Сара Уильямс Голдхаген

Город как безумие. Как архитектура влияет на наши эмоции, здоровье, жизнь

Живу в возможном,

что обыденности мне милей.

Ведь изобилие окон

важней количества дверей.

Эмили Дикинсон

Sarah Williams Goldhagen

WELCOME TO YOUR WORLD: HOW THE BUILT ENVIRONMENT SHAPES OUR LIVES

© 2017 by Sarah Williams Goldhagen

© Перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательство АСТ», 2021

Предисловие

Позвольте дать вам смелое обещание. Я, незнакомка, приглашаю вас в мир, где вы живете – изо дня в день. И все же я уверена, что после прочтения этой книги ваши знания и представления об этом мире изменятся. Вы переосмыслите свою роль в нем, поймете, что он воздействует на вас, ваших детей, на всех, причем так глубоко, как вы не могли себе представить.

Откуда я это знаю? Потому что так случилось со мной.

Когда я была подростком в мире, еще не знавшем смартфонов и GPS, мне посчастливилось отправиться с родителями в Италию. Во время одной изматывающей, нервной поездки на взятой напрокат машине мой отец свернул с шоссе в пригороде Флоренции, моя мать не смогла сориентироваться, и мы поняли, что заблудились. У нас была карта, но, должно быть, север был югом, или юго-востоком, или западом, вопреки ее представлениям, и нигде на карте она не могла найти названий улиц, по которым мы проезжали. Огорченные, мои родители начали ссориться. Родители злились, автомобиль бросало из стороны в сторону, и я обнаружила – уже не впервые, – что оказалась в самой гуще битвы титанов. То есть колоссального скандала. Сверни налево! Нет, езжай прямо… Смотри сюда! Нет, туда. Видишь этот знак? На нем написано совсем не то… и так далее, и так далее.

Я попросила передать карту мне, быстро определила наши координаты и потребовала от них обоих – несомненно, противным подростковым голосом – сохранять спокойствие. Сурово и безошибочно я указала дорогу к отелю, где мы зарегистрировались, не обменявшись с родителями и словом. Затем я – отчаянно желая убраться подальше, остаться в одиночестве, – поспешно сообщила, что хочу прогуляться.

Все равно куда, я просто пошла прочь. Хотя в гуманитарной программе моей школы значились уроки по истории Флоренции и ее выдающейся роли в итальянском Ренессансе, ничто на это не указывало. Вокруг меня был просто еще один итальянский город, очаровательный, но не более и не менее очаровательный, чем множество других итальянских городов, в которых мы побывали. Я шла, не разбирая дороги, просто стараясь снять напряжение. Побродив по многолюдным улицам, я вышла на площадь, запруженную гудящими автомобилями, на большой скорости огибающими дома и туристов. Чудесное восьмиугольное здание было передо мной, основание его находилось чуть ниже уровня улицы, словно оно начало погружаться обратно в землю, но в то же время оно высоко поднималось над площадью. Его стать подчеркивали зеленовато-серые полоски pietra serena[1], оплетающие беломраморные блоки на его фасаде. За этим восьмиугольником – баптистерием, поняла я – огромный собор возносил славу оставившему сей мир Богу, в то же время восторженно отдавая дань гениальности человека. И это было еще не все! Рядом с правым крылом собора взмывало в небо кружевное каменное создание в нежных розовых, зеленых и белых тонах: колокольня Джотто. Я воспарила сердцем. Умиротворение разлилось по моему телу. За считаные минуты я окончательно освободилась от дневных испепеляющих треволнений. Как может существовать такая красота? Кто ее создал? Почему розовое и зеленое? Как могло случиться, что эти три здания, внезапно открывшиеся мне на незнакомой городской площади, так кардинально изменили мое настроение, мой день и, – хотя об этом я тогда вряд ли догадывалась, – мою жизнь?

Большую часть жизни, почти 40 лет, прошедших с того времени, я писала о зданиях, ландшафтах и городах, сначала как журналист, затем как профессор и историк модернизма и его деятелей, включая Луиса И. Кана, американского архитектора, о котором я написала книгу. Десять лет преподавания в Школе дизайна Гарвардского университета погрузили меня в архитектуру наших дней. Моя увлеченность современными методами и идеями вызвала, в свою очередь, растущее недовольство академическими публикациями, с их ограниченной аудиторией и специфической формой, поэтому я начала пополнять своими эссе и обзорами свод общедоступных публикаций.

В течение восьми лет я была архитектурным критиком в New Republic, и к настоящему времени опубликовала целый ряд научных и популярных работ здесь и за границей. Все это перечисление – просто для того, чтобы показать, что изрядная доля моей профессиональной и личной жизни была посвящена тому, чтобы ответить на вопросы, которыми я задалась в тот памятный день. Именно путешествие побуждало посещать все новые и новые места, изучать и фотографировать здания, ландшафты и города и читать все более глубокие книги, постигая различные способы анализа и осмысления городской среды. Будучи студенткой, а потом аспиранткой на кафедре истории искусств, я научилась оценивать непреходящую власть визуальных языков и художественных традиций и определять, как такие традиции взаимодействуют и с чувствами дизайнера, и с запросом общества на новизну в культурных высказываниях. Однако быстро выяснилось, что одной лишь истории искусств недостаточно для решения стоящей передо мной задачи: понимания эстетического переживания. Поэтому я искала ответы в истории техники, общественной теории, эстетике и даже лингвистике и теории литературы.

В то же время я разбирала записи и эскизы самих дизайнеров, анализируя их стили и художественное видение, докапываясь до лежащих в их основании мыслей. Я познакомилась с идеалами французского Просвещения, породившими неоклассицизм XVIII века; с неоплатонизмом и органическим универсализмом, давшими толчок геометрическим планам Андреа Палладио и Франческо Борромини, а позднее – Энн Грисуолд Тинг; с доктриной конструктивного рационализма конца XIX века, наиболее ярко разработанной Э. Э. Виолле-ле-Дюком и оказавшей влияние на некоторых ранних модернистов. Я анализировала разнообразные интерпретации функционализма, от «универсального пространства» Людвига Мис ван дер Роэ до психобиологизма Рихарда Нойтры, а также стилизации социологии и ностальгии в «языке паттернов» Кристофера Александера. Идеи, собранные у всех этих деятелей, а также из научных статей и направлений, питали непрерывно развивающуюся схему, которую я разрабатывала для того, чтобы пролить свет на то, как и почему архитекторы, урбанисты и ландшафтные архитекторы проектировали так, а не иначе, и на то, как люди воспринимают здания, города и места, которые проектируют архитекторы.

Я многое узнала о множестве вещей. Но я не была удовлетворена и все еще искала ответы на вопросы, как, насколько архитектурная среда влияет на то, что мы думаем, чувствуем и делаем. Только литераторы, мне кажется, уловили что-то из того, что я пытаюсь объяснить. В ассоциативных, нелинейных, интуитивных мыслях, содержащихся, в частности, в стихотворных и прозаических отрывках, которыми в качестве эпиграфов я предваряю каждую главу, выкристаллизовались некоторые важные характеристики того, как люди воспринимают наши архитектурные среды. Мои первоначальные вопросы все же остались по преимуществу без ответов.

Семь или восемь лет назад я начала перелистывать разрозненные работы, касавшиеся социальной теории, когнитивной лингвистики, различных отраслей психологии и когнитивной нейробиологии, – и это дало мне новое представление о том, как люди видят, что думают и, в конечном итоге, как воспринимают окружающую среду, к которой, несомненно, относится и городская застройка. В процессе дальнейшего чтения стало очевидным, что недавно сложившаяся теория, называемая по-разному – «воплощенное», или «укорененное», или «ситуативное» познание – возникла на пересечении работ во многих направлениях, отчасти научных. Обнаружилось, что человеческое мышление по преимуществу – в большей степени, чем считалось прежде, – является не логическим и не линейным, а ассоциативным и бессознательным. Эта все еще находящаяся в процессе становления теория создает основы для моделирования и анализа того, как мы живем одновременно в этом мире, в наших телах, стоящих ногами на земле. О том, как мы сосуществуем с другими людьми и с образами в наших головах, которые переполнены представлениями о мирах, которые мы сами постоянно воображаем и преобразуем. Человеческие познание, принятие решений и действия представляют собой некую смесь всех трех компонентов.

Эта переживающая становление, научно обоснованная теория воплощенного познания легла в основу представленного здесь мной анализа, который в итоге позволит мне ответить на некоторые вопросы, занимавшие меня и так долго не дававшие мне покоя. Каким образом, при каких обстоятельствах комната, или здание, или городская площадь, или любая застройка воздействуют на нас? Что именно в том или ином месте привлекает или отталкивает нас, что западает в нашу память или никак не откладывается в ней, что может тронуть кого-то до слез или оставить равнодушным?

Хотя семена идей, которые я представляю здесь, были посеяны в тот далекий день во Флоренции, лишь после того, как я узнала все, что стало известно ныне ученым и психологам о человеческом познании, я смогла написать эту книгу. Я неслучайно попала на пьяцца-дель-Дуомо; план улицы, на которой я оказалась, ширина ее тротуаров, повороты, за которыми на мгновение приоткрывалось что-то большое и белое, – все это подталкивало меня к ней. Нельзя сказать, чтобы я была одинока в своем восприятии флорентийской Соборной площади. Отчетливо обозначенные границы плазы, масштаб и чистые геометрические формы ее центральных строений, внезапное чередование разных материалов совместно работали на то, чтобы завладеть моим рассеянным вниманием. В сочетании с выступами и углублениями, дающими представление о масштабе, яркими красочными архитектурными деталями, эти здания пленяли взгляд соответствием действиям и склонностям человеческих тела и разума, производя огромное впечатление. То, что колокольня Джотто, собор Брунеллески и величественный Баптистерий стали частью моей биографии, – после стольких лет все еще живо стоя перед моим внутренним взором, – совершенно очевидно, результат природы и проделок долговременной человеческой памяти.

Подумайте о том, как прослушивание вашего любимого музыкального произведения может изменить ваше настроение. Как созерцание великолепной картины переносит вас в другой мир. Как необычная форма предмета мебели заставляет вас представить тело отдыхающего человека; танцевальное представление вызывает мысли о вашем собственном теле в движении. Удачные скульптуры могут вызвать ощущение стояния с гордо поднятой головой, или ползанья, или плаванья; хороший фильм обогащает нашу жизнь сюжетами и драматическими коллизиями. Каждое из искусств воздействует на нас могущественным и реальным образом, но происходит это, только когда мы активно вовлечены в процесс восприятия. Обычно такое бывает короткое время на протяжении какого-то дня, а в множество других дней может не случиться вообще.

Наши отношения со строительной средой – иные, чем с любым другим видом искусства. Она воздействует на нас все время, а не только тогда, когда мы решаем уделить ей внимание. Более того, архитектурная среда влияет на нашу жизнь и наш выбор всеми способами, какими это делают другие виды искусств вместе взятые. Она влияет на наши настроения и эмоции, на то, как наши тела ощущают себя в пространстве и в движении. Она глубоко видоизменяет истории, которые мы себе рассказываем и сооружаем из нашей повседневной жизни.

Что обнаруживает эта новая теория воплощенного или ситуативного познания, так это то, что городская застройка и ее дизайн значат гораздо, гораздо больше, чем кто-либо, даже архитекторы, мог себе представить. Информация, которую открывает эта книга, должна глубоко повлиять на то, как люди воспринимают строительную среду и как архитекторы ее проектируют. В ней, словно в зеркале, отражаются миры, которые мы создали, и она иллюстрирует способы перестройки нашей среды, которые помогут сделать ее менее угнетающей для души и более живительной для человеческих тела и ума, обществ и государств.

Почему я чувствую себя такой уверенной, приглашая вас в ваш мир? Потому что в процессе написания этой книги я – которая уже привлекла к решению этой задачи выдающихся специалистов в области строительной среды – стала видеть здания, ландшафты и города по-новому, и не только в тот памятный день во Флоренции, но и ежедневно.

И здесь я хочу поделиться тем, что поняла, с вами.

Введение

Следующая революция среды

Ни один из миров

Не одет, как ему подобает, но, жестокий иль нет,

Мир все же следует строить,

Так как вид из окна

Существует для нас все равно.

У. Х. Оден, «Хвала местообитанию». I. Пролог: Рождение архитектуры

Оглянитесь вокруг. Что вы видите из своего окна? Что из обстановки комнаты вы видите с того места, где сидите? Ваш ответ будет столь же уникальным, как вы сами. Живете ли вы в городе, крупном или маленьком, в пригороде или за городом, или в одном из растущих мегаполисов – Нью-Йорке, Сеуле, Сан-Паулу, – вы находитесь посреди городской застройки или, в любом случае, смотрите на нее из окна. В давние времена при обустройстве человеческих местообитаний, как правило, главную роль играла природа. Те времена прошли. По всему миру в развитых и развивающихся странах люди проводят большую часть своего времени внутри и в окружении зданий и искусственных ландшафтов. В больнице или спальне вы родились; в хосписе, спальне или больнице, вероятнее всего, умрете. Вы обустраиваете свой дом или квартиру. По улицам, мостам и под землей вы едете, добираясь до офиса, лаборатории, или промышленного предприятия, или магазина, где вы работаете. В школах, общественных центрах, на детских площадках и в парках вы растите и учите своих детей, налаживаете и поддерживаете социальные связи. В средах, предназначенных для вашего свободного времени, вы гуляете, играете в мяч или бегаете, смотрите театральные представления, посещаете спортивные состязания, рассматриваете музейные экспозиции, ходите по магазинам, отдыхаете в кафе.

Постоянно растущая доля человечества проводит почти все свое время – 90 % и более – в средах, задуманных и созданных руками человека, и, в отличие от прежнего мира, по преимуществу не своими собственными руками. Около четырех миллиардов человек живут в наиболее плотно застроенных частях мира, известных как городские территории. Места, которые мы населяем и используем, не только построены в том смысле, что сооружены, но они спроектированы, чтобы выглядеть и функционировать именно так, как люди решили. Некто решает включить тот или иной элемент, а кто-то предпочитает объединить эти элементы в композицию. Не только каждое здание, или городская площадь, или детская площадка, – но и каждый тротуар рассчитан, каждое окно имеет определенные размеры и расположение, потому что люди принимают решения о ширине, высоте и трассе тротуара, о том, способно или нет данное окно защитить жителей от капризов погоды, а также о том, как оно будет выглядеть и функционировать. Это кто-то решает. А кто-то другой решает, достаточно ли продуманы решения этого человека.

Городская застройка создает обманчивое впечатление неизменности. На самом деле статистика изменений и роста показывает, что она постоянно обновляется, реставрируется и расширяется. Цифры ошеломляющие, однако только знакомство с ними позволяет представить, что ждет впереди. Если говорить о предстоящих нескольких десятилетиях, то к 2050 году население одних только Соединенных Штатов увеличится на 68 миллионов человек, на 21 %, и составит почти 400 миллионов. Это вызовет необходимость нового массового строительства в городах и непосредственно примыкающих к ним районах зданий, ландшафтов, инфраструктуры и городских территорий. Представьте себе увеличение застройки городской территории Нью-Йорка на 20 %, что позволит вместить еще 5 миллионов человек. Расширьте городскую территорию Лос-Анджелеса для размещения еще 4 миллионов человек; Вашингтона – для дополнительных 2 миллионов жителей; Остина – для 400 000 сверх его нынешнего двухмиллионного населения, и так далее, для каждого из городов США. Примите во внимание масштабы строительства в каждом из этих городов, необходимого для обеспечения жильем, офисными зданиями, торговыми площадями, парками и площадями такого количества людей. Одно только расселение их потребует строительства в общей сложности миллиарда квадратных метров нового жилья. Это, вкупе с непрерывными изменениями в экономическом ландшафте, которые влекут людей в одни города и выталкивают из других и которые заставляет разрушать некоторые здания, а другие – обновлять, означает, что Соединенным Штатам потребуется значительно большее количество и разнообразие зданий и ландшафтов, чем создали наши родители, деды и прадеды. К 2030 году не менее половины зданий, в которых обитают американцы, будут постройки 2006 года: каждое третье, а возможно, второе здание, попавшееся вам на глаза, будет новым.

Строительная кампания грядущих десятилетий будет еще более активной за пределами Соединенных Штатов, – настолько, что объем будущего американского строительства покажется на ее фоне статистической погрешностью. Чуть менее половины населения Земли в наши дни живет в городских агломерациях. Менее чем через два поколения Азию, Африку и Латинскую Америку ожидает взрывной рост городов, и к 2050 году каждый третий человек на планете будет жить на территории города. Это означает, что еще 2,4 миллиарда человек потребуются здания, в которых они будут жить, работать, получать образование, равно как транспортная инфраструктура, позволяющая им передвигаться, и ландшафты для передышки.

Все это в высшей степени ошеломляет.

В наши дни в каждом из 428 городов Земли проживают от 1 до 5 миллионов человек, а в следующие 15 лет число таких городов увеличится до 550. В 44 городах ныне население составляет от 5 до 10 миллионов человек; через 15 лет таких городов будет 63. А количество мегаполисов, гигантских городов с населением больше 10 миллионов человек, с нынешних 29 подскочит до 41, то есть тоже более чем на 40 %. Не только будет расти население городов с беспрецедентной скоростью, но и самые сложные городские территории – крупные города и мегаполисы – станут главными точками роста. Переселение людей в города и сопутствующие этому строительные кампании особенно активны в развивающихся странах, в частности в Индии и Китае, где к 2050 году количество городских жителей предположительно возрастет на 300 миллионов и в целом составит более миллиарда человек. Если бы Китай строил по одному новому городу в год, чтобы вместить растущее население, пришлось бы ежегодно возводить по мегаполису размером с Нью-Йорк на протяжении 35 лет. На самом деле в ожидании этого роста Китай уже заложил и построил совершенно новые огромные города в местах, где раньше ничего не было. Чтобы принять огромную волну переселенцев из сельских районов, которые переедут на городские территории с настоящего времени по 2030 год, Китай со временем будет иметь 125 городов-миллионников. Количество крупных центров (более 5–10 миллионов человек) достигнет 16, и в Китае будет 7 гигантских агломераций с населением в некоторых из них более 20 миллионов человек. В следующие два десятилетия Китай будет продолжать расширение своей инфраструктуры – жилые здания, дороги, мосты, аэропорты, электростанции, водоочистные сооружения, системы торговли – семимильными шагами, в феноменальных масштабах, по сравнению с которыми все, что известно человечеству, покажется мизерным. По размерам она будет эквивалентна существующей городской инфраструктуре Соединенных Штатов. Хотя стремительное развитие Китая кажется единственным в своем роде, на самом деле это не так. Предполагается, что в Индии в этот период городское население будет расти с еще большей скоростью и в итоге удвоится – увеличится на 400 миллионов человек. И в других частях Азии, а также некоторых странах Латинской Америки, рост и урбанизация идут фантастическими темпами, в основном за счет трущоб и низкокачественного строительства.

Тормозя экономический кризис, это глобальное строительное цунами продолжится в наступающие десятилетия. Образно говоря (впрочем, уже почти буквально), весь мир – строительная площадка. Решения, которые принимают люди относительно создаваемой ныне городской среды, о том, что, как и где строить, отразятся на жизни миллиардов людей нескольких поколений. Если это покажется вам несколько удивительным, оглянитесь вокруг, когда в следующий раз выйдете на прогулку или поедете куда-нибудь на машине, и представьте, что около 80 % того, что современные американцы называют своим домом, еще 60 лет назад не существовало. Спросите себя, какой была бы ваша жизнь или жизни ваших матери, брата, детей, если бы 80 % увиденных вами зданий, улиц и парков выглядели, были организованы и функционировали иначе и лучше. Что, если бы все ваши соседи были радостными и приветливыми? Что, если бы все они имели удобный доступ к надежному, недорогому, комфортабельному общественному транспорту? Что, если бы дом или квартира каждого из них находились по соседству или в пределах пешей доступности от хорошо спланированного и оборудованного парка? Если бы естественный свет освещал через большие, продуманные окна каждый дом, рабочее место, классную комнату? Ваша жизнь и жизни тех, кого вы любите, стали бы иными – так же как если бы вы жили в темных, безликих, неряшливых, лишенных окон коробках, расположенных где-то в тесном окружении однообразных высотных башен.

Большая часть того, что мы видим из своих окон или в окрестностях наших домов, было построено, но не было по-настоящему спланировано – разве что в самом элементарном смысле этого слова. В Соединенных Штатах 85 % нового строительства – будь то новый мост, городской парк, жилой дом или школьная пристройка, – осуществляется строительными фирмами в сотрудничестве с торговцами недвижимостью или другими частными клиентами. Многие из этих строителей либо обходятся вовсе без дизайнеров (обобщающее название профессионалов, занимающихся проектированием городской среды: архитекторов, ландшафтных архитекторов, дизайнеров интерьера, градостроителей, планировщиков, инженеров-строителей и других государственных служащих), либо нанимают их спорадически, чтобы просмотреть и одобрить чертежи – чертежи, сделанные людьми, очень часто не имеющими даже базового дизайнерского образования. В Соединенных Штатах и большинстве других частей мира в наши дни многие считают наем дизайнера лишней тратой. Впрочем, богатые люди и корпорации, имеющие средства, достаточные для того чтобы купить дизайн из соображений эстетики или престижа, а также общественные или частные организации, претендующие на роль проводников культуры, нанимают опытных, информированных профессионалов для постройки сложных объектов вроде небоскребов. Но это не является нормой.

Помимо финансовых соображений такое пренебрежение объясняется еще и тем, что большую часть проектов застройки заказывают и оценивают с учетом двух взаимодополняющих стандартов. Во-первых, безопасности: строительные нормы и законодательство, а также инспекторы, требуют, чтобы наши мосты и здания, парки и городские ландшафты могли противостоять воздействию гравитации и ветра, выдерживать капризы погоды и сопротивляться разрушающему действию времени и чтобы их вспомогательное оборудование, такое как электрические системы и лестницы, не повредило людям. Вторая задача: люди ожидают, что проектируемые объекты будут удовлетворять повседневные нужды организаций и частных лиц, с одной стороны, эффективно, с другой – рационально, что часто означает минимальный из возможных расход ресурсов – пространства, времени и денег.

Довольно справедливо. Люди считают безопасность и функциональность обязательными параметрами. Но эстетика нового объекта – его замысел, то, как будут себя в нем чувствовать использующие его люди, как он спланирован, – слишком часто не принимается во внимание как нечто непознаваемое или незначительное. Вопрос о том, какое воздействие дизайн оказывает на человеческие существа, задают редко, во всяком случае не систематически, и не считают главным. Люди думают, что дизайн имеет отношение к чему-то высокопарному, вроде архитектуры, и что архитектура отличается от строительства почти так же, как вашингтонский кафедральный собор от местной общинной церкви.

Нет ничего ошибочнее этого разграничения между архитектурой и строительством или, в более общем плане, – между дизайном и утилитарностью, красотой и пользой. Все больше и больше мы понимаем, что окружающая застройка воздействует на нас столь глубоко, что безопасность и функциональность перестают быть приоритетными. Все виды элементов дизайна влияют на восприятие человеком не только застройки, но и самого себя. Хороший дизайн – продуманно скомпонованные системы ордеров и стилей, приятные для чувств материалы и текстуры, сознательно выстроенные последовательности пространств – создает органичные объекты, оказывающие глубокое положительное воздействие на людей. Городские пространства, ландшафты и здания – даже небольшие и скромные – могут совершенно изменить жизнь человека. Они существенно влияют на наше сознание, эмоции и действия и даже на наше самочувствие. Они, по сути, помогают сформировать наше отношение к самим себе, наше чувство идентичности.

Мы знаем, что положительные эмоции продлевают жизнь и улучшают ее качество. И все же немногие понимают, насколько обширно воздействие дизайна на человеческое благополучие и процветание общества. Редко дизайн занимает то высокое положение, которого заслуживает, в общественной политике и финансовых соображениях; редко он принимается в расчет, когда мы постоянно создаем и переделываем наши среды. Учитывая наступающий буквально миропреобразующий взрыв в строительстве по всему земному шару, приходит время осознать неудобную истину. Наше пренебрежение строительной средой обкрадывает нашу жизнь. Более того, оно грозит тем, что и жизни будущих поколений также будут обкрадены.

При слове «среда» большая часть людей представляют природу, а «революция среды» в воображении большинства вызывает мысли о перенаселенности, загрязнении, в частности, в результате выбросов углекислого газа, который наносит такой ущерб защитному озоновому слою, окружающему нашу планету, что мы стоим перед угрозой катастрофических климатических изменений. Но слово «среда» означает просто места, обстоятельства и объекты, которые нас окружают. Среда бывает экологической, общественной, виртуальной или рукотворной. Ее элементами могут быть трава и деревья, плоть и кровь, слова и образы, краски или байты, равно как и кирпичи, асфальт и сталь. И поскольку мы по преимуществу живем в средах, которые образуют и в которых доминируют кирпич, камень, древесина и переработанная древесина, стекло, сталь и гипсокартон, имеет смысл подобрать слово, описывающее революцию, которая должна правильно преобразовать наш строительный мир. Потому что среды, в которых мы обитаем, которые строим, могут сделать нас и наших детей здоровыми или больными. Они могут сделать нас и людей, которых мы любим, умными или глупыми. Умиротворенными или подавленными. Мотивированными или апатичными. Более того, именно их дизайн в значительной мере ответствен за эти воздействия. Хорошо спроектированная, должным образом построенная среда положительно воздействует на наши здоровье, сознание, общественные отношения. Она убедительно показывает каждому из нас, что ценно наше человеческое присутствие, а не только производительный труд, кредитная карта или закладной чек. Поэтому то, как спроектированы наши здания, ландшафты и городские пространства, не может и не должно быть делом только чьего-то личного вкуса.

Эта книга – призыв к действию, к тому, чтобы все мы по мере собственных сил делали все возможное, чтобы выработать политическую повестку и практические инициативы, направленные на подъем человеческого благополучия путем улучшения строительной среды. Это призыв ко всем нам – развивать, обосновывать и применять исследовательские программы, которые пополнят наши знания о том, как мы живем и как могли бы жить в зданиях, ландшафтах и городах. Это призыв к людям, принимающим решения в частном и общественном секторах, заботиться о качестве проектирования. И это призыв к дизайнерам посвятить свои силы и внимание изучению того, что уже известно другим областям знания о восприятии человеком архитектуры. Как герольд, стоящий на городской площади, я трублю о событиях дня, и вот мое обращение. Послушайте. Вид нашей строительной среды по преимуществу обусловливается различными интересами, в том числе – но не исключительно – рыночными, в соответствии с которыми многие люди принимают решения, необязательно идущие на пользу лучшим общественным или экологическим инициативам. За последние 20 лет мы узнали, что люди не действуют рационально – по крайней мере, постоянно. Люди осмысливают и ощущают свою строительную среду сообразно тому, что мы знаем и узнаем о человеческом сознании, общественном поведении и опыте в более широком контексте. И места, в которых большинство из нас так или иначе живет, во многих или только некоторых отношениях – не те, которые нам нужны. Это касается и нашего внутреннего, личного восприятия, и нашего поведения как членов группы или общества.

В главе 1 дается оценка современной строительной среды с точки зрения того, как она приспособлена – а по преимуществу, не приспособлена – к человеку, к тому, как он, насколько нам известно, думает, чувствует и действует. В главе 2 приводится обоснование того, как люди воспринимают свою строительную среду, путем рассмотрения обычной застройки и городских достопримечательностей, объяснения механизмов неосознаваемого восприятия, лежащих в основе отношения человека к рукотворному миру, который мощно воздействует на наши мысли, равно как и на нашу личную и общественную жизнь. В следующих трех главах рассматривается широкий спектр зданий, ландшафтов и городских сред, с тем чтобы нащупать особые направления, в которых наше восприятие построенного мира определяется, формируется и видоизменяется тем фактом, что мы существуем: в теле (глава 3), в природе (глава 4) и в обществе (глава 5). Глава 6 суммирует то, что мы узнали, чтобы выработать подходы к проектированию городской среды для существ, какими являются люди. В заключительной главе мы обсуждаем более масштабные последствия наших открытий: как они отводят центральное значение дизайну строительной среды для процветания человека ныне и в будущем.

Какие миры и общества хотим мы создать для будущих поколений? Этот вопрос остается в наши дни столь же насущным, каким он был и в 1943-м, когда Уинстон Черчилль после разрушения немцами крыла Палаты общин здания лондонского Парламента призвал британских парламентариев проголосовать за восстановление этого крыла в первоначальном виде, то есть с двумя длинными рядами скамей, обращенных друг к другу, – символ двух противоборствующих партий. Двухпартийную систему, которую отражает такое расположение, установил Черчилль, тем самым обеспечив становой хребет британской парламентской демократии. Подчеркивая свою мысль о влиянии дизайна на нашу повседневную жизнь, Черчилль заявил: «Мы придаем форму зданиям, а те в свою очередь формируют нас».

Этому важному высказыванию Черчилля, как правило, не придают должного значения. Строительная среда как таковая практически не обсуждается. Средства массовой коммуникации касаются некоторых ее аспектов, но преимущественно в контекстах «стархитектуры»[2], туристических достопримечательностей и домашнего декора. А между тем поразительные открытия в нейробиологии познания и восприятия позволили точно установить, почему взаимоотношения со строительной средой столь существенно влияют на жизнь человека, и описать, как это происходит.

Разумеется, некоторые авторы предпринимают первые попытки рассмотрения того, как дизайн строительной среды явно и подспудно формирует тип и характер человеческих общественных отношений. Джейн Джейкобс в книге «Смерть и жизнь больших американских городов» (Jane Jacobs, The Death and Life of Great American Cities), опубликованной в 1961 году, повела атаку на планирование первых послевоенных американских городов, предусматривавшее снос трущоб, и политику их развития, предположив, что даже вмешательство с лучшими намерениями может существенно нарушить жизнь людей. Джейкобс аргументировала это тем, что формы наших городов и общественных пространств должны основываться на эмпирическом знании о том, как городские жители в действительности проводят свою общественную и личную жизнь. Эту точку зрения она заимствовала у урбаниста Уильяма Х. Уайта, который десятилетиями наблюдал за людьми в общественных пространствах, изучая, какие элементы дизайна привлекают или отталкивают прохожих. Спустя десять лет после публикации книги Джейкобс Оскар Ньюмен в «Защищенных пространствах» подкрепил утверждения автора, связав распространенность преступности именно с таким дизайном проектов социального жилья, который критиковала Джейкобс. Ньюмен определил элементы дизайна – такие как однородность, повторяемость и отсутствие линий прямой видимости, – затрудняющие жителям обзор и развитие эмоциональной привязанности к месту, где они живут, и следовательно, возникновение здорового чувства ответственности за свое сообщество. Недавно известный голландский урбанист Ян Гейл продолжил дело Джейкобс, Уайта и Ньюмена, выделив элементы дизайна, способствующие оживлению городской среды, такие как «мягкие» границы (края), удобство для пешеходов, дворы и вариативность.

Работы Джейкобс, Уайта и Гейла демонстрируют непосредственное и всестороннее воздействие дизайна на общественную жизнь людей. Напротив, анализ влияния городской среды на личные переживания человека оказался по преимуществу отодвинутым на периферию теоретической и философской мысли, в такие работы, как «Поэтика пространства» Гастона Башелара и «Возвращение на место» Эдварда Кейси. Самому заметному исключению – эмпирическому исследованию Кевина Линча («Образ города», 1960) – уже более 50 лет. Линч интервьюировал городских жителей и, используя принципы гештальт-психологии, построил интуитивную схему того, как городские жители понимают смысл города и свое место в нем. Он выяснил, что люди, чтобы ориентироваться в сложных средах и составить внутреннюю ментальную карту устройства города, опираются на весьма специфические элементы дизайна – сочетание указателей (Эйфелева башня); границ, которые должны быть четко обозначены видимыми поверхностями (линии фасадов вдоль парижских бульваров); и демаркированные пути, которые связывают основные пункты, или узлы, такие как площади, скверы и большие перекрестки.

Из всех исследований того, как индивидуумы воспринимают городскую среду, только открытия Кевина Линча нашли существенное подтверждение: ориентиры, границы, пути и узлы – действительно важные инструменты, которые человеческий мозг использует для ориентации в пространстве и составления ментальных карт. Недавно группа нейрофизиологов – Эдвард Мозер, Мей-Бритт Мозер и Джон О’Киф – дала новое истолкование и расширенную характеристику путям и узлам Линча. В исследованиях, которые принесли им Нобелевскую премию по физиологии и медицине, они открыли клетки, которые ответственны за распознавание места и распознавания здания, работающие совместно с нейронами решетки в единой системе. Внутренний GPS в нашем мозгу позволяет нам ориентироваться в пространстве. Теперь мы знаем ответы на такие вопросы: «Как мы определяем свое местонахождение? Как мы находим дорогу из одного места в другое? И как нам удается сохранить эту информацию, чтобы в следующий раз пройти этим же маршрутом?»

Работа Линча высветила необходимость более детальной информации о способах, которыми люди воспринимают архитектурную среду, а та на них воздействует. И в небольших, относительно замкнутых областях академической науки исследования продолжались. Но немногие открытия достигали глаз, ушей и разума людей, которые покупают объекты строительства и живут в них, – клиентов, – или даже дизайнеров. Все чаще и чаще такие вопросы поднимаются различными исследовательскими инициативами и группами в среде урбанистов, архитекторов, дизайнеров интерьера, а также учреждений академической науки и здравоохранения, самым ярким примером чему является небольшая, но растущая Академия нейрофизиологии для архитектуры.

Для того чтобы выяснить, как наши городские среды видоизменяют и наш внутренний, и наш внешний мир, в просторечии – как мы переживаем их, мы должны сначала определить – что мы подразумеваем под словом «переживаем». Переживание отличается от нерефлексированного факта естественного существования; ему свойственно общее качество, которое пронизывает все его составляющие и придает им значение. Это убедительное единство является продуктом человеческого сознания, которое фильтрует и интерпретирует все, с чем мы сталкиваемся.

В последние два десятилетия огромный объем знаний о деятельности мозга, – большая часть которых не относится непосредственно к архитектуре, – получают нейронауки и социальные науки. Синтезирование этих знаний приводит к удивительному, но неоспоримому выводу: наши строительные среды не будут отвечать нуждам людей до тех пор, пока мы не применим то, что знаем и узнаём о восприятии их человеком, в их дизайне и композиции. Это справедливо для всех уровней – от семей, живущих в своих домах, до школьников на игровых и спортивных площадках, до работников, трудящихся в офисах или на оптовых базах корпораций.

Этот стабильный поток новых исследований коллективного восприятия и осмысливания демонстрирует, насколько неразрывно связаны люди со своими средами. И, смотрит ли человек, не осознавая этого, на линии на стене, образующие узор, или неосознанно отмечает высоту и форму потолков, или реагирует, не отдавая себе отчета, на качество и интенсивность света в помещении; удовлетворено или бунтует его интуитивное чувство земного тяготения, воображает ли он холод каменного пола, – эмоциональное самочувствие каждого человека, его социальные взаимодействия и даже физическое здоровье зависят от места его обитания, большое оно или маленькое. Этот быстро растущий объем знаний начал накапливать «когнитивный» раздел психологии в 1960-е, когда все больше ученых стали утверждать, что мыслительные процессы людей – их познание – можно научно исследовать и что они говорят о человеческом сознании не меньше, чем поведение. Когнитивная революция продолжала набирать темп, пока в 1990-е не произошел резкий ее всплеск, когда некоторые новые технологии построения изображений и вычислительная техника сделали возможным научное исследование мозга в действии.

Мы знаем намного, намного больше – в сто раз больше, – чем знали несколько десятилетий назад, о том, как когниции[3] прямо или опосредованно попадают под воздействие или вызываются нашим восприятием строительной среды. И теперь мы знаем, что даже если что-то из считавшегося в общепринятом и научном мнении на протяжении столетий хорошими архитектурой, ландшафтами, планировкой и городской средой, таковым и было, большая часть все же были и остаются откровенно плохими. Наши знания о структуре человеческих памяти, познания и взаимоотношений эмоций и сознания претерпели радикальные изменения. Мы не только понимаем механизмы ориентации в пространстве благодаря Линчу и его последователям, но мы также обнаруживаем, что эти механизмы играют важную роль и в других когнитивных процессах, существенных для нашей повседневной жизни. Мы знаем, что наши представления и готовность действовать не вполне следуют одно за другим, а напротив, взаимно перекрываются. А важнее всего то, что мы знаем, что наше познание в значительной степени бессознательно и ассоциативно по своей природе.

Нам нужна новая концептуальная схема для понимания того, какие мысли и ощущения вызывает рукотворный мир, потому что человеческий мозг существенно отличается от того прототипа, который, по мнению психологов, философов и дизайнеров, мы имеем. В моем детстве среди психологов господствовало мнение, что человеческий мозг после критического периода на ранней стадии развития личности остается неизменным. Затем, около 2000 года, серия исследований лондонских таксистов показала явные изменения в их мозгу, в частности, в гиппокампе, после того как они прошли экстенсивную подготовку, необходимую им для того, чтобы запомнить (составить ментальную карту, по терминологии Линча) географию города. Даже для полностью сформировавшихся взрослых эти и другие исследования установили, что человеческий мозг динамичен и бесконечно меняется в ответ на ощущения, испытываемые в наших средах – человеческих, общественных, физических, архитектурных, ландшафтных, городских. Доказательства нейропластичности нашего мозга имели огромное значение для понимания человеческого познания: они показали, что в процессе обучения наш мозг трансформируется, изменяя нас на протяжении всей жизни. И, в противовес тому, что столетиями считалось верным, нашу жизнь, наше сознание изменяет и буквально формирует восприятие физической среды, в которой мы существуем.

Чем больше мы узнаем, тем больше мы можем осмысливать, исследовать и оценивать соответствие того, что мы уже построили и что построим, тому, что требуется для обеспечения нашего благополучия. Чем больше мы узнаем, тем очевиднее становится, что мы должны заново пересмотреть традиционные представления о городах, архитектуре, ландшафтной архитектуре и воздействии строительной среды на людей. И мы должны предпринять этот пересмотр с оптимизмом, энергией и надеждой. Мой десятилетний опыт изучения и описания городских сред убедительно показал, что наше строительное окружение могло бы быть устроено намного, намного лучше. И оказывается, что сплошь и рядом для строительства плохого здания (или ландшафта, или городского пространства) требуются не меньшие ресурсы, чем для хорошего.

Так что обратите внимание на комнату, в которой вы сидите, на высоту, форму и цвет ее потолка. На текстуру и конструкцию стен. На мягкость или твердость напольных покрытий. На видимые с вашего места соседние внутренние помещения и на вид из окон (если они есть) наружу. На качество и температуру воздуха. На качество звуков, которые вы слышите. На подбор мебели и ее расстановку. На тип и интенсивность освещения. На конфигурацию коридоров, ведущих в соседние комнаты и помещения, и их расположение относительно места, в котором вы находитесь. Все это воздействует на вас. Это влияет на ваше самочувствие и здоровье и понятным для вас образом, и так, как вы, возможно, даже не подозреваете. Это влияет на то, как вы взаимодействуете с другими людьми в этом помещении – и даже как думаете о них. Это может повлиять даже на вашу самооценку как человека, достойного или не достойного этого места.

Почему это важно? Потому что это можно изменить. Все вокруг вас – от формы комнаты до количества солнечного света, проникающего в ваш дом, до типа дома или квартиры, в которых вы живете, до ширины и положения дорог и тротуаров, по которым вы добираетесь туда, – именно такое, потому что кто-то сделал выбор. По заказу или в общепринятом порядке городская среда создается, а это значит, что она может быть создана иначе, заново. И большая ее часть будет создана в наступающие десятилетия. Мы имеем беспрецедентную возможность сделать наш мир лучше.

Луис Кан, американский архитектор, создавший самые знаменитые здания конца ХХ века, всю свою жизнь убедительно доказывал могущественное воздействие дизайна строительной среды на жизнь людей.

Однажды он изложил это так: «Если взглянуть на термы Каракаллы… все мы знаем, что можем помыться под восьмифутовым потолком с не меньшим успехом, чем под 150-футовым». Но, настаивал он, «есть что-то в потолке высотой 150 футов, что делает человека другим».

Отмечая облагораживающее свойство легендарных римских бань, Кан выразил интуитивное предположение, оказавшееся верным, хотя и по причинам, о которых сам Кан вряд ли мог знать. Недавние исследования показали, что люди мыслят творчески и лучше воспринимают абстрактные идеи, находясь в помещениях с высокими потолками. Человек, чувствующий себя почти в буквальном смысле «нестесненным», более склонен к творческому мышлению.

Архитектура всегда казалась мне самым важным видом искусства – таким, которого заслуживает каждый. Наши здания, ландшафты и городские пространства влияют на жизнь не только тех людей, которые их заказали и оплатили, – а если они построены с целью вложения средств, как чаще всего бывает, то вообще не на их жизнь. Кроме того, большая часть зданий, ландшафтов и городских пространств переживают людей, не только тех, для кого они первоначально предназначались, но и представителей следующего, а иногда даже многих поколений.

Конечно, некоторые люди, особенно дизайнеры, понимают значимость внешности пространств. Но многие испытывают затруднения, когда им приходится объяснять, почему дизайн имеет такое существенное значение для жизни людей. Один такой человек, моя знакомая, руководит маленькой успешной некоммерческой организацией, ратующей за хорошую архитектуру. Однажды она мне сказала, что когда в сфере дизайна случается очередной кризис вроде размываемых дамб в Новом Орлеане, или перспективы уничтожения выдающегося здания, или разрешения на застройку нового участка, которая, несомненно, обезобразит окрестности, она и члены ее штаба садятся за круглый стол, оплакивая состояние городской среды. Все они профессионалы и единомышленники, все увлечены дизайном. «Мы не перестаем говорить о значимости дизайна, – как-то пожаловалась она. – Но ни один из нас не смог бы толком объяснить, почему это так».

Прежде, возможно, никто не мог. Теперь мы можем.

Глава первая

Как жаль, что мы живем здесь

Уныние воцаряется первым, за ним – отчаянье.

Пытаешься стряхнуть его. Оно только растет.

Дело в безмолвии площади.

Марк Стрэнд, «Два де Кирико», часть 2 «Беспокойные музы»[4]

Тот факт, что человек не понимает вредоносности продукта или элемента дизайна в своем окружении, не означает, что те безвредны..

Рихард Нойтра, «Выживание с помощью дизайна»

Заголовок к моему первому архитектурно-критическому эссе, опубликованному в The American Prospect, придумал мой редактор, а не я. Но когда он прислал гранки, я поняла, что он считает меня ниспровергательницей авторитетов: «Унылые здания», гласил заголовок. В подзаголовке чуть ли не слышался мой жалобный голос, вопрошающий: «Почему американская архитектура так плоха?» Со времени появления этого эссе пятнадцать лет назад политические, социальные и экономические ландшафты нашей страны сильно изменились. Сентябрь 2001-го стал началом гораздо более опасной и осмотрительной эпохи. Интернет и цифровые технологии изменили способы нашего общения и совершения покупок, смысл нашего права на частную жизнь и даже наше самоощущение; они также существенно ускорили экономическую интеграцию и сделали глобализацию экономической, социальной и культурной реальностью. Несмотря на это, и двадцать лет спустя приговор, провозглашенный в том заголовке, остается справедливым, и не только в отношении Соединенных Штатов.

Четыре разновидности унылых мест

В местах, где мы живем, нищета широко раскинула свои сети, как показывают четыре совершенно разных типа окружающей обстановки. Трущобы, в которых живут миллионы людей на всех континентах, за исключением Антарктиды, доказывают, что строительная среда, лишенная какого-либо внятного дизайна, существенно снижает уровень жизни человека. Если мы сравним такие трущобные жилища с построенными девелоперами домами на одну семью, которые еще сотни миллионов человек называют своим домом, мы увидим, что недостаток средств – это только одна сторона проблемы. А если мы проанализируем оба вида жилищ по отношению к зданию колледжа в центре Нью-Йорка, на которое не жалели средств, станет очевидно, что людям тяжело признать важность и насущность их архитектурного окружения. И если мы возьмем всю эту информацию и объединим ее с тем, что можно узнать, узрев лондонский художественный павильон, построенный Жаном Нувелем, лауреатом Притцкеровской премии, мы увидим, что даже при избытке ресурсов, благих намерениях и верно расставленных приоритетах все может вывернуться наизнанку. Эти четыре примера прискорбной архитектурной среды показывают, как непроходимо скупо наше архитектурное окружение; они же указывают на комплексные причины тому. Они также опровергают вывод, который можно было бы сделать на основе одних только трущоб: деньги или их отсутствие являются лишь малой частью проблемы.

Трущобы – пример настоящей нехватки ресурсов. В Гаити полтора миллиона человек утратили свои дома в результате опустошительного землетрясения 2010 года, и многие, переживая его последствия, обитают в палаточных лагерях – самодельных временных пристанищах. Среди тысяч душераздирающих фотографий, иллюстрирующих гаитянскую катастрофу, был снимок тесного ряда лачуг, прилепившихся к разделительной полосе на рю-де-Рей в Порт-о-Пренсе, где целыми семьями живут в однокомнатных брезентовых палатках с грязными полами. Машины и грузовики, рыча, проносятся мимо. Ни электричества. Ни водопровода и канализации. Ни уединения. Ни тишины. Ни чистого воздуха для дыхания. Ни свежей воды для питья. Только несчастные люди, пытающиеся сохранить силу духа и достоинство в среде обитания, которая ежедневно унижает их.

Хотя этот образ документирует борьбу за выживание людей после одиночного катастрофического события, условия, в которых они живут, необычны только в двух отношениях: машины проносятся вдоль этого вытянутого поселения очень быстро, и брезентовая ткань образует стены и крышу лачуг вместо обычных ржавого металла, обрезков пластика, камыша и гниющей фанеры или листов картона. В остальном эти гаитянские лачуги напоминают свои аналоги: бразильские фавелы, бидонвили во франкоговорящих странах, таких как Тунис, трущобы Южной Африки, бараки на Ямайке и в Пакистане, кампаментос в Чили – то есть, используя самое общеупотребимое название, – трущобы по всему миру. Наименования, материалы, из которых они построены, нищета крова, который они предоставляют, степень отчаяния под ним разнятся в зависимости от экономики, культуры, климата и континента. Но в основном жилищные условия в них одинаковы. Одно, два, даже три поколения втиснуты вместе со своим имуществом в одно или два опасных для здоровья помещения, лишенные базовых коммуникаций – электричества, водопровода и канализации.

30 % всех жителей Южной Азии, включая 50–60 % населения крупнейших индийских городов – Мумбаи и Дели, – живут в трущобах. Результаты подсчетов плотности населения в мумбайских трущобах Дхавари варьируются от 380 000 до 1,3 миллиона человек на квадратную милю – в 5–9 раз выше, чем на Манхэттене. 60 % африканцев к югу от Сахары обитают в трущобах. 4 миллиона человек населяют крупнейшие трущобы в мире, занимающие пригороды Мехико. То есть один из семи человек на планете (в целом миллиард) и треть всех обитателей городов называют такие места своим домом. Отделение жилищного строительства и благоустройства трущоб программы ООН по населенным пунктам прогнозирует, что к 2030 году число людей, живущих в трущобах, возрастет более чем в два раза, поскольку трущобы – «самый быстрорастущий сегмент жилья».

Как может воздействовать на ребенка, растущего в хлипкой лачуге в Порт-о-Пренсе, его физическое окружение? Дети, растущие в суматошных, густонаселенных домах, значительно отстают в общем развитии от детей, воспитывающихся в более просторных кварталах. Они не успевают в учебе и демонстрируют больше поведенческих проблем как в школе, так и дома. Не контролируемое с акустической точки зрения помещение, переполненное людьми, где нет личного пространства, вызывает чувство неустроенности, что объясняет, почему многолюдные дома ассоциируются с повышенным уровнем детских психиатрических и психологических проблем. Мы знаем, что степень контроля, которую чувствует ребенок в своей домашней среде, обратно пропорциональна числу людей, приходящихся на ее квадратный фут, а ослабленный контроль подрывает чувство безопасности и автономии, свободу воли и дееспособность, а в результате, вероятно, мотивацию.

Это только наиболее очевидный путь пагубного воздействия дизайна лачуг на жизни людей. Перенаселенность, недостаток личного пространства, шум снижают способность ребенка управлять своими эмоциями и мешают эффективно действовать и даже справляться с бытовыми трудностями. Так что трущобные дети не только имеют меньше возможностей: они также неспособны извлекать преимущества из доступных им возможностей. Даже если женщине, выросшей на рю-де-Рей, неожиданно выпадает счастливый случай, она будет сталкиваться с большими проблемами – бо́льшими, чем женщина, чье детство не было омрачено депривацией и деградацией, связанными с такой строительной средой. Пожизненным результатом опыта взросления человека в трудных и убогих условиях становятся пониженные способности.

Не только такие заведомо неблагополучные места, совершенно не продуманные архитекторами, пагубны для человеческого самочувствия. Не стесненное в средствах жилищное строительство для людей среднего и высокого достатка в Соединенных Штатах доказывает это. Рассмотрим два таких новых района застройки, сильно отличающихся по местным условиям, средней стоимости, составу потребителей и дизайну. Лейквуд-Спрингс находится в Плейно (Иллинойс), местечке примерно в часе езды к западу от Чикаго. Дома этого относительно маленького комплекса расположены в ряд на абсолютно плоской местности, характерной для большей части равнин американского Среднего Запада. Стилистически архитектура домов Лейквуд-Спрингс восходит к традиционным среднезападным фермерским домам, представленным двумя основными вариантами – одноэтажными домами с низкими крышами и двухэтажными таунхаусами, чередующимися вдоль переулков и плавно изгибающихся улиц. Второй поселок находится в Нидеме (Массачусетс) – это комплекс Макменшенс (McMansions). Дома здесь крупнее и, хотя их конфигурации более разнообразны, стилистически они соответствуют тому, что можно назвать риэлторским историзмом.

Несмотря на различия в размерах и ценах, дома за 2 000 000 долларов в Плейно и дома за 1 000 000 долларов в Нидеме имеют много общих черт и проблем. Каждый дом рассчитан на одну нуклеарную семью. Вопреки отчетливой демографической тенденции к старению нашего населения, вопреки растущему разнообразию составов семей, ни в Лейквуд-Спрингс, ни в Нидеме не предусмотрено места для престарелых родителей или для людей с ограниченными возможностями, живущих отдельно. В каждом из поселков количество участков примерно одинаковое (в Нидеме больше), и дома воткнуты в центр участка, зажаты между передним и задним дворами. Жители входят в свои дома через гараж, и все же «передняя» дверь жалобно смотрит на улицу, хотя «передний» двор практически не используется. Расположение домов и скудость доступной внутренней инфраструктуры поселков ограничивают возможности неформального общения их обитателей.

И в Плейно, и в Нидеме дома собраны из стандартных материалов с использованием простейших технологий, требующих низкоквалифицированного труда. Их экологически подозрительные материалы дешевы и ненадежны; используемая в них древесина добыта без учета рационального использования природных ресурсов; по трубам из ПВХ текут растворы легкоиспаряющихся веществ, попадающие в землю и в воду, которую пьют жители; а гипсовые стены, визуально отделяющие одну комнату от другой, едва обеспечивают акустическую и термальную непроницаемость. Типовое размещение комнат и стандартные планировки ведут к неудачному расположению окон и комнат без внимания к тому, на какую сторону участка они выходят. Не учитывались и преобладающие ветра, а также траектория солнечных лучей. Например, в одном доме гостиная может быть темной, а в другом – залитой солнечным светом; некоторые спальни могут быть слишком холодными, а другие – слишком теплыми. Эффективные терморегуляторы и искусственное освещение скрывают недостатки дизайна.

Ладно, можете подумать вы, эти жилые комплексы для представителей среднего и высшего класса неидеальны. Но уж, разумеется, дома, учреждения и ландшафты, служащие более влиятельным людям, не в пример лучше? Некоторые – да, но подавляющее большинство – нет.

Несколько лет назад, готовясь переехать в Нью-Йорк из другого штата, моя семья посетила несколько частных школ на Манхэттене и в Бруклине в поисках соответствующей требованиям и недюжинным способностям будущего старшеклассника. Большинство семей были бы рады отправить своих детей в одну школу на Верхнем Манхэттене. Эта школа, готовящая дошкольников и выпускающая 12-классников, занимает несколько примыкающих друг к другу зданий в зеленом переулке; вход в нее расположен в затененном глубоком каменном портале из желто- и красно-коричневого камня в Ричардсоновом романском стиле[5]. Но старшие классы около 40 лет назад были переведены в новое здание, выглядящее более или менее так же, как сотни пригородных средних образовательных учреждений. Многочисленные классы, расположенные ниже поверхности земли, представляют собой прямоугольные шлакобетонные пещеры с промышленным напольным покрытием от стены до стены и потолками, облицованными стандартными белыми звукопоглощающими плитками. Мебель для классной комнаты представлена металлическими партами и стульями. Помещения для девятых, десятых и одиннадцатых классов расположены вдоль узкого, застланного линолеумом внутреннего коридора, звуки в котором перекатываются и отскакивают от стен, словно мячи на многолюдной спортивной площадке.

Хуже того. Несмотря на то что одна из основных задач, стоящих перед юношеством, – научиться ориентироваться во все усложняющемся социальном мире, лишь одно обширное пространство специально приспособлено для этой важной цели – неформальное место сбора, которое школьники называют «болотом», что, вероятно, связано не с физическим обликом комнаты, а с тем, как школьники чувствуют себя в ней. Жалкие, отслужившие свое диваны толпятся в тесном подобии коридора – неприветливая трясина, предлагающая комплексное меню социальных возможностей: быть или не быть частью большой аморфной группы. В «болоте» подростки гудят, как стрекозы, сверчки и саранча, создавая оглушительный назойливый шум.

Эксперименты отчетливо показывают, что дизайн имеет решающее значение для создания эффективной учебной среды. Одно недавнее исследование успехов 751 ученика в классах 34 разных школ в Англии установило шесть параметров дизайна – цвет, вариативность, сложность, гибкость, свет, связность, – которые существенно влияют на процесс обучения. Оно продемонстрировало, что в среднем доля воздействия факторов строительной среды на успешное обучение школьников составляет удивительные 25 %. В обучении ученик в классе с наилучшим дизайном обгоняет ученика в классе с наихудшим на целый академический год. Ученики менее активны и хуже усваивают материал в классах, оборудованных источниками прямого света, расположенными над головой, с полами, покрытыми линолеумом, с пластиковыми или металлическими стульями. И обратная ситуация наблюдалась в классных комнатах, снабженных шторами, направленным освещением и мягкой мебелью, что в целом создавало ощущение домашней обстановки, расслабленной защищенности и уюта. Свет, особенно естественный, также улучшает академическую успеваемость детей: когда классы хорошо освещены – и в особенности когда это освещение естественное, – ученики регулярнее посещают школу, лучше себя ведут и получают более высокие оценки. Классы без окон, характерные для того типа средних школ, с которым мы познакомились, усугубляют поведенческие проблемы детей и агрессивные тенденции, в то время как освещенные дневным светом комнаты с естественной вентиляцией способствуют социальной гармонии и хорошим учебным навыкам. И шумы, которые мы слышали в тот день, наносят ущерб обучению, как пагубно воздействует на самочувствие детей домашняя обстановка, лишающая живущих в ней чувства контроля над окружающим. Это в свою очередь поднимает уровень стресса, еще больше затрудняющего обучение.

Почему эта школа, как и множество других школ в стране, строит такие неадекватные здания для своих старшеклассников? Почему в наши дни при наличии легко доступных научных доказательств того, что дизайн учебной среды может вредить или способствовать достижению педагогических целей, школы продолжают их игнорировать? Конкретная школа, которую мы посетили в тот день, – некоммерческое учреждение, не стесненная в средствах амбициозная общественная организация. Причина, по которой попечительский совет школы не считает приоритетом создание материальной основы, способной поддержать школьников и облегчить их переход в колледж и начало взрослой жизни, – не столько в недостатке заботы или средств, сколько в отсутствии понимания.

А что бывает, когда клиент признает важность дизайна и готов потратить на него немалые средства? Даже в таком случае возможна неудача. Взгляните на один из павильонов, построенных для популярной лондонской галереи «Серпентайн», которая ежегодно выбирает всемирно известного архитектора для проектирования временного павильона в Гайд-парке. Толпы переполняют ежегодный павильон «Серпентайн»; куда большее количество людей, не имеющих возможности приехать в Лондон, рассматривают его на страницах модных журналов или в интернете. В 2010 году всемирно известный французский архитектор, работающий по всему свету, Жан Нувель, воспринял временность и гибкость заказа «Серпентайн» как карт-бланш на создание роскошно отделанной угловато-диагональной какофонии из стали, стекла, резины и холста с полыхающими прозрачными, полупрозрачными, отражающими и непроницаемыми красными поверхностями. Представьте, как вы будете чувствовать себя в павильоне Нувеля, и сравните это с ощущениями, которые вы могли бы испытать, стоя около или внутри Собора семян (Seed Cathedral) Томаса Хизервика, построенного в том же году павильона Великобритании на Всемирной выставке в Шанхае. Созданное на скромный бюджет, это похожее на одуванчик сооружение было вписано в серебристый, покрытый искусственным газоном ландшафт. Изнутри и снаружи простого деревянного короба выступали 60 000 прозрачных акриловых стержней, каждый из которых содержал в основании одно или несколько семян – в общей сложности 250 000 – из «Семенного банка тысячелетия» в Королевских ботанических садах Кью. Равномерно распределенные, похожие на пушок прозрачные стержни ловят солнечный свет и направляют его в интерьер павильона. Каждый из стержней также содержит крошечный источник искусственного света, так что ночью этот пушок Собора семян представляет собой буквально 60 000 проблесков света, плавно покачивающихся под дуновениями ветра.

Один и тот же год, два павильона и абсолютно разные ощущения – вызывающее смятение творение Нувеля и смиренное восхищение перед Собором Хизервика. Это сравнение – яркий пример того, насколько дизайн сред нашего обитания влияет на наши мысли и даже настроения, особенно в крайних противоположностях таких сред. Однако это абсолютно справедливо для рядового и массового дизайна.

Описанные выше лачуги в трущобах, пригородные поселки, нью-йоркская средняя школа и лондонский павильон галереи «Серпентайн» 2010 года являют собой примеры неудачных строительных сред. Такие провалы случаются куда чаще, буквально сплошь и рядом. Пример из Гаити демонстрирует, что происходит, когда чрезвычайно скудные средства отводятся на объекты для жизни людей: такие места практически обречены стать непригодными, по-настоящему вредными для тех, кто поселится там. Но три следующих примера – пригородные жилые комплексы, школа и элитный арт-павильон – заметно усложняют картину. Каждый в отдельности и все вместе они свидетельствуют, что положение дел не всегда исправляет даже вложение средств в дизайн и строительство.

Почему мы обречены жить в, как правило, унылых зданиях и проводить большую часть своей жизни в ландшафтах и местах, примечательных исключительно своим убожеством?

Скудость ресурсов – не первый приходящий на ум ответ. Практически на любом уровне финансирования, выражающемся в цене, дизайн может быть хуже или лучше, при этом лучший дизайн обогащает здания, ландшафты и городские территории. Как мы увидим, даже жилища для самых бедных в мире могут быть лучше, чем трущобы и фавелы, в которых живет около миллиарда человек. Значительные ресурсы были вложены в комплексы Плейно и Нидема. Проблема заключалась в излишне консервативном и узком, прагматичном подходе к проектированию их зданий, инфраструктуры и ландшафта, результатом чего стали невнятные среды, воздействующие куда менее разумно – или, грубо говоря, куда более вредно – на самочувствие своих обитателей, чем могли бы. Попечителям нью-йоркской городской школы не хватало ни ресурсов, ни добрых намерений, но они, вероятно, стремились к знаниям о многоплановом глубоком воздействии дизайна на сознание и эмоции школьников, их обучение и успехи, личное самочувствие и общественное согласие. И все же, как показывает павильон «Серпентайн» 2010-го, даже когда просвещенные клиенты с толстыми кошельками приглашают действительно одаренных дизайнеров, успех отнюдь не гарантирован.

