стало быть, все это забирать!

Но от кого я вдруг разбогатею?

О, что б сказала ты, кого назвать

При этих грешных помыслах не смею?

Ты, дней моих минувших благодать,

Тень, пред которой я благоговею,

Хотя бы ты мой разум озарила!

Но ты давно, безгрешная, почила.

15

«Вам нужно посоветоваться? что ж,

И это можно. Мы на всё артисты.

Нам к ней нельзя, наш брат туда не вхож;

Там страшно, – ведь и мы не атеисты;

Зато живых мы ставим не во грош.

Вы, например, кажись, не больно чисты.

Мы вам покажем то, что видим сами,

Хоть с ужасом, духовными очами».

16

«Вон, вон отсюда!» – крикнул старший. Вдруг

Исчезли все, юркнув в одно мгновенье,

И до меня донесся светлый звук,

Как утреннего жаворонка пенье,

Да шорох шелка. Ты ли это, друг?

Постой, прости невольное смущенье!

Все это сон, какой-то бред напрасный.

Так, так, я сплю и вижу сон прекрасный!

17

О нет, не сон и не обман пустой!

Ты воскресила сердца злую муку.

Как ты бледна, как лик печален твой!

И мне она, подняв тихонько руку,

«Утишь порыв души твоей больной», —

Сказала кротко. Сладостному звуку

Ее речей внимая с умиленьем,

Пред светлым весь я трепетал виденьем.

18

«Мой путь окончен. Ты еще живешь,

Еще любви в груди твоей так много,

Но если смело, честно ты пойдешь,

Еще светла перед тобой дорога.

Тоской о прошлом только ты убьешь

Те силы, что даны тебе от Бога.

Бесплотный дух, к земному не ревнуя,

Не для себя уже тебя люблю я.

19

Ты помнишь ли на юге тень ветвей

И свет пруда, подобный блеску стали,

Беседку, стол, скамью в конце аллей?..

Цветущих лип вершины трепетали,

Ты мне читал „Онегина“. Смелей

Дышала грудь твоя, глаза блистали.

Полудитя, сестра моя влетела,

Как бабочка, и рядом с нами села.

20

„А счастье было, – говорил поэт, —

Возможно так и близко“. Ты ответил

Ему едва заметным вздохом. Нет!

Нет, никогда твой взор так не был светел.

И по щеке у Вари свежий след

Слезы прошел. Но ты – ты не заметил…

Да! счастья было в этот миг так много,

Что страшно больше и просить у Бога.

21

С какой тоской боролась жизнь моя

Со дня разлуки – от тебя не скрою.

Перед кончиной лишь узнала я,

Как нежно ты любим моей сестрою.

В безвестной грусти слезы затая,

Она томится робкою душою.

Но час настал. Ее ты скоро встретишь —

И в этот раз, поверь, уже заметишь.

22

А этого, – и нежный звук речей,

Я слышу, перешел в оттенок строгий, —

Хоть собственную душу пожалей

И грешного сокровища не трогай,

Уйди от них – и не забудь: смелей

Ступай вперед открытою дорогой.

Прощай, прощай!» – И вкруг моей постели

Опять толпой запрыгали, запели.

23

Проворно каждый подбежит и мне

Трескучих звезд в лицо пригоршню бросит.

Как мелкий иней светятся оне,

Колеблются – и ветер их разносит.

Но бросят горсть – и я опять в огне,

И нет конца, никто их не упросит.

Шумят, хохочут, едкой злобы полны,

И зашатались сами, словно волны.

24

Вот приутихли. Но во мглу понес

Челнок меня, и стала мучить качка.

И вижу я: с любовью лижет нос

Мне белая какая-то собачка.

Уж тут не помню. Утро занялось,

И говорят, что у меня горячка

Была дней шесть. Оправившись помалу,

Я съехал – и чертям оставил залу.

<1856>

Сабина

Над миром царствовал Нерон,

И шумный двор его шептался,

Когда в раздумье мрачном он

В своем дворце уединялся.

Там сочинял ли он стихи

Иль новых ужасов затеи —

Но мерно слышались шаги

Его вдоль узкой галереи.

Как перед бурей, затихал

В подобный час дворец просторный,

И каждый молча ожидал

Судьбы, склоняя взор покорный.

Шумел лишь Рим. – В пяти шагах

Гражда́не в праздничной одежде,

Позабывая вещий страх,

Кричат пронзительней, чем прежде.

Все льстит их взорам и ушам,

Все пища для страстей мгновенных:

Там торжество и новый храм,

Здесь суд царей порабощенных.

Народ шумит. Давно привык

Он к торжеству своей гордыни,

Он всем народам шлет владык

И в Рим увозит их святыни.

Как прежде, пленные цари

Влачат по форуму оковы,

И рядом стали алтари

И Озири́са и Еговы.

Минутным жаром увлечен

Всегда кипучий дух народа:

Сегодня бог ему Нерон,

А завтра бог ему свобода.

