Эллен Руттен

Искренность после коммунизма. Культурная история

© 2017 by Ellen Rutten Originally published by Yale University Press,

© А. Степанов, перевод с английского языка, 2022,

© А. Есипович, фото на обложке, 2004, 2022,

© Ю. Васильков, дизайн обложки, 2022,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2022

* * *

ПОЛИТИКА И ПРИВИЛЕГИИ ИСКРЕННОСТИ

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Задрала «новая искренность».

Все эти прыщавые блогеры, сисястые влогеры, вымороженные гречки-монеточки, корявые фотографии, лайк-петроглифы, которыми щеголяют в своих постах даже уважаемые люди, хайпожоры всех мастей, модные предприниматели без единого достижения за душой, коучево племя, скрипучие ютуберы и просто достойные люди, которые теряются в этом мутном потоке и выглядят такими же мудаками, как и все.

15–20 лет назад я писал стихи, и критики справедливо причисляли меня к предвестникам этой самой «новой искренности». Но я не предполагал, что она окажется настолько лицемерной и вместе с ней на нас выльется все дерьмо этого мира.

Давайте уже обратно постмодернизм. Ну, или нормальную искренность, старую.

Дмитрий Соколов-Митрич[1]

У людей (во время коронакризиса. — Э. Р.) как будто бы появилось некое представление о новой искренности, потому что вдруг стало абсолютно возможно попасть домой ко всем людям. Кажется, что вся эта глянцевость наших виртуальных аватаров в соцсетях улетучилась, растворилась в воздухе. Мы долго создавали идеальные образы себя, а тут мы каждый день общаемся без макияжа, без идеального интерьера квартир, и для всех это стало новой нормой.

Михаил Шишкин[2]

Предисловие к русскому изданию этой книги я пишу весной 2020 года в импровизированном домашнем офисе в Амстердаме во время коронакарантина. Интересно, спросила я себя, а не является ли кризис COVID-19 поводом для обновления тех разговоров о перерождении искренности, которые я анализирую в этой книге? Оказалось, является. Онлайн-поиск явно показал, что пандемия послужила предлогом для нового этапа дискуссий о «правдивости» и «выражении подлинных чувств», как Ожегов определяет значение слова «искренность»[3]. В этом отношении коронакризис не уникален. Он — последний и особенно радикальный пример целого ряда социальных потрясений, которые породили новые разговоры о старом вопросе «Согласуются ли наши чувства со словами?».

Как относится риторика искренности к социальным потрясениям? Этот вопрос я подробно рассматриваю в данной книге. В этом предисловии я ставлю себе две цели. Первая: объяснить, почему я считаю, что глобальные и российские дискурсы об искренности заслуживают того пристального внимания, которое я на них обращаю. Как я покажу в дальнейшем, они прочно занимают внимание широкой аудитории — включая тех, кого лично не задевает или даже, как писателя Дмитрия Соколова-Митрича, «задрала новая искренность»[4]. Вторая цель: переосмыслить выводы об «искренности после коммунизма», которые я сделала в первом, английском издании этой книги. В каких случаях эти выводы актуальны и сегодня, а где они требуют дополнения в свете недавних событий?

Добавлю две оговорки. Первая — об источниках, на которых анализы основываются. К середине 2010‐х годов, когда я закончила рукопись книги, то ли еще не вышел, то ли до меня не дошел ряд важных публикаций о главных темах и фигурах, встречающихся в этой книге. Среди этих работ: монография Наталии Рудаковой «Losing Pravda», анализирующая медиа и этические установки в современной России[5]; «Post-Soviet Jihadism» — диссертация, в которой историк Данис Гараев прослеживает «стремление к искренности, правдивости… и вере», распространенное среди постсоветских джихадистов и восходящее к интуициям московских концептуалистов и российских адептов «новой искренности» (таким образом открывается важный разговор об искренности и религии, который в данной книге только мерцает)[6]; и богатое собрание новых исследований творчества Дмитрия Пригова и Владимира Сорокина — двух ключевых имен в моем описании современной литературы[7]. Опасаясь, что напишу новую книгу, я выдержала соблазн интегрировать их выводы в данном издании — но для более полного понимания «искренности после коммунизма» обращение к этим исследованиям все же необходимо.

Вторая оговорка: я отхожу от традиционного подхода к культурным трендам, который учит нас, что те или иные тенденции мигрируют из «просвещенного» Запада в «менее развитую» Россию, обращаясь к транснациональному подходу[8]. Подобный подход означает, что я обсуждаю русскоязычные дискуссии об искренности не как исключительно национальные или локальные ответы на уже существующий западный дискурс. Как я попытаюсь показать, эти дискуссии — одновременно часть глобальных, национальных и региональных дебатов об искренности. Они одновременно влияют и отвечают на эти дебаты.

ПЕРЕРОЖДЕНИЯ ИСКРЕННОСТИ

Начнем с первой цели — а точнее, с вопроса: почему мы должны изучать российские и глобальные дискурсы о новой искренности?

Чтобы ответить на этот вопрос, сначала вернусь к публичной дискуссии о COVID-19. Коронакризис актуализирует запрос на правительство, руководствующееся искренними побуждениями, как 11 апреля 2020 года заявил американский политик и бывший директор ФБР Джеймс Коми. «Аутентичность, честность и… оптимизм — вот необходимые компоненты лидерства во время кризиса»[9]. В комментарии, в котором явно присутствует издевка над Трампом, он продолжал: «Искренность — в отличие от приукрашивания ситуации — позволяет людям немного расслабиться, зная, что лидер всегда скажет, что им нужно знать и когда им нужно это знать. Это позволяет людям переложить часть своего эмоционального бремени на плечи лидера, давая им шанс найти некоторую устойчивость в шторме»[10].

Коми, другими словами, в коронакризисе увидел стимул для возрождения классических лидерских качеств: искренности и аутентичности. В другом контексте журналистка Мария Корниенко в нем увидела иную «новую искренность» и толчок к новым проявлениям «социальной жизни»[11]. В тот же день, 11 апреля 2020 года, для Русской службы Би-би-си Корниенко составила обзор онлайн вечеринок, диджей-сетов, тренингов и других «новых форм совместного досуга»[12]. В качестве особенно популярной онлайн-инициативы она описала Stay the Fuck Home — виртуальное кафе, которое к этому времени выросло в целую «барную улицу» из четырнадцати оживленных онлайн-заведений. Сооснователь проекта Михаил Шишкин объяснил популярность бара жаждой «новой», отчетливо неглянцевой онлайн-«искренности»[13]: в баре, по его словам, общение происходит «без макияжа, без идеального интерьера квартир», что для всех посетителей «стало новой нормой».

В том же обзоре специалист по коммуникации Оля Полищук подтвердила мнение Шишкина. С ее точки зрения, в период карантина сформировались более крепкие социальные связи, и доступ к пространству, который предоставляют онлайн-встречи, одновременно добавлял человечности и тревоги к общению: дом — ведь это «интимное пространство»[14].

В том, что в онлайн-барах мы и вправду перестаем волноваться о внешности, я сомневаюсь, но мнения Шишкина, Полищук и — на другом конце мира — Коми меня интересуют не как последняя истина о пандемиях и искреннем самовыражении. Я их анализирую не с целью утверждать, что сегодня искренность на самом деле принимает новые формы, так и не с целью дать свое жестко фиксированное определение «новой искренности». Их комментарии меня интересуют по другой причине. Я изучаю их как показатели более широкого социального и дискурсивного тренда, который я наблюдала все те 10 с лишком лет, что я профессионально изучала риторику искренности. Этот тренд можно обозначить так: когда за последние десятилетия возникали (как крупные, так и более скромные) социальные сдвиги, за ними неизменно следовали дискуссии о новых формах искренности, якобы родившихся в результате данного сдвига.

Голландские историки культуры Эрнст ван Альфен и Мике Бал верят, что данная тенденция имеет довольно старые корни. По их словам, начиная с эпохи раннего модерна понятие искренности всегда выходит на первый план «во времена межкультурных противоречий и конфликтов»[15]. Мои кейсы показывают, что интерес к искренности расцветает не только в периоды межкультурных столкновений, но также во времена внутрикультурных смут. Помимо этого они показывают, что сегодня этот интерес — это интерес не просто к искреннему поведению, а именно к новой или возрожденной искренности. Искренность сегодня — диалектическое понятие[16]. Для одних критиков и мыслителей ее нельзя понять вне контекста постмодернизма (парадигму, на которую с энтузиазмом откликнулись прежде всего ранние глашатаи «новой искренности»); для других она немыслима вне той «старой», «нормальной» (говоря словами Соколова-Митрича[17]) искренности, которая стала ключевым культурным концептом в эпоху ранней модерности[18].

Материал, который я исследую в своей книге, хорошо показывают и эту диалектичность, и взаимосвязь между риторикой искренности и социальными сдвигами. На основе анализа дискуссий о литературе, кино, искусстве и, отчасти, музыке, моде, дизайне, телевидении и онлайн-медиа я показываю, как между 1980‐ми и серединой 2010‐х годов русскоязычные дискуссии о новой искренности проходят три фазы. Между серединой 1980‐х и поздними 1990‐ми годами разворачивается первая фаза, реагирующая прежде всего на распад Советского Союза. В поздние 1990‐е и 2000‐е годы наступает время второй фазы, тесно связанной с развитием постсоветской рыночной экономики. Наконец, в третьей фазе — начиная с середины 2000‐х до середины 2010‐х годов — разговоры о возрождении искренности часто представляют собой ответ на дигитализацию социальной коммуникации. За каждой из этих трех фаз за социальными сдвигами следуют дискуссии о возрожденной или новой искренности и, соответственно, о социальной травме (как ответ на распад СССР в творчестве Дмитрия Пригова и концептуалистов), коммодификации (как ответ на рыночные реформы в дискуссиях о Владимире Сорокине и таких художниках, как Олег Кулик) и медиа (как ответ на развитие цифровых медиа в блогах о (поп-)культуре и политике). И в каждой фазе эти дебаты отчасти пересекаются со спорами о «новой искренности», идущими в США и других регионах мира.

В своей книге я изучаю период, заканчивающийся примерно в середине 2010‐х годов, — но в последние годы я наблюдала, что внимание к искренности продолжало усиливаться. В середине и второй половине 2010‐х диагноз «новой искренности» снова стал набирать популярность именно в ответ на фундаментальные социальные сдвиги. Когда российские войска вторглись в Донецк в 2014 году, журналист Андрей Перцев описал как «новую искренность» новоявленный кремлевский обычай открыто поддерживать медийные манипуляции общественным мнением. «Новая искренность», по Перцеву, — это ситуация, «когда пропагандист не врет»[19]. Когда популярность Дональда Трампа резко возросла в преддверии выборов 2016 года, блогеры и журналисты стали связывать его предвыборную кампанию с «постироническими» и «новыми искренними» тенденциями в поп-культуре[20]. Трамп, по мнению американского журналиста Аарона Колтона, «почувствовал одержимость нашей культуры искренностью и довольно изобретательно преобразовал ее в популистское нагнетание страха»[21]. Когда в поздние 2010‐е годы женщины в разных странах мира стали делиться в онлайн-пространстве пережитым ими опытом сексуального насилия, журналистка Мария Смирнова подытожила: «„Новая искренность“ в интернете… изменила нашу жизнь»[22]. Ее коллега Ольга Кочкина суммировала произошедшую перемену так: «В эпоху новой искренности место бравурных интервью прочно заняли истории» — то есть истории влогеров, блогеров и пользователей соцсетей[23]. Тремя годами позже, как мы видели, снова было провозглашено возрождение искренности — на этот раз в ответ на мировой кризис здравоохранения.

Примеры, которые я здесь сопоставляю, показывают, что культурные критики задают вопрос о том, «что такое искренность сегодня?», в ответ на социальные изменения. Они также показывают, что разные критики дают радикально отличающиеся друг от друга ответы на этот вопрос. Не случайно можно услышать о «новой искренности» и от Соколова-Митрича, который в ней видит «лицемерный» поток «всего дерьма этого мира», и от Шишкина, который утверждает ее как благодетельное противоядие от онлайн-гламура[24]. Не случайно о ней можно узнать и от Перцева, который применяет это понятие к политике Кремля, и от журналиста Максима Кононенко, который на сайте «Говорит Донецк» с помощью этой же конструкции критикует экоактивизм Греты Тунберг и акции протеста против расизма и сексизма[25].

Разнообразие определений не подрывает, а, наоборот, подчеркивает то, чем ценны современные дискуссии об искренности. Их следует изучать как можно детальнее не потому, что они скрывают непротиворечивую правду о нашем времени, и не потому, что наше время есть не что иное, как время возрождения искренности. И они заслуживают внимания не потому, что нам нужно оперативно разоблачить дискурс о «новой искренности» как ложный. Публичные размышления о дистанции между тем, что человек думает и чувствует, и тем, как он выражает себя, мне кажутся важными по другой причине. Эти дискуссии — прекрасная отправная точка для анализа того, что канадский философ Чарлз Тейлор назвал «социальное воображение» («the social imaginary»). По словам Тейлора, «социальное воображение» обозначает «способы, которыми люди представляют свое социальное существование, как они взаимодействуют друг с другом, как складываются отношения между людьми, как возникают ожидания, которые обычно оправдываются, а также более глубокие нормативные представления и образы, лежащие в основе этих ожиданий»[26].

Тейлор использует теорему «социального воображения» применительно к определенному месту и времени; его анализы западной модерности нельзя переносить на российскую почву оптом. В ней отведено слишком скромное место конфликту и конкуренции — тем расколам, которые характеризуют любой социальный процесс, включая те, которые идут в современной России[27]. Но его идеи о том, как люди представляют и обсуждают свое социальное окружение — мощный инструмент для анализа соотношений экономических, публичных и нормативных социальных режимов, как институционализированных, так и менее формальных. Эти идеи, говоря словами норвежского слависта Коре Йоханн Мёр, помогают понять, «что именно важно для общества»[28].

Что важно для общества — можно отчетливо увидеть каждый раз, когда общественный сдвиг встряхивает существующие социальные отношения, ожидания и ценности. Среди них вопрос «Соотносятся ли намерения людей с их словами?» занимает центральное место. Историки показали, что, скажем, в эпоху Ренессанса дискуссии об искренности отражали тогдашние реакции на изобретение печати и рост городов[29] и что в XIX веке за «культом искренности» стояла обеспокоенность индустриализацией и растущей мобильностью[30]. В моей книге показано, что в позднем ХХ и раннем XXI веке русскоязычные дебаты об искренности помогают лучше понять реакции на распад СССР, коммодификацию и дигитализацию. И, наконец, на рубеже 2010‐х и 2020‐х годов за вопросом «Что означает искренность здесь и сейчас?» стоит рефлексия о политической пропаганде, мировой пандемии и о том, насколько дигитализация способствует дебатам о социальном и гендерном неравенстве.

Наблюдая дискуссии об искренности, можно понять, что именно важно для общества сегодня, — и я рада, что мой анализ этого ключевого сюжета станет известен русскоязычному читателю. Русский перевод моей книги радует меня и по другой причине: он позволяет мне переосмыслить выводы первого издания книги. Пересматривая эти выводы на рубеже 2020‐х годов, я спросила себя: актуальны ли все выводы первого издания сегодня или они требуют дополнения и пересмотра в свете недавней истории?

Главный тезис книги — дискуссии о возрождении искренности отражают реакцию на фундаментальные социальные сдвиги — остается в силе и сегодня. Дискурс о «новой искренности» последних пяти лет не заставил меня отказаться от мысли о том, что дебаты об искренности и социальные перемены соотносятся друг с другом. Как именно они соотносятся — это вопрос, сегодня требующий дополнительного осмысления. Между серединой 2010‐х и сегодняшним днем возникли новые вопросы о соотношении социальных перемен и рефлексии об искреннем поведении — вопросы, о которых я пока мало говорю в своей книге. Здесь я лишь коротко коснусь тех двух недоотвеченных вопросов, которые мне кажутся наиболее важными.

ПОЛИТИКА ИСКРЕННОСТИ

Первый вопрос: как соотносятся современный русскоязычный дискурс об искренности и политическая риторика? В моей книге политика отнюдь не замалчивается, но она занимает скромное место по сравнению с материалом, принадлежащим литературной и художественной сферам. После публикации книги я более подробно стала обдумывать отношения между дискурсами об искренности и политикой. В трех коротких анализах я вместе с другими специалистами предлагаю первые попытки распаковать политику искренности, характерную для современной России.

Во-первых, основываясь на работе историков и экспертов по истории «политики искренности»[31], я обратилась к истории советской риторики «новой искренности»[32]. Мой анализ показал, как в советском эмоциональном режиме политику публичной искренности настойчиво насаждали сверху — и, когда нужно, силой. В советской России убедительные саморазоблачения могли спасти жизнь, а упрек в лицемерности зачастую приводил к обратному. Формальный укор в неискренности мог привести не просто к увольнению с работы или к социальной изоляции — а, как в случае Николая Бухарина, к расстрелу[33]. Более глубокое понимание тогдашнего дискурса искренности необходимо не только историкам: оно также помогает лучше понять сложную взаимосвязь между нынешним языком искренности и корпоративным или политическим успехом.

Во-вторых, совместно с голландской слависткой Барбарой Роггевеен мы обратились к риторике искренности, задействованной Владимиром Путиным и Алексеем Навальным[34]. Основываясь среди прочего на исследованиях «политической маскулинности» украинской социологини Татьяны Журженко, мы показали, что оба политика активно используют дискурс доверия и искренности[35]. Путин применяет этот дискурс с целью укрепить дипломатические отношения и в агрессивно-популистской и подчеркнуто маскулинной «борьбе с политкорректностью»[36]. Навальный прибегает к языку искренности как к инструменту разоблачения «лицемерных» властей, напротив, используя его для укрепления собственных претензий на власть.

Третья (и последняя) публикация, в которой я рассматриваю политическую риторику искренности, — разговор о «реакционном постмодернизме» с Марком Липовецким. Последний ввел этот термин в 2018 году в специальном блоке материалов «Постмодернизм в эпоху „правых поворотов“ и популизма», опубликованном в журнале «Новое литературное обозрение»[37]. В «реакционном постмодернизме», по словам Липовецкого, мы находим «подмену внешне похожими, но, по существу иными, если не контрастными дискурсивными составляющими, нейтрализующими критический потенциал постмодернизма». Я проследила сходный современный поворот к «реакционной искренности». Между серединой 1980‐х годов и настоящим временем критический разговор об искренности постепенно менял облик. Из любимого занятия русских постмодернистов он превратился в дискурсивную игрушку таких кумиров нового патриотизма и постправды, как Ксения Собчак и Владислав Сурков[38]. Этот реакционный поворот — который я также (но значительно менее подробно) обсуждаю в книге[39] — в полном ходу и сегодня.

Анализ реакционной искренности, языка Путина и Навального, а также советской риторики искренности — ключевые дополнения к моей книге. Но они лишь одни из первых шагов в области изучения русскоязычной политики искренности. Более детальное описание этой политики, несомненно, поможет нам ответить на немаловажный вопрос: как, борясь за власть, политические акторы используют претензии на собственную искренность и обвинения в лицемерии других?

ПРИВИЛЕГИИ ИСКРЕННОСТИ

Кроме вопроса о политике искренности в своей книге я мало касаюсь еще одного важного вопроса: как риторика искренности относится к проблеме гендера и, шире, к проблеме социальных неравенств?

Центральные фигуры, которые я рассматриваю, — Дмитрий Пригов, Владимир Сорокин и, в меньшей мере, Дмитрий Воденников, Лев Рубинштейн, Олег Кулик. Женские голоса в моем анализе намного менее слышны. Еще тише голоса тех, кого «общество определяет как небелых людей», говоря языком теоретиков «белой привилегии»[40]. Я заметила это неравновесие еще на ранней стадии исследования, но тогда решила, что материал сам диктует выбор центральных фигур. Так уж получилось, рассуждала я, что влиятельнейшие голоса в этой дискуссии принадлежат (белым) мужчинам (средних лет). Со временем, однако, я стала задавать себе вопрос: насколько самоочевидно центральное место именно этих голосов в истории искренности после коммунизма? Сегодня я в большей степени, чем в ранние 2010‐е годы, склонна ответить на этот вопрос отрицательно. Социальные привилегии не только объект дискуссий о «новой искренности» (как в репортажах о харассменте Смирновой и Кочкиной), они также влияют на вопрос: а кого мы слушаем и слышим в этих дискуссиях. Не нужно быть мужененавистником или радикальным активистом — точно так же, как не нужно отвергать ценность работы Пригова и Сорокина, — чтобы понять, что гендерный дисбаланс в дискуссиях об искренности — не случайный фактор. Напротив, это результат того системного гендерного неравенства, которое мы видим по сей день в интеллектуальном дискурсе не меньше, чем в других областях; видим и в России, и, скажем, на моей родине, в Голландии[41]. Не случайно совсем недавно голландская литературоведка Корина Коолен, основываясь на анализе цифровой среды, показала, что женское авторство до сих пор ассоциируется с более низким литературным качеством[42]. Содержательные исследования Коолен приводят к ясному выводу: когда роман, стихотворение или литературный манифест написаны женщиной, их «шансы обрести литературный престиж» сокращаются[43].

Дискурс об искренности окрашивают и другие, не менее системные виды социальных неравенств. Можно, например, задать себе вопрос о том, почему в русскоязычных дискуссиях о возрождении искренности редко слышны голоса культурных меньшинств?[44] Моя чувствительность к этой и другим проблемам, связанным с социальными привилегиями, — не случайность. Она прямо вытекает из дискуссий о гендерных, расовых и классовых неравенствах, которые сегодня столь оживленно ведутся и внутри и вне академии. Пост-, деколониальные, неомарксистские, новые феминистские аналитические дискурсы нередко осуждают как «шумиху», «дешевый активизм» или — хуже того — «опасный ревизионизм». Осторожность таких критиков понятна. Но было бы ошибкой, скрываясь за предупреждениями, игнорировать фундаментальные социальные вопросы, которые поднимаются этими направлениями исследований.