Зачем девелоперы строят дома на одну семью, которые заведомо нерациональны и не отвечают современным жизненным стандартам?

Зачем совет попечителей элитной школы столько лет продолжает пользоваться зданием, которое не может способствовать научению, а вероятно, даже мешает ему? Почему Нувель, признанный на мировом уровне авторитет в своей области и архитектор, за которым числятся великолепные здания, не смог создать «счастливый» павильон, который задумывал для Гайд-парка?

Проблема в дефиците информации. Если бы люди понимали, насколько значим дизайн, они бы уделяли ему больше внимания. А если бы они уделяли ему больше внимания, они бы изменили ситуацию.

Взгляд с высоты птичьего полета на нищету строительной среды

Давайте отвлечемся от этих первоначальных четырех примеров, чтобы свежим взглядом окинуть ландшафты по всему земному шару. В чем они отвечают нуждам людей? В чем не отвечают? От малоэтажного строительства до высотной архитектуры, от городского планирования до дизайна пригородов, от оформления улиц до организации ландшафтов, примеры, приведенные выше, отражают более общую, поистине повсеместную реальность. Даже в богатых странах, городах и учреждениях люди проживают свои жизни в непродуманных, кое-как спланированных и плохо исполненных объектах. Миллиарды страдают от последствий, как правило, даже не подозревая, что истоки многих социальных, когнитивных и эмоциональных проблем находятся прямо у них под ногами и над головами.

Оставьте представление о том, что дизайн – это необязательная роскошь. Строительная среда воздействует на наше физическое и душевное здоровье. Она влияет на наши мыслительные способности. И она влияет на то, как мы формируем и сохраняем сообщества. Строительная среда воздействует на каждый из этих аспектов жизни, и, поскольку они связаны друг с другом, эти воздействия взаимно усиливаются. Наши закатанные в асфальт города лишают нас здорового постоянного общения с природой. На что мы ни взглянем – на инфраструктуру, или городские районы, или пригородные поселки; на ландшафты, или городские пейзажи, или отдельные объекты, – повсюду преобладают скучные здания, банальные жилые комплексы и примелькавшиеся ландшафты.

Инфраструктура городской жизни

Инфраструктуру можно сравнить с цилиндрами в двигателе экономического роста любой страны, однако в развивающихся и многих богатых странах – также и в Соединенных Штатах – дизайн и обеспечение работы инфраструктуры находятся в удручающем состоянии, что свидетельствует о том, как мало наше общество ценит даже те сегменты строительной среды, которые жизненно важны для экономического роста. Мы проходим по крошащимся мостам, мимо ржавых рассыпающихся труб, которые лишь время от времени попадают в зону общественного внимания. В Соединенных Штатах в 2013 году, по сведениям Американского общества гражданских инженеров (ASCE), одна инфраструктурная система за другой давали сбой в результате недостаточной производительности, неудовлетворительного состояния и т. д. ASCE оценило самые главные системы и структуры нашего общества по шкале, известной каждому школьнику. Наш «табель» выглядит удручающе: системы общественного транспорта – D+ (по пятибалльной шкале оценок – приблизительно 2+), дороги – D (2), общественные парки и рекреационные зоны – C+ (3+). Десятилетия пренебрежения привели к тому, что в 2013-м для приведения инфраструктур к минимальным стандартам потребовалось бы в последующие семь лет потратить 3,6 миллиарда долларов. В то время как инфраструктура Японии и большей части Западной Европы находится в лучшем состоянии, подавляющее большинство стран Африки, Латинской Америки и некоторых частей Азии страдают от неразвитой или отсутствущей инфраструктуры. В Индии ситуация настолько сложная, что частные лица вынуждены сами нанимать подрядчиков для сооружения дорог, систем водоснабжения и канализации, даже мостов, в результате чего появляется лоскутная инфраструктура, обслуживающая в основном тех, кто платит. В большей части Африки и Латинской Америки инфраструктура для водоснабжения, санитарного контроля, транспортных перевозок и информационной технологии просто не существует, а в Латинской Америке, как показывают недавние отчеты, государственные инвестиции в эти системы, по-видимому, сокращаются. Города в развитом мире – в быстро растущей Азии, во все больше урбанизирующейся Латинской Америке и Африке, – существенно разнятся по своему характеру. Даже в пределах каждого из этих обширных регионов различия огромны: так, Вашингтон (округ Колумбия) отличается от Нью-Йорка, Пекин совсем не похож на Шанхай, не говоря уже о Мумбаи, Лагосе, Лос-Анджелесе и Сан-Паулу. Но какими бы ни были отличия, города по всему земному шару страдают от запущенности неразумно спроектированных городских пространств. Зеленые зоны, которые либо отсутствуют, либо являются лишь пародией на самих себя, материалы и качество строительства зданий и ландшафтов, несоответствие зданий своему расположению, – все это не способствует хорошему самочувствию их жителей, а многое и вовсе активно мешает ему, притом это касается как каждого в отдельности, так и всех вместе.

Люди остро нуждаются в доступе к свежему воздуху и к природе и страдают в их отсутствие, однако лишь немногие из нас признают, насколько фундаментальна эта потребность. Общение с природой оказывает на людей благотворное и притом почти мгновенное воздействие. Двадцати секунд пребывания среди деревьев, у реки, на лужайке может хватить для того, чтобы успокоить учащенное сердцебиение. Всего трех-пяти минут будет достаточно для снижения высокого кровяного давления. Природа в прямом смысле слова исцеляет нас: пациенты больниц, восстанавливающиеся после операции на желчном пузыре, если поместить их в палаты с окнами, выходящими на лиственные деревья, выписываются почти на целый день раньше тех, из чьих палат видна только кирпичная стена. Даже во время пребывания в больнице они меньше подвержены болевым приступам, если судить по тому, как редко им требуется болеутоляющее средство. Поэтому неудивительно, что люди, отдавая предпочтение той или иной среде, неизменно тяготеют к природе, а города, изобилующие зелеными зонами, неизменно занимают первые строки в списках мест, предпочтительных для жизни. Когда людей в ходе одного большого исследования просили составить список особенностей, которые они могли бы определить как желанное соседство, «доступ к природе» неизменно оказывался на первом или втором месте. Один лишь вид травы или другой зелени из окна жилища увеличивает вероятность того, что его обитатель будет доволен своим окружением. Однако несмотря на все это, многие из крупнейших городов мира не могут похвастаться и 10 % зеленых насаждений, в том числе Богота (4 %), Буэнос-Айрес (8,9 %), Стамбул (1,5 %), Лос-Анджелес (6,7 %), Мумбаи (2,5 %), Париж (9,4 %), Сеул (2,3 %), Шанхай (2,6 %) и Токио (3,4 %). Когда дело доходит до включения природных объектов в города, решающим фактором оказывается политический: многие из городов, где доля зеленых зон составляет 35 % и более, находятся в странах, правительства которых решительно распоряжаются общественными ресурсами на пользу народному благу. Так в Лондоне, Сингапуре, Стокгольме и Сиднее.

С точки зрения общественного здоровья и человеческого благополучия во многих городах – и пригородах – проблему представляют не только незастроенные пространства, но также плохое качество строительства и дешевизна материалов. После каждой природной катастрофы мы узнаем, начинен ли какой-то город низкокачественным цементом, который крошится и трескается сразу после того, как отъедет бетономешалка. Пригороды и города полны некондиционных лесоматериалов и некачественных, токсичных композитных материалов из древесины. Сплошь и рядом нелепо спроектированные рамы и раскладки из недорогого пластика соединяются кое-как. Вот из чего по преимуществу состоят наши городские среды. Дешевые конструкции разваливаются. Дешевые здания делают жизнь в городе такой убогой.

Даже несмотря на то, что мы знаем более чем достаточно о физиологических и психологических потребностях человека, мы не всегда осознаем, что здания и города предназначены не только для справления простейших функциональных нужд, таких как сон и питание, но также должны способствовать развитию наших социальных связей, чувства принадлежности к сообществу. И хотя мы знаем, что сообщества обретают свое лицо, взаимодействуя с частными областями на местности, мы наблюдаем прискорбное невнимание к таким аспектам человеческих социальных взаимодействий или к тому, как здания соотносятся со своим местоположением. Рабочие места слишком часто устраиваются без учета потребности человека в личном пространстве.

Хотя применение кирпича для несущих стен имеет смысл в местах с дождливым, туманным климатом, – но вряд ли в засушливых регионах, – очень часто дизайн зданий в разных климатических зонах более или менее идентичен. Подрядчики вместо того, чтобы пользоваться местными материалами, доставляют их крупными партиями по морю с других континентов. Местные строительные практики забываются или намеренно отвергаются. Это отсутствие внимания к местным климату, культуре, материалам во многих местах объясняется необходимостью строить очень много и в очень короткие сроки, как в Китае. В других местах, таких как города Центральной Африки, это вызвано отсутствием продуманного планирования и регулирования. Некоторые способы, которыми скучный или небрежный дизайн вредит нам, незаметны. Станьте на углу улицы любого крупного города, закройте глаза и послушайте. Тормоза скрежещут, содержимое грузовиков гремит. Моторы рычат. Сирены пожарных автомобилей, полицейских машин и карет скорой помощи сверлят слух. В любой день в любом американском городе – Чикаго, Далласе, Майами, Нью-Йорке, Филадельфии, Финиксе и Сан-Франциско – уровень шума на оживленных улицах значительно выше уровня 55–60 децибел нормального разговора, который специалисты по общественному здравоохранению Агентства защиты окружающей среды США и ВОЗ считают безопасным для повседневной жизни. Уровень шума на платформах нью-йоркского метро часто приближается к 110 децибелам и сравним по ощущениям с нахождением в трех футах от работающей пилорамы.

И хотя большинство деятелей общественного здравоохранения согласны в том, что уровень городского шума никогда не должен превышать 140 децибел (шум двигателя взлетающего реактивного самолета) для взрослых (120 децибел для детей), такое бывает. В Европейском Союзе не лучше: 40 % жителей ЕС – страны Союза характеризуются самым высоким жизненным уровнем в мире – подвергаются шумовому воздействию, достаточно высокому для того, чтобы поставить под угрозу их здоровье и самочувствие. В развивающихся странах, где законов, направленных на борьбу с шумом, меньше, а их применение непоследовательно, ситуация несоизмеримо хуже.

Потеря слуха – лишь одно из самых очевидных вредных последствий избыточного шума. Всемирная организация здравоохранения отмечает пагубное воздействие шума на другие аспекты здоровья человека. Как мы уже видели, он снижает чувство контроля над окружающей средой. Уровень шума, превышающий 30–35 дБ, у соседей по дому нарушает суточный ритм сна (даже если человек при этом не просыпается); прерванный сон, в свою очередь, ведет к широкому спектру физических и психических проблем. Подверженность постоянному воздействию шума уровнем выше 55 дБ изменяет частоту дыхания, а наша сердечно-сосудистая система страдает при шуме 65 дБ или выше. Когда уровень шума превышает 80 дБ (что более или менее эквивалентно звучанию тяжелых грузовиков на скоростном шоссе), повышаются агрессивность поведения и риск психического нездоровья.

Дети, которые посещают школы, расположенные рядом с аэропортами, постоянно демонстрируют ослабление множества качеств, облегчающих обучение: концентрации, упорства, мотивации, внимания к деталям. Способность понимать прочитанное идет на убыль, и они не справляются вовремя с проверочными тестами. Даже изредка проходящий мимо поезд подрывает способность ребенка к обучению. В одном исследовании сравнивалась академическая успеваемость двух групп учеников в городской школе, соседствующей с железнодорожным мостом. Ученики в классе с окнами, выходящими на железную дорогу, во многом отставали от членов группы, занимавшейся в более тихом помещении, расположенном напротив, через коридор.

Жизнь в пригороде, пригородные ландшафты

Пригороды, вроде бы, дают тихие, идиллические убежища от тягот и невзгод городской жизни: вот почему люди переезжают туда. Но дизайн многих пригородов пагубно влияет на жизнь людей иным образом. Как в Плейно или Нидеме, многие пригородные ландшафты мешают людям прочувствовать атмосферу места. Почему? На протяжении жизни многих поколений пригородное строительство по преимуществу осуществлялось и продолжает осуществляться крупными региональными и национальными девелоперскими концернами: в 1949 около 70 % домов, возведенных в Соединенных Штатах, были построены всего 10 % застройщиков страны, – а домостроительная индустрия в наши дни более консолидирована, чем 50 лет назад. Такие компании, как D. R. Horton, NVR и PulteGroup, уделяют минимальное внимание местному климату, топографии и происхождению материалов. Логика, которой они руководствуются при разработке планов застройки, дизайна домов и проектов благоустройства территории, диктуется прибылью, так что их стратегия предполагает традиционность и максимальную повторяемость в дизайне, а также простоту и скорость строительства. Изо дня в день.

Устаревшие законы землепользования, просроченные строительные нормы и правила усугубляют эти проблемы. Многие муниципалитеты сохраняют законы о районировании, написанные в другую эпоху и актуальные для нее, которые пренебрегают достижениями городского дизайна XXI века, такими как ориентированные на сообщество, экологически рациональные и, как правило, компактные многофункциональные застройки. Законы о районировании, которые не допускают компактности и препятствуют созданию в жилых поселках рабочих мест, предприятий легкой промышленности и даже торговых заведений, вынуждают даже просвещенных застройщиков преодолевать дополнительные барьеры на пути создания жизнеспособных пригородных поселений.

Анахроничные строительные нормы и правила мешают здоровому экспериментированию, широкому применению усовершенствованных строительных материалов и новейших, лучших методов строительства. Снова и снова инновации приносят в жертву удобству рутинного следования правилам.

Люди, переезжающие в пригороды в поисках более здорового образа жизни и более тесной связи с природой, могут столкнуться с непредвиденными проблемами. Пригородная жизнь по-прежнему в большой степени зависит от машины: чтобы доставить детей в школу, вы садитесь за руль; чтобы купить продукты, вы садитесь за руль; чтобы добраться до работы, вы садитесь за руль; чтобы поехать по делам, вы садитесь за руль. Типичный пригородный пейзаж, рассчитанный на скорость от 30 до 35 миль в час и на радиус поворота рулевого колеса, приспособлен для езды на машине, а не для пеших и велосипедных прогулок. Одним из результатов является то, что многие из подобных поселков подталкивают к ведению такого сидячего и автозависимого образа жизни, что Америка и все больше развитых стран оказываются перед угрозой критического ухудшения здоровья населения, которого можно было бы избежать. Как откровенно выразился деятель общественного здравоохранения Ричард Дж. Джексон, «чем больше времени мы проводим в автомобиле, тем страшнее угроза ожирения». И это не говоря уже о потерях времени, сил и ресурсов, которые люди несут из-за ежедневных поездок в город на работу и обратно. Тесно связанный с автомобилем сидячий образ жизни отчасти объясняет, почему 40 % американцев страдают от ожирения, а еще 70 % имеют избыточный вес, – что подвергает риску здоровье сердечно-сосудистой системы и сокращает общую мышечную активность человека, а также заметно усиливает его подверженность диабету второго типа.

Во имя неприкосновенности частной жизни пригороды могут культивировать социальную изоляцию и поощрять тот тип социальной и этнической однородности, который чреват нетерпимостью. Жители пригородов, не сталкиваясь с людьми самого разного происхождения, с разными обликами и пристрастиями, лишены (документально подтвержденного) гуманизирующего и социализирующего воздействия общения в разнородной общественной среде. Они упускают также хорошо доказанные психологические и социальные выгоды от включенности в более тесные и более свободные сети сообществ людей. И эти недостатки очевидны для пригородов всей страны – от тех, которые окружают Нью-Йорк на Лонг-Айленде, в округе Вестчестер и на севере Нью-Джерси, до Майами-Дейда и других округов во Флориде, до огромных агломераций, которые представляют собой Даллас и Финикс, до округа Ориндж и многих других округов, которые входят в состав калифорнийских мегаполисов, известных как Лос-Анджелес и Область залива.

Одна из главных причин, по которым люди переезжают в пригороды, хорошо известна: они хотят получить свой собственный кусочек природы. Но как ни парадоксально, пригородные поселки скорее отделяют людей от разнообразных ощущений, которые дает качественное природное окружение. Психологи демонстрируют снова и снова, что людей воодушевляют и успокаивают природные композиции, но природа, прирученная предместьями, может показаться чем-то вроде сборочного конвейера «зеленых насаждений»: банальные, бесконечно повторяющиеся сочетания кустарников и травы, обрамляющие полосы земли, оказывают скорее отупляющее, чем вдохновляющее воздействие. Тео, главный герой романа Донны Тратт «Щегол», насмешливо описывает свои впечатления от пригородной зоны Лас-Вегаса, где он неожиданно оказался: «Вскинув голову, увидел, что полоса торговых центров сменилась бесконечным с виду частоколом маленьких, украшенных гипсовой лепниной домиков. Несмотря на ощущение прямоугольного выбеленного однообразия – ряд за рядом каких-то прямо кладбищенских надгробий – некоторые дома были выкрашены веселенькой краской («мятная зелень», «алая вербена», «Млечный Путь»)… Я будто в игру играл, пытаясь углядеть, чем один дом отличается от другого: там арка над дверью, там – бассейн, там – пальмы». Позднее Тео отмечает, что «не видел ни одного указателя, и вообще непонятно было, куда мы едем, в каком направлении»[6]. Внутри этих похожих, как печенья, домовладений в уменьшенном масштабе царила такая же монотонность. Имитация древесины, используемая для кухонных шкафчиков и полов в таких постройках, лишь отдаленно намекает на визуальную, текстурную и обонятельную сложность, которой так жаждут люди. Из таких особенностей, очень характерных для пригородной застройки (а часто и для городской), можно составить целый каталог больших и малых упущенных возможностей, которые могли бы сделать пригородную жизнь чище и здоровее, чем городская, от которой люди стремились убежать.

При проектировании и городов, и пригородов практически не принимается во внимание ландшафт. Общественные пространства за пределами зданий – газоны, скверы, площади, ухоженные и неухоженные уличные зоны, целиком или преимущественно состоящие из зелени деревьев, кустов, цветов и трав, – лишь необязательное, случайное приложение, не заслуживающее ни внимания, ни прикосновения проектировщика. В городах по крайне мере изредка можно увидеть скульптуру или несколько печальных скамеек; в пригородах же – неотличимые друг от друга лужайки, кое-где утыканные одинокими островками кустарников. Грандиозный бостонский проект Центральной артерии/тоннеля, – ставшего известным как Биг-Диг («Большая яма»), – выдает апатию, одолевающую общество, и некомпетентность правительства, когда дело доходит до планирования наших ландшафтов. Биг-Диг разрушил надземную часть федерального шоссе 93, которое рассекало Нижний Бостон: шоссе убрали под землю и восстановили полоску земли, что должно было вновь «сшить» разорванный город. Его строительство, продолжавшееся с 1990 по 2007 год, было самым дорогим и масштабным городским проектом в Соединенных Штатах, а его окончательная цена – 24 миллиарда долларов – сделала его самым дорогим участком дороги в американской истории. Однако в годы, последовавшие за его завершением, город Бостон и штат Массачусетс тратили больше на обслуживание долга за этот проект – 100 миллионов долларов, – чем в целом на приведение в порядок поверхности, образовавшейся в результате строительства. Сознательно или по неведению почти каждый вовлеченный в этот проект относился к городскому дизайну, архитектуре и ландшафту, как к чему-то второстепенному. Годы прошли, прежде чем кто-то вообще задумался, что разместить там. В результате почти десятилетие спустя Зеленая дорожка имени Роуз Фицджералд Кеннеди – общественное пространство, рассекаемое одной поперечной улицей за другой, густо, но совершенно хаотично засаженное, что превращает его официальное имя скорее в пародию, чем в описание. Через шесть лет после его открытия газета Boston Globe сообщала, что «треть 20-акровой Зеленой дорожки не окончена, в некоторых парках отсутствуют элементарное оборудование и указатели, а участки, отведенные под музеи или культурные учреждения, остаются пустыми»; недавнее посещение показало, что с тех пор мало что изменилось.

Строители и архитекторы: люди, принимающие решения, и их решения

Скучные здания и унылые места – почти повсюду, куда бы мы ни повернулись. Так кто же именно ответствен за нашу архитектурную среду? Кто принимал решения и какого рода информацией при этом руководствовались они? Какие решения принимались представителями ушедших поколений? И что могли они сделать, чтобы отрицательно или положительно повлиять на то, как мы, наши дети и дети наших детей проведем свои жизни?

Среди групп, оказывающих влияние на дизайн городских сред, крупнейшие – строительные компании, компании-производители строительных изделий и компании – застройщики. Это бизнесмены, чья главная цель – прибыль. В целом торговля строительными сооружениями – одна из наименее эффективных и самых расточительных индустрий в Соединенных Штатах. И поскольку строительные компании, как правило, в отличие от большинства компаний в других секторах экономики, мало вкладывают в исследования и развитие, они крайне невосприимчивы к инновациям. Более того, строительные компании и поставщики строительных материалов, инструментов и отделочных материалов уделяют главное внимание факторам – например, цене, легкости транспортировки и складирования, – которые имеют лишь косвенное отношение к нуждам будущих потребителей или не имеют к ним отношения вовсе. Подход строительных компаний и поставщиков аналогичен принципам высокоприбыльного гиганта – производителя домашней мебели IKEA, который требует, чтобы предметы интерьера не только легко собирались, но также легко штабелировались на его огромных складах, будучи уложенными в плоскую упаковку.

Строители недвижимости, будь она жилого, коммерческого или смешанного назначения, связаны многочисленными ограничениями помимо стоимости рабочей силы, районирования и строительных норм. Что и как застройщики строят, зависит от состояния экономики и ее прогнозируемого роста, непостоянства и причуд кредитования и финансирования, постановлений муниципальной власти, качества доступной рабочей силы, источников строительных материалов на рынке. Временны́е рамки, в которых действуют застройщики, определяются запросами рынка и по правде не имеют отношения к внедрению качественного дизайна и продуманного строительства. Некоторые застройщики, такие как Джонатан Роуз в Нью-Йорке, могут руководствоваться более широкими социальными целями, – выбирая бедные районы для своих объектов, строя удобное, хорошо спроектированное, доступное жилье. Однако факт остается фактом: строительство недвижимости – это бизнес. Без ослабления регулирования и смягчения требований обслуживание общественных потребностей возможно только в той степени, в которой оно приносит прибыль.

В следующих главах мы рассмотрим примеры во многих сферах – от производства до розничной торговли и применения в офисах – прибыльного, инновационного хорошего дизайна. Однако существующая структура строительства недвижимости не способствует применению высококачественных материалов и экспериментам. В случае любого проекта поиски финансирования, получение разрешений и сам процесс строительства занимают месяцы, а то и годы. Высокие проценты, которые застройщики платят инвесторам – как правило, банкам, – заставляют завершать строительство настолько быстро, насколько возможно. Все это активно побуждает застройщиков использовать стандартные планы застройки и типовые проекты домов; полагаться на знакомые, легкодоступные подручные материалы; использовать их самым привычным образом и прибегать к стандартным (а на самом деле сплошь и рядом не соответствующим стандартам) строительным методам.

А что же дизайнеры? Конечно, они должны с бо́льшим вниманием, чем застройщики, относиться к жизненным потребностям людей. В конце концов, в большинстве школ дизайна учат не только общаться с заказчиками, но и исполнять роль блюстителей общественных интересов, работающих в целом для повышения жизнеспособности города или объекта. И все же реальность такова, что дизайнеры по-прежнему работают для клиентов (включая застройщиков) и подчиняются тем же рыночным требованиям. Результаты этих рыночных схем и ограничений, а также решения причастных к строительству создают наши архитектурные среды – не только мало подверженные изменениям объекты жилого и коммерческого назначения, но даже громкие, знаменитые проекты. Посмотрим, например, что случилось со Всемирным торговым центром 1, построенным на месте мемориальной отметки Ground Zero в Нью-Йорке на Нижнем Манхэттене. Он был спроектирован бюро Skidmore, Owings & Merrill, создавшим некоторые из самых новаторских небоскребов в мире, в том числе Бурдж-Халифу и башню Кайан в Дубае, но многочисленные заказчики ВТЦ 1 (администрация портов Нью-Йорка и Нью-Джерси, застройщики Ларри Сильверстайн и Durst Organization) сводили на нет дизайнерскую задумку до тех пор, пока к открытию ВТЦ 1 не превратился из парящего, вдохновляющего памятника в три не связанных друг с другом элемента – основание, ствол и шпиль, – которые выглядят так, словно их наскоро сложили из кубиков малыши на полу детского сада. Стеклянный ствол врезается в грубый бункер железобетонного основания, которое скупо прикрыто стеклянными плавниками и похоже на тюрьму, натянувшую расшитое блестками трико. Что еще хуже, в последний момент Durst Organization лишила ствол элегантной облицовки, которую предусматривали для него архитекторы. Слишком обременительно для карманов владельцев компании.

ВТЦ 1, как и лондонский павильон «Серпентайн» 2010 года, демонстрирует, что обращение к услугам талантливых, высокопрофессиональных архитекторов – еще не гарантия успеха. Иногда виноваты требования рынка, транслируемые непросвещенными клиентами. Впрочем, часто бывает, что дизайнеры просто не имеют достаточных знаний о том, как люди воспринимают свое окружение. Это лишает их самого убедительного аргумента для отстаивания хорошего дизайна – его мощного воздействия на здоровье и самочувствие человека, – пробел, отчасти являющийся следствием анахронизмов архитектурного образования. Очень немногочисленные школы дизайна – за редкими исключениями – предлагают гораздо меньший, чем требуется, объем знаний о том, как люди воспринимают строительную среду. Курсы социологии, средовой и экологической психологии, человеческого восприятия и познания нечасто появляются, если появляются вообще, в их расписаниях. Национальные комитеты по аккредитации не считают такие предметы обязательной частью профессионального образования. Студенты изучают множество базовых и эзотерических систем теории логики проектирования – комплексные геометрии, конструктивные системы, производственные и строительные процессы, параметрическое проектирование. Все это важно, но только в сочетании со знаниями о том, как люди, которые будут пользоваться объектами, на самом деле будут воспринимать их, жить в них и понимать их. О влиянии строительных сред на познавательное и социальное развитие людей студенты практически ничего не узнают.

Вместо этого занятия дизайном, где студенты учатся придумывать и реализовывать проекты, организованы так, чтобы захватить внимание профессоров. В результате студентов обычно вознаграждают за показные, захватывающие воображение формы, дизайн, упакованный в максимальную визуальную эффектность. Архитектура необычных форм и манифестов усиливает впечатление начинающих дизайнеров, что их проекты – уникальные, неповторимые объекты, изолированные от окружающей среды и городского контекста, а не тесно связанные с тем, как реальные люди будут воспринимать и использовать их. Джеф Спек, известный урбанист, объясняет вредное воздействие таких стимулирующих факторов, когда речь заходит о концептуализации очень крупных проектов: «Студентов архитектуры учат, что когда они имеют дело с проектом в масштабах квартала, это не только их право, но и их обязанность как архитекторов – сделать так, чтобы он выглядел как одно здание. Но идти вдоль 600 цельных футов чего-то менее увлекательно, чем проходить мимо серии разнообразных 25-футовых фрагментов». Тенденция по преимуществу полагаться на компьютерный дизайн может еще больше усугубить неумение студентов соотносить масштабы – результат проектирования зданий как изолированных, отдельных объектов. Черчение от руки – одно из средств, с помощью которых студенты могут постичь искусство проектирования соразмерно человеческому масштабу и особенностям восприятия, – как правило, отодвигается на периферию.

Когда студенты начинают заниматься практической деятельностью, они часто продолжают делать упор на эффектные визуальные композиции, которым их научили в школе. Берясь за заказ, будь это художественный музей или очистные канализационные сооружения, архитектор, ландшафтный архитектор или городской дизайнер сталкивается с немыслимым диапазоном несопоставимых задач, многие из которых требуют разных наборов умений. Нужно знать достаточно для того, чтобы постичь природу конкретной организации, выслушать и интерпретировать требования клиента, выяснить, каковы в действительности будут бюджетные и иные ограничения. Нужно с пониманием проанализировать место и его топографию. Ознакомиться с местными строительными нормами и районированием, строительными методами и материалами. Помимо всего этого, необходимо представить себе целостное решение, а затем разработать – шаг за шагом, балка за балкой – то, как будет воплощен проект, чтобы стать объектом этого мира. Проектирование того, что станет постоянной деталью строительной среды, – ответственная, сложная и, несомненно, изматывающая работа.

Непосредственная, буквальная задача дизайнера – создание трехмерного физического объекта, его работа – объектостроительство, – и требования процесса проектирования концентрируют его на сочетании форм. Но процесс проектирования осуществляется в масштабе микроскопическом по сравнению с конечным продуктом. В таких обстоятельствах учет ощущений пользователя – как объект работает в масштабах города или в пределах своей строительной площадки, как он будет служить жителям через какое-то время и в разные времена года, мельчайшие подробности, которые люди замечают, проходя по помещениям, подсознательная реакция людей на малоразмерные особенности, на то, что невидимо или малозаметно, – такие как звук, материалы, текстуры, детали конструкции, – все это может остаться вне поля зрения.

Рутина проектирования заставляет профессионалов основное внимание уделять общекомпозиционным и изобразительным аспектам проекта, представляющим собой лишь тончайший срез того, как он будет функционировать в человеческой жизни. Еще больше осложняет ситуацию в наши дни то, что профессионалы излишне полагаются на двухмерные изображения – фотографии, компьютерные симуляции, – продвигая свои услуги на рынке. Они публикуют фотографические монографии и создают впечатляющие вебсайты, чтобы рекламировать свою работу. Один весьма уважаемый современный архитектор полушутливо поведал, что всегда держит в уме то, как его проект будет выглядеть на фото: «Все дело в выигрышном снимке. Ради него мы проектируем». Почему? Потому что именно его потенциальные зрители и частные клиенты, так же как жюри заказчиков, увидят и, скорее всего, вспомнят, принимая решения.

Какую информацию на самом деле несет фотография о здании или территории? Весьма незначительную. Фотографии создают иллюзию реальности, но искажают множество композиционных и практических особенностей. На снимках искажается свет, а потому не исключено, что, ожидая увидеть сияющее белизной бетонное здание, вы рискуете столкнуться со скучным, глухим серым. Фотографии не могут передать дух места: его звуки, запахи, то, каковы на ощупь его материалы. Выигрышные снимки апеллируют только к зрению и отражают один момент наилучшего дневного освещения. Но здания и ландшафты существуют в трех измерениях, а воспринимаются в четырех, и выглядят и ощущаются по-разному на рассвете и в сумерках, иначе в серые дни, чем в солнечные. Насколько грандиозно искажают фотографии восприятие городской среды, особенно масштаб, дошло до меня, когда я выслушала родившуюся в Венесуэле знакомую, посмотревшую знаменитый комплекс Лусио Коста и Оскара Нимейера в Бразилиа. Это одни из эталонных памятников современной архитектуры в мире. В реальной жизни, сообщила она, эти здания выглядят так, словно их строили в половинном масштабе. «Они не больше, – воскликнула она, – чем мой спортклуб в Каракасе!»

Многие, если не большинство, из опубликованных (и размещенных в интернете) фотографий выполнены по заказу дизайнеров. Они, что неудивительно, игнорируют самую разную информацию – и уж во всяком случае все, что может помешать обольщению новых клиентов. Фотографии огромного, ослепительно белого торгового центра «Тондэмун»[7] Захи Хадид в обрамлении зеленого ландшафтного парка завораживают взгляд: здание кажется дышащим, пульсирующим гигантским китом, выбросившимся на углубленную рыночную площадь центра Сеула. Если же смотреть на реальное здание, а не на снимок, видно, что комплекс Хадид испорчен растрескавшимся бетоном, смещенными стыками, а ландшафтная схема настолько невыразительна, что флора, казавшаяся зеленой, засохла и стала безжизненной, коричневой. Равным образом фотографии другого широко известного проекта – Центральной библиотеки Сиэтла Джошуа Принс-Рамуса и архитектурного бюро ОМА Рема Колхаса – не отражают замкнутый на себе герметизм этого здания, полное отсутствие связи с пространствами на уровне улицы, включенности в более крупный общественный городской контекст. Они маскируют непродуманность проекта. И они маскируют тот факт, что библиотека страдает нехваткой спокойных, удобных пространств для чтения. Главный читальный зал, расположенный на одиннадцатом этаже, лишает многих из более чем сорока читателей надежды расположиться в нем для работы длиною в день, поскольку ближайшая уборная находится тремя этажами ниже. К этим примерам можно добавить дюжины других, демонстрирующих, как фотографии городской среды и фотографы, делающие их, создают видимость действительности, в то же время вольно или невольно искажая именно то, что должны изображать.

Круговорот самовоспроизводящихся унылых ландшафтов

Полное переосмысление человеческого восприятия в процессе когнитивной революции обнажило множество факторов, которые должны заставить нас пересмотреть все, что нам известно о дизайне. Окружающая среда воздействует на нас не только визуально, но и посредством других наших чувств – слуха, обоняния и особенно осязания, – более того, работающих в сочетании друг с другом. Эти особенности среды влияют на нас на куда более глубинном уровне, чем мы могли себе представить, поскольку большинство наших представлений, в том числе о том, где мы находимся, возникают вне пределов нашего сознательного восприятия. Лидеры когнитивной революции открыли – не исключено, что по преимуществу непреднамеренно, – что наши городские среды являются теми инструментами, на которых оркестр наших чувств играет свою музыку. Мы представляем себе, что покачиваемся вместе с дирижером, присутствуя при исполнении увертюры к Пятой симфонии Бетховена; и точно так же мы осваиваем и обживаем наши среды, осознавая, что это напрямую связано с нашими подсознательными ощущениями, когнициями и с тем, что и как мы чувствуем. Самое удивительное то, что наши эмоции, наши воображаемые физические действия и особенно воспоминания, которые остаются от них, укоренены в нашем восприятии городской среды и оказывают большое влияние на то, как мы формируем нашу идентичность.

Большинство людей не думают о строительной среде вообще, во всяком случае систематически. Наши строительные среды и городские ландшафты занимают пренебрежимо малое место в средствах массовой информации и общественной сфере. Сколько обстоятельных статей о городской среде появляется в вашей любимой газете или на вебсайте? И многие ли из них содержат актуальный анализ, а не простое изложение фактов?

По многим причинам большинство людей, как правило, игнорируют городские пейзажи, здания и ландшафты. Две очевидные причины заключаются в том, что здания, улицы, площади и парки редко влияют на наши осознаваемые впечатления. Они изменяются медленно, если меняются вообще. А мы – отчасти животные: на уровне психики настроены игнорировать все, что статично, неизменно, не угрожает нам и кажется вечным.

Мы также в немалой степени игнорируем строительное окружение потому, что не имеем явной в нем доли или не можем влиять на его создание. Это стоит в одном ряду с другими разновидностями наших повседневных впечатлений и потребностей: за медицинской помощью мы обращаемся к докторам; чтобы починить машину, идем к автомеханику. Большинство из нас, вольно или невольно, уступили другим контроль над нашей городской средой, предоставив право принимать решения неформальным или назначенным экспертам: членам городского совета, застройщикам, строителям и подрядчикам, производителям материалов и дизайнерам. Большинство из нас считают себя неспособными привнести изменения в городскую среду. Именно это чувство бессилия приводит к парадоксальной ситуации: девелоперы создают новые проекты, основываясь на том, что они считают желанием потребителей, о котором судят преимущественно по тому, что приобретали предыдущие потребители. Но когда дело касается застройки, потребители склоняются к традиционному дизайну, не слишком задумываясь о нем. Поэтому застройщики продолжают строить то, чего, как им кажется, хотят люди. Ни шагу назад, чтобы подумать, что может послужить людям лучше, что им могло бы понравиться или в чем они действительно могли бы нуждаться.

Потребители не только склонны предпочитать знакомый, традиционный дизайн, они предпочтут традиционный дизайн, даже если этот дизайн мало полезен им, – что, как мы видели, бывает очень часто. Это свойство человеческой психики, заключающееся в том, что чем чаще некто подвергается воздействию раздражителя, даже если тот не служит добру, тем больше привыкает к нему, так что со временем не только предпочтет его другим опциям, но и будет считать его нормативным. Таким образом, люди могут считать и действительно считают второсортные места, которые служат им плохо или даже подспудно вредят им, бесспорно, объективно хорошими.

Этому круговороту самовоспроизводящейся по инерции строительной среды, в который мы вовлечены, следует положить конец. Благодаря когнитивной революции мы узнали, что убогие городские пейзажи, здания и ландшафты обедняют жизнь людей. Действительно ли мы хотим, чтобы инерция традиции, прибыли землевладельцев и застройщиков, устаревшие зонирование и строительные нормы, такие критерии, как ширина дорог, грузовики-эвакуаторы, определяли то, как выглядят, функционируют и воспринимаются наши города и здания? Не следует ли нам переосмыслить дизайн всех разновидностей, включая его стандарты, в свете того, что нам известно об истинных потребностях людей?

На заре когнитивной революции мы должны признать реальность того, что эстетические впечатления, включая эстетические впечатления от строительной среды, имеют отношение к ощущению более высокого порядка, чем просто удовольствие, – настолько высокого, что традиционное разделение архитектуры как удела элиты и строительства как удела масс должно быть забыто раз и навсегда. С нашей точки зрения – учитывающей то, как человеческие существа воспринимают пространства, как строительная среда влияет на наше самочувствие, – такое разделение необъяснимо и пагубно. Чем больше мы узнаем о том, как люди действительно воспринимают среды, в которых они проводят свои жизни, тем более очевидным становится, что хорошо спроектированная строительная среда приходится не на диапазон между высоким искусством и народным строительством, а на диапазон совсем другого рода: где-то между жизненной необходимостью и базовым правом человека.

Глава вторая

Слепозрение, или Как мы воспринимаем строительную среду

Рационалисты надевают квадратные шляпы

И, сидя в квадратных комнатах,

Размышляют о прямоугольном,

Пристально вглядываясь в потолок

И в паркетины пола.

Но если бы вдруг

Они задумались о дугах и овалах,

Например, о дольке половинной луны, —

Рационалистам, конечно, пришлось бы

Надеть сомбреро.

Уоллес Стивенс, «Шесть пейзажей к размышлению»[8]

Есть вещи, среди которых мы живем. Увидеть их значит узнать самих себя.

Джордж Оппен, «О множественности»

Одна убедительная метафора отражает многие аспекты комплексной роли, которую строительное окружение играет в нашем существовании и в нашем внутреннем мире. Слепозрение – расстройство, которое лишает человека способности воспринимать видимое сознательно: кто-либо, страдающий этим заболеванием, скажет вам и себе, что он слеп – абсолютно, необратимо слеп. Но это не так. Если вы попросите слепозрячую, находящуюся в комнате, где, как она думает, есть источник света, показать на него, она почти наверняка укажет правильное место. Спросите ее, где именно в комнате расположен этот объект, и количество попыток, необходимых для правильной отгадки, существенно увеличится. Неврологическое объяснение слепозрения заключается в том, что повреждения участков зрительной коры не позволяют слепозрячим развить сознательное восприятие того, что они могут видеть. Но другие участки их мозга (теменная кора, верхние бугры четверохолмия и таламус) продолжают осмысленно регистрировать такую информацию.

Для понимания того, как люди воспринимают строительное окружение, особенно показателен случай одной слепозрячей женщины. Она страдала одним из вариантов этого расстройства, называемым агнозией левого полушария, и утверждала, что не видит ничего в правой части своего поля зрения. Исследователь показал ей два изображения дома, левые половины которых были одинаковыми, а на правой половине одной из картинок – видимой для ее «слепой» стороны и невидимой для «зрячей», – нарисованный дом был охвачен пламенем. Спрошенная, что она видит, женщина неоднократно отвечала, что два изображения идентичны. Однако когда от нее требовали выбрать один из домов, где ей хотелось бы жить, она неизменно выбирала тот, который не был охвачен пламенем, хотя так и не смогла объяснить своего выбора.

Когда речь заходит о том, как мы воспринимаем строительную среду, каждый из нас, даже профессионал, оказывается более или менее слепозрячим: как правило, мы не обращаем внимания на то, как наш мозг обрабатывает информацию о местах, где мы живем, почти совсем не осмысливаем, как мы интегрируем эту информацию в наш опыт, и по преимуществу не имеем понятия о том, как это направляет наши движения, воздействует на наше сознание, наши эмоции и наши предпочтения. И все же есть разница. Слепозрячие пациенты с точки зрения науки о мозге не способны к осознанию зрительной информации, которую регистрирует их мозг. Остальным повезло больше: мы можем научиться видеть.

История нашего отношения к строительному окружению разоблачительна: богатая, многослойная и, вследствие меняющихся ритмов дня и функционирования человеческой памяти, сложная во временно́м отношении. Восприятие строительного окружения не ограничивается обработкой водоворота сенсорной информации и впечатлений в момент, когда мы испытываем их. Оно продолжается и впоследствии, когда мы сохраняем полученные нами знания, будь это разговор с другом, с которым вы столкнулись в местном кафе, или сделка, заключенная во время обеда на работе. В таких случаях, а вообще-то в большинстве случаев, то, что мы думаем и переживаем, кажется абсолютно не зависящим от особенностей места. Но когда мы вспоминаем такие события, мы неизменно воспроизводим в памяти какие-то детали окружения, в котором они происходили. Поэтому нам необходимо понимать некоторые основные вещи о сложной архитектуре познания – как люди первоначально обрабатывают сенсорные и ментальные впечатления, а также как мы помним и вспоминаем их, – и эти основные принципы показывают, что строительное окружение явно находится в самой сердцевине человеческого опыта, насквозь пронизывая его.

Архитектура познания, или Новая парадигма для восприятия строительной среды

Новые сведения о человеческом познании появляются на стыке многих исследовательских дисциплин. В их основе – знания, полученные двумя эффективными новыми научными дисциплинами – когнитивной нейронаукой и когнитивной нейропсихологией. Обе они родились совсем недавно, вслед за всплеском технологических инноваций, которые позволили нам изучать человеческий мозг и его функции с беспрецедентной точностью. Знания, полученные этими науками, перекрестно «опыляются» исследованиями в множестве различных областей: средовой, социальной и экологической психологии, исследовании искусственного интеллекта, бихевиоральной экономике, когнитивной лингвистике и нейроэстетике.

Эти все еще эволюционирующие сведения о познании уже начали кардинально менять общепринятое представление о человеческом опыте – том объединенном впечатлении, которое мы получаем в те моменты, в которые видим, слышим и обоняем, равно как и в те, в которые мы думаем, прикасаемся, чувствуем и действуем. Опыт основан на наших сенсорных ощущениях и наших внутренних размышлениях, которые совместно определяют, как мы извлекаем смысл из информации, поступающей к нам в процессе существования в этом мире. И когда что-то происходит в мире или в нашем уме, это что-то всегда находит место в наших телах, в определенном месте и моменте времени.

Одна из вещей, которые открывают эти новые сведения, – то, насколько всесторонне наши среды организуют и структурируют не только то, что, но и как мы думаем. Возьмем такой пример. Если кто-то, сидящий в ящике объемом 5 кубических футов, пытается решить проблему, его решение будет менее творческим, чем в том случае, если бы он сидел за пределами этого ящика. Или такой: если ваш партнер работает над пространственной, языковой или математической проблемой, вы помогли бы ему больше, включив направленный свет на столе, – яркая идея, яркая лампочка, – чем если бы просто щелкнули выключателем верхнего света. Или следующий: продавец недвижимости, желающий побыстрее заключить сделку, поступил бы правильно, показав гостиную с изогнутыми, а не с ровными поверхностями, поскольку люди отвечают на изогнутые поверхности поведением «приближения» и, как правило, склонны отдавать им предпочтение.

Кто бы мог представить, что от того, как по отношению к большому ящику расположено тело человека, зависит то, как он будет или не будет думать «за пределами ящика»? Или что творчеству больше способствует направленный свет, чем верхний? Эти и другие исследования – а их были сотни – подтверждают, что когниции лежат в основе человеческого опыта. Из-за того, что одновременно наша жизнь течет в этом мире и в нашей голове, человеческий опыт включает также ментальную сферу: это наши когниции – в число которых входят и наши эмоции, – связанные с событиями, которые составляют наш жизненный опыт.

И уже одно это помогает нам переосмыслить наш предмет, поскольку если «восприятие» может казаться бесконечно субъективным и аморфным, о «познании» этого не скажешь. В целокупности познания – множества процессов, с помощью которых люди понимают, интерпретируют и организуют сенсорные, социальные и генерируемые внутри данные для собственного использования, – мы обретаем нечто большее, чем интуицию, гипотезы и озарения. Мы обретаем знание.

Нам нужно изменить наши представления в трех отношениях, чтобы должным образом изучать природу познания и его роль в восприятии строительных сред. 1. Мысли в нашей голове в значительной степени формируются под глубоким воздействием нашего человеческого тела. 2. Это наряду с тем фактом, что наши тела формируются средами, в которых мы живем и из которых произошли, означает, что большая часть нашей когнитивной жизни происходит за пределами языка и ниже уровня сознательного понимания. 3. Эти факторы трансформируют наше представление о том, как люди живут в мире, заставляя нас в меньшей степени считать себя полноправными властителями своих ощущений, как это часто бывает, и в большей степени – укорененными в окружающей среде существами, как свидетельствует взгляд сверху на любое человеческое поселение.

Новая парадигма человеческого познания начинается с переосмысления отношений между нашим мышлением и нашими телами. Знания не возникают ни в результате усилий физического «я», как считалось в течение столетий, ни в отдельном от тела разуме – концепция, заключенная в дуалистической «проблеме ум – тело». Познание – это продукт тройственного сотрудничества – разума, тела и окружающей среды. Заложенная в самом факте человеческого материального воплощения – жизни в теле, – неизменной остается идея, что физическая среда, в которой обитает тело, имеет огромное влияние на человеческие когниции. Тело – не просто некий пассивный приемник ощущений из окружающей среды, которые разум затем интерпретирует и упорядочивает. Нет, наши ум и тело – деятельно, постоянно и на многих уровнях – заняты активной и интерактивной, осознанной и неосознаваемой обработкой нашей внутренней и внешней среды.

Все это совершенно ново. Общепринятое западное понимание человеческого мышления и опыта исходит из идеи, впервые сформулированной Рене Декартом в XVII веке: что наш сознающий разум действует, по крайней мере на каком-то уровне, независимо от его телесного дома. Основная схема этого картезианского дуализма следующая. 1. Посредством наших чувств – зрения, осязания, обоняния и т. д. – мы получаем информацию из окружающей среды. Потом мы подвергаемся воздействию раздражителя, мы воспринимаем его. Восприняв, мы начинаем обрабатывать, формируем предварительное суждение об этой информации, пропуская ее через внутренний банк данных о знакомых, узнаваемых шаблонах и эмоционально реагируя на нее. Тем самым мы вызываем в воображении предварительную интерпретацию первоначального раздражителя. Только после этого мы переходим на самую высокую ступень когнитивной обработки, сознательно используя при этом логику, разум и обобщение, чтобы оценить важность данного раздражителя для нашей жизни и решить, стоит ли действовать, если да, то как. Эта пока еще господствующая, но обреченная на скорое забвение модель человеческого познания засела в западной культуре и головах людей глубже, чем любые другие умозаключения Декарта. Она превратилась в нечто вроде народной модели познания. Она сбивала и продолжает сбивать с пути всех – от обычных людей до политических деятелей, дизайнеров среды, городов и зданий.

Новая парадигма «разум – тело – среда» начинает с другого: с довольно очевидного факта, что человеческий мозг обитает в теле и что это мозг – сознание – тело живет на земле, в пространстве и социальном мире. Мозг и тело вместе способствуют деятельности человеческого сознания, которое обязано их архитектуре самим своим существованием и принципами действия. Человеческое познание свершается в физическом теле, живущем на земле и в пространстве. И не только это: наши когниции определяются фактом нашего нахождения в физическом теле, иногда несколько удивительным образом – о чем, например, свидетельствует более творческое мышление вне (а не внутри) ящика.

В этой новой парадигме познание может быть языковым или доязыковым. Оно может свершаться где угодно в диапазоне от подсознательного до сознательного. Чтобы научиться понимать комплексность, многослойность, часто подспудность познания, мы должны со вниманием относиться к собственным мимолетным мыслям и впечатлениям – именно к тем, которые мы более или менее предрасположены игнорировать. А научиться понимать строительную среду мы можем при помощи того же процесса, дополнительно сосредоточившись на нашем окружении.

Представьте, что вы гуляете в парке. Вы гуляете в одиночестве, погрузившись в глубокие размышления о предстоящей встрече. Теперь сравните это с другим опытом – то же место, такое же время, тот же маршрут, – вы бродите с другом, лениво обмениваясь случайными замечаниями о том, что видите вокруг. Наконец, сравните эти ощущения с теми, которые вы испытывали бы, находясь наедине с собой, в расслабленном состоянии, нюхая азалии, дыша парковым воздухом, слушая пение птиц или верещание детей. Независимо от того, на чем мы сосредоточены, мысли о городской среде всегда с нами. Они мимолетны, легко вытесняются более настоятельными, более яркими когнициями, обычно связанными с нами самими и нашей жизнью: поддержка нашими коллегами политического кандидата, который нам не нравится; ожидаемые победы нашей любимой спортивной команды, цветы, которые мы нюхаем, шумные дети, которых мы слышим.

Те когниции, которые более внятны, более определенны, обычно приходят в форме слов, звучащих в нашей голове. Язык – это тот инструмент и посредник, с помощью которого мы выражаем наши глубинные мысли для себя, равно как и инструмент социального общения. Из-за того, что слова имеют такую власть над нами, многие специалисты по философии языка и мышления на протяжении многих поколений ошибочно считали наши внутренние монологи и устную речь, которая оформляет их, исчерпывающей картиной сознания. Действительно, многие из когниций, которые мы осознаем, лингвистически оформлены, включая этот непрекращающийся монолог в нашей голове. Но теперь мы знаем, что несравнимо большее количество наших когниций имеют невербальный характер. И иногда они предшествуют словам, которые мы придумываем, чтобы описать их.

Неязыковые когниции включают сенсорные ощущения – холодные ноги, сквозняк в комнате, бугристая текстура коврика – и мимолетно замеченные узоры – геометрическая фигура, пустоты, выдаваемые за твердые тела. Они также включают целую вереницу эмоций и чувств – уют мягко изогнутой стены, словно обнимающей нас. И они включают шаблоны ассоциаций, называемые схемами, которые мы мысленно конструируем на основе роста и жизни в наших телах в мире. Один из примеров схемы был открыт в исследовании, показавшем, что мы ассоциируем вспышку внезапно включенной лампочки со внутренним опытом получения нового озарения. Стереотипный набор ассоциаций – схема – связывает визуальное впечатление при виде вспышки света с более абстрактным представлением о вспышке понимания.

Ученые-когнитивисты всех мастей, включая современных лингвистов, недавно установили, что значительная доля того, что думают люди, чтобы понять смысл бесчисленных, мимолетных сенсорных ощущений, которые мы затем используем для формирования более сложных, абстрактных общих представлений, имеет не только невербальный, но и доязыковый характер. И мы вырастаем из зависимых детей в более или менее автономных взрослых, всегда стремящихся к достижению целей перед лицом повседневных вызовов, все больше управляющих собственными телами и все больше совершенствующих свои умения в окружающем мире. В процессе этого мы накапливаем огромное хранилище ментальных схем, которые философ Марк Джонсон, в чью сферу интересов входит и теория познания, описывает как шаблоны «взаимодействий организм – окружающая среда».

Это то хранилище, к которому мы обращаемся, когда нам надо быстро, без сознательных усилий сориентироваться, интерпретировать и понять смысл нашего физического окружения и содержащихся в нем объектов. Невербальные когниции, включая схемы, приходят к нам неосознанно, по крайней мере поначалу, просачиваясь сквозь нескончаемый вербальный монолог, звучащий в нашей голове. Пребывание внутри здания, пристроенного Даниэлем Либескиндом к Денверскому художественному музею, рядом со зловеще наклоненными стенами, вызывает немедленный психологический отклик, нечто среднее между неловкостью и страхом. За этим последует неосознаваемая когниция – немедленно отойти от этой стены! Термин «неосознаваемая» в контексте этой книги, таким образом, не означает «невербализуемая»: он просто подразумевает «не выражаемая в словах, подуманных или произнесенных». Любой обычный человек переживает неосознаваемые когниции; а при наличии знаний и сфокусированного внимания мы можем перевести наши неосознаваемые когниции в сознательное понимание, которое позволит нам артикулировать их.

Одним из самых удивительных открытий когнитивной революции стало неожиданное преобладание, и даже господство, неосознаваемых когниций в жизни людей: по некоторым подсчетам, не менее 90 % наших когниций – неосознаваемые! Это означает, что большинство из нас существенно переоценивают степень контроля над собственными мыслями и свободы выбора. Наши сознательные когниции склоняют нас к вере в то, что когда мы что-то чувствуем, воспринимаем, обдумываем, мы делаем это осознанно, если вообще не преднамеренно. Это обманчивое чувство собственного контроля – по-видимому, важнейший инструмент, позволяющий человеку преуспевать, поскольку если бы все или хотя бы в большинстве наши когниции были осознаваемыми, то сложные или даже простые задачи затопили бы нас. А так ограниченное пространство осознанной психической деятельности остается свободным для решения важных задач. Что в результате? Мы остаемся, по словам Даниэля Канемана, «слепы к нашей слепоте», пользуясь «почти неограниченной возможностью игнорировать наше невежество». Но в то же время клубящиеся за пределами языковой сферы неосознаваемые когниции – включая те, которые относятся к строительной среде, – аморфны и вездесущи. Структурированное многоголосие полумыслей повседневно определяет наши эмоции, решения и действия.

Неосознаваемое познание в строительной среде. Прогулка по Виллидж

Представьте на мгновение, что вы живете в Вест-Виллидж на Манхэттене. Рано встав, вы занимаетесь утренней рутиной, готовясь пойти на работу. Открыв холодильник, вы обнаруживаете, что нет молока к вашему утреннему кофе, и мгновенно решаете пойти в магазин на углу. На протяжении следующих пятнадцати минут, начавшихся с мысли «Проклятье! Нет молока!» и окончившихся тем моментом, когда вы протягиваете деньги кассиру, ваши осознаваемые мысли заняты. Вздорным телефонным разговором с вашим братом вчера вечером. Предварительными заказами, которые вам нужно сделать для предстоящей поездки в Чикаго. Уговаривать или нет вашего ребенка-подростка провести выходные с вами и вашим лучшим другом на природе.

В те же самые пятнадцать минут бесчисленные неосознаваемые когниции мечутся по миру вашей психики. Многие касаются ваших смешанных впечатлений и действий в вашем непосредственном окружении – иными словами, в строительной среде. В момент, когда вы осознаете, что пойдете за молоком, перед вами проносится мимолетный образ прохладного загроможденного интерьера соседнего магазинчика, даже, возможно, вашей руки, тянущейся к стеклянной дверце холодильника, где хранится молоко. Это один из видов неосознаваемых когниций: мысленно вы воспроизводите свое рутинное действие в мире, используя впечатления, почерпнутые из памяти. Затем вы бросаете взгляд на дверь вашей квартиры. Вы знаете: чтобы отправиться в магазин, вам нужно только пройти через этот, семифутовой высоты, приспособленный для человека проем, который материализуется, когда вы распахнете дверь. Один лишь вид двери активирует в вашем воображении другое неосознаваемое воспроизведение знакомого шаблона действий – выхода. Это воспроизведение, как и большинство других, кроссмодальное и сенсомоторное, и, будучи таковым, задействует как ваши сенсорные возможности (слух, зрение, проприоцепцию), так и моторную систему (движения ваших мышц, скоординированные так, чтобы вывести ваше тело за дверь). В этом случае в сенсомотрном воспроизведении вы подходите к двери, снимаете куртку с крючка, вылавливаете свои ключи из блюда на комоде и протягиваете руку к прохладной гладкой латунной ручке, повернув которую, открываете дверь. Эта последовательность воспроизведения действий, настолько рутинных, что вряд ли есть нужда задумываться о них, – тоже схема. Такие схемы, бесчисленные и вездесущие, настолько пронизывают наше восприятие строительной среды, что кажется, будто они буквально встроены в сооружения и объекты окружающего мира, чтобы служить нам сигналами для активации неосознаваемых когниций.

Мимолетные образы пути к входной двери, полки на уровне глаз в холодильнике соседнего магазина, дверь с латунной ручкой облегчают вам выход из квартиры; мы думаем о наших сенсорных впечатлениях как об отдельных модальностях (видах ощущений), но большинство возникающих в нас неосознаваемых когниций представляют собой комбинированный результат множества различных сенсорных впечатлений, действующих в сотрудничестве: мы можем назвать их интерсенсорными (включающими сочетания более чем одного вида ощущений). Неосознаваемые когниции, связанные со строительной средой, сочетают визуальные впечатления с ощущениями, полученными от других органов чувств. Некоторые из них хорошо знакомы – осязание, слух и обоняние, – другие известны в меньшей степени, поскольку были осмыслены лишь в последние несколько десятилетий и не попали в ряд из пяти канонических чувств, который заучивают дети (по крайней мере в Соединенных Штатах).

Эти не столь известные, но не менее важные чувства включают интероцепцию, с помощью которой вы отслеживаете состояние ваших внутренних органов и их взаимодействие. Термоцепция имеет отношение к распознаванию температуры и сенсорным откликам на нее, воображаемым или реальным. Архитектор Алвар Аалто, проектировавший для своей родной Северной Финляндии, окрашивал лестницы в ярко-желтый цвет и заключал верхнюю часть металлических перил в деревянные рукава, поскольку интуитивно понимал, что людям от одного лишь взгляда на деревянные поручни и солнечно-желтую лестницу станет теплее. Восприятие интерсенсорно. Проприоцепция отвечает за положение вашего тела и его частей в пространстве и по отношению к окружающим вас объектам; именно различие между визуальным и проприоцептивным восприятием вызывает мощное эстетическое впечатление от знаменитой лестницы в римском палаццо Спада, при создании которой итальянский архитектор Франческо Борромини использовал измененную перспективу, чтобы вызвать предвкушение более долгого и трудного подъема, чем есть в действительности.

Гаптические впечатления – это визуальные стимулы, заставляющие нас мысленно представлять тактильные ощущения: как в случае с перилами Аалто, один вид их дает сигнал вообразить их сенсомоторную приятность. Вот почему мягкие стулья в так называемой мягкой классной комнате вызывают ощущения расслабленности и тепла, даже если ученики никогда не сидели на них. Примером того, насколько важными могут быть гаптические впечатления для общего восприятия зданий и мест, является построенное по проекту Пола Рудольфа в Нью-Хейвене здание факультета искусств и архитектуры Йельского университета с его внутренними и внешними шершавыми стенами из заполненного галькой бетона. Многим людям не нравится это здание, по всей вероятности из-за того, что они неосознанно представляют, что, если провести рукой по такой стене, можно пораниться.

Во время утреннего похода за молоком вы действовали, руководствуясь широким спектром неосознаваемых когниций, способностями, которые производят их, и ощутимой интерсенсорной незамедлительностью этих когниций. Пальто надето, дверь заперта, и вы, полагаясь на свои интероцептивные и проприоцептивные способности, идете по знакомому, освещенному флуоресцентными лампами коридору, ведущему от вашей квартиры к подъездной двери. Выйдя на улицу, вы обнаруживаете, что отводите руку от кованых перил, за которые в другой ситуации ухватились бы, чтобы не поскользнуться, спускаясь по обледеневшим ступеням на тротуар. На улице вы поеживаетесь от укуса морозного зимнего воздуха, который вырывается из теснины между соседними складами и таунхаусами. Идя по улице до угла, вы используете ваши проприоцептивные, зрительные и сенсомоторные способности, чтобы огибать ступени крылец таунхаусов, в то время как ваши обонятельные способности подсознательно помогают вам держаться подальше от зловонного мусора, вываленного в бак у соседнего ресторана. Вы минуете, толком не видя их, нью-йоркские парковочные указатели «противоположная сторона улицы», слышите, не отдавая себе в этом отчета, гул машин, едущих по соседней авеню. Без намерения или усилия различные сенсорные способности продолжают посылать сигналы, готовые прийти на помощь, если потребуется проложить путь по сложной местности, между выбоинами тротуаров, пожарными гидрантами и худосочными огороженными деревцами, отчаянно тянущимися к небу.