Он так же рвался и кричал

Иль так же отступал, немея,

Когда у статуи Помпея

Брут окровавил свой кинжал.

1

Давно собрали виноград,

Серей туман на Апеннинах,

И в Рим, пестрея на долинах,

Тибура жители спешат.

Лишь юный Мунд не едет в Рим,

Его столица не пленяет,

И он на все друзьям своим

Одним молчаньем отвечает.

Как быстро лето перед ним

Крылатые промчали Оры,

Каким сияньем голубым

Все время покрывались горы,

Как сельский быт он полюбил,

Забыв о купленном веселье,

И в этом замкнутом ущелье

Элизий полный находил!

По целым он сидел ночам,

Кидая взоры за ограду,

Пока заря свою лампаду

Взнесет к тибурским высота́м

И, как алтарь любви живой,

За дымом скроется долина.

Быть может, снова в садик свой

Пройдет надменная Сабина.

Не подымая глаз своих,

Пройдет в величии суровом,

Но он любви крылатым словом

Ее смутит хотя на миг,

Иль без свидетелей опять

Ее принудит он ответить,

Чтоб только взор блестящий встретить

Или насмешку услыхать.

Он знал давно, что ничему

Не внемлет строгая Сабина,

Что равнодушие к нему

Хранит супруга Сатурнина..

Недавно прибыл Сатурнин

Из знойной Сирии с женою.

Там долго, полный властелин,

Богатой правил он страною.

Сабина, властью красоты

И саном мужниным хранима,

Смотреть привыкла с высоты

На юных ветреников Рима.

Коней, гетер, ночных пиров

Она в душе им не прощала

И втайне на одних богов

Порывы сердца обращала.

Как чист молитвы фимиам!

Как гасит он огонь преступный!

Сабина покидала храм,

Подобна Гере недоступной.

Когда же Мунд, пробравшись в сад,

Ее смущал любви приветом,

Живой упрек и гордый взгляд

Бывали дерзкому ответом.

Но в Мунде блеск ее очей

Лишь распалял любви желанья:

Он тосковал, не спал ночей

И жаждал нового свиданья.

Сегодня Мунд стоит один,

Глядя в раздумье на долину;

Вчера уехал Сатурнин

И в Рим увез свою Сабину.

«Что делать? – часто Мунд твердит. —

Бесплодно дни промчались лета!»

– «Что делать?» – эхо говорит

Сто раз – и не дает ответа.

А там, врываясь в недра скал,

Как бы живой упрек бессилью,

Кипучий Анио роптал

И рассыпался тонкой пылью,

Да, разгоняя горный дым,

Как и вчера, перед разлукой,

И ныне Феб золотолукой

Три кинул радуги над ним.

2

Сабина в Риме. Но и там

Живет по-прежнему Сабина:

В дому лелеет Сатурнина

И в храмах жертвует богам.

Молиться чуждым, как своим,

Обучена чужой страною,

Она и в Риме жертвы им

Несет с покорною душою.

И в деле веры и добра,

Послушна сладостным влеченьям,

Она проводит вечера,

Жрецов внимая поученьям.

Но чаще всех с недавних пор

К ней жрец Анубиса приходит,

Заводит жаркий разговор

И зорких глаз с нее не сводит.

Награду темную сулит

И сердца слушает тревогу,

Влечет к таинственному богу —

И наконец ей говорит:

«Недаром ты у алтарей

С мольбами жертвы приносила,

Сабина, верой ты своей

И жизнью небу угодила!

Твои молитвы сочтены;

Но никогда непосвященный

Не приподымет пелены,

На лик Изиды опуще́нной.

Мужайся: шаг еще, и ты

Войдешь в блаженные чертоги,

Где блеском вечной красоты

Сияют праведные боги.

Тебя я в тайну посвящу, —

Но, вечной истины ревнитель,

Я сам, Анубиса служитель,

О ней поведать трепещу.

Богам от юности служил

Я и молился ежечасно,

Но никогда так громогласно

Со мною бог не говорил.

Вчера стою у алтаря —

И вдруг оракул мне вещает,

Что, страстью пламенной горя,

Тебя Анубис избирает.

Всю ночь очей я не смыкал,

Молясь в смятении великом,

И полог брачный разостлал

Перед Анубисовым ликом.

А ныне сам почтить готов

Тебя коленопреклоненьем:

Внимать велению богов

Нам подобает со смиреньем.

Сегодня с вечера луна

Не озирает стогнов Рима.

Ты, как богиня убрана,

Ко храму приходи незрима.

Служанок бойся пробудить,

Пусть дремлет муж твой утомленный,

Чтобы не мог непосвященный

Тебя и взором осквернить.

Тебя я на ступенях жду;

Иди, давай мне руку смело…

Придешь ли, новая Семела,

Во храм Анубиса?» – «Приду».

3

Давно звезда́ми ночь блестит,

Смолкает шумная столица,

Порой лишь громко колесница

Веселых юношей промчит.