Чем дискуссия о привилегиях важна для рефлексии об искренности, хорошо показывает критическое чтение «Бесконечной шутки» (Infinite Jest, 1996) — opus magnum американского глашатая «новой искренности» Дэвида Фостера Уоллеса. «Предполагаемая новая искренность Бесконечной шутки, — пишут американские литературоведы Джоэль Робертс и Эдвард Джексон, — направлена исключительно на белых персонажей романа», и «этот процесс работает за счет небелых и женских персонажей»[45]. Исследователи заключают, что «формы расистского и сексистского исключения» не просто окрашивают, но «составляют очевидную основу новой искренности этого романа» и, таким образом, «призваны вернуть белых мужчин на позиции обоснованного культурного авторитета»[46].

Литературоведческий анализ — в отличие от модной игры академических «хайпожоров» — способствует размышлению о том, кто имеет больший, а кто меньший доступ к роли публичного защитника искренности. Ответ на этот вопрос звучит по-разному в разных локальных контекстах: в США проблема расового исключения имеет определенную историческую динамику, а в контексте советских и постсоветских (нон)конформистских кругов, которые я изучаю, ни «белая привилегия», ни «культурный авторитет» не являются самоочевидными понятиями[47]. Но вопрос о привилегиях постсоветской искренности (то есть вопрос «Насколько искренность после коммунизма — маскулинная, „белая“ искренность?») заслуживает внимания. Я надеюсь, что в будущих публикациях его не будут обходить стороной.

БЛАГОДАРНОСТИ

Мысли, которые я излагаю на последующих и предшествующих страницах, мои; но они обильно пропитаны интеллектуальной и творческой щедростью других. Хочу выразить благодарность за время и помощь своим академическим коллегам Йосту ван Баку, Сандеру Броуверу, Отто Буле, Максиму Вальдштейну, Виллему Вестстейну, Эмме Виддис, Гасану Гусейнову, Евгению Добренко, Вере Зверевой, Деннису Иоффе, Кэтрионе Келли, Иоахиму Кляйну, Лисбет Кортхалс Алтес, Ади Кунцман, Игнунн Лунде, Бригитте Обермайр, Биргит Менцель, Риккардо Николози, Мартину Поулсену, Оливеру Реди, Барбаре Роггевеен, Станиславу Савицкому, Наталье Самутиной (которой очень не хватает), Игорю Смирнову, Владу Струкову, Ирине Суш, Дорин Схеллингс, Дирку Уффельману, Молли Флинн, Саймону Фрэнклину, Эрику де Харду, Джэне Хоулетт, Хернике Шмидт, Михаилу Эпштейну, Александру Эткинду и Раулу Эшельману. Студентам и аспирантам в Амстердаме, Кембридже и в других университетах, где мне довелось озвучивать выводы, содержащиеся в этой книге, отдельное спасибо. Они поделились со мной огромным количеством полезных работ и мыслей, и именно в дискуссиях с ними я постепенно стала видеть, что сложную проблему привилегии уже нельзя откладывать в сторону как детище радикалов и что она заслуживает серьезного внимания культурных историков.

Особая благодарность Илье Кукулину и Марку Липовецкому. Вдохновляющий разговор с ними — в течение дня, проведенного в поезде, а потом и в других местах — сильно повысил мою чуткость к размышлениям об искренности позднесоветских и современных российских писателей и художников. Мартье Йансе, Брехту Ламерису, Судхе Раджагопэлену и Йенни Стеллеман я благодарна за богатые и полезные комментарии к отдельным главам. Оле Рябец и Линеке Лейт благодарю за тяжелую охоту за изображениями. Ксению Галяеву благодарю за дружбу и за тонкое шестое чувство, помогающее найти релевантные тексты, фото и клипы.

За поддержку русского издания книги, работу над ней и за терпение сердечно благодарю Илью Калинина, Татьяну Вайзер и Ирину Прохорову; за русский перевод — мой глубокий поклон Андрею Степанову.

Кроме помощи академических и редакционных экспертов, мне также сильно помогли доработать мои аргументы практики современной культуры. Благодарю за время и энергию, вложенные в заполнение анкеты, краткую фейсбук-заметку или многочасовое интервью за ужином, Сашу Бродского, Надежду Бурову, Дмитрия Воденникова, Сергея Гандлевского, Дмитрия Голынко-Вольфсона, Аллу Есипович, Хэллу Йонгериус, Тимура Кибирова, Дафнэ и Веру Коррелл, Сергея Кузнецова, Олега Кулика, Джейсона Момберта, Антона Осмоловского, Ольгу Паволгу, Евгения Попова, Андрея Пригова, Льва Рубинштейна, Владимира Сорокина и Дашу Фурсей.

За институциональную поддержку я признательна NWO (Netherlands Scientific Organization) за возможность провести исследовательский проект Rubicon/Reclaiming the Reader, на выводы которого опирается книга. NIAS (Netherlands Institute for Advanced Study) я признательна за возможность работы над русской версией книги. Университет Кембридж, Пембрук-колледж, Кембриджский Centre for Research in the Arts, Humanities and Societal Sciences, Университет Бергена, Университет Амстердама, ASCA (The Amsterdam School for Cultural Analysis) и Амстердамский Boekman Bibliotheek предоставили вдохновляющие интеллектуальные возможности, поддерживающие меня в то время, как я проводила свои исследования. А за очаг в самом глубоком значении этого слова благодарю Томаса ван Далена, Ульви ван Дален и ее четвероногих собраток — Гарибалди и Фатитути.

ВВЕДЕНИЕ. ИСКРЕННОСТЬ, ПАМЯТЬ, МАРКЕТИНГ, МЕДИА

А. Ш. (12:46): Новая искренность.

bordzhia (12:47): В смысле?

А. Ш. (12:48): Такая теория… после постмодернизма придет новая искренность. Полный отказ от всех литературных клише и игр во имя адекватного самовыражения.

bordzhia (12:48): А рифмы там сохраняются?

А. Ш. (12:49): Ну, иногда да, сохраняются. Очень простые.

А. Ш. (12:49): А иногда не сохраняются.

bordzhia (12:49): Что поделать? Если уж она придет…

А. Ш. (12:49): Тотальная искренность.

А. Ш. (12:49): Кошмар такой.

А. Ш. (12:50): Отключаюсь. У нас тут очередь.

bordzhia (12:50): До связи[48].

Этот разговор, произошедший 8 декабря 2007 года между двумя участниками чата, свидетельствует об устойчивой тенденции в современной культуре. Я имею в виду тенденцию определять литературные, художественные и иные культурные практики как знаки нового духа времени — некий Zeitgeist, который описывается понятием «новая искренность». Люди с самым разным социальным и профессиональным профилем — блогеры и кураторы, ученые и поэты, философы и рекламщики, кино— и литературные критики, художники — понимают это словосочетание как позднепостмодернистскую (или постпостмодернистскую) философию жизни и культуры. «Новая — до мозга костей — искренность», «сплошная новая искренность» — подобные фразы постоянно всплывают в сетевом общении и печатных медиа.

Указать на карте мира, где именно происходят эти разговоры о новооткрытой искренности, сложно. В дискуссиях о новой культурной ментальности к выражению «новая искренность» прибегали в таких разных странах, как США, Эстония, Франция, Великобритания, Германия, Нидерланды и Китай[49].

В данной книге анализируется современная риторика искренности и ее глобальные аспекты. При этом особое внимание уделяется одной стране, в которой образованное сообщество особенно часто обращается к теме возрождения искренности как манифестации позднего или постпостмодернизма. Это Россия, история которой отмечена исключительным интересом к понятию искренности. Интерес этот не исчез и в постсоветской России. На протяжении последних лет при поиске в блогах всегда оказывалось, что русское словосочетание «новая искренность» употребили совсем недавно: несколько дней, а иногда несколько часов назад[50]. Русскоязычные блогеры, политики, культурологи сегодня пользуются этим понятием для объяснения ностальгии по советской эпохе, путинской медиаполитики или российского вторжения в Украину[51]; антрополог Алексей Юрчак указывает на «искренность» как на главный эстетический модус «постпосткоммунистического» искусства в области анимации, визуальных искусств и музыки[52]; художник-перформансист Олег Кулик считает, что «новая искренность» — центральное понятие современного российского искусства[53]. В области литературы — главной темы этой книги — на новую искренность как на важный культурный тренд указывают такие известные исследователи культуры эпохи перестройки и постсоветской России, как Светлана Бойм, Михаил Эпштейн и Марк Липовецкий[54].

АКЦЕНТ НА ИСКРЕННОСТИ

Что же представляет собой эта «новая искренность», интересующая в наши дни столь многих людей? Чтобы избежать ненужных ожиданий, я оговорюсь сразу, что не стремлюсь дать однозначный безапелляционный ответ на этот вопрос. В книге не ставится задача решить раз и навсегда, что «на самом деле» представляет собой новая искренность, которую очень по-разному понимают различные авторы. Я не пытаюсь доказать, что российский автор А или музыкант Б — «подлинный» проводник этого тренда. Я не считаю, что новая искренность является главным культурным трендом, который следует за постмодернизмом, и не думаю даже, что подобная тенденция непременно должна следовать за постмодернизмом. Я не намерена доказывать, что именно «искренность» — свойство быть правдивым, откровенным, чистосердечным, по определению толкового словаря русского языка под ред. Т. Ф. Ефремова, — новая парадигма XXI века.

Существующие исследования «новой» или «постпостмодернистской» искренности часто имеют полемическую установку: ученые и критики с жаром доказывают, что того или иного писателя, художника или целый культурный тренд можно или, наоборот, нельзя воспринимать в перспективе новой искренности. В этой книге я стараюсь избегать подобной активной апологии или критики понятия. Моя цель иная: я стремлюсь определить его роль в процессах современного культурного производства и потребления. Этот подход предполагает, что риторика новой искренности представляет собой продуктивную отправную точку для того, чтобы начать обсуждение столь разных социальных категорий, как идентичность, язык, память, коммодификация и медиа.

Илл. 1. Алла Есипович. Без названия (из серии «Песочница»), 2004–2005. Художник Олег Кулик называет Аллу Есипович одной из пяти представителей «новой искренности» в современном российском искусстве[55] . См. всю серию: www.esipovich.com/node/30. (Фотография публикуется с разрешения Аллы Есипович)

Мой главный тезис состоит в том, что в нынешней России разговор об искренности и ее неизменном современном двойнике — постмодернизме — неизбежно превращается в разговор об искренности после коммунизма. Это уточнение, вынесенное в заглавие моей книги, отсылает к «Романтизму после Освенцима» (2007) — монографии Сары Гайер, посвященной изменениям в романтических парадигмах после Холокоста[56]. Меня, как и Гайер, интересует соотношение социальной травмы и культурных сдвигов. Однако постсоветская искренность — это искренность после коммунизма не только в «травматическом» смысле. Название книги отсылает к трем главным целям, которые я поставила перед собой:

— во-первых, я исследую формы искренности в обществе, сформированном желанием преодолеть травматический опыт советского периода и неудавшийся коммунистический эксперимент;

— во-вторых, я ставлю вопрос о месте искренности в посткоммунистической экономике, рассматривающей честность и подлинность в качестве потенциальных рыночных инструментов;

— в-третьих, я изучаю взаимоотношения между искренностью и последовавшим после коллапса советской пропагандистской машины подъемом постсоветской, (пост)дигитальной медиасферы.

Описывая цель своего анализа, я не случайно прибегаю к понятиям постсоветского и посткоммунистического — этим неоднозначным и, как верно говорят коллеги, «используемым по поводу и без повода» этикеткам[57]. Рассмотрение проблем искренности в России тесно связано не только с глобальным дискурсом о честном самовыражении, но и с широко обсуждаемым вопросом о специфике искренности в так называемом «постсоветском» или «посткоммунистическом» пространстве — в той части мира, которая еще недавно находилась под сильным влиянием коммунистической идеологии и была исторически так или иначе связана с Советским Союзом. Некоторые ученые справедливо ставят вопрос о том, как долго мы будем обозначать эту часть мира столь ограниченными во временном и социальном отношении терминами, как «посткоммунистический» и «постсоциалистический»?[58] Они вполне обоснованно сомневаются в корректности утверждения о том, что «политика и идеология при социализме соответствовали друг другу… в сравнительно большей степени, чем в тех странах, которые мы называем „капиталистическими“»[59]. Во многих случаях ответ на этот вопрос является отрицательным: современная жизнь в России или, скажем, в Румынии только частично определяется коммунистическим прошлым, общим для них в XX веке.

Однако по отношению к предмету исследования, избранному в данной книге, ответ на этот вопрос, как мне кажется, может быть положительным. Я постараюсь показать, что сегодня коммунистический (или, если хотите, социалистический) опыт по-прежнему определяет риторику искренности на культурном пространстве, которое некогда называли Восточным блоком. Разговоры о возрождении искренности ведутся — приведем только два примера — в публичном пространстве Болгарии, где множество блогеров обсуждают постпостмодернистскую искренность[60], и весьма сходным образом — в (строго говоря, все еще коммунистическом) Китае, где, если верить кураторам выставки китайского искусства в галерее «Тэйт Ливерпуль» в 2007 году, современная арт-сцена охвачена постоянным «поиском новой искренности»[61]. Более того, хотя многие авторы, голоса которых прозвучат в этой книге, обычно определяются как «российские», некоторые из них имеют корни или живут в других странах, некогда входивших в Советский Союз.

Учесть происходящее на этом обширном пространстве чрезвычайно важно для понимания природы посткоммунистической искренности. Я осознаю это, однако, как по практическим причинам (я русист), так и по причинам концептуальным (искренность как особый исторический модус в российской культурной истории), случаи, о которых пойдет речь, будут касаться именно российской риторики новой искренности. Более того, мое исследование сосредоточено на определенной социальной страте российского общества — страте, которая частично совпадает с той группой, которую раньше назвали бы «интеллигенцией», частично с той, которую теоретик медиа и культуролог Дэвид Хезмондал называет «рабочими культуры», частично с той, которую описывают в (порой бравурно-корпоративных) исследованиях творческих индустрий и «креативного класса»[62]. В этой книге я, в зависимости от контекста, определяю ту же самую группу как «(публичных) интеллектуалов», «образованное сообщество» или «творческие»/«интеллектуальные круги».

Внутри этой социальной страты меня особенно интересуют те, кто работает в новых российских медиа и в области культуры, литературы и новых медиа. Эти три области занимают важное место в глобальных дискуссиях о возрождении искренности, однако для исследования именно постсоветского дискурса об искренности литературу следует поставить во главу угла. Российские писатели и интеллектуалы сегодня борются за то, чтобы «сохранить свое значение после коммунизма» (как заметил литературовед Эндрю Вахтель), и они не полностью утратили привычную для себя функцию «гласа народа»[63]. По словам историка культуры Розалинды Марш, «для историков современной России по-прежнему важно принимать во внимание культурные процессы и публичные дебаты в среде интеллигенции, поскольку многие российские интеллектуалы… являются важными публичными фигурами и их идеи оказывают существенное влияние на политических лидеров и народ в целом»[64].

Разговоры о новой искренности принадлежат к числу тех литературно-интеллектуальных дискуссий, которые сильно воздействуют на постсоветскую публичную сферу. Излагая их содержание, я сознательно обращаюсь не только к специалистам по данному региону, но и к более широкой аудитории. Зная о характерных для изучения постпостмодернизма тенденциях в США и Западной Европе, я хочу обратить внимание на его более широкую культурную диверсификацию. Ведь существенный вопрос «В какую культурную эпоху мы живем сейчас и как она соотносится с постмодернизмом?» является предметом живых споров не только в том регионе мира, который обычно ассоциируют с «Западом». Этот более широкий транскультурный контекст, правда, не остался совершенно незамеченным в гуманитарных исследованиях и в какой-то мере известен западной аудитории. Спорадические переводы, а также написанные по-английски работы Эпштейна, Липовецкого и еще нескольких славистов и писателей помогают англоязычной аудитории познакомиться с последними (в том числе постпостмодернистскими) культурными процессами, идущими в России[65]. Тем не менее вплоть до настоящего времени широкомасштабные транскультурные исследования постпостмодернистского дискурса являются скорее исключениями из общего правила. В нашей, как ее иногда называют, транснациональной или постнациональной публичной сфере иметь инклюзивное представление об этом дискурсе оказывается важно, как никогда раньше[66].

НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ: РАБОЧЕЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ

«Московский концептуализм, в сущности, не более чем слух, предположение, подозрение» — так определял культуролог Борис Гройс художественный подход, доминировавший в позднесоветскую эпоху и во время перестройки[67]. Московские концептуалисты ниспровергали идеологию социалистического реализма, прибегая к художественным практикам, которые теперь, с исторической дистанции, можно спокойно назвать постмодернистскими.

В годы перестройки московский концептуализм продолжал доминировать в российском культурном пространстве, однако искусствоведы склоняются к выводу, что к концу 1990‐х годов он потерял потенциал для дальнейшего художественного роста. Среди новых тенденций не один критик упоминает «новую искренность» как обозначение новой культурной парадигмы. Адепты новой искренности больше спорят друг с другом, чем соглашаются, однако в одном они согласны: отталкиваясь только от фактических данных, определить новую искренность оказывается столь же непросто, как и ее предшественника — концептуализм. Историк литературы и поэт Илья Кукулин в интервью, которое я взяла у него для этой книги, выразил эту сложность следующим образом: «новая искренность» заслуживает внимания исследователей, но «недостаточно осмыслена как теоретическая проблема»[68].

Как я уже предупреждала, данная книга не ставит задачу дать исчерпывающее теоретическое определение понятия «искренность» или его предполагаемого предшественника — понятия «постмодернизм». Я не решаюсь браться за их определение хотя бы потому, что не думаю, что подобные всеобъемлющие определения вообще возможны. Однако в исследовании, посвященном понятию «новая искренность», будет все же нелишним дать рабочее определение[69].

«Новая искренность» в этой книге указывает прежде всего на современный тренд, то есть, если прибегнуть к (несколько герметически сформулированному) научному определению слова «тренд», — наличие «внутренне определенной непрерывной функции в рамках определенного темпорального промежутка»[70]. В данном случае мы наблюдаем непрерывно повторяющиеся отсылки к понятию «новая искренность» в рамках временного промежутка с середины 1980‐х и до начала 2010‐х годов, когда была написана эта книга.

Несмотря на самые разнообразные употребления понятия «новой искренности» в России (очень трудно найти что-то общее между сугубо теоретической трактовкой «новой искренности» и восклицанием взволнованного блогера: «А, это и пр-р-равда новая искренность!»), это выражение все же встречается в ситуациях с определенными общими предпосылками. Самая важная из них: перед нами реактивный, или, как выражаются некоторые исследователи, «диалектический», термин[71]. Так же как, например, русский романтизм невозможно объяснить иначе, нежели реакцией на неоклассицизм, так и новую искренность нельзя понять вне постмодернизма — парадигмы, на которую это понятие откликнулось и чьи уроки оно усвоило. Не случайно и внутри России, и за ее пределами сторонники новой искренности постоянно обращаются — эксплицитно или имплицитно — именно к постмодернизму.

Сама по себе эта общая черта почти ничего не говорит нам о риторике новой искренности: хотя большинство специалистов полагают, что постмодернизм был основан на скептическом художественном и интеллектуальном подходе к действительности, это понятие сегодня настолько изношено, что потеряло всякую определенность. Социолог Дик Хебдидж еще в 1988 году отмечал его дискурсивную непрозрачность. По его словам, мы явно имеем дело с модным словечком:

Когда оказывается возможно назвать «постмодернистским» убранство комнаты, облик здания, стилистику фильма, композицию аудиоальбома или «скретч-видео», телевизионную рекламу или документальный фильм (или «интертекстуальные» отношения между ними), макет страницы в модном журнале или в критическом издании, антителеологическую тенденцию в рамках эпистемологии, опровержение «метафизики присутствия», общее притупление чувств, коллективное уныние, мрачные прогнозы о будущем послевоенного поколения «беби-бумеров», которые испытывают разочарования, свойственные людям средних лет, «проблему» рефлексивности, ряд риторических тропов, «культ поверхностности», новую фазу товарного фетишизма, зачарованность образами, кодами и стилями, процесс культурной, политической или экзистенциальной фрагментации и/или кризис, «децентрацию субъекта», «недоверие к метанарративам», замену единых силовых осей множеством силовых/дискурсивных формаций, «подрыв значения», коллапс культурных иерархий, страх ядерного самоуничтожения, упадок университетов, функционирование и воздействие новых миниатюризированных технологий, крупные сдвиги в обществе и экономике в направлении «медийной», «потребительской» или «мультинациональной» фазы, чувство (в зависимости от того, о ком вы читаете) «безместности» или отказа от нее («критический регионализм») или (даже) общей подмены темпоральных координат пространственными — когда оказывается возможно назвать все эти вещи «постмодерными» (или для простоты использовать сокращение «пост» или «постпост»), — тогда становится ясно, что перед нами модное словечко[72].

Хебдиджу явно доставляет удовольствие растягивать свой список до бесконечности. И в этом его стилистика резко отличается от той, к которой склонны приверженцы возрожденной искренности. Они предпочитают куда более короткий — и, как правило, карикатурно утрированный — перечень отвергаемых ими характеристик постмодернизма: излишний релятивизм, цинизм, насмешливость, вседозволенность и этическое безразличие.

На место этих «уродливо постмодернистских» черт апологеты новой искренности предлагают некую культурную альтернативу. Как формулирует наиболее известный из российских провозвестников возрождения искренности, культуролог Михаил Эпштейн, они защищают эстетику, которая «определяется не искренностью автора и не цитатностью стиля, но именно взаимодействием того и другого, с ускользающей гранью их различия, так что и вполне искреннее высказывание воспринимается как тонкая цитатная подделка, а расхожая цитата звучит как пронзительное лирическое признание»[73].