Неосознаваемые и осознаваемые когниции различаются скорее по силе, чем по характеру. Более сильная когниция завладевает вниманием. Неосознаваемые когниции, не столь требовательные, тем не менее продолжают подавать сигналы и доступны нашему сознательному пониманию, выразимы словами, но только если мы тренируемся в этом. Филип Гласс сравнил сочинение музыки с паузой, достаточно долгой для того, чтобы услышать подспудный поток звуков, всегда присутствующий в его голове, независимо от того, уделяет ли он ему внимание или нет. Как генеративный поток Гласса, неосознаваемые когниции протекают ниже уровня нашего сознания, – поток, переполненный нашими воспоминаниями и сведениями о состояниях нашего собственного тела, пространствах и объектах окружающего мира, стереотипных, схематизированных способах нашего взаимодействия с ними.

На протяжении всего процесса – принятия решения и утреннего похода за молоком – подспудный поток ваших неосознаваемых когниций струился, а вы плыли по его течению. Стоя в вашей кухне перед выходом из дома, вы краем глаза взглянули на входную дверь. Без вашего осознанного понимания этот взгляд превратил желание молока в решение отправиться за ним, вместо того чтобы удовлетвориться черным кофе. Если бы входная дверь не попала в поле вашего периферийного зрения, когда вы стояли перед открытым холодильником, вы могли бы не решиться на этот поход или, решившись, счесть это предприятие занимающим слишком много времени.

Даже когда мы не осознаем, что уделяем внимание строительной среде, или фокусируемся лишь на отдельных ее аспектах – то есть почти всегда, – она функционирует в нашем жизненном опыте как непрерывная цепочка, сплетенная из того, что некоторые социальные психологи называют праймами. Прайм – это неосознанно воспринимаемый раздражитель из окружающей среды, который может повлиять на последующие мысли, чувства и реакции человека, вызвав воспоминания, эмоции или когнитивные ассоциации другого рода. Вида входной двери хватило для того, чтобы вызвать в вашей памяти воспоминание о пересечении ее порога по пути к выходу из здания. Дверь, другими словами, сработала как прайм, активировав ваше мысленное воспроизведение ухода.

Пока вы обдумывали, идти или нет, вы мысленно представляли путь от вашего дома к угловому магазину. Это в свою очередь относится к сознательным размышлениям, и теперь сам мысленный образ подталкивает вас к походу, изображая его совсем не сложным. Вы хорошо знаете дорогу, а людям обычно знакомый маршрут кажется более коротким, чем незнакомый, возможно потому, что нужно меньше напрягать ум, чтобы проложить его. Вы решаете выбежать.

Единственным осознанным воспоминанием об этом утре будет лишь то, что вы провели его, размышляя о напряженном разговоре с вашим братом предыдущим вечером и о своем заключении, что обидные вещи, которые вы от него услышали, несправедливы. Именно поэтому впечатление от этого похода в магазин покажется вам неприятным. Вы можете вспомнить или не вспомнить ледяной порыв ветра, устремившийся вдоль окружающих зданий, или отвратительную вонь неубранного мусора. Но наименее вероятно то, что вы свяжете свой суровый вывод о поведении брата с физическим дискомфортом, который ощущали, обдумывая его недоброжелательные замечания.

Гипотеза о том, что люди испытывают эмоции сначала на уровне физических состояний – как ощущения, а другими словами, как то, что мы чувствуем в наших телах, существовала еще с тех пор, как ее сформулировал один из основателей современной психологии Уильям Джеймс. Теперь мы знаем, например, что мозжечок, который координирует приток сенсорных импульсов с мышечными реакциями, также участвует в обработке эмоций. Страх проявляется как прилив энергии, и мышцы напрягаются. Разочарование телесно выражается в опустившихся плечах. Улыбки порождают ощущение счастья, а счастье – улыбки. Это двунаправленное явление: если вы примете положение тела или изобразите выражение лица, связанное с определенной эмоцией, – например, посмотрите вверх, одновременно растянув губы в улыбке, – вы, вероятно, почувствуете «улыбчивость» внутри.

В наши дни психологические исследования подтверждают: то, что мы называем «чувствами», есть осознанные реакции на то, что наши тела в действительности чувствуют, и не только в известной реакции «бей или беги», активируемой чувством страха. Наши эмоции встроены в нашу плоть и переплетены с ней: иными словами, они «телесные», т. е. воплощенные.

Часто мы отмечаем эту связь неосознанно, что может привести нас к ошибочному сведéнию воплощенных эмоциональных состояний с объективно не существующей когницией. Вот как это работает. Прогулка длиной в квартал от вашей квартиры до соседнего магазина подвергла вас испытанию зловонием мусора и порывами ледяного воздуха. Вы бледнели; вы задерживали дыхание. Вы испытывали физический дискомфорт от холода, достаточный для того, чтобы ваши мышцы напряглись и вы обхватили себя в защитной позе. В итоге вы соотнесли поведение своего тела с чувством сдерживаемой злости и мучительным ощущением изоляции. По случайности ваша реакция на физический дискомфорт – съежившееся тело – совпала с моментами, когда вы обдумывали ваш телефонный спор с братом. И это совпадение средовых, телесных и когнитивных событий имело важное последствие: вы восприняли слова брата более болезненно, чем если бы находились в другой среде. Так же как пребывание в плохом настроении из-за работы может сделать вас более нетерпимым по отношению к вашему партнеру, а ваше физическое местоположение, – когда вы испытываете влияние строительных сред, – воздействует на настроение и даже действия. Таким образом, наши осознанные интерпретации эмоциональных состояний способны глубоко воздействовать на наше сознательное умонастроение. Будь погода теплее; если бы здания на вашей улице были расположены так, что не создавали бы эффекта аэродинамической трубы; если бы мусорный контейнер был скрыт от глаз, а не стоял прямо на тротуаре, вы вполне могли бы отнестись к комментариям вашего брата с меньшим раздражением и бо́льшим сочувствием. Подсознательно вы установили причинно-следственную связь между ощущаемым вашим телом дискомфортом и эмоциональным состоянием – злостью, раздражением, – которые, так уж случилось, физически выражаются таким же образом, а это, в свою очередь, повлияло на ваши когниции.

Иначе говоря, аэродинамическая труба и куча мусора сработали как праймы. Наше строительное окружение пронизано праймами, и учитывая это, дизайн может подтолкнуть людей предпочесть одно действие другому. Среди праймов, обусловленных дизайном, с которыми вы столкнулись во время вашей прогулки по Вест-Виллидж, – оси фиксации, являющиеся следствием расположения стен и других функциональных элементов в вашей квартире (между холодильником и входной дверью); пространственные последовательности, или коридоры движения (кратчайший путь от вашей квартиры до магазина – необходимость огибать углы, вероятно, изменила бы ваши расчеты, независимо от реального расстояния между ними); объемно-пространственное решение и расположение зданий (которые могут привести к эффекту аэродинамической трубы). Изменение оси фиксации, пространственной последовательности, способов членения массивов и компоновки объектов может подсказать совсем другие когниции.

Праймы и ориентация в пространстве. Ортогональные и гексагональные сетки

В мире, в котором мы живем, каждый строительный элемент, каждая последовательность пустот или конструктивная деталь потенциально способны подсказывать наши когниции. Но, конечно, не всё, с чем мы сталкиваемся, становится праймом – и в любой момент большинство элементов нашего окружения вообще никак не влияют на нас. Как же тогда неосознаваемое мышление выбирает определенную особенность среды в качестве активной и значимой и подвергается ее влиянию? На этот важнейший вопрос существует множество ответов. В качестве предварительного шага мы можем сказать следующее: наши скрытые, неосознаваемые когниции, связанные со строительной средой, редко реагируют предсказуемо или положительно на особенности дизайна или элементы, которые не принимают в расчет нашу телесность. Такое утверждение кажется настолько очевидным, что вряд ли заслуживает упоминания, и все же распространенность по всему миру унылых мест и скучных зданий свидетельствует об обратном. Бесчисленные элементы, объекты и особенности нашей строительной среды – дома, школы и офисы, парки и дороги – спроектированы и сооружены с недостатком внимания к тому, как они согласуются с архитектурой человеческого опыта.

Хороший пример – прямоугольная или квадратная сетка. Прагматизмом в основном объясняется, почему такая сетка столь распространена в истории дизайна. До появления цифровой вычислительной техники прямые линии и прямые углы в проектировании существенно уменьшали сложность конструкции и облегчали выполнение проектно-конструкторских работ и схемы строительства, поскольку простые измерения определяли позицию несущих конструкций. Расположение комнат, проходов и коридоров, монолитов и пустот могло вытекать из ясной логики этой сетки. В конце XIX и в XX веке, когда в производстве строительных материалов стала доминировать массовая продукция, эта сетка стала особенно востребована; по сей день в коммерческих зданиях, и особенно в современных небоскребах, часто применяют сетчатый модуль с пятифутовым шагом, на основании которого рассчитываются размеры плит перекрытий и проектируются внутренние пространства. В крупномасштабных проектах жилищного строительства размеры модулей отличаются, но сетка тем не менее остается широко используемой основой для проектирования.

Архитекторы пропагандировали практичность сетки с начала 1900-х, когда знаменитый французский педагог Жан-Николя-Луи Дюран разработал систему экономичного проектирования (которой обучил поколения студентов), позволявшую проектировать здания практически любой величины и сложности на основе модульной квадратной сетки. Архитекторы раннего модернизма, такие как Вальтер Гропиус, завороженные возможностями массового производства, переработали дизайн Дюрана для производства и строительства образцовых проектов доступного жилья в поселке Вайсенхоф в Штутгарте (Германия), заложенном в 1927 году. Гропиус использовал сетку для поэтажных планов, интерьеров и внешних фасадов своих домов № 16 и 17, утверждая, что это уменьшит общую стоимость жилищного строительства вследствие снижения затрат на производство и транспортировку строительных материалов и упрощения процесса строительства настолько, что его смогут осуществлять неквалифицированные рабочие. Современники Гропиуса тоже поддерживали сетку, но по другим причинам: Людвиг Хилберсеймер ратовал за ее использование не только в небольших домах на одну семью, но и в высотных жилых комплексах, и в городских планах, оправдывая проистекающее из этого однообразие городского дизайна и строений тем, что это поможет современным городским жителям, склонным кочевать с места на место, везде чувствовать себя как дома.

Гропиус и Хилберсеймер были, несомненно, правы с точки зрения строительства и дизайна: легкость и практичность сетки неоспоримы. (Только взгляните на план любого среднезападного города или Манхэттена.) Но на протяжении истории модерна и современной архитектуры гнетущая простота зданий и городов, состоящих из перпендикулярных прямых линий, пересекающихся под прямыми углами, осуждалась и даже осмеивалась. Один из комментаторов перепланировки Парижа бароном Жоржем-Эженом Османом при Наполеоне III – строительного проекта, включавшего прорубание широкого прямого бульвара через средневековую ткань города, – язвительно заметил, что Осман, если бы мог, «расположил звезды над головой двумя прямыми линиями», а еще сто лет спустя итальянская авангардная группа Superstudio опубликовала серию городских ландшафтов и пейзажей, иллюстрирующих дегуманизирующий эффект сетки.

В наши дни исследование когнитивных методов, с помощью которых люди находят дорогу в пространствах, прояснило, почему некоторые дизайнеры испытывали неизменное ощущение беспокойства, видя повсеместное распространение сетки. Ориентирование в пространстве – сложный процесс. Чтобы безопасно доставить нас из одного места в другое, наш мозг использует нейроны распознавания места и нейроны решетки в гиппокампе и гиппокамповой формации; они позволяют нам постоянно обновлять наше положение по отношению к объектам вокруг нас, – что поэтично называют «счислением пути». Но сетки, которые конструирует наш мозг при счислении пути, не прямоугольные. Вместо них, чтобы перемещать наши тела в пространстве, наш мозг неосознанно представляет гексагональную решетку точек и фиксирует местоположение нашего тела по отношению к двум объектам в пространстве, с которыми оно образует равносторонний треугольник в пределах гексагональной сетки. От любой отдельно взятой точки соседние поля будут образованы приращениями под углом 60 градусов.

Вооруженные этими знаниями, сравните дома Гропиуса в поселке Вайсенхоф с домом Ханна, построенным Фрэнком Ллойдом Райтом в Стэнфорде, Калифорния. Райта тоже заботила проблема создания хорошо спроектированного доступного дома. Но он был против решимости Гропиуса применить технологии производства массовой автомобильной продукции для постройки дешевого жилья. Построив сотни домов для людей скромного достатка, Райт избегал простой прямолинейной сетки. В доме, который он спроектировал для Пола и Джин Ханна в 1936 году в Стэнфорде (ныне принадлежит Стэнфордскому университету), он применил довольно необычную геометрию равносторонних треугольников, объединенных в гексагональные поля.

Триангулируя положение нашего тела с помощью двух точек (объектов) в пространстве, наш мозг создает сетку не из квадратов или прямоугольников, а из треугольников и шестиугольников, чтобы помочь нам проложить путь через пространство.

Эти формы перекликаются с природными, такими как медовые соты и мыльная пена, и поэтому, думал Райт, люди внутренне – иными словами, подсознательно – сочтут их привлекательными. Возможно. Но Райт также интуитивно чувствовал, что людей притягивают пространства, организованные в соответствии с гексагональной геометрией, поскольку они не противоречат велениям зрительного восприятия человека и могут весьма способствовать более непринужденному освоению пространства. «Когда папа строит, – как-то сказал сын Райта, – он видит вещи краем глаза». Когнитивные нейрофизиологи Эдвард и Мей-Бритт Мозер совместно с Джоном О’Кифом теперь подтвердили то, что Райт прозрел интуитивно: пространственное ориентирование человека организует помогающая нам находить дорогу практика подсознательного воображаемого триангулирования положения нашего тела в пространстве с помощью двух других соседних точек.

Прямоугольные сетки имеют свои достоинства и всегда будут играть важную роль в строительной среде. Но прагматизм больше не требует их назойливого неприкрытого использования. Дизайнеры теперь способны выполнять проекты не только массового производства, но и массового приспособления к потребностям человеческой жизни благодаря недавним изобретениям в технологиях компьютерного проектирования и производства с помощью компьютера. Общая композиция проекта и его составляющие могут быть более сложными и более приспособленными к месту, пользователям и функциям (называемым программой проекта), чем было технически возможно в прошлом.

Два способа восприятия окружения: непосредственные реакции и метафорические схемы

Неосознаваемые когниции, которые непрерывно протекают в наших умах, когда мы перемещаемся по строительной среде, обнаруживают себя в реакциях двух типов – прямой и опосредованной. Непосредственные реакции – физиологические, а не освоенные. В этом случае некая особенность окружения сама по себе вызывает в нас быстрый автоматический отклик, как когда мы, например, отшатываемся от дурно пахнущего мусора, испытываем повышенное чувство беспокойства в павильоне Нувеля для «Серпентайн» или легкое чувство страха в музее Либескинда. Самые очевидные непосредственные реакции регулируются миндалевидным телом мозга, где формируются рефлексы страха, который вызывает так называемую реакцию «бей или беги».

Любой, кто заходил в Дом с привидениями или забирался в Doom Buggy для поездки по одному из диснеевских домов с привидениями, испытывал неотвратимый автоматизм человеческой системы непосредственных реакций. Какими бы хладнокровными мы ни были, как бы настойчиво ни напоминали себе, что все это – постановка, не более чем спектакль, логика оказывается слабым союзником, когда мы обнаруживаем себя пленниками темного, мрачного помещения без определенных границ и размеров или комнаты без видимого выхода, либо стоящими на нестабильном полу, который может накрениться и резко выбросить нас в пространство, либо слышащими внезапные, неожиданные движения или громкие неожиданные шумы на высоких тонах. Объективно посетители Дома с привидениями знают, что такие стимулы не представляют опасности. Но это никак не мешает нам – а фактически и не может помешать – испытывать инстинктивный, осязаемый испуг, даже если диссонанс между физиологическим страхом, который мы ощущаем в нашем теле, и осознанным когнитивным знанием об отсутствии риска для нас, приводит скорее к острым ощущениям, чем к ужасу.

Среди других примеров непосредственных реакций – смутное чувство дискомфорта, когда мы оказываемся в средах, предоставляющих слишком мало или слишком много информации. Перегруженные раздражителями среды изнуряют нас: таковы удушливо загроможденный офис клерков Канцлерского суда в «Холодном доме»; многолюдный подземный переход, в котором нам постоянно приходится быть начеку. Эти непреодолимые побуждения, вероятно, сформировались на протяжении десятков тысячелетий, когда люди жили под открытым небом и вынуждены были зорко отслеживать любое движение, могущее сулить опасность. Недостаточно стимулирующие среды – такие как пригородный поселок, описываемый Тео в «Щегле» или внутренние школьные коридоры со скудным дизайном, – тоже обессиливают нас, настолько отравляя скукой, что обостряют стресс, тоску и даже вредные привычки. Нам хочется сбежать оттуда в более когнитивно привлекательное и здоровое место.

Не все наши непосредственные реакции вызываются страхом или другими негативными эмоциями. Некоторые объекты извлекают непосредственные реакции, которые мы переживаем с удовольствием: тропинки, обещающие незнакомые места, возбуждают в нас любопытство, а изогнутые плоскости порождают ощущение удобства и непринужденности. Пожалуй, наиболее хорошо изученный кластер непосредственных реакций – это воздействия цвета на наши эмоции. Люди настолько привыкли считать более холодные и менее насыщенные цвета успокаивающими, а теплые и насыщенные – будоражащими, что если они проходят тестирование в помещении с бросающимися в глаза красными элементами, то показывают худшие результаты. Цвет имеет самые разнообразные неожиданные воздействия на нас. Когда люди проходят тест на IQ в помещении с небесно-голубым потолком, их результаты повышаются. Самый известный пример: определенный оттенок розового считается таким успокаивающим, что некоторые футбольные команды окрашивают в этот цвет стены раздевалок своих соперников. Разумеется, во многом восприятие цвета отличается у разных народов и в разных культурах. Но вид некоторых основных цветов неизменно вызывает непосредственные реакции, отличающиеся крайне незначительно, поскольку они глубоко укоренены в биологии человека. Морис Мерло-Понти, философ, который предвосхитил в своих работах новую теорию познания, отразил эту сложную реальность, когда косвенно критиковал защитников радикального культурного релятивизма в «Феноменологии восприятия». Его совет таков: «Пора прекратить вопрошать, как и почему красный, цвет крови, символизирует борьбу и насилие, а зеленый, выбранный природой для растений, символизирует покой и мир». Вместо этого, продолжал Мерло-Понти, нам следует посвятить себя попыткам повторно познать, «как переживать эти цвета так, как делает наше тело», в наших актуальных жизненных средах, изо дня в день.

Некоторые из наших неосознаваемых ощущений – непрямые: они коренятся не в человеческой физиологии, а в когнитивных схемах, которые мы строим, учась жить в окружающем мире. Когда взгляд на входную дверь пробудил в вас мысли о выходе из дома, когда вы мысленно представляли свою руку, протягивающуюся к молочной витрине, чтобы взять пакет молока, когда вы мысленно вычисляли продолжительность вашего планируемого похода в магазин, вызвав в памяти ментальную карту окрестностей вашего дома, вы использовали схемы, сложившиеся в результате вашего предшествующего опыта. Если бы вы оставались в той же квартире, но она находилась бы в незнакомом для вас городе, та же самая входная дверь могла бы не активировать последующие визуальную, моторную и навигационную схемы.

Одна крупная категория таких схем порождает каскады ассоциативных и внелогических когниций. Вы, несомненно, знаете, что бетон и сталь статичны, тяжелы и тверды. И вам хорошо известно, что вода рябит, пузырится и течет. Пергола бассейна Ласкер в Центральном парке Нью-Йорка; пузырчатые, переходящие в крышу стены созданного австралийской компанией PTW Национального плавательного центра в Пекине, прозванного Водяным кубом; волнистые профили лондонского Водного центра Захи Хадид, – все это, бесспорно, построено. Крыши в Нью-Йорке и Лондоне – бетонные конструкции, а стальной каркас поддерживает стены из твердого пластика в Пекине. Несмотря на это дизайн зданий вызывает каскад ассоциаций, логически никак не связанных с их физическими свойствами. Зигзагообразная горизонтальная линия бетонной перголы бассейна Ласкера отсылает к воспоминанию о ряби на струящейся воде. Вы не можете удержаться от мысли о пузырьках, глядя на водяной куб пекинского олимпийского стадиона. А плавные линии Водного центра Хадид возрождают наши ощущения от текучести воды. Дизайн передает нечто из опыта пребывания в этих местах.

Все эти примеры – материализованные в строительной среде метафоры. Люди считают метафору изобразительным средством. И это слово обозначает просто действие, с помощью которого мы переносим любую разновидность содержания или значения – визуальную, чувственную, слуховую, языковую, проприоцептивную, интероцептивную или любую комбинацию таковых – с одного места/объекта на другое/другой. Этимологически слово «метафора» состоит из двух древнегреческих слов – meta, то есть «выше», «через» или «за», и phoreo – «переношу», и эти корни указывают на то, что метафора является средством познания, которое люди могут использовать для многих носителей и форм.

Представим, что вы подыскиваете квартиру в незнакомом городе. Найдя то, что вам понравилось, вы звоните подруге, чтобы сообщить об этом. Она спрашивает, что именно вам понравилось. Вы беззаботно отвечаете: «Я чувствую, что там я дома». Это метафора. Вы можете даже не сознавать ее. Но вы взяли понятие дома, каковым денотативно является любой крупный построенный объект, содержащий жилые пространства, населенные людьми, чтобы обозначить нечто другое: чувство эмоционального комфорта и физического удобства, которое сопутствует домашней обстановке. Как новое жилище в незнакомом окружении подействует на ваше чувство внутреннего равновесия? Отвечая на этот вопрос, вы перенесли значение, почерпнутое в одной области – строительной среде, – на другую, то есть на испытанное вами ощущение благополучия. Мы усваиваем такие метафоры из опыта жизни в разновидностях тел из плоти, которыми обладают люди, в среде, как естественной, так и рукотворной. Вот почему они воплощенные.

Метафоры – это схемы. Они составляют особую (и крупную) категорию схем, с помощью которых мы отбираем впечатления о знакомых и конкретных вещах, чтобы передать абстрактные понятия, чувства и идеи. Рисунок бывает на обоях и тканях, однако некоторые из нас в речи могут позволить себе фразу: «Рисунок ее дистресса тревожит меня». Ритмы происходят из музыки, однако высказывания «Ему нравится ритм его жизни» или «Ритм окон в этом небоскребе необычен» никого не смущают. Тактильные ощущения питают такие заявления, как «Это была жесткая посадка».

Как рябь и текучие линии в сооружениях плавательных комплексов Нью-Йорка и Лондона передают нечто о том, на что будут похожи ощущения, которые вы испытаете в этих зданиях, так и метафора дома говорит о том, как вы чувствуете себя в новой квартире, больше, чем простое заявление «я чувствую себя комфортно». Метафоры вызывают эмоционально окрашенные ассоциации, зрительные образы, телесные ощущения, звуковые воспоминания и т. д.

Каждый знает, на что похоже (или должно быть похоже) ощущение пребывания дома. Метафоры высвечивают широкий диапазон абстрактных понятий – в этом случае чувство защищенного благополучия, – ассоциируя их с конкретными, легко представимыми образами, – в данном случае со знакомым «везде хорошо, а дома лучше».

Эффективно использованные метафоры в строительной среде могут действовать как праймы. Мотив пузырьков в водяном кубе обращает наше внимание на определенные аспекты воды – такие, как ее жизнерадостность, изменчивость и подвижность. В то же время этот мотив приукрашивает и приуменьшает негативные свойства воды – сырость, холодность, тяжесть и потенциальную опасность. Это смещенное соответствие между целью и источником – или в данном случае между ассоциациями смотрящего и физическим зданием или функциями, которые оно выполняет, – как раз и делает метафоры столь эффективными. Они акцентируют внимание на крайне важных аспектах функций здания или ощущений внутри него, привлекая к ним внимание и преувеличивая их и в то же время оставляя нам простор для личных ассоциаций и интерпретаций.

Как пример дома, наши самые яркие метафоры питаются от впечатлений из раннего детства. В раннем возрасте мы постигаем обширный набор абстрактных, даже эфемерных, идей, ассоциируя их со знакомыми объектами, шаблонами, впечатлениями и поступками. Общераспространенная метафора передает важность величины. На протяжении человеческой истории в разных культурах люди ассоциировали большой размер с физическим и социальным могуществом. Джордж Лакофф, когнитивный лингвист, и Марк Джонсон назвали это метафорой «большой – значит важный», которая берет начало в нашем универсальном опыте детства, когда наши опекуны были одновременно и больше (физическая характеристика), и могущественнее (социальная и реляционная характеристика), чем мы. Они защищали нас. Они играли с нами. Они раскачивали нас на высоте; они поднимали наши маленькие тела, чтобы заключить нас в объятия. Среди других примеров метафор, перекликающихся с нашим опытом жизни в строительной среде: прочный – значит весомый, тяжелый; вверх – хорошо, вниз – плохо; и места [Белый дом] – это события [политическое управление государством]. Где бы и когда бы мы ни жили, люди постигают и усваивают огромное множество базовых, схематических метафорических понятий и делают это на одних и тех же этапах развития.

С учетом того, как работают метафоры, неудивительно, что они наводняют строительную среду. Возьмите «большой – значит важный» или «прочный – значит весомый». На протяжении человеческой истории институты, структуры управления и системы ценностей кардинально различались в монархиях, тоталитарных или теократических режимах, коммунистических или демократических странах. Но правительства, какими бы ни были их характеры или институциональные структуры, преуспевают, только если они устойчивы. И добиваются этого они отчасти тем, что постоянно напоминают гражданам о своей прочности, долговечности, важности. Большой – значит важный; прочный – значит весомый. Так, огромны и весомы постройки правителей – от фараоновых пирамид в Египте, Большой мечети Дженне (Мали) султана Кунбура до Адрианова Пантеона в Риме. В наши дни это приняло форму соревнования государств в постройке самого высокого здания в городе, в стране, на континенте, в полушарии, в мире, и на эту гонку тратятся миллиарды долларов. Таким образом, когда мы наталкиваемся на чрезвычайно большое и тяжелое здание во время прогулки по городу, например, на пекинской площади Тяньаньмынь, к которой примыкает массивный Дом народных собраний, мы немедленно подсознательно обращаемся к схемам, которые усвоили детьми: «большой – значит важный», «прочный – значит весомый». Все безошибочно поймут передаваемый социальный посыл.

Свойственное человеку ассоциирование физического масштаба и размера с социальным могуществом помогает понять, как архитекторы проектируют и менее помпезные здания. Своими пропорциями и дизайном даже самые небольшие здания могут внушить ощущение августейшей торжественности. Купальня в Трентоне (Нью-Джерси) Луиса Кана и Энн Грисуолд Тинг – не более чем защищенное помещение под открытым небом, где мальчики и девочки могут переодеться в купальные костюмы, перед тем как отправиться плавать. Но Кан и Тинг придали монументальность этому крошечному строению, преувеличив его вес и исключив все внешние маркеры масштаба. У трентонской купальни нет ни цоколя, ни линии карниза, ни окон, ни дверей. Нерасчлененные плоскости необлицованного бетона образуют геометрически четкие квадратные полые призмы, увенчанные пирамидальными плавающими крышами. Метафора «большой – значит важный» объединяет силы с родственными метафорическими схемами, которые также содержатся в воплощенном знании: тяжелое – значит, крепкое; тяжелое – долговечное; тяжелое – важное.

Метафорическое приравнивание ощущения физического веса к восприятию социальной власти находит подтверждение в недавнем психологическом эксперименте. Некоторым людям раздали тяжелые папки, а другим – легкие. Перед всеми была поставлена задача побеседовать с кандидатами на новую должность. Те, кто держал более тяжелые папки, сочли своих кандидатов (все имели одинаковую квалификацию) более интеллектуально и профессионально состоятельными и более пригодными для работы. Кан и Тинг, манипулируя пропорциями, основанными на метафорических схемах, внутри которых проводится связь между величиной/весом и долговечностью/важностью, наделили это маленькое здание из бетонных блоков в Трентоне достоинством и вневременным обликом, не соответствующими его скромности и промежуточной функции.

Предусмотренные и непредусмотренные впечатления, или Мемориал жертвам холокоста в Берлине

Трентонская купальня и Дом с привидениями показывают, что то, как люди воспринимают строительную среду – путем непосредственных реакций и метафорических схем, – позволяет манипулировать их поведением с выгодой для коммерческой, социальной и вообще множества самых разных сфер. Но это требует мастерства, тонкого восприятия и знаний: наши когниции и метафорические ассоциации достаточно сложны, и их переориентирование с помощью дизайна может стать проблемой даже для самых изощренных архитекторов. Это очевидно на примере памятника погибшим евреям Европы, или Мемориала жертвам холокоста, расположенного на площади 4,7 акра рядом с Бранденбургскими воротами в центре Берлина. Спроектированный американским архитектором Питером Айзенманом, Мемориал жертвам холокоста состоит из расположенных прямоугольной сеткой 2711 бетонных плит, различающихся по высоте, но одинаковых по длине (8 футов) и ширине (3 фута). Плиты менее чем на 8 дюймов выступают из земли по краям комплекса и повышаются по мере приближения к его середине. Самая высокая серая бетонная плита достигает 16 футов.

Когда смотришь на Мемориал жертвам холокоста на фотографиях или с соседних городских улиц, а особенно с возвышения, создается впечатление ужасающей монотонности. Поначалу его появление в сердце оживленного города, недалеко от здания правительства Германии, бундестага, казалось результатом чьего-то недосмотра. Что это? Возможно, эти беспощадные плиты, положение которых тщательно спланировано, отмечают место какого-то будущего строительного объекта? Такое замешательство входило в намерения дизайнера: он хотел передать ощущение того, как рациональность, – переданная монотонностью сетки, – оборачивается сумасшествием. С этой точки зрения, Айзенман преуспел. Когда мы смотрим на Мемориал жертвам холокоста с боковой дорожки и из гущи его повторяющихся плит, мы испытываем совершенно разные эмоции и впечатления. На периферии мемориала просветы между низкими, нерегулярно расположенными бетонными плитами образуют небольшие завихрения пространства, где скапливаются посетители. Войти в пространство мемориала – значит принять ненавязчивое приглашение. По мере того как мы продвигаемся вглубь, эти серые монолиты растут в высоту, в то время как мощеная поверхность земли под уклоном спускается к самой низкой точке мемориала в районе центра площадки. Дизайнер намеревался с помощью разницы в высоте земной поверхности и плит создать ощущение спуска в некое совершенно неизвестное место и в то же время ощущение сгущающегося окружения, заставляющего нас почувствовать себя в ловушке. Но последовательные впечатления от продвижения по Мемориалу жертвам холокоста вызывают не ужас от дегуманизации, а острые ощущения сродни тем, что испытывают в Доме с привидениями. Любой дискомфорт, который мы могли бы почувствовать, сглаживается тем, что плиты и просветы между ними расположены вдоль прямолинейной сетки. Никак невозможно испугаться, растеряться, дезориентироваться, поскольку видовые коридоры мемориала проложены через предсказуемые и частые интервалы, возвращающие наш взгляд в город, бурлящий человечностью, – оживленные улицы, многолюдные тротуары, люди, спешащие жить, люди, живущие своей жизнью. В каком бы месте бетонного моря мемориала мы ни оказались, появляются визуальные оси, милосердно указывая нам путь к выходу, приглашая нас ознакомиться с еще одной улицей. Мы не чувствуем угрозы, не ощущаем себя в ловушке. Более того, поскольку мемориал является (как и было задумано) популярной туристической достопримечательностью, – люди скапливаются там, выгружают коробки с обедом на плиты пониже, дети перепрыгивают с одной на другую, – вы никогда не останетесь в одиночестве. Часто, и иногда почти буквально, вы входите в странное, хотя и дружелюбное, столкновение с другими посетителями.

Айзенман задумывал Мемориал жертвам холокоста, имея в виду воплощенные переживания и воплощенные метафоры. Беспокойство из-за недостатка стимулов. Бездушная логика прямоугольной сетки. Он полагал, что его намеренно однообразные плиты пробудят что-то из того, что переживали евреи в плену нацистов во время холокоста, когда они были не людьми, а номерами, были лишены человеческой сущности, когда они систематически уничтожались. Но намерения Айзенмана не транслировались в строительную реальность, поскольку использование в качестве основы сетки, вдоль которой расположены бетонные плиты, размывает именно то впечатление, которое должно было создать. Его попытка пространственно претворить смысл слов «гнетущий» и «однообразный» обернулась семантической противоположностью – «ободряющий» и «упорядоченный».

Мемориал жертвам холокоста не смог эффективно передать заявленный Айзенманом замысел по двум причинам. Он не принимает в расчет все разнообразие стимулов, которые будут обрабатывать люди, воспринимая этот памятник в реальной жизни. Проприоцептивно они бы чувствовали себя спускающимися, а плиты возвышались бы над их телами, но визуально они всегда могли бы использовать видовой коридор, чтобы восстановить чувство положения в пространстве. Также не учтено, что в городах здания, ландшафты и места – это не только формальные композиции, но и общественная жизнь, которую они вмещают и структурируют: он спроектирован так, словно каждый человек видит себя изолированно и никогда – в составе группы. В результате в Берлине нет мемориала жертвам зверского, ужасающего, изменившего историю геноцида. А вместо него есть огромное недоразумение, которое притворяется, что занято делом, когда дети весело прыгают по его плитам, парочки тайком целуются под прикрытием стен, а офисные работники устраивают посиделки на низких скамеечках, словно для этого поставленных. Посетители Мемориала жертвам холокоста, проходящие над этим городским местом отдыха, не могут не отметить несоответствие намерения и конечного результата.

Вместилища квинтэссенции автобиографических воспоминаний, или Как места становятся нами

Такие мемориалы, как созданный Айзенманом в Берлине, – материальные символы, которые люди задумывают и воздвигают с определенной целью, а именно чтобы увековечить память о значительном историческом персонаже, событии или институте, обращаются к человеческой памяти. Каковы же взаимоотношения человеческой памяти с объектами материального мира? Эффективны ли такие монументы и действительно ли имеет значение их дизайн? Человеческая память – особенно долговременная – одна из многих когнитивных областей, знания о которой существенно расширились в последние десятилетия. Когда-то ученые считали, что в нашем мозгу есть некий отдельный накопитель для долговременных воспоминаний, но теперь мы знаем, что это не так. Когда мы вспоминаем определенное событие из своего прошлого, мы обращаемся к образам, картинам и впечатлениям из разных систем сенсорного восприятия, рассредоточенных по многим участкам нашего мозга. Мы также знаем, что эти воспоминания, которые в сумме помогают нам восстановить наше прошлое, можно свести воедино, только связав их с нашими знаниями о физических местах и обстоятельствах. Иначе говоря, знание о том, как воспоминания консолидируются в мозге, показывает, что физическое окружение, в котором мы обитаем во время данного события, играет центральную роль в самом воспоминании. В современном мире, где наши среды обитания по преимуществу строительные, это означает, что здания, ландшафты, городские объекты, среди которых мы живем, находятся в центре наших автобиографических воспоминаний и, следовательно, ощущения собственной идентичности. Само наше представление о том, кто мы есть и были, неотрывно от представления о том, где мы были и находимся.

Воспроизведите в памяти безмятежное детское воспоминание, или победный момент юности, или ваш первый день на взрослой работе. Сосредоточившись на этом воспоминании, вы припомните, как себя чувствовали: ваше ощущение благополучия, когда вы вместе с обожаемым старшим братом проектировали и мастерили крепость из картонной коробки, ликование, когда учитель хвалил вашу работу перед всем классом, ваше жадное нетерпение доказать на первой работе, что вас не зря наняли. Теперь задайте себе вопрос: повисают ли эти воспоминания в пустоте? Скорее всего, нет. Вероятно, они приходят в обрамлении физических объектов и пространств: люди, с которыми вы были, картины, которые вы видели, звуки, которые слышали, тактильные ощущения, которые испытывали. Воскрешение автобиографического воспоминания включает ментальное воспроизведение места, где происходило вспоминаемое событие. Вот почему студенты показывают лучшие результаты, если экзамен проходит в помещении, где они изучали проверяемый материал.

Лишь недавно ученые смогли объяснить связь воспоминаний с местом. С точки зрения нейрофизиологии, автобиографические разновидности воспоминаний консолидируются, или готовятся для долговременного хранения, в части мозга, называемой гиппокампом, и прилегающей парагиппокамповой области. В сотрудничестве с другими областями мозга эти части мозга помогают нам ориентироваться в пространстве. Формируя такие воспоминания, наш мозг может использовать не только ту же общую область, которая позволяет нам идентифицировать место, но и те же самые нервные клетки – клетки места. Нейроны места помогают нам идентифицировать место и консолидировать долговременную память. Так, важный разговор, произошедший у вас с матерью по поводу человека, за которого вы хотели выйти замуж, или с вашим боссом по поводу продвижения по службе, мнемонически кодируется совместно с информацией о месте, где он происходил, – вы сидели в доме ваших родителей, на лестнице в передней; на кушетке вашего босса, напротив ее стола. Эта связанная с местом природа долговременной памяти может, в частности, помочь объяснить то, почему люди не сохраняют долговременных воспоминаний до трехлетнего возраста: только тогда формируются стратегии нашего ориентирования в пространстве.

Это, таким образом, еще один поразительный факт о человеческом познании, который существенно проясняет то, как люди воспринимают физический мир: мы не можем воскресить память о нашем прошлом, не представив по крайней мере некоторые детали места, в котором происходило вспоминаемое событие, – если не сознательно, то хотя бы неосознанно. Из этого следует, что связанные с местом впечатления образуют саму основу самоощущения и самоидентификации. Строительная среда является фундаментом, на котором строятся наше прошлое, настоящее и будущее «я».

Этот процесс, с помощью которого мы восстанавливаем наше автобиографическое воспоминание, предполагает также, что сенсорные составляющие, которые мы ассоциируем с этим воспоминанием, сильно повлияют на значение, которое мы придаем нашему новому окружению. Подыскивая новое место жительства, мы можем выбрать квартиру, где нам случится увидеть на полу квадрат солнечного света, потому что он пробудит воспоминание – со всеми сопутствующими ему ощущениями и впечатлениями – о сооружении крепости с вашим братом, когда свет позднего дня падал в окно под тем же углом. Эта бесценная картинка из прошлого наряду с чувством близости, которое вы испытывали, трудясь рядом с родным человеком, повлияет на ваше впечатление от нового места. И всякий раз, когда мы снова оживляем это воспоминание, мы усиливаем ассоциации между местом и событием, глубже впечатывая их в мозг, связывая существующее воспоминание с новыми внутренними и внешними стимулами. Таким образом наши впечатления, а затем воспоминания об этих впечатлениях, неизбежно и основательно запечатлеваются в средах.

Что означает это новое объяснение автобиографической памяти? Сказать, что строительная среда – это мы, будет всего лишь легким преувеличением. И разумеется, совсем не преувеличение – то, что строительное окружение определяет, кем мы являемся и как существуем в мире физически, социально и когнитивно, а также как мы строим и перестраиваем свою самоидентификацию. Пример из моей собственной жизни демонстрирует это. Большую часть своих первых четырнадцати лет я жила с родными в Принстоне, Нью-Джерси, на сонной улочке из построенных по авторским проектам домов, очень продуманно размещенных на засаженных деревьями участках в один акр с богатым ландшафтом. Мартин Л. Бек, профессор Школы архитектуры Принстонского университета, спроектировал наш дом, находясь под влиянием представления Фрэнка Ллойда Райта о современном доме как о территории мирного, спокойного приюта. Наша семейная резиденция, хотя и маленькая по вечно растущим пригородным меркам, была нежно любимым убежищем. Деревья, укрывавшие фасад, лишь время от времени позволяли увидеть переднюю лужайку и улицу с въездными воротами, глубоко погруженными в тень. Но с обратной, задней стороны дома панорама утопала в зелени. Сдвижные стеклянные панели от пола до потолка выходили на большой, полностью изолированный двор, из которого не было видно ни одного дома. Каждый из членов моей семьи ценил особое удовольствие от жизни в этом идиллическом окружении, скрытом от глаз соседей цветущими кизиловыми деревьями и магнолиями, форсайтиями и цветочными клумбами, которое в то же время находилось на расстоянии короткой неспешной прогулки от университета и от главной торговой улицы Принстона. Внутри обшитые деревянными панелями интерьеры дома испускали мягкое оранжевато-коричневое сияние, свободно расположенные пространства окружали центральное ядро с камином и лестницей, оставляя укромные уголки, где можно было посидеть, почитать или поиграть. Даже сидя в задумчивом одиночестве, мы всегда знали, где в доме находятся другие члены семьи.

Этот дом – мои родители продали его сорок лет назад! – до сих пор остается составной частью личности, которой я теперь являюсь. Ощущение привилегированности, которое мы все испытывали, живя в том принстонском доме, влияет даже сегодня на то, как я живу и что думаю о моем теперешнем окружении в Восточном Гарлеме, Нью-Йорк. В том доме в Принстоне у меня развилось острое сострадание к относительно менее счастливым обстоятельствам, в которых живут многие другие люди – а на самом деле бóльшая часть человечества. Я благодарна за сильное влияние хорошо спроектированного дома – за способность архитектора создать ощущение защищенности, непринужденности и благополучия; за умиротворяющее присутствие природы, о которой я узнала не из учебника, а из личного опыта. Тот дом был живым, окруженным природой: его общие пространства заливал дневной свет, наполняли непрерывно менявшиеся виды ландшафта, а тени создавали укромные места, в которых ребенок мог спрятаться. Одни мысли о нем наполняют мое тело теплым, расслабляющим ощущением благополучия.

Какими бы ни были ваши личные детские воспоминания, вы в вашем теле и в особенном месте собираете и скрепляете ваши сенсорные впечатления, мысли, эмоции и значение всего этого для вас как личности тогда и теперь. Если бы вы росли в гаитянской лачуге, или в нидемском Макменшенс, или в пентхаусе на Луне, вы были бы другим человеком, отличным от того, кто сейчас читает эту книгу. Очевидный и не столь очевидный вывод из этого следующий: многоэтапный процесс переживания и вспоминания строительной среды приводит нас к пониманию того, кем являемся мы и кем являются окружающие, – то есть на месте и в пространстве.

Это новое понимание автобиографической памяти имеет глубокое и разностороннее значение для того, как мы представляем человеческий опыт в целом и восприятие человеком строительной среды в частности. Если наше понимание окружающих, наше понимание мира и наше понимание самих себя столь неразрывно связаны с нашим физическим окружением, мы должны признать, что значение, которое играют строительная среда и ее дизайн в нашей жизни, обществе, политике, поистине безмерно. Когнитивная механика автобиографической памяти перемещает строительную среду внутрь нас, образуя внутреннюю архитектуру нашей жизни. Среды, которые мы создаем, – это отнюдь не фон или просто незначительная часть сценических декораций, которые мы можем игнорировать без всяких последствий. Они образуют реально существующие леса, используемые нами для когнитивного строительства себя как человека, окружающих как человеческих существ и наших с ними взаимоотношений. Неизбежно и логически следующий из этого вывод – революционен. В почти неизмеримой степени удручающее состояние наших строительных сред ухудшает и обедняет, всесторонне и реально, нашу жизнь, жизнь окружающих и жизнь наших сообществ.

Вот почему объекты, которые мы строим, должны быть не просто примитивными укрытиями. Они должны давать нечто большее, нежели удовлетворение базовых физических, биологических потребностей человека. Дизайн строительной среды воздействует на то, как мы ведем себя в настоящем и как поведем себя в будущем.

До сих пор мы говорили о строительной среде как о целом. Но строительные среды – это единства, состоящие из частей. На улицах есть бордюры, тротуары, ступени, уличные фонари и дорожное покрытие. Здания имеют окна, крыши, пороги, задние и передние стороны. Ландшафты могут быть городскими площадями, ботаническими садами, полями аэрации или местами отдыха с деревьями, скамейками, игровым оборудованием и фонтанами.

Понимание того, как они структурируют наши впечатления, наши когниции и нашу самоидентификацию, делает необходимым рассмотрение их также на микроуровне. В конце концов, все, что человечество построило и еще построит, служит человеку. А люди, населяющие здания, которые они построили, живут прежде всего в телах – телах, зависящих от земли.

Глава третья

Физиологические основы осознания

Мерюсь высотой

с высоким деревом

и нахожу, что я много выше,

ибо достигаю до солнца

своим оком,

достигаю до моря

слухом.

Уоллес Стивенс, «Шесть пейзажей к размышлению»[9]

Ум и тело тесно взаимосвязаны, и это лучше других понимают те, кому приходилось ухаживать за кем-либо в последние годы жизни. Представьте старшего родственника, возможно, мать, которая прожила много лет в большом беспорядочном пригородном доме, расположенном в десяти минутах езды на машине от ближайшего супермаркета или банка. Она больше не может уверенно водить машину. Она больше не может легко подниматься по лестнице. Прошло уже около десяти лет с тех пор, когда она могла должным образом вести хозяйство. Разумным решением при ее ухудшающемся физическом состоянии был бы ее переезд либо в учреждение, где ей будут оказывать помощь, либо в съемную квартиру поблизости от вас.

Не поддавайтесь этому искушению, если можете. Пожилых людей лучше оставить в давно обжитом месте, чем перемещать в незнакомое окружение. Ваша мать не только будет счастливее в собственном доме, но, вероятно, и ее здоровье будет более крепким, даже если медицинская помощь, предоставляемая на новом месте, эквивалентна той, которую она получает сейчас. Более практично устроенный и удобно расположенный дом облегчит ее повседневные хлопоты, однако эмоциональное и физическое здоровье вашей матери будет ухудшаться быстрее. Почему? Потому что ее когнитивный опыт расставания с домом на долгое время разрушительно подействует на ее физическое здоровье. Ум и тело едины: то, что она думает о перемещении в новое окружение, перевесит прагматические выгоды, которые оно сулит.

В наши дни все основные отчеты о человеческом познании, как бы они ни разнились, основываются на интеграции, а не на разделении ума и тела. Наш разум тесно сплетен с телом, которое определяет форму и содержание мыслей: наши неосознаваемые когниции, схемы и метафорические ассоциации, которые мы формируем со временем, живя в наших телах, наши воспоминания, эмоции и осознаваемые когниции. Все наши когниции связаны с тем фактом, что мы обитаем в очень специфической разновидности тела, которым обладают люди, и человеческое познание происходит только как воплощенное познание. Но что именно мы подразумеваем, когда говорим, что познание воплощено?

Воплощенный разум

Взгляните на любое известное изображение человеческой фигуры. Я выбрала одно из моих любимых – фреску, изображающую изгнание Адама и Евы из Эдемского сада, итальянского художника эпохи Возрождения Мазаччо. На ней мы видим тела того типа, который не раз видели прежде, в том числе стоя перед собственным зеркалом. Сверху вниз, смотрим ли мы на Адама или на Еву, голова составляет около восьмой части от размера тела, которое выглядит более или менее симметричным относительно вертикальной оси от верха головы до подошв ног. Ноги и торсы Адама и Евы занимают больше всего места, а их кисти, пальцы и стопы – меньше всего. Каждый глаз – не больше таблетки.

Дизайн мест, в которых мы живем, может и должен увязываться с размерами Адама и Евы и особенностями человеческой телесности. Это неоспоримо. Как выразительно показал Мазаччо, обнаженным, дрожащим Адаму и Еве необходима защита в их суровом, навязанном мире: одежда, убежище или и то и другое. В их будущем убежище входы должны иметь такие высоту и ширину, чтобы вместить входящего человека максимального размера.

Но знание о том, что человеческие тела ориентированы вертикально и что каждое тело снабжено двумя ногами, двумя руками, двумя глазами и десятью пальцами, даст нам немногое, если мы хотим выяснить, как мы, с точки зрения когнитивной науки, воспринимаем себя – воплощенных в теле как источники действия и как объекты в месте с географическими координатами. Новые сведения о том, как мы думаем, наглядно свидетельствуют: наше восприятие своих тел отличается от их существования как объектов в мире. Иначе говоря, взаимоотношения наших мыслей и тел, в которых мы живем, не демонстрируют изоморфизма, предполагаемого телами Адама и Евы и тем, что мы видим, стоя перед зеркалом. Живя, мы воспринимаем жизнь не так, словно смотрим в зеркало. Мы смотрим на окружающее своими глазами, чувствуем его кожей, слышим ушами, передвигаемся по нему и размышляем над ним в моменты восприятия снова и снова. Простой пример: в нашем восприятии тела пальцы, совсем небольшие, играют более значительную роль, чем бедра.

Нагляднее иллюстрируют наше внутренее – и по преимуществу неосознаваемое – восприятие своих тел – точнее, схем наших тел – другие художественные изображения: смешных созданий, знакомых когнитологам и называемых гомункулами, т. е. «маленькими человечками». Гомункулы – не более чем топографическое представление двух смежных центральных участков нашего мозга, обрабатывающих сигналы от раздражителей, – моторной коры (справа) и двигательной коры. В сочетании сенсорный гомункул, отображающий наши сенсорные способности, и моторный гомункул, который отображает наши двигательные возможности, в трех измерениях отражают реальное место, которое наш мозг отводит для обработки сигналов, поступающих от разных частей нашего тела и о них. Строже говоря, гомункул – схематическое изображение поверхностей всего нашего тела и сенсорных способностей, как они представлены в постцентральной извилине правого полушария мозга.

Если мы сравним голову моторного гомункула, например, с той, что расположена на наших плечах, мы сразу же увидим, что пропорции первой чудовищно искажены. Моторный гомункул предстает перед нами с сильно выступающими вперед глазами и носом, гротескно увеличенными руками и ртом, который во много раз больше, чем ступни, – и все это забавно контрастирует с карикатурно щуплым торсом и ножками-спичками. (Сенсорный гомункул снабжен также ушами и гениталиями.) Именно так наш мозг воспринимает относительную значимость разных частей нашего тела в пространстве. Так, находясь в стандартно пропорциональных, как у Адама и Евы, телах, мы по преимуществу проводим наши дни как когнитивные гомункулы, уделяя гораздо больше внимания информации, поступающей от самых крупных с точки зрения сенсорики частей тела. Они содержат бóльшую концентрацию нервных окончаний. Наши глаза и уши дают мозгу значительно больше информации, чем наши голени. Наша восприимчивость к раздражителям из мест, изображенных большими у гомункулов, настолько остра, что малые места по сравнению с ней кажутся бесчувственными бревнами, – вот почему порез бумагой, болезненный для пальца, остался бы почти не замеченным для бедра.

То, что мы появляемся на свет в оболочке Адама и Евы, дает один тип информации о человеческом восприятии: она говорит о нашем восприятии других людей и ментальных схемах, которые мы строим исходя из наших воплощенных «я», видимых или воображаемых с аллоцентрической (посторонней нам) точки зрения. Более полное представление требует, чтобы мы приняли во внимание и эгоцентрическую (изнутри себя) точку зрения, ментальные схемы, которые мы внутренне формируем в процессе повседневной жизни, когда стоим, ходим, двигаемся и спим в своих телах. Наш мозг не ограничивается аллоцентрической и эгоцентрической схемами нашего самопредставления. Третья, четвертая, пятая и шестая схемы порождаются нашим восприятием собственных тел в зависимости от того, на что направлено наше внимание, какие навыки мы развиваем и что мы делаем в любой момент. Схема тела танцора отличается от таковой у таксиста или футболиста. Схема моего собственного тела одна, когда я поднимаюсь по лестнице, сгибая колени, с которыми дожила до средних лет, и совсем другая – когда я поглощена слушанием своей любимой оперы «Сатьяграха» Филипа Гласса. И обе они отличаются от той, которая формируется, когда я вдеваю нитку в иголку, чтобы пришить пуговицу к свитеру моей дочери, или решаю налоговую математическую задачку в уме. Эти перечисленные, начиная с третьей схемы – основанные на умениях, ориентированные на задачу, специализированные тела, – отражают, как видит нас наш мозг, когда мы заняты разнообразной деятельностью.

То, что познание происходит в теле, т. е. воплощено, имеет бесчисленные последствия для понимания того, как мы воспринимаем строительную среду. То, как действует наш мозг и что он регистрирует, зависит от анатомии человеческого тела и от технологических операций наших сенсорных и моторных возможностей: колонии нервных окончаний на кончиках наших пальцев, не слишком выраженное их присутствие на наших ягодицах. Возвышение головы над торсом, размещение глаз на голове, то, как эти глаза обрабатывают линию, контур, угол, свет, тень и цвет. Все это дает нам возможности и накладывает ограничения на то, что мы видим, слышим, чувствуем и думаем. Например, человеческая голова с ее глазами, ушами, носом и ртом обладает многими приспособлениями, чрезвычайно важными для взаимодействия с окружающим миром. Вследствие того факта, что наша голова расположена высоко на теле, особенно по отношению к дурно пахнущим ступням и системе удаления отходов, находящейся внизу и сзади нас, наш ум полагает неприятные вещи «ниже» нас. Вот еще один пример: на опыте известно, что когда мы входим в рабочее помещение с потолками высотой восемь футов, мы отчетливо ощущаем, что пространство давит на нас больше, чем когда мы входим в офис с потолками выше десяти футов. Хотя мы едва ощущаем разницу между 12- и 13,5-футовыми потолками, потому что когда высота помещения существенно превышает наш размер по вертикали (высоту нашего тела с полностью вытянутыми руками), наша потребность в измерениях снижается.

Тела подстраивают под себя окружающий мир

Повсюду в нашем окружении мы видим следы аллоцентрического восприятия тел. Когда архитекторы рассчитывают высоту двери, глубину подоконника, пропорции коридора или линии прямой видимости аудитории, они учитывают то, как наши человеческие фигуры и сенсорные и моторные способности обживают физические окружения и взаимодействуют с ними. Но время от времени дизайнеры учитывают тонкости не только наших тел, но и наших воплощений в рамках более широкого и глубокого подхода, имеющего такие убедительные результаты, что одни они обосновывают необходимость более пристального внимания к таким нюансам.

Ярко выраженный пример – традиционное японское жилище. Размеры циновок татами – приблизительно 3 × 6 футов, что позволяет без труда переносить их с места на место. Что важнее, они, как правило, удобно укрывают тела спящих японцев. Короткая сторона татами в свою очередь соответствует трехфутовому в ширину модулю раздвижных панелей окон и дверей в традиционном жилище. Эти отношения пропорций – спящего тела к циновке, циновки к стене, стены к стоящему телу – приводят к очень грамотно рассчитанным, основанным на человеческих размерах системам проектирования из многих звеньев.

Эти принципы можно распространить на масштабы и пропорции тел на разных этапах развития человека. Когда архитектурное бюро Helen & Hard создавало свой сенсационный геопарк на расчищенном и выведенном из употребления прибрежном участке Ставангера, крупнейшего в стране нефтяного и портового центра, они проектировали для эгоцентрического восприятия: зона, заполненная надувными мячами для прыжков, и качели в виде птичьих клеток сделаны с учетом размеров тел маленьких детей, в то время как подростков-велосипедистов и скейтбордистов направляют к более масштабным трассам для катания. Но они также проектировали и с аллоцентрической точки зрения, сглаживая резкое различие в масштабах между монументальной гаванью и сравнительно маленькими людьми с помощью затейливого ритма аркады, представляющей собой якорные буи из переработанного пластика, водруженные на высокие металлические опоры.

Строительная среда должна быть спроектирована для аллоцентрических тел людей, это кажется очевидным. Дизайн стула должен быть результатом тщательного анализа положения сидящих человеческих тел, когда они занимаются разнообразной деятельностью – например, обедают, или читают, или отдыхают, или одеваются. И все же одно это указывает на сложность хорошего дизайна, потому что стулья – это нечто большее, чем просто подставка для человеческих тел, схожих с телами Адама и Евы. Они должны быть приспособлены также к нашей эгоцентрической телесности. Марсель Брюер, американский архитектор венгерского происхождения, создал один из самых знаменитых визуально убедительных предметов мебели ХХ столетия – стул «Василий» (Wassily) из гнутых наподобие велосипедного руля стальных трубок, превращенных в замкнутую геометрическую фигуру, легкую, но достаточно прочную, чтобы удерживать человеческое тело. Несмотря на популярность стула «Василий» (в том числе среди архитекторов), он не только казался механистичным, но и был холодным, как жаловался Аалто, коллега Брюера, говоря, что он спроектирован для аллоцентрического тела, а не для сверхчувствительного пучеглазого и большерукого сенсорного гомункула. Аалто утверждал, что в таких стульях чувствуется недостаток человечности, потому что «предмет повседневной мебели не должен отражать слишком много света»; к тому же объект, входящий в «тесное соприкосновение с кожей… не стоит делать из материала, обладающего высокой теплопроводностью».

Советом Аалто в отношении мебели в равной степени пренебрегают и когда дело доходит до проектирования наших ближайших окрестностей и городских пространств. Типичный человек на своих ногах типичной длины без напряжения пройдет четверть мили за пять минут, и многие люди предпочтут пешую прогулку поездке на машине, если могут достичь места назначения за пятнадцать минут или быстрее. Теоретики городского планирования и защитники рациональности утверждают, что эту информацию можно выразить в четком алгоритме: городские районы должны быть организованы так, чтобы дети могли пешком дойти до школы, а их родители – до работы и домашних товаров первой необходимости. Однако сколько американских и азиатских городов нарушают это правило! От Хьюстона до Пекина размеры закрытых для транспорта кварталов и отдаленность пригородов оставляют нас в безвыходном положении в районах, которые не удосужились соотнести с существующими в человеческом теле жителями.

Гармонизация физического окружения с человеческой телесностью может принимать более тонкие и выразительные формы. Архитекторы могут сталкивать различные схемы тела – аллоцентрическую и эгоцентрическую – познавательными, захватывающими и удивительными способами. Одна из распространенных стратегий – подчеркивание разницы между медленным линейным путем, который мы преодолеваем своими ногами, шаг за шагом, и мгновенным целостным впечатлением, которое мы получаем, окидывая окружающее взглядом. Японский архитектор Тадао Андо в своем театре Poly Grand в Шанхае по фасаду сделал «разрез» через полы и потолки, выведя внутреннее пространство наружу. Благодаря этому мы по мере приближения к зданию мельком видим людей, занимающих части здания, недоступные с того места, где мы находимся, что выдвигает на передний план расхождение путей наших ног и нашего взгляда. Рем Колхас и архитектурное бюро OMA (Office for Metropolitan Architecture) придумали еще более удивительный момент для посетителей роттердамского художественного музея. Когда мы стоим в нижней галерее, поглощенные созерцанием произведений искусства – тогда мы воспринимаем себя преимущественно эгоцентрически, – мы подспудно чувствуем шуршащие движения над головой. Взглянув вверх, на прозрачный потолок, мы видим подошвы туфель, а дальше – сильно укороченные тела любителей искусства, стоящих в галерее прямо над нашей головой. Внезапно, мельком заметив, как выглядят наши тела в качестве объектов, видимых снизу, мы осознаем свои материальные «я» по отношению к другим людям и к наполненному объектами аллоцентрическому миру вокруг нас.

В какой степени особенности нашего конитивного альтер эго, гомункула, определяют то, как мы воспринимаем строительную среду? Помните, что наши глаза, уши, нос, пальцы, губы, язык и ступни – первичные сенсорные рецепторы видов, звуков, запахов и прочего из внешнего мира и что все эти сенсорные способности сотрудничают с нашей двигательной системой, чтобы мы могли ходить, удерживая равновесие, прикасаться и интерпретировать тактильную информацию и так далее. Характерные особенности гомункулов показывают, что некоторые части наших тел играют значительно бóльшую роль в нашем восприятии, чем можно было бы предположить по нашим аллоцентрическим телам. Уши сродни спутниковым тарелкам-антеннам, предполагают, что даже едва уловимые слуховые раздражители – шорох бумаги в тихой комнате – заставят нас прислушаться. Из-за мягких, изобилующих нервными окончаниями подушечек кожи на кончиках наших пальцев даже представление о текстуре – зловещий вид колючей проволоки, пущенной поверх пляжной изгороди, – заставит нас отпрянуть вследствие гаптического впечатления.