Одна под сению ночной

Сабина бережно ступает,

За нею сладкою струей

Сирийский нард благоухает.

Как долго прождала она,

Чтоб сон нисшел на Сатурнина!

Пора! сейчас блеснет луна

Над темной грудой Эсквилина!

Нет, этой позднею порой

Никто не мог ее заметить, —

Лишь только б оргии ночной

Да ярких факелов не встретить!

Какой-то дух ее несет

Неотразимо и упрямо

Все дальше. – Вот она у храма, —

И жрец ей руку подает.

«Молчи, мне все поведал бог:

Ты опоздала поневоле.

Вступи одна через порог,

Анубис ждет – не медли боле».

Как мавзолей, безмолвен храм,

Лишь ходит облаком куренье,

И ног ее прикосновенье

Звучит по мраморным плита́м.

Кумиров глаз не различает.

Повсюду мрак. Едва-едва

Небес полночных синева

Средину храма озаряет.

О, ночь блаженства и тревог!

Сомненьем слабым дух мятется:

Какое тело примет бог,

В какой он образ облечется?

Но вот луна лучом своим

Посеребрила изваянья,

Сильней заволновался дым

И облака благоуханья.

Шаги! так точно! – различил

Их слух Сабины беспокойный, —

И кто-то трепетный и стройный

Ее в объятья заключил.

Благоуханьем окружен,

Незримый, сердцу он дороже.

О, что за чудный, страстный сон —

И храм, и дым, и это ложе!

Как будто нет уже земли, —

Она исчезла, закрываясь,

И, в лунном свете развиваясь,

Их в небе тучи понесли.

Сильнее свет дрожит в очах,

Сильнее аромат разлился,

И лик Анубиса в лучах

Улыбкой Мунда озарился.

______

Угрюм, безмолвен Сатурнин,

Он промолчал перед законом;

Но не поведал ли один

Он грустной тайны пред Нероном?

Старик, испытанный в боях,

Как мальчик, не был малодушен,

Но храм Анубиса во прах

По воле цезаря разрушен.

Толпа ругалась над жрецом,

Он брошен львам на растерзанье,

И долго, долго Мунд потом

Вдали влачил свое изгнанье.

<1858>

Студент

Посвящается С. П. Х – о

1

Гляжу на вас я, умница моя,

Как на своем болезненном вы ложе

Откинулись, раздумие тая,

А против вас, со сказочником схоже,

И бормочу и вспоминаю я

О временах, как был я молод тоже,

Когда не так казалась жизнь пуста, —

И просятся октавы на уста.

2

Я был студентом. Жили мы вдвоем

С товарищем московским в антресоле

Родителей его. Их старый дом

Стоял близ сада, на Девичьем поле.

Нас старики любили и во всем

Предоставляли жить по нашей воле —

Лишь наверху; когда ж сходили вниз,

Быть скромными – таков наш был девиз.

3

Нельзя сказать, чтоб тяжкие грехи

Нас удручали. Он долбил тетрадки

Да Гегеля читал; а я стихи

Кропал; стихи не выходили гладки.

Но, боже мой, как много чепухи

Болтали мы; как нам казались сладки

Поэты, нас затронувшие, все:

И Лермонтов, и Байрон, и Мюссе.

4

И был ли я рассеян от природы,

Или застенчив, не могу сказать,

Но к женщинам не льнул я в эти годы,

Его ж и Гегель сам не мог унять;

Чуть женщины лишь не совсем уроды, —

Глядишь, влюблен, уже влюблен опять.

На лекции идем – бранюсь я вволю,

А он вприпрыжку по пустому полю.

5

По праздникам езжали к старикам

Различные почтительные лица

Из сослуживцев старых и их дам,

Бывала также томная девица

Из институтских – по ее словам,

Был Ламартин всех ярче, как денница, —

Две девочки – и ту, что побледней,

Звала хозяйка крестницей своей.

6

Свершали годы свой обычный круг,

Гамле́т-Мочалов сотрясал нас бурно,

На фортепьянах игрывал мой друг,

Певала Лиза – и подчас недурно —

И уходила под вечер. – Но вдруг

Судьбы встряхнулась роковая урна.

«Вы слышали? А я от них самих.

Ведь к Лизаньке присватался жених!

7

Не говорят худого про него.

С имением, хоть небольшого чину;

У генерала служит своего,

Ведет себя как должно дворянину:

Ни гадких карт, ни прочего чего.

Серебряную подарю корзину

Я ей свою большую. – Что ж мне дать?

Я крестная, а не родная мать».

8

Жених! жених! Коляска под крыльцом.

Отец и дочка входят с офицером. —

Не вышел ростом, не красив лицом,

Но мог бы быть товарищам примером:

Весь раздушон, хохол торчит вихром,

Торчат усы изысканным манером,

И воротник как жар, и белый кант,

И сахара белее аксельбант.

9

«Вот, Лизанька, бог дал и женишка!

А вы ее, мой милый, берегите:

Ребенок ведь! Немножечко дика,

Неопытна, – на нас уж не взыщите».