Это определение было предложено Эпштейном в 1999 году, однако оно сильно напоминает риторику, появившуюся гораздо раньше — в 1950‐х годах — в эпоху, к которой я вернусь в первой главе. Эпштейн утверждает, что новоискренняя эстетика возрождает и переоценивает «такие любимые в годы оттепели слова, как „душа“, „слеза“… „красота“… „правда“ и „царствие Божие“». Эти слова, считает он, обросли «спесью и чопорностью» в результате многовековой традиции официального употребления, но, пройдя «через периоды революционного умерщвления и карнавального осмеяния… теперь возвращаются в какой-то трансцендентной прозрачности, легкости, как не от мира сего»[74].

В словах Эпштейна трудно не заметить налет мистицизма. Не вызывает сомнений и то, что его трактовка термина «новая искренность» не стала непосредственным источником вдохновения для всех и каждого: в онлайн-письме, например, это понятие часто выступает не как тщательно продуманный теоретический концепт, а как поведенческая модель («Выставляя свою внутреннюю жизнь на всеобщее обозрение в сети, я воплощаю ранее неслыханную искренность») или как маркер идентичности («Я адепт новой искренности — вот почему я люблю певца А или поэта Б»).

Эпштейн — важный, но не единственный голос в этой дискуссии. Как мы увидим в последующих главах, теоретики российской новой искренности до сих пор продолжают переопределять ее как продукт новой медийной или массмедийной культуры и постсоциализма. Однако Эпштейн чутко уловил суть как русскоязычной, так и глобальной риторики новой искренности. Он указал на то, что центральное место в этой риторике занимает дискурсивный жест честного самораскрытия (честен ли при этом художник в действительности — это другой вопрос; значение имеет его приверженность приему эмоциональной прозрачности).

Предложенное Эпштейном описание доказывает также и то, что разговор о новой искренности нельзя отделять от более широкой дискуссии, которую можно свести к вопросу: «Завершен ли постмодернизм, и если да, то что следует за ним?» Этот вопрос вращается вокруг тезиса, который одни продвигают, а другие опровергают: приемы (раннего) постмодернизма уже исчерпали себя и их постепенно вытесняют новые культурные тренды.

В Университете Амстердама мы с группой литературоведов и историков философии занимались сравнительным анализом этого «постпостмодернистского» дискурса[75]. Коллектив, включавший специалистов по американской, британской, французской, русской, боснийской, немецкой, польской, норвежской и голландской культурам, составил список ключевых слов, которые в предельно концентрированном виде отражают «мышление за пределами постмодерна». В список вошли следующие понятия: «ирония», «релятивизм», «этика», «ангажированность», «метафикшн», «подлинность», «искренность», «сентиментализм», «возвращение „я“», «нарративность», «регионализм» и сам «постмодернизм»[76].

Проведенная работа показала, что понять взаимоотношения этих терминов с транснациональным дискурсом о современной культуре достаточно сложно. В большинстве исследуемых сфер, как только речь заходит о «современном состоянии», различные термины приобретают то негативные, то позитивные оттенки значения, в зависимости от позиции автора высказывания. Для некоторых участников дискуссий в том или ином регионе ирония и релятивизм — это своего рода табу; для других именно они придают ценность «постпостмодернистской искренности», «новой нарративности» или «новой подлинности». Некоторые критики полагают, что нынешние «обновленные» «искренность», «ангажированность» или любой другой термин из приведенного выше списка указывают на полный разрыв с постмодернистским мышлением, знаменуя наступление новой культурной эпохи, сопоставимой с Ренессансом или романтизмом. Другие считают, что современные тенденции — это всего лишь исправление ошибок продолжающегося (пост)модерного мышления и мы находимся на пороге новой стадии большого проекта модерности или постмодерности. Третьи предупреждают, что не следует доверять провозвестникам постиронической эпохи: ведь как можно вернуться к искренности и серьезности после постмодернизма, как будто не произошло ничего существенного? Особую сумбурность дискуссии придает то, что ее участники обычно на одном дыхании произносят совершенно разные по содержанию, но популярные в данный момент слова для обозначения одного и того же явления.

Позиция Эпштейна в этом отношении вторит международным тенденциям: для него эстетика новой искренности смешивается и переплетается со множеством им же изобретенных (и во многом взаимозаменяемых) обозначений современных культурных трендов, таких как «постцитатное творчество», «постпостмодернизм», «транслиризм», «новая сентиментальность», «постконцептуализм», «трансутопизм», «транссубъективность», «трансидеализм», «трансоригинальность», «транссентиментальность» — и, в довершение, ряд заканчивающихся на «-изм» «как бы» понятий, включая «„как бы“ лиризм», «„как бы“ идеализм» и «„как бы“ утопизм»[77].

В условиях подобного попурри взаимозаменямых обозначений можно задаться вопросом: почему в данном исследовании автор ставит в центр внимания именно новую искренность? Почему не заняться, например, дискурсом нового идеализма или возрожденного лиризма?

Ответ прост: общественный резонанс. «Новая искренность» стала ключевым понятием постсоветской поп-культуры, в отличие от упомянутых выше терминов Эпштейна, бóльшая часть которых сошла со сцены раньше, чем их создатель успел ввести их в оборот. Популярностью пользуется, правда, и скромный набор других «измов», которые, как полагают некоторые исследователи, пришли на смену постмодернизму. Так, критики охотно говорят о «новой серьезности», «новой подлинности», «постреализме» или «новом реализме»[78]. Однако термин «новая искренность» находит куда больший отклик у широкой (и, надо признать, в основном высокообразованной и городской) аудитории, чем любой из его конкурентов. Об этом, по крайней мере, свидетельствуют результаты обращения к поисковым системам[79]. При написании этой книги я регулярно задавала поиск понятия «новая искренность» с помощью «Google» и его российского аналога — «Яндекс». За время исследования результаты поиска «new sincerity» — английского эквивалента этого выражения — сильно варьировались день ото дня: в этом отношении поисковые инструменты легко могут завести нас в статистическое болото. Но они всегда показывали, что данное словосочетание занимает сильную позицию как в специфическом постпостмодернистском, так и в массовом дискурсе. Так, например, 31 мая 2013 года расширенный поиск этого словосочетания по-английски дал 7680 общих совпадений и 1810 совпадений по блогам[80]. На этот же день «new authenticity» («новая подлинность») давала только 3120 совпадений. «New realism» («новый реализм» с показателем 55 600 демонстрировал намного больше совпадений, однако двойственность значения (термин указывает также на известное направление итальянского кино) искажает эти результаты). В топе поиска «new sincerity» оказывалась статья «Википедии», которая на моих глазах — по ходу работы над проектом — превратилась из одного короткого абзаца в текст, состоящий из девяти разделов и снабженный множеством ссылок[81]. В течение 2000‐х годов известные СМИ, такие как New York Times (см., для примера, илл. 2), Guardian, Times, TAZ, Die Zeit, все чаще прибегали к этому понятию в статьях, трактовавших «поворот к новой искренности» после постмодернизма как самоочевидное явление[82].

Илл. 2. Конор Оберст, солист группы «Bright Eyes». Его электронные поп-рок-композиции в 2005 году были названы газетой New York Times чистейшим «символом новой искренности»[83] . (Фотография публикуется с разрешения Бутча Хогана)

Сходные результаты дает и поиск на русском языке: он показывает, что термин широко распространен в блогах, чатах и форумах. Так, 31 мая 2013 года поиск в «Яндексе» фразы «новая искренность» по русскоязычным блогам и форумам дал 1736 результатов; в то же время «новая подлинность» набрала только 51 совпадение, а «новый реализм» — 1094[84].

Другими словами, российские блогеры и участники чатов используют понятие «новая искренность» охотнее и чаще, чем другие «постпостмодернистские» обозначения. И нетрудно понять, почему так происходит. Во-первых, выражение «новая искренность» проще, чем отдающее наукообразием сочетание «постпостмодернизм» или придуманные Эпштейном термины с префиксами «пост−» и «транс−». Хотя, как указывал сам Эпштейн, в высокоинтеллектуальных постмодернистских кругах с настороженностью относились к таким понятиям, как «душа», «слеза» и «искренность», эти слова тем не менее всегда сохраняли важное место в массовой культуре. Во-вторых, — и это, возможно, еще важнее, — искренность длительное время занимала особое место в российском общественном сознании, в особенности с тех пор, как в 1953 году статья Померанцева об искренности в литературе проложила дорогу для критического переосмысления сталинизма. К ней мы вернемся в первой главе.

НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ: МОЙ ПОДХОД

В дальнейшем изложении я постараюсь показать, как работает риторика новой искренности, и поместить ее в исторический контекст. При этом меня будет особенно интересовать само слово «искренность». Чтобы избежать стилистической монотонности, я буду иногда заменять его на близкие понятия, такие как «честность», «открытость» или «доверительность». Но я прекрасно осознаю, что подобные слова не являются полными синонимами «искренности». Однако меня интересует не широкий тематический кластер, который они образуют вместе взятые, а «семантическая история» (Begriffsgeschichte) слóва «искренность» и те коннотации обновления и возрождения, которые сегодня с ним связываются.

В первой главе будет дан исторический и транснациональный обзор риторики искренности — и в особенности тех прежних традиций словоупотребления, которые повлияли на сегодняшний дискурс об искренности. Дальнейшие главы будут касаться современной России. В них я предложу более или менее хронологически последовательное исследование риторики «новой искренности» от первого появления этого понятия в середине 1980‐х годов до начала 2010‐х, когда и была написана бóльшая часть этой книги[85].

Три главы, со второй по четвертую, прослеживают траектории развития риторики новой искренности в этот период. Они показывают, как со временем оно из понятия, используемого узкой группой авторов и художников, превращается в мейнстримный речевой оборот. В 1985 году уже известный к тому времени андеграундный поэт Дмитрий Пригов ввел это понятие в качестве поэтической формулы. В то время Пригов выпустил в самиздате сборник стихотворений под названием «Новая искренность». В предисловии к нему он объяснял, чем искренность его стихов отличается от традиционной поэтической искренности. В своей излюбленной суховато-академической манере Пригов писал: «Поэт, как и читатель, всегда искренен в самом себе. Эти стихи взывают к искренности общения, они знаки ситуации искренности со всем пониманием условностей как зоны, так и знаков ее проявления»[86]. Контраст между этим определением и современным использованием понятия «новая искренность» огромен. К началу 2010‐х годов то же понятие стало очень популярным среди пользователей российских социальных сетей, где оно употребляется для характеристики столь разных явлений, как популярный узбекский певец Джимми, девушки в «Старбаксе» или места хипстерских тусовок в больших городах[87].

В главах со второй по четвертую я прослеживаю, как менялась риторика «новой искренности» в диапазоне между Приговым и певцом Джимми. Ее изменения я изучаю во множестве сфер: прежде всего в литературе, но также в кино, архитектуре, дизайне, изобразительном искусстве, музыке, моде, телевидении и новых медиа. Стремясь охватить столь различные культурные сферы, исследование неизбежно вторгается в те области, где знания автора ограниченны. Почему я, тем не менее, включаю их в свое повествование? На этот вопрос красноречиво ответил филолог Гленн Мост. По его словам, исследования «процессов культурной трансмиссии по необходимости пересекают границы академических дисциплин, которыми те так или иначе, верно или неверно, очертили свои территории… Вопрос, следовательно, состоит не в том, принимать или не принимать междисциплинарность (никакой другой процедуры для подобного объекта исследования и не может быть), а в том, до какой степени можно минимизировать ее риски»[88].

Отказ от междисциплинарности действительно был бы искусственным приемом в моем исследовании: адепты «новой искренности» применяют свое излюбленное клише к письменным текстам столь же охотно, как к фильмам или модным брендам. Однако затрагивая многие охватывающие данное понятие области, я не теряю из виду дисциплинарный фокус своего исследования. Мои интересы сосредотачиваются прежде всего на развитии литературы и новых медиа.

Изучая риторику новой искренности в этих приоритетных для меня областях, я опираюсь на уже существующие теоретические подходы к культурной истории. Я черпаю вдохновение из исторических экскурсов «новых истористов» с их «настойчивым желанием прочесть текстуальные следы прошлого с той внимательностью, которая традиционно уделялась только литературным текстам»[89]. Также я заимствую идеи из исследований, изучающих «устную, письменную и знаковую речь, а также мультимодальные/мультимедийные формы коммуникации… в диапазоне от молчания и минимальных высказываний (вроде „о’кей“) до романа, серии газетных статей или диалога»[90]. Дискурсивный анализ, в числе прочего, побудил меня обратиться не столько к конкретным литературным текстам, сколько к обсуждению этих текстов и к публичному контексту, в котором они циркулируют. Данная книга прослеживает в первую очередь метадискурсивные источники, от свидетельств писателей и блогеров о саморепрезентации — в интервью, стихах, статьях и тех разговорах, которые я вела с ними, или же в постах из социальных сетей — до интерпретаций их идей в рецензиях и научных работах.

Другие теоретические вопросы и подходы я предпочитала обходить. Так, например, я не касаюсь интригующей задачи исследования постсоветской искренности с точки зрения естественных наук, и неврологии в особенности. Хотя я с оптимизмом смотрю на перспективы неврологических исследований в области гуманитарных наук, я все же согласна с коллегами, полагающими, что на современном этапе «историкам эмоций не стоит бездумно заимствовать методы у естественных наук»[91]. В данном исследовании я решила не обращаться и к когнитивным методам. Другая грань проблемы, которой в данной работе почти не уделяется внимания, — это гендерный аспект. Литераторы, к творчеству которых я обращаюсь, в подавляющем большинстве мужчины, и потому ответ на важный вопрос о том, как выстраивается и воспринимается риторика искренности в высказываниях мужчин и женщин, здесь не дается. Упомяну и последнюю проблему, не получившую должной разработки: это вопрос о взаимодействии дискурса новой искренности и религии.

Религиозные, гендерные и когнитивные аспекты проблемы искренности весьма существенны, однако в данной книге я изучаю три других аспекта, с особой силой проявившиеся в собранном мной эмпирическом материале. Они отражают три стороны общественной жизни, о которых особенно ожесточенно спорят в посткоммунистической России, и им стоит уделить внимание в этом вводном обзоре: это коллективная память, коммодификация и (новые) медиа.

ЦЕЛИТЕЛЬНАЯ ИСКРЕННОСТЬ: ИСКРЕННОСТЬ И ПАМЯТЬ

В первом из трех указанных выше аспектов переплетены литература, история и память. Как соотносятся в постсоветской России разговоры о новой искренности с несмолкающими спорами о недавнем прошлом? Что эти вопросы взаимосвязаны, не подлежит никакому сомнению. Российская полемика о постпостмодернистской или позднепостмодернистской искренности ведется в эпоху всепроникающего общественного напряжения, связанного с крушением Советского Союза и последствиями этого события. Постсоветская эпоха — не просто фон, на котором ведутся дебаты о возрождении искренности; она сама по себе представляет один из ключевых вопросов этих дебатов. Искренность по традиции относят к сфере личных, задушевных чувств. Однако, обсуждая новоявленную искренность, российские писатели, критики и исследователи с готовностью прибегают к социально-политической и исторической терминологии. Они охотно относят понятие (не)искренности к определенным историческим или политическим группам: например, приписывают лицемерие советским руководителям или нынешним правителям России.

Показательной для этой манеры приписывать искренность конкретным социальным слоям — и отрицать ее наличие у других — оказывается трактовка «новой искренности» Кириллом Медведевым. Поэт и политический активист указывает на президента Путина, белорусского лидера Лукашенко и российскую блогосферу как на воплощения культурного менталитета, который царил в России в 2000‐х годах. В этой «новой искренности» бессовестный политический пиар сочетается с потребностью неопосредованного выражения[92]. Новое эмоциональное состояние определяется недавней историей: Медведев рассматривает современную искренность как «инструмент», с помощью которого можно «вскрыть» существующие культурные дискурсы, включая «грубо идеологизированный советский» дискурс[93].

Одним словом, Медведев видит в «новой искренности» терапевтическое средство, позволяющее справиться с исторической травмой. Он не одинок в убеждении, что искренность может оказаться полезным инструментом для обращения с недавней историей. Подобный взгляд получил широкое распространение в России еще с начала перестройки, — а убеждение во взаимосвязи искренности и памяти развивалось и в другие эпохи и в других контекстах. В первой главе мы увидим, что традиция рассматривать искренность как творческую альтернативу лицемерному прошлому процветала среди российской творческой элиты 1950‐х — начала 1960‐х годов. Также мы увидим, что связанное с этой традицией стремление приписывать искренность определенным социокультурным группам восходит по крайней мере к началу эпохи модерна. В той же главе я проанализирую, как в 2000‐х годах многие исследователи в США и Европе связывали сдвиг к «постиронической» искренности с необходимостью преодоления травмы, возникшей после атак на Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года.

Политическая история особенно сильно воздействует на дискурс о «новой искренности» в современной России, где советская травма остается открытой раной. «Она соревнуется и борется не с чем иным, как с историей» — так историк Александр Эткинд суммирует специфику постсоветской литературы[94]. То, что моя монография откликается на эту «борьбу памятей», не случайно. Контуры будущей книги постепенно прояснялись в 2000‐х и начале 2010‐х годов, когда я работала в Кембридже и вместе с Эткиндом и другими исследователями пыталась ввести изучение коммеморативной культуры, характерной для Восточной Европы, в число признанных академических дисциплин[95]. Вдохновленная работами кембриджской команды, я не могла не заметить тот уклон в сторону политики памяти, который постоянно и настойчиво обозначался в дискурсе постсоветской искренности. Тема памяти станет центральной во второй главе, которая начинается 1980‐ми и заканчивается началом 2000‐х годов. Главным героем здесь становится Дмитрий Александрович Пригов. Поэт, который придумал термин «новая искренность» как выражение своего кредо еще в 1985 году, является чрезвычайно показательным примером автора, для которого разговор об искренности есть в то же время разговор о травме.

Вторая глава рассматривает историю Пригова в более широком контексте повествования об искренности и коллективной памяти. Такой широкий подход полезен по крайней мере по трем причинам. Во-первых, он модифицирует существующее понимание искренности и социально-политического конфликта. Он позволяет критически подойти к концепции, предложенной Мике Бал и другими, согласно которой риторика искренности особенно пышно расцветает во времена межкультурных конфликтов[96]. История Пригова и его современников противоречит этой точке зрения: она указывает на то, что внимание к искренности также интенсифицируется в эпохи внутрикультурной нестабильности.

Во-вторых, вторая глава проясняет наше понимание поздне— и постсоветской культурной жизни. Прежде всего, она углубляет существующее представление о постсоветской памяти. В России темные страницы прошлого по сей день остаются не полностью освещены, и ученые неоднократно указывали на то, что современная Россия не разделяет широко распространившуюся озабоченность национальной травматической памятью, которую мы наблюдаем в некоторых других обществах. Постсоветские власти стремятся не вспоминать мрачные страницы советской истории, предпочитая забыть о них. Говоря словами Эткинда, «единственное, что мы знаем о советской катастрофе, кроме ее масштаба, — это ее неопределенность. У нас нет полного списка погибших, нет полного списка палачей и недостаточно мемориалов, музеев и воспоминаний, которые бы могли оформить понимание этих событий для будущих поколений»[97].

Говоря о недостаточном количестве памятников, государственных законов и судебных постановлений, которые давали бы критическую оценку недавнему прошлому, Эткинд использует метафору из компьютерного сленга. России, утверждает он, недостает памяти, воплощенной «в железе» (hardware). Он расширяет эту метафору, указывая, что воспоминания о советском терроре так и не выкристаллизовались в «жесткую память», а приняли вместо этого «мягкую» форму — воплотились в литературных произведениях, исторических исследованиях и других дискурсивных практиках[98].

Эткинд занимается по преимуществу исследованием «мягкой» памяти, зафиксированной в литературных и исторических текстах. Моя работа, как и другие исследования, предполагает, что имеет смысл расширить намеченное Эткиндом понятие «мягкой памяти». Начиная с перестройки и вплоть до сегодняшнего дня критическое изучение прошлого в российской культуре развивалось не только в литературе, но и в кинематографе, музыке, визуальных искусствах, а также в критических дискуссиях. Другими словами, мой материал помогает создать более широкую картину того, что Эткинд назвал «программным обеспечением» («software») культурной памяти.

Мой анализ позволяет иначе взглянуть на эпоху перестройки и постсоветскую культуру в еще одном — третьем и наиболее важном — отношении. Они показывают, что начиная с 1980‐х годов, когда российские художники стали рассматривать советский период как уходящую эпоху, они то и дело обращались к категории искренности как к целительному средству. Искренность была для них инструментом, помогавшим справляться с фальшью, в которую со временем превратилась советская утопия. Подчеркивая эту целительную сторону искренности, ее почти терапевтическую функцию в трактовке вопросов социальной памяти, мое исследование переосмысляет доминирующие трактовки постмодернистского эксперимента в России. Как правило, в них на первый план выходил «скептический, иронический» (но при этом «втайне сентиментальный») характер российского постмодернизма[99], его «нарочитая несерьезность», игровая, «демифологизирующая» направленность[100] или же его «ироническая веселость» и стремление «отвергать любые эстетические табу»[101]. Когда специалисты говорят о более «серьезных» или «искренних» позициях в рамках постмодернизма, они, как правило, рассматривают такие парадигмы как примету вторичной, «позднепостмодернистской» фазы, но при этом не придают большого значения вектору искренности внутри постмодернистского опыта в целом[102].

Не отрицая обоснованности этих и других похожих утверждений, я настаиваю на том, что они нуждаются в некотором уточнении[103]. На протяжении того периода, который традиционные трактовки постмодернизма считали игровым и релятивистским, российские интеллектуалы настойчиво указывали на необходимость внимательнее присмотреться к аффективным тревогам, которые в тех же постмодернистских трактовках либо вообще выпадали из поля зрения исследователей, либо сводились к деконструктивистским жестам. Среди этих тревог, как мы увидим во второй главе, центральную роль играет забота о выражении искренних чувств. Для ведущих теоретиков и практиков постмодернизма искренность могла одновременно выступать и как миф, который они разоблачали, и в то же время как лечебная сила, способная помочь преодолеть травматичное прошлое.