Такую чувствительность следует учитывать и закладывать в проекты городских пространств, зданий и ландшафтов, что иногда и случается. Среди современных специалистов-практиков, принимающих в расчет как наши аллоцентрические, так и эгоцентрические схемы тела, Петер Цумтор, наверное, самый сознательный. Цумтор, швейцарский архитектор, использует мультисенсорный опыт как неотъемлемую составную часть своих смелых попыток создавать эмоционально резонансные объекты. Это приводит к необходимости проектировать объект от внешних очертаний до тончайших, малейших, а иногда и невидимых деталей. В состоящей из одного помещения часовне Св. Бенедикта в сельском районе Швейцарии Цумтор учитывал особенности зрительного, слухового, тактильного восприятия посетителей, принимая решения о деревянной обшивке часовни, сочленениях составляющих конструкций и материалах. В построенной на склоне холма часовне он специально предусмотрел укладку еловых планок наискосок поверх деревянных брусьев чернового пола, так как это делает пол более упругим, в результате чего доски пола подаются под ногами и поскрипывают. Так создается ощущение, что люди находятся в куда более старом здании. «Интерьеры, – пояснял он, – как огромные музыкальные инструменты, вбирающие звук, усиливающие его, передающие его дальше… Представьте чудесный еловый пол верхней декой скрипки и уложите его поперек деревянных брусьев. Или, напротив, приклейте его к бетонной плите. Чувствуете разницу в звучании?»

Посещение маленькой каплевидной в плане часовни Св. Бенедикта оставляет незабываемые впечатления. Мы пересекаем альпийский ландшафт столь восхитительный, что он практически заставляет признать, что природа не нуждается в нас и не будет нуждаться. Когда мы подходим к примостившейся на склоне холма деревушке, мы ступаем с грязной тропинки в святилище, которое в тончайших нюансах регистрирует наше присутствие. Каждый звук наших шагов уточняет положение нашего тела в этом пространстве. Посетители могут вообще не осознавать эту деталь. Но наши собственные тяжелые шаги становятся приглушенным звуковым сопровождением, убеждающим нас, что мы здесь, а не где-нибудь еще. Звуки дают нам понять, что самим своим присутствием мы преобразуем это место. Ле Корбюзье, французский архитектор швейцарского происхождения, добивается иного, но не менее впечатляющего совместного звучания тела и здания в Нотр-Дам-дю-О, паломнической церкви в Роншане, Франция. В темных недрах этого венчающего холм, похожего на пещеру сооружения, выполненного из бетона с фактурной отделкой, окна кажутся прорубленными вручную в древних толстых стенах. Многие из этих украшенных яркими витражами проемов кажутся обитаемыми, они словно приглашают нас забраться в них, убеждая, что они, как укрепленные бастионы, откроют нам красоту внешнего мира, в то же время защитив от его опасностей и страданий.

Эти объекты Цумтора и Ле Корбюзье изумительно созвучны идее человеческой телесности. Большинство мест, населенных людьми, – нет. Подумайте о распространении синтетических поверхностей, от шелковых растений в торговых центрах до пластиковой облицовки «под дерево» на прилавках розничных магазинов, до стеклопластиковой «каменной кладки» на фасадах зданий. Все эти ухищрения дизайна «для бедных» имитируют внешний вид материалов, но при этом лишены их плотности, текстуры, их запаха, не в состоянии смягчать внешние температуры, защищать от воздушных потоков или звуковых волн.

Поскольку наши глаза способны регистрировать больше, чем наши носы – обонять, а наши руки, пальцы и ступни – осязать, дизайнеры ошибочно надеются, что такие жалкие подделки обманом вызовут у нас положительные эмоции, которые мы ассоциируем с давними воспоминаниями о моментах, когда мы имели дело с материалами, которые они изображают. Но наши тела не обманешь. Такие ухищрения, не учитывающие сложности восприятия человеком окружающей среды, обречены на провал, не вызывая у нас мультисенсорных впечатлений. В результате мы живем среди бесчисленных эрзац-поверхностей, которые не могут побудить наших гомункулов взаимодействовать с ними, поскольку мы подсознательно – если не сознательно, – интуитивно понимаем, что нам предлагают жалкие, плоские, безжизненные симулякры. Как правило, живость и отклик приходят с аутентичными текстурами и поверхностями.

Чтобы полнее понять, как наши тела воздействуют на то, что и как думает наш мозг, мы можем на более глубоком уровне рассмотреть три среды, отличающиеся одна от другой по функции, форме и назначению. Дизайнеры и специалисты по городскому ландшафту исследовали, как монументальная скульптура в Чикаго, музей местной истории в Антверпене и готический кафедральный собор во Франции манипулируют принципами и особенностями человеческой телесности в разнообразных и совершенно противоречивых целях. Ни один не имел глубокого представления о научной теории воплощенного познания, но все они подтверждают справедливость и жизненность замечания Аалто, поддержанного Цумтором, что иногда человеческая интуиция бывает на удивление «исключительно рациональной».

Тела и «Фасоль»: возможности, окололичностное и внеличностное пространство в Чикаго

Установленная в 2006 году знаменитая 110-тонная скульптура Аниша Капура, в народе именуемая «Фасолью», на самом деле (и точнее) зовется Облачной аркой и находится в парке «Миллениум», между береговой линией озера Мичиган и панорамой центрального Чикаго. Посетитель, свернув с Мичиган-авеню, проходит в окруженный самшитовыми деревьями прямоугольный двор, где стоит Облачная арка. Огромная абстрактная изогнутая зеркальная скульптура из нержавеющей стали предстает перед нами. Наши чувство проприоцепции (это способность определять положение тела в пространстве) и зрение оживают, плененные этой отражающей овально-симметричной каплей размерами 20 × 13 ×10 м. До того, как мы вошли в этот двор, мы замечали по преимуществу парковые входы, дорожки и людей, поскольку конус видения человека лишь слегка поднимается над уровнем глаз и большую часть пути был обращен к земле. Сейчас масштабность этого поразительного объекта в ландшафте, его манящая отражательная способность и плавно изогнутые поверхности посылают наш взгляд вверх. Мы не можем удержаться от того, чтобы поднять голову к небу. И так же, как простое растягивание губ, чтобы улыбнуться, – независимо от нашего настроения, – внушит нам умиротворяющие эмоции, которые сделают эту улыбку искренней, откидывание головы, чтобы посмотреть вверх, активирует усвоенные метафорические схемы, которые мы ассоциируем с принятием такого положения тела. Даже несмотря на то, что Облачная арка невелика в сравнении с окружающими высокими зданиями, она настолько полно отвечает метафоре «большой – значит важный», что мы жалуем этой немой скульптуре своего рода знак отличия, осознаем мы то или нет. С той стороны, с которой мы подходили к ней, вогнутые зеркальные поверхности собирают на себе и отражают чикагский ландшафт куда эффектнее, чем мы могли бы предполагать, окинув его невооруженным взглядом.

Облачная арка непостижимым образом создает два противоречащих друг другу впечатления. Скульптура на мгновение лишает нас сил – увиденная внезапно, она застигает нас врасплох. Но в то же самое время Облачная арка усиливает чувство субъектности, поскольку именно наше участие создает зрелище ее беспрестанных преобразований. Наши мелкие и широкие движения, наши взгляды туда и сюда, – всё изменяет то, что мы видим на поверхностях Облачной арки. Совпавшие во времени ощущения слабости – мы замерли при виде этого необычного объекта – и субъектности, нашей способности изменять то, что и как мы и другие зрители видим, порождают созидательное напряжение.

Большую часть времени, когда мы гуляем по городу или застроенному на городской лад району, мы воспринимаем наше тело эгоцентрически. Текучие ленивые изгибы Облачной арки привлекают нас – помните, людей притягивают изогнутые поверхности, они склонны приписывать им позитивные значения. Она удерживает наше внимание, создавая головоломки, которые нам нужно разгадать. Ее мягкие изгибы напоминают изгибы человеческого тела, так что эти механически обработанные поверхности пробуждают мысли о живых созданиях. Ее поверхность отражает наши собственные тела и тела окружающих нас людей. Парадоксально: в то время как зеркала обычно служат нам для того, чтобы мы сами увидели свое «я» как тело, на которое смотрят другие, Облачная арка превращает этот интимный акт смотрения на себя в публичное и социальное действо. По всем этим причинам Облачная арка вызывает невыразимое, но сильное чувство противоречивого, хотя и доброжелательного волнения. Мы стоим перед необходимостью, фактически вынуждены, воспринимать свое тело у всех на виду и изнутри себя одновременно; аллоцентрически – извне, и эгоцентрически – изнутри. Облачная арка на мгновение ярко высвечивает подспудные представления о форме нашего тела – которое трансформируется самым театральным образом – и об отношении нашего тела к среде, городу, – которое обычно мы воспринимаем как прямолинейное, статичное и по преимуществу угнетающее. С каждым движением, с каждым шагом наше тело, тела других зрителей и панорама Чикаго изменяются самым причудливым образом. Мы гости и хозяева на этом представлении в комнате смеха, подобных которому никогда не видели.

Наш визит к Облачной арке с необычайной рельефностью демонстрирует многие аспекты взаимоотношений тела, сознания и среды. В ее зеркальных поверхностях мы видим собственные аллоцентрические тела – уморительно искаженные, – которые, как мы знаем, видят окружающие. Эти искажения указывают на несходство между нашими аллоцентрическим и эгоцентрическим телами: когда размеры нашей головы чудовищно раздуты по сравнению с поразительно узким торсом, мы представляем, как наши эгоцентрические схемы тела передают относительную важность его частей. Впоследствии, когда мы суммируем эту процессию разнообразно искаженных образов нашего и других тел, мы строим наводящее на размышления и забавное впечатление, которое, несомненно, пустит корни в долговременной памяти.

Люди часто метафорически думают о своих телах как о вместилищах для «я», и это распространяется на идею о том, что личность живет «внутри» своего тела, в окружении «внешностей» других людей и объектов. У Облачной арки мы и другие люди стали вдруг все одновременно и «внутренними» и «внешними». Мы, люди, которых мы видим, и эта неживая, вечно меняющаяся скульптура – все это плавно изогнутые объекты в пространстве, морфологически эквивалентные, по видимости, пульсирующие жизнью. Большую часть времени наше «я» воспринимает наше тело как неотъемлемую часть нашей идентичности. Облачная арка разрывает предполагаемое единство тела и «я», на мгновение высвечивая, а потом уводя в тень бесчисленные искаженные, неуловимо комичные версии нас самих и других.

Один из центральных аспектов Облачной арки касается отношения человеческого тела не столько к самому себе, сколько к окружающему ландшафту. Так же как Адам и Ева Мазаччо отличаются от гомункула, то, как мы думаем о виде нашего тела, меняется в зависимости от внешних пространств, в которых мы представляем или воспринимаем его. Мы знаем, что человеческое тело, с аллоцентрической точки зрения, является просто одним из многих других объектов – животных, овощей и минералов. Пространство, которое занимают эти объекты, может быть нанесено на карту с использованием теоретически распознаваемых координат. Это, однако, мало говорит о том, как мы воспринимаем пространство нашего тела в пространствах и ландшафтах окружающего мира. Из эгоцентрического пространства нашего тела мир больше напоминает постоянно меняющийся калейдоскоп различных раздражителей. Жизненные пространства – это трех- и четырехмерные ярмарки возможностей, побуждающие нас направить свое внимание сюда, сосредоточиться на том, а не на этом, действовать так или иначе. Люди в своих телах воспринимают объекты и пространства не как координаты на трехмерной карте, а динамично и интерактивно.

Народная модель человеческого познания описывает способ постижения людьми своего окружения как последовательный процесс, начинающийся с восприятия среды «там, снаружи», а затем переходящий, когда внешние раздражители затрагивают сенсорные системы, к «здесь, внутри», осознания, интерпретации, и наконец завершающийся действием «там, снаружи». Однако оказывается, что отношение «там, снаружи» к «здесь, внутри» – не просто одно из звеньев цепочки, а сложное, путаное и возвратное. Психологические исследования, нейрофизиологические свидетельства и изучение визуализаций головного мозга, – все это показывает, что границы, отделяющие сенсорное восприятие от осознания, а сенсорную когницию – от моторного действия в лучшем случае размыты, а возможно, даже не существуют. Поэтому, когда вы что-то обдумываете, вам может показаться, что действие происходит у вас в уме. Но на самом деле ваш воплощенный разум уже занимается физическим окружением. Он молчаливо составляет план действий, который он осуществит или сможет осуществить «снаружи».

Люди буквально не могут думать, не наметив в голове цели. Один известный нейрофизиолог написал, что нам следует говорить о мозге не как о приспособлении для мышления, а преимущественно как об «органе для действия». Сенсорная когниция, утверждает другой, «по сути, есть внутренняя подготовка к реагированию» на происходящее в окружающем мире. Это означает, что люди, признают они это или нет, воспринимают строительную среду, выборочно фокусируясь на возможностях, которые данное пространство, объект или сооружение предоставляет им. Основатель экологической психологии Дж. Дж. Гибсон выработал полезную теорию в 1970-х, объясняющую, как люди в действительности воспринимают свои окружения: он назвал наше когнитивное понимание этих возможностей «аффордансом». В представлении Гибсона, аффордансы – это свойства объектов или особенности среды, указывающие на то, как с ними нужно взаимодействовать. Дверной проем явно приглашает нас пройти через него. Словно что-то в пространстве, или объекте, или сооружении говорит с нами о том, как можно их использовать.

Наш способ восприятия большинства зданий, уличных пейзажей и ландшафтов глубоко телесен, воплощен и определяется в меньшей мере аллоцентрической пространственной или формальной компоновкой, чем тем, как мы воспринимаем их аффордансы.

Архитекторы часто при проектировании позволяют себе использовать идею «пространства», представляемого ими как абстракция, геометрически однородная пустота, в которой объекты размещены в определенных координатах: вспомните, как Вальтер Гропиус проектировал свои образцовые дома для поселка Вайсенхоф в Штутгарте. Но, как правило, когда люди сталкиваются с объемами и объектами, образующими наши строительные среды, они не уделяют внимания пространству как таковому. А вот что люди регистрируют неосознанно и на чем они сознательно сосредоточиваются, – это на возможностях восприятия, предоставляемых аффордансами места. Возьмем, например, лестницу. С точки зрения аффордансов, критически важны такие аспекты, как отношение длины моей ноги к высоте ступени и ступни – к ее глубине. Я не могу воспринимать даже самую элегантную лестницу исключительно как абстракцию. Неизбежно и подсознательно я также думаю о действиях, которые она позволяет мне, в действительности или в воображении, предпринять. Поскольку любое пространство содержит множество аффордансов, а среды, в которых мы обитаем, – все что угодно, но не немые однотипные объемы: они динамичные декорации для жизни, наполненные воображаемыми или реальными действующими лицами, – это установочные параметры действий, в окружении которых мы проводим свою жизнь.

В отличие от нашего о том представления, мы никогда не воспринимаем строительную среду ни целостно, ни пассивно. Мы также не можем просто перестать замечать ее. Нет, мы оцениваем полезность для нас различных ее компонентов, в то же время либо действуя, либо намечая цели в подготовке к действиям. Это так, даже если «действие», которое мы предпринимаем, – просто наблюдение. Это означает, что мы, не осознавая этого, воспринимаем строительную среду активно, привлекая многие сенсорные и двигательные системы (другими словами, интерсенсорно и кроссмодально).

Чтобы понять смысл зрелища, которое разворачивает перед нами Облачная арка, например, мы активно участвуем в нем, в то же время рассуждая, что оно открывает нам о месте в нашем теле, городе, мире.

Не все в нашем строительном окружении побуждает нас, активируя многие сенсорные, а также двигательные системы. Если бы так было, мы постоянно находились бы в состоянии когнитивной перегрузки. Посреди непрерывной бомбардировки раздражителями подсознание выбирает, чему стоит уделять внимание. При этом оно использует принципы отбора, сложившиеся за годы, когда оно помогало вам ориентироваться в окружающем вас мире. Один критерий определяет удаленность некоего элемента от вашего тела, что помогает вам решить, как вы будете взаимодействовать с ним или применять его – в воображении или в действительности. Другой оценивает его предполагаемую полезность для достижения вашей цели. И наконец, возможно, самый главный, определяет, достоин ли он внимания. Особенность окружения активирует наши сенсорные и моторные системы познания, только когда – и если – вы обращаете на нее внимание. Предполагаемая удаленность, предполагаемая полезность для достижения цели, направленность внимания: живя и ориентируясь в строительном окружении, мы с помощью трех этих факторов отделяем вещи, с которыми мы хотим иметь дело, от тех, с которыми не хотим, или не будем, или не можем.

Из-за воплощенной природы познания и из-за того, что люди почти непрерывно пребывают в состоянии формирования целей, строительная среда вовсе не статична и не инертна. Постоянно, динамично, активно мы взаимодействуем с окружающими нас местами, пространствами и объектами: зданиями, парками, площадями с памятниками и без них, улицами, все время поддерживая связь с ними всем при помощи тела и за счет аллоцентрического и эгоцентрического типа мышления, всеми нашими чувствами. И в этом танце мы уделяем наибольшее внимание тем элементам, которые попадают в наше окололичностное пространство – в отличие от тех, которые соотносятся с нашим телом в метрическом пространстве. Мы воспринимаем объекты в окололичностном пространстве как попадающие в пределы нашей реальной или воображаемой досягаемости. По преимуществу в окололичностном – а не метрическом – пространстве разворачиваются события нашей жизни; все, что находится за пределами этой сферы, мы считаем внеличностным. Об элементах строительной среды, попадающих в наше окололичностное пространство, мы судим в соответствии с нашим представлением о собственном теле. Поэтому, если ширина окна превышает расстояние между кистями наших вытянутых в стороны рук, его проем покажется слишком широким; если дверь намного выше нашей вытянутой над головой руки, она покажется огромной.

Одна из особенностей Облачной арки, которая делает ее столь захватывающей, – то, что она размывает границу, которая отделяет карнавал окололичностного пространства от горизонта внеличностного пространства. Вводя панораму Чикаго в наше окололичностное пространство, скульптура Капура – как по волшебству! – стирает границы, в которых мы жили, даже не подозревая об этом. Не будь ее, мы, гуляя по парку «Миллениум», уделили бы немало внимания окружающим нас аффордансам: скамейке, сев на которую, мы могли бы съесть обед; дорожке на другой стороне парка, которая привела бы нас к Чикагскому институту искусств. В присутствии Облачной арки наше восприятие меняется, потому что эта скульптура одновременно гомогенизирует и искажает пространство нашего тела, пространство вокруг нашего тела и пространство мира. Мы – внутри нашего тела – наряду со всей доступной глазу панорамой Чикаго становимся окололичностным пространством: трехмерный мир, пульсирующий потенциальными действиями, активирующий наше воображение, провоцирует незнакомый виток когниций. Трансформируя наше пространственное отношение к нашему окружению, Облачная арка собирает и панораму, и незнакомцев в окололичностное пространство нашего собственного тела, превращая все в инструменты формирования нашего самосозидания.

Но в объектах необязательно использовать зеркала и пьедесталы, чтобы обострить осознание нашей телесности с помощью дизайна. В Стеклянном павильоне Музея искусств в Толидо, Огайо, ведущий архитектор японской фирмы SANAA Казуо Седзима обернула пространства изогнутыми стеклянными стенами от пола до потолка, разнообразно артикулируя, затушевывая и отражая физические границы между коридорами, выставкой, вспомогательными зонами и другими стенами, в то же время сохранив визуальную целостность. Родившийся в Японии художник Сусаку Аракава со своей женой, поэтом Маделин Джинс, также стирают границы между окололичностным и внеличностным пространством в своей собственной «вилле, продлевающей жизнь» (Bioscleave House) на Лонг-Айленде, Нью-Йорк. Наклонные, напоминающие детскую площадку разнофактурные бетонные полы с ярко окрашенными поверхностями вынуждают обитателей все время изменять положение своего тела, чтобы вернуть или сохранить равновесие. Дом усиливает ощущение людьми своего тела как объекта на плоскости в пространстве, активируя сенсомоторные системы проприоцепции и кинестезии, втискиваясь в окололичностное пространство, окружающее тело.

Воплощенный разум в действии: текстуры, поверхности и метафоры Музея «ан де стром» («музея на реке») в Антверпене

Капур проектировал Облачную арку как скульптуру в городском пейзаже. Изобразительные искусства чаще всего прямо нацелены на создание эмоционально окрашенного, запоминающегося впечатления. Для зданий это также справедливо. Здания никогда не оставляют нас равнодушными: если они не воздействуют на нас позитивно, вероятнее всего, их воздействие негативно. Музей «ан де стром», или MAS, Виллема Яна Нойтелингса и Михила Ридейка в Антверпене, Бельгия, и собор Нотр-Дам в Амьене, Франция, иллюстрируют два способа, которыми более крупные и сложные события, такие как общественные здания, могут активно использовать человеческие сенсорные возможности для создания яркого, обогащающего впечатления от места. В каждом из этих примеров дизайнеры использовали композиционные элементы и детали, чтобы усилить сенсорно-когнитивное впечатление, предваряющее историю, которую это здание рассказывает посредством своих функций.

MAS – музей высотой в девять с лишним этажей, облицованный красным песчаником и стеклом, посвящен славной морской истории Антверпена: в XVII веке порт этого города стал центром международной экономики. Часто изображаемый на эффектных снимках со стороны фасада, выходящего на реку, MAS возвышается над небольшими, по преимуществу оштукатуренными зданиями, которыми застроен этот недавно модернизированный район центрального Антверпена. Длинный низкий одноэтажный блок облицованных красным песчаником пространств визуально воспринимается как платформа музея; внутри расположены кафе и сувенирная лавка, откуда через огромные световые люки открываются виды на динамично смещенные объемы примыкающего музея.

Подходя к музею с правильной стороны, мы видим обширные вставки волнистого стекла, которые и перекликаются с текучим движением реки, и в то же время отражают морскую тематику музея. Эти струящиеся вставки также вызывают мысли о тяжелом занавесе вроде тех, что опускаются перед сценой. Вода, театральность, порт: эти три аккорда в развитии темы пробуждают наше любопытство. Осознаем мы это или нет, но в этот момент мы становимся свидетелями некоего действа. Три яруса волнистого стекла зажаты между четырьмя облицованными красным песчаником объемами, разделяя их. Глухие, похожие на крепость, они хранят музейные сокровища. Смещенность этих каменных коробок создает впечатление спирального движения вверх, добавляя динамизма к тому, что передает отчетливый шелест фасада, навеянный отражениями в его стекле.

Тяжелый, легкий. Глухой, проницаемый. Статичный, движущийся по спирали. MAS представляет собой весьма загадочный объект. Что может находиться внутри этих облицованных стеклом и камнем коробок? Анализируя это, мы обращаемся к базе данных своего опыта. Контейнеры, включая здания с их определенными границами, как правило, обозначают категории функций, – стеклянные предназначены для хранения воды, картонные коробки содержат товары. Эту схему «категория – контейнер» мы переносим из сферы обыденных представлений на строительную среду. Так же как мы «в доме», мы, когда влюблены в другого человека, находимся «в отношениях» – в состоянии контакта с другой личностью, имеющей определенные границы, как и стекло, которое содержит воду, и музей, содержащий ценные экспонаты. Далее, поскольку MAS состоит из двух разновидностей контейнеров, стеклянных и каменных, мы заключаем, что остекленные части выполняют одну функцию, а облицованные песчаником – другую. Поскольку эти контейнеры сложены вместе в единое здание, мы полагаем, что соответствующие им функции связаны. Наш первоначальный осмотр здания уже намекал на это, демонстрируя нам разные темы его оформления: вода, театральность, порт.

Другие воплощенные, интерсенсорные метафоры включаются в действие. Окна – это прозрачные панели, сквозь которые мы можем смотреть, как сквозь чистую воду. Однако окна обычно не рябят. Своей волнистостью эти окна передают ощущение движения времени, переменчивости дующих ветров и танцующего света. Еще одна трансформация обыденности: занавески шелестят на ветру, а стекло неподвижно; однако здесь стекло выглядит как занавес, колеблемый ветром, следовательно, шелестящий. Все это – аллюзии воплощенного опыта с его тактильными, звуковыми и зрительными впечатлениями об изменениях во времени. И поскольку они активируют наше моторное ощущение взаимодействия с этим зданием, они также кроссмодальны. Метафоры, как нам известно, побуждают нас визуализировать, или сенсомоторно воображать, специфические взаимодействия с миром, к которому они относятся. Дизайн Нойтлингса и Ридейка заставляет думать о многочисленных воплощенных метафорах, каждая из которых устанавливает и укрепляет нашу неосознаваемую, телесную взаимосвязь с MAS.

Огромное впечатление от MAS – это его очевидная приятность на ощупь. Человеческое чувство осязания имеет несколько измерений, таких как текстура, податливость, температура, твердость и вибрация; дизайн MAS обыгрывает большинство из них. Дизайнеры словно задавались целью материализовать в трех измерениях взаимозависимость нашей зрительной системы и нашего чувства осязания, а также сцепленность разных сенсорных способностей с двигательной системой. Это здание, которое настойчиво приглашает либо прикоснуться к нему, либо представить себе это прикосновение. Оно делает это по-разному: посредством визуальных сигналов, выбора материалов, подготовки этих материалов к процессу строительства, масштабирования и размещения украшений. Нойтлингс и Ридейк выбрали песчаник богатого красного оттенка, обладающий визуальной глубиной и сложностью, которые передают его древность. Архитекторы усилили тактильную привлекательность песчаника, особо оговорив, что блоки должны высекаться и подготавливаться к установке вручную. В результате каменная облицовка сохраняет неровности, след человеческого участия, а переходы столь чувственные, что один лишь взгляд будит наше «тактильное» воображение. И то, что передают эти визуальные сигналы, подкрепляет масштаб, поскольку размеры каждого каменного блока не выходят за рабочее пространство руки. Затем Нойтелингс и Ридейк превратили конструктивные детали в украшения, еще больше усилив эти тактильные ассоциации. Каждый третий обтесанный вручную блок закреплен на фасаде металлическим болтом, головка которого оформлена в виде отдельной кисти руки, также являющейся историческим символом города.

Эти руки-болты вызывают целый каскад ассоциаций, дополняющих основную тематику музея. Руки построили этот город. Руки вытесали этот камень. Руки придерживали эти блоки, пока вооруженные инструментом руки закрепляли их на местах. Руки возвели это здание, и руки сделали хранящиеся в нем предметы. Мы не можем удержаться от таких мыслей, находясь рядом с MAS: благодаря дизайну он глубоко втянул нас в переживания, связанные с восприятием здания и выставленных в нем экспонатов.

Стоя на площадке MAS, вы едва можете удержаться от предвкушения вызываемых им тактильных ощущений. И хотя мы считаем, что осязание – это одно чувство, наша тактильная система включает несколько разных, но сопряженных возможностей, которые вносят вклад в единую когницию. Когда вы проводите рукой по грубо обработанной каменной поверхности MAS или прикасаетесь к ее гладким серебристым «рукам», ваши мышцы и суставы ощущают плотность, вес и вибрацию этого камня и этой руки. Ваша кожа регистрирует неровности поверхностей камня, гладкость и теплоту серебристых скульптурок, активируя воспоминания о прошлых ощущениях от прикосновения к неровному камню и металлу. Один вид грубо отесанного камня MAS пробуждает память о том, какие ощущения на нашей коже вызывают такие поверхности – их текстура, их вероятная температура, их плотность или пористость.

Многие распространенные в нашем повседневном опыте идиоматические выражения фиксируют эту особенно осязаемую силу визуальных и тактильных ощущений. Если мы намеренно подтолкнули несведущих коллег к принятию того решения, которое было нужно нам, они податливы, «как воск в наших руках»; если мы приближаемся к заветной цели, мы можем думать: «я буквально могу прикоснуться» к ней. Если коллега хвастается любовной победой, она может сказать, что «сцапала» своего партнера. Ментальное воспроизведение тактильных ощущений обладает особой силой. Они возникают немедленно, поскольку – знаем мы это или нет – вызывают в наших собственных мозге и теле воображаемый, или воспроизводимый, реальный отклик на такие поверхности. Из многих разновидностей интерсенсорного взаимодействия наших систем восприятия тактильно-визуальная когниция особенно сильна. Сканирование мозга показывает, что тактильные ощущения стимулируют участки визуальной и слуховой коры, а визуальные впечатления стимулируют области слуховой и соматосенсорной коры.

Это предпоследнее из множества откровений, которые принесла когнитивная революция как непрофессионалам, так и дизайнерам: поверхности, а следовательно, материалы, имеют сильное воздействие на наши неосознаваемые и осознанные когниции, касающиеся строительных сред. Один из выводов, которые из этого следуют: любая поверхность, не усиливающая нужное впечатление, ослабляет его. Поскольку тактильные ощущения включают движение или воображаемое движение (например, вы проводите рукой по фасаду), они заставляют нас чувствовать себя полностью погруженными в наши среды – особенно с учетом того, что мы можем контролировать то, к чему прикасаемся, в большей степени, чем то, что видим.

Зрение, бесспорно, остается главной из человеческих систем сенсорного восприятия. Наш мозг тратит примерно столько же производительных возможностей на обработку данных о том, что мы видим, сколько на всю информацию от остальных органов чувств, вместе взятых. Однако наше восприятие MAS показывет, что наши глаза никогда не воспринимают информацию из окружающего мира без помощи других чувств а также ассоциативных схем, метафор и других воспоминаний. Нойтлингс и Ридейк в своем дизайне исходят из предпосылки, что в восприятии архитектуры то, что мы видим, также активирует части наших сенсомоторных систем, связанных с осязанием. Архитекторы втягивают все наше тело во взаимодействие с MAS, применяя техники дизайна, которые вызывают наши неосознаваемые реакции на здание в целом и на музейные экспозиции, вновь прославляющие Антверпен как международного арбитра и центр международной торговли.

Амьенский собор. Оркестр чувств: «ощущение» присутствия высшего существа

800 лет назад, строя Амьенский кафедральный собор, мастера-каменщики демонстрировали меньше заботы о создании отчетливого чувства сиюминутного телесного отклика, чем о строительстве объекта, который будет приводить в духовный восторг любого, кто в него войдет. Умело манипулируя нашими способностями находить направление с помощью проприоцепции и слуха, каменщики построили один из красивейших (и наиболее хорошо сохранившихся) образцов французской готической архитектуры XIII века, в то же время усилив наше впечатление от Амьенского собора как от великолепного – просто уникального – дома Господа. Меньше чем за десять минут можно пересечь городскую площадь, на которой стоит одно из величайших на земле творений архитектуры. Прохладный голубовато-серый западный фасад Амьенского собора, фланкированный башнями, взмывает к небу на 358 футов, заставляя чувствовать ничтожность вашего тела; вы инстинктивно отступаете на несколько шагов назад, надеясь на небольшое уменьшение масштаба, которое позволит охватить взглядом это массивное сооружение. Свет и тени вплетают скульптурный фасад в гобелен, оживляемый шпилями, грифонами, трилистниками и квадрифолиями, полуколонками и рядами стоящих знакомых святых, благосклонно взирающих сверху на туристов и, по видимости, паломников. Компактная трехчастная композиция как по вертикали, так и по горизонтали организует монументальный фасад, и тема Троицы, представленная здесь, продолжается в плане здания. Трехчастный портал соответствует организации внутреннего пространства – центральному и двум боковым нефам. Скульптуры с украшенными лиственным орнаментом капителями, столпившиеся святые облегчают переход от массивного фасада к другому масштабу дверей, манящих нас внутрь.

Внутри перед нами расстилается величественное пространство, обволакивающее нас в огромном затененном нефе приглушенными звуками, застоявшимися запахами многовековой извести, деревянных скамей и льющимся сверху светом. (Витражи существенно приглушали свет, попадавший в собор, до Второй мировой войны; бомбы союзников Германии разрушили средневековые витражные окна, которые были заменены простыми стеклами.) Семь массивных столбов сложной формы ведут наш взгляд от одного обрамленного колоннами исполина до другого короткими отрезками вечности, направляя шаги к парящему трансепту. Подчеркивает ширину главных колонн соразмерная руке толщина колонн тонких. Кожей вы чувствуете холод: из-за чрезмерной дороговизны отопления в соборе круглый год прохладно, а в морозные зимние дни изо рта с дыханием выходит пар. Впечатляющий размах нефа и вертикальная линия колонн неудержимо влекут наш взгляд вверх, к арочным сводам, теряющимся в вышине, когда мы пытаемся оценить размеры этого здания. Прямая ось направляет наш взгляд и ноги вперед, к трансепту, но размеры нефа кажутся такими необъятными, что мы вместо этого сворачиваем в более низкий боковой неф церкви, по которому медленно шагаем, иногда рассматривая скульптуру и горящие свечи по пути к середине трансепта и хорам.

Перемотайте пленку назад. А теперь представьте, как вы приближаетесь к Амьенскому собору, а затем входите в него и осматриваете. Но на этот раз сосредоточьтесь на звуках. Когда вы идете по соборной площади, звучание, или звуковой ландшафт, Амьена, французского города среднего размера (ок. 140 000 жителей), представляет собой звон и шум: мусорщики кричат и гремят металлическими баками, пока их грузовики работают на холостых оборотах, автомоторы гудят, водители сигналят, осторожные велосипедисты звонят в свои звонки. Дойдя до портала, вы входите, и в момент, когда дверь собора закрывается за вами, все эти звуки исчезают. Вы пришли. Вас омывает безграничное, полное воздуха пространство, где от каменных поверхностей отражаются приглушенные звуки шагов.

Ваше восприятие Амьенского собора, как и любого объекта строительной среды, состоит не только из того, что вы видите, но и из того, что вы слышите: люди крайне восприимчивы к звукам. Мы отличаем шуршание бумаги от шуршания листвы. Мы слышим разницу между шуршанием и трением, а также между скоблением и чесанием. Кажущийся бесконечным мир звуков порождается ограниченным определенным набором акустических факторов: громкость звучащей ноты, ее высота, или число физических колебаний в единицу времени (высокочастотные колебания дают высокие ноты, а низкочастотные – соответственно, низкие); тембр, или качество и частоты обертонов; длительность – как долго продолжаются акустические колебания, прежде чем затухнуть. А поскольку большинство звуков приходят не поодиночке, а во множестве, издаваемые через какие-то промежутки времени, ритм и вариативность часто становятся центральными характеристиками звукового события.

Соборы создают весьма необычные звуковые ландшафты. В обширных интерьерах, таких как Амьенский собор, звуки замедляются. Фактически продолжительность времени затухания звука приближается к нашему восприятию звука, затухающего в открытом поле. Но в Амьенском соборе, в отличие от открытого поля, ровные и неровные внутренние поверхности в деамбулатории, центральном и боковых нефах, боковых часовнях и трансепте поглощают, отражают и рассеивают звуковые волны по-разному. Строительные материалы здания – камень и стекло – гораздо интенсивнее отражают звук, чем поглощают его. Большое пространство, ограниченное преимущественно звукоотражающими материалами, создает неповторимый звуковой ландшафт Амьенского собора, потому что в таких пространствах звуковые волны реверберируют необычно долго – от шести до десяти секунд. В результате образуется то, что акустики называют рассеянным звучанием, когда из-за долгой реверберации звуковых отражений кажется, будто звуки приходят отовсюду и ниоткуда, заставляя нас гадать, где же находятся их источники.

Рассеянное звучание в этих огромных пространствах не сравнимо почти ни с каким другим звуковым впечатлением в строительной среде.

Поскольку наши уши расположены по обе стороны головы, звуковые волны достигают их не совсем одновременно и с чуть разной интенсивностью. Как бинокулярное зрение, которое позволяет видеть вещи объемно, биакустический слух помогает локализовать звук в пространстве по отношению к нашему телу; это называется эхолокацией. Люди сочетают эхолокацию со своим чувством проприоцепции, чтобы мысленно оценить свое окружение и определить движения, которые могут сулить опасность. Наши ощущения внутри Амьенского собора не только ни на что не похожи, но и тревожны, что мы смутно осознаем: мы стоим посреди теряющегося в вышине нефа, проникаем взглядом всюду вокруг себя, но когда пытаемся определить источники звуков, которые слышим, – шаги людей, шуршание страниц путеводителей, сладкозвучное хоровое пение, – не можем этого сделать. Поскольку мы в церкви, логика нам подсказывает, что мы в безопасности. Но размытый звуковой ландшафт интерьера Амьенского собора вынуждает нас до некоторой степени отказаться от контроля, переуступив его чему-то аморфному и трудно определимому, а также более могущественному, чем мы, – чему-то, иными словами, вроде высшего существа.

Люди также осмысливают время, соотнося его со своим воплощенным восприятием пространства, когда говорят о жизни как о путешествии и о несчастных эпизодах в своей жизни – как о мрачных моментах или местах. Малые пространства, кажется им, ускоряют время, обширные же, наоборот, замедляют его течение. Из-за его громадности, неповторимости и его впечатляющего звукового ландшафта войти в Амьенский собор – значит переступить порог навстречу иным времени и пространству, наполняющим вас чувством благоговения, которое возносит над повседневными мыслями и, возможно, глубинными персеверациями, сосредоточивая на экзистенциальной общности со всем человечеством, с живыми и мертвыми. Вот почему полчаса в месте, подобном Амьенскому собору, по ощущению равноценны целому хорошо проведенному дню и обладают потенциалом, способным преобразить жизнь.

В человеческом восприятии дизайн играет большую роль. Мы восхищаемся тем, как Облачная арка трансформирует наше ощущение себя в сопоставлении с чикагским городским пейзажем. Тем, как целенаправленно вовлекает нас MAS в перипетии истории человечества; тем, как такие грандиозные, наполненные светом и воздухом соборы, как Амьенский, способны исподволь внушить нам мысли о чем-то высоком и ощущение причастности к нему. Когда мы впервые сталкиваемся с такими поразительными местами, мы воспринимаем их по преимуществу визуально, как объекты в пространстве. Но со временем, даже по прошествии коротких его промежутков, наши впечатления о них дополняют прочие органы чувств и согласованная работа наших сенсорной и моторной систем, а также метафоры-воспоминания, с которыми мы пришли туда и которые вынесли оттуда.

Посредством дизайна и Облачная арка, и MAS, и Амьенский кафедральный собор, основываясь на различных аспектах воплощенного познания и манипулируя ими, создают неповторимые впечатления и ландшафты. Они воодушевляют нас, заставляют почувствовать себя более живыми, открывают перед нами новые возможности и связывают нас с другими людьми.

Глава четвертая

Тела, живущие в мире природы

Не беспокойся, луна взойдет,

Где б ты ни оказался. Даже здесь,

За много миль от монополии

Земли сараев красных и полегших трав.

Мэри Джо Бэнг, «Как покинуть прерию»

Привязанный брезент неба

Не оставляет лазейки.

Посаженным здесь оказался даже ты,

Который явно выбрал бы иное…

Розанна Уоррен, «Кипарис»

Много лет назад я провела три месяца, путешествуя по Индийскому субконтиненту. От Дакки (Бангладеш) я тряслась в тесных поездах третьего класса; потела в ярко раскрашенных автобусах, втиснувшись в них, пока они зигзагами пробирались через Северную Индию от Калькутты на восточном побережье до Мумбая на западном с коротким заездом к северу, в Непал. Те месяцы многое изменили во мне и моей жизни самыми разными, понятными и загадочными, путями. Об одном из впечатлений я вспоминаю по несколько раз в месяц.

Однажды ранним утром автобус изрыгнул меня в Дели, где скученные разрушающиеся улочки и здания старого города стали точкой отсчета для моих дней и воспоминаний – жаркие, грязные, красочные, переполненные звуками – сигналами автобусов и машин, свистом велосипедистов, криками людей, плачем и смехом детей. В этот первый невыносимый день, проведенный в поисках верного пути по пыльным улицам на рикшах и пешком, я оказалась на закате в безмятежном зеленом пространстве ухоженного парка – садах Лоди. Мое тело охватило облегчение: я вырвалась, избавилась от многочасовой агрессии и стресса, наличия которого я даже не осознавала. Войдя в сады и направившись к небольшому холмику, я была остановлена, словно грубой силой рассерженного человека, компактным каменным зданием – монументом.

Гробница Мухаммад-шаха – восьмигранное сооружение, построенное в 1445 году, похоже на купальню Кана и Тинг в Трентоне: эта редкая архитектурная композиция, которой удается одновременно казаться и небольшой, и монументальной, чем-то напоминает ранний романский баптистерий. Массивные наклонные пилоны поддерживают углы, подчеркивая весомость и простоту каменной кладки этого приземистого сооружения. Наклонные стены, сжатые пропорции, глухие поверхности придают гробнице Мухаммад-шаха такой вид, словно она мгновения назад вырвалась из-под земли. Прочная, устойчивая, словно напружинившаяся.

Стало слишком темно для фотографирования, солнце почти скрылось за горизонтом. В поисках света я подняла взгляд ввысь и увидела звезды в ручке ковша Большой Медведицы, зажегшиеся в небе вместе с луной. В этот момент я вспомнила, как стояла в широком поле на расстоянии полмира отсюда, – ребенок, отправившийся исследовать окрестности фермы моей семьи в Центральном Вермонте. Я наблюдала, как садится солнце и восходит луна, и считала звезды в ручке ковша Большой Медведицы – одна, другая, третья. А вот теперь я здесь, в далекой Индии. Стою на открытой зеленой поляне, наблюдая восход луны и считая звезды: одна, другая, третья.

Независимо от того, где мы живем, когда мы живем, – изумленно думала я, – люди всегда искали свет этой луны. И испытывали облегчение, когда она поднималась над зеленоватым горизонтом, представляли силу, которая зажигает этот зеленый фитиль. А на фоне этого зрелища – наклонные стены гробницы – свидетельство зримого проявления стихийных сил земли, тяготения, которое тянет нас вниз, вниз, всегда вниз, обратно на поверхность земли.

В современном мире все больше людей живут во все более тесных и загроможденных постройками средах, которые по определению все больше отдалены от мира природы. Отчуждение человечества от природы – не что иное, как продолжение многовекового процесса строительства, начало которому положило не столько стремление к улучшению своего экономического положения, сколько необходимость выживания. Надежные, безопасные, готовые укрытия – в природе редкость. Поэтому людям приходилось строить их. По мере того как скопления убежищ становились поселениями, возникали более долговременные политические, социальные и культурные институты цивилизации, которым требовались новые сооружения. Со временем поселения увеличивались, и им требовалась инфраструктура, поэтому люди строили все больше: здания, акведуки, мосты, санитарные сооружения – все для поддержания своей жизни в строительной среде. Дальше – больше: когда бы и где бы финансовые средства ни сочетались с техническими достижениями, появлялись скоростные шоссе, подземки, парки, автостоянки, супермаркеты и электростанции.

История человечества – это история строительства, непрерывного строительства для удовлетворения реальных и воображаемых нужд. Создаваемые человеком среды осуществляют функции и предоставляют блага, которых нет в арсенале природы, поэтому мы склонны считать эти среды противоположностью природе – некими машинами в садах, отважно противостоящими жестокости и непостоянству стихий. Но в действительности природа определяет восприятие человеком построенных им сред. Наши человеческие тела – два глаза на лице, две руки по бокам, две ноги на земле, голова, венчающая сопротивляющийся тяготению скелет – развивались на протяжении десятков и сотен тысячелетий, адаптируясь к формам и ритмам природы, успешно отвечая на ее вызовы и пользуясь ее возможностями, находя защиту в ее укромных уголках и перспективы на ее обширных пространствах. Наши тела благоденствуют и страдают на этой и никакой другой земле: мы – думающие, дышащие, чувствующие создания – спим, когда темно, и бодрствуем при свете, пьем воду и купаемся в ней, едим животные и растительные продукты до тех пор, пока не придет время и мы не превратимся в прах.

Наше восприятие самих себя – воплощенное, то есть находящееся в наших телах, а эти тела в свою очередь находятся в создавшей их среде – мире природы. Природная география и физические элементы существенно влияют на человеческий когнитивный опыт множеством разнообразных способов. Природа восстанавливает нас. Чтобы ощутить ее оздоровляющее воздействие, достаточно выйти за дверь и глубоко вдохнуть или покинуть запруженные людьми тротуары и войти в зелень парка. Иногда природа влияет на нас глубочайшим образом, когда мы не осознаем того: наши тела и мозг реагируют биологически, нейрохимически на изобильные дары природы. Мы можем знать, что недостаток воздуха, или скудость зелени, или дефицит естественного освещения портят настроение людям, склонным к депрессии. Но такая сомнительная информация не передает степени всеобъемлющего влияния наличия или отсутствия природы на мыслительные процессы и эмоции людей. Даже если мы отвлеченно признаем важность природы, мы не склонны применять это знание к собственному опыту, тем более потому, что почти все время мы уделяем мало внимания окружению, и при этом раздуваем до невероятных пределов чувство собственной значимости. Отыскивая причины своего мрачного настроения или досадного провала в памяти, большинство людей вряд ли припишут их часам, которые провели в комнате без окон.

Жизнь в мире природы сформировала структуры и способности человеческого мозга и тела. В процессе эволюции на земле мы меняли места обитания и экосистемы, и каждая из них, с собственными климатом, топографией и растительностью, наделяла нас обостренной чувствительностью и склонностью именно к этим особенностям среды и способам существования в таком ландшафте. Чувство облегчения, испытанное мной, когда я вошла в делийские сады Лоди, которые предоставили мне возможность восстановить мои истощенные когнитивные ресурсы, – один из примеров такого наследия. Другой – то, что людей привлекают замкнутые пространства (в которых они могут укрыться) наряду со зрительной и физической доступностью обширных открытых местностей, где мы можем «открыть» новые возможности.

Люди нуждаются в природе

Люди обживают землю 200–450 тысяч лет. Примерно до рубежа в 10 000 лет назад мы жили в различных климатических условиях, включая (но не ограничиваясь ими) умеренные, поросшие травой саванны, занимавшие просторы Субсахарской Африки. Кочевничество медленно изживало себя с появлением земледелия, которое более или менее совпало с основанием постоянных поселений, в которых люди организовывались во все более крупные и сложные группы. Многие ученые датируют самые ранние города 4000–3000 годом до н. э. Древний Урук, один из первых городов человечества, населяли от 50 до 80 тысяч человек. Однако и тысячелетия спустя после зарождения городских сообществ большинство людей продолжали жить преимущественно в незастроенных, негородских средах.

Крупномасштабная урбанизация, которая облегчала и сопровождала развитие новой экономики, распространялась, сметая на своем пути местные культуры, ресурсы, а затем и европейские, и всемирные, в последние две сотни лет. В наши дни все больше людей живет в городских агломерациях, однако на протяжении всего времени жизни Homo sapiens на земле, за исключением ничтожного отрезка, в средах нашего обитания господствовали природные ритмы и паттерны. В эти предыдущие сотни тысячелетий люди, поколение за поколением, успешно вписывались в многообразие природы, справлялись с ее вызовами и понемногу подчиняли себе стихии. С точки зрения эволюции, современные города, не говоря уже о мегаполисах, настолько молоды, что люди еще не успели биологически адаптироваться к ним.

Генетически мы предрасположены жаждать и получать особого рода удовольствие в средах, где присутствие природы ощутимо, даже если существуют системные и индивидуальные вариации в нашем стремлении к природе в зависимости от личных, гендерных, возрастных и культурных принадлежностей – а они существуют, – мы, облеченные в плоть люди, развивались как биофильный вид в том смысле, что нас влечет к природе: нам нравится чувствовать связь с ней в наших домах, офисах, наших сообществах. В самих наших генах закодирована связь нашего благосостояния – хорошего состояния и хорошего самочувствия — с тесным взаимодействием с миром природы. Это относится и к городским жителям, и к селянам, к людям, живущим в самых разных средах и имеющим разную этническую принадлежность.

Многочисленные исследования обнаружили нашу биологически обусловленную зависимость от природы. Представьте, например, два соседних архитектурно идентичных двора, расположенных в одном малоэтажном жилом комплексе в Чикаго. Один, который мы назовем Зеленым двором, засажен травой, деревьями и цветами. Другой, Серый двор, замощен бетоном. Тот же город. Близкое соседство. Тот же дизайн зданий. Жители сходного социально-экономического положения и происхождения. Однако жизнь у двух этих групп населения – особенно у детей – различается в зависимости от того, который из двух дворов они зовут своим домом. Жители зданий, выходящих в Зеленый двор, заметно здоровее физически и психически. «Зеленодворцы» легче преодолевают стресс. Они легче улаживают межличностные конфликты. Но самое удивительное то, что дети когнитивно функционируют более успешно. Дюжины последующих исследований подтвердили эти открытия, включая работы последних лет, описывающие сообщества в Балтиморе, Чикаго, Филадельфии и Янгстауне, Огайо, и доказывающие связь существенного снижения уровня преступности (имущественной и связанной с насилием) с увеличением количества зелени в общественных местах.

Одна из причин того, что регулярный доступ к природе снижает уровень преступности и стресса, – в том, что она повышает когнитивные способности человека. Мы знаем, что умение людей концентрироваться для совершения усилия, когда это требуется, – крайне важный дар, который весьма способствует ясному и эффективному мышлению. Мы также знаем, что это умение легко утратить. По мнению экологических психологов Рейчел и Стивена Каплан, созерцание природного ландшафта эффективно восполняет ресурсы нашего внимания, активизируя то, что они называют пассивным сосредоточением. Природная среда вызывает любопытство и привлекает наше внимание без целенаправленных усилий с нашей стороны.

Чем шире доступ городских жителей к зелени, свету и открытым пространствам, тем легче им решать проблемы, понимать и усваивать новую информацию; тем лучше они будут распоряжаться ограниченными ресурсами своего внимания, поддерживая его и концентрируя на том, что считают важным. И тем эффективнее они будут управлять своими эмоциями. Все это улучшает психологическое благополучие и межличностные отношения. И более того. Те, кому посчастливилось жить в новостройках, окруженных растительностью – деревьями, травой, цветами, – налаживают и поддерживают более тесные связи со своими соседями. Жители Зеленого двора считают, что их окружение безопаснее, чем думают жители Серого двора о своем, и данные статистики преступлений убедительно подтверждают их ощущения.

Строительство городов, пренебрегающих человеческой потребностью в природе, требует непомерных общественных расходов и заставляет каждого платить высокую цену. Однако проектировщики несметного множества доступных жилых новостроек – уже построенных или существующих пока в виде чертежей на столах – игнорируют или в лучшем случае признают только на словах эти фундаментальные человеческие потребности. По этой причине, а также многим другим, все – за исключением немногих – доступные жилые районы вредят тем самым людям, которым, как предполагалось, должны были помочь. Исключения вроде озелененных крыш-террас разноэтажного микрорайона Виа-Верде в Бронксе, построенного Jonathan Rose Companies и спроектированного Grimshaw Architects в сотрудничестве с Dattner Architects, похоже, только подтверждают правило.

Человеческая биофилия, или любовь к природе, влияет на восприятие строительной среды не только непосредственно в данный момент, но и в воспоминаниях. От присутствия или отсутствия природы зависит, как мы вспоминаем места, где бывали, и следовательно, кем были тогда. То, что автобиографические воспоминания обрабатываются тем же участком мозга, который составляет ментальные карты (автобиографические воспоминания приходят в обрамлении места), означает, что наши детские впечатления от природы в значительной мере формируют самоидентификацию. Если конкретизировать, люди вспоминают среды, в которых выросли, с большей любовью, если там имелся полноценный доступ к природе. Отчасти детство вашего друга было счастливым потому, что он без труда мог попасть в соседний парк или видел из окна спальни зеленую листву деревьев.

Разумеется, природолюбивые предпочтения людей простираются далеко за пределы собственного дома. Независимо от того, вкалываем ли мы в офисе или тренируемся в спортивном клубе, чем больше мы видим природных объектов, тем лучше наше самочувствие. Компания офисной мебели Herman Miller, расположенная в Зиланде, Мичиган, подтвердила это, после того как перевела своих работников из устаревших производственных цехов в новое здание, спроектированное Вильямом Макдонахом и партнерами. Они назвали его «Зеленым домом», снабдив дворами, внутренними садами и световыми люками. Дневной свет и зелень облагородили внутренние пространства, включая коридоры. Через шесть месяцев удовлетворенность работников своими рабочими местами и результативность значительно повысились. Спустя девять месяцев производительность их труда выросла на удивительные 20 %. Работники обнаружили, что стали здоровее, меньше отвлекаются и испытывают напряжение, а мотивация их к труду повысилась. В другом исследовании простая замена стандартных каналов искусственной вентиляции, используемых в большинстве офисов, вентиляцией, обеспечивающей поступление воздуха из природных пространств, улучшила общее ментальное состояние работников. Устройство рабочих помещений, имитирующих природные условия, позитивно влияет на жизнеспособность компании. Напротив, если сделать так не удается, это отрицательно сказывается не только на самочувствии работников, но и на их здоровье и производительности – важных экономических аспектах.

Мы уже видели, что помещение послеоперационных пациентов в больничную палату с пасторальным видом вместо кирпичной стены приводило к скорейшему выздоровлению и менее болезненному восстановлению. Когда пациенты проводят время в пространствах, которые больничные администраторы называют «лечебными садами», у них нормализуется сердцебиение, снижается уровень кортизола – гормона стресса. Такие воздействия проявляются на удивление быстро: пациенты и вообще люди, даже не страдающие какими-либо заболеваниями, ощущают это уже после трех-пяти минут. И чтобы достичь оздоровительного физического эффекта, достаточно всего двадцати секунд такого созерцания. То, что способствует успешному лечению, годится также для хороших рабочих мест, хороших школ и хороших домов. Дизайн, который обеспечивает доступ к природе или имитирует ее зелень, климат и топографию, благоприятно воздействует на нас по той простой причине, что люди процветают в средах, где природа продолжает обеспечивать наше хорошее самочувствие.

Природа начинается со света

Из основных атрибутов природы свет – самый прославленный. Свет. Дневной свет. Да будет свет. Залитый светом, омываемый светом. Разве свет не прекрасен. «И увидел Бог свет, что он хорош». Люди почитали свет, фактически поклонялись свету солнца и, возможно, делали это с самого начала своей жизни на земле. И в строительных средах естественный свет оказывает на человека оздоравливающие воздействие. Естественный свет по-прежнему количественно и качественно отличается от искусственного; он в сотни раз ярче и имеет более сложный спектр. Дневной свет порождает отчетливое ощущение тепла (или может порождать), препятствует выработке в организме мелатонина (гормона, от которого нас клонит ко сну), питает наше тело витамином D, укрепляющим иммунную систему, стимулирующим рост костей и придающим силу. Собственно, нет никакой необходимости в доказательствах всесторонней зависимости человека от естественного света и предпочтения его всем иным разновидностям освещения. И тем не менее вот одно из них: имея выбор, люди обязательно предпочтут проводить время в помещениях с уровнями освещенности, близкими к тем, которые препятствуют выработке в организме мелатонина.

Даже рабочие места, имеющие скорее опосредованный, чем прямой доступ к природе, но достаточно освещенные естественным светом, например через панорамные окна и световые люки в конференц-зале, вызывают большее, как свидетельствуют исследования, удовлетворение процессом работы. Розничные торговые учреждения, которые учитывают врожденную склонность людей к дневному свету, привлекают больше покупателей и задерживают их на более длительное время. Когда один супермаркет, располагавшийся в стандартной коробке без окон, переехал в здание, снабженное множеством световых люков, через которые в интерьер в изобилии попадал естественный свет, его продажи увеличились почти на 40 %. Естественный свет, как и пасторальные виды, лечит больных и улучшает самочувствие здоровых, воздействуя на когнитивные процессы глубоко, хотя иногда и малозаметно. То, что больничные пациенты, помещенные в естественно освещенные палаты (даже без вдохновляющих видов из окна), лучше спали и имели более правильные суточные ритмы, чем другие в комнатах с искусственным освещением, возможно, предсказуемо. Более удивительны дополнительные оздоровительные эффекты дневного света. Пациенты были меньше подвержены стрессу. Они, как сообщалось, испытывали меньше боли и выздоравливали быстрее. Уровень смертности среди них был ниже. Субъективные впечатления подтверждаются измеримыми данными.

Дети в классах, достаточно освещаемых дневным светом, лучше сосредоточиваются, лучше запоминают информацию, лучше себя ведут и показывают лучшие результаты при тестировании. Дневной свет существенно влияет на настроение людей (при условии, что его яркость и температура должным образом контролируются) и доказал свою эффективность в качестве паллиативного средства, смягчающего симптомы ментальных заболеваний, особенно у людей, страдающих биполярным расстройством и сезонными аффективными расстройствами. Если дневной свет помогает лечить больных, разве не сможет он восстановить эмоциональное равновесие любого?

Естественный свет, благо для физического и ментального здоровья человека, также облегчает социальные взаимодействия. Люди вообще не склонны замечать свое физическое окружение, тем более когда они общаются с другими людьми. Однако наша неосознаваемая восприимчивость к дневному свету и его смягчающим свойствам сохраняется. В одном исследовании людей разделили на две группы, создав идентичную социальную ситуацию. При этом одну группу поместили в более ярко освещенную комнату (1000 люкс белого света), а другую – в комнату с разной степенью приглушенности света. Люди в ярко освещенной комнате ссорились меньше, чем те, которые оказались в более темном помещении. Биологически мы так «подключены» к природе, что, помимо зелени и света, сильно реагируем на природные материалы, биоморфные очертания и отдельные топографические особенности. Среди них – те, которые оказались решающими для африканских саванн, где наши предки процветали на протяжении десятков тысяч лет: мягкие изгибы холмов, ровный напочвенный покров, петляющие дорожки, купы деревьев и кустарников, скрывающие освещенные поляны. Представьте нью-йоркский Центральный парк или вообще любой парк, включая тот, который окружает здание водолечебницы в Коннектикуте. Мы охватываем ландшафт, все его «перспективы и укрытия» одним широким взглядом, отмечая заманчивые места, которые он предлагает исследовать. Даже не думая об этом, мы определяем места, где можем спрятаться и отдохнуть, так же как перспективы, которые помогут нам отыскать воду и пищу. Какими бы ни были причины – эволюционная адаптация или прагматизм, – людей влекут ландшафты «перспектив и укрытий». Они ищут такие в реальной жизни, и им нравятся они, даже исчезнувшие, в пейзажной живописи Дж. М. В. Тернера, Альберта Бирштадта, художников-любителей, в фотографиях Энсела Адамса и тысяч коммерческих студий. Созерцание даже изображений природных ландшафтов улучшает физическое и психическое здоровье людей. Так что если ваш доктор или ваш босс не в состоянии прорубить окно в стене кабинета, то попробуйте повесить картину или обзавестись мебелью биоморфных очертаний из природных материалов. Это будет лучше, чем вообще ничего не делать.

Форма как средство влиять на восприятие: «глубокое почтение к миру природы» Луиса Кана при создании Института Солка

Конечно, использование зеленых насаждений, топографии и освещенности места и активация поведенческой схемы «перспективы и укрытия» предполагают нечто большее, нежели прорубание световых люков в потолке или развешивание горшечных растений по коридорам. Чтобы изучить диапазон путей, которыми мир природы может обогатить дизайн объекта, можно посетить один из величайших и любимых шедевров современной архитектуры – Институт биологических исследований Солка в Ла-Хойя, Калифорния, Луиса Кана. Джонас Солк – заказчик строительства института, носящего его имя, и создатель первой вакцины против полиомиелита, считал, что для прорывов в научных исследованиях необходимы как строгость научного подхода, так и свобода творчества, и тесно сотрудничал с Каном, воплощая в жизнь комплекс исследовательских лабораторий и кабинетов ученых, расположившийся на краю утеса, обрывающегося к Тихому океану. Институт Солка (испорченный в 1996 году очень нужной, но жутко банальной пристройкой) преднамеренно апеллирует к присущей людям биофилии явными и не вполне явными способами. Кан гармонично вписал комплекс в существующее окружение и прибег к схемам «перспектив и укрытий», представив различные аспекты родства человека и природы в тщательно продуманной последовательности сцен. Результатом стало захватывающее архитектурное переживание, объединяющее сиюминутное восприятие с воскрешением в памяти безграничного разнообразия природы.