А мне ее отец: «Вы старика

Утешьте, вы и ей не откажите:

Мы с Лизою решились вас просить

С крестовым братом шаферами быть.

10

Ты, Лизанька, уж попроси сама,

Вы, кажется, друг другу не чужие,

Старинной дружбой связаны дома,

А с крестным братом даже и родные».

– «Я вас прошу». – «Ах, боже, дела тьма.

Пора и дальше, люди молодые,

И к тетушке мне нужно вас завесть. —

Так по рукам?» – «Благодарю за честь».

11

Горит огнями весь иконостас

Хрустальное блестит паникадило,

И дьякона за хором слышен бас…

Она стоит и веки опустила,

Но так бледна, что поражает глаз;

Испугана ль она, иль загрустила?

Мы стали цепью все, чтобы народ

На наших дам не налезал вперед.

12

«Где ж мой платок? – старик воскликнул наш. —

Дай мне хоть свой; отдам тебе на бале.

Что возишься! Да скоро ли подашь?

Ну, дайте вы, хоть вы бы отыскали».

– «Да не найду». – «Вот завели cache-cache!»

– «И у меня! И у меня украли!»

– «Обчистили? Народец-то каков!»

Вся наша цепь без носовых платков.

13

Стою да мельком на нее взгляну.

Знать, от свечей ей томно – от угара.

И жалко-жалко мне ее одну,

Но жалко тож индейского фуляра. —

«А не такую бы ему жену, —

Пожалуй, что она ему не пара».

Вот повели их кругом наконец,

И я топчусь, держа над ней венец.

14

Все кончено. Пустеет божий храм. —

Подробностей уж не припомню дале,

Но помню, что с товарищем я там,

У них в дому, на свадебном их бале.

Стою в гостиной полусветлой сам,

А музыка гремит и танцы в зале.

Не знаю, что сказать, а предо мной

Давнишняя подруга молодой.

15

«Пойдемте вальс! Вы не хотите? Нет?

Но вы должны, – ведь я вознегодую…

Вы сердитесь за давешний ответ?»

– «Я не сержусь; я просто не танцую».

– «Ну, дайте ж руку! ссориться не след.

Та к сердцу ближе. Руку ту – другую».

И без перчатки стала хлопотать,

Чтобы с моей руки перчатку снять.

16

Но тут товарищ мой влетает в дверь:

«Вот где они! Куда запропастились!

Вас кавалер, как разъяренный зверь,

Повсюду ищет. – Вы б поторопились.

Да ты-то что? Не кисни хоть теперь,

Ступай за мной; там словно взбеленились».

– «Нет, уж уволь. Тебе оно под стать,

Ты по полю давно привык плясать».

17

Вот грянула мазурка. – Я гляжу,

Как королева средневекова́я,

Вся в бархате, туда, где я сижу,

Сама идет поспешно молодая

И говорит: «Пойдемте, я прошу

Вас на мазурку». Голову склоняя,

Я подал руку. Входим, – стульев шум,

И музыка гремит свое рум-рум.

18

«Вы, кажется, не в духе?» – «Я? Ничуть,

Напротив, я повеселиться рада

В последний раз. – И молодая грудь

Дохнула жарко. – Мне движенья надо:

Без устали помчимся! отдохнуть

Успею после, там, в гортани ада».

– «Да что вы говорите?» – «Верьте мне,

Я не в бреду, и я в своем уме.

19

А хоть в бреду, безгрешен этот бред!

Несчастию не я теперь виною,

И говорить о нем уже не след, —

Умру и тайны этой не открою.

Тут маменька виновница всех бед:

Распорядиться ей хотелось мною.

Я поддалась, всю жизнь свою сгубя. —

Я влюблена давно!» – «В кого?» – «В тебя!»

20

И мы неслись под пламенные звуки,

И – боже мой – как дивно хороша

Она была! и крепко наши руки

Сжимались, – и навстречу к ней душа

Моя неслась в томленьи новой муки.

«И я тебя люблю! – едва дыша,

Я повторял. – Что нам людская злоба!

Взгляни в глаза мне; твой, – я твой до гроба!»

21

Что было дальше, трудно говорить

И совестно. Пришлось нам поневоле

С товарищем усерднее ходить

В дом, где бывали редко мы дотоле.

Тот все вином старался угостить;

Пьешь, и душа сжимается от боли,

Да к всенощной спешишь, чтоб как-нибудь

Хоть издали разок еще взглянуть.

22

О сладкий, нам знакомый шорох платья

Любимой женщины, о, как ты мил!

Где б мог ему подобие прибрать я

Из радостей земных? Весь сердца пыл

К нему летит, раскинувши объятья,

Я в нем расцвет какой-то находил.

Но в двадцать лет – как несказанно дорог

Красноречивый, легкий этот шорох!

23

Любить всегда отрадно, но писать —

Такая страсть у любящих к чему же?

Ведь это прямо дело выдавать,

И ничего не выдумаешь хуже.