ИСКРЕННОСТЬ И РАСЧЕТ: «Я» КАК ТОВАР

При обсуждении «новой искренности» в России до сего дня в какой-то мере актуальным остается вопрос о преодолении травматического прошлого. Однако если память была ключевой проблемой на ранних фазах интереса к тематике искренности, то в конце 1990‐х — начале 2000‐х годов она постепенно стала уступать место другой — скорее социоэкономически, нежели исторически мотивированной — концептуализации искренности. Эта перемена привела к появлению моего второго исследовательского вопроса: как, для участников дебатов о «новой искренности», соотносятся чисто художественные и более прагматические факторы?

В 1990‐х и 2000‐х годах карьера тех писателей, которые открыто поддерживали идею «(новой) искренности», часто развивалась вполне успешно. Достигнув высот культурной иерархии, они, как правило, остаются востребованными авторами, способными безбедно жить на свои гонорары. Неудивительно поэтому, что, как только писатель А или Б отходит от постмодернизма и занимает более «искреннюю» позицию, возникает вопрос: чем вызван такой переход — чисто творческими или социально-экономическими причинами?

Третья глава данной монографии рассматривает ключевую дискуссию, касающуюся проблемы искренности и коммодификации, связанной с «поворотом к искренности» Владимира Сорокина. Завоевав известность в качестве писателя-нонконформиста в позднесоветскую эпоху, Сорокин на рубеже веков приобрел статус классика российского постмодернизма. И в этот момент он сильно удивил своих поклонников, выпустив «Ледяную трилогию» — бестселлер-триптих, в котором провозгласил «говорение сердцем», напрямую связанное с утверждением искренности. Судя по интервью, Сорокин оставил в прошлом те постмодернистские взгляды, которые до той поры не раз публично выражал. И если прежде он отказывался от любых социальных и этических творческих установок[104], то теперь взял на вооружение классические литературные модели саморепрезентации, где императивами являются открытость и самовыражение. Как утверждает сам писатель, новые сочинения представляют собой его «первый опыт прямого высказывания по поводу нашей жизни»[105] и обусловлены его «тоской по… непосредственности»[106].

У коллег по цеху и критиков резкая перемена публичной репрезентации Сорокина вызвала удивление и изрядный скептицизм. Критики задавались вопросом: была ли неожиданно обнаружившаяся в конце 1990‐х у Сорокина тоска по непосредственному искреннему высказыванию действительно обусловлена стремлением к художественным переменам? Или это была всего лишь попытка расширить свою аудиторию — и вследствие этого увиличить тиражи? Известный поэт Тимур Кибиров выразил широко распространенное мнение относительно «нового Сорокина» в интервью, которое я взяла у него в 2009 году: «Он написал книгу, которую ожидали. Каждый хочет завоевать как можно больше душ читателей. Но, мне кажется, большая ошибка угадывать то, чего ожидают», а затем писать согласно этим смоделированным ожиданиям[107].

Историк литературы Сьюзен Розенбаум показала, что подобные опасения относительно коммодификации литературы восходят к давней традиции концептуализации лирической искренности. В тонком исследовании современной лирической поэзии она показывает, что тенденция оспаривания риторики искренности усиливается в эпохи коренных перемен, происходящих в поле литературы[108]. В третьей главе я предпринимаю попытку проверить, насколько сделанные на англо-американском материале выводы Розенбаум применимы к литературной ситуации в современной России. Дебаты об искренности начались в эпоху перестройки и обрели окончательную форму в первые постсоветские годы. Таким образом, они совпали с моментом распада Советского Союза и возникшей в этой связи необходимости выживать, приспосабливаясь к новым социоэкономическим условиям. Именно на фоне этой переходной ситуации критики и читатели постоянно задаются вопросом: как соотносятся между собой авторское стремление к искренности и простой расчет, как соотносится (или должна соотноситься) литература с капризами рынка?

В третьей главе я обращаюсь к полемике вокруг сорокинской «Трилогии», чтобы исследовать посткоммунистические представления о художественном самовыражении и коммодификации. Я не ставлю перед собой задачу решить проблему, искренне ли творят постсоветские художники. Такая постановка вопроса вообще не кажется мне плодотворной. Я предпочитаю неэссенциалистский подход, который опирается на работу Розенбаум и другие недавние теоретические исследования концепта искренности[109]. Эти работы предлагают особую интерпретацию, которая учитывает напряжение между моральными импликациями искренности — потребностью поступать в соответствии с внутренними порывами — и неизбежной вовлеченностью художника в рыночные механизмы. Солидаризируясь с этими взглядами, я избегаю вопроса о том, насколько «искренен» Сорокин, и задаю другой: как работает риторика искренности в его публичном самопозиционировании и восприятии читателей?

К этому подходу имеет отношение и другой повлиявший на мое исследование тезис: взгляд на литературу как на поле конкурирующих сил — концепция, предложенная Пьером Бурдьё и Жизель Сапиро в социологических работах, посвященных французской литературе[110]. Такие исследователи, как Михаил Берг, Биргит Менцель и Эндрю Вахтель, успешно перенесли предложенный Бурдьё синтез институционального и литературного анализа на постсоветскую культуру[111]. Их подход позволяет рассматривать искренность не столько как интратекстуальный мотив, сколько как эмоциональную технику, которую авторы и критики могут использовать при позиционировании себя и других на интеллектуальной арене. Как будет показано в третьей главе, я не единственная, кто приветствует подобный подход. Идеи Бурдьё, помогавшие мне интерпретировать постсоветские дискурсы искренности, сами являются неотъемлемой частью тех же дискурсов. Именно на эти идеи опираются и исследователи Сорокина, когда размышляют о его гимнах искренности.

Давая обзор дебатов об искренности и расчете, я не просто предлагаю путеводитель по дискуссиям об искренности, которые велись на рубеже XX и XXI веков. В третьей главе к русскоязычному контексту применяется подход Розенбаум, разработанный на англоязычном материале, и предлагаются новые размышления о творчестве в постсоветскую эпоху. Эта глава, как и предыдущая, указывает на необходимость придавать большее значение феномену искренности в теоретизировании о постмодернизме. В самой главе я объясняю, зачем это необходимо, но в данном предисловии хотела бы коснуться другой (связанной с этим) необходимости.

Существующие исследования постсоветского литературного поля внесли большой вклад в углубление нашего понимания как самого этого поля, так и социоэкономических процессов, стоящих за литературными и другими творческими практиками. Они внесли также определенный вклад в решение важного вопроса о стратегиях художников, приспосабливающихся к социальным обстоятельствам, — и они расширили понимание литературы и искусства как символического и экономического капитала. Однако есть область, которой они не касались или затрагивали лишь косвенно. Это сфера эмоций[112]. Какая художественная стратегия приспособления к обстоятельствам действует в данном случае? Какой культурный объект приобретает символический или экономический капитал? Невозможно дать ответы на подобные вопросы, не принимая во внимание то, как данный культурно-исторический период формируется существующими аффективными нормами, сообществами и режимами. В третьей главе, оспаривая устоявшиеся подходы к постсоветскому литературному рынку, я предлагаю уделить пристальное внимание аффективным категориям. Спор с устоявшимися подходами включает переоценку эмоций и придание им статуса ведущей силы в процессах творческого производства и потребления.

ИСКРЕННОСТЬ И ПОДЛИННОСТЬ В (ПОСТ)ДИГИТАЛЬНОМ МИРЕ

В постсоветской России обсуждение вопросов искренности и коммодификации достигло особого накала в конце 1990‐х — начале 2000‐х годов, когда в стране начала укореняться рыночная экономическая система. Начиная с этого времени в результате коммерциализации обозначилась третья из проблем, связанных с искренностью: проблема медиализации. Она соотносится с третьим из вопросов, которые я ставлю в этой книге: как «новая искренность» в глазах ее адептов соотносится с бурным ростом цифровых медиа?

Как и в случае проблемы «искренность и память», не вызывает сомнения само существование связи между искренностью и СМИ. Начиная с эпохи раннего модернизма высказываются мнения о том, что новые технологии (печатные, звуковые и др.) либо отдаляют нас от непосредственного самовыражения, либо порождают более искренние способы коммуникации. Эти часто повторявшиеся в прошлом заявления (их подробный обзор я даю в первой главе) стали вновь повсеместно распространяться по мере того, как в начале 2000‐х годов широкую популярность начали приобретать социальные медиа. Их изучение существенно для понимания нашей эпохи как «постдигитальной». Это понятие ученые и практики используют для теоретического осмысления (здесь я цитирую описывающую данную парадигму работу Дэвида Берри и Майкла Дитера) «нашей недавно компьютеризированной повседневности», где офлайновое и онлайновое тесно переплетены, а дигитальность является уже нормой, а не инновацией. Тезис о том, что именно (пост)дигитальные медиа открывают путь для подлинного общения, воспроизводит, например, американский критик София Лейби, утверждая: «Интернет — не место для утаивания, иронии, холодности и ностальгии, интернет делает нас искренними, открытыми, теплыми и гуманными»[113].

В России с начала 2000‐х новое поколение писателей и блогеров вело оживленные споры о связи искренности и медиализации[114]. Для них советская травма и шоковый переход к капиталистической экономике — факторы, определившие понимание искренности в конце перестройки и начале постсоветского периода, — разумеется, не пустой звук. Однако в последние десятилетия эти больные вопросы национальной истории постепенно уступили место более глобальной рефлексии о дигитализации и нарастающей автоматизации повседневной жизни. После коллапса пропагандистской советской «медиаимперии» (термин медиаисторика Кристин Рот-Ай[115]) в 2000‐х годах возникла совершенно иная, отчасти дигитализированная медийная ситуация, социокультурные смыслы и импликации которой с тех пор непрерывно обсуждают культурологи. Эксперты любят повторять, что новые медийные модели, работающие по принципу «снизу вверх», способствуют появлению совершенно иной культуры письма. Некоторым такая письменная культура кажется куда более соответствующей искреннему, непосредственному выражению, чем прежние печатные или телекоммуникационные медиасредства — не важно, пропагандистские или свободные. Другие полагают, что новые технологии ведут к дегуманизации и этой тенденции следует противодействовать, делая упор на искренности в онлайновом письме и искусстве.

Как соотносятся искренность и дигитализация в дискуссиях, демонстрирующих эти противоположные точки зрения? И как соотносится искренность с такими важнейшими для данных дискуссий понятиями, как дилетантизм, несовершенство и мастерство? Обращаясь к этим вопросам в четвертой главе, я не сосредотачиваюсь, как во второй и третьей главах, на каком-то одном авторе. Вместо этого я пытаюсь описать множество тех онлайновых «продюзеров» (как специалист в области медиа Алекс Брунс называет деятелей онлайновой эпохи, когда «различие между продюсерами и юзерами (потребителями контента) стало сравнительно несущественным»[116]), которые используют онлайновые инструменты для распространения своих представлений об искренности.

Глава четвертая, так же как и предыдущие, содержит не просто обзор литературы по изучаемому вопросу. Противопоставляя друг другу точки зрения различных участников дискуссии, она проблематизирует существующие взгляды на медиализацию и подлинность. Современные споры о нашем «медиализированном» мире — вспоминая предложенное Томасом де Дзенготитой популярное описание сегодняшнего насыщенного медийностью общества[117] — тяготеют к представлению этого мира как поразительно гомогенного явления. При обсуждении «глобальной» медиасреды они обычно имеют в виду исключительно англо-американские медийные источники. А когда исследователи критикуют предпочтение нашими медиа не правды, а «правдоподобия» (или truthiness, — словечко, придуманное американским сатириком Стивеном Кольбером для передачи ощущения правды, не нуждающегося в фактическом подтверждении[118]), то эта критика опирается, как правило, исключительно на североамериканские примеры. Ключевые исследования нашей медийной культуры, одним словом, часто претендуют на универсальность, полностью игнорируя лингвокультурные идиосинкразии.

В четвертой главе я пытаюсь выйти за пределы западных парадигм и проявлять межкультурную чуткость при обсуждении новых медиа, реальности и аффектов. Главное — я решительно не согласна с позицией, при которой преимущество получает концептуальный двойник искренности — подлинность (authenticity)[119]. Если в «западной» науке на первый план выступает дискурс по проблеме отношений между подлинностью и технологиями, то это вовсе не отменяет богатой дискурсивной истории по проблеме отношений между искренностью и технологизацией (об этой истории я подробно говорю в первой главе). В четвертой главе я обращаюсь к недавним спорам об обоих типах отношений. Как мы увидим, в постсоветском пространстве те, кто задумывается о воздействии новых медиа на нашу жизнь, выказывают особый интерес не к подлинности, а к соотносимому с этим концептом понятию, за которым в России стоит столь насыщенная история: искренности.

ИССЛЕДОВАНИЕ ИСКРЕННОСТИ

Учитывая широкую представленность «новой искренности» в культурной индустрии и поп-культуре, не вызывает удивления то, что различные точки зрения по этому вопросу начинают проникать и в академические круги. Уже с начала 1990‐х годов — когда ученые впервые задались вопросом, «что следует за постмодернизмом?» (или «в какие новые формы он трансформируется?»), — искренность стала восприниматься как ключевая парадигма специалистами в самых различных областях, от дизайна до теологии[120]. И как только теоретики стали обсуждать черты «постпостмодерна», «позднего постмодерна» или «неомодерна», понятие искренности встало в один ряд с семантически родственными ему, важнейшими для современной культуры концептами: подлинностью (authenticity), этикой и (нео-, пост— и даже «грязным») реализмом[121].

Спешу добавить, что «искренность» далеко не новый предмет для теоретизирования. Как показывают классические исследования этого понятия, предпринятые Лайонелом Триллингом и Анри Пейр, критические суждения об искренности восходят по крайней мере к культуре Ренессанса[122]. В более поздних работах ученые стали возводить критическую философскую рефлексию об этом понятии — и о его китайском собрате, «чэн» — к еще более ранним временам, вплоть до Конфуция[123].

В наши дни многие теоретики переосмысляют подобные исторические исследования искренности — и обращаются при этом скорее к будущему, чем к прошлому. С начала 1990‐х годов и до нашего времени немало культурологов утверждало, что в современном обществе понятие искренности требует постпостмодернистского или какого-то иного теоретического переопределения. О необходимости подобного переосмысления говорят специалисты в самых разных академических областях — от юриспруденции до киноведения — и в самых разных регионах мира, от Китая до Ирана. Обращает на себя внимание сборник статей «Риторика искренности» (2009), который издали Эрнст ван Алфен, Мике Бал и Кэрол Смит. В него вошли работы по критической теории, литературе, театру, искусству, юриспруденции, а также другим областям и дисциплинам. Большая работа Адама Зелигмана, Роберта Уэллера, Майкла Пуэтта и Беннета Саймона посвящается ритуалу и искренности (2008). В книге Тимоти Майлнса и Керри Шинанан «Романтизм, искренность и подлинность» (2010) предлагается воскресить искренность (и подлинность) в качестве инструмента понимания романтизма. В работе Р. Джей Мэгилла-младшего «Искренность» (2012) объясняется (уже в подзаголовке), «как моральный идеал, возникший пять веков назад, инспирировал религиозные войны, современное искусство, хипстерский шик и удивительное убеждение, что каждому из нас есть что сказать (неважно, насколько скучно)». Искренность также подробно изучается в работах таких ученых, как Уильям Биман (анализирующий искренность с точки зрения лингвистики), Ан Янминь, Алейда Ассман, Клаудиа Бентьен и Штефен Мартус, Аллард ден Далк, Адам Келли, Лисбет Кортхалс Алтес и Сьюзен Розенбаум (все эти исследователи рассуждают об искренности в истории литературы и философии), Джон Джексон (в антропологии), Джим Коллинз, Дэвид Фостер Уоллес, Патрик Гарлингер, Флориан Гросс, Бартон Палмер, Эфрат Цзеелон (в кино, литературе, телевидении и критической теории), Мэтью Викандер (в театре), Юпин Чанг и Томас Якоби, Борис Гройс (в визуальных искусствах и медиа), Дженнифер Эштон, Эндрю Чен, Кэти Хенриксен (в новых медиа), Аманда Андерсон, Элизабет Марковиц, Грег Майерс (в медиа и политике), Кристи Уэмпоул, Джонатан Д. Фицджералд (в поп-культуре), Майкл Коркоран, Чак Клостерман (в поп-музыке) и Сандра Гоунтас и Феликс Мавондо (в маркетинге)[124].

Я не случайно привожу этот длинный список имен. Сама его величина превосходно показывает, насколько востребованна в наше время искренность в качестве темы научной рефлексии. Мой список также демонстрирует, почему понятие новой искренности привлекает всеобщее внимание именно сегодня: ученые охотно анализируют его как реакцию либо на постмодернизм, либо на (новую) медиакультуру[125].

Нет ничего удивительного в том, что, привлекая столь широкое внимание ученых, исследования «новой искренности» достаточно быстро институционализируются. Семинары и статьи, посвященные этому тренду, прокладывают себе дорогу в престижные научные издательства и музеи[126]. В каждом из пяти университетов, где мне довелось учиться или работать во время написания этой книги, изучение новой искренности — независимо от моих собственных занятий — либо являлось предметом преподавания, либо обсуждалось на семинарах и конференциях[127]. В области славистики — той области исследований, с которой я знакома ближе всех, — данная тема также обрела вес. «Новая искренность» вызвала особый интерес на Славистском форуме 2001 года, а в 2008 и 2009 годах на конференциях AAASS (теперь переименованной в ASEEES) — главных форумах специалистов по России, Евразии, Центральной и Восточной Европе — проходили секции, озаглавленные «Искренность и голос» и посвященные современной русской поэзии[128].

Несмотря на растущее увлечение данной темой в академических кругах, до сего дня нет всеобъемлющего культурологического исследования риторики новой искренности. Данная книга — моя попытка предложить такой анализ. В ней я не только сопоставляю большое число западных и незападных авторских голосов, но и описываю развитие риторики новой искренности и, наконец, показываю, какое влияние эта риторика оказывает на современные творческие круги.

Этой попытке поставить вопрос о новой искренности в такой всеобъемлющей перспективе я глубоко обязана своим коллегам, работающим в смежных гуманитарных и социальных областях. В последние годы и в тех, и в других наблюдается всплеск интереса к эмоциям и аффектам[129]. В данной книге я с благодарностью учитываю идеи, высказанные специалистами по истории эмоций. Искренность, правда, как правильно заметил один из исследователей, «не является сама по себе аффективным состоянием… Это, скорее, оценка, которую дают адресаты высказываниям адресантов, полагая, что те правдиво выражают свои чувства и эмоциональные состояния… Искренность, таким образом, есть парадоксальное аффективное выражение, в котором присутствие или отсутствие данного качества в конечном счете утверждается не субъектом высказывания, а теми, к кому оно обращено»[130]. Другими словами, искренность не является эмоциональным состоянием, однако это понятие укоренено в сфере чувств и эмоций.

Именно поэтому понятие искренности фигурирует во множестве недавних исследований эмоций в качестве предмета исторического анализа[131]. Эти исследования отрицают взгляд на эмоции как на локализованные в человеке психологические состояния. «Эмоции, — пишет ведущий теоретик эмоций Сара Ахмед, — следует рассматривать не как психологические состояния, а как социокультурные практики», которые могут действовать в качестве «фактора, формирующего политику или мир в целом»[132]. Новые теоретические интерпретации искренности следуют этому тезису Ахмед, когда оспаривают классические взгляды на искренность как на «выражение вовне внутреннего состояния, так чтобы другие могли стать этому свидетелями»[133]. Это традиционное определение опирается на жесткие бинарные оппозиции внутренне-личностного и внешне-телесного. Сегодня исследователи выступают за иное понимание термина, при котором искренность и театральность оказываются не диаметрально противоположны, а тесно переплетены[134]. Они стараются, говоря словами культурологов Мике Бал и Эрнста ван Алфена, защитить понятие искренности от «дуалистического представления о правильном и неправильном», постулируя, что «суть искренности не в том, чтобы „быть“ (being) искренним, а в том, чтобы „производить“ (doing) искренность»[135]. В основе моего исторического анализа также лежит интерес к тому, что искренность «делает» и как она «работает», а не к тому, чем она «является».

ИССЛЕДОВАНИЕ ИСКРЕННОСТИ: ПОСТСОВЕТСКИЙ АНАЛИЗ

Современные интерпретации искренности существенно обогатили прежнее понимание этого явления. Однако им не хватает другого типа рефлексии. Эти прочтения обычно предполагают, что обсуждение по-новому понимаемой искренности может ограничиться Западной Европой и Соединенными Штатами. С помощью этой книги я надеюсь расширить дискуссию о новой искренности до более широкого транснационального масштаба. Я уже упоминала Китай и Болгарию. Просматривая существующую литературу по данной теме, я наткнулась на антологию современной индонезийской поэзии, построенную вокруг темы «Поэзия и искренность». В похожем на манифест новой искренности «Введении» редакторы выступают за «очищение» в современном глобализированном мире тех слов, которые «окружают нас, слов, которые убивают, и слов, которые были убиты» за счет прививания им… «искренности»[136].

Вопреки мнениям многих знатоков дискурса новой искренности, оптимальное место для начала изучения этого дискурса обнаруживается далеко в стороне от англо-американского мира. Не там, а именно в России 1950‐х годов термин «искренность» получил (и с тех пор никогда не терял) статус социально значимого слова; именно в России в самые первые годы перестройки литераторы ввели в оборот выражение «новая искренность», которое широко используется и по сей день; именно в России блогеры охотно пользуются этим выражением для создания своей идентичности.