Мы выходим к Институту Солка, приближаясь к нему с двух возможных направлений: с юга (зеркальный подход есть и с севера, но он редко используется) и с востока. С юга наш первый беглый взгляд на здание, которое отделяет от нас поросший травой холмик, являет нам голый бетонный монолит стены, прерываемый четырьмя выступающими бетонными призмами, в тени каждой из которых прячется небольшой вход. Такое впечатление, будто мы натолкнулись на стены средневековой крепости, одновременно и угрожающей, и интригующей. Мы не можем удержаться от вопросов: что за этой стеной? смогу ли я войти туда? а если смогу, то что увижу?

Если бы мы приближались к первоначальному, «допристроечному» Институту Солка с другой, восточной стороны, то начали бы путь к нему от стоянки машин на обочине оживленной Торри-Пайнс-роуд. Тогда впервые мы увидели бы комплекс за лиственной ширмой эвкалиптов (впоследствии вырубленных, чтобы освободить место для пристройки), разделяющих многорядную дорогу, с которой мы только что съехали, и сам Институт. Только выйдя из машины, мы уже оказались бы в мире природы, где здание бы только угадывалось по видимым ребрам симметрично удаляющихся блоков. Как и при подходе с юга, мы с первого же взгляда поняли бы, что это необычное здание. Вместо привычной для постройки формулы – большой объект, брошенный на землю, – архитектура здесь – просто трехмерная рама, кажущаяся функция которой – предварять ошеломляющую безмерность Тихого океана и неба над ним.

Присутствие вызывающей благоговение природы завладевает нашим вниманием. Симметрия двух лабораторных блоков выполняет ту же функцию, что и схема А: В: А: В на южном фасаде: архитектура спокойно заявляет о присутствии людей. Сдержанные, симметрично расположенные лабораторные корпуса невысоки, охватывают утес, акцентируют внимание на горизонте, так что, откуда бы мы ни начали осмотр, природа доминирует. Эти здания не топают ногами и не размахивают руками; нет ничего, что взывало бы: «Посмотри на меня!» Вместо этого соотношение этого места и размеров, объемов и сдержанных материалов зданий манит идти дальше, разведывать, исследовать.

Эти беглые впечатления от первоначального здания Института Солка предлагают легко воспринимаемые образы и паттерны, поскольку приспособлены к механизмам и – особенно – ограничениям человеческого зрительного восприятия. Часть визуального поля, в которой человек воспринимает предметы наиболее четко, называется фовеа, или центральная ямка, ее размеры составляют всего два градуса. Эта зона настолько мала, что ее полностью можно заслонить ногтем большого пальца, расположенным примерно в 36 сантиметрах перед глазами. Поскольку наши лицо и ступни ориентированы в направлении, которое мы называем «передом», чтобы увидеть то, что сзади или даже в шестидесяти градусах от этой фокусной точки перед нами, мы должны повернуть голову, или тело, или и то и другое. За пределами этого двухградусного конуса разрешающая способность нашего зрения на удивление низка, хотя вы можете не осознавать этого, поскольку ваш мозг, используя детали, накопленные в результате беглого осмотра и извлечения из памяти прошлых сцен, поставляет информацию, восполняющую то, чего не смог отметить ваш глаз. В любой момент бóльшая часть того, что человек, как он считает, видит в мире своим периферическим зрением, – паттерны, ритмы и элементы общей композиции – не более чем заполнение пустот воображением в сочетании с догадками о значении, основанными на мимолетных взглядах. В результате человеческое зрение совершенствуется в быстром извлечении смысла, нашей полезной способности получать важную визуальную информацию из нашего окружения так быстро (за двадцать миллисекунд), что буквально можно сказать «во мгновение ока», и когда мы понимаем суть сцены, мы вознаграждаемся небольшим выбросом нейромедиаторов, которые дают нам ощущение удовольствия. Комплекс Солка уступает своему местоположению, в то же время передавая ощущение порядка явно антропогенного происхождения путем повторения прямоугольных объемов на южном и восточном фасадах. Проектируя комплекс так, чтобы растворить его в местности и в то же время создать ощущение таинственности его предназначения, Кан умело управляет нашей эмоциональной реакцией на этот объект. Он словно говорит, обращаясь непосредственно к нам: «Забудьте о дороге. Вы входите в убежище у океана». И его он называл «миром внутри мира». Даже когда мы замечаем внутренний двор Института Солка, не архитектурные формы завладевают нашим вниманием. В симметрично расположенных парах светло-серых бетонных объемов Кан минимизирует то, что могло бы помешать нашему взгляду стремиться к центру этой композиции – тихоокеанскому сверкающему горизонту. Отвлекающие взгляд лестницы, окна, коридоры, двери – обычные архитектурные индикаторы человеческого присутствия и передвижения – по преимуществу скрыты. Эти методы делают архитектуру ненавязчивой: Кан последовательно отвлекает наше внимание от зданий, перенаправляя наш взгляд на залитую светом, овеваемую ветрами местность, к темной горизонтальной линии Тихого океана, к ясному великолепию синих небес Ла-Хойи.

Люди приспособлены для того, чтобы отслеживать изменения и аномалии в своем непосредственном окружении. Кан нарушает наше умиротворение при первом знакомстве с комплексом – сначала звуком: вода журчит в канале, прорезающем травертиновое мощение двора; фонтан, который его питает, производит гораздо больше шума, чем можно было бы ожидать от сооружения столь скромного размера. Время, кажется, замерло для всего, кроме звука воды, льющейся из отверстий, видеть которые мы не можем. Фонтан, напоминающий фонтаны в Альгамбре (Гранада, Испания) и в индийском могольском мавзолее среди садов, чуть шире длины человеческой ступни. Наши слуховые и проприоцептивные способности приходят в состояние боевой готовности: слыша звук струящейся воды, заинтригованные этой «световой линией», мы решаем войти во двор немедленно. Движется ли эта вода в канале? холодная ли она? поместится ли моя ступня в желоб, если поставить ее поперек? Кан спроектировал эту последовательность подхода, чтобы замедлить наше движение и сосредоточить наше внимание на содержательном смысле миссии Института Солка: биологических исследованиях, которые есть не что иное, как проникновение в глубокие тайны природы. Он делает это, умело управляя нашими зрительными, слуховыми и проприоцептивными когнициями, чтобы снова и снова перенаправлять наше внимание на природное окружение объекта: эвкалиптовые деревья, вид на океан за краем утеса, тепло солнечного света, отражающегося от белого голого травертина. Вот почему Кан, выступая перед аудиторией, говорил, что проектировал Институт Солка «из глубокого почтения к миру природы». «В нас заложено, – продолжал он, – почтение к стихиям, к воде, к свету, к воздуху – глубокое почтение к животному миру и миру природы».

Человеческие тело и мозг развивались, также усваивая представления о некоторых элементарных формах, почерпнутых из природы, которые не связаны с определенной локацией. В их числе основные фигуры и композиционные схемы, их взаимодействие с земными материалами, воздействие на них силы земного тяготения. Когда люди сталкиваются со зданием, городским пейзажем или ландшафтом, быстрое извлечение смысла помогает нам создать психический образ приблизительного устройства места действия – «приблизительного», потому что наше сознание не может дать нам точного отчета о том, что перед нами. Наши мысленные представления об окружении отчетливы лишь настолько, насколько нам нужно. Паттерн, логика, порядок и контраст важнее отчетливости и точности; схемы и психические образы восполнят недостающее. Из-за ограниченности человеческого зрения (особенно по сравнению с животными) то, как люди видят, можно сравнить, по словам одного психолога, с «решением некорректно поставленных задач путем выдвижения предположений об окружающем мире».

Осматривая институт Солка, мы обращаем внимание на такие признаки формы, как ребра, наклоны, углы, контуры и изгибы, сверяя их с внутренним хранилищем базовых композиционных паттернов и объемов. (Один из этих паттернов – успокаивающе предсказуемая зеркальная симметрия, которой следует общее расположение построек института Солка, если подходить к нему с востока, и которую мы рассмотрим далее, в главе 6.) Крупнейший и простейший набор композиционных схем основывается на хранилище базовых фигур, известных как геоны. Геоны, по определению открывшего их Ирвинга Бидермана – психолога, занимающегося зрительным восприятием, – «инвариантны относительно точки зрения». Это означает, что мы распознаем их формы, по отдельности или в сочетании, независимо от того, какое положение относительно них мы занимаем. Вот почему нет необходимости менять наше положение по отношению к одной из секций внешних лабораторий института, чтобы узнать, что она, как и все остальные, представляет собой прямоугольную призму с параллельными плоскостями и ребрами. Мы распознаем геоны по конфигурациям их краев – прямые или изогнутые, параллельные или пересекающиеся. Менее сорока фигур в нашем внутреннем хранилище составляют полный набор геонов, простейшие элементы которых помогают нам, как говорит Бидерман, «распознавать объекты по компонентам». Учитывая сложность зримого мира, может показаться, что сорока элементов недостаточно. Но поскольку каждый геон имеет несколько вариантов и может быть соединен с любым другим в любом масштабе и в любой комбинации, примерно сорока геонов достанет, чтобы помочь нам распознать практически все, что предстает перед нашим взором: из любой пары геонов можно составить более 10 миллионов сложных фигур; любые три геона во всех возможных комбинациях дают более 300 миллиардов возможных форм, и т. д. Геоны способствуют быстрому восприятию бесчисленных форм, которые мир предъявляет нам, – даже если в реальном опыте геоны некоторых творений легче идентифицировать, чем компоненты других.

Универсальность этого общего психичесокого хранилища зиждется на правильности форм геонов, которые являются таковыми благодаря действию атомных сил и гравитации. Геоны обретают форму, сообразуясь с принципами физики материи. Прямоугольные призмы, например, преобладают в материальном мире, так как, чтобы придать объекту устойчивость, нужно только расположить его плоскости и края параллельно или перпендикулярно друг другу. Даже не учившиеся в школе туземные дети, живущие на Амазонке, изолированные от других сообществ, понимают эти базовые геометрические принципы – на самом деле понимают ничуть не хуже, чем большинство учеников средних школ в Соединенных Штатах. Только лишь путем взаимодействия с объектами окружающего мира наше хранилище геонов пополняется и подтверждается. Прикасаться к объекту – мячу, книге, чайнику, – даже просто видеть его достаточно, чтобы сделать вывод о его форме, а затем применить этот вывод к визуальному стимулу, реально находящемуся перед нами. Иными словами, наша когнитивная зависимость от геонов предполагает, что Платоновы тела и принципы Эвклидовой геометрии в строительной среде нашли отклик в механизмах, которые наша визуальная система применяет, чтобы помочь нам видеть.

Воздействие на человеческие эмоции посредством материалов, текстур и деталей

В следующей части нашего последовательного подхода к Институту Солка, а именно при более пристальном изучении его центрального двора Кан позволяет поблекнуть зрелищу монументальности природы. Он по преимуществу оставляет без очевидного внимания утешительно простые формы геонов и присущие местности элементы природы – зелень, топографию, свет, – чтобы оркестровать более привычное для архитектуры впечатление. В случае зданий в центре двора, кабинетов ученых, представленных ступенчатыми блоками, Кан фокусируется на материалах поверхностей и на их взаимодействии с земным тяготением. Он раскрывает эти фундаментальные особенности природного мира, чтобы вовлечь нас в заинтересованные, поистине интерактивные физические отношения с этими зданиями и – в более широком смысле – с учреждением, которое они воплощают и вмещают.

Вернемся к нашему маршруту по центральному двору Института Солка: сделав достаточно выводов из уже увиденного, чтобы определить, куда следует идти дальше, мы направляемся в центр двора. По мере нашего продвижения важность топографии места и общей композиции зданий уменьшается. Все больше наше внимание привлекают материалы и детали поверхностей. Мы уже видели, что геоны – одно из главных средств, с помощью которых мы распознаем формы. Когда наш мозг идентифицирует место действия и различает его формообразующие признаки, такие как очертания и их ориентация, размеры и комбинации его геонов, этот анализ происходит в теменной доле, которая в первую очередь отвечает за интеграцию сенсорной информации, поступающей от различных частей нашего тела. Такая траектория означает, что для распознавания формообразующих признаков нам не требуется обращаться к воспоминаниям о прежде виденных сходных формах.

Иначе мозг анализирует сигналы, поступающие от поверхностей. Чтобы мы поняли смысл признаков поверхностей, таких как текстура, плотность, узор и так далее, наши визуальные впечатления направляются для обработки в медиальную височную долю и гиппокамп, что, несомненно, предполагает – в отличие от восприятия формы, – что мы вызываем воспоминания о наших прошлых впечатлениях от сходных поверхностей. Такие воспоминания влекут за собой много другой информации, не только зрительной – наших эмоций и информации от других органов чувств – тактильных ощущений, запахов, звуков и прочего. Наши реакции на поверхности, соответственно, вносят куда больший вклад в целостное восприятие объекта, чем наши реакции на формы. Иными словами, форму превозносили ошибочно, поскольку формообразующие признаки вызывают интерсенсорный и эмоциональный отклик всего тела в меньшей степени, чем свойства поверхностей. Поверхности мы воспринимаем эмоционально и осязательно. Между тем в общественных дискуссиях о строительной среде поверхности и материалы часто занимают не самое важное место; богатое разнообразие материалов считается роскошью и часто исключается по причине дороговизны.

Материалы, узоры, текстуры и цвета воздействуют на наши устойчивые впечатления об объекте так же глубоко, как и общая организация и композиция форм. Послушайте теперь Рихарда Нойтру, который спроектировал некоторые из самых роскошно-элегантных жилищ XX века из стекла и стали. Описывая поверхности, которые помнил со своего детства, Нойтра признается: «Это может показаться странным, но мои первые впечатления от архитектуры были преимущественно вкусовыми. Я лизал похожие на промокашку обои рядом с подушкой в своей постели и полированные латунные детали моего игрушечного буфета. Должно быть, там и тогда я стал отдавать предпочтение безупречно гладким поверхностям, выдерживающим проверку языком – самое взыскательное из тактильных исследований».

Фрэнк Ллойд Райт, работодатель и учитель Нойтры в ранние годы, также при проектировании уделял много внимания свойствам поверхностей. Часто он сочетал рельефные поверхности с гладкими; самый знаменитый пример – гостиная в Доме над водопадом в Бер-Ран, Пенсильвания. Райт иногда использовал вытесанные вручную или необработанные материалы и текстуры, чтобы стимулировать не только зрительную и осязательную системы, но и проприоцептивную. Проектируя величественный отель «Империал» в Токио, он замостил дорожку перед входом нешлифованным лавовым камнем, весьма распространенным в том регионе, и гости, подходя к отелю, вынуждены были следить за неровностями тротуара. По мере того как гости приближались, а затем входили в холл отеля, камни становились все более обработанными, и когда гости подходили к стойке, они ступали по гладкой, хорошо отполированной поверхности. Гости отеля «Империал» могли сознательно отмечать или не отмечать эти едва заметные изменения в мощеной поверхности, но многие, вероятно, подходили к столу регистрации с ощутимым облегчением: «Наконец-то я могу расслабиться».

Текстурированные материалы и поверхности – как лавовые камни в отеле «Империал» Райта или травертин, бетон и тик Института Солка – проталкиваются в наше окололичностное пространство, вызывая мультисенсорные, насыщенные эмоционально не осознаваемые и осознаваемые когниции. Взять хотя бы тиковые панели, использованные для облицовки ступенчатых офисных блоков. Люди любят дерево. Оно привлекает их по множеству причин. В сравнении с металлом дерево сохраняет практически постоянную температуру. С колористической точки зрения дерево кажется теплым, имея красновато-оранжевый оттенок коричневого, – люди склонны считать эту цветовую гамму привлекательной и слегка стимулирующей. Древесная фактура демонстрирует привлекательные напряженность и нерегулярность рисунка. Поскольку дерево характерно для жилой архитектуры, оно одновременно вызывает ассоциации с природой, с одной стороны, и с домашностью – с другой. Травертин также порождает массу ассоциаций, отчасти перекликающихся с теми, что мы подобрали для дерева (природность, случайность, текстура), и в то же время побуждающих почти пафосно сопоставить твердую неизменность с пористой хрупкостью и кремовой роскошью выщербленного камня древнего Рима.

Когда на поверхностях здания видны следы его сооружения, они вызывают нашу осязательную, интерсенсорную вовлеченность другого рода: они дают возможность мысленно воспроизвести процесс их создания. Мы видели эту динамику в обработанных вручную каменных поверхностях Музея на реке Нойтелингса и Ридейка в Антверпене. Нойтра, обдумывая свою реакцию на сделанные руками объекты, объяснял ее механизм. Он писал: «Глядя на сформованную руками керамику, на линии чертежника или буквы каллиграфа, мы неосознанно идентифицируем себя с их создателями. Мы, кажется, следуем воображаемым мышечным усилиям, ощущаемым мастером, словно прикладываем их». Гипотеза Нойтры, выдвинутая за десятилетия до того, как стали доступны исследовательские инструменты, способные доказать ее, была практически подтверждена открытием в мозге систем канонических нейронов и зеркальных нейронов.

Канонические нейроны контролируют моторные действия. Они расположены в лобной и теменной долях мозга и отзываются, когда мы, например, лепим глиняный сосуд вручную или на гончарном круге, а также когда мы просто смотрим на неодушевленный предмет вроде комка глины, визуализируя целенаправленные действия. Зеркальные нейроны (также расположенные в лобной и теменной долях) тоже активируются, когда мы выполняем определенное действие, например лепим из глины, и когда мы мысленно воспроизводим это действие; они также «разряжаются», когда мы наблюдаем за кем-то другим, выполняющим это действие. Механизмы канонических и зеркальных нейронов мозга указывают на то, что в нашем восприятии строительных сред обработанные человеком поверхности, равно как созданные вручную предметы, действительно побуждают нас симулировать процессы, с помощью которых они были изготовлены.

Действие канонических и зеркальных нейронов помогает объяснить глубинную силу наших реакций как на особенности форм, так и на свойства поверхностей. Когда мы смотрим на объект, с которым потенциально можем взаимодействовать, или мысленно готовимся предпринять определенное действие, например открыть окно или подняться по лестнице, отзываются канонические нейроны. Зеркальные нейроны разряжаются не только когда мы готовимся открыть окно или подняться по лестнице, но и – что удивительно – когда просто смотрим, как другой человек осуществляет эти действия – как будто представляем себя выполняющими то же действие, намереваясь понять, что этот человек собирается делать. Так что эти нейроны «отражают» действия человека, за которым мы наблюдаем. Открытие механизмов канонических и зеркальных нейронов поддерживает складывающееся в когнитивной нейронауке мнение о том, что моторная система человека, возможно, не является чем-то отличным от наших сенсорных способностей и что это могут быть два компонента одной, единой системы. Восприятие никогда не бывает пассивным. Мы воспринимаем, чтобы действовать.

Если мы обращаем внимание на какой-то объект или элемент – лестницу, пандус, – который ассоциируем с определенным действием – подъемом по лестнице или пандусу, – наши канонические и зеркальные нейроны могут активироваться. Это вместе с визуальным динамизмом сочетания диагоналей со спиральными линиями объясняет, почему нам кажется таким динамичным знаменитое соединение лестницы и пандуса на спроектированной Ле Корбюзье вилле Савой. Глядя на два этих средства подъема и спуска, мы можем неосознанно испытывать легкое ощущение активизации наших ног и торса.

Ученые также продолжают выявлять наши сложные психологические и нейробиологические реакции на свойства поверхностей: материалы, текстуры, цвета, податливость и плотность. Изучение откликов канонических и зеркальных нейронов на текстуры и материалы – богатая область для будущих изысканий. У нас уже есть ряд исследований, иллюстрирующих психологическую силу наших реакций на свойства поверхностей. Одно из них мы уже обсуждали раньше: ученики активнее участвуют в групповой дискуссии, если мягкая мебель, диванные подушки, коврики украшают их классную комнату. Исследования в области социального мышления, в которых рассматриваются мнения, складывающиеся у людей о других, и решения, которые они принимают в отношении своего собственного поведения, приносят удивительные результаты. Например, когда человек держит в руке горячую чашку с кофе, более вероятно, что он сочтет незнакомца щедрым и дружелюбным, чем если бы он держал в руке стакан кофе со льдом. Студент, сидящий на стуле с твердым сидением, будет более жестким переговорщиком, чем если бы он сидел в мягком кресле. Познакомьтесь с новым человеком, прикасаясь к грубой поверхности, и вы, скорее всего, вспомните этот обмен репликами как «шероховатый»; встретьте кого-нибудь, держа в руке твердый предмет, и вы, видимо, сочтете этого человека «неуступчивым». Эти данные свидетельствуют о том, что люди метафорически распространяют схемы, которые они строят в отношении впечатлений от поверхностей, – мы видим грубую текстуру и знаем, что ощутим шероховатость кончиками пальцев, – на сферы жизни, весьма далекие от телесных ощущений, их породивших.

Поверхности неотделимы от форм, конечно, и один из аспектов поверхности, неразрывно связанной с присущей ей формой, – ее формирование силами земного тяготения и физическими свойствами материи. Преимущественно из-за того, что мы живем на земле, мы понимаем основные принципы земного тяготения. Мы можем представить приблизительную траекторию бейсбольного мяча, после того как бита отправит его в воздух. Мы знаем, что, стоя вертикально на ровной горизонтальной плоскости, мы будем сохранять устойчивость и что, если мы сравним свою относительно необремененную голову «там, вверху» с расставленными ногами «там, внизу», мы ощутим сжимающие силы земного тяготения, направленные вниз. Точно так же мы понимаем и даже чувствуем, что мы видим, когда дизайнер подчеркивает воздействие гравитации на свое здание, как сделал строитель величавой гробницы Мухаммад-шаха и Даниел Бёрнем, проектируя Монаднок-билдинг в Чикаго – с расширяющимся книзу основанием и стенами шестифутовой толщины. Некоторое неудобство – или, говоря политкорректно, динамизм – возникает, когда силам гравитации противоречат: Нимейер намеренно бросает им вызов в своем нереализованном проекте Музея современного искусства в Каракасе, переворачивая пирамиду, чтобы водрузить ее на скалистый утес.

По мере того как люди растут, превращаются из детей во взрослых, они усваивают базовые знания об основных принципах тяготения и физики материи. Благодаря такому пониманию мы знаем – иногда даже не осознавая своего знания, – что два одинаковых по размерам объекта могут различаться по весу, что для того, чтобы сдвинуть их с места, могут потребоваться разные физические усилия. Воплощенное знание помогает нам интуитивно понимать, что тяжелый объект, нависающий над нами, такой как часть скульптуры или здания, потенциально может упасть. Люди обретают огромный массив знаний, просто находясь в теле, будучи объектом среди других объектов, материей в пространстве.

Восприятие для действия: поверхности будят воображение

Когда мы остановились на пути к Институту Солка, наш слух уловил журчание воды, питающей его фонтан. Постоянно настроенные на изменения в нашем окружении, мы немедленно обратили внимание на движение и звук струящейся по каналу воды из фонтана. Когда мы шли в глубь двора, вода подстегивала наше любопытство. Таким образом Кан строил композицию, которая затягивала нас и влекла изучать ее. Линейный канал с водой во дворе, который тянется к горизонту, воспринимается не как линия на плоскости, некая абстрактная геометрическая композиция, а как транспортное средство, несущее воплощенный смысл. В человеческом восприятии пространства линии маркируют дороги, определяют границы и выделяют края внутри объектов, материалов, пространств и между ними. Наш взгляд следует вдоль этого желоба с водой, – который ученые, работающие у Солка, называют линией света, точно подмечая динамизм этого фонтана-канала, его сверкающее течение, – до точки его исчезновения в тихоокеанском горизонте. Немедленно мы представляем, как наши ноги идут уже не по занятому водой каналу, а вдоль его воображаемой линии, следуя указываемому им направлению. В конце концов наши ноги следуют по пути, намеченному взглядом. Так один лишь вид этого канала-фонтана инициирует серию последовательных реакций, которые отражают то, как мы доходим до «чувствования» впечатлений о нашем физическом окружении. Наше бессознательное восприятие и сенсорные способности работают совместно, интерсенсорно, и все это находится во взаимодействии с нашими воображаемыми моторными реакциями. Неудивительно, что художник Пауль Клее описывал акт создания рисунка фразой «вывести линию на прогулку».

Чтобы достичь центра двора, мы должны спуститься на несколько ступенек, таких невысоких, что их присутствие едва заметно, особенно когда мы сосредоточены на других зрительных и слуховых приманках. В конце этой лесенки скамья почти во всю ширину двора препятствует нашему продвижению вперед. Чтобы обойти ее, мы должны отклониться от нашей оси, что в свою очередь изменяет ракурс, с которого мы смотрим на ближайшие башни кабинетов. Теперь мы видим их под непрямым углом. Совершенно неожиданно ментальный образ всего этого комплекса – статичная, симметричная композиция геонов-призм, обрамляющая горизонт, – рассыпается под нашим пристальным взглядом. Те поначалу глухие монолитные бетонные призмы раздвигаются, открываются. Теперь фасад расцветает порозным ритмом затененных проемов и плоскостей с неглубокой насечкой. Более того, они не опираются тяжело на землю, а кажутся легко примостившимися на ее поверхности.

Стены этих башен напоминают стоечно-балочные конструкции, в которых находятся кабинеты, окружающие двухмаршевую лестницу под открытым небом. Поначалу лабораторный корпус института кажется нагромождением тяжелых несущих монолитов, низко нависающих над береговой линией; теперь те же самые здания предстают вертикально ориентированными блоками, взмывающими ввысь.

По контрасту с изначальным легко воспринимаемым симметричным устройством комплекса эти башни оказываются сложенными из разноразмерных этажей. Высокий нижний этаж поддерживает два промежуточных этажа повыше. Специально растянутый верхний этаж венчает композицию. Его чрезмерные вес и высота, кажется, вдавливают ступенчатые блоки кабинетов в землю. Растянутый верхний этаж выполняет ту же функцию, что и капитель колонны или щипец над фризом.

Внутри этих ступенчатых офисных блоков замысловатое чередование света и тени, плоскостей и проемов создает длинную и занимательную цепочку материалов и сдержанных деталей. Дополняет покрытый оспинами и красными прожилками кремово-желтый травертин гладкий бархат голубовато-серого бетона офисных башен со вставками панелей из посеребренных солнцем и непогодой тиковых планок. Чем больше мы рассматриваем и припоминаем виденное раньше, тем более сложными предстают эти наполовину внутренние, наполовину внешние башенные блоки.

Что делал Кан и зачем? По контрасту с последовательностью подхода, когда он настойчиво отвлекал нас от зданий, возвращая к созерцанию красоты природы, теперь Кан с помощью форм, поверхностей и материалов не дает нашему вниманию отвлечься от этих соразмерных человеку зданий, которые уже кажутся несколько странными в этом уголке дикой природы. Канал достаточной ширины, чтобы с удобством поставить в него ногу. Лестницы с низкими ступенями подходят неторопливо движущемуся человеческому телу. Избавившись от длинных внутренних коридоров – проклятия административных и жилых зданий повсюду, – Кан милосердно выстраивает соразмерные человеку последовательные отрезки и завихрения пространств, приглашая нас помедлить и рассмотреть. Черные доски на лестничных площадках предлагают нам взять мел и порисовать. Кабинеты ученых приспособлены к росту стоящего человека; они окружают его дубовой обшивкой, которая обещает домашний уют. Тщательно уложенные тиковые планки на внешних стенах кабинетов выдают искусную работу человека, а простой повторяющийся ритм линейного расположения планок подчеркивает неправильность рисунка древесины. Все эти текстурные впечатления активируют и оживляют наше чувство осязания.

Кан придает даже голому бетону – никем не любимому материалу – роскошно гладкую поверхность, и способ ее получения дал толчок тому, чтобы мы вновь сопоставили себя с этим зданием. Давая указания строителям в отношении панелей из монолитного бетона, он распорядился оставлять излишки материала, выдавливавшиеся между щитами деревянной опалубки, придав им V-образную в разрезе форму – след рукотворности здания.

Это небольшая отметка, как едва видимые следы карандаша на законченном живописном произведении. Но, как отмечал Нойтра, именно она вызывает психический образ того, как создавался этот рукотворный объект. Такие мелкие детали производят сильное впечатление как раз потому, что особенности поверхностей могут вовлечь нас в интерсенсорное телесное взаимодействие со зданием и благодаря нашей предрасположенности к визуализации процесса привести к лучшему пониманию объекта. «Любое здание – это тяжелый труд, а не чудо, – как-то заметил Кан. – И архитектура должна признавать это».

Гладко отшлифованный бетон. Сработанные вручную конструктивные детали. Деревянные планки. Травертиновые плитки, дотошно уложенные так, чтобы видны были тени на стыках. Точно рассчитанные пропорции, придающие зданию весомость и законченность. Тщательно исполненные, все эти особенности поверхности и индикаторы взаимодействия материалов, тяготения и света вовлекают нас и людей, которых мы видим и представляем здесь, в этом и только этом месте, в момент, который затрагивает столь многие из наших чувств. Кан компоновал все эти формы Института Солка, выявляя их и нашу связь с природой, миром и предметом биологических исследований. Затем он спроектировал материалы и поверхности комплекса, чтобы протянуть нить природы в мир, наполненный милосердием и человечностью, и сквозь него.

Гуманистическая бюрократия: синтез природы и культуры в Управлении пенсионного обеспечения Алвара Аалто

Соблюдение принципов эмпирического дизайна можно встретить где угодно, не только в столь примечательных местах, как удивительное побережье Ла-Хойи: оно может улучшить любой проект и быть применено для создания разного рода эффектов. Алвар Аалто, современник Кана, – автор многих таких проектов, в основном в Европе, а некоторые из самых известных его зданий, включая прославленные муниципальный центр в Сяюнятсало и церковь Трех Крестов в Иматре (оба в его родной Финляндии), продолжают оказывать влияние на современных дизайнеров. Управление пенсионного обеспечения (National Pensions Institute) Аалто в Хельсинки – штаб-квартира финского органа социального страхования – не относится ни к самым известным, ни к самым ярким его проектам. И все же, несмотря на свою недооцененность, это здание – идиллия земного света и чистоты, иллюстрирующая преобразующую силу эмпирического дизайна, который даже банальное, казалось бы, может превратить в особенное.

Занимающее квартал в жилом районе к северу от центра Хельсинки, здание управления на первый взгляд походит на тысячу пригородных офисных комплексов с ленточными окнами, построенных в США девелоперами. Но на фотографиях мы видим лишь вводящую в заблуждение банальность. Личное знакомство со зданием показывает, что даже такой ординарный объект, как здание правительственного учреждения, которое могло бы быть изунуряющим тело и душу рабочим местом, способен быть ориентированным на человека оазисом, стимулирующим воображение и улучшающим самочувствие.

Чтобы вписать в окружающую жилую застройку пенсионное учреждение, достаточно большое для того, чтобы обслуживать все население Финляндии, которое с момента открытия наняло на работу восемьсот человек и содержит офисы, складские помещения, залы заседаний, библиотеку и кафетерий, Аалто избрал намеренно нетрадиционный подход. Связанные прямоугольные призмы охватывают по периметру треугольный наклонный участок, и эти разъединенные большие объемы преуменьшают масштабы здания. Каждая призма чем-то отличается от других, намекая на свою функцию. Высокая вертикальная, облицованная плиткой башня содержит лифтовый холл и лестницы, а за глухими кирпичными фасадами находятся складские помещения.

Финляндия, страна с весьма небольшой плотностью населения, – также и самая северная страна. Природа занимает здесь центральное место. Аалто вписал огромное учреждение в наклонный, со скальными выходами участок, не только стилистически выделив его функции путем видимого рассредоточения объемов, но также сопоставив красные скальные выходы участка с кладкой стен из неровно сформованного кирпича темно-красных и черновато-коричневых оттенков. Материалы землистой, фактурной палитры покрывают большинство призм этого здания; дополняют их частично обработанные зеленовато-серые гранитные блоки и медные детали. Они так долго подвергались атмосферному воздействию, что приобрели ядовито-зеленый цвет. Здание превосходит размерами соседние, но не подавляет их. Оно кажется неотъемлемой частью земли, на которой стоит. Солидный входной блок, расположенный с севера, открывается в многоэтажный главный приемный зал, где люди советуются с государственными служащими по поводу своих пенсионных счетов. Меньшие совещательные комнаты и кабинеты занимают соседние блоки. С северо-восточной стороны объекта фасады образуют почти замкнутый внутренний двор, включающий две связанные, красиво озелененные садовые «комнаты» под открытым небом, в которые можно попасть как из прилегающего общественного парка, так и из кафетерия УПО.

Искусное планирование, обманчиво скромная композиция форм и выразительная текстура материалов вплетают здание в кряжистую топографию места. Его разноцветные материалы с богатой текстурой вызывают реакцию всех наших чувств, а легко постижимые, но разнообразные формы возбуждают наше любопытство. Внутри здания и в основных общественных пространствах Аалто продолжает развивать эти темы и прослаивает их яркими воплощенными схемами и метафорами, которые подкрепляют темы проекта: мягкое демократическое государство опекает граждан, достаточно непритязательных для того, чтобы сосуществовать с миром природы.

Приближаясь к главному, северному фасаду и видя крупную прямоугольную, облицованную кирпичом призму, мы мгновенно, неосознанно определяем: геон. Но когда мы ищем вход, обнаруживаем: то, что поначалу казалось симметричным объемом, ограничивающим пространство, не является ни полностью замкнутым, ни композиционно симметричным. Открытые террасы на уровне крыши и уровень входа нарушают правильность коробки. Чтобы войти в здание, нужно спуститься по лестнице, отклоняющейся от оси симметрии, проведенной из средней точки фасада, проскользнуть между впечатляющим скальным выходом и закрытой террасой: Аалто намеренно заставляет нас пройти по тропинке между природой и культурой. Такая последовательность входа демонстрирует, что даже столь крупное правительственное учреждение считается с диктатом природы.

Внутри Аалто объединяет стихии и свойства природного мира буквально, схематически и метафорически. Дневной свет пробирается даже в труднодоступные места, придавая форму и выявляя различные атмосферы одного пространства за другим. В ярко освещенном главном приемном зале трехсветный потолок изгибается зигзагом вверх и вниз, образуя двойной ряд окон с крутыми склонами, тянущийся вершинами вверх, словно стеклянный горный пик, стремящийся к небесному свету. Между двумя наборами таких световых люков свисающие цилиндрические светильники подчеркивают наклонный ритм, а в темные дни дополнительно освещают большое помещение. В двухсветной библиотеке учреждения, расположенной в другом крыле этого здания, круглые световые колодцы, врезанные в толщу гипсового потолка, более равномерно пропускают дневной свет, подходящий для чтения: как в его городской библиотеке в Вийпури (ныне Выборг, Россия), Аалто рассчитал глубину этих регулярно расположенных световых колодцев так, чтобы они улавливали бледные лучи финского солнца даже в середине зимы.

В любом очень большом многоэтажном здании создание динамичных внутренних коридоров и должное их освещение – одна из наиболее трудных дизайнерских задач. Аалто расширил внутренние коридоры управления и по возможности проложил их через те места в здании, где они могли бы уловить лучи дневного света из наружных окон. Как и Кан, как и сам он делал в большинстве других своих проектов, Аалто уделил щедрое внимание внутренним поверхностям здания. Стены коридоров облицованы длинной узкой глянцевой бело-синей плиткой. Плоские ряды перемежаются горизонтальными рядами изогнутых выпуклых и продолговатых «плиток-батонов». Эти линейные элементы зрительно увеличивают коридоры здания в объеме и влекут нас нужной дорогой, тем самым облегчая поиск пути. А более всего «плитки-батоны» вызывают восприятие как действие, практически притягивая нас к себе, чтобы мы могли провести рукой по стене на ходу, чувствуя их прохладу, наслаждаясь тем, как неровное скольжение пальцев нашей руки отмечает продвижение в пространстве.

Внутри и снаружи теми или иными дизайнерскими приемами, материальными деталями Аалто взывает к нашему воплощенному восприятию природы в том, что кажется на первый, беглый взгляд самым обычным зданием. Как показывает сравнение с якобы аналогичными (а на самом деле иными, удручающими) пригородными офисными блоками, гармонизация строительной среды с нашей человеческой укорененностью в мире природы требует чего-то большего, чем просто решимости ее осуществить. Она требует понимания тонкостей человеческого восприятия наряду с творческим подходом, необходимым для того, чтобы должным образом учесть их.

Расположение рукотворных сред в природе в XXI веке

В наши дни строительные среды должны отвечать на взаимосвязанные вызовы сверхурбанизации, глобализации и изменения климата, то есть внимание к нашему воплощенному восприятию природной среды должно быть еще более настойчивым. Но эта задача ничуть не сложнее той, что стояла перед Аалто в 1956 году, когда он оканчивал здание управления, и ничуть не дороже. Рассмотрим, например, начальную школу, построенную Дьебедо Франсисом Кере в Гандо, отдаленной деревне на юго-востоке Буркина-Фасо, где по сей день нет ни водоснабжения, ни электричества. Кере был хорошо знаком с климатом и обычаями этого региона: он родился в семье главы деревни Гандо и жил там до семилетнего возраста. Он последовал местным традициям, избрав обычные для этого региона материалы – глину и гофрированный металл. Но затем он переориентировал существующие строительные практики на гибридные кирпичи из земли и глины, которые оказались весьма прочными и при этом обеспечивали эффективную жароизоляцию. Он научил местных жителей изготовлять их, тем самым запустив промышленное производство в одном из беднейших районов мира. Он также решил последовать принятой практике, использовав гофрированный металл для школьной крыши, но существенно усовершенствовал местную строительную традицию, приподняв крышу над опорными стенами. Это обеспечило лучшую вентиляцию под палящим солнцем Гандо и создало большой козырек, дающий тень и защищающий от пересыхания внешние поверхности стен. Результат этого низкобюджетного дизайна? Доступная и красивая учебная среда, расположенная в самом сердце природы и тесно связанная с ней.

Строительные среды, которые помещают нас в наши тела и в мир природы, встречаются не только в выдающихся зданиях или в условиях регламентированной свободы развивающихся стран. Их можно встретить почти всюду, в том числе в самых вызывающих типах застройки – высотных зданиях. Некоторые люди, включая отдельных теоретиков градостроительства, таких как Кристофер Александер, продолжают настаивать на том, что высотки по своей сути несовместимы с человечными жилищами. Но это было категорически опровергнуто соразмерными человеку, богатыми зеленью городскими объектами, жилыми и смешанного назначения, спроектированными Стефано Боэри в Милане, сингапурским бюро WOHA Architects и базирующимся в Кембридже (штат Массачусетс) Safdie Architects. В «Вертикальном лесу» (Bosco Verticale) Боэри в Милане, зеленом проекте, 500 000 квадратных футов жилищ на одну семью упакованы в две жилые башни высотой 360 и 250 футов. Высажены более 900 деревьев и многие тысячи растений, различающиеся от фасада к фасаду в зависимости от степени светолюбивости, наполняющие дома жителей зеленью, поглощающие углекислый газ, очищающие городской воздух и пропагандирующие создаваемый биоразнообразием микроклимат в густонаселенном центре Милана.

В перенаселенном Сингапуре WOHA также демонстрирует возможности экологической рациональности и совершенство дизайна в двух высоких жилых зданиях – Ньютон-Сьютс (Newton Suites) и № 1 Мулмейн-Райз (№ 1 Moulmein Rise). В обоих архитекторы практически отказались от систем кондиционирования, предпочтя им дизайн, интенсифицирующий естественные вентиляцию и охлаждение. Башни фронтально ориентированы в сторону преобладающих ветров, и в них используются модульные приспособления для затенения окон, балконы и зеленые стены для охлаждения и вентиляции. Эти элементы выполнены в масштабе, соразмерном человеческому телу, и образуют с помощью простого визуального языка повторений и вариаций привлекательный абстрактный узор. В Ньютон-Сьютс расположенные близко друг от друга горизонтальные полки из черного решетчатого металла охлаждают поверхности здания и сокращают энергопотери. Они перемежаются двумя вертикальными рядами U-образных бетонных балконов, один образован простыми повторами, в другом балконы расположены в сложном ритме A: B: B: B: A. Все это окружено пышной растительностью и зелеными стенами, тянущимися по всей высоте фасада. Оба здания, если смотреть на них с некоторого расстояния, поражают своими благородными очертаниями. Моше Сафди начал предпринимать попытки интегрировать природу в плотно застроенную городскую среду десятилетия назад как в своих книгах и статьях, так и в знаменитых постройках-хабитатах, из которых одна была сооружена в Монреале для «Экспо-67». Недавно он начал серию проектов, совершенствующих концепцию хабитатов; один из них – жилой комплекс Golden Dream Bay в Циньхуандао, Китай, в котором пятнадцатиэтажные ступенчатые здания поставлены одно на другое под прямым углом, обрамляя проемы двадцатиэтажной высоты. Это крупноячеистое террасное расположение направляет господствующие ветра в квартиры и сквозь них и открывает жителям комплекса виды на Бохайский залив.

Всего лишь три этих примера демонстрируют, как современные дизайнеры могут вписать наши телесность и взаимосвязь с природой в сложный мир, который охватила урбанизация.

Человеческое восприятие, включая неосознаваемые и сознательные когниции, имеет три измерения. До сих пор мы рассматривали два – человеческое тело и мир природы, – каждое из которых является продуктом эволюции. Третье измерение – социум – менее привязано к нашей биологической эволюции в человеческих телах, обитающих в физическом мире. Люди тем не менее – определенно социальные существа. Личный и социальный миры, которые мы наследуем и создаем, подвержены сильному влиянию мест, где происходят наши занятия и взаимодействия. Места определяют нашу индивидуальность среди других, и места помогают нам стать и оставаться членами множества перекрывающих друг друга социальных групп, в которых мы проживаем свои жизни.

Глава пятая

Люди, встроенные в социальную жизнь

Каждый из нас – маленькая цивилизация, построенная на руинах нескольких предыдущих цивилизаций.

Мерилин Робинсон, «Гилеад»

Так строго упорядочена и разграничена жизнь здесь – как с геометрической, так и с биологической точки зрения. Трудно поверить, что это может иметь что-то общее с кишащей, неуправляемой и хаотической действительностью других видов, таких как избыточные агломерации головастиков, или рыбьей икры, или яиц насекомых, где жизнь, кажется, фонтанирует из неистощимого источника. Но это так… Так же как сердцу неважно, ради чьей жизни оно бьется, городу неважно, кто исполняет его разнообразные функции. Когда все, кто сейчас движется по городу, умрут, скажем, через 150 лет, звуки приходов и уходов людей, следующих все тем же шаблонам, будут звучать по-прежнему. Новыми будут только лица тех, кто выполняет эти функции, да и то не столь уж новыми, поскольку они будут напоминать нас.

Карл Уве Кнаусгор, «Моя борьба», книга 1

Представьте немного фантастичный сценарий. Приятный весенний день, и вам нужно где-то убить два часа. В этом мире межконтинентальные путешествия совершаются в одно мгновение. Вам представляются три места: одно в парижском Латинском квартале, другое в исторической части Иерусалима и третье – в центре Сеула. Вы остаетесь тем же человеком, но страны, культуры и городские пейзажи разнятся, так же как и ваши поведение и когниции.

В спокойных зеленых садах, окружающих парижский Люксембургский дворец, ходьба умеряет лихорадочный бег ваших мыслей. Мышцы расслабляются, дыхание замедляется. Проект Люксембургского сада освобождает от тягот принятия решений: посыпанные крупным гравием дорожки направляют ваши похрустывающие шаги то туда, то сюда, открывая взгляду то кругло подстриженные кустарники, то бабочек, порхающих от цветка к цветку, на глаза вам попадается в отдалении Пантеон – большой неоклассический храм XVIII века, который был преобразован французскими революционерами в мавзолей героев революции. Среди знаменитостей, захороненных там, – Вольтер, Жан-Жак Руссо, Виктор Гюго.

Решив посетить Пантеон, мы проходим по людному кольцевому бульвару и неспешно выходим на улицу Суффло, названную в честь архитектора Пантеона Жака-Жермена Суффло. Улица ведет прямо к фасаду этого стоящего на холме шедевра, обрамляя его. Мало что отвлекает нас от места назначения, когда мы поднимаемся по наклонной улице. На первых этажах неоклассических домов с каменными фасадами есть только малолюдное кафе со столиками на тротуаре, несколько сонных ресторанов, аптека и банк. Городской шум стихает, когда мы поднимаемся выше на холм, минуя юридический факультет Парижского университета. Мы подходим. Пантеон господствует над тихой площадью, его купол доминирует – в самой высокой точке он на 136 метров превосходит башни Амьенского собора.

Внутри великолепная колоннада из сдвоенных белых коринфских колонн взмывает к просторным сводам, образуемым парусами; такая композиция не может не устремить наш взгляд к небесам. Пантеон – как и Амьенский собор, причем отчасти по тем же причинам – погружает нас в столь редкое состояние. Время замирает здесь. В этих резных величественных пространствах нет ни скамей со спинками, ни алтаря, ни ограждения хоров, ни кафедры. В трансепте маятник Фуко, покачиваясь, дугами отмечает минуты и часы вращения земли. Если Амьенский собор внушает почтение к потустороннему Богу, то Пантеон, кажется, утверждает, что здесь царит наука, а не божества. Окружающий нас тонизирующий ландшафт виден в мельчайших подробностях – благодаря его белой четкости и смиренной сдержанности, залитой неземным белым светом, льющимся из Люксембургского сада, откуда мы начали. Мы упиваемся молчаливым достоинством Пантеона.

А теперь представьте, что вместо этого вы провели тот же самый день в Иерусалиме, совершая прогулку такой же длительности. Вы вошли через Яффские ворота в пешеходный по преимуществу Старый город. Компания израильских солдат в форме – едва повзрослевших – курит сигареты, опираясь локтями на автоматы и не глядя по сторонам. За укрепленным входом мы едва не врезаемся в группу обвешанных рюкзаками подростков, явно туристов, столпившихся у крохотной ниши, сверкающей христианскими сувенирами. Их владелец, путаясь в языках, добросовестно рассказывает, как дойти до ближайших хостелов. Здесь мы и стоим, на священном перекрестке пучка цивилизаций, купающемся в святости, закипающем политическим конфликтом. Пять или больше мощенных булыжником переулков предлагают погрузиться в их тень, намекая разными способами на отличные впечатления. Вы решаете воздержаться от посещения Купола скалы, храма Гроба Господня или Западной стены, отправившись вместо этого на соседний соук, или арабский рынок. Кавалькада покупательских возможностей проносится в вашем воображении.

Самодельные лотки и застланные линолеумом склады завалены дешевой бижутерией, шарфами яркой расцветки и ковриками приглушенных тонов, сочетающихся или не сочетающихся с насыщенными цветами молотых специй, насыпанных высокими горками. Торговцы зазывают. Подходите, сюда, сюда – не хотите ли сушеных фруктов? Может быть, браслет для вашей дочери? Тренога для вашего котла? Кажется, ни один торговец из этого коридора, крытого гофрированным металлом, и дня не проживет без вашего общества и поддержки. После пятнадцати или двадцати минут прогулки, в течение которой вы то и дело отклоняли бесчисленные предложения, вы меняете планы. Слишком много. Попетляв по тенистым переулкам, вы наконец оказываетесь в тиши красивого и благоустроенного Еврейского квартала, облицованного желтыми блоками кремового иерусалимского камня. Вы осторожно шагаете по его неровным поверхностям, бродите по мощенным камнем переулкам, осторожно пробираетесь под тщательно выведенными крестовыми сводами, поддерживающими дополнительную комнату чьей-то семьи, заглядываете в засаженные растениями внутренние дворики. Внезапно вы оказываетесь на покрытой небом, одетой в камень площади Хурва, которая окружает крупнейшую в этом районе синагогу. Туристы курят, сидя на парапетах. Дети прыгают со скамеек, кисточки их цицитов порхают за спиной, пока группы одетых в черное мужчин и женщин, вероятно, их родителей, поглядывая на них, болтают с друзьями, проводя так праздник Шаббат.

Города как социальные среды

Превратности истории сформировали эти уличные пейзажи в Париже и Иерусалиме, и они накладывают глубокий отпечаток на то, что мы думаем, чувствуем, делаем, решаем. С одной стороны, нет ничего более очевидного, чем это: мы бы не отправились в Париж, чтобы увидеть Иерусалим. Но всеобъемлющее, решающее влияние места на наши мысли, чувства, действия бывает трудно распознать. В течение этих нескольких часов в обоих городах, например, мы одни, но только в Париже это одиночество определяет наше восприятие – никто не говорит с нами и не приближается к нам, как и мы сами. И в Париже, в отличие от Иерусалима, сочетание приглушенных звуков города с ясной организацией городского ландшафта – с очевидными путями, краями, узлами и ориентирами – освобождает нас от необходимости отвлекаться на расспросы, позволяя нашему разуму медитировать, рассуждать на более важные темы. Таблички сообщают нам, что внушающий благоговение Пантеон был заложен в 1744 по обету Людовика XV как церковь в честь покровительницы Парижа святой Женевьевы. Национальная ассамблея в 1791 году решила превратить церковь в мавзолей, увековечивающий память героев революции, прославляющий демократическую свободу и секуляризацию. Эти сведения о происхождении Пантеона заставляют наши мысли вращаться вокруг политики, религии и истории: монархии, обезглавливаемые революциями, в свою очередь выхолащиваемыми диктатурами, низвергаемыми монархиями… и в конце концов снова демократия. Несмотря на то, что в тесном, людном Старом городе Иерусалима тлеет политическое беспокойство, ежедневный плотный поток людей, проходящих через Яффские ворота, обескураживает, фактически делает невозможным отчетливое предположение о нестабильности. Студенческого возраста солдаты шутят друг с другом, кивают вам. Каждый магазин, кажется, набит товарами. Здесь сходятся люди разной принадлежности: этнической, географической, политической, религиозной – палестинцы, израильские евреи (светские и ортодоксальные, вооруженные и безоружные), израильские палестинцы, христианские паломники, американские священники и разноязыкие туристы из Африки, Азии, Европы, Америки, – все облеченные в свою культурную специфичность и движущиеся в бесконечном танце «да – нет», отстаивания границ – и уступок, продаж – и покупок, искреннего восхищения – и симуляции удовольствия, или равнодушия, или отвращения. Это избыточность зрелищ и возможностей.

Возможно, вместо Парижа и Иерусалима вы предпочтете отправиться в центр Сеула, в район Инсадон. Большую часть Сеула с его высотными зданиями из стали и стекла можно спутать с Бангкоком, Далласом или любым другим крупным современным городом. Но не Инсадон. Небольшие коммерческие заведения и крошечные городские домики вплотную притиснуты друг к другу. Кое-где на улице своеобразие индивидуальных зданий заслоняется разноцветно подсвеченными надписями на фасадах: желтые и оранжевые, синие и зеленые баннеры рекламируют мастерские по ремонту компьютеров, бутики одежды и антиквариата. Инсадон – транспортная магистраль, и градостроители постарались сохранить здесь некое суматошное ощущение старой азиатской улицы. По выходным она закрыта для движения автомобилей. Жители воспринимают ее как собственную пешеходную рыночную площадь каждый день недели, и мы последуем их примеру, расхаживая взад и вперед, делая покупки через окна, любуясь освещенными надписями, резными входами и окнами зданий, выступами и нишами.

Более новое торговое здание, крупнее соседних, расположилось на углу улицы. Это сочетание реечных деревянных панелей, сетчатых бетонных призм, ленточных окон и текстурированных выступающих кубов. Пройдя несколько кварталов, мы наталкиваемся на составной торговый комплекс: первый его этаж, поверх которого посажена трава, образует цепь маленьких лавочек, над ними высится призма из фактурного кирпича с непроизносимым названием, написанным латинскими буквами, – Ssamziegil[10] – над логотипом в виде двойной перевернутой буквы Y. Арихтектор Мунгё Чой расположил центральный вход так, что из него вы попадаете во внутренний двор. Широкая и крутая, похожая на амфитеатр лестница приглашает нас подняться. Не в пример блужданию в какофонии рыночных прилавков Старого города, здесь мы чувствуем себя заинтригованными. Крутые ступени приводят к пологой рампе, огибающей весь внутренний двор. Мы минуем крошечные бутики и спокойные рестораны. В какой бы художественный салон мы ни зашли, владелец приветствует нас сдержанной улыбкой; из-за такой вежливости, отсутствия других покупателей и такой близости тел кажется невежливым игнорировать его. Поэтому мы вступаем в разговор. Одна из владелиц магазина, узнаем мы, получила образование на факультете искусства и моды Сеульского женского университета; она застенчиво признается, что является автором каждого из предметов одежды, висящих на вешалках. Отчасти для того, чтобы поддержать начинающую художницу, а отчасти потому, что мы глубоко очарованы всем этим, мы приобретаем подарок для подруги, прежде чем выйти из комплекса «Самзигил». Через пятнадцать минут мы входим в соседний фольклорно-исторический район Букчхон, и свежеотреставрированные ханоки — традиционные корейские жилища с двориками – тянутся по обеим сторонам узкой улицы.

Фасад каждого ханока с любовью отреставрирован, с фактурными геометрическими орнаментами в цветных полосах, прерываемых сплошными телами и пустотами. Ослепительно белый строительный раствор скрепляет пестрые каменные блоки и глазурованные кирпичи темно-красного и грифельно-серого цвета, а выше – деревянные квадратные рамы окон под выступающими лагами, с двойным рядом терракотовых плиток, завершающим композицию. Изысканное сочетание повторений и вариаций приводит нас в один из многих чайных павильонов Букчхона, представляющий собой обшитые деревом помещения, окружающие внутренний дворик идеальных пропорций. Лампы подсветки и книжные полки тянутся вдоль стен, а большие столы и скамьи с подушками заполняют помещения: сама эта картина подталкивает нас решиться провести здесь день. Мы устраиваемся среди других горожан с чайником чая, предвкушая спокойный день чтения и погружения в культуру.

Социальные миры – места действия

Три города. То же время года. То же время дня. То же занятие даже: прогулка по пешеходным историческим местам. Тот же человек! Однако какими разными были эти дни. Это относится как к нашим внутренним мыслям и впечатлениям, так и к связи с окружающими нас людьми. Даже когда мы занимаемся одним и тем же – совершаем покупки – это в разных местах происходит по-разному. В Старом городе Иерусалима мы постоянно вертели головой и оборачивались, ища незнакомца, чей рюкзак мы нечаянно задели, или отклоняя предложение посмотреть еще чей-нибудь товар. Сохранять молчание или личное пространство было бы невозможно. Все говорят, толкаются, рассматривают, соприкасаются локтями друг с другом. В сеульском Инсадоне, в магазине без других покупателей, мы наслаждались тишиной, сдержанностью его владельца, что подвигло нас начать разговор. А парижский Латинский квартал в сравнении со Старым городом и с Инсадоном пуст. Единственный разговор, который мы слышали, происходил у нас в голове. В Пантеоне мы тоже чувствовали своего рода связь с другими, но абстрактно, – наше чувство общности со всем человечеством, а не с определенными людьми. Оно возникло из ощущения величия этого здания: благоговение – помните? – породило в нас ориентированные на других людей, просоциальные чувства, осознание принадлежности к человечеству.

Всего лишь пребывание в среде, организованной определенным образом, – на широких тротуарах Латинского квартала, запутанных улицах и переулках Старого города, рампе сеульского торгового центра и даже в традиционной деревне – заставляет нас думать, чувствовать и вести себя по-разному. Это справедливо для любого места, в каком бы мы ни оказались. Парк в регулярном стиле, сводчатое святилище, соук, двор торгового центра, окаймленный дорогими бутиками, исторический район; каждое место побуждает нас совершать специфические действия и вызывает определенные мысли. И каждое препятствует другим действиям или мыслям, едва ли не предотвращает их. Как точно подметил Карл Уве Кнаусгор в эпиграфе к этой главе, конфигурация наших строительных сред так мощно предрасполагает нас к определенным действиям, чувствам и взаимодействию с другими, что, если бы мы заменили людей, находящихся сейчас в Люксембургском саду, на соуке Старого города или в сеульском Букчхоне, другим кругом лиц, общие паттерны их действий и взаимодействий остались бы теми же.

Здания, интерьеры, уличные пейзажи и ландшафты, – все это обстановки действия, места, определяющие то, что люди делают и думают и как они взаимодействуют друг с другом. Каждая обстановка содержит то, что мы называли аффордансами, имея в виду места и объекты, которые делают возможными определенные действия. (Гостиная, например это обстановка действия. Диван – аффорданс в том смысле, что он позволяет, то есть и предполагает, и облегчает сидение.) Обстановки действия, такие как районы города или магазины одежды, имеют стереотипное расположение объектов и пространств. Оно дает нам информационные подсказки, которые крайне важны для нашей жизни среди других людей: они подвигают нас действовать стереотипным образом в рамках социальных норм.

Понятие обстановки действия почерпнуто из работы Роджера Баркера, одного из забытых основателей психологии среды. В 1950-е годы Баркер предпринял полномасштабную критику бихевиоральной психологии, утверждая: из-за того, что бихевиористы (такие как Б. Ф. Скиннер) ограничивают свои психологические исследования лабораторией, они невольно упускают целое измерение человеческого восприятия, которое глубоко влияет на поведение человека – среду. С коллегами из университета Канзаса Баркер организовал психологическую полевую станцию Среднего Запада в 1947 году, и в течение примерно тридцати лет проводил изучение человеческого поведения в естественной среде. В одном из исследований ученые, вооруженные ручками и блокнотами, следовали за детьми с утра до вечера по маршруту дом – комната для приготовления уроков – класс – кафетерий – спортивная площадка – класс – магазин газированной воды – снова дом.

Предсказуемым было то, что дети вели себя по-разному в течение дня. Менее предсказуемым было открытие Баркера, что один фактор преимущественно определял характер поведения детей: место, где они находились в данное время, и то, как устроено это место. То, как Джессика и Сабрина ведут себя в классе, предсказуемо отличается от того, как они ведут себя на собрании. То, что Адам и Аарон делают дома, предсказуемо отличается от их поведения в шахматном клубе. Возможно, в самом этом нет ничего особенно удивительного, но этому сопутствовало еще одно открытие, сделанное на полевой станции: Баркер и его коллеги обнаружили, что они могут предсказать поведение ребенка в данное время, установив особенности среды и ее обстановки действия, лучше, чем проанализировав его личностные, психологические качества. Баркер писал: «Вариативность в поведении разных детей в одной и той же обстановке в конкретное время была меньше, чем вариативность поведения того же самого ребенка на протяжении целого его или ее дня». Итак, поведение Джессики и Адама зависит от того, где они находятся, и то же справедливо и в отношении их сознательных мыслей и решений, а также неосознаваемых когниций и эмоций. В раскрытии тайны человеческого поведения обстановка действия была важнейшей неявной переменной.

В нашем восприятии строительных сред обстановки действия образуют наши социальные миры. Поведение, изучавшееся психологической полевой станцией Среднего Запада, было ситуационно обусловленным, потому что дети делали то, что человек почти всегда делает в обстановке действия: следовали весьма ограниченному набору писаных правил и гораздо более обширной совокупности неписаных норм. И нормы, и правила устанавливаются и поддерживаются институтами с помощью того, как они и объекты в них оформлены, отобраны и расположены. Когда мы попадаем в строительную среду, мы немедленно оглядываем ее и воспринимаем ее характер, выясняя, обычно с помощью взгляда, что мы можем и должны делать, распознавая все нормы, которые управляют поведением людей там.

Выведя психологическое исследование за пределы лаборатории, в мир, Баркер и его коллеги убедительно доказали, что если мы хотим понять не только коллективные действия людей, но также их внутреннюю жизнь, требуется глубокий анализ их обстановок – человеческих естественных сред. Наш день в Париже, Иерусалиме, Сеуле демонстрирует множество способов, которыми обстановки действия видоизменяют то, что мы думаем, чувствуем, делаем, и то, что мы делаем с другими людьми. В зависимости от того, бродим ли мы по широким тротуарам изящной столицы в Европе, проталкиваемся ли сквозь толпы туристов в древнем ближневосточном городе или мечемся с места на место по соразмерному человеку району в одном из перенаселенных азиатских мегаполисов, наши мысли, действия и социальные взаимодействия будут различаться. Самое важное – они будут различаться определенным для каждого случая образом.