Казалось бы, ну как не помышлять

О брате, об отце или о муже?

В затмении влюбленные умы —

И ревностно писали тоже мы.

24

Я помню живо: в самый Новый год

Она мне пишет: «Я одна скучаю.

Муж едет в клуб; я выйду у ворот,

Одетая крестьянкою, и к чаю

Приду к тебе. Коль спросит ваш народ,

Вели сказать, что из родного краю

Зашла к тебе кормилицына дочь.

Укутаюсь – и не заметят в ночь».

25

С товарищем переглянулись мы.

Хотя не очень прытки были сами,

Но видим ясно: этой кутерьмы

И бабушка не разведет бобами.

Практические подлинно умы!

Нашли исход: рядиться мужиками!

Голубушка! Я звать ее не мог:

Я не себя – ее я поберег.

26

А время шло. Кто любит так, не знает,

Чего он ждет, чем мысль его кипит.

Спросите вы у дома, что пылает:

Чего он ждет? Не ждет он, а горит,

И темный дым весь искрами мелькает

Над ним, а он весь пышет и стоит.

Надолго ли огни и искры эти?

Надолго ли? – Надолго ль все на свете?

27

Однажды мы сидели наверху

С товарищем, витая в думах нежных.

Вдруг горничная. – Весь платок в снегу,

Лицо у ней бледнее хлопьев снежных.

«Да что ты?» – «Все пропало! Быть греху;

Все письма отыскал он в нотах прежних,

Да как пошел, – в столах, в шкапах, в трюмо

И в туфлях даже, глядь, – сидит письмо.

28

Под крик его и гам тут горьких слез

Из девичьей я слышала немало.

Не треснул ли ее проклятый пес!

Он сам ушел. В испуге написала

Вам тут она. – Не помню, как донес

Меня Господь. Ответ я обещала.

Прочтите же; а я пока пойду

И за калиткой стану – подожду».

29

Читаю: «Все проведал этот зверь.

С тобою он стреляться, верно, станет;

И если ты убьешь его теперь —

Тогда, тогда и счастие настанет.

Я верую, ты тоже сердцем верь,

Оно меня, я знаю, не обманет.

Я убегу в деревню за тобой,

И там твоею стану я женой.

30

А послезавтра в восемь приходи

На монастырь и стань там у забора

И на калитку с улицы гляди —

Хоть на часок уйду из-под надзора, —

Стой там в тени и терпеливо жди.

Как восемь станет бить, приду я скоро.

Недаром злые видела я сны!

Но верь ты мне, мы будем спасены».

31

Без опыта, без денег и без сил,

У чьей груди я мог искать спасенья?

Серебряный я кубок свой схватил,

Что подарила мать мне в день рожденья,

И пенковую трубку, что хранил

В чехле, как редкость, полную значенья,

Был и бинокль туда же приобщен

И с репетиром золотой Нортон.

32

Тебе в могилу тихую привет,

Мой старый друг, я, старец, посылаю.

Ты был у нас деканом много лет,

К тебе, бывало, еду и читаю

Я грешные стихи, пускаясь в свет,

И за полночь мы за стаканом чаю

Сидим, вникаем в римского певца…

Тебя любил и чтил я как отца!

33

Зачем всю дрянь к наставнику я вез?

Но лишь вошел, он крикнул мне: «Что с вами?»

Я объяснил как мог, повеся нос,

И вдруг, как мальчик, залился слезами.

Меня он обнял и почти донес

До кресла. Сам он с влажными глазами

И с кроткой речью, полною любви,

Стал унимать рыдания мои.

34

«Спасти ее!» – я только мог твердить.

«Спасти-то нужно вас, – расстроить эту

Безумную попытку. Заложить

Немедленно я прикажу карету…

Инспектора вас в карцер посадить

Я попрошу на месяц по секрету.

Когда своей не жаль вам головы,

То хоть ее-то не губите вы».

35

Давно стою, волнуясь, на часах,

И смотрит ярко месяц с тверди синей,

Спит монастырский двор в его лучах,

С церковных крыш блестит колючий иней.

Удастся ли ей вырваться-то? Ах!

И олуха такого быть рабыней!

На колокольне ровно восемь бьет;

Вот заскрипел слегка снежок… Идет!

36

Откинула покров она с чела,

И месяц светом лик ей обдал чистый.

Уже моих колен ее пола

Касается своей волной пушистой,

И на плечо ко мне она легла,

И разом круг объял меня душистый:

И молодость, и дрожь, и красота,

И в поцелуе замерли уста.

37

И я ворвался в этот мир цветов,

Волшебный мир живых благоуханий,

Горячих слез и уст, речей без слов,

Мир счастия и пылких упований,

Где как во сне таинственный покров

От нас скрывает всю юдоль терзаний.

Нельзя душой и блекнуть и цвести, —

Я в этот миг не мог сказать «прости».

38

А вам не жаль? Чего? – спросить бы надо:

Что был я глуп, или что стал умней?