Упор на российских блогерах, литераторах и критиках является моим вкладом в дело интеграции не-западноевропейских и не-американских культур в академическое обсуждение постпостмодернистского дискурса. И это важная цель: теоретические дебаты о позднем постмодернизме или постпостмодернизме в России идут весьма активно. Более того, вопрос «Что следует за постмодернизмом?» изначально являлся частью российских дискуссий о постмодернизме. В России понятие «постмодернизм» стало более-менее широко распространяться только в начале 1990‐х годов[137] — и, помимо традиционалистского отвержения постмодернистских установок, «критическая война»[138] против него сразу включала в себя достаточно мощную самокритику. Множество российских художников и критиков, поначалу приветствовавших постмодернистский опыт, предпочли «преодолеть» его (или, как Анатолий Осмоловский, начать концептуализировать искусство «после постмодернизма», см. илл. 3) сразу после того, как он был осознан в качестве полноценной теоретической парадигмы.

Илл. 3. Акустическая фотоинсталляция Анатолия Осмоловского «После постмодернизма остается только орать» (1992). (С разрешения www.osmopolis.ru)

Примерно с середины 1990‐х годов мысль о том, что постмодернизм — или его образцовый советский вариант, московский концептуализм, — либо мертв, либо мутирует в новые формы, получила широкое распространение среди таких российских теоретиков, как Марк Липовецкий, Михаил Айзенберг, Михаил Эпштейн, Наталья Иванова и Вячеслав Курицын[139]. В 1994 году понятие «смерть постмодернизма» было буквально доведено до предела художником Александром Бренером: посредством голодовки он потребовал, среди прочего, положить конец постмодернизму, поставив ультиматум: «он или я»[140].

Бренер вскоре прекратил голодовку, однако понятие позднего постмодернизма или постпостмодернистской культурной эпохи в литературе (а также в кино, визуальных искусствах и новых медиа) стало все чаще появляться в научных публикациях к концу 1990‐х годов. Российские учебники и университетские курсы по современной русской литературе также стали уделять внимания поздне— и постпостмодернистским тенденциям[141], и в промежутке между концом 1990‐х годов и сегодняшним днем те же тенденции обнаружились и в монографических исследованиях постмодернизма[142]. Наиболее заметный пример — «Паралогии» Марка Липовецкого (2008), часто цитируемое исследование «(пост)модернистского дискурса» в российском искусстве, литературе и кино. В этой книге автор рассматривает Россию как испытательную площадку, на которой проходит проверку на прочность гипотеза, предложенная Доуве Фоккемой: «поздний постмодернизм» — это «цезура» между ранней, радикально-релятивистской, и позднейшей, менее антимодернистской, фазами постмодерна[143]. Как и Фоккема, Липовецкий критически настроен по отношению к концепциям о смерти постмодернизма, однако его определение позднего постмодернизма вступает в активный диалог с подобными концепциями[144].

Работа Липовецкого представляет собой образец насыщенного дискурса позднего постмодернизма или постпостмодернизма в постсоветской России. Число русскоязычных работ по постпостмодернизму оказалось весьма велико, и дебатам о новой искренности в них уделялось большое внимание. В 1990‐х годах Михаил Эпштейн, Надежда Маньковская и Светлана Бойм единодушно указывали на эти дебаты как на важную тенденцию в теоретическом анализе современной культуры[145]. Сам Липовецкий упоминал понятие «новая искренность» в своем вышедшем в 1999 году исследовании постмодернистской прозы, когда говорил о кризисе постмодернизма и «поиске искренней интонации» в современной литературе[146]. В «Паралогиях» он принял более скептическую точку зрения, однако в то же время выделил «новую искренность» из большого числа разнообразных постпостмодернистских трендов и дал пространную критическую оценку именно этой риторической тенденции[147]. И в этом он был не одинок: в 2000‐х годах выражение «новая искренность» постоянно появлялось на страницах российских журналов. Их авторы иногда отвергали ее («Новая искренность была изобретена ни на что не годными критиками и поэтами»), а иногда восхваляли («Именно в нем заключен ответ постмодернизму»), но в любом случае трактовали его как неизбежный, хотя и проблематичный компонент современной культуры[148]. К началу 2010‐х годов представление о недавно возникшей постсоветской искренности проникло и в зарубежные исследования о России, а также в учебники по современной русской литературе[149]. Насколько оно стало канонизироваться в литературоведении, показывает выбор Сергея Чупринина, который в 2007 году включил отдельную статью о «новой искренности» в предназначенный для массового читателя словарь современных литературных терминов[150].

Споры о возрожденной посткоммунистической искренности получили распространение в удивительно широком диапазоне дисциплин. Объявляя о возрождении искренности, критики сосредотачивались в основном на литературных событиях, как мы увидим во второй, третьей и четвертой главах. Однако они обращались также и к другим областям культуры. Эпштейн заимствует свои примеры «новой искренности» не только из литературы, но и из визуальных искусств. Историки искусств и арт-критики Владислав Софронов, Валерий Савчук, Марина Колдобская и Екатерина Деготь указывают на то, что новый акцент на искренности делается в России именно в сфере современного искусства[151]. Алексей Юрчак в своем антропологическом анализе «постпосткоммунистической искренности» предусматривает ее проявления в постсоветских мультфильмах и электронной музыке[152]. Кроме того, искренность стала излюбленным объектом теоретической рефлексии теоретиков новых медиа — той области, о которой мы подробно поговорим в четвертой главе.

Одним словом, в современной России ведется мощный дебат о постпостмодернизме и риторике новой искренности. В дальнейшем я предлагаю междисциплинарный анализ этой дискуссии. Подобный анализ позволит нам рассмотреть, что его проявления во множестве различных дисциплин, подходов и временных промежутков могут нам сказать о постсоветской жизни в целом.

NEW SINCERITY — НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ: ТРАНСНАЦИОНАЛЬНЫЙ ПОДХОД

Мой интерес к риторике искренности немыслим вне явления культурного переноса. В начале 2000‐х годов я часто встречала нечто общее в российском и западном подходах к постпостмодернистской искренности. И я стала задаваться вопросом: как соотносится восприятие искренности в России и в других местах? Влияет ли доминирующий в одном месте дискурс о новой искренности на дискурсы, развивающиеся в других контекстах? И если да, то как эти дискурсы преодолевают границы между ними? Или различные дискурсы выражают более фундаментальный сдвиг культурных парадигм, который они материализуют?

Как часто бывает, ответ на эти вопросы состоит в том, что в определенном смысле верно и то и другое. Даже в цифровую эпоху (а может быть, именно в эту эпоху) трудно в точности отследить «движение» дискурсивных трендов в географическом пространстве. Однако, если приглядеться, можно заметить, что традиционное понимание культурных переносов — которое состоит в том, что глобальные тренды перемещаются по большей части с «интеллектуально доминирующего» Запада в «отсталую» Россию, — в данном случае не работает.

Пригов впервые призвал к проблематизации постмодернистских парадигм в своей лекции о «Новой Искренности» в 1985 году; в то время, насколько мне известно, вне России выражение «новая искренность» могло что-либо сказать только скромной музыкальной тусовке в Техасе — к ней вернемся позже[153]. Хотя неформальные контакты между Приговым и его западноевропейскими и американскими коллегами, разумеется, имели место и были обоюдно полезны, все говорит за то, что две формы риторики новой искренности (которые, несмотря на локальные различия, одинаково отвергали радикальную иронию и релятивизм) развивались независимо друг от друга.

То же касается и более поздних российских дебатов о постпостмодернистской искренности. На них повлияли российские переводы таких культовых для адептов «новой искренности» писателей, как Дэйв Эггерс и Эрленд Лу[154], — однако нельзя сказать, что именно с этих переводов разговор о новой искренности начался: когда книги вышли по-русски, дебаты о новой искренности уже шли полным ходом. В свою очередь, американские писатели-блогеры охотно приняли тексты о постпостмодерности и новой искренности, написанные Эпштейном, который быстро выложил их англоязычные версии онлайн после их первой публикации в конце 1990‐х годов[155]. Англоязычная «Википедия» в статье «новая искренность» ссылается в том числе и на российские источники и посвящает отдельную, хорошо документированную главку «новой искренности в России».

Одним словом, нельзя говорить ни о совершенно независимых, ни о полностью взаимозависимых обсуждениях новой искренности в России и за ее пределами. Местные варианты дискуссий на эту тему вовлечены в сложную хореографию, в которой глобальный, национальный и региональный уровни постоянно пересекаются и накладываются друг на друга и чьи вариации мотивируются экономическими и социальными, равно как и пространственно определяемыми факторами. В дальнейшем я предлагаю постнациональный или транснациональный подход к современной риторике новой искренности. Подобный подход, хотя я здесь обсуждаю прежде всего российский контекст, не останавливается на границах России как национального государства[156]. Почему постнациональный подход продуктивен, хорошо показывает случай flippi754. В марте 2009 года этот блогер выложил призванные внушать оптимизм фотографии девушек в «Старбаксе» и при этом объяснил: «Это и есть новая искренность: капельки весеннего дождя на щеках и горячий кофе во рту»[157]. В зависимости от возраста и социального окружения flippi754 его комментарий мог возникать как интертекстуальный отклик на постсталинистскую риторику в не меньшей степени, чем на споры вокруг культовых представителей «новой искренности» вроде американской группы «Bright Eyes».

В ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Книга «Искренность после коммунизма» исследует глобальные аспекты возрождения искренности и предлагает синтетический взгляд на его посткоммунистические — в особенности российские — проявления. Ее истоком было ощущение, что данный дебат требует иного прочтения по сравнению с тем, что предлагалось раньше: прочтения внешнего комментатора, который не вовлечен в саму дискуссию и при этом может учесть ее диахроническое развитие. Ныне существующие работы по истории российской новой искренности либо настроены к ней критически, либо защищают ее. Они либо выступают в качестве ее агентов, либо яростно ее отрицают — другими словами, воспринимают этот предмет как нечто лично близкое. Моя авторская позиция — другая. У меня нет иллюзий относительно того, что я могла сохранить полную невовлеченность в разворачивающиеся дискуссии, но в то же время я успела проследить их происхождение и диахронические трансформации с позиции относительного аутсайдера. Эта позиция имеет свои недостатки (как, например, разобраться в броуновском движении творческих проектов времен перестройки, не имея опыта непосредственного участия в них?). Однако та же позиция представляется идеальной для панорамного обзора постсоветских дебатов о новой искренности, а именно такого обзора до сих пор и не было предложено.

Почему постсоветский дискурс об искренности требует столь подробного культурно-исторического анализа? Возможно, на этот вопрос будет легче ответить, если указать на тех, кто общими усилиями этот дискурс создавал. Блогеры регулярно жалуются, что им надоело слышать на каждом углу разговоры о новой искренности. Журналисты уверены, что новая искренность «не то чтобы совсем тю-тю, но она уже какая-то не „новая“, а почти старая»[158]. Участники чата, c которого начиналось мое введение, относятся к этому понятию с долей пренебрежительной иронии. Как мы видели, новое кредо для них достаточно любопытно, чтобы упомянуть его в онлайн-чате, но они также дают понять, что объяснять его значение слишком утомительно. После краткого и небрежного обсуждения новой «теории» оба юзера соглашаются, что надо оставить «кошмар» этой «новой искренности» на произвол судьбы и обратиться к чему-нибудь более интересному.

Репутация понятия, над которым посмеиваются, которое кажется публике «вчерашним днем», хорошо показывает, какой именно частью современной постсоветской культуры стала в наши дни риторика новой искренности. Это понятие с большой регулярностью звучит и в России, и повсюду в мире — в блогах, в твиттере и в других социальных медиа, а также во влиятельных интеллектуальных публикациях. И оно продолжает вызывать споры. В ноябре 2012 года принстонский профессор литературы Кристи Уэмпоул опубликовала в New York Times статью под названием «Как жить без иронии». Уэмпоул призвала отказаться от иронических социальных форм и хипстерской культуры и заняться вместо этого «культивацией искренности, скромности и самоустранения»[159]. Ее статья многих задела за живое: к ней было написано более 700 комментариев, и в интервью Уэмпоул рассказала, что получила более 400 реакций по электронной почте со всего мира[160]. Все писавшие горячо спорили о том, как сейчас нужно относиться к иронии и (новой или возрожденной) искренности. Этот вызванный статьей Уэмпоул медийный шум иллюстрирует основное положение данной книги: дискуссии о возрождении искренности в наше время идут с особой силой.

Однако современные адепты искренности не явились невесть откуда, как Афродита из морской пены. Их риторика восходит к старым представлениям о правдивости и собственном «я». Она многим обязана таким образцам культурной истории, как Конфуций, Аристотель или, скажем, неистовый протопоп Аввакум. Глава, к которой мы теперь перейдем, исследует эти исторические корни и объясняет, как они соотносятся с интересом к проблеме искренности, которую встречаем у юзеров А. Ш. и bordzhia, поэта Пригова, академика Уэмпоул и множества их современников.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ИСТОРИЯ

Строгие умы насмехались над ней; аналитики пытались расшатать ее; преподаватели безжалостно подчеркивали в студенческих работах слишком легковесные доказательства величия чуть ли не каждого произведения в силу его «искренности»… Понятие «искренность» стало самой мощной движущей силой в литературе и психологии нашего времени.

Анри Пейр. Литература и искренность[161]

В определенный момент истории… ценность, которую <определенные люди и классы людей> придавали продвижению искренности, стала важной и, возможно, определяющей чертой западной культуры на целых четыреста лет.

Лайонел Триллинг. Искренность и подлинность[162]

Такими утверждениями в 1960‐х годах Анри Пейр и Лайонел Триллинг, не страшась радикальных универсализаций, открыли дорогу исследованиям истории искренности. И они, и другие авторы работ о циркуляции этого понятия на протяжении веков сделали немало для прояснения его культурных истоков. В данной главе я не буду приводить подробные пересказы предложенных ими обзоров, и такие важнейшие для истории риторики искренности вехи, как Мишель де Монтень и Франсуа де Ларошфуко, не украсят ее страниц. Не будет здесь и подробного описания истории перформативности, иронии, субъективности и личности — того семантического кластера, который обязательно фигурирует в любом разговоре об искренности. Здесь не следует искать, например, имени Ричарда Рорти, хотя нельзя отрицать решающее значение его идей о перформативности и иронии на современную риторику искренности[163].

Я ставлю перед собой более узкую задачу. В моем диахроническом обзоре классические работы Пейра и Триллинга будут сочетаться с современными исследованиями риторики искренности. При этом мне важно проследить те дискурсивные исторические тропы, которые резонируют с современными интерпретациями термина, особенно (хотя и не только) в России.

«Но почему же именно Россия? — может удивиться человек, далекий от русистики. — Почему не какая-то другая культура?» Этот выбор был далеко не случайным: по словам писателя и критика Михаила Берга, вся история русской литературы «определялась дихотомией искренность/ирония»[164]. Само по себе столь резкое разграничение между искренностью и иронией не особенно продуктивно, но меня чрезвычайно интересует популярность размышления об искренности в России как культурно-исторический факт. То, что оно весьма распространено, не подлежит сомнению: как заметили Биргит Боймерс и Марк Липовецкий, «понятие „искренность“… наполнено в русской культуре непропорционально высоким значением», в особенности начиная с советской эпохи[165]. Россия, таким образом, занимает центральное место в общей транснациональной истории, которая будет прослежена в этой главе. Я покажу исторические корни трех тематических комплексов, которые доминируют в современных дискуссиях на данную тему: искренность и память; искренность и коммодификация; искренность и медиа.

Мы начнем с комплекса «искренность и память». В современном дискурсе искренность глубоко укоренена как в историко-политической сфере, так и в общественной памяти. Когда этот термин всплывает в постсоветских интеллектуальных дебатах, он, как правило, выступает в двух контекстах: социополитического противостояния («лицемерной» официальной культуре) и желания преодолеть («неискреннее») недавнее прошлое. Зачастую участники дискуссий приписывают искренность определенной нации или социальной группе, отмечая, например, этим знаком достоинства Россию или ее интеллектуальную элиту.

Второй тематический комплекс — «искренность и коммодификация». Разговор об искренности в наше время неизбежно включает сомнения и подозрения философского или практического свойства. Может ли художник или писатель быть везде и всегда искренним? Как спонтанная искренность уживается с зачастую сугубо рациональной и трудоемкой творческой задачей? Эти вопросы составляют суть современной озабоченности этим понятием.

Третий и последний комплекс — «искренность и медиа». Сегодня искренность часто концептуализируется как понятие, свойственное именно дигитальным медиа. Некоторые аналитики указывают на социальные медиа как на главные источники тех модусов письма, которые выражают немыслимую прежде постпостмодернистскую искренность. Другие видят в автоматизации угрозу личному общению людей и полагают, что справиться с этой угрозой может только подлинная человеческая искренность.

Одним словом, современные концепции искренности: а) определяются социополитически; б) скептичны по умолчанию; в) сосредоточены на новых медиа. Каковы истоки этих представлений? Насколько они специфичны для постсоветской России? И как в постсоветском восприятии искренности используются и переосмысляются исторические интерпретации искренности, характерные для других культурных контекстов? Это и есть главные вопросы данной главы, предлагающей историческую прелюдию к другим главам. Разумеется, я не смогу дать полные ответы на эти вопросы: мне придется делать огромные пропуски во времени и пространстве, и, хотя иногда я буду затрагивать юридические, художественные и другие области, основным материалом служат те источники, с которыми я ближе всего знакома: литературные и философские тексты. Несмотря на эти неизбежные ограничения, пунктирный исторический обзор, который найдет читатель в этой главе, послужит необходимой аналитической опорой для последующего анализа постсоветской ситуации.

ИСКРЕННОСТЬ ВЫХОДИТ НА СЦЕНУ: ОТ ДРЕВНОСТИ ДО РАННЕЙ МОДЕРНОСТИ

Эмоциональные нормы меняются с течением времени, и даже в рамках одной человеческой жизни одна и та же личность может принадлежать к нескольким эмоциональным сообществам с различными наборами эмотивных ценностей. Эти предположения стали общепринятыми среди современных теоретиков эмоций[166]. То же верно и по отношению к историческим прочтениям искренности: вопрос о том, что является искренним поведением, а что является неискренним поступком, получал несхожие ответы в различные периоды и в разных местах. Однако, при всем разнообразии ответов на этот вопрос, в них упорно повторялась одна черта: как только упоминалось слово «искренность», являлись и сомнения относительно возможности искреннего самовыражения. Не случайно и в истории языка, и в современном узусе это существительное легко сочетается с глаголами, обозначающими неверифицируемое внешнее представление и подозрение: искренность есть нечто такое, что адресант «проявляет», — или то, в чем адресат должен «убедиться»[167].

Задолго до того, как это слово вошло в наш словарь, коннотации недоверия, бросающего тень на данное понятие сегодня, уже связывались с теми атрибутами, которые сольются позднее в слове «искренность»: умение быть правдивым и не притворяться. Недоверчивость к этим качествам была характерна далеко не только для так называемого «Запада», и я не согласна с теми исследователями, которые полагают, что искренность относится именно к основам «западной метафизики»[168]. Еще в IV–III веках до нашей эры в Китае были распространены конфуцианские понятия «чэн» и «чэншен», которые в наше время переводятся как «искренность», но буквально значат моральную ответственность быть «верным самому себе»[169]. Представление о «чэншен» как обязанности, которую должен исполнять человек, говорит о том, что страх перед неискренностью был распространен и в Юго-Восточной Азии, причем в глубокой древности.

На другом конце мира сходные страхи материализовались несколько ранее в том, что обычно называют «платоновским разграничением» — тем «открытием разрыва между видимым и (подлинно) сущим», которое составляет основу философии Платона[170]. В древнегреческой философии представление об искренности воплощалось также и в фигуре речи, называемой «паррезия», обозначавшей моральный долг оратора высказываться откровенно и, если необходимо, критически по отношению к власти[171]. Интерес к искренности заметен и в аристотелевской «Риторике». По словам историка культуры Лисбет Кортхалс Алтес, «в трех „пистейях“, или средствах убеждения, различаемых Аристотелем и Цицероном, — этос, пафос и логос, — внимание направлено на те аспекты коммуникации, которые оказываются близки к тому, что современная теория речевых актов относит к разряду искренности… этос для Аристотеля включает „три вещи, внушающие доверие к оратору… Это здравый смысл, добродетель и благорасположение <по отношению к аудитории>“. Ораторы поступают дурно <среди прочего>, когда „вследствие порочности говорят не то, что думают“»[172].

Способность говорящего быть честным по отношению к аудитории высоко ценилась в древних культурах. Это качество сохранило высокую оценку и в Средние века, что доказывает недавно вышедшая монография нидерландского культурного историка Ирен ван Ренсвуд. В ту эпоху, как показывает исследовательница, правители толерантно относились к резким инвективам в свой адрес, потому что верили: в здоровом обществе критик монарха «должен быть искренним». С точки зрения ван Ренсвуд, тогдашнее отношение предвосхитило нынешнее почитание свободной, вольной речи как признака «смелости, подлинности, нонконформизма и искренности» такими политиками-популистами, как, скажем, Герт Вилдерс в Нидерландах[173].

В традиции паррезии и «искреннего критика монарха» вопрос о том, честен ли человек по отношению к внешним инстациям, был прнципиальным, — но вопрос о том, верен ли говорящий своей собственной «личности», оказывался менее важным[174]. Ситуация выглядела иначе в период раннего христианства, когда знаменитые исповедальные сочинения апостола Павла и Блаженного Августина способствовали более сложным представлениям о человеческом «я», в которых неспособность быть «верным себе» заняла центральное место. Однако вопрос о том, честен ли говорящий, выдвинулся на первый план только в культуре ранней модерности, когда слова sincerité и sincerity появились сначала во французском, а затем и в английском языке. Оба слова происходят от латинского термина sincerus — «чистый», «настоящий» или «незапятнанный», — который первоначально служил указанием на несмешанность материальных объектов (чистое, неразбавленное вино) или на чистоту теологических понятий (нефальшивая доктрина)[175]. В новых концепциях личности и субъективности, которыми отмечено мышление ранней модерности, — по известному выражению Стивена Гринблатта, в эпоху Ренессанса «имелись как „я“, так и идея, что его можно формировать»[176], — понятие искренности вскоре стало представлять собой проблему. «Что значит быть искренним?» Этот вопрос все чаще задавали мыслители того времени, сталкиваясь с ошеломляющим разнообразием переходных культурных явлений. Радикальные социальные смены беспрерывно заставляли их менять прежние взгляды и стирали традиционные различия между частным и общим. Я имею в виду и возникновение театра как вида искусства, и переход от рукописной к печатной книге, и постоянно ширившиеся нападки на «лицемерное» католичество, и характерный для Ренессанса рост городов. Появление предназначенных для постановки пьес, возникновение стандартизированных средств коммуникации, популярность кальвинистских антиклерикальных призывов отдавать сердце Богу «ревностно и искренне», а также быстрый рост социальной мобильности — все эти общественные факторы способствовали подъему интереса к личности, истине и правдивости[177]. По словам Сьюзен Розенбаум, они порождали «новое недоверие», для которого «риторика искренности» должна была выступить в качестве посредника[178].