Следовательно, открытия психологической полевой станции Среднего Запада и Баркера выявили, по сути, социальную природу строительной среды: жизнь в стационарных постройках внутри урбанистических скоплений отчасти является признаком принадлежности роду человеческому. Поскольку нашим детям нужно так много времени, чтобы стать взрослыми, и они требуют так много заботы и внимания, чтобы стать достойными личностями (родители знают!), и поскольку наш чрезмерно большой мозг требует полноценных питательных веществ, поступающих только с приготовленной пищей, людям в течение всей их жизни приходится полагаться друг на друга. За детьми нужно присматривть, костер нужно сложить и поддерживать, каждый нуждается в защите, пока спит. Человек – это общественное существо. Люди так сильно нуждаются в присутствии и обществе других, что, когда общество отправляет человека – любого человека, от психологически здорового студента колледжа до тюремного заключенного, – в одиночную камеру, у того всего через несколько дней проявляются симптомы психоза, а при более длительной изоляции – более острое расстройство. Эволюция щедро вознаградила нас за присущую нам общительность: чем интенсивнее наши социальные контакты, тем здоровее и дольше мы, вероятно, будем жить.

Рукотворные поселения позволили нашим предкам жить более стабильными группами, и эти группы увеличивались и усложнялись, как и действия, которые предпринимали люди. Растущие экономики подталкивали к профессиональной дифференциации: один человек мог заниматься изготовлением одежды, другой – быть пекарем, третий – воином. Разноплановая экономическая деятельность в сочетании со складывающимися социальными и политическими институтами приводили ко все более сложным и все более дифференцированным строительным средам. В самых ранних человеческих поселениях имелись только дома, святыни и торжища, потом возникли производственные здания, места собраний и школы. А также спортивные арены, административные объекты, суды и т. д., и т. д… в итоге появились города, которые росли и менялись, и продолжают расти и меняться в наши дни. Обстановки действий этих объектов отражают особенности религиозных, политических, экономических и культурных институтов и традиций, которые они вмещают. Таким образом они продвигают и поддерживают просоциальные нормы и поведение. В этом смысле человеческое чувство принадлежности и лояльности социальной группе высечено в камне. Так сказать, строительная среда облегчает и поддерживает общественную жизнь и помогает сохранять общественный порядок.

Дом как убежище: превращение мест в обстановки действия

Когда люди заявляют свои права на кусок земли, сооружая здание, организуя и преобразуя его пустоты в обстановки действия, он перестает быть абстракцией, пунктом на карте. То, что некогда было просто территорией, становится местом, наделенным социальным значением. У людей, крепче привязанных к местам, лучшее самочувствие, более тесные связи с сообществом, более развита способность выходить за рамки собственных интересов и концепций и воспринимать точки зрения других людей. Города – это распределенные в пространстве скопления мест с общественными институтами, с их обстановками действия и паттернами человеческих взаимодействий.

Как каждый из нас распознает некоторое место как обстановку для тех или иных действий, а не каких-то других? Как строительная среда помещает людей в определенный социальный контекст? Чтобы ответить на эти вопросы, имеет смысл начать с одного рукотворного места – дома, – где каждый из нас без труда находит связь между четырьмя вещами: личным опытом, социальным группированием, материальным сооружением и набором стереотипных действий. Если мы воспринимаем строительную среду изнутри наших воплощенных «я», а наши воплощенные «я» находятся в физических условиях и экосистемах, тогда люди – по определению – находятся также в социальном мире. В этом человеческом социальном мире дом скрепляет мельчайший, основополагающий институт – семью. Дом защищает нас от непогоды и незваных гостей, как одушевленных (людей, животных), так и неодушевленных (шумов, избыточного света). И если человек или семья не сталкивается с непоправимой бедой – в которой в настоящее время находятся более 550 000 бездомных жителей Соединенных Штатов, – они живут, по крайней мере большую часть времени, дома. А это 320 миллионов американцев.

Дом – нечто гораздо большее, чем кров. Это центральная ось для нас и членов нашей семьи, буквально и психологически: после долгого дня или длинного путешествия именно домой мы в конце концов возвращаемся. Ребекка Солнит пишет, что дом – это место, где вы «точка пересечения всех линий, проведенных через все звезды». И если наше эволюционное наследие побуждает нас «искать перспективы» где возможно, оно также побуждает нас искать надежное убежище – если не реальное, то во всяком случае в нашем воображении – дома. Как обстановка действий, дом предоставляет нам обширный, но ограниченный набор действий и состояний души: отдых от поиска, упорядоченность, свободу, открытость и приватность. Мы наслаждаемся бóльшей автономией, бóльшим контролем над нашим окружением дома, чем в любом другом месте. Мы вольны формировать и украшать это окружение, устанавливать порядки и нарушать их, быть самими собой в одиночестве или с другими. Как мы уже видели, это чувство автономии крайне важно для нашего здоровья и хорошего самочувствия. Когда дом лишен любого или всех из этих качеств, его обитатели, особенно дети, страдают. Это имеет острые и продолжительные когнитивные и психологические последствия, отрицательно сказывается на развитии.

Таким образом, дом – понятие многозначное: это и место на земле, и здание, и психологическая концепция, и вместилище маленькой социальной группы. Дом способствует некоторым переживаниям и препятствует другим. Из-за накопления со временем этих смешанных переживаний у людей вырабатывается глубокая привязанность (обычно позитивная, но иногда и негативная) к этим особым местам, которые служат им домом, и вообще к другим связанным с ним местам, в которых они часто бывают и которые воспринимают как знакомые. Скорее всего, этот феномен, который психологи описывают как эмоциональные связи, складывающиеся с местами и пространствами физического мира. Это естественная потребность, аналогичная той, которая заставляет животных отстаивать права на свою территорию. Плотность наших контактов с местом и интенсивность эмоций, которые мы с ним ассоциируем, определяют качество нашей привязанности.

Привязанность к местности лежит в основе самоидентификации. Детьми мы проводим большую часть времени дома, и достигнув всего лишь десятимесячного возраста, мы легко различаем знакомые и незнакомые места. Истории и нарративы, которые складываются на протяжении этих лет дома, мы пишем и переписываем всю свою жизнь; это истории о том, что мы видели и делали, кем были, когда находились в местах, и пространствах, и зданиях этого мира.

Обзор истории жилой архитектуры показывает, что широкий диапазон стилей, материалов и организации пространств может воплощать физические, социальные и психологические качества дома. Несмотря на это дом – это классический пример одного из видов обстановки действия. Как и во всех обстановках, некоторые из его базовых черт – постоянные. Четыре стены и крыша, которые рисуют дети, предполагают, что во всяком случае человеческая схема дома как обстановки действия включает минимальную гарантию укрытия: дом вмещает и защищает нас. Современные архитекторы обыгрывают эту схему разнообразными способами: Су Фудзимото составляет из таких объемов миниатюрный токийский многоквартирный дом в Японии, а бюро Herzog & de Meuron используют аналогичный мотив в своем элитном складе мебели и товаров для дома, здании магазина компании Vitra в Германии. Схемы домашних интерьеров варьируются, конечно, более широко, но очень часто содержат просторную открытую зону для общения и совместных действий и меньшего размера закрытые зоны для сна.

Прочность нашей связи с местом и институтом, который оно вмещает и представляет, – независимо от того, насколько правильно мы понимаем его характер, – может стимулировать и поощрять дизайн – и он же может ослаблять и даже подрывать ее. Для примера возьмем опыт дипломата Роба Макдауэлла, описанный Чарлзом Монтгомери в книге «Счастливый город». Макдауэлл, живущий в Ванкувере, покупает кондоминиум на двадцать девятом этаже роскошного жилого комплекса, в котором также есть более крупные владения – таунхаусы на первом этаже. Квартира привлекла Макдауэлла потрясающими видами на океан и горы, окружающие этот город. Но, прожив в ней девять месяцев, он счел свою светскую жизнь неудовлетворительной. Когда, выходя из своей квартиры, он попадал в общее пространство коридора и лифта, ему представлялось мало возможностей познакомиться со своими соседями. Поэтому Макдауэлл переселился в один из таунхаусов в том же комплексе. Там парадная дверь каждого дома открывалась на крыльцо, выходившее в общий сад.

В башне пространства были либо сугубо приватными (квартиры), либо общественными (коридоры и холл). Такая организация пространств означала, что, общаясь с соседями, Макдауэлл рисковал вторгнуться в частную жизнь человека, когда он или она стремится к одному – укрыться в своем личном убежище, – тем самым нарушая общественные нормы. Наоборот, дизайн и окружение таунхаусов образовывали пространство достаточно неопределенное для того, чтобы подвигнуть Макдауэлла вступать в разговор с незнакомцами, поскольку и он, и они знали, что в любой момент легко могут пойти на попятную без необходимости что-либо объяснять. Жизнь в том же жилом комплексе, но в квартире с немного иным экстерьером буквально изменила существование Макдауэлла. Через десять лет он уже считал половину из двадцати двух владельцев соседних таунхаусов своими ближайшими друзьями.

Обстановки действия в социальном мире

Как дети, рисующие дом с окошком и трубой, мы ассоциируем особую разновидность местности, которой является дом, с тремя категориями факторов. Это, во-первых, рутинный набор действий, к которым дом побуждает и которым способствует, такие как сон, еда, общение с членами семьи, отдых. Во-вторых, набор социальных норм, регламентирующих поведение в этой особой разновидности места. И третье – это наш индивидуальный опыт. Это сочетание ассоциаций формирует парадигму обстановки действия, на основе которой мы определяем другие обстановки действий – другие места. Наша схема дома подсказывает нам, что жизнь дома, в семье, отличается от обучения в школе – обстановке действия, которая способствует социальному общению, дисциплине и сосредоточению. А последняя в свою очередь отличается от рабочего места с присущими ему напряжением, сопутствующим исполнению задачи, или чувством удовлетворения от ее разрешения, и все это вместе отличается от пружинящей энергии модного пешеходного Инсадона или нашего спокойного благоговения в неземном Пантеоне. У нас сформировалась глубокая психологическая связь с домом нашего детства, по мере того как мы росли, исследовали и познавали мир, и также у каждого из нас накапливался индивидуальный багаж привязанностей к местам в зависимости от обстановок действия, которые рассыпала жизнь у нас на пути.

То, что справедливо для привязанности к дому, в равной мере относится и ко многим другим институтам общества, городским районам и ландшафтам. Три фактора влияют на решение, взаимодействовать или нет с данным местом, а если взаимодействовать, то каким образом. Итак, насколько дизайн места способствует действиям человека и согласованности этих действий, обуславливает положение объектов в пространстве и ассоциации, которые они вызывают. Обстановки действия, таким образом, содержат психические и физические концептуальные схемы, которые мы используем, чтобы понимать и принимать решения о том, как взаимодействовать с нашими средами и другими людьми в них. И все это имеет глубокое влияние на здоровье и структуру общества. Посещение Пантеона вызывает у нас мысли об общности человечества. Побег из соука Старого города как протест против громогласного торжества материализма отделяет нас также от его торговцев. Посредством дизайна наши связи с социальной группой, которую подразумевает обстановка действия, укрепляются или ослабляются. Заимствуя определение из бихевиоральной экономики, можно было бы сказать, что обстановки действия «подталкивают» людей к определенным действиям и поведению, а не навязывают их. Они способствуют тому, что Баркер называл «нормированным ситуацией» поведением.

Большинство обстановок действия предоставляют разнообразные возможности и способы взаимодействия с ними. Самые удачные содержат аффордансы, которые явно подкрепляют узнаваемые паттерны действия, а также демонстрируют различимые границы и визуально логичную структуру, которая указывает на характер места. Ничего из этого не должно бросаться в глаза или иметь резкие очертания, как демонстрирует архитектурное бюро Snøhetta в своем здании для Национального театра оперы и балета в Осло. Хотя это внушительное сооружение было построено для вечерних мероприятий, Snøhetta сделала Национальную оперу своего рода общественной площадью, наклонив кровлю здания в двух направлениях и превратив ее края в место, где город встречается с морем, и в доступную арену под открытым небом. Сходным образом чайный павильон в Букчхоне может быть местом, где обедают, местом для общения группы друзей, местом для чтения и рисования в одиночестве. В некоторых случаях возможности, которые предлагает обстановка действия, могут противоречить одна другой. Например, костер дает тепло, но может принести и разрушения, а кафетерий может быть местом и шумного, суматошного школьного завтрака, и организованного классного собрания. Поскольку наше мышление, наш воплощенный разум и наши тела расположены посреди обстановок действия и обречены подчиняться их указаниям, восприятие людьми строительных сред превращается в бесконечный танец неосознаваемых и сознательных позиций среди ограничений и возможностей, предлагаемых нам нашими социальными мирами. Понятно, что это фундаментальным образом отличается от ошибочного представления расхожей модели познания, что выбор, который мы делаем, живя в физическом мире, – по преимуществу сознательный. В действительности люди постоянно подвергаются воздействию информации, которую мы неосознанно собираем по крупицам из строительной среды и ее объектов, что вызывает в нас непрошеные мысли, эмоции и подталкивает к полуосознанному (в лучшем случае) выбору того или иного социально обусловленного типа поведения.

Концепция обстановок действия помогает установить связь между индивидуальным – и, как кажется, частным – восприятием среды и ее восприятием людьми как социальными существами, принадлежащими группам. Вспомните, во введении говорилось, что большинство существующих в литературе описаний того, как люди воспринимают строительные среды, сосредоточены либо на индивидуальном восприятии окружения человеком (изучаемом психологией среды или феноменологией), либо на модели социального поведения, когда люди предстают как члены одной или нескольких перекрывающих друг друга групп (с точки зрения урбанистики, социологии и экопсихологии). Понятие обстановок действия устраняет это искусственное разделение, определяя наше внутреннее восприятие строительной среды как социальное в своей глубинной основе. Вспомните чайный павильон в Букчхоне с его мягкими скамьями и раздвижными окнами. Когда окно опускается в пределах нашего окололичностного пространства, наши премоторные нейроны разряжаются, но структурированная физическая организация интерьера и рутинное социальное поведение его клиентов подсказывают нам, что открыть окно было бы неуместно. Концептуализация строительной среды как жизненной экосистемы аффордансов, встроенных в обстановки действия, раз и навсегда преодолевает расхожую картезианскую модель человеческого познания, демонстрируя, что с точки зрения того, как люди в действительности воспринимают свои окружения, утверждение о том, что мы делаем исключительно осознанные выборы, как нельзя более ошибочно. Мы используем места и объекты в них, чтобы осмыслить и выбрать последовательность действий, которая станет опытом, вливающимся в нарративный поток нашей жизни.

ВШД: педагогическая обстановка действия в действии

Чтобы показать, как обстановки действия и социальные окружения, которые их воплощают, влияют на восприятие среды, давайте рассмотрим сценарий, знакомый каждому читателю: посещение школы. Высшая школа дизайна (ВШД) в Гарвардском университете необычна тем, что в ней изучают дизайн аспиранты. Несмотря на это, она идеально подходит для наших целей, поскольку архитектор Джон Эндрюс спроектировал это здание, Ганд-холл (Gund Hall), ясно представляя себе, как школа дизайна должна осуществлять свои институциональные, образовательные и социальные задачи. Ганд-холл – место, с которым я прекрасно знакома. Я работала там профессором в течение десяти лет.

Оконченный в 1972 году, Ганд-холл является самым громким и самым молодым в архитектурной какофонии зданий, разместившихся в северо-западном секторе обширного гарвардского кампуса. На противоположной стороне улицы Квинси раскинулся Мемориал-холл (Memorial Hall) в стиле высокой викторианской готики, в котором находятся студенческие столовые, и большой лекционный зал в массивном, отделанном узорным кирпичом и терракотой здании, балансирующем между торжественностью и карнавальностью. Через дорогу от Мемориал-холла высятся: маленькая каменная неоготическая церковь; Уильям-Джеймс-холл – белая пятнадцатиэтажная бетонная башня 1960-х годов, спроектированная Минору Ямасаки (архитектором злосчастных башен Всемирного торгового центра); Адольф-Буш-холл – растянувшаяся по горизонтали серая оштукатуренная германская груда; аккуратный торжественный Спаркс-хаус – деревянное здание в греческом классическом стиле, некогда окрашенное в ярко-желтый насыщенный цвет и не менее ослепительный белый. Фасад внушительного пятиэтажного Ганд-холла выходит на похожую на апсиду заднюю сторону Мемориал-холла – классических очертаний в противоположность ему. Ганд-холл напоминает в равной степени спроектированные Альбертом Каном огромные мичиганские фабрики по производству автомобилей начала XX века, голый неоклассицизм 1930-х (например, Дворец конгрессов в новом тогда римском районе Эур) и железобетонные индустриальные абстракции Ля Корбюзье, такие как монастырь в Ля-Туретт в Южной Франции.

Сотни раз я проходила там, как правило, погруженная в свои мысли, размышляя об эссе или книге, которые писала, беспокоясь о том, что следующая лекция пребывает в незаконченном состоянии, думая о предстоящем собрании комитета и восстанавливая в памяти расписание на неделю. Только теперь, вспоминая свои тогдашние впечатления в свете того, что я узнала в процессе исследований и написания этой книги, я осознала множество путей, которыми дизайн Ганд-холла и этой части университетского кампуса формировал мое представление о Гарварде как университете, ВШД как институте в его составе, об архитектурном образовании, о преподавании и его значении в контексте высококонкурентной профессиональной программы, а также о многом другом.

Визуальная какофония городского окружения Ганд-холла, несомненно, подготовила меня к восприятию ВШД в составе университета как большого, почти самодостаточного корабля посреди беспокойной коллекции слегка заплутавших лодок, каждая из которых упрямо следовала своим собственным курсом. Действительно, это здание выражает самой своей архитектурой принцип институциональной и экономической организации университета, сформулированный гарвардской администрацией как «всякий корабль с собственным днищем». Для меня разношерстность городского окружения Ганд-холла воплощала образ университета как архипелага полуавтономных островов. В этом академическом архипелаге ВШД часто представляется океанским лайнером – некогда любимым Корбюзье, а ныне анахроничным образцом промышленной технологии. Взойдя на борт, вы не можете сойти, пока не окончится плавание. Этот мир становится вашим миром.

Со стороны главного фасада ступенчато расположенные три нижних этажа отодвинуты вглубь по отношению к двум верхним бетонным, каждый из которых прорезан темными лентами окон. Такое расположение создает крытый портик, поддерживаемый высокими тонкими колоннами, в который выступают различные застекленные кабинеты и библиотека. С противоположной стороны Ганд-холл напоминает застекленную оранжерею из облицовочного бетона и трубчатой стали, расположенную на эффектном крутом ступенчатом склоне, поднимающемся от одноэтажного заднего фасада к пятиэтажному главному, выходящему на Мемориал-холл. Здание таких больших размеров и необычной планировки среди разномастной окружающей застройки, должно быть, вмещает некое особенное учреждение? Но какое? Что за обстановка действия находится внутри? Единственным способом узнать это наверняка было бы обращение к надежному источнику. Но любой хотя бы немного знакомый с архитектурой и ее историей мог бы достаточно точно определить композиционные образы, вызываемые в памяти этим дизайном и многое сообщающие об этом учреждении, его природе, функциях, самоидентификации и месте в западной культуре. Главный фасад Ганд-холла, напоминающий классические и неоклассические портики, от Парфенона до Верховного суда США, демонстрирует ритмичную симметричную композицию, состоящую из отдельных распознаваемых компонентов – кабинетов и более обширных, похожих на мастерские пространств. Сама регулярность этой продуманной композиции предполагает, что внутри помещается серьезное учреждение, имеющее цели и знакомое с историей. Однако, в противоположность этим историческим аллюзиям, поверхности Ганд-холла убеждают в своей современности. Сталь, стекло и железобетон – это материалы, которые архитекторы в XX веке приняли на вооружение как образцы передовых технологий.

В композиционных деталях дизайн портика демонстративно отходит также от своих неоклассических предшественников. Локальные небольшие асимметрии нарушают общую симметрию главного фасада. И эти асимметрии несут информацию об обстановках действия, находящихся внутри. В отличие от традиционных неоклассических экстерьеров, в которых внешняя композиция не выдает функций интерьера, главный фасад Ганд-холла открывает его внутренние пространства и намекает на их возможную функцию. Большое застекленное пространство на первом этаже должно быть библиотекой. Кабинеты побольше и поменьше выставлены напоказ на втором и третьем этажах.

Окинув строение быстрым взглядом, мы восприняли, что общая композиция колоннады портика отсылает к классической архитектуре, в то время как материалы, пропорции, локальные асимметрии, конструктивные детали, отсутствие внешних украшений свидетельствуют о решительно неклассическом, современном предназначении. Другими словами, мы были предрасположены воспринимать ВШД, находящееся здесь учреждение, одновременно как погруженное в традицию и настроенное на переосмысление архитектурных традиций для современного мира. Дизайн Эндрюса идеально отражает то, как ВШД воспринимает свою идентичность.

В то же время материалы, конструктивные детали Ганд-холла, отсутствие внешних украшений, последовательность элементов, которые попадают на глаза, когда вы входите в здание, укрепляют наше впечатление, что ВШД излучает недюжинную энергию, но мало тепла: серьезное, динамичное, творческое и исключительное место, несомненно, но и не способствующее расслаблению, да и не особенно приветливое. По сравнению с размерами человеческого тела Ганд-холл объективно подавляет своей громадой и кажется даже еще больше из-за своих вертикальных пропорций. Нет никаких сомнений – мы прибыли в большое, а значит, важное место. Холодные твердые поверхности (большие листы затемненного стекла, гладкий облицовочный серый бетон и покрытый черной эмалью металл), неровные края ступенчатой стеклянной крыши этого здания и необычно эффектный диагональный взлет экстерьера вызывают у многих людей легкую, едва осознаваемую стрессовую реакцию. Во всяком случае, так было со мной.

Внушительность и большие размеры Ганд-холла побуждают нас видеть тождественность здания и находящегося в нем учреждения. Оно передает чувство жесткой безотлагательной необходимости, словно сообщая, что все входящие сюда – свидетели или участники выполнения важной творческой миссии. Благодаря всему этому дизайн Ганд-холла являет собой пример того, как местность формирует наши когниции и наши эмоции и подспудно, и явно. Особая эстетика вместилища ВШД – Ганд-холла – внушает всем входящим самыми разными способами, кроме слов, что они приобщились к миру под названием «Дизайн». Часто, идя вдоль длинной оси портика к главному входу, я проходила мимо пары болтающих студентов. Немногое манило меня остановиться. Переход с улицы во внутреннее фойе вызывал не чувство приятия, а нацеленность на выполнение задачи. Почему? Ни внутри, ни снаружи от выхода мы не нашли бы ни скамеек, ни парапетов или столов, где можно посидеть или собраться. Просторный и аморфный холл ВШД с его низким потолком, безвидностью, скудостью обтановки демонстрировал, что вам, возможно, рады, но не стоит задерживаться в этой общественной зоне. Выставку на стенах можно было обежать взглядом, но нигде не было закутков, где могла бы скопиться небольшая группа. Поэтому студенты и преподаватели вели себя соответственно. Как правило, люди воспринимали холл как переходную зону: студенты – на пути в свои студии, профессоры и администраторы на пути в свои кабинеты или лекционные залы.

В дни, когда я оказывалась в фойе ВШД, я часто выбирала между предлагаемыми обстановками действия и социальными функциями, гадая, направиться ли мне сразу в мой кабинет (где я могла провести несколько мгновений в тишине, наедине с собой) или свернуть налево, в застекленную библиотеку (где могла бы поискать справки для эссе, которое тогда писала), или отклониться по диагонали в сторону шумного силового поля кафе, обращенного к набитым студентами галереям, где проходили занятия. Процесс выбора сводился к тому, что я представляла себя среди других в этих местах – библиотеке, кафе, кабинете, студиях, – делая или не делая то, что обычно делают в каждом из них.

В кафе мы становимся участниками суетливых, активных, содержательных процессов, происходящих на галереях, которые студенты называют трассами (имея в виду те, в которых прокладывают кабель). Это пять открытых галерей, тянущихся по всей длине здания, на которых размещаются многие дизайн-студии школы в разделенных по вертикали «открытых классах». Дизайн этих студий развивает концепцию открытых классов до ее логического завершения; это открытая школа. Из любого места на трассе Ганд-холл напоминает огромный фонарь, превращенный в производственное помещение. Трассы – это площадки, расположенные друг над другом и заполненные студентами, профессорами, письменными столами, стульями, настольными компьютерами, ноутбуками, запирающимися шкафчиками на колесах. К перегородкам прикреплены бесконечные мили набросков на бумаге для рисования, открытки и стикеры, компьютерные распечатки цифровых чертежей. Студенты, как правило, сидят за своими столами, работая самостоятельно или переговариваясь самое большее с одним человеком. Небольшие группы образуются, когда преподаватель делает объявление или знакомит с новым материалом.

Как обстановка действий дизайн учебного пространства Ганд-холла непосредственно влияет и на обучение, и на общественную жизнь студентов ВШД. Способы, которыми трассы осуществляют это, и хороши, и далеко не идеальны. Поскольку каждый студенческий проект на самых разных его стадиях находится в буквальном смысле в поле зрения остальных, трассы фактически гарантируют, что студенты подойдут посмотреть на процесс создания здания, ландшафта или городской планировки. Студенты постоянно переделывают свои проекты, по крайней мере так кажется. И поскольку на трассах все студии находятся вместе, в одном обширном открытом пространстве, на виду друг у друга, это место испускает некую кинетическую энергию, вселяющую ощущение, что каждый является членом большой энергичной общности коллег и друзей-соперников, и каждый увлеченно участвует в общем деле создания лучшей строительной среды. Эндрюсовское разделение дизайн-студий на многоярусные пространства также зрительно сокращает реальные масштабы Ганд-холла: если бы все студии ВШД помещались в мастерской на одном уровне, это место подавляло бы своей огромностью.

Но дизайн Ганд-холла несовершенен в том, что экономисты могли бы назвать его социальным экстерьером, – непредвиденными последствиями концепции открытой школы Эндрюса. О соревновательной атмосфере ВШД ходят легенды. Студенты работают непрестанно. Поочередные «ночные бдения» – обычное явление. Амбиции перехлестывают через край, и число студентов, которые хотят и намерены стать очередным Ремом Колхасом или Бьярке Ингелсом, поражает. Многие осознанно стремятся заслужить одобрение профессоров или многочисленных приглашенных дизайнеров, архитекторов, выступающих в школе в качестве оппонентов, в которых они справедливо видят самую легкую возможность получить работу после окончания ВШД. Сколько бы раз профессоры ни подчеркивали, что дизайн – это коллективная работа, студент оценивается индивидуально за свои достижения, и эта оценка часто высказывается вслух, если его проект признается превосходным, многообещающим или неудовлетворительным. Физическая конфигурация трасс, в которых работает каждый, всегда на виду у остальных, и это создает и усиливает эту атмосферу отчаянной борьбы каждого студента за внимание оценивающего.

Конфигурация трасс усугубляет проблему еще в двух отношениях. Они расположены вертикально, одна над другой, что усиливает атмосферу соперничества, физически воплощая существующую иерархию: по мере того как студенты переходят от одного года обучения к следующему, они буквально возвышаются над теми, кто младше их, занимая места на расположенных выше трассах. И на всех трассах, кроме самой нижней, кульманы расположены длинными узкими линиями, давая студентам гораздо меньше возможностей неформально собираться небольшими группами, чем если бы они находились в традиционно устроенном рабочем пространстве. Длинные узкие пространства образуют проходы, облегчающие передвижение и препятствующие именно тем случайным социальным скоплениям, которые укрепляют сообщество.

К счастью, противоядием является почти квадратное пространство кафе, видимое из трасс и демонстрирующее непрестанно меняющиеся виды на внутренний двор за его окнами. Его периметр обрамляют витрины с едой и кассовые аппараты, а переносные столы и металлические стулья заполняют помещение. По интерактивной динамике из нашего опыта восприятия этого и бесчисленного множества других типов обстановок действия мы знаем, что здесь делают. Мы «интуитивно» понимаем, что длинные ряды кульманов способствуют спокойным занятиям, а ряды длинных столов с лязгающими стульями – нет. Быстрого взгляда или даже простой мысли об одном из типов обстановок действия достаточно, чтобы вызвать в нашей памяти такие схемы.

Как показывает опыт восприятия ВШД, строительная среда – один из важнейших способов, с помощью которых мы как индивидуумы постигаем, поддерживаем, представляем себе, усваиваем и запечатлеваем в памяти нормы, традиции, смыслы и возможности социального мира. От того, как дизайнеры организуют аффордансы, создают обстановки действия и передают их характер, зависят типы и качества наших привязанностей как к людям, так и к местам. В последние десятилетия отдельные, но растущие в числе архитекторы, теоретики, психологи начали тщательно анализировать когнитивные аспекты восприятия строительной среды, но мало кто применял строгий анализ для понимания того, как наше индивидуальное воплощенное восприятие обусловливается нашим положением в социальном мире. Только лишь живя в телах в объектах нашего общего мира, мы накапливаем огромный склад схем, связывающих строительные пространства с социальным группированием и действиями, и именно в этом контексте мы постоянно формулируем цели и достигаем их (или уклоняемся от этого), поэтому объекты, с которыми мы сталкиваемся, должны быть спроектированы с учетом этого. И последнее: поскольку мы не можем не наделять объекты и вещи значениями – неосознанно или сознательно, – составные части наших созданных миров должны вызывать соответствующие эмоциональные и когнитивные ассоциации.

Что дальше

Дизайн – это социальный инструмент. Строительные среды влияют на социальные отношения. Это справедливо для каждого объекта, в котором мы живем, и любого места, куда бы мы ни пошли. Поэтому восприятие человеком строительной среды одновременно является частным и индивидуальным – происходящим в наших телах и в мире природы – и общественным, происходящим в наших социальных мирах. Здесь наконец мы получаем концептуальную схему, предлагающую полное описание рекурсивного, непрерывно интерактивного характера отношений между человеческим разумом, телом и социальной средой, в которой мы живем.

Остается только исследовать, как пространства и объекты, которые отдельные разумы и тела в социальных институтах проектируют и сооружают, можно сделать более здоровыми, более оживленными, более стимулирующими сообщества и общества. Какие принципы и правила дизайна и какие социальные идеалы определят стандарты, по которым мы будем оценивать наши строительные среды сегодня и завтра? Теперь наконец мы можем сформулировать ответ.

Глава шестая

Проектирование для людей

Здание и пространство, которое вмещает здание, должны были бы помогать нам чувствовать себя живыми, им бы следовало давать возможность обращать внимание на вещи… Есть ли разница между тем, чтобы давать почву событиям, и созданием их?

Анна Майклз, «Зимний небосвод»

Мы знаем, как природная и социальная среды воздействуют на людей, и понимаем, стало быть, что в дизайне ландшафтов, городских районов и зданий некоторые ориентирующие инструкции помогают предотвращать ошибки, которых легко избежать, продвигают дизайн, который лучше отвечает нуждам людей, и способствуют благополучию человека. Невероятная сложность и пластичность человеческого мозга, необычайное богатство и культурное и географическое разнообразие человеческого опыта будут гарантировать, что оформившиеся на опыте эстетические принципы никогда не породят излишне формальный дизайн. Напротив, такие принципы освободят дизайнеров и позволят исследовать множество композиционных возможностей, которые они предлагают, в то же время сохраняя ориентированный на человека подход, который создает дизайн, вдохновленный опытом.

Сама телесность человека выявляет первоначальные установки, большинство которых ориентированы на наши подсознательные «я». Объекты должны быть соразмерны человеческому телу, причем и в эгоцентрическом, и в аллоцентрическом его воплощениях. Мы воспринимаем наши среды образно и конструктивно, и поэтому они должны быть спроектированы так, чтобы сотрудничать с разумом человека, вызывая ряд уместных ассоциаций. Мы также воспринимаем строительные среды с помощью всех наших чувств, работающих согласованно, и все они взаимодействуют с нашими моторными системами, побуждая к действиям. Поэтому дизайн должен работать и в этом отношении тоже.

Удобочитаемость общих форм, особенно крупных сооружений, – таких как текучие формы спроектированного Фрэнком Гери музея Гуггенхайма в Бильбао или четкие призматические формы флорентийской Соборной площади с ее баптистерием, колокольней, фасадом собора и куполом, – хороши для быстрого просмотра и извлечения смысла глазами и мозгом. Но наше стремление к удобочитаемости должно уравновешиваться нашей потребностью в когнитивной стимуляции, и четким сооружениям не следует быть простыми. Институт Солка и Управление пенсионного обеспечения показали нам, что независимо от общей конфигурации объекта его поверхности (включая их температуру, податливость, цвет, плотность и т. д.), его материалы и их текстуры, акустические качества и прочее в значительной степени будут влиять на наши сенсорные, когнитивные и особенно эмоциональные реакции, таким образом формируя его восприятие. Наряду с точно подобранными материалами, хорошо спроектированная среда содержит продуманные, воплощенные со всем тщанием конструктивные детали. Они дают ощущение масштаба, придавая визуальную (а иногда концептуальную) глубину проекту, будоража наше сенсомоторное воображение и способствуя нашему когнитивному взаимодействию с местами, где мы живем, и с объектами в них. Амьенский собор, Музей «ан де стром» и другие проекты демонстрируют, что невизуальные воздействия – слуховые, тактильные, проприоцептивные, обонятельные и т. д. – вносят существенный вклад в общее восприятие объекта. Подарки природы – дневной свет, зелень, особенности места и климата – обязательно должны учитываться в дизайне, и дизайнеры могут многому научиться у природы, воспроизводя ее формы или абстрагируясь от них, используя ее климатические, топографические и материальные особенности в дизайне. Это азы. В дополнение нужно проанализировать более детально некоторые другие аспекты эмпирического дизайна.

Упорядочивающие паттерны: воплощенная математика, воплощенная физика

Паттерны, на основании которых люди отличают места или структуры от их окружения, повышают «читаемость» этих мест и структур и могут создавать целостность. Люди всегда пребывают в поиске повторяющихся паттернов, поскольку сами механизмы наших сенсорных когнитивных систем – наша способность к быстрому поиску смысла, целенаправленная природа восприятия и наша восприимчивость к праймам – требуют от нас, во-первых, быстро отличать передний план от фона и, во-вторых, определять значение того, с чем мы столкнулись. Распознавание паттернов вызывает у нас ощущение удовольствия. Слушаем ли мы музыкальное произведение, рассматриваем ли картину, гуляем ли по зданию или местности, которые медленно открывают особенности своего порядка, узнавание организации паттернов награждает нас небольшим выбросом опиоидов в области нашего мозга, связываемой с «системой приятия». Предположительно, с точки зрения функции, происхождение этой системы в процессе эволюции вызвано нашей потребностью быстро оценивать положение нас самих и членов нашей группы в окружающей среде и в социальной группе.

Люди тяготеют к внятным средам, и это иллюстрируется тем, как последовательно нас отталкивают сложные среды, сопротивляющиеся нашим попыткам определить их смысл. В 1990-е годы на короткий период группа американских и европейских дизайнеров-практиков попала под влияние французского постмодернистского представления (берущего начало в работах Мишеля Фуко и Жака Деррида) о том, что любая упорядочивающая система покоится на фундаменте случайности, нелогичности и институционального применения власти. Горстка архитекторов в Европе и Соединенных Штатах пропагандировала «деконструкцию» – которая изначально была методом литературной и философской критики – как одновременно и эвристическо-аналитический, и художественный прием. Среди последовавших экспериментов с беспорядочными на вид зданиями – Рехак-хаус (Rehak House) австрийского бюро Coop Himmelb(l)au (название фирмы означает «небесно-голубое», если l на месте, а когда l опускается, то «строительство небес») главный архитектор которого, Вольф Прикс, как-то сказал собеседнику, что создал дизайн одного из своих проектов на основе сделанного с закрытыми глазами наброска того, что приснилось ему. Но такой дизайн нарушает наши инстинктивные стратегии восприятия, отвергая любую нашу попытку сориентироваться по отношению к нему. Мы гадаем: каким может быть назначение этого объекта? пригоден ли он для моей жизни или жизни любого другого человека? как я туда войду? кажется ли он мне раздражающим, дезориентирующим и приводящим в смятение – или приятным? Неудивительно, что ни Рехак-хаус, ни большинство относительно ранних проектов Coop Himmelb(l)au не были воплощены в жизнь: театрально беспорядочные композиции не учитывали жизненные потребности людей. Паттерны – необходимый компонент любого строительного проекта.

На протяжении истории дизайнеры основывались на математических методах и физических принципах, создавая как визуальную, так и структурную концепцию объектов, которые они строили. Часто, особенно в давние времена, композиционные паттерны подсказывали или даже определяли структурные свойства материалов. Когда древние египтяне строили храм-усыпальницу для Хатшепсут, например, они расположили лес его колонн тесными рядами. Структура определяет форму: камень устойчив на сжатие, но хрупок при растяжении (которое создает в нем «напряжение»), и египетские каменщики знали, что перемычки, которые они использовали для создания внутренних пространств, не должны быть слишком протяженными. Впрочем, редко бывает достаточно знаний одной лишь физики материалов, чтобы определить общую композиционную структуру. Другие математически обоснованные схемы также применяются; из них самые распространенные – простые симметрии и евклидовы тела (последние перекликаются с усвоенным нами большим алфавитом геонов). Простые евклидовы тела можно найти повсюду, от северного и южного фасадов института Солка до пространственной организации банка по соседству. Симметрии также бывают простыми и сложными. В то время как зеркальная симметрия, которой следует центральный двор института Солка, проста, самый известный пример более сложной геометрии – фракталы: кажущиеся нерегулярными повторяющиеся композиции, представляющие собой отдельные ветвящиеся структуры, повторяющие в разных масштабах форму целого. Мы можем видеть фракталы в природе – такие как форма береговой линии, лист папоротника, капуста брокколи, – и в культуре – готические соборы имеют фрактальное строение, как и – в еще большей степени – индуистские храмы. В храме XI века Кандарья-Махадева в Кхаджурахо, Индия, фракталы создают сочленения выступов поверхности здания, связи каждой из его форм с другими (и следовательно, его компоновочный план), а также визуальную и пространственную иерархии, которые обусловливают его пропорции. Поскольку не только фракталы, но также симметрии и евклидовы геометрические элементы можно встретить в природе, некоторые утверждают, что наша эволюция на протяжении десятков тысячелетий естественным образом приучала нас выискивать такие математически обусловленные композиции и размерные соотношения и получать от них удовольствие.

Как воплощенные математика и физика дают информацию для упорядочивающих паттернов, которые нам помогают, и какого рода впечатления они предлагают? Канонический пример – самые известные сооружения в афинском Акрополе, которые были возведены в рамках одной кампании при Перикле в V веке до н. э. Стоя у входа на храмовую территорию, Пропилеи, мы сразу же отмечаем структурированный порядок этого храмового комплекса на вершине холма, даже несмотря на руинированное состояние. Не имеющие баз дорические колонны с каннелюрами Пропилей задают визуальную тему, которая объединяет этот проход-колоннаду с другими основными зданиями комплекса. Фасад Пропилей образуют две группы по три равномерно расположенные колонны по сторонам от более широкого центрального проема, открывающего перед нами дорогу вперед. В то же время, когда мы двигаемся внутри Пропилей, за рядом колонн и в их обрамлении перед нами открывается самая знаменитая во всей истории западной архитектуры перспектива: величественный Парфенон высится справа от нас по диагонали, видимый в три четверти оборота. А слева от нас, чуть подальше, гордый Эрехтейон, составленное из многих призм асимметричное сооружение, которое украшают четыре изящные женские статуи-колонны, кариатиды, непринужденно удерживающие портик.

Равномерно расположенные колонны на вершине Акрополя отвечают нашей человеческой склонности к поиску паттернов. Простой ритм дорической колоннады – тело, пустота, тело, пустота, тело, пустота – дает нам представление о логике комплекса и способствует поиску его значения в целом. В то же время вариации поверхностей колонн – каннелюры, подчеркивающие вертикальность и скрывающие стыки между каждым каменным блоком и следующим, их динамичное сужение от основания к вершине, иллюстрирующее силу тяготения, действующую на них; трансформация колонн в кариатид на Эрехтейоне – делают этот колонный паттерн достаточно сложным для того, чтобы он сопротивлялся удалению на задний визуальный или концептуальный план. Дизайн и размеры колонн, а также интерколумний (расстояние между колоннами), варьируют от Пропилей до Парфенона и Эрехтейона, одновременно и придавая индивидуальность зданиям, и задавая общую для всех них тему. Глядя на Парфенон из Пропилей, мы видим прямоугольную призму с диагонального ракурса. Он расположен на площадке так, что его вид в перспективе фактически требует, чтобы мы подошли к нему. Почему? Если бы это были не руины, а целое здание, мы бы вскоре заметили дверь, ведущую во внутреннее помещение Парфенона, целлу, в середине короткой стороны призмы. Древний афинянин должен был знать, что только жрецу позволялось входить в целлу. Несмотря на это, само существование этого проема (как предполагают, давно утраченного, так же как и скульптуры с фронтона) должно было бы породить противоречие между нашим первым, диагональным взглядом на храм и его фронтальным видом, который предполагал этот вход. Разрешение этого противоречия требует действия: мы должны переместить наше тело, чтобы рассмотреть его почти анфас.

Величие Парфенона заключается отчасти в безупречной упорядоченности, которую он демонстрирует, а отчасти в совершенстве его симметрии. Людей неудержимо привлекает зеркальная симметрия, по крайней мере в таких объектах, как одиночные здания. Возможно, это как-то связано с нашим целенаправленным подходом к окружающей среде и нашей склонностью к быстрой идентификации смысла: повторяемость симметрии, когда одна сторона объекта является зеркальным отражением другой, приятно предсказуема и помогает ориентироваться. Возможно также, что мы привыкли к симметрии из-за ее вездесущности как в природе, так и в строительной среде. Или, если обратиться к тому, что мы знаем о развитии человеческого сознания, симметрия в объектах привлекает нас потому, что она вторит нашему представлению об устройстве человеческого тела.

Самая важная категория объектов окружающего мира для людей – это другие люди, а общая форма человеческого тела и лицо симметричны относительно вертикальной оси. Симпатия к зеркальной симметрии действительно кажется врожденной: даже самые маленькие дети рассматривают такие объекты дольше, чем асимметричные, и это справедливо для разных культур. «Хорошая симметрия, – пишет нейробиолог Эрик Кэндел, – свидетельствует о хороших генах». И, мог бы добавить он, о крепком здоровье. Даже если мы сознательно этого не понимаем, наше эволюционное наследие научило нас, что почти каждое здоровое одушевленное существо симметрично либо в целом, в своей общей композиции (форма бабочки), либо местами (узор на ее крыльях), либо в обоих отношениях. Симметрия в воспринимаемом объекте, таким образом, предвещает (по словам В. С. Рамачандрана) «биологический объект: добычу, хищника, представителя того же вида или партнера». Хотя объекты в строительной среде, включая здания, неодушевленные, симметрия в них также может привлекать нас, поскольку она намекает на человеческое присутствие. Люди в своих телах, не осознавая этого, вероятно, во все времена ощущали силу земного тяготения. Мы, кроме того, воспринимаем симметричные композиции как «уравновешенные», так же как мы считаем себя «устойчивыми», стоя обеими ногами на земле. В этом случае визуальная симметрия дополняется перцептивной установкой, которая сформировалась на основе нашего воплощенного знания о тяготении и физических принципах.

Люди относятся к зеркальной симметрии в строительной среде и хорошо, и плохо. Когда градостроители и архитекторы располагают симметрично крупномасштабные здания или комплексы – объекты настолько большие, что мы склонны воспринимать их как места действия, а не как объекты, – реакция людей не всегда позитивна. Подумайте об осязаемой статичности Дворца съездов Мансудэ в Пхеньяне (Северная Корея), где повторение и зеркальная симметрия создают впечатление усыпляющего, бесчеловечного однообразия и давящего контроля, и сравните это с планом памятника на Акрополе, где мы следовали от Пропилей к Парфенону или Эрехтейону.

На Акрополе большинство отдельных зданий дают ощущение симметрии, даже несмотря на то, что ни Пропилеи, ни Эрехтейон не идеально симметричны сами по себе и по отношению друг к другу. Да и все здания на Акрополе асимметрично расположены на площадке. Логика их размещения пренебрегает простой математикой и руководствуется вместо нее воплощенной физикой нашего места на земле и нашего движения через топографию неровной площадки Акрополя (а также прежде существовавшими священными алтарями на земле, которые отчасти объясняют изощренную сложность необычного Эрехтейона). По мере того как мы изучаем здания и пространства Акрополя, ощутимое напряжение, которое мы чувствуем, порождается конфликтом двух его систем упорядочивания: математически выверенными клише в его зданиях, контрастирующими с асимметричным, по преимуществу обусловленным особенностями топографии и физическими принципами, расположением зданий на площадке. При знакомстве Парфенон продемонстрировал нам как передний, так и боковые фасады, побуждая представить его в трех измерениях, как объект в пространстве. Это усилило ощущение его весомой массивности. Все-таки эти здания были сооружены из огромных каменных блоков, которые в наши дни можно увидеть разбросанными по всей площади памятника. Поскольку мы живем в телах и, скорее всего, нам доводилось в какой-то момент испытывать вес камня, мы подсознательно понимаем, что эти каменные блоки должны быть очень, очень тяжелыми. И, поскольку бесчинства времени и людей не уничтожили эти древние строения, их ухудшающееся состояние наводит нас на мысль о людях, которые сооружали эти памятники, и о том, как они, должно быть, тяжело трудились, выстраивая их. Наш прошлый опыт в наших телах, преодолевавших силу земного тяготения, подсказывает, что это творение есть повышенный голос человека, протестующего против смерти: люди, создававшие этот комплекс, проектировали его таким образом, чтобы перспектива его разрушения казалась тягостной – чтобы разрушить его было сложнее, чем просто оставить на волю времени. Грандиозность и симметричность Парфенона, так же как ритмы и вариации Акрополя, свидетельствуют о победе человеческого мастерства над превратностями природы в этом скалистом непреклонном месте.

Сложное взаимодействие воплощенной математики и воплощенной физики создает ощущение правильности расположения Парфенона. Он гармонирует со своим окружением настолько, насколько и доминирует над ним. Наверное, это объясняется дополнительным свойством здания, которое не бросается в глаза, но может ощущаться на подсознательном уровне: оптическими коррективами. Парфенон, кажется, весь состоит из ровных граней. Это не так. Его колонны не только утончаются кверху, демонстрируя направленную вниз силу земного тяготения и увеличивающийся вес камня. Они также имеют небольшое утолщение в средней части, называемое энтазисом, для устранения оптического эффекта вогнутости ствола. Они слегка наклонены внутрь ближе к архитраву. А платформа-основание здания больше напоминает подушку, чем плоскую плиту, которой, казалось бы, должна быть. Настоятельные требования дизайна должны лежать в основе этих оптических коррективов, потому что они неизмеримо усложнили работу каменщиков над этим и без того амбициозным проектом. Возможно, архитекторы здания, Иктин и Калликрат, интуитивно чувствовали, что люди воспринимают изогнутые поверхности более позитивно, чем ровные. Возможно, они понимали, что ровные колонны и плоскости в таких масштабах могут восприниматься как инертные и гнетуще статичные. Вероятно, Иктин и Калликрат использовали оптические коррективы для придания зданию явного эффекта подвижности: они добились, чтобы Парфенон выглядел так, словно его распирает от собственных величины и веса.

Парфенон, построенный в честь Перикла, одного из выдающихся лидеров древнего мира, и посвященный одной из главных древнегреческих богинь, Афине, – храм, предназначенный для того, чтобы вызывать особые эмоциональные отклики – благоговение и воодушевление – и наряду с ними специфический набор когниций, имеющих отношение к благородству политических и социальных идеалов его строителя и неизбежности того, что институты, которые он построил, выдержат испытание временем. Этот храм и здания, окружающие его на Акрополе, по замыслу, должны были показать, что эти идеалы – порождение природы, которые в то же время не подвержены ее превратностям. И эти строения преуспели в этом благодаря дизайну. С помощью паттернов, основанных на воплощенной математике и физике, путь следования к Парфенону, здания, окружающие его, размещение храма на площадке, его размеры, его материалы и его дизайн, – все формирует наше восприятие, воздействуя на наши сенсорную и моторную системы, чтобы привлечь и удержать наше внимание и запечатлеться в нашем воображении.

Дополнение паттернов сложностью

Паттерны в отсутствие сложности отталкивают нас. Взгляда на типичные жилые поселки от застройщика достаточно, чтобы понять, что единообразие и повторяемость отупляют чувства. Именно поэтому поколения авторов считали предложенный немецким архитектором Людвигом Хилберсаймером проект современного города (1944) ужасающим. Позднее датский урбанист Ян Гейл обнаружил, что пешеходы, идущие по городу, лучше всего чувствуют себя, если могут видеть что-то новое и интересное приблизительно каждые пять секунд. Еще и поэтому радикальное упрощение форм, пропагандируемое коллегами Хилберсаймера – ранними модернистами, – породило местные застройки, которые (незаслуженно) шельмовались людьми по всему миру.

Таким образом, в дизайне паттерн должен дополняться сложностью. Возьмем, например, один паттерн, обычно применяемый в строительной среде, – простое повторение, как в сетках или классических колоннадах. В небольших масштабах, как в крошечном храме Афины Ники на афинском Акрополе, простое чередование света и тени в ионической колоннаде чудесно смотрится. Но на здании Казначейства США в Вашингтоне, округ Колумбия, чередование простых паттернов, которые, кажется, повторяются бесконечно, становится скучным и даже просто утомительным. Это происходит потому, что человеку необходима когнитивная стимуляция почти так же, как кислород.

Помимо паттернов, таким образом, людям в строительной среде нужна передышка от паттернов. Иначе говоря, людям нужна в строительной среде упорядоченная сложность – структурообразующий принцип, происходящий от органических форм. Строительные среды, демонстрирующие упорядоченную сложность, предлагают стимулирующие ландшафты, в которые мы можем возвращаться снова и снова, зная, что они повысят ценность каждого момента и всей жизни. Упорядоченная сложность как общий принцип дает огромный простор для творчества и потому, что включает широкий диапазон подходов к проектированию, и потому, что привносит в композицию широкий диапазон элементов, в том числе объемы, пространственные последовательности и виды, материалы, акустические, термические, тактильные и другие свойства, и то, как построенный объект соотносится с положением в мире природы. Композиции, демонстрирующие упорядоченную сложность, дают многообразие впечатлений. Некоторые выступают как арена безмятежности, позволяя нашему разуму свободно блуждать, восстанавливая истощенные ресурсы внимания и другие внутренние свойства. Другие подталкивают нас к активному разрешению проблем, оттачивая наши когнитивные способности. И неторопливый осмотр, и активное решение проблем – это способы когнитивной стимуляции, в которых люди нуждаются и которые ищут каждый день. Самая примитивная форма упорядоченной сложности – это образование блоков пространственных объемов в соответствии либо со структурными возможностями строительных материалов, либо с различными обстановками действия внутри здания, либо и с тем и с другим. Одно может совпадать с другим, и в этом случае визуальное или объемное блокирование быстро указывает как на структурную и функциональную организацию объекта, так и на его замысел, и чтобы понять его значение, мы немедленно обращаемся к нашей схеме «категории – это вместилища», которая помогает нам определить обстановки действия, находящиеся в его объемах – кухня здесь, спальни там, и т. д. Блокирование часто можно наблюдать в древней архитектуре, как, например, в храме Хатшепсут и на Акрополе, когда доступные технологии и материалы ограничивали размеры пространства. Время от времени его можно увидеть в современных проектах, например, в доме Шнабеля в Лос-Анджелесе, спроектированном Фрэнком Гери, где гостиная, кухня и спальная зона находятся в отдельных вместилищах.

Из-за нашей когнитивной потребности и в порядке, и в сложности наиболее удачные паттерны – те, где отчетливая тема обрастает вариациями, как в музыкальном произведении. В большом фасаде-портике гарвардского Ганд-холла голая колоннада в классическом стиле состоит из двух рядов колонн, расположенных на разных расстояниях друг от друга. Это само по себе задает сложный ритм, в который окна-стены вносят контрапунктную вариацию. Композиция «тема с вариациями» сходным образом организует и неклассический дизайн, как, например, в небольшой библиотеке, спроектированной Дэвидом Аджайе. Структурно и функционально районная библиотека Фрэнсиса А. Грегори в Вашингтоне, округ Колумбия, – общественная библиотека, построенная на весьма ограниченный бюджет, – не более, чем большой прямоугольный ангар с внешними стенами, оформленными в виде простой диагонально-решетчатой конструкции, или диагрида (diamond-shaped grid). Этот исходный диагрид Аджайе усложняется тремя способами. Он изменяет форму окон на разных фасадах, «оттягивая» решетку то в одну сторону, то в другую. В некоторых местах окна становятся квадратами, поставленными на угол; в других они превращаются в удлиненные ромбы. Он также «сшивает» диагридный фасад здания в лоскутное одеяло окрестностей, отраженных в зеркальных поверхностях, которые меняются вместе с погодой. А внутри здания эти плоские сияющие ромбы превращаются в трехмерные уютные закутки, которые частично перекрываются, становясь полками, а иногда даже нишами, в которых можно примоститься. Простая конструкция, поверхности библиотеки им. Френсиса А. Грегори, материалы, обертка, в которую упаковано ударное воздействие на восприятие, поэтически иллюстрируют, как даже в проектах с относительно скромными бюджетами особенности поверхностей – текстура, материалы, цвета – и конструктивные детали могут быть творчески обыграны для создания глубокого эмоционального и когнитивного впечатления.

Термин «упорядоченная сложность» может вызвать в воображении пышно украшенные скульптурные поверхности, однако просто соединенные по определенной схеме рамы могут создать пленительные места в любом масштабе, только лишь оркеструя поверхности в привлекательные вариации. В решетчатом блоке штаб-квартиры GSW по проекту архитектурного бюро Sauerbruch Hutton в Берлине листовое стекло окон вставлено в обычные прямоугольные металлические рамы, при этом вариации оттенков тонированных стекол – оранжевых, бежевых, розовых и розово-красных – выделяют это правительственное офисное здание на фоне его окружения и позволяют офисным работникам определять по цвету часть экстерьера, соответствующую занимаемому ими месту внутри, что обостряет у них чувство места.

В крошечной православной церкви Святого Николая в Спрингдейле, Арканзас, Марлон Блэкуэлл использовал связанные с поверхностями особенности, чтобы превратить ничем не примечательный трехпролетный гараж с алюминиевой обшивкой в жемчужину религиозного культа. Работая в рамках строгих бюджетных ограничений, Блэкуэлл решил сохранить общую форму гаража и его обшивку из рифленых металлических панелей. Затем он нарушил ритм повторяющихся вертикальных борозд, добавив выступающий навес над входной дверью и асимметрично разместив врезки на правом и левом углах и над входом в здание. Он также предусмотрел выкопанную по периметру здания неглубокую траншею, заполненную небольшими, размером в кулак, черными камнями, тем самым выделив эту постройку: на расстоянии кажется, что она слегка приподнята над землей.

Искусное использование света оживляет проход внутрь. В специально надстроенной башне сквозь витражное стекло крестовидного окна красный свет струится на стены, окрашенные в насыщенный красный цвет, и белые; на противоположной от этого входа стороне окрашенная в нарциссно-желтый цвет бетонная лестничная клетка ликует, подсвеченная золотистым. Пульсирующие отсветы этих проходных пространств падают на белую алтарную часть, в то время как гораздо более спокойный дневной свет омывает ее восточную стену. Неглубокий свод – Блэкуэлл сделал его из старой спутниковой тарелки – отмечает центр помещения. Перед алтарем на металлических лесах установлены иконы святых, а в центре – «Спас в силах» – Христос с поднятыми руками, благословляющий всех входящих. Библиотека Френсиса Грегори и церковь Св. Николая помогают понять, как упорядоченная сложность может преобразить даже небольшие, очень скромные здания в визуально и эмоционально значимые места. Как инструмент дизайна упорядоченная сложность вместе с тем более гибка, поскольку дизайнеры могут изменять доминирующий паттерн проекта невизуальными средствами. Церковь Св. Николая являет собой пример и в этом отношении. Экстерьер этого здания настолько банален и характерен для американского ландшафта, что и беглого взгляда достаточно, чтобы вызвать у нас каскад ассоциаций – гараж. Сборный. Убогий. Холодный. Однако это красивое здание с чистыми линиями, тщательно выполненными конструктивными деталями, осознанно спланированными и организованными пространственными последовательностями и поверхностями насыщенного цвета. Эмоциональный отклик на это здание объясняется не только буквальными вариациями паттернов его поверхностей, но и тем, как качество его исполнения и детали разбивают наши начальные предположения о том, какого рода обстановку действия должно вмещать это здание. Блэкуэлл вносит сложность в этот стандартный объект путем «остранения»: неожиданно нечто знакомое оказывается странным и поэтому захватывает наше воображение.

Превращение дизайна в строительную среду

Привыкание – главное препятствие для улучшения нашей жизни и места обитания. Неподвижные, неугрожающие, знакомые объекты и среды не привлекают нашего внимания. Даже элементы хорошего дизайна могут со временем притупить наши чувства. Но дизайнеры могут предотвратить привыкание к строительной среде и сгладить ее усыпляющее воздействие, воспользовавшись преимуществами переменчивости природы и использования человеком обстановок действия.

Инструменты природы

Как палочки, положенные Энди Голдсуорси так и эдак, чтобы превратить тень в свет, а свет в тень при восходе и закате солнца, места можно проектировать так, чтобы они были чувствительны к изменениям в окружающей среде – освещению, погоде, температуре и звукам, – чтобы они казались меняющимися, даже если остаются неизменными. В Денвере чудесный музей Клиффорда Стилла, спроектированный Брэдом Клопфилом (бюро Allied Works Architecture), демонстрирует этот подход. Эта двухэтажная призма из декоративного бетона – пример радикально упрощенного визуального языка. Несмотря на это, ее весьма фактурные поверхности, в том числе бороздчатые, «вельветовые» бетонные стены, не могут не активировать нашу сенсомоторную вовлеченность и противостоят нашей склонности окидывать все беглым взглядом, поскольку они постоянно меняются в свете проникающих внутрь перемещающихся в течение дня солнечных лучей, а также в зависимости от погоды. Снаружи «вельветовые» бетонные плоскости и более гладкие полосы с отпечатками деревянной фактуры углублены и выступают вперед по отношению друг к другу. Внутри эти поверхности стыкуются с рядами окрашенных темной морилкой деревянных планок. Результат? Музей становится мускулистой витриной, поверхности смещаются в повторении и вариациях, переходя в яркий, прошедший через фильтр, свет, когда мы достигаем основных пространств галереи на втором этаже. Здесь эти рельефные, испещренные прямыми линиями поверхности обрамляют диагональные углубления потолочной решетки с ее вытянутыми, овальными световыми люками. Такие текстурные вариации в контексте визуальной простоты здания вовлекают нас в воплощенное взаимодействие с этим зданием. Из-за того, что его бороздчатые поверхности меняют оттенки и играют светом и тенями на протяжении всего дня, Allied Works удается преувеличить само статическое равновесие здания и в то же время подчеркнуть переменчивость внешнего мира. Такое место подготавливает почву для обостренного восприятия ежеминутных случайностей. Отказываясь спокойно отступить на задний план нашего восприятия, воздействуя на все наши чувства, они настойчиво проталкиваются обратно в сферу нашего осознанного внимания.

Изменчивость может быть передана в дизайне строительной среды не только с помощью естественного освещения – нужного, чтобы подчеркнуть текстуру и течение времени, – но также с участием зелени, климата и топографии определенного (а особенно – выдающегося) места. В отличие от статичности здания, эти природные черты меняются со временем, а иногда и в течение нескольких моментов: травы зеленеют и вянут; погода от зари до зари меняется под воздействием ветров. Даже сама земля – топография места – смещается и подвергается эрозии на протяжении дней и эонов. В результате объекты, которые учитывают или подчеркивают присутствие природы, будут меняться – с погодой, со временем.