Какая же за это мне награда?

Бывало, точно, и не спишь ночей,

Но сладок был и самый кубок яда;

Зато теперь чем дальше, тем горчей:

Все те же рельсы и машина та же,

И мчит тебя, как чемодан в багаже.

39

Дня через два хозяйка за столом

Вдруг говорит: «А наши молодые

Уехали – и старики вдвоем

Остались. Он сказал, что там большие

В деревне хлопоты у них. Кругом

Падеж скота, и есть дела другие.

А вы чем сыты, молодой народ,

Что капельки вы не берете в рот?»

40

Затем, – затем настал конец. А вы

Простите, если сказка надоела.

Я скоро сам уехал из Москвы,

И мне писали: Лиза овдовела.

Поздней искал я милостей вдовы,

Но свидеться она не захотела.

Болтали – там… какой-то генерал…

А может быть, кто говорил – соврал.

<1884>

Примечания

1

Второе я (лат.).

2

Равномерность течения времени во всех головах доказывает более, чем что-либо другое, что мы все погружены в один и тот же сон; более того, что все видящие этот сон являются единым существом. Шопенгауэр (нем.).

3

Ноктюрн (ит.).

4

Призыв к любимой (нем.).

5

И я был рожден в Аркадии. Шиллер (нем.).

6

Привет тебе, Мария (лат.).

7

Вроде фантазии (ит.).

8

Немезида. По-прежнему молчит. Она не нам принадлежит: другим силам. Байрон «Манфред».

Content

Афанасий Афанасьевич Фет
Я пришел к тебе с приветом…

Элегии и думы

«О, долго буду я, в молчаньи ночи тайной…»

«Когда мои мечты за гранью прошлых дней…»

«Когда мечтательно я предан тишине…»

«Постой! здесь хорошо! зубчатой и широкой…»

«Странное чувство какое-то в несколько дней…»

«Я знаю, гордая, ты любишь самовластье…»

«Ее не знает свет, – она еще ребенок…»

«Эх, шутка-молодость! Как новый, ранний снег…»

«Лозы мои за окном разрослись живописно и даже…»

«Тебе в молчании я простираю руку…»

«Не говори, мой друг…»

«Не спится. Дай зажгу свечу. К чему читать?…»

«Под небом Франции, среди столицы света…»

Смерти

«Целый заставила день меня промечтать ты сегодня…»

Одинокий дуб

Италия

На развалинах цезарских палат

«Пойду навстречу к ним знакомою тропою…»

Старые письма

«О нет, не стану звать утраченную радость…»

«Окна в решетках, и сумрачны лица…»

«Не первый год у этих мест…»

«Томительно-призывно и напрасно…»

«Ты отстрадала, я еще страдаю…»

Alter Ego

Смерть

Среди звезд

«Измучен жизнью, коварством надежды…»

«Когда Божественный бежал людских речей…»

Ничтожество

Добро и зло

Смерти

«Не тем, Господь, могуч, непостижим…»

Никогда

«Жизнь пронеслась без явного следа…»

«О, этот сельский день и блеск его красивый…»

Ласточки

Осень

«Учись у них – у дуба, у березы…»

«Солнце садится, и ветер утихнул летучий…»

«Страницы милые опять персты раскрыли…»

«Еще одно забывчивое слово…»

Теперь

«Кровию сердца пишу я к тебе эти строки…»

Севастопольское братское кладбище

«В степной глуши, над влагой молчаливой…»

«Дул север. Плакала трава…»

«Я потрясен, когда кругом…»

«Прости – и все забудь в безоблачный ты час…»

Светоч

«Нет, я не изменил. До старости глубокой…»

«Светил нам день, будя огонь в крови…»

«Когда читала ты мучительные строки…»

«Все, все мое, что есть и прежде было…»

«С солнцем склоняясь за темную землю…»

«Одним толчком согнать ладью живую…»

«В полу́ночной тиши бессонницы моей…»

«Прости! во мгле воспоминанья…»

«Руку бы снова твою мне хотелось пожать!…»

«Устало все кругом: устал и цвет небес…»

Угасшим звездам

Поэтам

«Хоть счастие судьбой даровано не мне…»

«Еще люблю, еще томлюсь…»

«На кресле отвалясь, гляжу на потолок…»

«Опавший лист дрожит от нашего движенья…»

«Не упрекай, что я смущаюсь…»

«Нет, даже не тогда, когда, стопой воздушной…»

«Кляните нас: нам дорога свобода…»

«Ночь и я, мы оба дышим…»

«О, как волнуюся я мыслию больною…»

«Все, что волшебно так манило…»

К Офелии

«Не здесь ли ты легкою тенью…»

«Я болен, Офелия, милый мой друг!…»

«Офелия гибла и пела…»

«Как ангел неба безмятежный…»

Подражание восточному

Соловей и роза

«Я люблю его жарко: он тигром в бою…»

«Не дивись, что я черна…»

Восточный мотив

Аваддон

Весна

«Уж верба вся пушистая…»