В публичных дебатах того времени искренность зримо присутствует, например, в реакциях на радикальные изменения в средствах коммуникации. Мике Бал и Эрнст ван Алфен считают, что с появлением книгопечатания и профессионального театра «искренность оказалась вовлечена в медийные формы, которые усложняли… интегрированное семиотическое поле, в котором тело и разум считались чем-то единым»[179]. Эти новые медийные формы отнюдь не были встречены единодушным одобрением. Историки СМИ показывают, что появление нового средства коммуникации всегда вызывает всплеск социальных надежд, фантазий и страхов[180]. Это верно и по отношению к медийным нововведениям эпохи Ренессанса: они порождали сильную озабоченность судьбой искренности. Повсеместное распространение книгоиздательского пиратства, например, ставило издателей перед серьезными проблемами, навлекая на них недовольство покупателей и провоцируя кризис доверия. Критики обвиняли печатные книги в «неподлинности», «заурядности» и, как следствие, в меньшей искренности[181] — словом, в том, что они лишь искусственная копия рукописных книг. Историк книжности Адриан Джонс показал, что издатели пытались обелить свою продукцию тем, что старательно «проецировали аутентичность в область книгопечатания»[182]. Для достижения этой цели они придумывали остроумные средства: сознательно имитировали манускрипты, используя квазирукописные шрифты. В результате возникали несовершенные с виду книги, выдающие себя за те «искренние» образцы, которые так ценят покупатели[183].

Как я покажу в четвертой главе, схожие тенденции — проецировать искренность в сферу «старых» медиа и видеть в эстетическом несовершенстве гарантию человеческой искренности, реализуемую в рамках новых медийных технологий, — мы встречаем в российском и глобальном дискурсе о дигитализации[184]. Но риторика искренности времен ранней модерности предвосхищала постсоветский дискурс об искренности и в другом отношении. Я имею в виду ее всеобъемлющую политизацию.

С одной стороны, понятие «искренность» — неотъемлемая часть «персональных» концепций личности, строившихся на императиве «оставаться верным самому себе». С другой стороны, едва поставив вопрос о семантических корнях искренности, мы сразу же попадаем в другую, совсем не частную, а скорее общественную и несомненно политическую область[185]. В раннемодерной культуре рождение понятия «искренность» совпало с появлением «идеи общества»[186], и новое слово сразу же стало встречаться в контекстах, относящихся к публичной сфере. Историк Джон Мартин показал, как в рамках ренессансной концепции человеческого «я» граждане могли выбирать между «внешней», «благоразумной» личностью, следовавшей правилам общественной или придворной жизни, и «внутренним» идеалом искренности[187]. Искренность, таким образом, исходила из сферы приватного, однако при этом не должна была замыкаться в ней. Для английских кальвинистских богословов, например, «частный» идеал искренности оказывался неразрывно связан с гражданским действием политической оппозиции: они гордились тем, что публично выражали свои личные взгляды на властей предержащих[188].

Своей установкой на публичное выражение личных чувств кальвинизм продолжал знакомые нам риторические традиции греческой паррезии и средневековой свободной речи. В этих традициях искренность связывалась с политической оппозиционностью (особенно, но не только со стороны интеллектуальной элиты), а лицемерие — с политическим статус-кво (воплощенным, например, в государственной власти или в католицизме). Помимо английских кальвинистов, схожих взглядов на человеческое «я» придерживался и современный им немецкий культ искренности. Историк литературы Инго Штёкманн описывает, как в начале XVII века так называемая старогерманская оппозиция позиционировала себя как образец искренности, противопоставленный лицемерному французскому двору. Представители этой оппозиции выдвигали понятие искренности в качестве ответа на историческую необходимость формировать политические сообщества[189]. Сходную консолидирующую функцию понятие искренности сыграло в подъеме Голландской республики. Ее адепты противопоставили искренность и притворство как мерило проверки и доказательства преданности правителя своему народу[190]. Наконец, в ту же эпоху во Франции драматурги выдвигали искренность как спасительное средство против разложения двора и всепроникающего лицемерия придворной жизни[191].

Мой последний пример — французская антипридворная риторика — послужил прообразом крайне политизированного культа искренности, распространившегося во Франции конца XVIII века. К этому культу мы вскоре вернемся, пока же отмечу только одно: как и другие вышеприведенные примеры из раннего модерна, ему была свойственна риторическая манера резко противопоставлять искренность и лицемерие как качества конкурирующих политических или социальных групп — групп, чье взаимное неприятие стремились подчеркнуть ораторы. Как будет показано во второй главе, современный российский язык искренности немыслим без этого социополитического использования термина. Однако, прежде чем обратиться к сегодняшнему дню, нам надо продолжить путешествие сквозь время. Теперь это путешествие ведет нас в Россию.

РОССИЯ: ДЕРЗНОВЕНИЕ И ИСКРЕННОСТЬ

Как я уже отметила, многие авторитетные исследования риторики искренности полагают, что это явление имеет несомненно западное происхождение. На самом деле проблематика выражения искренних чувств человека, разумеется, никогда не ограничивалась Западной Европой и Соединенными Штатами. В начале этой главы мы уже упоминали Китай, обратимся теперь к России.

По мнению группы российских лингвистов, возглавляемых Анной Зализняк, одной из восьми «ключевых идей», формирующих русскую языковую картину мира, является «идея, что хорошо, когда другие люди знают, что человек чувствует»[192]. К числу слов, выражающих эту мысль, принадлежит и прилагательное «искренний»[193]. Зализняк и ее коллеги не одиноки в предположении, что данное слово в русском языке всегда имело уникальный статус. Лингвист Анна Вежбицка утверждает, что русское существительное «искренность» покрывает куда больший диапазон значений, чем обычно используемое для его перевода английское слово «sincerity»; по ее мнению, оно включает понятия «kindness (добросердечие)», «innocence (чистосердечие)» и «depth of feeling (душевность)»[194]. Наконец, известный историк литературы Светлана Бойм в своем исследовании российской повседневности утверждала, что «русское слово „искренность“ предполагает родство, близость, интимность, этимологически восходя, вероятно, к слову „корень“ — все это придает русскому понятию искренности известную „крайность“. <…> <Это слово> предполагает не столько чистоту, сколько душевное родство и проявляется в общепринятых ритуалах, которые русскими воспринимаются как искренние, но которые иностранцам могут казаться чересчур театральными»[195]. Добавляя к этимологии антропологические наблюдения, Бойм продолжает: «Русские коды искреннего поведения гораздо более эмоциональны и открыто экспрессивны по сравнению со своими западными аналогами»[196].

Выводы Бойм и ее коллег соответствуют старому стереотипу относительно внутреннего мира русских людей. По словам историка культуры Катрионы Келли, когда иностранцы говорят о «русских эмоциях», они обычно подразумевают «выражение чувств, которое кажется естественным, искренним, непредсказуемым, идущим от сердца или… „из глубины души“»[197]. Показательным для этого представления оказывается понятие «русская душа» — стойкий миф о русском национальном характере, якобы менее рациональном и более непосредственном, чем темпераменты других народов[198].

Соответствие реальности стереотипного портрета «искреннего русского» вызывает сомнения, — но безусловно, слово «искренность» проникло в русский язык на удивление рано. В отличие от своих английского и французского аналогов понятие «искренность» встречается уже в памятниках XI века, вскоре после того, как Киевская Русь обрела письменность[199]. Этимологические исследования показывают, что в это время данное слово еще не имело каких-либо общественно-политических коннотаций. В церковнославянском языке политические ассоциации вызывало скорее соотносимое с «искренностью» понятие «дерзновение». Сегодня это слово кажется семантически близким к «смелости» и «дерзости», однако в древности оно отражало греческое понятие «паррезия» и отсылало, в том числе, к конструктивной критике властей. Слово «искренность» было изначально лишено подобных критических обертонов. В наиболее ранних фиксациях грамматических вариаций исходного корня — в существительном «искренность», прилагательном «искренний», наречии «искренне» — это понятие обозначало исключительно позитивные смыслы: честность, правдивость, доверительность и близость[200].

В этом изначальном наборе значений скептический вопрос о том, насколько говорящий верен самому себе, не играл существенной роли. Да и почему он должен был ее играть? Этот вопрос был, в сущности, малоинтересен древнерусским книжникам: литература в то время выполняла в первую очередь религиозные и идеологические функции, ориентировалась на факты, а не на вымысел и не стремилась к индивидуальной неповторимости. В культуре, не прошедшей через Возрождение и Реформацию, представление об автономной «личности» попросту не являлось насущным вопросом[201].

Ситуация изменилась в одном из важнейших произведений ранней русской литературы — написанном в конце XVII столетия радикальном и откровенном «Житии протопопа Аввакума»[202]. Автор-священник был сослан и заточен в острог за свое противостояние богословской реформе, проводившейся патриархом Никоном. В своем «Житии» Аввакум описывает как выпавшие на его долю мытарства, так и свою любовь к Божьему миру. Его повествование отличается необычным для той эпохи личным тоном. В тексте находится место, например, для таких персональных и критических самооценок: «А я ничто ж есмь. Рекох, и паки реку: аз есмь человек грешник, блудник и хищник, тать и убийца, друг мытарем и грешникам и всякому человеку лицемерец окаянной. Простите же и молитеся о мне, а я о вас должен, чтущих и послушающих. Больши тово жить не умею; а что сделаю я, то людям и сказываю; пускай богу молятся о мне! В день века вси жо там познают соделанная мною — или благая или злая. Но аще и не учен словом, но не разумом; не учен диалектики и риторики и философии, а разум Христов в себе имам, яко ж и Апостол глаголет: „аще и невежда словом, но не разумом“»[203].

Несмотря на благочестивую риторику, язык «грешника» выражает личные эмоции и выглядит совершенно необычно на фоне своей эпохи. Не случайно Ульрих Шмид — автор истории российских автобиографий — называет книгу Аввакума «местом рождения индивидуального сознания в русской культурной истории»[204]. Протопоп действительно привнес в русскую литературу четко обозначившееся самосознание. Как показывает отрывок про грех и разум Христа, он старательно стилизует свое «я» под образ социального изгоя, говорящего грубым языком[205]. Установка на грубость и неграмотность делает Аввакума несомненным предшественником будущего классического русского литературного типа: человека искреннего и грубого, чей голос противостоит лощеным, но лицемерным представителям правящих классов.

XVIII ВЕК: ОПАСНЫЙ ЯЗЫК СЕРДЦА

В следующем столетии искренность стала все больше волновать интеллектуалов именно как общественный вопрос. Лицемерие превратилось в острую политическую проблему, в особенности в (до)революционной Франции. Исторические исследования убеждают нас в том, что влияние словаря эмоций Франции XVIII века на публичную сферу трудно переоценить: в тогдашней политической и общественной мысли понятие «искренность» стало стержневым культурным понятием.

Действительно, с появлением романтизма французское sincérité стало крайне влиятельным словом. Жан-Жак Руссо — возможно, самый известный в истории литературы адепт искренности — охотно прибегал к этому понятию в своих исповедальных сочинениях. По словам Анри Пейра, у Руссо термин даже стал «замещать почти любое качество, моральное или эстетическое»[206]. Руссо придал ему и политическую окраску: для философа «искренность» обозначала непосредственное выражение отдельной личностью своего «я» в противоположность его социально легитимированному сокрытию — то есть лицемерию общественной, или цивилизованной, жизни, в особенности придворной[207].

Руссо — ключевая фигура в той истории искренности, которую мы здесь прослеживаем. С одной стороны, на него оказало большое влияние развенчание придворного лицемерия, а с другой — его представления об искренности оказались в высшей степени важны для развития французской революционной мысли. По словам историка Линн Хант, французские республиканцы ценили «непосредственное выражение сердечных чувств выше любых других личных качеств». Для них «прозрачность идеально подходила в качестве медиатора между общественным и частным; прозрачность состояла в том, что человек не лжет и ничего не скрывает. Она приравнивалась к добродетели и в качестве таковой считалась важнейшим условием для будущего республики. Лицемерие, напротив, грозило республике гибелью: …оно лежало в основании контрреволюции»[208]. Другими словами, в идеальном государстве, как его представляли революционеры, сердца и умы простых людей и носителей власти искренне солидаризуются.

Французские революционеры не были одиноки в оценке искренности как жизненно важного качества. В XVIII веке в разных европейских странах это понятие постепенно стало занимать центральное место в отдельных художественных произведениях и в языке культуры в целом. По словам исследователя британской поэзии Дэвида Пэркинса, в течение этого столетия «искренности <начали>… требовать от всех художников»[209]. Как и в ранней модерности, это слово опять стало встречаться в тех областях, где сходились частное и общественное; однако социальные группы, которым приписывалась искренность, разделялись теперь куда более резко. На фоне возросших возможностей для путешествий, захватнических войн и растущих торговых связей «искренность» оказалась ключевым словом в нарождающемся националистическом дискурсе. Так, первые британские националисты указывали на искренность как на главную английскую добродетель. Как показал историк Джеральд Ньюман, в ранних националистических дебатах постепенно сформировались отношения эквивалентности между «Искренностью» и английским «Национальным Идеалом как таковым»[210]. В чисто бинарной логике, которую так любят националисты, «английское — искреннее — благое» последовательно противопоставлялось «офранцуженному — неискреннему — тлетворному»[211].

Взгляд английских националистов на Францию совпадал с восприятием французского двора как «лицемерного», которое было распространено среди революционно настроенной интелллектуальной элиты в самой Франции. Французские революционеры, однако, употребляли понятие «лицемерие» несколько иначе, чем британские националисты. Последние проецировали идеал «искреннего» общества на весь народ. Французские интеллектуалы считали, что это идеальное свойство присуще только части французского общества — а именно простым людям. Завороженная литературой и только нарождающимися представлениями о правах человека, французская интеллектуальная элита обратилась к сентиментализму, с его тезисом о том, что обездоленные люди тоже умеют чувствовать. Французские интеллектуалы, поначалу признававшие способность чувствовать за всеми людьми, вскоре стали рассматривать благородные человеческие чувства как принадлежность исключительно низших социальных слоев, и селян в особенности[212].

Антрополог Уильям Редди в пионерском исследовании истории языка эмоций элит в истории Франции обсуждает эту «веру в чистоту и искренность эмоций сельских жителей» в особенности[213]. Редди задается вопросом: в какой мере подобная вера могла ускорить начало революции? Ученый признает, что дать ответ нелегко; но для него не вызывает сомнений та сложная и противоречивая роль, которую «язык сердца» и в особенности слово «искренность» сыграли с наступлением Революции и Террора. В судебных делах 1780‐х годов это слово стало звучать непосредственно в залах судебных заседаний после того, как «лицемерие» формально приравняли к преступлению. В юридических документах того времени пострадавший и преступник стали постоянно изображаться как соответственно «искренний» простолюдин и «манерный» аристократ[214]. С течением времени подозрение в неискренности превратилось в мощный инструмент правосудия: в некоторых случаях подобные подозрения приводили к смертным приговорам. Пытаясь «управлять людьми на основе искренности и управлять так, чтобы порождать искренность, даже когда применяешь чистое насилие», революционеры радикализировали риторику искренности до такой степени, что она оказалась способна в буквальном смысле слова разить насмерть[215].

РУССКИЙ СЕНТИМЕНТАЛИЗМ: ИСКРЕННИЕ ГРАЖДАНЕ ЦАРЯ

Язык сердца особенно проявил себя как опасный в революционной Франции; однако сентименталистский словарь, разумеется, оказал большое влияние и на другие дискурсы борьбы за свободу и демократизацию. Сегодня ученые сходятся на том, что сентиментальная риторика сыграла важную прогрессивную роль, например, в британско-американских спорах XVIII века по вопросам рабства и аболиционизма[216].

В России конца XVIII века интеллектуалы, плененные и этими спорами, и масонскими идеалами, и наследием Руссо, также начали выражать недовольство социальным неравенством. Наряду с «благородными» чувствами они выступали за верховенство дорациональной (и искренней по сути) «человеческой природы» над такими модерными понятиями, как цивилизация и культура. Более того, русские сентименталисты сделались адептами общеевропейского культа саморефлексии, в котором чувствительность и сопереживание ближнему рассматривались как норма[217]. Исследователи показали, что эти категории — чувствительность и сопереживание — не были лишены внутренних противоречий. На практике сентименталистская «нечаянность» выражалась в четко предписанных ритуалах; установка на домашний уют тесно сочеталась с замечательным чутьем на моду и социальный этикет. Можно было сколько угодно воспевать семейный очаг, но при этом следовало выглядеть максимально красиво и в соответствии с образцом[218].

Парадоксальное расхождение спонтанно-личного, с одной стороны, и социокультурного этикета — с другой, не уменьшало тем не менее влиятельности нового типа общественного сознания. Оно также не помешало сентименталистски настроенным авторам полностью преобразовать словарь русского языка. До тех пор язык не был приспособлен к выражению эмоций отдельных индивидуумов, однако в результате сентименталистского поворота для этого появилось много новых слов. Кроме того, многие уже существовавшие понятия были переосмыслены и пересмотрены с позиций нового взгляда на мир. Среди этих переосмысленных понятий важнейшее место занимала «искренность».

Прежде чем оставить XVIII столетие, я хотела бы более пристально рассмотреть эту модификацию понятия «искренность», поскольку она имела фундаментальное значение для посткоммунистической России. Как мы видели, само слово вошло в русский язык задолго до возникновения в России сентиментализма. В ранних словоупотреблениях оно относилось по преимуществу к религиозным или семейным отношениям[219], хотя иногда попадало в политические контексты. Один текст времен Московской Руси, например, указывал, что боярин — это «искрьнъй <т. е. ближний>» царя[220]. Михаил Ломоносов в своей оде Петру Великому создавал связующее звено между искренностью и политической властью, воспевая «искреннюю любовь» россиян к своему государю[221]. У Ломоносова понятие «искренность» отмечено как позитивное, однако — и здесь мы сталкиваемся с семантическим переходом — не все современники поэта помещали термин в столь же положительно окрашенные семантические поля. В конце того же XVIII века стала заметна постепенная смена настроений российских литераторов и публицистов — от государственнических к антигосударственным взглядам или, по крайней мере, к весьма критической позиции по отношению к власти[222]. Эта смена настроений совпала с переосмыслением понятия «искренность» — переосмыслением, без которого невозможно представить как предреволюционный освободительный дискурс, так и (пост-)советскую риторику искренности.

Суть концептуальной перемены наглядно показывает знаменитая повесть Николая Карамзина «Бедная Лиза» (1792). Повествователь в этой краткой истории любви подчеркнуто приписывает искренность именно простым людям. В одной из самых цитируемых фраз русской литературы автор уверяет читателей, что «и крестьянки любить умеют»[223]. Как указала Катриона Келли, современники любили карамзинскую повесть не в последнюю очередь за ее риторику искренности и вызванный этим «демократизирующий» эффект: рассказ читался как критика самодержавия и как «новаторский манифест искренних чувств», пропагандировавший равноправие всех русских в области эмоций[224]. (Позднее, в повести «Моя исповедь» (1802), Карамзин, правда, будет едко пародировать руссоистские идеалы эмоциональной прозрачности, однако эта социальная сатира привлечет куда меньшее внимание публики[225].)

Сходным стремлением к новой, политически ангажированной концептуализации искренности отличается радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву». Травелог — жанр, который наряду с дневниками и письмами входил в число любимых сентименталистами форм как в России, так и за ее пределами. Все три литературные формы отличаются стилем, близким своей нарочитой «неприглаженностью» к манере написанного веком раньше «Жития протопопа Аввакума»; подобный стиль теперь служил признаком художественной и человеческой прямоты. Концептуальная связь между сознательной безыскусностью языка и искренностью предвещает стремление сегодняшних блогеров к несовершенному языку как гарантии подлинности — но к этой теме мы вернемся в четвертой главе. Сейчас для нас важно то, что «Путешествие» Радищева — самый, пожалуй, известный травелог в России — и озвучивало исторический протест против самодержавия и крепостничества, и закрепляло слово «искренность» на ментальной карте российской критической политической мысли. Искренность (точнее, ее отсутствие), по Радищеву, прямо обусловлена российскими социальными проблемами. С его точки зрения, не только царский режим не обладал этим качеством[226], но и интеллектуальная элита страдала от его недостатка[227]. Вторя французским революционерам, автор «Путешествия» приписывал искренность исключительно русскому народу, по преимуществу крестьянству[228]. В программном размышлении Радищев писал: «Если престол ее <власти> на искренности и истинной любви общего блага возник», то разве не должен он не наказывать, а любить своих «искренних» граждан?[229]

И у Радищева, и у Карамзина риторика искренности становится частью оппозиционности, как это постепенно происходило в Западной Европе. В отличие от провластной позиции Ломоносова — который связал искренность с действиями правительства — для первых это понятие оказывается маркером разрыва между государством и народом. Для Радищева именно слово «искренность» схватывает момент политического несогласия — так, по крайней мере, предполагает его неоднократное появление в радищевском травелоге. Наречие и прилагательное «искренне/искренний» автор повторяет девять раз, существительное «искренность» — четыре раза[230]. В 10 из этих 13 случаев это слово используется в отчетливо политическом контексте.