Приморское ранчо – 4000-акровый дачный поселок на тихоокеанском побережье Калифорнии, расположенный в сотне миль от Сан-Франциско, демонстрирует практические преимущества проектирования с учетом ботанической и минеральной переменчивости природы. Спроектированный в 1965 году группой архитекторов, ландшафтных архитекторов, девелоперов и геологов, этот комплекс продолжает функционировать в соответствии с договорными обязательствами. В свою пятнадцатую годовщину приморское ранчо все еще остается одним из самых убедительных в Америке аргументов в пользу интеллектуального дизайна. Простые дома приморского ранчо с покатыми крышами по преимуществу скромных размеров, облицованы некрашеными, потрепанными непогодой калифорнийской пихтой или мамонтовым деревом. Перед этими вытянувшимися вдоль тихоокеанского побережья сооружениями пешеходная тропа общего пользования проходит по краю головокружительного обрыва к океану. Такое расположение гарантирует, что главными событиями для Приморского ранчо всегда будут волнистый, размываемый, обдуваемый всеми ветрами ландшафт с его непрестанно меняющимися дикорастущими багровыми, желтыми и пшеничного цвета травами; его суккулентами и ползучими кустарниками, бесконтрольно разросшимися вдоль десяти луговых миль. Вопреки или благодаря своей скромной архитектуре приморское ранчо завладевает нашим вниманием и смягчает чувства, заманивая под свой кров. Природа, ее изменчивость и то, как люди должны подчиняться ее законам, обитая на земле, создают его непреодолимое очарование. По мере того как солнце движется по небу, кучевые облака разбрасывают темные пятна по долине, тени затопляют, затем покидают портики, фронтоны и редкие башенки. Резкий утренний свет врезает линии зданий в окружающий ландшафт; позже, днем, мягкими наплывами настающие сумерки разливают ровное сияние. Природа ведет свою ветреную игру на фоне упорядоченной россыпи этих скромных потрепанных домиков, тщательно продуманных, чтобы гармонировать с окружающей средой. И это превращает акт строительства из упрямого противостояния непостоянству в трепетную, осторожную попытку приобщения к бесконечному разнообразию и монументальной красоте мира природы.

Все больше и больше современных дизайнеров, следуя или не следуя примеру Приморского ранчо, создают из переменчивых природных особенностей волшебные зрелища местности. Спроектированные Алвару Сиза бассейны Леса в пригороде Порту, Португалия, представляют собой яркий общественный ландшафтно-архитектурный объект, в котором доминирует окружающая его скалистая, усеянная камнями местность. Представленный Во Тронг Нгиа образец доступного жилища во Вьетнаме, дом серии S, предусматривает структурную основу из железобетона или стали, но выбор его внешней облицовки поставлен в зависимость от потребностей строительства и доступных материалов в дельте реки Меконг: бамбук и листья пальмы нипа, произрастающие там, позволяют сэкономить на доставке морем и затратах на строительство, в то же время вписывая объект в окружающую местность.

Обстановки действия и люди

Второй эффективный способ сгладить статичность строительной среды – воспользоваться преимуществом жизненности ее обстановок действия, сделав присутствие и движение в пространстве человеческого тела оживляющими особенностями дизайна. Спроектированный Райтом музей Гуггенхайма в Нью-Йорке и созданный Гери музей Гуггенхайма в Бильбао – самые известные примеры. В Нью-Йорке спиральный интерьер открывает вид через центральный атриум на другие произведения и других посетителей музея, которые и сами заняты рассматриванием картин и людей.

Еще до Райта Шарль Гарнье, французский архитектор XIX века, увеличил число и расширил диапазон обстановок действия в фойе здания оперы Гарнье в Париже, преобразовав вход в оперный дом, коридор и лестницы в нечто вроде второй сцены: сцену для посетителей и предвестие сцены театрального спектакля. Входя в оперу, мы видим пролет роскошной пологой лестницы из красного и зеленого мрамора. Лестница раздваивается выше и ведет в фойе, расположенные на противоположной стороне парадного зала. Незатейливое переходное пространство преобразуется в оживленный вестибюль для публики, где любители оперы прихорашиваются и общаются, играя произвольно взятые на себя роли в светском спектакле, который предшествует театральному представлению.

Отдельные тела оживляют интерьеры меньшего размаха в великолепных ранних постройках Рема Колхаса – и на вилле даль’Ава в пригороде Парижа, и в Кунстхалле – Роттердамском художественном музее. Жители виллы даль’Ава становятся исполнителями аккуратно обрамленных сцен, напоминающих фильм «Окно во двор»: гуляя вокруг дома и в его окрестностях, мы можем подсмотреть за дочерью через листовое стекло большого окна в ее комнате. В Кунстхалле, рассматривая картины в нижней галерее, мы неожиданно видим над собой через полупрозрачную плоскость, разделяющую расположенные одно над другим пространства галереи, заметно укороченные тела других посетителей. Мы становимся невольными действующими лицами кем-то задуманной сцены самим фактом своего пребывания в таких местах. Полный иронии подход Колхаса к дизайну, волнующий и удивляющий, оказал влияние на множество последующих проектов, в том числе Хай-Лайн (High Line) бюро James Corner Field Operations совместно с Diller Scofidio + Renfro, в котором заброшенная эстакада железной дороги была преобразована в полуторамильный общественный парк, пролегший неровной линией от Вест-Мидтаун, далее через Челси в район Митпэкинг. Хай-Лайн ведет нас вокруг, а иногда и сквозь внутренности старых складских помещений и новых жилых зданий Западного Манхэттена. Увидев мельком реку Гудзон, мы решаем отдохнуть на одной из множества кушеток или присоединиться к другим отдыхающим на одном из похожих на амфитеатр мест для сидения. Это притягательное место, которое превращает наши тела в скульптуры на пьедесталах и составляет небольшие социальные группы, представляя их городским жителям в живописных сценариях. Одушевление сред путем размещения в них тел – людей, – как в проектах Гарнье, Колхаса и Джеймса Корнера с Field Operations, является весомым контраргументом убогим эскалаторам и другим утраченным возможностям, которые портят столь многие здания во всем мире, включая престижные музеи. Пленительные, активные, принимающие во внимание человеческое тело общественные пространства борются с чрезмерной и недостаточной стимуляцией, предлагая интригующие, жизнерадостные места, которые помещают в центр композиции вечно меняющийся состав людей и их передвижения.

Характер: пазл из удачно подобранных метафор

Места, которые интригуют и привлекают нас, которые притягивают нас и отталкивают нас, обладают характером. Хотя понятие характера может показаться расплывчатым, в этом контексте оно означает нечто совершенно определенное. Характер появляется, когда в прямом смысле слова спланированные формы места изоморфны в обстановке действия. Здание обретает характер благодаря дизайну, манипуляции нашими биологически обусловленными, непосредственными реакциями, такими как благосклонное отношение к изогнутым поверхностям и негативное – к поверхностям с резкими гранями, интуитивное понимание поведения объектов в контексте законов гравитации. Место обретает характер также благодаря заложенным в него воплощенным схемам и метафорам, которые выражают или подтверждают объективные функции института или его более широкое социальное значение. Метафоры придают характер, потому что люди воспринимают их, воображая означаемое ими, то есть строя ассоциативный ряд из соответствующих эмоций и действий. Возьмем простой пример: для своей домашней студии архитектор Надир Техрани создал книгодержатели из фанеры, которые напоминали вывернутые книги.

Книгодержатели сами по себе наводят на мысли о книгах на полках и, возможно, также о дереве, из которого делают и полки, и страницы книги. Такие ассоциации добавляют семантической плотности тому, что с точки зрения функции – просто вместилище для ряда книг.

Метафоры добавляют выразительности месту – но только если они удачно подобраны. Если метафора чрезмерно абстрактна, дизайн рискует остаться непонятым. Если метафора излишне буквальна, композиция может быть воспринята прямолинейно, и людям наскучит очень быстро. Здание Сиднейской оперы Йорна Утзона являет собой пример тонкой игры, которую дизайнер ведет для создания эффективной метафоры. Знаменитые сводчатые формы здания оперы рождают ассоциации с полузасыпанными раковинами, выступающими из песчаного пляжа; или с гигантским ископаемым трицератопсом либо другим доисторическим созданием; или поднятыми парусами над палубой стоящего на якоре ялика, ловящего ветер в самой заметной точке городской гавани. Многозначность здания Сиднейской оперы – часть ее мощного воздействия на восприятие. Оно вызывает самые разные ассоциации – с пляжем, водой, ветром, движением, взлетом вверх, – с тем, чем примечателен этот портовый город, и передает впечатления об обстановке действия в здании оперы: слушание музыки – трансформированного ветра.

В современной архитектуре в особенности дизайнеры придают большое значение воплощенным метафорам, которые стали главным средством создания обогащенных, воздействующих на эмоции общественных мест. Олимпийский стадион Херцога и де Мёрона в Пекине напоминает птичье гнездо (так его и называют), вызывая ассоциации с тонкостью, хрупкостью и эфемерностью, свойственными летающим созданиям. Но в огромном масштабе, воспроизведенное в стали, их «Птичье гнездо» становится монументальной ареной публичных зрелищ. 76-этажный облицованный металлом небоскреб на Спрюс-стрит, 8 Фрэнка Гери наводит на мысли о мягком мерцающем занавесе, свисающем с неба посреди башен нью-йоркского финансового района. А Метрополь-Парасоль (Metropol Parasol, «городской зонт») Юргена Х. Майера из металлизированного дерева – биомиметический анклав кессонированных деревьев (или гигантских грибов, как больше нравится севильцам), встроенный в исторический центр Севильи, затеняет площадь Энкарнасьон.

Тщательно продуманные и мастерски воплощенные метафоры нарушают статичность строительных сред – и нашу склонность привыкать к ним – с помощью множества взаимопересекающихся ассоциаций, которые они вызывают. Они зовут к себе снова, навевая со временем новые мысли и свежие эмоциональные ощущения, поскольку различие между тем, к чему отсылают метафоры, – спокойное плавание под парусами на большой яхте, лежание клубочком в уютном гнезде – и тем, чем в действительности являются эти здания – дом оперы, огромный стадион – никогда не исчезает. В воплощенной метафоре всегда будет несовпадение между ее очевидным означаемым – наполненными ветром парусами, птичьим гнездом, обширным навесом древесных ветвей – и физическим наличием – облицованными плиткой бетонными сводами, бессистемным переплетением гигантских бетонных опор, деревянными панелями, свернутыми и объединенными в кессонную конструкцию.

Это несоответствие, неизменно присутствующее, не забудется. Бетонные своды Сиднейской оперы никогда не станут тканью или раковинами, а широкий деревянный навес Метрополь-Парасоль никогда не покроется листьями, и его не срежут, чтобы приготовить вкусное грибное жаркое.

Такие значимые моменты преобразуют здания, – которые норовят отступить на задний план нашего восприятия как места действия, – в события. Они загоняют нас во временные капсулы повышенной осознанности, поскольку наши бессознательные ожидания не оправданы, и мы немедленно выпадаем из привычных ритмов повседневной жизни. Подспудных ожиданий, которые в силу своего присутствия опрокидывает Сиднейская опера, множество: большинство зданий и рукотворных сооружений должны быть прямоугольными; то, что напоминает парусник, должно быть парусником; здания никогда не выглядят и не функционируют как парусники – и вообще, здания не имеют ничего общего с парусниками, поскольку они должны быть надежно закреплены в почве. Однако на сиднейской набережной мы видим именно это: непрямоугольное здание оперы, очертания которого напоминают гигантский парусник.

Столкновение с такими пазлами приводит к приятному чувству когнитивной вовлеченности. Решение головоломки требует творческого подхода и сосредоточенности, и поскольку это решение совсем не очевидно, мы продолжаем обдумывать его снова и снова. Что с этими огромными складчатыми сводами в сиднейской гавани? Почему этот огромный стадион в Пекине наводит на мысли о хрупком воробьином гнездышке? Почему церковь в Арканзасе сходна и сначала ассоциируется с ангаром или гаражом? «Щелчок», который мы «слышим», когда находим объяснение, нейробиологически соответствует выбросу эндорфинов в парагиппокампальной коре, порождающих ощущение удовольствия, и это удовольствие вкупе с нашим когнитивным взаимодействием с объектом кодируется как часть впечатления от этого места. Такие места с большой вероятностью останутся в нашей памяти, став частью внутреннего нарратива о непрерывно разворачивающейся истории нашей жизни.

Формулы и свобода: широкий диапазон эмпирических эстетик

Обширное – и дорогостоящее – здание Шотландского парламента в Эдинбурге Энрика Миральеса и Бенедетты Тальябуэ (EMBT) воплощает все эти принципы эмпирического дизайна, наглядно демонстрируя, что следование им создает богатые, животрепещущие и весьма разнообразные дизайнерские решения. Шотландский парламент как ничто другое передает то, что часто называют «неистовой» независимостью народа, которую он репрезентует. Настолько же большой и расточительный, насколько мала и скромна церковь Св. Николая, великолепный Шотландский парламент соединяет в себе такие аспекты социально ориентированного проектирования, как городское планирование, архитектура и ландшафтная архитектура. С точки зрения созерцателей, Шотландский парламент убедительно доказывает, что строительная среда — это работа мастера, втрое превышающая все то, что дизайнеры могут и мечтают спроектировать.

Это красивое здание символизирует демократические устремления шотландского народа и заявляет о его тяге к самоуправлению. В то же время в его гармонии с окружением отразился своеобразный шотландский национальный дух. Оно так тщательно вписано в уличный пейзаж, что его масштабность не так легко заметить. Расположенный в нижней части Королевской мили, напротив дворца Холируд, принадлежащего британским монархам, шотландский парламент, если смотреть издалека, вторит холмистым очертаниям этого района и кажется практически затерявшимся у подножья эдинбургских холмов Солсбери – скалистых выходов красной вулканической породы, – среди тропинок, озерец, вересковых полян, стелющихся трав и десятифутовых чертополохов в голубовато-серых тенях. Со стороны фасада, где находится вход для публики, поросшие травой ступенчатые насыпи скрывают службы и подземный многоуровневый гараж, закругляясь от подножья трона Артура и заканчиваясь у зигзагообразных отражений в бассейнах по сторонам от входа для публики. Этот ландшафт направляет, как и канал и фонтан в Институте Солка. В него внедрены пространственные и сенсомоторные индикаторы, указывающие на вход. Вестибюль представляет собой длинное низкое пространство с цилиндрическим сводом и естественным верхним освещением. Также это находящиеся на нижнем уровне атриумы (дизайн, так уж совпало, напоминающий другое здание Кана – художественный музей Кимбелла в Форт-Уорте). За этим длинным низким зданием толпятся средней величины блоки в форме листьев, где находятся зал заседаний и палаты комитетов. Вход в зал заседаний и помещения для депутатов шотландского парламента занимают те блоки, которые расположены вдоль оси как листья на ветке, при этом каждый «лист» придает форму пространствам соразмерных человеку помещений, остекление которых открывает вид на утесы, пропускает и преломляет дневной свет особым, неповторимым образом.

Эту одноэтажную лофтоподобную «ветвь» продолжает необычное смешение открытых и закрытых помещений: скульптурные бетонно-деревянные опоры, между которыми распахиваются огромные листовидные световые люки, разбивают обширное горизонтальное помещение на меньшие обособленные пространства. Залитое светом фойе и прилегающий снаружи сад с красивыми растениями милосердно предлагают к осмотру соразмерные человеку завихрения и зоны для рассадки, где парламентарии могут общаться друг с другом или с представителями средств массовой информации. С противоположного конца этого фойе, обращенного к городу, поднимается самый высокий блок комплекса, в котором находятся кабинеты членов парламента и их помощников. В комплексе чрезмерно многопрофильных зданий внешний фасад этого офисного блока воплощает визуальную привлекательность упорядоченной сложности и эмпирическую затейливость: соразмерные телу уютные закутки для чтения или спокойной беседы выступают из фасада, скульптурные накладки повторяют очертания мягкого кресла, совмещенного со ступенчатыми книжными полками, которые находятся в этих закутках, а по-разному расположенные приспособления для защиты от солнца напоминают зубочистки, брошенные поверх каждого отдельного окна.

Внутри и снаружи дизайн офисного блока воздает должное исключительности каждого индивидуума в рамках коллектива, создавая условия для церемонии социального общения, к которой мы присоединяемся, когда проходим через лепестковый зал. После мы поднимаемся по просторной лестнице, которая приведет нас в удивительный зал заседаний. Из этого стофутового просторного амфитеатра, залитого дневным светом, открывается мало видов на величественный ландшафт, что концентрирует наше внимание на важной задаче – управлении людьми. В отличие от противопоставленных друг другу скамей в лондонском здании Парламента, на которых настаивал Черчилль, здесь сиденья расположены уплощенным полукругом, что символизирует – и в действительности допускает – бо́льшую гибкость и способность к сотрудничеству шотландских политических партий. Свет льется из окон, сосредоточенных высоко на обеих стенах помещения в форме лодки. Конструкция допускает такие широкие пролеты, поскольку мощный динамичный потолок сооружен из прочных дубовых балок, прогибающихся по направлению к середине груза, который они удерживают, а также опущенных вниз деревянных балок, динамично закрепленных на их концах. Деревянный остов потолка, кажется, слегка колышется. С искусной поэтичностью дизайн зала заседаний отсылает к двум источникам, вдохновившим на его создание, – деревянным крышам парадных залов в шотландских замках и перевернутым корпусам лодок, которые Миральес и Тальябуэ, его архитекторы, видели на пляжах шотландских побережий.

Зал заседаний вызывает чувство благоговения, мало отличающееся от того, которое мы испытывали в Амьенском соборе. Он возвышает наши личные чувства и порождает ощущение общности с человечеством.

С мягкой мужественностью здание шотландского парламента передает счастье демократических идеалов и тяжесть их воплощения. В то же время комплекс – городской ландшафт и собрание зданий – демонстрирует, насколько широки возможности эмпирического дизайна. Ни в коей мере не формальный, он – результат того, как Миральес и Тальябуэ, работая с партнерами и клиентами, поэтично интерпретировали и оформили идентичность политического института, создав оригинальные, разнообразные, географически и культурно адекватные формы. Дизайн здания, его размещение в природе и в городской среде демонстрируют ту разновидность упорядоченной сложности, которая завладевает нашим вниманием. Снова и снова нас приглашают при участии всех наших чувств воспринимать его фактурные поверхности, его естественное освещение, его видимые мужественные конструктивные детали, его материалы с богатой текстурой – бетон, шотландские гнейс и гранит, дубовые балки и тонкие, светящиеся кленовые панели. От общей концепции дизайна до выполненных вручную деталей здание парламента Шотландии сопрягает масштаб человеческого тела с масштабом города и этого величественного места. От пространственной организации до отдельных эпизодов оно демонстрирует то, как вы можете жить отдельно и сотрудничать с социумом в этом весьма рассредоточенном, поразительно сложном мире. Темы и метафоры, связанные с историей, ландшафтом, демократией, индивидуальностью и социальным сотрудничеством, пронизывают здание – не только фасад и внешнюю оболочку, – придавая формы его пространствам и создавая у его пользователей всестороннее впечатление от строительной среды, которое вдохновит и облагородит многие дни и жизни.

Глава седьмая

От слепозрения к прозрению. Обогащение среды – улучшение жизни

Этика и эстетика – одно и то же.

Людвиг Витгенштейн, «Логико-философский трактат»

Почти любое строительство требует значительных ресурсов. Даже скромных размеров элемент инфраструктуры, домик, парк или детская площадка должны быть спроектированы, обустроены, профинансированы, разрешены, – и все это еще до того, как начнется строительство. В зависимости от размеров объекта в этот процесс вовлечены десятки или сотни людей, десятки или сотни тысяч долларов, или миллионы, а для особенно крупных проектов – даже больше. По завершении объекта он, вероятнее всего, переживет каждого человека, который его проектировал, разрабатывал, строил. Он также переживет людей, которые писали и применяли законы, на основании которых выдавались разрешения на строительство. И он будет использоваться еще долго после того, как уйдут те, кто заказал и оплатил его.

Вот почему дизайн нашей среды нельзя приносить в жертву сиюминутнным или цеховым интересам. Вот почему он не должен определяться многими другими соображениями, как это очень часто бывает: невежеством людей, апатией или рефлекторной антипатией к переменам, коррупцией или жадностью. В предыдущей главе мы рассмотрели некоторые принципы дизайна, которые каждый человек, имеющий отношение к формированию строительной среды, должен воспринимать как незыблемые. Ниже мы станем искать ответ на вопрос: какими практическими, социальными и этическими принципами должны мы руководствоваться, создавая среду сегодняшнего и завтрашнего дня? Сообществам и институтам нужны первоклассные здания, ландшафты и городские пейзажи. К счастью, иногда в некоторых местах они получают их. Но мы уже видели, что строить хорошо не значит строить расточительно, даже если много тратить на первоклассный дизайн, несомненно заслуживавший инвестиций в прошлом, и который тем более будет ценен в будущем, готовящем еще больший размах урбанизации.

Разделение на строительство и архитектуру, проектирование для эстетического удовольствия и проектирование (или строительство) ради функции – некорректное, неправильное и несуществующее. Каждый нуждается в лучших – или хороших, – ландшафтах, городских пейзажах и зданиях всех типов, повсюду. Единственный способ достичь этого – принимать во внимание то, что мы знаем и еще узнаём о способах воздействия строительной среды на человеческое восприятие. Это предполагает тщательный анализ возможностей использования этой информации для того, чтобы сохранять физическое здоровье человека, способствовать его когнитивному развитию и улучшать эмоциональное самочувствие. Непрестанно растущий объем знаний позволяет нам более точно представлять нужные ожидаемые результаты и стандарты и требовать их осуществления всеми без исключения: девелоперами и финансистами, заказчиками и строителями, законодателями и законоприменителями, градостроителями и дизайнерами, жильцами. Всеми нами.

Почти все, что строится, может и, вероятнее всего, будет влиять на множество людей и, таким образом, на жизни поколений. Поэтому как минимум людям и политикам следует настаивать – даже требовать, – чтобы каждый городской пейзаж, ландшафт и здание, во-первых, проектировались, во-вторых, проектировались дипломированными профессионалами, и в-третьих, чтобы эти профессионалы обладали всей полнотой знаний об эстетике окружающих сред и эмпирическом дизайне. Практики, исследователи и ученые должны продолжать формулировать программные исследовательские задачи и поддерживать вспомогательные исследования, расширяющие наши знания, и использовать институциональные базы – общественные и некоммерческие организации, научно-исследовательские центры, научные институты и возможности частного сектора (проектирования жилищ и учреждений здравоохранения), – чтобы транслировать такие требования. Кроме того, должны формироваться, финансироваться и пропагандироваться программы широкого распространения этой информации. Каждый должен работать на то, чтобы эмпирически обогащенный дизайн и эстетика среды внедрялись в продукты, которые производят компании для строительной индустрии; в строительные практики, законы о зонировании и строительстве, а также в муниципальные, региональные и федеральные аналитические и надзорные механизмы.

Такие масштабные изменения будут происходить последовательно, хотя и неравномерно. Но каждый шаг к переменам реалистичен и реализуем. Одного простого примера будет достаточно. Во многих частях Китая строительные законы требуют, чтобы каждую вновь построенную квартиру прямые солнечные лучи освещали даже в самый короткий в году день зимнего солнцестояния не менее трех часов. Представьте себе, как много человеческих домов улучшило бы одобрение одного только этого закона по всему миру.

Люди, принимающие решения относительно строительных сред, – от застройщиков и коммерческих структур до частных клиентов, общественных организаций и правительств, – должны глубоко проникнуться реалистичной целью создания сред, обогащающих опыт и чувства. Уникальные объекты, будь то ландшафты, такие как нью-йоркские высотки на горизонте, городские достопримечательности, такие как чикагская Облачная арка, или относительно рядовые здания, как шотландский парламент бюро EMBT, привлекают людей в города и общественные места. Но качественный дизайн в любых масштабах – малых, средних, крупных или огромных – важнейший фактор, способствующий здоровью, развитию и благополучию человека. Это хорошее дело, увеличивающее удовлетворенность и производительность рабочих, усиливающее привлекательность для покупателей товаров розничной торговли. Это хороший инструмент социальной политики, способствующий чувству общности, эмоциональному взаимодействию людей и района или объекта. Он также может быть хорошей политикой, поскольку имеет потенциал поощрять гражданское участие. Говоря совсем просто, создавать хороший дизайн – правильно.

Пропаганда и защита качественного дизайна – обязанность каждого, поскольку строительная среда, хотя ею и владеют, и сооружают ее частные лица, сродни воде, энергии, цифровым коммуникациям, так как по сути она является социальным и общественным благом. И все же, как мы уже видели, большинство государств, обществ и частных лиц не воспринимают ее как таковое. Убогие места, в которых живет большинство людей, находятся гораздо ниже уровня разумных стандартов жизни. В большинстве частей мира общественный надзор в лучшем случае минимальный, а строительные объекты «проектируют» в основном люди малоискушенные, не заинтересованные или мало смыслящие в дизайне, нацеленном на человека. Даже объекты, которые проектировали так называемые специалисты, могут противоречить – и действительно противоречат – принципам человеческого восприятия, потому что в наши дни в большинстве академических заведений, дающих профессиональное дизайнерское образование, не обучают тому, что нам известно о человеческом восприятии и взаимодействии с местами обитания, т. е. зданиями, ландшафтами, местностями, городами. Обычные люди, равно как и заказывающие и принимающие решения элиты, держатся за неверное представление, что дизайн – это роскошь, а не необходимость, дело скорее вкуса, а не общественного благополучия. Результат? Самовоспроизводящаяся система обнищания строительной среды.

Базовые требования общества к дизайну мест, в которых мы обитаем, неверны. Утверждение, что застройка должна лишь соответствовать утилитарным стандартам, равноценно утверждению, что все, в чем нуждается человек для хорошей жизни, – это немного еды, воды и уверенность в том, что он не будет ни отравлен, ни раздавлен. Такие критерии бросают вызов огромному и растущему массиву знаний биологических и социальных наук, свидетельствующих о том, что люди прочно и глубоко укоренены – физически, физиологически и психологически – в средах, в которых обитают и от которых зависят, и что каждый элемент – здание, ландшафт, городской район, инфраструктура – должен, соответственно, быть спроектирован так, чтобы помочь им процветать.

Имея за плечами десятилетия серьезных исследований, мы, урбанисты, политики, застройщики, дизайнеры и обычные люди, должны констатировать правду, столь же тревожную, сколь и неизбежную: нынешняя городская среда проектируется и сооружается в соответствии со стандартами скандально низкими – бесчеловечными и неприемлемыми почти по всем показателям.

Чтобы быть точной: не все в том, как люди воспринимают строительную среду, происходит вопреки культурным и историческим особенностям, и индивидуальные половые и возрастные различия, и культурные различия существуют. (Два небольших примера: пожилым людям наклон пандуса кажется более крутым, чем молодым, а женщины, похоже, больше тяготеют к пространствам-укрытиям, чем мужчины.) И все же многое в восприятии строительной среды – общее для всех человеческих существ, поскольку это функция того, как люди адаптируются и развиваются в своих средах с детства до взрослого возраста, наделяя их значением, и того, как люди коллективно эволюционировали на протяжении десятков и сотен тысяч лет, живя на старушке-Земле.

То, что наша озабоченность и внимание здесь сосредоточены на современном мире, мало что меняет. В наши дни троица – глобализация, массированная урбанизация и растущее имущественное неравенство в сочетании с беспрецедентными уровнями богатства – непосредственно отражается на местах, где мы живем и которые строим. Нищета трущоб истощает тела и души людей. Масштабная нехватка адекватных образовательных возможностей и неравный доступ к адекватному здравоохранению становятся не только морально неприемлемыми, но и экономически невыгодными – и все более политически нецелесообразными.

Транзитные потоки людей, товаров, информации подталкивают к осознанию плодотворности многообразия человеческих культур и обществ, но в то же время усугубляют чувство оторванности от места. Революция в цифровых технологиях разрушает присущее нам желание устанавливать контроль над нашими окружениями. Глобализация пробуждает опасения – иногда вполне обоснованные, – что утрата традиций оставит после себя только потерю связи с социальными и культурными корнями. Торговые зоны, аэропорты, целые новые города и пригороды кажутся лишенными местного своеобразия – они могут находиться где угодно. В науке выделилась новая область, и представители ее отмечают вездесущность «безместных» мест. Эти реалии уже изменили и продолжают трансформировать наше восприятие себя и своего места в социальных и строительных мирах. Климатические изменения также вынуждают людей и страны строить по-разному и более обдуманно использовать ресурсы и местности, призывая нас переосмыслить отношения строительного мира с миром природы.

Все это может и должно быть продолжено и усовершенствовано в наступающие десятилетия. Нам предстоят колоссальные объемы строительства. Статус-кво не должен сохраняться. Сегодня, каждый день, дети по всему миру, особенно простого происхождения, лишены возможности подниматься по социальной лестнице, самореализовываться. Одна из весомых причин в том, что они живут в нездоровых или психически угнетающих жилищах, ходят в школы, расположенные в зданиях, которые сковывают или отвлекают внимание, лишают мотивации и препятствуют эффективному обучению. Каждый день миллионы людей не могут найти удобные, качественно спроектированные городские ландшафты, здания, парки и площади, где они могли бы снять стресс от повседневной жизни или непринужденно пообщаться с другими людьми. Каждый день наименее привилегированные члены нашего общества возвращаются в негостеприимные, отжившие свое, угнетающие дома, в том числе в замаскированно уродливых районах «доступного жилья» по соседству со мной, в Восточном Гарлеме. Мир буквально замусорен объектами, которые были построены с мыслью о дискредитации и отказе от всего, что мы теперь знаем об оздоровляющих и обогащающих качествах сред. Такие объекты наносят существенный вред, поскольку практически кричат в лицо своим жителям ежедневно, что их жизни не имеют значения – по крайней мере для людей, которые формируют общество и государство, членами которых те жители также являются. Сегодня, в давно начавшемся XXI веке, все это еще более возмутительно, поскольку теперь мы знаем, что дизайн оказывает влияние на жизни людей, и это влияние длительное, глубокое, фундаментальное.

Расширение возможностей человека

Люди обычно обсуждают и оценивают дизайн в самых узких терминах: «хорош» он или «плох», со вкусом или безвкусен, практичен или экстравагантен. Упрощенные критерии, делящие среды на две группы, мало что дают, и мы должны начать оценивать наше окружение шире. Хорошей отправной точкой может стать позиция философа Марты Нуссбаум и экономиста Амартьи Сена, которые утверждают, что обязанности государства перед его гражданами не ограничиваются обеспечением политической стабильности и экономического благополучия. Правильно устроенное и этически состоятельное общество, считают Нуссбаум и Сен, должно гарантировать нечто большее, чем негативные свободы, под которыми они подразумевают наше право быть свободными от политических и общественных институтов, препятствующих базовым человеческим потребностям, таким как защита, питание, образование для себя и своих семей. Правильно устроенное, этически справедливое общество должно активно поддерживать и пропагандировать позитивные свободы, под которыми они понимают свободу развивать свой потенциал – посредством инструментов для ведения наполненной, успешной и осмысленной жизни. На свой наводящий вопрос «что может делать каждый человек и кем стать?» Нуссбаум и Сен предлагают перечень политических, культурных и социальных условий, которые могли бы определить наиболее полное, верное значение человеческого развития. В согласии с ним каждый человек живет в обществе, которое позволяет ему развивать способности ума и тела, свою индивидуальность и общественные связи.

«Подход с точки зрения возможностей» Нуссбаум и Сена – ни бесплодный академизм, ни утопическая фантазия. Он оказал решающее влияние на современную международную мысль в области прав человека и на политические инициативы. Всемирный банк и Программа развития ООН приняли его основные положения и попытались применить их на практике. Более того, «подход с точки зрения возможностей» Нуссбаум и Сена лежит в основе ежегодно обновляемого Индекса развития человеческого потенциала ООН – широко применяемого показателя здоровья стран и народов всего мира. Таким образом, распространение этих принципов на стандарты, в соответствии с которыми мы оцениваем сегодняшние и завтрашние строительные среды, вполне имеет смысл.

Что может делать каждый человек и кем стать? Нуссбаум и Сен поясняют, что процессы, в ходе которых мы раскрываем наш потенциал и становимся продуктивными членами общества, зависят от ряда условий, которые способны обеспечить только правильно ориентированные политические и социальные институты. На их основе легко сделать выводы о показателях строительных сред.

Каждому индивидууму должны быть гарантированы как физическая безопасность, так и хотя бы минимальные стандарты телесного и душевного здоровья. Люди должны в разумных пределах рассчитывать на доступность того и другого для себя и своих семей в настоящем и обозримом будущем. Хорошее образование помогает детям выстроить проект самореализации на всю их жизнь; сюда входят практическое знание социальных норм, необходимых для активного участия в жизни общества, и способности критического осмысления и планирования своей жизни, воображение. Кроме того, люди должны иметь возможность «жить с другими и ради их блага» (слова Нуссбаум), вступая в эмоциональное взаимодействие с ними и образуя группы и институты, в которые они и их референтные группы встроены.

Качественный дизайн – ландшафтный, городской и архитектурный – играет существенную роль во всем этом. Рассмотрим жилье – очевидный пример, поскольку оно фигурирует в обеспечении безопасности, а также телесного и ментального здоровья. Качественно спроектированное жилище может и должно варьировать в зависимости от экономических, региональных, культурных и индивидуальных потребностей. Два спонсируемых правительством проекта в Южной Америке помогут проиллюстрировать широкий спектр таких возможностей. В Икике, портовом городе в Северном Чили, фирма Алехандро Аравены Elemental получила незначительное финансирование на проектирование и строительство дешевого жилья. Архитекторы разработали комплекс на несколько семей, состоящий из домов, которые они назвали «половинчатыми». Трехэтажные таунхаусы предлагают достаточно места, чтобы вместить всю семью. Но фирма также дополнила их пустыми пространствами внутри стен, которые семьи могут использовать как патио или, если позволит бюджет, построить еще одну комнату. Район Кинта-Монрой стал первым из ряда объектов, которые позднее были построены в Сантьяго, Чили, и Монтеррее, Мексика.

Также в Мексике, где жилищный кризис настолько остр, что 9 миллионов человек не имеют дома, Татьяна Бильбао предложила сопоставимый, но иной подход. После опроса потенциальных жителей субсидируемого государством низкобюджетного объекта Бильбао выяснила, что для них важнейший источник самоуважения заключается в трех приманках традиционного дома для среднего класса: ощущении (если не в действительном наличии) просторности, наклонных крышах и видимости завершенности. (В Мексике, как и во многих других частях развивающегося мира, люди настолько активно, насколько могут себе позволить, используют для строительства домов железобетон и оставляют открытой металлическую арматуру иногда на многие годы, пока пытаются заработать деньги на достройку второго и третьего этажей, на которые они рассчитывали.) На основе информации, почерпнутой из опросов, Бильбао сооружала всего за 8000 долларов солидную основу дома, более просторную, чем предписываемый государством 460-футовый минимум. Цены поддерживались на низком уровне благодаря использованию недорогих, порой переработанных, материалов, таких как бетонные блоки, фанера и деревянные балки. Прототип жилища на одну семью, доступный дом от Бильбао, выглядит завершенным, щеголяет наклонной крышей, столь желанной для жителей, и имеет гостиную, необычно просторную благодаря высокому потолку, который также обеспечивает циркуляцию воздуха. Доступный дом выглядит завершенным, но, поскольку это модульная система, семьи имеют разнообразные возможности недорого и постепенно достраивать его, сооружая еще одну комнату здесь, прихожую или частично закрытую внешнюю территорию там, и так далее.

Такие объекты – и есть множество других впечатляющих примеров по всему миру, таких как дом серии S Во Тронг Нгиа, – демонстрируют, как даже дизайн недорогого жилья мог бы и должен был стать частью «подхода с точки зрения возможностей» Нуссбаум и Сена. Однако из-за того, что информация, свидетельствующая о насущной важности дизайна строительной среды для жизни людей, не имеет широкого распространения, Нуссбаум не нашлась, что сказать о ее роли в развитии способностей человека. Ее первопроходческая книга «Создавая возможности» – самое полное изложение парадигмы Нуссбаум и Сена – содержит скудные упоминания – почти не содержит – об архитектуре, ландшафтной архитектуре и городском дизайне. Нуссбаум явно признает, что они важны. Однако она пишет только, что «владения достойным, вместительным жилищем может быть достаточно… этот вопрос в своей полноте требует дальнейшего изучения». Такая нехарактерная краткость может быть понята скорее как удручающее свидетельство всеобъемлющей маргинализации строительной среды и пренебрежения ею, чем как показатель ее объективной важности, и уж тем более ее отношения к расширению человеческих возможностей.

Когда дизайн наших жилищ и учреждений более точно соответствует принципам человеческого восприятия, они развивают и поддерживают те самые возможности человеческого развития, за которые ратуют Нуссбаум и Сен, а также многие другие мыслители и политики. Это установленный факт: дети развиваются лучше в просторных, крепких, обустроенных домах. Их обучение в качественно спроектированных школах проходит гораздо более эффективно, чем в плохо продуманных. Телесное здоровье лучше всего поддерживать в помещениях, спроектированных в соответствии с самыми свежими сведениями из психологии среды и теории познания. Спроектированные с учетом эмоций места отдыха снимают стресс и способствуют восстановлению легко истощающегося внимания, а также обостряют творческие способности. Рабочие места могут быть устроены так, чтобы помочь людям в разрешении проблем, способствовать успешному взаимодействию, творчеству и сосредоточению. Самые разнообразные методы и решения дизайна могут поощрять просоциальное поведение и укреплять сообщества. С точки зрения совершенствования общества – то есть социальной справедливости, – все это служит цели столь же дерзновенной, сколь и очевидной: общее пользование инструментами социальной политики, частных инвестиций и филантропии, такими как здравоохранение, инфраструктура, педагогика, начальное и среднее образование, стало бы гораздо более эффективным, чем ныне, если бы строительная среда, в которой они обычно имеют место, была более качественно спроектирована.

Возможности человека и обогащенные среды

Строительные среды, которые соответствуют фундаментальным основам человеческого опыта, являются тем, что следовало бы назвать «обогащенными средами» – термин, одновременно самоочевидный и имеющий особое значение для небольшого сообщества ученых, исследующих взаимоотношения между средами и мышлением. Представим крысу в клетке стандартных размеров, снабженной вращающимся колесом, и назовем эту контрольную обстановку обедненной средой. Теперь сравним ее со второй клеткой. Она ненамного больше, но в ней есть другие приспособления для игр – маленькая горка, возможно, «бассейн», лестница, лабиринт. Будь мы размером с грызуна, вторая клетка дала бы нам доступ к увлекательным занятиям, места для укрытия, преграды, через которые можно прыгать, возвышения, чтобы осматриваться или красоваться. Иными словами, это обогащенная среда. Крысы, которые живут в обогащенной среде, в отличие от тех, что имеют лишь одно крутящееся колесо, благоденствуют. Они лучше противостоят стрессам. Им легче ориентироваться в пространстве. Их зрительная система лучше функционирует и лучше скоординирована с их двигательными системами. Они легче обучаются (и сохраняют долговременные воспоминания), а их мозг больше защищен от возрастного снижения когнитивных функций. Люди, несомненно, во многом отличаются от грызунов. Но в этом мы похожи. Нас также неизменно ослабляет пребывание по преимуществу в обедненной среде. А когда мы можем наслаждаться стимулами и возможностями обогащенной среды, мы благоденствуем.

Конечно же, качественно спроектированные, обогащенные среды питают человеческие способности! На протяжении всей этой книги я приводила примеры таких эмпирически спроектированных городских районов, ландшафтов, зданий. Таких объектов намного, значительно больше, они встречаются по всему миру, укрепляя нашу уверенность в их необходимости и долговечности: например, Люксембургский сад в Париже, универмаг «Самзигил» в Сеуле. Некоторые помогают нам восстановить ограниченные ресурсы нашего внимания, давая возможность свободно бродить и мечтать. Некоторые, как Амьенский собор и Пантеон Суффло в Париже, а также здание Сиднейской оперы, внушают нам благоговейное чувство общности с другими людьми и ничтожности перед тайнами мира природы. Третьи, такие как Управление пенсионного обеспечения в Хельсинки или завод Германа Миллера в Мичигане, букчхонский чайный дом в Сеуле или школа Sidwell Friends в Вашингтоне, создают оптимальную обстановку для сосредоточенной работы, помогая нам сфокусировать внимание на решаемой задаче. Другие – чикагская Облачная арка и окружающий ее парк, антверпенский Музей «ан де стром», Институт Солка в Ла-Хойя – заставляют нас зачарованно остановиться перед решением проблемы, бросая вызов нашим предположениям и ожиданиям.

Эти и другие объекты увлекают нас, даже соблазняют, вовлекая все наше тело в мультисенсорное и когнитивное взаимодействие с ними. Они создают условия, при которых мы стали бы более мудро, оптимистично и гибко подходить к решению проблем. Их общие формы, материалы и детали подобраны и выстроены так, чтобы соответствовать ассоциативным, неосознаваемым способам, с помощью которых мы, люди, воспринимаем окружающий мир. Наделенные характером, они прослоены смыслами и пронизаны праймами, воплощенными и связанными с местом схемами и метафорами. Намеренно сооруженные как обстановки действия, отражающие социальную природу институтов, которые они вмещают, они обогащают наше восприятие их как мест физической реализации нашей общественной жизни. И из-за воспоминаний, которые мы формируем в таких обстановках, а затем воспроизводим и полагаемся на них в течение всей последующей жизни, они буквально создают основу, при помощи которой мы определяем и постигаем, кем мы являемся. Обогащенные среды, будь они фокусирующими или восстанавливающими внимание, внушающими благоговение или отстраняющими, или просто успокаивающими, всегда будут наиболее подходящими для человека – только там он сможет достигнуть личного, семейного и общественного благополучия, реализовывать себя и совершенствоваться. Понимание этого изменяет сущность нашей политической и социальной ответственности за строительную среду. Это бесспорно доказывает, что эмпирический дизайн – не факультативен. Улучшающие жизнь возможности могут быть буквально встроены в постоянные ландшафты и городские пейзажи нашей жизни – в наши дома, школы наших детей, наши рабочие места, наши улицы, парки, спортивные и детские площадки. Установив, что влекут за собой принципы дизайна обогащенных сред, мы должны отвести им центральное место в «подходе с точки зрения возможностей» и учесть в системе расчета показателей развития по всему миру, в том числе в Международном индексе счастья и Индексе развития человеческого потенциала ООН. Нацеленный на человека, эмпирический дизайн должен рассматриваться как фундаментальное право человека, каковым он и является.

Обогащенные среды способствуют сознательным когнициям. Сознательные когниции ведут к субъектности

Остается обсудить еще один, последний, аспект обогащенных строительных сред: их способность сдвигать нас с обычной неосознаваемой эгоцентрической точки зрения. Если мы представим человеческое сознание как диапазон от неосознаваемых до сознательных когниций, то обогащенная среда может, миновав эту шкалу, привести нас к более осознанному пониманию. Антонио Дамасио пишет, что и люди, и животные «формируют интенции, формулируют цели и выполняют действия» в процессе сбора информации из сред, в которых они обитают, но, насколько нам известно, только люди «обладают способностью делать это, одновременно опираясь на внутренние схемы пространства их тел и пространств, окружающих эти тела, чтобы понимать, что они делают, почему они это делают и где они находятся или не находятся». Эта способность думать и действовать, в то же время наблюдая за собой думающим и действующим, называется метапознанием. Это понимание, основанное отчасти на человеческой способности смотреть на себя со стороны, или, если перейти к терминам психологии среды, аллоцентрически, т. е. извне, а также эгоцентрически, изнутри, от нулевой точки нашего тела. В отличие от неосознаваемых и отвлеченных способов, с помощью которых мы по преимуществу воспринимаем окружающую среду, сознательно мысля, мы видим себя физическими, думающими существами в гипотетической аллоцентрической перспективе, представляя себя телами в пространстве среди других тел и других объектов.

Чтобы дизайн мог сместить – а в некоторых случаях смести – наши когниции с бессознательного конца спектра к его более или полностью сознательному концу, дизайнер должен вывести нас из обычного, определяемого привычками, состояния и заставить присутствовать в нашем окружении. Сама такая среда помогает нам осознать интерактивную природу наших отношений с собственными телами, миром природы, социумом и самой собой, и только тогда мы можем осмыслить наш опыт с многочисленных точек зрения. Почему это желательно? Потому что достижение понимания того, что мы сами – дискретные существа, занимающие определенное место в этот и больше никакой момент времени, обостряет наше ощущение себя и индивидуальностями, и участниками коллектива в наших мирах.

Что каждый человек способен делать и кем быть? Независимо от того, где мы живем, мы должны чувствовать, что принимаем участие в планировании наших дней и недель, что мы в некоторой степени контролируем траекторию своей жизни и способы ее проживания. Обеспечивая памятными впечатлениями, обогащенные среды обостряют наше чувство места. И они закладывают фундамент для того, чтобы мы могли играть более активную роль в формировании наших рукотворных сред. Каждая новая обогащенная среда способна стать поворотной точкой, где прервется цикл самовоспроизводящейся нищеты, в которой живет большинство людей, и начнется возвратное движение к самовоспроизводящемуся достоинству. Люди будут ожидать и настоятельно требовать большего от мест, в которых они живут. Они будут активнее работать, чтобы обеспечить то, что требуется, чтобы сооружаемое отвечало этим более высоким ожиданиям.

Смотреть и двигаться вперед

Больше, чем когда-либо, сегодня мы склонны ожидать, требовать и помогать создавать обогащенные среды. Мы знаем на много порядков больше об эмпирических нуждах человека, и с каждым проходящим годом эти знания увеличиваются. Климатические изменения заставили нас острее почувствовать взаимозависимость сред, строительной и природной, возбудив общемировую дискуссию о том, как мы распоряжаемся ресурсами и ландшафтами, и эта дискуссия продолжится и в ближайшие десятилетия. Одним из последствий изменения климата стало изменение образа действий дизайнеров. Как мы видели по шотландскому парламенту, строительство которого было завершено в 2004 году, три профессии – архитектура, ландшафтная архитектура и градостроительство – начали воссоединяться и взаимодействовать после десятилетий более или менее разобщенной деятельности. Новые цифровые технологии проектирования и производства обладают потенциалом сделать возможным учет непрерывно расширяющегося спектра эмпирических потребностей человека, даже в мегамасштабах, которых требуют нынешние города. Компьютерный дизайн дает набор мощных инструментов, существенно расширяющих диапазон форм, которые могут быть экономично разработаны, произведены или построены. Цифровое моделирование позволяет практикам оценить бесчисленные вариации форм беспрецедентной сложности, в то же время сохраняя дизайн, который придерживается предварительно заданных параметров. Недорогая 3D-печать теперь позволяет дизайнерам быстро воплощать свои идеи в моделях. Все больше новых инструментов будет доступно для проверки эксплуатационных качеств и другого рода тестов на этих моделях. Компьютерные симуляции звуков, ветра и других условий существуют уже несколько лет. Виртуальная реальность столь существенно усовершенствована, что нейробиологи могут теперь исследовать неврологические и психологические реакции людей на виртуальные среды в режиме реального времени, как это делается сейчас со StarCAVE в Университете Калифорнии в Сан-Диего.

Успехи достигнуты также в области строительства. Возможности производства с применением компьютеров, осуществляющих цифровой контроль над производственными процессами, – аналогичного трехмерной цифровой печати, но для целых строительных компонентов, – непрерывно расширяются. В результате дизайнеры впервые в истории строительных сред могут снять с массового производства строительных деталей проклятие простейшего повторения. Водяная башня (Aqua Building) Жанны Ган из Studio Gang в Чикаго, которая была возведена застройщиком – готовым пробовать что-то новое, что удивительно, – являет собой лишь один впечатляющий пример того, насколько проще и экономичнее стало теперь включение неправильных и изогнутых форм в крупномасштабное строительство. Если изогнутые поверхности привлекают нас, архитекторы теперь могут закладывать их в проект гораздо чаще, чем раньше. Компьютерные вычисления сделали экономичным производство обводок и неправильной формы перекрытий Водяной башни на месте. Волнистый фасад служит множеству целей, как «функциональных», так и «эстетических». Он стабилизирует большую высотку по отношению к силам ветра, «запутывая» траекторию ветров. Балконам придана форма в соответствии с внутренним планом объекта, открывающимися видами и ориентацией на солнце. Если смотреть на ободки Водяной башни с правильной точки зрения (в том числе издали, как видят здание большинство чикагцев), они создают своего рода эффект оп-арт[11]. Статичное сооружение, кажется, движется, даже рябит, на легендарных чикагских ветрах.

Технические инновации, лежащие в основе дизайна и строительства Водяной башни, облегчают дизайнерам создание проектов, которые не перестанут и с течением времени привлекать внимание и вызывать интерес. Поверхности и композиции могут быть сделаны так, что кажутся активно, даже назойливо фигурными, хотя в действительности они инертны. Надир Техрани из расположенной в Бостоне фирмы NADAAA, работая совместно с бюро John Wardle Architects из Мельбурна, осуществил это в Школе дизайна Мельбурнского университета (МШД) – здании, которое изящно объединяет климатические, материальные и социальные особенности его использования с прагматическими и механическими функциями. Здание полно ошеломительных моментов и новаторских идей. Архитекторы приспособили каждую часть этого большого учебного корпуса к условиям его местоположения, так что оно одновременно служит и действующим переходом из одной части кампуса в другую, и инкубатором для дизайнерского сообщества школы.

Раскинувшийся на семьдесят футов в ширину центральный атриум представляет собой балочную конструкцию из профилированного клееного бруса, состоящую из глубоких кессонов неправильной формы. Грани каждого кессона наклонены под разными углами, чтобы наиболее эффективно рассеивать яркий австралийский свет, льющийся сверху; они образуют похожую на оригами конструкцию, которая вмещает и скрывает вентиляционную и осветительную системы. В одном из концов атриума эта тяжелая конструкция резко обрывается вниз, свисая с потолка скульптурной формой с отверстиями, в которых видны обитаемые пространства – классы и демонстрационные студии. Интерьер Мельбурнской школы дизайна заставляет нас замереть на месте, поскольку он бросает нам вызов, приводя в действие схемы идентификации форм, определения паттернов и построения траектории. Как и фасад Водяной башни, но с еще большими мастерством и сложностью, МШД соблазняет наше восприятие улавливать движение, которого нет. Мы не можем просто смотреть. Мы не можем удержаться, чтобы не обойти и не изучить это необычное пространство, пытаясь определить профили его конструкций и контуры их форм. МШД также демонстрирует, как фрактализация может помочь внушить и укрепить ощущение человеком масштаба, в то же время создавая упорядоченную сложность в его общей форме, размещении его материалов и характере и отделке его поверхностей.

Водяная башня и МШД только начинают осуществлять возможности, которые предоставляют цифровые технологии дизайнерам, желающим постичь множество доступных методов, которыми современные дизайнеры могут овладеть для лучшего удовлетворения эмпирических потребностей человека. В наши дни больше, чем когда-либо прежде, с давно известными материалами и средствами, так же как и с новыми, любой объект может быть приспособлен к сложностям наших разнообразных социальных миров, к особенностям места, телу и его мультисенсорным системам и нашему восприятию на протяжении длительного времени.

Нам предстоит многое сделать и в огромных масштабах. Но давайте не упускать из виду благо, которое принесет каждое усовершенствование. Большие перемены могут начаться с малых улучшений в этом многоквартирном доме, коттедже, в этом фасаде, районном общественном центре, коробке гипермаркета, соседней игровой площадке или парке, городской площади, в том офисе, гражданском или культурном здании. Строительная среда, как и общество отдельных людей, есть общество отдельных зданий, сооружений, объектов и ландшафтов. Дизайн каждого из этих объектов может быть облагораживающим или угнетающим.

Если вы думаете, что невозможно запустить благотворный цикл качественного проектирования, взгляните на Нидерланды. Базовый уровень голландской строительной среды превосходит таковой в США почти по всем показателям – дизайну и эстетике, качеству материалов и качеству строительства. Это справедливо и для знаковых объектов, и для массовых, в больших городах и в малых. Почему? Во-первых, дизайнерское образование происходит в интеллектуальном контексте, приветствующем обращение к новым знаниям в таких областях, как психология среды и здравоохранение. Во-вторых, большинство муниципалитетов требуют, чтобы новые проекты подвергались эстетической экспертизе комитета лицензированных профессиональных дизайнеров, состав которого регулярно обновляется. В-третьих, вследствие вышеперечисленного голландцы привыкли к лучшему дизайну: они живут с ним, они ожидают его, они его требуют. В результате стандарты материалов и строительства, даже для самых обычных зданий, выше. Нельзя сказать, чтобы голландский дизайн был вершиной развития качественного дизайна; это не так. Но голландцы привыкли к лучшим зданиям, и они их получают.

Хорошо это или плохо, здания, городские пейзажи и ландшафты буквально формируют и определяют наши жизни и нас самих. Проектирование и строительство обогащенных сред, когда они учитывают то, что мы знаем и узнаём о том, как люди воспринимают места, в которых они живут, приведут к расширению человеческих возможностей.

Как это верно в отношении глобального потепления и земной экологии, почти все, что мы строим сегодня, переживет нас и будет влиять на тех, кто придет после нас, иногда не на одно поколение людей. Не станет ли лучшая строительная среда наследством, которое мы оставим миру?

Благодарности

Эта книга имела три истока.

Вскоре после того как мы встретились, мой муж Дэнни дал мне небольшую книгу Джорджа Лакоффа и Марка Джонсона «Метафоры, которыми мы живем». В ней я обнаружила плодотворный образ мыслей о разуме и человеческом восприятии, идущий совершенно вразрез с постмодернистской парадигмой человеческого познания, которую продолжают пропагандировать многие ученые-гуманитарии. В то время как теоретики постмодернизма утверждают, что человеческое мышление и опыт исключительно социально обусловлены, Лакофф и Джонсон демонстрируют иной подход, который называется воплощенным познанием и основан на принципах человеческой психологии. Это соответствовало идеям, которые в течение некоторого времени пыталась сформулировать я, и проясняло их.

Несколько лет спустя по предложению Стэнфорда Андерсона я написала эссе об использовании метафор великим архитектором-модернистом Алваром Аалто, взяв в качестве отправной точки идеи Лакоффа и Джонсона, после того как обнаружила, что Аалто сам был погружен в научные исследования человеческого восприятии и психологии. Стэнфорд и его соиздатели, Дэвид Фикслер и Гейл Фенске, терпеливо ждали, пока я напишу это эссе, а затем опубликовали его в своем сборнике «Аалто и Америка» (Aalto and America). Стэн ушел в январе 2016 года. Печально, что я не могу вручить ему эту книгу с моей благодарностью за его раннюю поддержку этих идей.

Когда я еще писала эссе об Аалто, я получила по электронной почте неожиданное письмо от человека, которого прежде не встречала и о котором не слышала, – Криса Пэррис-Лэма, ныне моего агента. Объяснив, что он прочел мою критическую статью для New Republic, а также мою первую книгу «Воплощенный модернизм Луиса Кана» (Louis Kahn’s Situated Modernism), и они ему понравились, он спрашивал: не думала ли я о том, чтобы написать книгу для широкого читателя? К тому времени я уже поняла, что в теории воплощенного познания, а также в психологии и науке о мозге, я нашла самые убедительные объяснения того, почему дизайн строительной среды так много значит в жизни большинства людей, понимают они это или нет. После нескольких секунд чтения письма Криса я нажала кнопку «Ответить» и написала: «Да. Давайте обсудим».

Это было в 2009 году. Чтобы доказать, насколько важен дизайн строительной среды для жизни людей, мне предстояла необходимость погрузиться в области научных и психологических исследований, о которых прежде приходилось только вскользь читать. В течение последующих лет исследований и писания я полагалась на доброту и общество незнакомцев и друзей, а также незнакомцев, которые становились друзьями. Я в долгу перед теми, кто читал черновики в процессе и высказывал о них мнение. Среди них архитекторы и люди, связанные с архитектурой, – Луис Браверман, Розали Дженевро, Надир Техрани. Среди них также люди, чья работа связана с воплощенным познанием и научным исследованием человеческого сознания: Гарри Фрэнсис Малгрейв и Барбара Тверски. И среди них люди, дорогие мне, к чьим уму и глубокой проницательности я обращалась в связи с самыми разными вещами и чьей дружбой я дорожу: Микъянг Ким, Лиззи Лейман-Крайем и моя сестра, Джоан Уильямс.

Подготовка и написание этой книги, – для которой я так и не нашла адекватного образца, – казались временами одинокой и трудной работой. Моментами меня охватывало уныние. Эти друзья и моя семья, а также Мэтью Лидс, Упали Нанда, Питер Маккейт и Теренс Сейновски выражали поддержку тому, что я делаю, в критические моменты этого длительного процесса, за что я была благодарна им тогда и благодарна сейчас. Мэтью Аллен, ныне работающий в Гарвардской высшей школе дизайна, предложил мне представить свои идеи на конференции «Архитектура, начинающаяся с мозга», которую он организовал в Университете Торонто. Было полезно встретиться с единомышленниками и протестировать некоторые из идей в режиме реального времени. То же можно сказать и о моем участии в состоявшейся на следующий год конференции, спонсируемой Академией архитектуры и нейронаук Института Солка в Ла-Хойя. Многие ученые-гуманитарии и естествоиспытатели, авторы охотно делились результатами работы и своими идеями со мной, наиболее значительно – Линда Б. Смит, Джозеф Бидерман, Стивен Келлерт, Брук Мюллер, Барбара Тверски, а также Стивен и Рейчел Каплан. Роберт Кондиа и Кевин Руни из Университета Канзаса щедро делились со мной результатами своих исследований и идеями. Дэниел Линде (Lende) из Университета Южной Флориды вступил в плодотворную переписку со мной, после того как я выпустила пробный зонд в атмосферу в виде авторской колонки в The New York Times. А Чарлз Монтгомери, автор «Счастливого города», просто протянул мне стопку собственных наблюдений, которые он собирал для своей книги, когда я встретилась с ним на открытии выставки, организованной BMW Guggenheim Lab. Для выходца из той части научного мира, где между незнакомцами жестокая конкуренция и далеко не пушистая коллегиальность были нормой, жест Монтгомери стал жестом невиданной щедрости, о которой я не забуду.

Иллюстрирование книги требовало внушительной денежной суммы. Джонатан Бёрнем и Гейл Уинстон, мои издатель и редактор в HarperCollins, любезно взяли ответственность на себя. То же сделал и Фонд Грэма для передовых исследований в области изящных искусств, предоставив грант, который помог оплатить фотографии и разрешения. Поддержку оказали также Анна Гини, Рут Коул и Дэвид ван дер Лир из Института Ван Алена. Каждый издаваемый автор, как я представляю, опирается на вспомогательную команду; моя же опора, к счастью, была самой лучшей. Крис Пэррис-Лэм, мой агент, и Гейл Уинстон, мой редактор, реагировали на черновики глав и десятки вопросов по поводу содержания и публикации моей книги со смесью сочувствия, интеллигентности, уравновешенности и поддержки. Тоби Гринберг нашла большинство из 170 с лишним фотографий, договорилась о ценах, ориентируясь в лабиринте совершенно непонятного (для меня) мира разрешений и прав на воспроизведение. Она относилась к моему неведению в этих делах, так же как к иногда выражаемому нетерпению, со снисхождением и юмором. Когда книга поступила в производство, София Групман в HarperCollins управляла этим процессом с заразительным оптимизмом.

Один человек заслужил наибольшую долю моей признательности: мой любимый муж Дэнни, с кого начались эти благодарности и кем заканчиваются. Блестящий аналитический ум Дэнни, его мудрость, его упорство, его решительная вера в правильность этого исследования и проекта пронизывают каждый абзац, каждую концепцию и каждую главу. Большинство высказанных здесь идей были сначала предметом нашего с ним обсуждения во время осмотра зданий и туристических городов, во время прогулок по природным достопримечательностям или сидения в нашей гостиной, сначала в Ньютоне, Массачусетс, потом в Восточном Гарлеме. Большинство из нас были свидетелями плохих браков и хороших браков, а некоторым повезло или не повезло испытать обе их разновидности. Иметь такого мужа, как у меня, – самого лучшего друга, самого проницательного собеседника и самого верного моего союзника, – это великое счастье, и мне простительно думать, что наша любовь – самая большая любовь. «Город как безумие» посвящается Дэниелу Голдхагену с нашей общей надеждой на лучшее и более справедливое будущее для наших детей и всех детей в мире. Это проект, которому каждый из нас по-своему посвятил свою профессиональную жизнь.