«Еще весна, – как будто неземной…»

«На заре ты ее не буди…»

«Еще весны душистой нега…»

Пчелы

Весенние мысли

Весна на дворе

Первый ландыш

Еще майская ночь

«Опять незримые усилья…»

Весенний дождь

«Глубь небес опять ясна…»

«Еще, еще! Ах, сердце слышит…»

«Когда вослед весенних бурь…»

«Всю ночь гремел овраг соседний…»

«Пришла, – и тает все вокруг…»

«Я рад, когда с земного лона…»

Майская ночь

«Я ждал. Невестою-царицей…»

«С гнезд замахали крикливые цапли…»

«Сад весь в цвету…»

Кукушка

«За горами, песками, морями…»

Лето

«Как здесь свежо под липою густою…»

Дождливое лето

«Зреет рожь над жаркой нивой…»

Нежданный дождь

«Ты видишь, за спиной косцов…»

Осень

«Непогода – осень – куришь…»

«Ласточки пропали…»

Псовая охота

«Вот и летние дни убавляются…»

Осенняя роза

«Задрожали листы, облетая…»

Сентябрьская роза

«Опять осенний блеск денницы…»

Снега

«На пажитях немых люблю в мороз трескучий…»

«Знаю я, что ты, малютка…»

«Вот утро севера – сонливое, скупое…»

«Ветер злой, ветр крутой в поле…»

«Печальная береза…»

«Кот поет, глаза прищуря…»

«Чудная картина…»

«Ночь светла, мороз сияет…»

«На двойном стекле узоры…»

«Скрип шагов вдоль улиц белых…»

«Еще вчера, на солнце млея…»

«Какая грусть! Конец аллеи…»

У окна

«Мама! глянь-ка из окошка…»

Гадания

«Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом…»

«Полно смеяться! что это с вами?…»

«Помню я: старушка-няня…»

«Перекресток, где ракитка…»

«Ночь крещенская морозна…»

Мелодии

«Не отходи от меня…»

«Тихая, звездная ночь…»

«Я полон дум, когда, закрывши вежды…»

«Буря на небе вечернем…»

«Давно ль под волшебные звуки…»

Notturno

«Когда я блестящий твой локон целую…»

«Теплым ветром потянуло…»

«Если зимнее небо звезда́ми горит…»

«Полуно́чные образы реют…»

«Я долго стоял неподвижно…»

«Шумела полночная вьюга…»

«Улыбка томительной скуки…»

Серенада

«Тихо ночью на степи…»

«За кормою струйки вьются…»

Фантазия

«Недвижные очи, безумные очи…»

«Весеннее небо глядится…»

«Как мошки зарею…»

«Спи – еще зарею…»

«Свеж и душист твой роскошный венок…»

«Младенческой ласки доступен мне лепет…»

«Снился берег мне скалистый…»

Туманное утро

Римский праздник

Цветы

«Вчера я шел по зале освещенной…»

«Все вокруг и пестро́ так и шумно…»

Певице

Бал

Anruf an die Geliebte Бетховена

«Ярким солнцем в лесу пламенеет костер…»

«Свеча нагорела. Портреты в тени…»

«Нет, не жди ты песни страстной…»

«Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали…»

«Что ты, голубчик, задумчив сидишь…»

«В дымке-невидимке…»

«Одна звезда меж всеми дышит…»

«Истрепалися сосен мохнатые ветви от бури…»

«Солнце нижет лучами в отвес…»

«Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне…»

«Забудь меня, безумец исступленный…»

«Прежние звуки, с былым обаяньем…»

«Как ясность безоблачной ночи…»

«Сны и тени…»

Шопену

Романс

«Я видел твой млечный, младенческий волос…»

«Только в мире и есть, что тенистый…»

В лунном сиянии

На рассвете

«Что за звук в полумраке вечернем?…»

«Я тебе ничего не скажу…»

«Все, как бывало, веселый, счастливый…»

«Моего тот безумства желал, кто смежал…»

«Сплю я. Тучки дружные…»

«Не нужно, не нужно мне проблесков счастья…»

«Гаснет заря в забытьи, в полусне…»

«Чуя внушенный другими ответ…»

Во сне

«Запретили тебе выходить…»

«Я не знаю, не скажу я…»

«Только месяц взошел…»

«Мы встретились вновь после долгой разлуки…»

«Люби меня! Как только твой покорный…»

Romanzero

«Знаю, зачем ты, ребенок больной…»

«Встречу ль яркую в небе зарю…»

«В страданьи блаженства стою пред тобою…»

«Вчерашний вечер помню живо…»

Вечера и ночи

«Право, от полной души я благодарен соседу…»

«Вдали огонек за рекою…»

«Я люблю многое, близкое сердцу…»

«Скучно мне вечно болтать о том, что высоко…»

«Долго еще прогорит Веспера скромная лампа…»

«Я жду… Соловьиное эхо…»

«Здравствуй! тысячу раз мой привет тебе, ночь…»