ДОЛГИЙ XIX ВЕК: НОВЫЕ СМЫСЛЫ ИСКРЕННОСТИ

Радищев сумел найти место для искренности на социополитической карте России, французские республиканцы силой проводили в жизнь мечту об «искреннем» обществе, а между тем в конце XVIII века обнаружились и другие семантические расслоения этого понятия.

Прежде всего, в это время возрождается характерное для ранней модерности «подозрение в неискренности» по отношению к новым технологиям. Подобно тому, как читатели эпохи Возрождения предпочитали печатным текстам рукописи, во времена романтизма реакцией на индустриализацию и урбанизацию стала идеализация «естественного» и неприятие всего городского и технологичного. Не случайно романтики — как художники, так и мыслители — воспринимали городскую жизнь и стандартизованное машинное производство как угрозу человеческой искренности. Конечно, не все романтики придерживались антитехнологической риторики, но она оказалась формообразующей для направления в целом. В таких канонических романтических текстах, как «Песочный человек» Эрнста Гофмана (1816) и «Франкенштейн» Мэри Шелли (1818), подчеркнуто искренние герои настойчиво противопоставлялись бездушным машинам. Не случайно Джон Рёскин — один из ведущих художественных критиков позднеромантической эпохи — противопоставлял «отлаженную точность механизма» «человеческому разумению» и «свободомыслию»[231]. Рёскин, для которого «величайшее искусство изображает свой предмет с абсолютной искренностью»[232], выстраивал жесткую оппозицию между индустриализированным совершенством и человеческим творчеством в своем знаменитом изречении: «Запретить несовершенство — значит погубить выразительность… парализовать биение жизни»[233].

Как у Рёскина, так и у многих других процесс индустриализации вызывал повышенный интерес к искренности, соотносившейся со всем необработанным, доиндустриальным, небезупречным. Это не единственная перемена в риторике искренности, которую породили в то время технические новации. Рост урбанизации и растущая социальная мобильность способствовали, по словам историка культуры Карен Халтунен, возникновению «культа искренности» в среде городского среднего класса. Халтунен исследовала проявление подобного культа в американской общественной жизни середины XIX века. По ее словам, «по мере того, как крупные города постепенно вытесняли городки и поселки в качестве доминирующей формы социальной организации… отчуждение между людьми становилось скорее правилом, чем исключением» и многочисленные публикации о социальном этикете возвели искренность в ранг панацеи, решающей «проблемы лицемерия в мире полном чужих людей»[234]. Их призывы были услышаны: в Америке середины XIX века мода, социальное поведение и литература оказались буквально зачарованы искренностью как эстетическим и моральным идеалом. Европа урбанизировалась с не меньшей скоростью, и там так же широко распространялись схожие настроения. Весьма показательно, что в середине столетия датский философ Сёрен Кьеркегор обосновал, как выразился один исследователь, «принцип „человеческой искренности“» как основание «новой религии»[235].

В ту же эпоху европейские понятия об искренности претерпели еще одно семантическое «приращение». Вслед за институционализацией прав собственности, демократизацией меценатства и развитием литературного рынка конец XVIII века ознаменовался коммерциализацией литературы, когда писатели стали превращаться в знаменитостей, а их произведения — в товар. Эти институциональные изменения вызвали оживленные споры о неподкупности и искренности творца[236]. Люди озаботились вопросом: если писатель намерен продать свое сочинение, то совместимо ли это с желанием чистосердечного самовыражения? С течением времени проблема «тиражи или искренность?» превратилась в своего рода общее место. Широко известны высказывания французского поэта Поля Верлена, который в письмах и автобиографических заметках выставлял себя циником, создающим душещипательные произведения исключительно ради денег. Однажды поэт язвительно поведал, как сочинял книгу патриотических стихов, которые должны быть «очень милыми и очень трогательными… очень наивными, разумеется, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы показать себя до абсурдности искренним»[237].

Верленовское отношение к «продажности» литературы предвещает современную художественную критику, которая, как я покажу ниже, упорно размышляет о стратегических преимуществах искренности. Но пародия Верлена доводит до предела еще одну грань свойственной XIX веку риторики искренности. Речь идет о фундаментальной проблематизации самого этого понятия. С самого начала, как мы видели, рассуждения об искренности вызывали определенные подозрения, но именно начиная с эпохи высокого романтизма самокритичное, ироническое отношение к этому понятию сделалось литературным и философским лейтмотивом. Даже среди ранних романтиков не все безоговорочно идеализировали искренность. Некоторые видели и оборотную сторону медали. Для них искренность трансформировалась из идеала, к которому следовало всеми силами стремиться, в морально неоднозначную утопию[238]. По мере того как романтическая ирония становилась нормой для творческой элиты, искренность начала осознаваться как нечто в принципе недостижимое, и с течением времени литературу стали заполнять почти кокетливые заявления авторов о своей неискренности. «Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек» — так Достоевский в знаменитых первых строчках «Записок из подполья» (1864) представляет своего героя. «Записки» изображают человечество в крайне мрачных тонах. Но они не уникальны: у Достоевского и его современников постоянно встречаются представления о личности, чувствующей безнадежную раздвоенность между «истинным я» и холодным рацио, которое постоянно занято анализом «искреннего» начала и потому не дает ему свободно действовать.

Таким образом, искренность оказалась весьма проблематичным концептом в тогдашних литературно-философских спорах. В других дискурсах она сохранила более устойчивый смысловой стержень. Я описывала выше, как в XVIII столетии искренность выдвигалась в качестве позитивного элемента бинарной оппозиции, противопоставлявшей «добродетельную Англию» «продажной Франции» или «лицемерного двора и аристократии» «честному» народу. В XIX и начале XX века эта тенденция — приписывать искренность либо исключительно своему собственному государству, либо непривилегированным социальным группам — консолидировалась в националистической и популистской риторике. В конце XIX века немецкие националисты поставили стереотип имманентной «немецкой искренности» на службу национальному строительству (стереотип, который спародирует Ницше, когда напишет, что «немец любит „откровенность“ и „прямодушие“: как удобно быть откровенным и прямодушным!.. Немец… смотрит на все своими честными, голубыми, ничего не выражающими немецкими глазами — и иностранцы тотчас же смешивают его с его домашним халатом!»[239]). Похожим образом — хотя уже в рамках не националистической, а скорее популистской риторики — Маркс и Энгельс указывали на преимущества рабочего класса над «лицемерной» буржуазией[240], а французские философы XIX — начала XX века идеализировали sincérité как священный долг французской демократии[241]. «Если обаяние старого режима состояло в вежливости, — категорично заявлял французский драматург Эрнест Легуве в 1878 году, — то долг демократии — быть искренней»[242].

Манера связывать понятие искренности с конкретными государствами, социальными группами или политическими системами; глубокий скепсис по отношению к самому этому термину; признание того, что искренностью можно манипулировать, используя ее как стратегический прием; культ искренности как реакция на технический прогресс — именно в этих новых контекстах фигурировало данное понятие в течение XIX столетия. Без них современное представление об искренности немыслимо. На предыдущих страницах я вкратце изложила историю этих изменений в Западной Европе и Америке — однако связанная с этим термином рефлексия прошла через ряд радикальных перемен и в России XIX века. К этим переменам мы теперь и обратимся.

ДОЛГИЙ XIX ВЕК: РОССИЯ

Лайонел Триллинг в своем классическом исследовании искренности и подлинности указывает на принципальную разницу между английскими понятиями «sincerity» (искренность) и «authenticity» (подлинность, аутентичность). По его словам, если sincerity имеет «общественный ориентир», то authenticity относится не к внешней коммуникации, а к направленному внутрь самовыражению. Триллинг считает, что authenticity в гораздо большей степени, чем sincerity, вмещает «все то, что культура, как правило, осуждает и от чего стремится избавиться… например, беспорядок, насилие, безрассудство»[243]. По его убеждению, с течением времени этот более инклюзивный идеал постепенно вытеснил социальный идеал искренности[244].

Выдвигая свои идеи о sincerity и authenticity, Триллинг имел в виду западные культуры. Как связаны и как взаимодействуют между собой те же понятия в России: ответ на этот вопрос показался вполне ясным Светлане Бойм, которая была уверена, что в русском языке просто нет слова, соответствующего понятию «authenticity»[245]. Я не могу полностью с этим согласиться: в наше время английское слово «authenticity» обычно переводится либо как «подлинность», либо как «аутентичность», и сама Бойм в другом месте обсуждает русские представления о подлинности (хотя совершенно верно указывает, что в российском контексте подлинность соотносится прежде всего с юридической аутентичностью и с категорией авторства)[246]. В то же время, по моим наблюдениям, в России понятие подлинности (как я буду переводить этот термин здесь) не имеет того привилегированного культурного статуса, который оно постепенно обрело в некоторых других культурах. Скорее наоборот: чем дальше, тем крепче в публичном российском дискурсе укореняется понятие «искренность».

Каковы корни этой действующей до сих пор в России установки на искренность? Чтобы дать полный ответ на этот вопрос, следует прежде всего обратиться к послесталинской России — месту и времени, о которых пойдет речь в конце данной главы. Однако популярность понятия «искренность» восходит и к более отдаленным временам. Его нельзя отделить от берущей начало в XVIII веке тенденции концептуализировать российскую национальную идентичность преимущественно в негативных терминах, как «Другого» по отношению к Западу[247]. В традиции, где без конца подчеркивается культурное превосходство по отношению к внешней силе, более склонны лелеять идеалы (адресно ориентированной и морально нормативной) искренности, а не подлинности (которую можно вслед за Триллингом охарактеризовать как понятие, направленное по большей части «вовнутрь» и толерантное к социальной трансгрессии).

Неудивительно, что в России приписывание искренности исключительно собственному государству или народу не ограничилось сравнительно краткой фазой рождения нации, как это было в случае противопоставления националистами британской искренности всему французскому. С конца XVIII века и до наших дней приписывание искренности России или русскому народу (и, соответственно, лицемерия — Западу) оставалось мощным культурным клише. На протяжении XIX века его можно легко опознать в риторике самых разных интеллектуальных кругов. В первые десятилетия того столетия — здесь я снова цитирую Бойм — российские интеллектуалы с готовностью противопоставляли «проблему вкуса, трактуемую как знак европеизации и поверхностной цивилизованности», заведомо русской «истинной духовности, куда более важной, чем наносная вежливость иностранцев»[248]. Несколько позднее — примерно в 1830–1860‐х годах — косервативные мыслители из числа славянофилов неустанно указывали на противостоящую лицемерному Западу русскую искренность. В ту же эпоху радикальная интеллигенция культивировала антинормативную модель поведения, в которой, по словам Катрионы Келли, «полностью отвергались изысканность и вежливость… и усердно культивировались простая жизнь и искренность»[249]. Ко второй половине века оппозиция «российская искренность / европейская фальшь» превратилась в такое клише, что стала предметом открытого пародирования в литературе[250].

Однако превращение «российской искренности» в избитый культурный стереотип не смогло удержать Льва Толстого от попытки ее реанимировать в самом конце века. Трактат «Что такое искусство?» (1896) Толстой создал уже в весьма зрелые годы, когда с почти маниакальным рвением проповедовал христианские и крестьянские идеалы. В нем он приводит свой знаменитый аргумент о том, что «заразительность искусства» — способность произведения трогать душу реципиента — зависит в первую очередь от «искренности художника, то есть большей или меньшей силы, с которой художник сам испытывает чувство, которое передает»[251]. Геополитический контекст, в котором Толстой представлял себе ту художественную искренность, менее известен. В том же трактате он убеждал читателей: отвернувшиеся от религии «европейские» художники Верлен и Бодлер «совершенно лишены наивности, искренности и простоты» и «преисполнены искусственности, оригинальничанья», а европейское искусство в целом «перестало быть искренно, а стало выдуманно и рассудочно»[252]. Западная Европа, таким образом, превратилась в прибежище «распущенности»[253]. Культурным пространством, сохранившим потенциал для создания искреннего искусства, по Толстому, осталась — кто бы мог подумать! — его отчизна.

Сходным образом и в тот же самый период нигилисты конструировали искренность как нечто, отличающее их российских соратников от близких им по взглядам западноевропейских радикалов. Анархист Петр Кропоткин в «Записках революционера» (1899) утверждал: «Нигилизм… придает многим нашим писателям их искренний характер, их манеру „мыслить вслух“, которые так поражают европейских читателей»[254].

Одним словом, на протяжении XIX века политические мыслители, философы и писатели стремились осмыслить «искренность» как исключительно российское достижение. В примерах, которые я привела, это делалось эксплицитно. Та же тенденция звучала и имплицитно — хотя при этом не менее мощно — в риторике, соединявшей два лейтмотива романтизма: прославление народа как носителя национальной сущности и возвеличивание женщины как воплощения национального идеала[255]. Современные писатели и философы убежденно противопоставляли интеллигенцию как вестернизированное, урбанизированное, внутренне расколотое мужское начало подлинно русскому, крестьянскому, нравственно «цельному» женскому началу[256]. Историк Алексей Макушинский предложил набор оппозиций, которые эта дискурсивная традиция противополагает друг другу:

1 Макушинский А. Отвергнутый жених. С. 37.

Понятное дело, что элементы каждого из этих двух списков в сознании человека XIX века концептуально сливались. В определенной степени город в то время и был мужским началом, а Россия действительно воплощала интуицию.

Мои исследования интеллектуальной истории XIX века указывают на то, что список Макушинского следует дополнить по крайней мере еще одной парой[257]:

Чтобы понять, почему это так, достаточно вспомнить классические русские романы. Начиная с «Евгения Онегина» и до романа «Отцы и дети» лучшие образцы русской прозы демонстрируют одну и ту же сюжетную схему, в которой варьируется мотив любовного столкновения эгоистичного, светского, вестернизированного героя с гипертрофированно русской, «народной» и безоглядно искренней и порывистой героиней[258]. Читатели Тургенева, например, встречают множество русских героинь с «искренним и правдивым» выражением лица (Вера в «Фаусте»), «искренней душой» (Наталья в «Рудине») или невинностью «искреннего дитя» («Ася»)[259]. Что касается гамлетизированных героев, с которыми сталкиваются эти честные создания, то они, напротив, страдают от слишком развитого самосознания; их главное качество — неискренность[260]. Главный герой романа «Рудин» слышит в свой адрес симптоматичную критику: «Что вам кажется искренним, нам кажется навязчивым и нескромным… где же нам понять вас?»[261]

В другой книге я показала, что господствовавшие в тургеневском мире чувства были типичны для литературы середины и конца XIX столетия[262]. Сходные чувства резонировали и вне мира литературы. Историк Юлия Сафронова показала, что в спорах, разгоревшихся после убийства царя Александра II, искренний русский народ противопоставлялся неискренней культурной элите. Так же как английские националисты противопоставляли «английское — искреннее — благое» всему «офранцуженному — неискреннему — продажному», участники этих споров постоянно прибегали к антитезе «русское — искреннее — хорошее» versus «западн(ическ)ое — лицемерное — дурное»[263].

Между дебатами об убийстве царя и социополитическими метафорами русского романа имелось много общего. Те и другие отчасти воспроизводили традиционный националистический дискурс, но в то же время отличались от классической националистической риторики в одном важном отношении. Если националисты обычно отождествляли самих себя с позитивным полюсом оппозиции, то российские интеллектуалы чем дальше, тем больше относили свою собственную социальную группу (наряду с властью) к «неискренней» части спектра. Их интеллектуальный дискурс был пронизан чувством вины и критической авторефлексией; он строился вокруг понятий социального бессилия и неспособности дворянства и интеллигенции выполнить свой долг по отношению к «народу»[264]. В этом дискурсе интеллектуалы лишали самих себя права называться искренними. Там, где традиционалисты, как правило, лично отождествляли себя со своими «искренними» идеалами, русские интеллигенты неизменно приписывали искренность стереотипному Другому, будь то женщина, идеализированный русский народ или их совокупность.

Грубо говоря, в конце XVIII и в XIX веке российская интеллектуальная элита расписалась в собственном лицемерии. Неудивительно, что русские интеллигенты с готовностью восприняли романтическую установку на проблематизацию искренности. Прежде всего они задались вопросом о том, как измерить искренность художника в условиях коммерциализации творчества[265]. Как мы уже видели, в то время эта проблема волновала культурное сообщество повсюду, что представляло собой прямую реакцию на профессионализацию в области литературы и искусства. В России сомнения в искренности стали лейтмотивом размышлений о творчестве знаменитейшего из поэтов-классицистов — Гавриила Державина. Историк литературы Иоахим Клейн показал, что знаменитый придворный одописец неоднократно был вынужден отвечать на обвинения в политической лести. Державин при этом «настаивал… на фактической правде своих панегириков и чистоте своих побуждений»[266]. Настаивая на своей невиновности, указывает Клейн, поэт следовал присущему эпохе Просвещения «культу искренности», который подпитывался сочинениями испанского Бальтасара Грасиана. Этические наставления знаменитого философа-иезуита тонко регулировали поведенческие нормы тогдашней придворной жизни. Грасиан советовал своим читателям «не слыть человеком с хитрецой — хоть ныне без нее не проживешь. Слыви лучше осторожным, нежели хитрым. Искренность всем приятна, хотя каждому угодна вчуже. Будь с виду простодушен, но не простоват, проницателен, но не хитер. Лучше, чтоб тебя почитали как человека благоразумного, нежели опасались как двуличного»[267].

Взгляды Грасиана на общественное поведение нашли горячих сторонников в России, и Державин был одним из них[268]. В своих одах и критических заметках поэт исповедовал искренность, пронизанную социальным беспокойством. Вопрос, особенно сильно волновавший Державина: может ли поэт быть выразителем истины, не запятнавшим себя лживой лестью? Клейн отмечает, что озабоченность Державина этой проблемой была не случайна. В условиях укрепляющейся взаимной зависимости между литературной и придворной жизнью, а также нарастающей коммодификации литературы одописцев конца XVIII века преследовало общественное недоверие. Реакция тогдашней публики предвещала именно те подозрения, которые в наши дни навлекают на себя такие авторы, как Владимир Сорокин: неужели писатели, подобно всем остальным людям, стремятся к коммерческой и социальной выгоде?

В России беспокойство перед лицом прагматической профессионализации искусства касалось далеко не только Державина. В литературной и художественной критике он заметен на протяжении всего XIX века. Кульминацией этой тенденции можно считать упоминавшийся выше трактат Толстого, в котором он резко нападает на «искусственное» искусство своего времени. С точки зрения Толстого, «как только искусство стало профессией, то значительно ослабилось и отчасти уничтожилось главное и драгоценнейшее свойство искусства — его искренность»[269].

Помимо вопроса о коммерческой составляющей искусства, начиная с эпохи романтизма русские критики и литераторы пытались решить и более глубокую проблему художественной честности. С той же настойчивостью, что и их зарубежные коллеги, они размышляли о том, может ли вообще человек быть искренним? Не является ли иллюзией сама идея искреннего самовыражения, убеждение, что кто-то может откровенно поведать свои интимные чувства другим? Не случайно поэт Федор Тютчев еще в 1830 году в знаменитом стихотворении «Silentium!» предлагал полный отказ от «внешней» речи как единственно подобающую стратегию по отношению к сильным чувствам[270].

Тютчев проблематизировал честное самораскрытие, но не уделял в своих стихах особого внимания понятию «искренность». Проблематизация этого понятия набирала силу постепенно. В первой половине века Пушкин сформулировал романтическую загадку разрыва между глубоко личными чувствами и их внешним выражением — однако для него само слово «искренность» еще не стало проблемой. Подобно Тютчеву, он использовал этот термин сравнительно редко и в основном в общепринятом положительном значении[271]. Слово «искренность» не играло большой роли и в главном романе русского романтизма. В «Герое нашего времени» (1840–1841) Лермонтов употребляет это слово всего два раза, хотя, в отличие от Пушкина, он помещает его в более проблематичные контексты. Приводя ряд отрывков из дневника Печорина, повествователь объясняет: «Перечитывая эти записки, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки. История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление»[272].

В этом фрагменте Лермонтов уводит слово «искренность» в заведомо туманную сферу. В романе Печорин характеризуется как «портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии»[273] — так что для «героя нашего времени» искренность отсылает к верности отталкивающему и нарциссичному «я». Лермонтов наблюдает схожих тщеславных персонажей среди романтиков и за пределами России: он обвиняет в суетности даже отца французской риторики искренности Жана-Жака Руссо[274].

Итак, Пушкин, Лермонтов и Тютчев проблематизировали искренность на концептуальном уровне, однако не выказали явного интереса к самому слову «искренность». В отличие от них русские писатели второй половины XIX века оказались словно бы заворожены этим словом. Оно стало занимать центральное место в самых разных дискурсивных контекстах. Это слово сделалось ключевым для сочинений российских радикалов и нигилистов — примеры чему я привела выше. И не только для них. Поэт и критик Аполлон Григорьев в статье «О правде и искренности в искусстве» (1856) попытался найти связующие звенья между искусством, этикой и самовыражением. Слово «искренность», включая его производные — прилагательные и наречия, использовалось автором этого небольшого текста 38 раз.

Подобно Пушкину и Тютчеву, Григорьев выдвигает искренность в качестве позитивной ценности — чего-то такого, что существует на самом деле и к чему художник должен стремиться. Искренность играла в равной мере центральную, но существенно меньшую роль немного позднее, в произведениях Достоевского. Частотные словари показывают, что на протяжении своего творчества ведущий представитель психологического реализма использовал слово «искренность» 104 раза; производные от него — прилагательные и наречия — встречаются у него почти 800 раз[275]. Причем со временем Достоевский обращался к этому слову все чаще[276]. Однако, в отличие от своих предшественников, он трактовал «искренность» как эмоциональную категорию, столь же важную, сколь и ненадежную. В поздних текстах писатель был особенно склонен представлять ее как в высшей степени нестабильную категорию[277]. С нарастающим скептицизмом Достоевский задавался вопросом: способен ли в принципе человек к искреннему раскрытию себя? В романе «Бесы» (1872) искренность трактуется как вошедшая в пословицу трава, которая всегда зеленее на чужой стороне. Герои романа хотят быть или же провозглашают себя искренними, а в действительности очень далеки от этого идеала. Когда Петр Верховенский пытается объяснить, почему внезапно принялся исповедоваться перед Николаем Ставрогиным, его слова напоминают бессмысленную мантру: этот циник, который из всех героев книги меньше других заслуживает доверия, пять раз подряд утверждает, что говорит и действует «искренно»[278].