Источники[12]

Введение

Projections of the Size and Composition of the U.S. Population: 2014 to 2060 Population Estimates and Projections Current Population Reports, by Sandra L. Colby and Jenn ifer M. Ortman (March 2015); census.gov/popclock/; en.wikipedia. org/ wiki/List_of_metropolitan_areas_of_the_United_States; Jennifer Seal Cramer and William Browning, “Transforming Building Practices though Biophilic Design,” ed. Stephen R. Kellert, Judith Heerwagen, and Martin L. Mador, ed., Biophilic Design: The Theory, Science, and Practice of Bringing Buildings to Life (New York: Wiley, 2008), 335–46.

Arthur C. Nelson, “Toward a New Metropolis: The Opportunity to Rebuild America,” Brookings Institution (2004), brookings.edu/~/media/ research /files/reports/2004/12/metropolitanpolicy-nelson/20041213_ rebuildamerica.pdf. United Nations un.org/esa/population/publications/sixbillion/sixbilpart1.pdf.

Shlomo Angel, Planet of Cities (Cambridge, MA: Lincoln Institute of Land Policy, 2012).

United Nations, Department of Economic and Social Affairs, Population Division, World Urbanization Prospects: The 2014 Revision, esa.un.org/unpd/wup/CD-ROM/.

“Preparing for China’s Urban Billion,” Global McKinsey Institute (March 2009); esa.un.org/wup20 09/unup/index.asp?panel=1; http://special.globaltimes.cn.2010-11/ 597548.html.

Stephen Kellert, Building for Life: Designing and Understanding the Human-Nature Connection (Washington, DC: Island Press, 2005), 90–122; William A. Shutkin, The Land That Could Be: Environmentalism and Democracy in the 21st Century (Cambridge, MA: MIT Press, 2000).

uk/about/living-heritage/building/palace/architecture.

Jane Jacobs, The Death and Life of Great American Cities (New York: Random House, 1961); Oscar Newman, Defensible Space: Crime Prevention Through Urban Design (New York: Macmillan, 1973); William H. Whyte, The Social Life of Small Urban Spaces (Ann Arbor, MI: Edwards Brothers, 1980); Jan Gehl, Cities for People (Washington, DC: Island Press, 2010) and Life Between Buildings: Using Public Space (Washington, DC: Island Press, 2011). xxvii Jacobs, Whyte, Newman and Gehl’s: Gaston Bachelard, The Poetics of Space (Boston: Beacon Press, 1964); Edward Casey, Getting Back into Place: Toward a Renewed Understanding of the Place-World, 2nd ed. (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2009).

Marianne Fyhn et al., “Spatial Representation in the Entorhinal Cortex,” Science 305, no. 5688 (August 27, 2004): 1258–264; Edvard I. Moser et al., “Grid Cells and Cortical Representation,” Nature Reviews Neuroscience 15 (2014): 466–81; Edvard I. Moser et al., “Place Cells, Grid Cells, and the Brain’s Spatial Representation System,” Annual Review of Neuroscience 31 (2008): 69–89.

The Coexistence of Neuroscience and Architecture (New York: Oxford University Press, 2008) and Architecture and the Brain: A New Knowledge Base from Neuroscience (Atlanta: Greenway, 2007) were among ANFA members’ initial forays into the field (Eberhard is the organization’s founder). Others: Harry Mallgrave, The Architect’s Brain: Neuroscience, Creativity, and Architecture (New York: Wiley-Blackwell, 2010); Harry Mallgrave, Architecture and Embodiment: The Implications of the New Sciences and Humanities for Design (New York: Routledge, 2013); Juhani Pallasmaa, The Eyes of the Skin (Hoboken, NJ: Wiley, 2008); Sarah Robinson and Pallasmaa, eds., Mind in Architecture: Neuroscience, Embodiment, and the Future of Design (Cambridge, MA: MIT Press, 2013); Ann Sussman and Justin B. Hollander, Cognitive Architecture: Designing for How We Respond to the Built Environment (New York: Routledge, 2015); Charles Montgomery, Happy City: Transforming Our Lives Through Urban Design (New York: Farrar, Straus, 2013) & Colin Ellard, Places of the Heart: The Psychogeography of Everyday Life (New York: Bellevue, 2015).

John Dewey, Art as Experience (New York: Perigree Books, 1934): 37; Mark Johnson, “The Embodied Meaning of Architecture,” ed. Robinson and Pallasmaa, Mind in Architecture, 33–50.

Eleanor A. Maguire et al.; “Navigation-Related Structural Change in the Hippocampi of Taxi Drivers,” Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 97, no. 8 (2000): 4398–403; Eleanor A. Maguire et al., “Navigation Expertise and the Human Hippocampus: A Structural Brain Imaging Analysis,” Hippocampus 13 (2003): 208–17.

“Marin City Redevelopment,” Progressive Architecture 41 (November 1960): 153; Joan Meyers-Levy and Rui Zhu, “The Influence of Ceiling Height: The Effect of Priming on the Type of Processing People Use,” Journal of Consumer Research 34 (August 2007): 174–86.

Глава 1

American Prospect (December 2001).

“Slums of the World: The Face of Urban Poverty in the New Millennium?” (2003) & “UN Habitat, The Challenge of Slums: Global Report on Human Settlements” (2003); Daniel Tovrov, “Five Biggest Slums in the World,” International Business Times (December 2011), ibtimes.com/5-biggest-slums-world-381338.

Largest Slums in the World”, http://borgenproject.org/5-largest-slums-world.

Andrew Baum et al., “Stress and the Environment,” Journal of Social Issues (January 1981): 4–35; Andrew Baum and G. E. Davis, “Reducing the Stress of High-Density Living: An Architectural Intervention,” Journal of Personality and Social Psychology 38, no. 3 (1980): 471–81; Robert Gifford, Environmental Psychology: Principles and Practices, 5th ed. (Optimal Books, 2013), 253–54; Upali Nanda et al., “Lessons from Neuroscience: Form Follows Function, Emotion Follows Form,” Intelligent Buildings International 5, suppl. 1 (2013): 61–78; Esther M. Sternberg and Matthew A. Wilson, “Neuroscience and Architecture: Seeking Common Ground,” Cell 127, no. 2 (2006): 239–42.

Peter Barrett, Yufan Zhang, et al., “A Holistic, Multi-Level Analysis Identifying the Impact of Classroom Design on Pupils’ Learning,” Building and Environment 59 (2013): 678–79.

Gifford, Environmental Psychology, 330; C. Kenneth Tanner, “Effects of School Design on Student Outcomes,” Journal of Educational Administration 47, no. 3 (2009): 381–399; Rotraut Walden, ed., Schools for the Future: Design Proposals from Architectural Psychology (New York: Springer, 2015)/

John Zeisel, Inquiry by Design: Environment/Behavior/ Neuroscience in Architecture, Interiors, Landscape and Planning, rev. ed. (New York: Norton, 2006), 12; Lisa Heschong, “An Investigation into the Relationship between Daylighting and Human Performance: Detailed Report,” Heschong Mahone Group for Pacific Gas & Electric Company (1999); Simone Borrelbach, “The Historical Development of School Buildings in Germany,” in ed. Walden, Schools for the Future, 51–88.

Gifford, Environmental Psychology, 308–12.

Hessan Ghamari et al.; “Curved Versus Sharp: An MRI-Based Examination of Neural Reactions to Contours in the Built Healthcare Environment,” conference paper, 2014; Oshin Vartanian et al., “Impact of Contour on Aesthetic Judgments and Approach-Avoidance Decisions in Architecture,” Proceedings of the National Academy of Sciences 110, suppl. 2 (2011): 10446–453. Christian Rittelmeyer, cited in Rotraut Walden, ed., Schools for the Future (Springer, 2015), 98–99; Nancy F. Aiken, The Biological Sources of Art (Westport, CT: Praeger, 1998), 17.

Nicholas Humphrey, Seeing Red: A Study in Consciousness (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009).

Sally Augustin, Place Advantage: Applied Psychology for Interior Architecture (Hoboken, NJ: Wiley, 2009), 142; Joy Monice Malnar and Frank Vodvarka, Sensory Design (Minneapolis: University of Minnesota, 2004), 205–6.

Esther M. Sternberg, Healing Spaces: The Science of Place and Well-Being (Cambridge, MA: Harvard University, 2009), 35–42.

Marianne Fay and Mary Morrison, “Infrastructure in Latin America and the Caribbean: Recent Developments and Key Challenges,” The World Bank (Report number 32640, 2005).

Roger Ulrich, “Biophilic Theory and Research for Healthcare Design,” in ed. Stephen R. Kellert, Judith Heerwagen, and Martin Mador, Biophilic Design (Hoboken, NJ: Wiley, 2008), 87–106; Kellert, “Dimensions, Elements, and Attributes of Biophilic Design,” in Biophilic Design, 3–19; Sandra A. Sherman et al., “Post Occupancy Evaluation of Healing Gardens in a Pediatric Center” in ed. Cor Wagenaar, The Architecture of Hospitals (Rotterdam: Nai Publishers, 2006), 330–51.

When people in Commission for Architecture and the Built Environment (UK), People and Places: Public Attitudes Toward Beauty (2010).

Rachel Kaplan, “The Nature of the View from Home: Psychological Benefits,” Environment and Behavior (2001): 507–42; Rachel Kaplan, “Environmental Appraisal, Human Needs, and a Sustainable Future,” in ed. Tommy Gärling and Reginald G. Golledge, Behavior and Environment: Psychological and Geographical Approaches (Amsterdam: Elsevier, 1993): 117–40.

World Health Organization, Guidelines for Community Noise, ed. Birgitta Berglund, Thomas Lindvall, and Dietrich H. Schwela, 1999. Lisa Goines and Louis Hagler, “Noise Pollution: A Modern Plague,” Southern Medical Journal 100, no. 3 (2007): 287–94.

Jaana I. Halonen et al., “Long-term Exposure to Traffic Pollution and Hospital Admissions in London,” Environmental Pollution 208, part A (2016): 48–57; info.acoustiblok.com/ blog/bid/70023/Noise-Pollution-Ranking-America-s-Noisiest-Cities; theatlanticcities.com/neighborhoods/2012/05/just-how-bad-noise-pollutionour-health/2008/.

Malnar and Vodvarka, Sensory Design, 138–39; D. Balogh et al., “Noise in the ICU,” Intensive Care Medicine 19, no. 6 (1993): 343–46; 22 The World Health Organization outlines Baum et al., “Stress and the Environment,” 23–25; Malnar and Vodvarka, Sensory Design, 138–39.

Noise levels higher I. Busch-Vishniac et al., “Noise Levels in Johns Hopkins Hospital,” Journal of the Acoustical Society of America 118, no. 6 (2005): 3629–645.

Exposure to continuous WHO, Guidelines for Community Noise, 47–49.

L. Bronzaft, “The Effect of a Noise Abatement Program on Reading Ability,” Journal of Environmental Psychology 1, no. 3 (1981): 215–22; cited in Gifford, Environmental Psychology, 309.

Ellen Dunham-Jones and June Williamson, Retrofitting Suburbia: Urban Design Solutions for Redesigning Suburbs (Hoboken, NJ: Wiley, 2009), 17, 235.

Anthony Alofsin, Dream Home: What You Need to Know Before You Buy (CreateSpace Independent Publishing Platform, 2013); Barry B. LePatner, Broken Buildings, Busted Budgets: How to Fix America’s Trillion-Dollar Construction Industry (Chicago: University of Chicago, 2008).

Edward Glaeser, Triumph of the City: How Our Greatest Invention Makes Us Richer, Smarter, Greener, Healthier, and Happier (New York: Penguin, 2011).

Jonathan Barnett, “How Codes Shaped Development in the United States, and Why They Should Be Changed,” in ed. Stephen Marshall, Urban Coding and Planning (New York: Routledge, 2011), 200–26.

Richard J. Jackson with Stacy Sinclair, Designing Healthy Communities (Hoboken, NJ: Wiley, 2012), 10; see also Jackson’s website: designinghealthycommunities.org/.

Michael Mehaffey and Richard J. Jackson, “The Grave Health Risks of Unwalkable Communities,” Atlantic Cities, citylab.com/design/2012/06/grave-health-risks-unwalkable-communities/2362/.

Robert D. Putnam, Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community (New York: Simon & Schuster, 2000); Charles Montgomery, Happy City, 146–75. 25 They lose out Montgomery, Happy City, 227–50.

Henk Staats, “Restorative Environments,” in ed. Susan D. Clayton, Oxford Handbook of Environmental and Conservation Psychology (New York: Oxford University Press, 2012), 445–58; Colin Ellard, Places of the Heart, 107–8; V. S. Ramachandran, The Tell-Tale Brain: A Neuroscientist’s Quest for What Makes Us Human (New York: Norton, 2011), 218–44; Montgomery, Happy City, 91–115; Jacoba Urist, “The Psychological Cost of Boring Buildings,” New York, April 2016: nymag.com/scienceofus/2016/04/the-psychological-cost-of-boring-buildings.html.

Donna Tartt, The Goldfinch (New York: Little, Brown, 2013), 221–22.

Krista Overvliet and Salvador Soto-Faraco, “I Can’t Believe This Isn’t Wood! An Investigation in the Perception of Naturalness,” Acta Psychologica 136, no. 1 (2011): 95–111.

Erich Moskowitz, “True Cost of Big Dig Exceeds $24 Billion with Interest, Officials Determine,” Boston.com (July 10, 2012), boston.com/ metrodesk/2012/07/10/true-cost-big-dig-exceeds-billion-with-interest-officials-determine/AtR5AakwfEyORFSeSpBn1K/story.html.

Casey Ross, “Greenway Funds Fall Short as Costs Rise,” Boston.com, April 19, 2010; boston.com/business/articles/2010/04/19/ greenway_hit_by_rising_costs_drop_in_state_funds/; Sarah Williams Goldhagen, “Park Here,” New Republic, October 6, 2010.

LePatner, Broken Buildings; Steven Kieran and James Timberlake, Refabricating Architecture: How Manufacturing Methodologies Are Poised to Transform Building Construction (New York: McGraw-Hill, 2003), 23.

Sarah Williams Goldhagen, Architectural Record, January 2015.

Peter Buchanan, The Big Rethink: Rethinking Architectural Education; D. Kirk Hamilton and David H. Watkins, in Evidence-Based Design for Multiple Building Types (Hoboken, NJ: Wiley, 2008), 1–26; Pattern Language: Towns, Buildings, Construction (New York: Oxford University Press, 1976).

Buchanan, “The Big Rethink I,” Architectural Review (2012); David Halpern, “An Evidence-Based Approach to Building Happiness,” in Building Happiness: An Architecture to Make You Smile, ed. Jane Wernick (London: Black Dog, 2008), 160–61.

Martin C. Pedersen, “Step by Step, Can American Cities Walk Their Way to Healthy Economic Development?”, Metropolis, October 2012.

Tim Culvahouse, “Learning How Big Things Are,” at tculvahouse.tumblr.com/post/123316363707/learning-how-big-thingsare.

Claire Zimmerman: “Photography into Building in Postwar Architecture: The Smithsons and James Stirling,” Art History, April 2012: 270–87; “The Photographic Image from Chicago to Hunstanton,” in ed. M. Crinson and C. Zimmerman, Neo-avant-garde and Postmodern: Postwar Architecture in Britain and Beyond (New Haven: Yale University Press, 2010), 203–28; “Photographic Modern Architecture: Inside ‘The New Deep,’” Journal of Architecture 9, no. 3 (2004): 331–54; “The Monster Magnified: Architectural Photography as Visual Hyperbole,” Perspecta 40 (2008): 132–43.

Lawrence Cheek, “On Architecture: How the New Central Library Really Stacks Up,” Seattle Post-Intelligencer, March 26, 2007.

Antonio Damasio, in The Feeling of What Happens: Body and Emotion in the Making of Consciousness (New York: Harcourt Brace, 1999), 1–51.

Elizabeth A. Phelps, “Human Emotions and Memory: Interactions of the Amygdala and Hippocampal Complex,” Current Opinion in Neurobiology 14 (2004): 198–202.

Anthony Giddens, The Consequences of Modernity (Stanford, CA: Stanford University Press, 1991).

William R. Hendee and Peter N. T. Wells, The Perception of Visual Information (New York: Springer, 1997). Daniel Kahneman, in Thinking, Fast and Slow (New York: Farrar, Straus, 2010), 66.

Kavi M. Korpela, “Place Attachment,” in Oxford Handbook of Environmental and Conservation Psychology, 152. Steven Pinker, How the Mind Works (New York: Norton, 1997), 539; V. S. Ramachandran and W. R. Hirstein, “The Science of Art: A Neurological Theory of Aesthetic Experience,” Journal of Consciousness Studies 6, nos. 6–7 (1999), 15–51; and Ramachandran, The Tell-Tale Brain, 241–45.

Глава 2

Güven Güzeldere et al., “The Nature and Function of Consciousness: Lessons from Blindsight,” The New Cognitive Neurosciences, 2nd ed., ed. Michael S. Gazzaniga (Cambridge, MA: MIT Press, 2000), 1277–284.

John C. Marshall and Peter W. Halligan, “Blindsight and Insight in Visuo-Spatial Neglect,” Nature 336, no. 6201 (1988): 766–67.

Angela K.-y. Leung et al., “Embodied Metaphors and Creative ‘Acts,’” Psychological Science 23 (2012): 502–9. 46 Or this: if your Michael L. Slepian et al.; “Shedding Light on Insight: Priming Bright Ideas,” Journal of Experimental Social Psychology 46, no. 4 (2010): 696–700.

Alison Jing Xu and Aparna A. Labroo, “Turning on the Hot Emotional System with Bright Light,” Journal of Consumer Psychology 24, no. 2 (2014): 207–16.

Oshin Vartanian et al.; “Impact of Contour on Aesthetic Judgements and Approach-Avoidance Decisions in Architecture,” Proceedings of the National Academy of Science 10, suppl. 2 (2013): 10446–453: Ori Amir, Irving Biederman, and Kenneth J. Hayworth, “The Neural Basis for Shape Preference,” Vision Research 51, no. 20 (2011): 2198–206.

Lawrence W. Barsalou and Mark Johnson. By Barsalou: “Grounded Cognition,” Annual Review of Psychology 59 (2008): 617–45; “Grounded Cognition: Past, Present and Future,” Topics in Cognitive Science 2 (2010): 716–24, and Barsalou et al., “Social Embodiment,” in ed. Brian H. Ross, The Psychology of Learning and Motivation: Advances in Research and Theory, 43 (2003): 43–92.

Mark Johnson, The Body in the Mind: The Bodily Basis of Meaning, Imagination, and Reason (Chicago: University of Chicago, 1987); Johnson, Meaning of the Body: Aesthetics of Human Understanding (Chicago: University of Chicago, 2008), and Johnson with George Lakoff, Philosophy in the Flesh: The Embodied Mind and Its Challenge to Western Thought (New York: Basic Books, 1999).

The Cambridge Handbook of Situated Cognition, ed. Philip Robbins and Murat Aydede (New York: Cambridge University Press, 2009); The Routledge Handbook of Embodied Cognition, ed. Lawrence Shapiro (New York: Routledge, 2014); Raymond W. Gibbs Jr., Embodiment and Cognitive Science (New York: Cambridge University Press, 2005); Evan Thompson, Mind in Life: Biology, Phenomenology, and the Sciences of the Mind (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007).

Barsalou, “Grounded Cognition,” 619, 635; plato.stanford.edu/entries/embodied-cognition/#MetCog

Paula M. Niedenthal and Barsalou, “Embodiment in Attitudes, Social Perception, and Emotion,” Personality and Social Psychology Review 9, no. 3: 184–211, 186.

Johnson, Meaning of the Body, 25–35.

W. Yeh and Barsalou, “The Situated Nature of Concepts,” American Journal of Psychology 119, no. 3 (2006): 349–84.

Damasio, Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain (New York: G.P. Putnam’s, 1994); Self Comes to Mind: Constructing the Conscious Brain (New York: Pantheon, 2010), cited The Feeling of What Happens.

George Engel, “The Need for a New Medical Model: A Challenge for Biomedicine,” Science 196, no. 4286 (1977): 129–36.

Barsalou, “Grounded Cognition,” Barsalou, “Perceptual Symbol Systems,” Behavioral and Brain Sciences 22 (1999): 577–660; Damasio, Feeling of What Happens and Self Comes to Mind; Anjan Chatterjee and Oshen Vartanian, “Neuroaesthetics,” in Trends in Cognitive Science 18 (2014): 370–75; Vittorio Gallese and Corrado Sinigaglia, “What Is So Special about Embodied Simulation?” Trends in Cognitive Science 15, no. 11 (2011): 512–19, and Vittorio Gallese, “Being Like Me: Self-Other Identity, Mirror Neurons, and Empathy,” in ed. Susan Hurley and Nick Chater, Perspectives on Imitation: From Neuroscience to Social Science, vol. 1 (Cambridge, MA: MIT Press, 2005), 108–18.

Gabriel Kreiman, Christof Koch, and Itzhak Fried, “Imagery Neurons in the Human Brain,” Nature 408 (November 16, 2000): 357–361. Bruno Laeng and Unni Sulutvedt, “The Eye Pupil Adjusts to Imaginary Light,” Psychological Science 25, no. 1 (2014): 188–97.

Mark L. Johnson, “Embodied Reason,” in Perspectives on Embodiment: The Intersections of Nature and Culture, ed. Gail Weiss and Honi Fern Haber (New York: Routledge, 1999), 81–102.

Erik Myin and J. Kevin O’Regan, “Situated Perception and Sensation in Vision and Other Modalities: A Sensorimotor Approach,” Cambridge Handbook of Situated Cognition, 185–97.

Barbara Tversky, “Structures of Mental Spaces: How People Think About Space,” Environment and Behavior 35, no.1 (2003), 66–80.

Jean Decety and Julie Grèzes, “The Power of Simulation: Imagining One’s Own and Other’s Behavior,” Brain Research 1079, no. 1 (2006): 4–14.

Harry Mallgrave, The Architect’s Brain, 189–206.

Philip Merikle and Meredyth Daneman. “Conscious vs. Unconscious Perception.” The New Cognitive Neurosciences, 2nd ed., ed. Michael S. Gazzaniga (Cambridge, MA: MIT Press, 2000), 1295–303. Stanislas Dehaene, The Cognitive Neuroscience of Consciousness (Cambridge, MA: MIT Press, 2001).

Barbara Tversky, in “Spatial Cognition,” Cambridge Handbook, describes two ways of responding to environment: one is responding from perception; the other, responding from memory, 205.

Merikle and Daneman, “Conscious vs. Unconscious Perception,” The New Cognitive Sciences; J. M. Ackerman, C. C. Nocera, and John A. Bargh, “Incidental Haptic Sensations Influence Social Judgments and Decisions,” Science 328, no. 5986 (2010): 1712–715.

E. S. Cross, A. F. Hamilton, and S. T. Grafton, “Building a Motor Simulation de Novo: Observation of Dance by Dancers,” NeuroImage 31, no. 3 (2006): 1257–267.

Lera Boroditsky and Michael Ramscar, “The Roles of Body and Mind in Abstract Thought,” Psychological Science 13, no. 2 (2002): 185–89; Barbara Tversky, “Spatial Cognition,” Cambridge Handbook, and Tversky, “The Structure of Experience,” in ed. T. Shipley and J. M. Zachs, Understanding Events (Oxford: Oxford University Press, 2008), 436–64; Catherine L. Reed and Martha J. Farah, “The Psychological Reality of the Body Schema: A Test with Normal Participants,” Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance 21, no. 2 (1995): 334–43, and Catherine L. Reed, “Body Schemas,” in A. Meltzoff and W. Prinz, eds., The Imitative Mind (Cambridge: Cambridge University Press, 2002), 233–43.

Antonio Damasio, The Feeling of What Happens, 1-60.

Paula M. Niedenthal, “Embodying Emotion,” Science 316, no. 5827 (2007): 1002–5.

Niedenthal, “Embodying Emotion”; Paula M. Niedenthal, Lawrence Barsalou et al.; “Embodiment in Attitudes, Social Perception, and Emotion,” Personality and Social Psychology Review 9, no. 3 (2005): 184–211.

Tversky, “Spatial Cognition,” Cambridge Handbook of Situated Cognition, 207.

Ludwig Hilberseimer: Architect, Educator, and Urban Planner (New York: Rizzoli, 1988).

T. J. Clark, The Painting of Modern Life: Paris and the Art of Manet and His Followers (New York: Knopf, 1984), 42.

Alberto Pérez-Gomez, Architecture and the Crisis of Modern Science.

T. Hafting et al., “Microstructure of a Spatial Map in the Entorhinal Cortex,” Nature 436 (2005): 801–6; Niall Burgess, “How Your Brain Tells You Where You Are,” TED Talks, ted.com/talks/neil_burgess_ how_your_brain_tells_you_where_you_are/transcript?language=en.

Neil Levine, “Frank Lloyd Wright’s Diagonal Planning Revisited,” in ed. Robert McCarter, On and By Frank Lloyd Wright: A Primer of Architectural Principles (New York: Phaidon, 2012), 232–63.

James Timberlake, Refabricating Architecture: How Manufacturing Methodologies Are Poised to Transform Building Construction (New York: McGraw-Hill, 2004).

Nancy Aiken, Biological Sources, calls them unconditioned (my term is direct) and unconditioned; Roger Ulrich, “Biophilia, Biophobia, and Natural Landscapes” in ed. Stephen Kellert and Edmund O. Wilson, The Biophilia Hypothesis (Washington, DC: Shearwater, 1993), 78–138.

Esther Sternberg, Healing Spaces, 51–74. 70 These are compulsions Sally Augustin, Place Advantage, 111–34. 70 Understimulating environments Ellard, Places of the Heart, 107–124; Jacoba Urist, “The Psychological Cost of Boring Buildings,” Science of Us (April 2016). 70 Some places elicit Judith H. Heerwagen and Bert Gregory, “Biophilia and Sensory Aesthetics” in ed. Stephen R. Kellert, Judith H. Heerwagen, and Martin L. Mador, Biophilic Design: The Theory, Science, and Practice of Bringing Buildings to Life (Hoboken, NJ: Wiley, 2008), 227–41.

Brent Berlin and Paul Kay, Basic Color Terms: Their Universality and Evolution (Berkeley: University of California Press, 1970); Henry Sanoff and Rotraut Walden, “School Environments” in Oxford Handbook of Environmental and Conservation Psychology, 276–94; Sternberg, Healing Spaces, 24–53; Augustin, Place Advantage, 48, 142; Adam Alter, Drunk Tank Pink: And Other Unexpected Forces That Shape How We Think, Feel, and Behave (New York: Penguin, 2013), 157–80.

Maurice Merleau-Ponty, Phenomenology of Perception, trans. Colin Smith (New York: Routledge, 1962), 211.

Lawrence W. Barsalou, “Grounded Cognition,” 617–45.

George Lakoff and Mark Johnson, Metaphors We Live By (Chicago: University of Chicago, 1980); Lera Boroditsky, “Metaphoric Structuring: Understanding Time through Spatial Metaphors,” Cognition 75 (2000): 1–28; James Geary, I Is an Other: The Secret Life of Metaphor and How It Shapes the Way We See the World (New York: Harper, 2011); S. W. Goldhagen “Aalto’s Embodied Rationalism,” in ed. Stanford Anderson, Gail Fenske, and David Fixler, Aalto and America (New Haven: Yale University Press, 2012), 13–35, and Brook Muller, “Metaphor, Environmental Receptivity, and Architectural Design,” unpublished.

Clifford Geertz, The Interpretation of Cultures, (New York: Basic Books, 1973), 210.

Thomas W. Schubert and Gün R. Semin, “Embodiment as a Unifying Perspective for Psychology,” European Journal of Social Psychology 39, no. 7 (2009): 1135–141.

V. S. Ramachandran’s notion of “peakshift,” presented in Ramachandran and Hirstein’s “The Science of Art: A Neurological Theory of Aesthetic Experience”.

Thomas W. Schubert, “Your Highness: Vertical Positions as Perceptual Symbols of Power,” Journal of Personality and Social Psychology 89, no. 1 (2005): 1–21; with divinity, Brian P. Meier et al., “What’s ‘Up’ With God: Vertical Space as a Representation of the Divine,” Journal of Personality and Social Psychology 93, no. 5 (2007): 699–710.

Joshua M. Ackerman, Christopher C. Nocera, and John A. Bargh, “Incidental Haptic Sensations Influence Social Judgments and Decisions,” Science 328, no. 5986 (2010): 1712–715; Nils B. Jostmann, Daniël Lakens, and Thomas W. Schubert, “Weight as an Embodiment of Importance,” Psychological Science 20, no. 9 (2009): 1169–174.

Hans Ijzerman, Nikos Padiotis, and Sander L. Koole, “Replicability of Social-Cognitive Priming: The Case of Weight as an Embodiment of Importance”, SSRN Electronic Journal (April 2013).

Eric R. Kandel, In Search of Memory: The Emergence of a New Science of Mind (New York: W.W. Norton, 2006).

Barbara Maria Stafford, Echo Objects: The Cognitive Work of Images (Chicago: University of Chicago, 2007), 107–8.

Antonio Damasio, The Feeling of What Happens, and Damasio, Self Comes to Mind: Constructing the Conscious Brain (New York: Pantheon, 2010), Elizabeth A. Phelps, “Human Emotion and Memory: Interactions of the Amygdala and Hippocampal Complex,” Current Opinion in Neurobiology 14, no. 2 (2004): 198–202.

Matthew A. Wilson, “The Neural Correlates of Place and Direction,” in The New Cognitive Neurosciences, 2nd ed., ed. Michael S. Gazzaniga (Cambridge, MA: MIT Press, 2000), 589–600.

Глава 3

Linda B. Smith, “Cognition as a Dynamic System: Principles from Embodiment,” Developmental Review 25 (2005): 278–98; Alan Costall and Ivan Leudar, “Situating Action I: Truth in the Situation,” Ecological Psychology 8, no. 2 (1996): 101–10; Tim Ingold, “Situating Action VI: A Comment on the Distinction Between the Material and the Social,” Ecological Psychology 8, no. 2 (1996): 183–87, Tim Ingold, “Situating Action V: The History and Evolution of Bodily Skills,” Ecological Psychology 8, no. 2 (1996): 171–82.

Ramachandran, Tell-Tale Brain, 37, 86.

Catherine L. Reed, “What Is the Body Schema?” in ed. Andrew N. Meltzoff, The Imitative Mind: Development, Evolution, and Brain Bases (New York: Cambridge University Press, 2002), 233–43.

Donald A. Norman, The Design of Everyday Things, rev. ed. and Norman, Emotional Design: Why We Love (or Hate) Everyday Things (New York: Basic Books, 2003).

Richard Joseph Neutra, Survival Through Design (New York: Oxford University Press, 1954), 58.

Alvar Aalto, “Rationalism and Man,” in Alvar Aalto in His Own Words, ed. Alvar Aalto and Göran Schildt (New York: Rizzoli, 1998), 89–93.

Peter Calthorpe, The Next American Metropolis: Ecology, Community, and the American Dream (New York: Princeton Architectural Press, 1995).

Peter Zumthor, Atmospheres (Zurich: Birchäuser, 2006), 29.

Aalto and Schildt, In His Own Words, 269–75.

cityofchicago.org/city/en/depts/dca/ supp_info/millennium_park_-artarchitecture.html.

Upali Nanda, Sensthetics: A Crossmodal Approach to Sensory Design (Berlin: VDM Verlag Dr. Mueller, 2008), 57. Marcello Constantini et al.; “When Objects Are Close to Me: Affordances in the Peripersonal Space,” Psychonomic Bulletin and Review 18, no. 2 (2011): 302–8; Alain Berthoz and Jean-Luc Petit, The Physiology and Phenomenology of Action, trans. Christopher Macann (Oxford: Oxford University Press, 2008), 49–57.

James J. Gibson, The Senses Considered as Perceptual Systems, rev. ed. (New York: Praeger, 1983); James J. Gibson, The Ecological Approach to Visual Perception (New York: Psychology Press, 1986); Berthoz and Petit, Physiology and Phenomenology, 2, 66. Anthony Chemero,“What We Perceive When We Perceive Affordances: A Commentary on Michaels,” Ecological Psychology 13, no. 2 (2001): 111–16; Anthony Chemero, “An Outline of a Theory of Affordances,” Ecological Psychology 15, no. 2 (2003): 181–95; Anthony Chemero, “Radical Empiricism through the Ages,” review of Harry Heft, Ecological Psychology in Context: James Gibson, Roger Barker, and the Legacy of William James’s Radical Empiricism, Contemporary Psychology 48, no. 1 (2003): 18–21; Patrick R. Green, “The Relationship between Perception and Action: What Should Neuroscience Learn from Psychology?” Ecological Psychology 13, no. 2 (2001): 117–22, Keith S. Jones, “What Is an Affordance?” Ecological Psychology 15, no. 2 (2003): 107–14.

Berthoz and Petit, Physiology and Phenomenology, 51.

Green, “The Relation between Perception and Action,” Ecological Psychology 13, no. 2 117–122; Boris Kotchoubey, “About Hens and Eggs: Perception and Action, Ecology and Neuroscience: A Reply to Michaels,” Ecological Psychology 13, no. 2 (2001): 123–33.

Marcello Constantini, “When Objects Are Close to Me,” Psychonomic Bulletin, 302–8.

Matthew R. Longo and Stella F. Lourenco, “Space Perception and Body Morphology: Extent of Near Space Scales with Arm Length,” Experimental Brain Research 177, no. 2 (2007): 285–90.

Fred A. Bernstein, “A House Not for Mere Mortals,” New York Times, April 2008; nytimes.com/2008/04/03/garden/03destiny. html.

Lakoff and Johnson, Philosophy in the Flesh, 51.

J. Decety and J. Grèzes, “The Power of Simulation: Imagining One’s Own and Other’s Behavior,” Brain Research 1079, no. 1 (2006): 4–14; R. H. Desai et al., “The Neural Career of Sensory-Motor Metaphors,” Journal of Cognitive Neuroscience 23, no. 9 (2011): 2376–86; Lakoff and Johnson, Philosophy in the Flesh, 20–21.

Harry Mallgrave, The Architect’s Brain, 189–206.

Daniel Levitin, This Is Your Brain on Music: The Science of a Human Obsession (New York: Dutton, 2006)

R. Murray Shafer, The Soundscape (Merrimack, MA: Destiny Books, 1993).

Jean-François Augoyard and Henri Torgue, Sonic Experience: A Guide to Everyday Sounds (Montreal: Queen’s-McGill University Press, 2006).

Barry Blesser and Linda-Ruth Salter, Spaces Speak, Are You Listening? (Cambridge, MA: MIT Press, 2009).

Augoyard and Torgue, Sonic Experience; Mirko Zardini, ed., Sense of the City: An Alternate Approach to Urbanism (Montreal: Canadian Centre for Architecture and Lars Müller Publishers, 2005).

Blesser and Salter, Spaces Speak, 89.

Melanie Rudd, Kathleen D. Vohs, and Jennifer Aaker, “Awe Expands People’s Perception of Time, Alters Decision Making, and Enhances Well-Being,” Psychological Science 23, no. 10 (2012): 1130–136.

Anna Mikulak, “All About Awe,” Association for Psychological Science Observer (April 2015); psychologicalscience.org/index.php/publications/observer/2015/april-15/all-about-awe.html; Paul K. Piff, “Awe, the Small Self, and Prosocial Behavior,” Journal of Personality and Social Psychology, 108, no. 8 (2015): 883–99.

Глава 4

Kaplan and Kaplan, The Experience of Nature: A Psychological Perspective (New York: Cambridge University Press, 1989), and Stephen Kaplan, “The Restorative Benefits of Nature: Toward an Integrative Framework,” Journal of Environmental Psychology 15, no. 3 (1995): 169–82; Stephen Kaplan, “Aesthetics, Affect, and Cognition: Environmental Preference from an Evolutionary Perspective,” Environment and Behavior 19, no. 1 (1987): 3–32.

Paul A. Bell et al., Environmental Psychology, 5th ed. (New York: Psychology Press, 2005).

Jay Appleton, The Experience of Landscape (Hoboken, NJ: Wiley, 1975).

Judith H. Heerwagen and Gordon H. Orians, “Humans, Habitats, and Aesthetics,” 138–72 in ed. Kellert and Wilson, The Biophilia Hypothesis (interestingly, the authors discuss gender variation in prospect and refuge preferences, with women preferring more refuge and men more prospect); Kellert, “Elements of Biophilic Design” and Ulrich, “Biophilia, Biophobia,” in ed. Kellert, Building for Life, 129, 73–137. John Falk and John Balling, “Evolutionary Influence on Human Landscape Preference,” in Environment and Behavior 42, no. 4 (2010): 479–93.

Steven R. Quartz and Terrence J. Senjowski, Liars, Lovers, and Heroes: What the New Brain Science Reveals about How We Become Who We Are (New York: HarperCollins, 2002).

Grant Hildebrand, The Wright Space: Pattern and Meaning in Frank Lloyd Wright’s Houses (Seattle, WA: University of Washington Press, 1991).

Ulrich, “Biophilia, Biophobia,” in ed. Kellert and Wilson, The Biophilia Hypothesis, 96; Colin Ellard, Places of the Heart, 29–51; Commission for Architecture and the Built Environment (UK), People and Places.

Andrea Taylor et al., “Growing Up in the Inner City: Green Spaces as Places to Grow,” Environment and Behavior 30, no. 1 (1998): 3–27.

Rebekah Levine Coley, William C. Sullivan, and Frances E. Kuo, “Where Does Community Grow? The Social Context Created by Nature in Urban Public Housing,” Environment and Behavior 29, no. 4 (1997): 488–94.

Michelle Kondo et al., “Effects of Greening and Community Reuse of Vacant Lots on Crime,” Urban Studies (2015): 1–17; Austin Troy, J. Morgan Grove, and Jarlath O’Neil-Dunne, “The Relationship between Tree Canopy and Crime Rates across an Urban-Rural Gradient in the Greater Baltimore Region,” Landscape and Urban Planning 106, no. 3 (2012): 262–70; Koley, Sullivan and Kuo, “Where Does Community Grow? The Social Context Created by Nature in Urban Public Housing”; Frances E. Kuo and William C. Sullivan,“Environment and Crime in the Inner City: Does Vegetation Reduce Crime?” Environment and Behavior 33, no. 3 (2001): 343–67.

Commission for Architecture and the Built Environment (UK) People and Places, 24–42.

Suzanne Nalbantian, Memory in Literature: From Rousseau to Neuroscience (New York: Palgrave Macmillan, 2003), 85–140.

Augustin, Place Advantage, 187–188; Rachel Kaplan, “The Role of Nature in the Context of the Workplace,” Landscape and Urban Planning 26 (1993): 193–201; Rachel Kaplan, “The Nature of the View from Home: Psychological Benefits,” Environment and Behavior 33, no. 4 (2001): 507–42; Ilknur Turkseven Dogrusoy and Mehmet Tureyen, “A Field Study on Determination of Preferences for Windows in Office Environments,” Building and Environment 42, no. 10 (2007): 3660–668.

Joseph G. Allen et al.; “Associations of Cognitive Function Scores with Carbon Dioxide, Ventilation, and Volatile Organic Compound Exposures in Office Workers: A Controlled Exposure Study of Green and Conventional Office Environments,” Environmental Health Perspectives (October 2015), online.

Judith H. Heerwagen and Gordon H. Orians, “Adaptations to Windowlessness: A Study of the Use of Visual Decor in Windowed and Windowless Offices,” Environment and Behavior 18, no. 5 (1986): 623–39; Phil Leather et al.; “Windows in the Workplace: Sunlight, View, and Occupational Stress,” Environment and Behavior 30, no. 6 (1998): 739–62; Anjali Joseph, “The Impact of Light on Outcomes in Healthcare Settings,” Center for Health Design issue paper #2, August 2006, healthdesign.org/chd/research/impact-light-outcomes-healthcare-settings; John Zeisel and Jacqueline Vischer, Environment/Behavior/ Neuroscience Pre & Post Occupancy of New Offices (Society for Neuroscience, 2006).

Sandra A. Sherman et al., “Post Occupancy Evaluation of Healing Gardens in a Pediatric Center,” in Cor Wagenaar, ed., The Architecture of Hospitals, 330–51.

Heschong, “An Investigation,” Heschong Mahone Group.

Judith Heerwagen, “Investing in People: The Social Benefits of Sustainable Design”, cce.ufl.edu/wpcontent/uploads/2012/08/Heerwagen.pdf; Phil Leather et al., “The Physical Workspace,” in ed. Stavroula Leka and Jonathan Houdmont, Occupational Health Psychology (Hoboken, NJ: Wiley-Blackwell, 2010), 225–49; Zeisel and Vischer, Environment/Behavior/Neuroscience; Nanda and Pati, “Lessons from Neuroscience,” ANFA presentation 2012.

Malnar and Vodvarka, Sensory Design, 199–228.

Jennifer A. Veitch, “Work Environments,” in ed. Susan Clayton, Oxford Handbook of Environmental and Conservation Psychology, 248–75.

Quartz and Sejnowski, Liars, Lovers, and Heroes.

Upali Nanda, “Art and Mental Health,” Healthcare Design Magazine, September 21, 2011. 151 The visual field Julian Hochberg, “Visual Perception in Architecture,” Via: Architecture and Visual Perception 6 (1983): 27–45.

Ellard, Places of the Heart, 37–46.

Louis I. Kahn, ed. Robert Twombley, Louis I. Kahn: Essential Texts (New York: Norton, 2003), 160; on the dependence of cognitions on emotions, see Damasio, The Feeling of What Happens.

H. F. S. Cooper, “The Architect Speaks,” Yale Daily News, November 6, 1953, 2.

Semir Zeki, “The Neurology of Ambiguity,” Consciousness and Cognition 13 (2004): 173–96; Damasio, Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain (New York: Penguin, 1994), 148– 60; Harry Mallgrave, Architecture and Embodiment, 38–45.

Pinker, How the Mind Works; David Marr, 213.

Tversky, “Spatial Thought, Social Thought,” Spatial Dimensions, 20.

Irving Biederman, “Recognizing Depth-Rotated Objects: A Review of Recent Research and Theory,” Spatial Vision 13 (2001): 241–53; Biederman, “Recognition-by-Components: A Theory of Human Image Understanding,” Psychological Review 94, no. 2 (1987): 115–47; O. Amir, Irving Biederman, and K. J. Hayworth, “The Neural Basis for Shape Preferences,” Vision Research 51, no. 20 (2011): 2198–206.

George Lakoff and Rafael Nuñez, Where Mathematics Comes From: How the Embodied Mind Brings Mathematics into Being (New York: Basic Books, 2000); Véronique Izard et al., “Flexible Intuitions of Euclidean Geometry in an Amazonian Indigene Group,” Proceedings of the National Academy of Sciences 108, no. 24 (2011): 9782–787; Elizabeth Spelke, Sang Ah Lee, and Véronique Izard, “Beyond Core Knowledge: Natural Geometry,” Cognitive Science 34, no. 5 (2010): 863–84; Berthoz and Petit, Physiology and Phenomenology.

Anna Berti and Giacomo Rizzolatti, “Coding Near and Far Space,” in ed. Hans-Otto Karnath, A. David Milner, and Giuseppe Valler, The Cognitive and Neural Bases of Spatial Neglect (New York: Oxford University Press, 2003), 119–29.

Berthoz and Petit, Physiology and Phenomenology, 1–6.

Melvyn A. Goodale and David Milner, Sight Unseen: An Exploration of Conscious and Unconscious Vision (New York: Oxford University Press, 2004).

Jonathan S. Cant and Melvyn A. Goodale, “Attention to Form or Surface Properties Modulates Different Regions of Human Occipitotemporal Cortex,” Cerebral Cortex 17, no. 3 (2007): 713–31.

Neutra, Survival through Design, 25.

Vittorio Gallese and Alessandro Gattara, “Embodied Simulation, Aesthetics, and Architecture,” in ed. Sarah Robinson and Juhani Pallasmaa, Mind in Architecture, 161–79.

L. F. Aziz-Zadeh et al., “Lateralization in Motor Facilitation during Action Observation: A TMS Study,” Experimental Brain Research 144, no. 1 (2002): 127–31; Damasio, Self Comes to Mind, 102–103; Erol Ahin and Selim T. Erdo An, “Towards Linking Affordances with Mirror/Canonical Neurons,” unpublished (pdf); Vittorio Gallese and Alessandro Gattara, “Embodied Simulation, Aesthetics, and Architecture” (161–80) and Harry Francis Mallgrave, “Know Thyself: Or What Designers Can Learn from the Contemporary Biological Sciences” (9–31) in ed. Robinson and Pallasmaa, Mind in Architecture; David Freedberg and Vittorio Gallese, “Motion, Emotion and Empathy in Esthetic Experience,” Trends in Cognitive Science 11, no. 5 (2007): 197–203; Giacomo Rizzolatti and Maddelena Fabbri Destro, “Mirror Neurons,” Scholarpedia 3, no. 1 (2008): 2055.

Eric Kandel, The Age of Insight: The Quest to Understand the Unconscious in Art, Mind, and Brain, from Vienna 1900 to the Present (New York: Random House, 2012), 418–20.

Lawrence E. Williams and John A. Bargh, “Experiencing Physical Warmth Promotes Interpersonal Warmth,” Science 322, no. 5901 (2008): 606–7; Brian P. Meier, et al., “Embodiment in Social Psychology,” Topics in Cognitive Science (2012): 705–16. On the embodied metaphors underlying such associations, see Lakoff and Johnson, Philosophy in the Flesh, 45–46.

Joshua M. Ackerman, Christopher C. Nocera, and John A. Bargh, “Incidental Haptic Sensations Influence Social Judgments and Decisions,” Science 328, no. 5986 (2010): 1712–715.

Siri Carpenter, “Body of Thought: Fleeting Sensations and Body Movements Hold Sway Over What We Feel and How We Think,” Scientific American Mind, January 1, 2011: 38–45, 85.

Pinker, Mind, 299–362.

Johnson, Meaning of the Body, 160–61; Tversky, “Spatial Thought, Social Thought,” 17–39. 165 “taking a line for a walk” Paul Klee, Pedagogical Sketches (New York: Faber and Faber, 1968); E. S. Cross, A. F. Hamilton, and S. T. Grafton, “Building a Motor Simulation de Novo: Observation of Dance by Dancers,” NeuroImage 31, no. 3 (2006): 1257–67.

S. W. Goldhagen, “Aalto’s Embodied Rationalism”.

Christopher Alexander, A Pattern Language; Alexander, The Nature of Order: An Essay on the Art of Building and the Nature of the Universe, Books I–IV (Berkeley, CA: Center for Environmental Structure, 2002); Andreas Duany, Elizabeth Plater-Zyberk, and Jeff Speck, Suburban Nation: The Rise of Sprawl and the Decline of the American Dream (New York: North Point Press, 2000).

Глава 5

Roger Barker, Ecological Psychology: Concepts and Methods for Studying the Environment of Human Behavior (Stanford: Stanford University Press, 1968).

Ariel Sabar, The Outsider: The Life and Times of Roger Barker (Amazon, 2014); Phil Schoggen, Behavior Settings: A Revision and Extension of Roger G. Barker’s “Ecological Psychology” (Stanford: Stanford University Press, 1989).

John S. Allen: Home: How Habitat Made Us Human (New York: Basic Books, 2015), especially 13–116. pbs.org/wgbh/ pages/frontline/criminal-justice/locked-up-in-america/what-does-solitaryconfinement-do-to-your-mind/; Mark Binelli, “Inside America’s Toughest Federal Prison,” The New York Times Magazine, March 29, 2015: 26–41, 56, 59.

Maria Lewicka, “Place Attachment: How Far Have We Come in the Last 40 Years?” Journal of Environmental Psychology 31, no. 3 (2011): 218.

U.S. Department of Housing and Urban Development, Office of Community Planning and Development, The 2013 Annual Homeless Assessment Report (AHAR) to Congress.

Rebecca Solnit, Storming the Gates of Paradise: Landscapes for Politics (Berkeley: University of California Press, 2008); 167.

Gifford, Environmental Psychology, 236–38; Irving Altman and Martin M. Chemers, Culture and Environment (Monterey, CA: Brooks/Cole, 1980); Judith Sixsmith, “The Meaning of Home: An Exploratory Study of Environmental Experience,” Journal of Environmental Psychology 6, no. 4 (1986): 281–98; D. G. Hayward, “Home as an Environmental and Psychological Concept,” Landscape (1975): 2–9; S. G. Smith, “The Essential Qualities of a Home,” Journal of Environmental Psychology 14, no. 1 (1994): 31–46.

John Zeisel, Inquiry by Design, 356.

Kaveli M. Korpela, “Place Attachment,” Oxford Handbook of Environmental and Conservation Psychology, 148–63; Gifford, Environmental Psychology, 271–74; Zeisel, Inquiry, 147–150; Setha M. Low, “Cross-Cultural Place Attachment: A Preliminary Typology,” in ed. Y. Yoshitake et al., Current Issues in Environment-Behavior Research (Tokyo: University of Tokyo, 1990).

Rhoda Kellogg, Analyzing Children’s Art (New York: Mayfield, 1970).

Sally Augustin, Place Advantage, 69–88.

Joanne Vining and Melinda S. Merrick, “Environmental Epiphanies: Theoretical Foundations and Practical Applications,” Oxford Handbook of Environmental and Conservation Psychology, 485–508.

Montgomery, Happy City, 106–45.

Глава 6

Sternberg, Healing Spaces, 25–52.

Chatterjee and Vartanian, “Neuroaesthetics”.

Thomas Albright, “Neuroscience for Architecture,” in ed. Robinson and Palasmaa, Mind in Architecture, 197–217.

Colin Ellard, Places of the Heart.

Adrian Bejan, “The Golden Ratio Predicted: Vision, Cognition, and Locomotion as a Single Design in Nature,” International Journal of Design and Nature and Ecodynamics 4, no. 2 (2009): 97–104.

Kandel, Insight, 379; Ramachandran, Tell-Tale Brain, 200, 234–37; Randy Thornhill and Steven Gangestad, “Facial Attractiveness,” Trends in Cognitive Science 3, no. 2 (1999): 452–60; Karen Dobkins, “Visual Environments for Infants and Children,” presentation at ANFA Conference 2012, Salk Institute, La Jolla, California.

Jan Gehl, Lotte Johansen Kaefer, and Solvejg Reigstad, “Close Encounters with Buildings,” Urban Design International 11 (2006): 29–47, quoted in Colin Ellard’s “Boring Places,” Places of the Heart, 107–24.

Sarah Williams Goldhagen, “Something to Talk About: Modernism, Discourse, Style,” Journal of the Society of Architectural Historians 64, no. 2 (2005): 144–67.

Chatterjee and Vartanian, “Neuroaesthetics,” Trends in Cognitive Science; Ramachandran, Tell-Tale Brain, 231–33; Semir Zeki, Inner Vision: An Exploration of Art and the Brain (New York: Oxford University Press, 2000); Dzbic, Perdue, and Ellard, “Influence of Visual Perception on Responses in Real-World Environments,” video (on YouTube), Academy of Neuroscience for Architecture conference, 2012.

Sarah Williams Goldhagen, Louis Kahn’s Situated Modernism (New Haven: Yale University Press, 2001) 199–215.

Hans-Georg Gadamer, Truth and Method (New York: Continuum, 1975).

Semir Zeki, Inner Vision: An Exploration of Art and the Brain, writing that ambiguity in art activates our creative imagination, 25–28.

Глава 7

Bargh, “Embodiment in Social Psychology,” 11; Augustin, Place Advantage, 10.

Marc Augé, Non-Places: An Introduction to Supermodernity (New York: Verso, 2009).

Michael Mehaffy and Nikos Salingaros, “Science for Designers: Intelligence and the Information Environment,” Metropolis, February 25, 2012: metropolismag.com/Point-of-View/ February-2012/Science-for-Designers-Intelligence-and-the-Information-Environment/.

Martha Nussbaum, Creating Capabilities: The Human Development Approach (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011).

Gerd Kempermann, H. Georg Kuhn, and Fred Gage, “More Hippocampal Neurons in Adult Mice Living in an Enriched Environment,” Nature 386, no. 6624 (April 1997): 493– 95; Alessandro Sale et al., “Enriched Environment and Acceleration of Visual System Development,” Neuropharmacology 47, no. 5 (2004): 649–60; Matthew Dooley and Brian Dooley, ANFA lecture, anfarch.org/ activities/Conference2012Videos.shtml; Rusty Gage, ANFA lecture, anfarch.org/activities/Conference2012Videos.shtml; Kevin Barton, ANFA lecture, anfarch.org/activities/Conference2012Videos.shtml.

James Heckman, Rodrigo Pinto, and Peter Savelyev, “Understanding the Mechanisms Through Which an Influential Early Childhood Program Boosted Adult Outcomes,” American Economic Review 103, 6 (2013): 2052–86.

Antonio Damasio, Self Comes to Mind, 67–94.

Linda B. Smith, “Action Alters Shape Categories,” Cognitive Science 29 (2005): 665–79; Linda B. Smith, “Cognition as a Dynamic System: Principles from Embodiment,” Developmental Review 25 (2005): 278–98; Linda B. Smith and Esther Thelen, “Development as a Dynamic System,” Trends in Cognitive Science 7, no. 8 (2003): 343–48.

Об авторе

Сара Уильямс-Голдхаген десять лет преподавала в Высшей школе дизайна Гарвардского университета и до недавнего времени была архитектурным критиком New Republic. В настоящее время она – пишущий редактор Art in America и Architectural Record. Она заслуживший награды автор, писавший во многих национальных и международных изданиях, в том числе в New York Times, American Prospect, Harvard Design Magazine, Landscape Architecture Magazine, L’Architecture d’Aujourd’hui и Journal of the Society of Architectural Historians.

Иллюстрации

Трущобы на о. Гаити.

Типичный дом жилого комплекса «Макменшенс»

Павильон «Серпентайн» Жана Нувеля (разобран). Лондон, Великобритания. 2010 г.

Собор семян, павильон Великобритании на «Экспо-2010» (разобран). Шанхай, Китай.

Башня Всемирного торгового центра 1 (слева) на Нижнем Манхэттене. Нью-Йорк, США.

Комплекс «Тондэмун» Захи Хадид. Сеул, Южная Корея.

Дом в поселке Вайсенхоф. Германия. © Dietmar Rauscher

Дом Ханна (Фрэнк Ллойд Райт). Стэнфорд, США. © Anna Kristiana Dave

Водяной куб, Центр водных видов спорта. Пекин, Китай.

Мемориал жертвам холокоста. Берлин, Германия. © Kiev.Victor

Часовня Святого Бенедикта. Архитектор: Петер Цумтор. Зумвитг, Швейцария. © Ali42

Облачная арка Аниша Капура. Чикаго, США.

Музей «ан де Стром». Антверпен, Нидерланды.

Парламент Шотландии.

Собор Амьенской Богоматери. Амьен, Франция.

Парламент Шотландии. Интерьер © Aigarart © cornfield

Институт Солка. Ла-Хойя, США.

Жилой комплекс «Вертикальный лес». Милан, Италия.

Пример хабитата Моше Сафди. Китай.

Пантеон. Париж, Франция.

Улица в районе Букчон. Сеул, Южная Корея.

Парк Хай-Лайн. Нью-Йорк, США.

Метрополь-Парасоль. Севилья, Испания.

Улица Старого города. Яффа, Израиль.

Магазин и выставочный зал компании Vitra. Вейль-на-Рейне, Германия. © Olga Niekrasova

Опера. Сидней, Австралия.

«Птичье гнездо», Национальный стадион. Пекин, Китай.

Примечания

1

Серый песчаник, широко использовавшийся в оформлении флорентийских зданий эпохи Возрождения. – Прим. изд.

2

От англ. starchitecture, что можно перевести как «звездная архитектура». Имеются в виду здания, спроектированные известными архитекторами. – Прим. перев.

3

Когниция – познавательный процесс или совокупность психических (ментальных, мыслительных) процессов – восприятия, категоризации, мышления, речи и пр., служащих обработке и переработке информации. – Прим. перев.

4

Имеется в виду одна из двух картин итальянского художника Джорджо де Кирико. – Прим. перев.

5

Г.Г. Ричардсон (1838–1886) – американский архитектор-историст, в честь которого был назван характерный для него стиль – Ридчардсонов романский, Richardsonian Romanesque. – Прим. перев.

6

Пер. А. Завозовой (АСТ. Corpus. М., 2015).

7

Возможно, здесь допущена ошибка, т. к. упомянутый центр скорее серый. По описанию это похоже на Центр Гейдара Алиева в Баку. В пользу этого говорит и то, что последний горел, и это объясняет потрескавшийся бетон и поехавшие стыки. – Прим. перев.

8

Перевод Г. Кружкова.

9

Перевод Г. Кружкова.

10

«Самзигил» в русскоязычных путеводителях. – Прим. перев.

11

От англ. Optical art – оптическое искусство.

12

В порядке следования в тексте.

Content

Сара Уильямс Голдхаген
Город как безумие. Как архитектура влияет на наши эмоции, здоровье, жизнь

Предисловие

Введение Следующая революция среды

Глава первая Как жаль, что мы живем здесь

Четыре разновидности унылых мест

Взгляд с высоты птичьего полета на нищету строительной среды

Инфраструктура городской жизни

Жизнь в пригороде, пригородные ландшафты

Строители и архитекторы: люди, принимающие решения, и их решения

Круговорот самовоспроизводящихся унылых ландшафтов

Глава вторая Слепозрение, или Как мы воспринимаем строительную среду

Архитектура познания, или Новая парадигма для восприятия строительной среды

Неосознаваемое познание в строительной среде. Прогулка по Виллидж

Праймы и ориентация в пространстве. Ортогональные и гексагональные сетки

Два способа восприятия окружения: непосредственные реакции и метафорические схемы

Предусмотренные и непредусмотренные впечатления, или Мемориал жертвам холокоста в Берлине

Вместилища квинтэссенции автобиографических воспоминаний, или Как места становятся нами

Глава третья Физиологические основы осознания

Воплощенный разум

Тела подстраивают под себя окружающий мир

Тела и «Фасоль»: возможности, окололичностное и внеличностное пространство в Чикаго

Воплощенный разум в действии: текстуры, поверхности и метафоры Музея «ан де стром» («музея на реке») в Антверпене

Амьенский собор. Оркестр чувств: «ощущение» присутствия высшего существа

Глава четвертая Тела, живущие в мире природы

Люди нуждаются в природе

Природа начинается со света

Форма как средство влиять на восприятие: «глубокое почтение к миру природы» Луиса Кана при создании Института Солка

Воздействие на человеческие эмоции посредством материалов, текстур и деталей

Восприятие для действия: поверхности будят воображение

Гуманистическая бюрократия: синтез природы и культуры в Управлении пенсионного обеспечения Алвара Аалто

Расположение рукотворных сред в природе в XXI веке

Глава пятая Люди, встроенные в социальную жизнь

Города как социальные среды

Социальные миры – места действия

Дом как убежище: превращение мест в обстановки действия

Обстановки действия в социальном мире

ВШД: педагогическая обстановка действия в действии

Что дальше

Глава шестая Проектирование для людей

Упорядочивающие паттерны: воплощенная математика, воплощенная физика

Дополнение паттернов сложностью

Превращение дизайна в строительную среду

Инструменты природы

Обстановки действия и люди

Характер: пазл из удачно подобранных метафор

Формулы и свобода: широкий диапазон эмпирических эстетик

Глава седьмая От слепозрения к прозрению. Обогащение среды – улучшение жизни

Расширение возможностей человека

Возможности человека и обогащенные среды

Обогащенные среды способствуют сознательным когнициям. Сознательные когниции ведут к субъектности

Смотреть и двигаться вперед

Благодарности

Источники

Об авторе

Иллюстрации

Примечания