«Друг мой, бессильны слова, – одни поцелуи…»

«Ночью как-то вольнее дышать мне…»

«Рад я дождю… От него тучнеет мягкое поле…»

«Слышишь ли ты, как шумит вверху угловатое стадо?…»

«Каждое чувство бывает понятней мне ночью…»

«Любо мне в комнате ночью стоять у окошка в потемках…»

«Летний вечер тих и ясен…»

«Что за вечер! А ручей…»

«Шепот, робкое дыханье…»

Степь вечером

Вечер

«На стоге сена ночью южной…»

«Заря прощается с землею…»

Колокольчик

«Молятся звезды, мерцают и рдеют…»

«Благовонная ночь, благодатная ночь…»

«Сегодня все звезды так пышно…»

«От огней, от толпы беспощадной…»

Море

«Ночь весенней негой дышит…»

«Жди ясного на завтра дня…»

Морской залив

Вечер у взморья

«Как хорош чуть мерцающим утром…»

«Морская даль во мгле туманной…»

Прибой

На корабле

Буря

После бури

«Вчера расстались мы с тобой…»

Море и звезды

«Качаяся, звезды мигали лучами…»

«Барашков буря шлет своих…»

Из разделов «Баллады» и «Антологические стихотворения»

Змей

Лихорадка

Геро и Леандр

Тайна

Легенда

Греция

Вакханка

Диана

«Влажное ложе покинувши, Феб златокудрый…»

Нептуну Леверрье

«Питомец радости, покорный наслажденью…»

«Уснуло озеро; безмолвен черный лес…»

К красавцу

Амимона

Золотой век

Даки

Венера Милосская

Сон и смерть

Из разделов «Разные стихотворения» и «Стихотворения, не вошедшие в основное собрание»

«Владычица Сиона, пред тобою…»

Мадонна

Ave Maria

«Не ворчи, мой кот-мурлыка…»

Венеция ночью

«Полно спать: тебе две розы…»

«Я знал ее малюткою кудрявой…»

«О, не зови! Страстей твоих так звонок…»

«Я пришел к тебе с приветом…»

Деревня

Узник

«Люди спят; мой друг, пойдем в тенистый сад…»

Сосны

Больной

В саду

Первая борозда

«Ты расточительна на милые слова…»

Лес

«Какое счастие: и ночь, и мы одни!…»

«Что за ночь! Прозрачный воздух скован…»

«В пору́ любви, мечты, свободы…»

Ива

Знакомке с юга

Ивы и березы

У камина

Грезы

«Молчали листья, звезды рдели…»

«Если ты любишь, как я, бесконечно…»

«Отчего со всеми я любезна…»

«В душе, измученной годами…»

«Чем безнадежнее и строже…»

«Толпа теснилася. Рука твоя дрожала…»

Купальщица

Роза

Псевдопоэту

«С какой я негою желанья…»

«Я уезжаю. Замирает…»

Зевс

Бабочка

Вольный сокол

«Жду я, тревогой объят…»

«Как беден наш язык! – Хочу и не могу…»

«Ты помнишь, что́ было тогда…»

«Если радует утро тебя…»

«Долго снились мне вопли рыданий твоих…»

«В вечер такой золотистый и ясный…»

Quasi Una Fantasia

Ракета

Она

«Людские так грубы слова…»

«Из тонких линий идеала…»

«Весь вешний день среди стремленья…»

«Роящимся мечтам лететь дав волю…»

«Ель рукавом мне тропинку завесила…»

Почему?

«Рассыпаяся смехом ребенка…»

«Она ему – образ мгновенный…»

«Ночь лазурная смотрит на скошенный луг…»

«Щечки рдеют алым жаром…»

Вечерний сад

«Когда кичливый ум, измученный борьбою…»

«Как много, боже мой, за то б я отдал дней…»

«Ночь. Не слышно городского шума…»

«Между счастием вечным твоим и моим…»

«Эти думы, эти грезы…»

К картине

Свобода и неволя

«Сядь у моря – жди погоды…»

«Дитя, покорное любви…»

«Какая холодная осень!…»

«Мой друг, я верую, надеюсь и люблю…»

Вчера и сегодня

Шарманщик

Неотразимый образ

«Какая ночь! Как воздух чист…»

«Лесом мы шли по тропинке единственной…»

Нельзя

Превращения

«Твоя старушка мать могла…»

«Как ярко полная луна…»

«Влачась в бездействии ленивом…»

«Ты прав: мы старимся. Зима недалека…»

Тургеневу

«Это утро, радость эта…»

В. С. Соловьеву

Комета

«Целый мир от красоты…»

«Чем доле я живу, чем больше пережил…»

«На зеленых уступах лесов…»

«Погляди мне в глаза хоть на миг…»

Из раздела «Послания»

Ответ Тургеневу

Тургеневу

А. Л. Бржеской

Графу Л. Н. Толстому

Ф. И. Тютчеву

Поэмы

Талисман

Две липки

Сон

Сабина

Студент

Примечания