Одним словом, для Достоевского существование такого явления, как «искренность», само по себе неочевидно. С его критическим отношением к этому понятию мы приближаемся к концу XIX века. К этому времени понятие «искренность» заняло заметное место в российском публичном дискурсе — не меньшее, а может, даже и большее, чем в других культурных контекстах. На протяжении XIX столетия, как мы видели, оно использовалось для проецирования различных идей (националистических, нигилистских, художественных, литературных) на Россию и «русский народ»; оно играло ведущую роль в обсуждении творческой неподкупности, коммодификации, урбанизации и технического прогресса; но со временем само существование искренности было поставлено под сомнение. Эти исторические дебаты об искренности весьма значимы для моего тезиса: они все еще дают себя знать в том, как в наше время ставятся вопросы о соотношении искренности с памятью, маркетингом и медиа. Однако, прежде чем обратиться к современности, нужно оценить ту эпоху, которая последовала за XIX веком. Проблематичность искренности, характерная для писателей XIX века, тогда вновь дала о себе знать в жарких публичных спорах о правде, обществе и человеке.

ЕВРОПА НАЧАЛА XX ВЕКА: «ЧТО ЕСТЬ ИСКРЕННОСТЬ?»

Образ Верховенского из романа Достоевского «Бесы» предвещает ситуацию конца XIX — начала XX века, когда интеллектуалы по всей Европе были, говоря словами Лайонела Триллинга, заняты по преимуществу «собой» и — что еще важнее — «теми преградами, которые мешают быть верным самому себе»[279].

Да и могло ли быть иначе? В конце концов, начало века было временем, когда, как указывает историк Анна Фишзон, «рост таких медиа, как реклама и журналистика… способствовал распространению представлений о том, что языком и образами постоянно манипулируют, ставя под вопрос существование подлинности»[280]. В начале XX века мир с каждым днем становился все сложнее в технологическом отношении: фотография, кинематограф, звукозапись — все это перевернуло традиционное отношение к реалистической репрезентации. Наиболее заметный вклад в концептуализацию этих проблем внесло эссе Вальтера Беньямина «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» (1936). Как известно, с точки зрения Беньямина, техническое воспроизводство создает мир, в котором люди окружены предметами искусства, лишенными уникальной «ауры» оригинальности: «Все, что связано с подлинностью, недоступно технической… репродукции»[281].

Техническое воспроизводство также способствовало появлению культуры знаменитостей: иллюстрированные журналы и другие медиа изобиловали историями из жизни известных людей и их изображениями, порождая горячие споры о коммерческом успехе, аутентичном самовыражении и «дезинтеграции личности»[282]. «Можно ли сказать, что художник А или Б действительно искренен, или же им движет простое желание сбыть побольше своей продукции?» — вот вопрос, который горячо обсуждали в то время, в особенности в России, где начало XX века совпало с появлением отечественного производства товаров массового спроса[283].

Неудивительно, что проблема искренности оказалась существенной для формирования тогдашних взглядов на язык, искусство, архитектуру и дизайн. Черный квадрат Малевича, геометрические композиции Мондриана, лаконичные архитектурные формы Ле Корбюзье — все это имело своим истоком страстное желание авангардистов «производить искренность» (Борис Гройс). «Модернистское производство искренности, — считает этот теоретик искусства, — функционировало как редукция дизайна, и цель этой редукции состояла в создании пустого, вакуумного пространства посреди мира дизайна, в уничтожении дизайна, в использовании нулевого дизайна. Художественный авангард стремился к созданию зон, которые были бы свободны от дизайна и которые воспринимались бы как зоны честности, высокой морали, искренности и доверия»[284].

«Уничтожение дизайна» не бесспорная формула, — но если мы будем следовать логике Гройса, то нетрудно убедиться в том, что прохладное отношение к дизайну, характерное для модернистов, связано с радикальными технологическими новациями того времени. В условиях, когда повседневную жизнь все больше наводняли стандартизированные технологии, производители и потребители искусства встали на защиту всего неавтоматизированного и несконструированного как вершины человеческой искренности. Как на практике выглядело слияние нетехнологичности с искренностью в сознании людей, прекрасно иллюстрирует реакция российской публики на новорожденную звукозаписывающую индустрию. Появление механических записей породило «дискурс верного звука», сторонники которого активно обсуждали вопрос: сохраняют ли записи подлинную музыкальную интонацию того или иного исполнителя? По словам Фишзон, в конце имперского периода «критические обзоры записей… часто превращались в обсуждение способности исполнителя донести чувства „во всех нюансах“ и „искренне“. Прислушиваясь к записи голоса и пытаясь решить, насколько она близка к живому исполнению, насколько сохраняет истинную эмоциональную основу, авторы этих текстов разделяли с писавшими о знаменитостях журналистах озабоченность вопросами аффекта, реализма и присутствия»[285].

В ответ на требование искреннего выражения во все более автоматизировавшемся мире производители грамзаписей действовали почти так же, как издатели, которые в начале эпохи книгопечатания стилизовали шрифты под рукописные буквы. Они старались насколько возможно уменьшить поверхностный шум и другие акустические искажения, чтобы производить «записи, которые не казались медиатизированными»[286].

Одно из проявлений авангардистского стремления к неавтоматизированной искренности — нулевой дизайн, другое — дизайн несовершенный. Для художника-авангардиста внешняя стилизация под безыскусность, псевдонеуклюжесть или примитивизм воспринималась как синоним искреннего творчества. Так, по крайней мере, говорят нам языковые и визуальные эксперименты поэтов и художников футуристского толка. Возьмем в качестве примера заумный язык Велимира Хлебникова и Алексея Крученых. Последний провозгласил, что заумь — это «поэтический язык, рожденный органически, а не искусственно» и сила его заключена в семантической неопределенности, то есть в том, что слова здесь лишены определенного значения[287]. Или посмотрим на обложки, сделанные для книг Крученых и других поэтов-футуристов художницей Наталией Гончаровой. Нарочито «неумелый» дизайн создает впечатление, будто обложки изготовлены полукустарным способом. Конечно, на самом деле они демонстрируют возможности новых печатных технологий; но художнику важно произвести эффект простоватой «искренности» в противоположность эталонному техническому совершенству.

Футуристы были в то время далеко не единственными, кто связал искренность с отходом от искусственного и технического совершенства. Пока звукозаписывающие компании боролись с поверхностными шумами, Теодор Адорно продвигал диаметрально противоположную стратегию. В работе 1927 года он провозгласил — я приведу его суждения в изложении Фишзон, — что «сохранившиеся случайные шумы и другие несовершенства звука… парадоксальным образом заставляют записи звучать более человечно»[288]. Сами музыканты в поисках эффекта неприглаженности приходили к стилю, названному историком музыки Тедом Джойей «эстетикой несовершенства». Поклонник подобной эстетики отказывается от технического перфекционизма и «искренне старается быть творческим, толкая себя в области самовыражения, которыми его техника не может овладеть»[289]. Тот же риторический ход — восприятие несовершенства как приметы творческой искренности перед лицом технологической изощренности — выдвигается на первый план теоретиками новых медиа и в наши дни.

Таким образом, в культуре fin de siècle проблемы личного самовыражения вызывали острейший интерес у тех, кто занимался дизайном, изобразительным искусством и музыкой. Эти вопросы привлекали внимание авторов, работающих и в других областях. Например, литераторы говорили об искренности как в художественных произведениях, так и в массовой журналистике. Напряжение между конформистскими законами цивилизованного общества и примитивными инстинктами отдельного человека оказались в центре работы Фрейда «Неудовлетворенность культурой» (1929, опубликована в 1930), хотя основатель психоанализа не прибегал к понятиям искренности и лицемерия, чтобы объяснить это напряжение. Искренность занимала важное место и в сочинениях Оскара Уайльда. Вспомним его знаменитый афоризм, обнародованный еще в 1891 году: «Искренность в небольших дозах опасна, а в больших — смертоносна»[290]. Примерно в то же время Уайльд вкладывал сходные провокативные мнения в уста своего насквозь порочного героя Дориана Грея, который предавался таким рассуждениям: «Разве притворство — такой уж великий грех? Вряд ли. Оно — только способ придать многообразие человеческой личности»[291].

Нетривиальный взгляд Уайльда на искренность вдохновлял многих других писателей. Так, португальский поэт Фернандо Пессоа явно вторил ему, когда признавался в 1931 году:

Я хочу быть свободным и неискренним,

Без веры или долга места.

Даже любви я не хочу: она привязывает.

Не люби меня: я это ненавижу[292].

Пессоа — лишь один из многих последователей Уайльда, и взгляды англичанина на исповедальность во многом сформировали современную риторику искренности. Однако к моей теме в наибольшей степени относится другое воздействие, которое оказало отношение Уайльда к искренности. Его идеи об искренности в качестве стратегического «метода», воздействующего на институт звезд и дискурсы медиатизации, — важнейшие источники для восприятия постсоветских авторов.

Уайльд выражал свое отрицание искреннего в художественном мотиве, важность которого в культуре начала XX века трудно преувеличить. Речь идет о мотиве маски, исключающей «открытое» и откровенное самовыражение[293]. Уайльд прямо заявлял, что предпочитает маски лицам (а искусство — жизни) в эссе «Истина масок. Заметки об иллюзии» (1891). Эссе завершается словами: «Правда в искусстве — это Правда, противоположность которой тоже истинна. <…> Истины метафизики — это истины масок»[294].

Славистка Ирэн Мазинг-Делич в анализе мотива маски в поэзии Александра Блока отмечала сходную завороженность маскарадом в русской культуре начала XX века. По ее словам, маска была «условным символом <присущего русским писателям-символистам> Weltanschauung… Маска сама по себе представляла нечто явное (поверхность), но… через прорези маски… можно было увидеть или только заподозрить присутствие „реального“ (глубины). Маска, таким образом, обманчива: „истина“ есть то, что за нею прячется»[295]. Русские символисты действительно подчеркивали платоновское различие между кажущимся и реальным, хотя не прибегали при этом к риторике искренности (Блок, например, очень редко использовал это слово в своих стихах)[296].

Надо заметить, что в России начала XX века интерес к маскам и покровам проявляли не только символисты. Об этом свидетельствует «длинный ряд практик маскировки и срывания масок»[297] в раннем советском дискурсе, к которому мы вскоре обратимся. К этому имели склонность и мыслители так называемого русского религиозного ренессанса, усилия которых были направлены на раскрытие истины и в особенности на осмысление понятия «искренность»[298]. Так, Иван Ильин в статье «Об искренности» (опубликована в 1943 году) стремился дать определение этого понятия и объяснить, как следует избегать лицемерия[299]. Проблема притворства волновала и Николая Бердяева. Свою «философскую автобиографию», названную «Самопознание» (первая публикация — 1949 год), он полностью посвятил «проблеме искренности» и ее историческому развитию[300]. Выражая свое несогласие с Руссо, Бердяев объяснял: «Моя тема совсем иная <чем в „Исповеди“ Руссо>, и проблема искренности иначе ставится в отношении к этой теме. …это не есть книга признаний, это книга осмысливания, познания смысла жизни. Мне иногда думается, что эту книгу я мог бы назвать „Мечта и действительность“, потому что этим определяется что-то основное для меня и для моей жизни, основной ее конфликт, конфликт с миром, связанный с большой силой воображения, вызыванием образа мира иного»[301].

Позиция Бердяева — признак важной концептуальной перемены. В первые десятилетия века российские мыслители и писатели продолжали романтическую традицию проблематизации искренности, однако их терминологический аппарат отличался от того, которым пользовались их предшественники. Как показывает цитата из Бердяева, они унаследовали присущую авторам XIX века бинарную логику, но их больше волновало расхождение между мирами «реальности» и «мечты», чем между «внутренним» и «внешним» «я». Таким образом, они умело вводили риторику искренности в актуальную для начала века тематику личности, истинности и двойственности.

Итак, мы убедились, что fin de siècle был временем зачарованности «искусственными» технологиями, апологии «неискренности», маскарада, покровов и грез. В тот же период искренность по-прежнему приписывалась определенным социальным группам. В произведениях таких писателей-модернистов, как Вирджиния Вулф и Марсель Пруст, представители высших городских классов постоянно испытывают сложности с искренностью самовыражения. Столь же постоянно эти авторы приписывали искренность пространственно и социально периферийным контекстам[302]. Характерна в этом отношении самая, пожалуй, известная героиня нидерландской модернистской литературы: героиня романа нидерландского писателя Луи Куперуса «Элине Вере» (1889). Элине — девушка из зажиточной семьи — на короткий срок обретает первозданную «искренность» в обстановке идиллического поместья; в конечном итоге она гибнет, не выдержав давления городской жизни, которая есть «одно сплошное притворство!»[303].

Куперус противопоставлял городское светское общество и деревенскую идиллию как предельно поляризованные социопространственные воплощения лицемерия и искренности. Иван Ильин отождествлял лицемерие и искренность с двумя другими противоположными категориями. В статье «Против России» он противопоставлял «среднего европейца», который «стыдится искренности», «русскому», который «ждет от человека прежде всего… искренности»[304]. Взгляды Ильина на присущую русскому народу искренность впервые были обнародованы не ранее 1948 года, однако они были характерны для неославянофильской тенденции, стремящейся к тому, чтобы — снова! — представить Россию (или «русский народ») и Запад (или вестернизированное Российское государство и интеллигенцию) через оппозицию искреннее versus неискреннее.

В этом обзоре специфичного для начала XX века отношения к искренности я ставила в один ряд как русские, так и зарубежные примеры. Однако с победой и укреплением большевистской власти российская риторика искренности стала приобретать особенный характер. Новой властью разрыв между интеллектуальной элитой и «простым человеком» был провозглашен преодоленным, и общественное внимание переключилось на новый, имевший жизненно важное значение вопрос: действительно ли советские граждане искренне поддерживают линию коммунистической партии? Историк Шейла Фицпатрик показала, насколько широко вопросы, связанные с исполнением социальных ролей и перформативностью, были распространены в раннесоветском дискурсе, строившемся вокруг жажды «разоблачить» и подвергнуть уничтожающей критике «двуличие» и «двурушничество»[305]. Ее коллега Алексей Тихомиров указывал на сходное явление: «Отношения доверия и недоверия — ключ к пониманию стабильности советского государства и его жизнеспособности»[306]. Тихомиров видит в советской политике «режим навязанного доверия», «основанный одновременно на удовлетворении основной человеческой потребности в доверии центральной власти (прежде всего партийным и государственным вождям) — и на поддержании высокого уровня общего недоверия»[307].

Под властью того, что Тихомиров называет «режимом навязанного доверия», вопрос о том, кто искренен, а кто нет, очевидно, мог иметь жизненное значение, однако само понятие «искренность» не играет большой роли ни в его работах, ни в концепции Фицпатрик. Однако другой специалист по советской субъективности — историк Игал Халфин — показывает, что понятие искренности превращалось в своего рода «коммунистическую навязчивую идею»[308]. Халфин выделяет «искренность» как «конечное мерило» в автобиографиях коммунистов[309]. С его точки зрения, автобиографические признания советской эпохи имеют — почти как судебные разбирательства в революционной Франции — существенную церемониальную составляющую. «Обычно автобиография считается частным жанром, — пишет Халфин, — но она становится публичной из‐за способа использования при подаче заявления на работу, который предписывал ритуальную процедуру „рассмотрения“ автобиографии для оценки „сознательности“ подателя заявления. Любую самопрезентацию можно было всегда „разоблачить“ и объявить „неправдивой“»[310]. Если Халфин прав, то советские чиновники, «рассматривавшие» автобиографии граждан, недалеко ушли от французских революционеров XVIII века: те и другие приравнивали неискренность к прямому преступлению.

Сходную озабоченность формализованным измерением искренности проявляла и доктрина социалистического реализма. Если в 1920‐х годах рапповцы были убеждены, что «лозунг „искренности“ — первая маска буржуазного либерализма»[311], то в 1930‐х годах, с появлением социалистического реализма, этот концепт вновь оказался весьма востребован. Одной из важных задач этого художественного метода было установить: действительно ли тот или иной художник искренне предан официальной идеологии? Не случайно газета, первой сформулировавшая установки соцреализма, подчеркивала, что «массы требуют от художников искренности, революционного социалистического реализма в изображении пролетарской революции (курсив мой. — Э. Р.)»[312].

Искренность, таким образом, увенчивала широкий комплекс положительных эмоций, необходимых для того, чтобы «цементировать систему», как сказано в недавней работе о функционировании эмоций в Советской России[313]. Парадоксальным образом — обращаюсь к работе историка литературы Ирины Паперно — та же система, выдвинув на первый план искренность, неизбежно порождала «эмоциональную экономику двуличия, обмана и уклончивости, вызванную необходимостью скрывать свои чувства и мысли, (социальное) происхождение, национальность, круг знакомств»[314].

Иначе говоря, пока советская власть проповедовала тотальную искренность, привычка обманывать и скрывать свои подлинные чувства скоро стала второй натурой советских граждан. Эта склонность к двуличию не означала, однако, что режим воспитывал пассивных жертв навязанного эмоционального режима. Вопреки распространенному мнению, нельзя говорить и о монолитности соцреализма. Историки, изучавшие советские литературные журналы, дневники и личные документы, убедительно показали, что в конце 1930‐х умеренные критики активно ратовали за то, чтобы в литературе было больше «лиризма», «подлинности» и «искренности»[315]. Тем же историкам удалось доказать, что «советские люди» не просто скрывали свое непокорное «истинное лицо» за идеологически безукоризненным «общественным поведением», как считалось в более ранних исследованиях советской идентичности[316]. В действительности граждане СССР активно выковывали из себя советских людей. Искренне ли они поддерживали при этом партийную идеологию? Этот вопрос часто волновал самих граждан не меньше, чем партийное начальство. Как партийные, так и личные сомнения играли важную роль в советской истории искренности — истории, без которой современное понимание концепта было бы немыслимо.

От проблематизации в сочинениях Уайльда и других деятелей рубежа веков до советской установки на искренность; от зачарованности российских философов мотивом маски до приверженности авангардистов несовершенству как выражению искренних человеческих чувств — все эти сюжеты говорят о том, что для начала ХX века характерна амбивалентность желаний и страхов, относящихся к искренности. Люди той эпохи одновременно и желали быть искренними, и принимали как данность невозможность исполнения этого желания в эпоху роста медиализации, появления института знаменитостей, коммодификации и бурного развития технологий. С течением времени необходимость отказа от прямолинейного желания искренности будет только нарастать.

ПОСЛЕ ВОЙНЫ: ДИСКОМФОРТ, ДЕКОНСТРУКЦИЯ, ДИГИТАЛИЗАЦИЯ

Если в советском контексте искренность в середине XX века становилась эталоном правильного образа жизни, то для Западной Европы и США в ту же эпоху данный концепт превратился в активно обсуждавшуюся культурологами проблему. Особенно актуальной эта проблема стала после Второй мировой войны. Отношения между (литературной) искренностью и коммерцией снова стали привлекать к себе повышенное внимание, и этот процесс снова, как и раньше, совпал с резкими институциональными переменами. Сьюзен Розенбаум показала, что культ искренности в послевоенной Америке был обусловлен подъемом университетов, патронировавших поэзию, появлением крупных издательств и культом литературных знаменитостей[317].

Начиная с конца 1950‐х годов «искренность» стала частотным термином и в гуманистической критике. Как когда-то у сентименталистов, это понятие снова нашло себе место в риторике, поднимавшей на щит лозунги эмансипации и национально-освободительной борьбы. На фоне повышенного интереса к романтизму с его пафосом свободы личности; феминизма, неомарксизма, антирасизма; бит-поколения и хиппи; идеологий, направленных против истеблишмента, библиотеки наводняют исследования искренности в литературе и культурной истории. Помимо этого, процветает эссеистика, в которой вновь и вновь поднимается вопрос, что искренность значит для современной культуры[318]. В книге 1963 года, представляющей историю понятия, Анри Пейр сформулировал важный программный вопрос будущих исследований: он указал на необходимость установить, «чем литературная искренность должна быть, чем она могла бы быть и чем она является»[319].

Как и в более ранние периоды обострения интереса к искренности, в 1960‐х годах к самому слову искренность относились с некоторым подозрением. Еще в 1943 году Жан-Поль Сартр высказал ряд суждений, предварявших позднейшее критическое отношение к этому понятию. В книге «Бытие и ничто» философ объяснял функционирование понятия «искренность» следующим образом: «Обращаются к сознанию, чтобы потребовать от него от имени природы сознания радикально исчезнуть как сознание, вселяя в него надежду, по ту сторону этого исчезновения, на возрождение. <…> Таким образом, существенная структура искренности не отличается от структуры самообмана, поскольку искренний человек конституируется как то, что он есть, чтобы им не быть. <…> Постоянная и полная искренность как постоянное усилие, чтобы привязаться к себе, является, в сущности, постоянным усилием, чтобы отказаться от себя»[320].

«Постоянная и полная искренность», «самообман»: Сартр, который писал «Бытие и ничто» в разгар Второй мировой войны, представлял искренность как противоречивое и потенциально деструктивное требование. Недоверие к искренности, выраженное в его интерпретации этого понятия, усилилось в послевоенную эпоху. «Если мы и произносим это слово, то скорее всего либо с чувством неловкости, либо с иронией» — так Лайонел Триллинг выразил в 1970 году современное отношение к концепту[321]. К тому времени подозрительность в отношении искренности проявлялась не только в философских трактатах. Она проникла, например, и в теорию речевых актов, отвергавшую тезис о том, что у слов есть фиксированное значение. В 1984 году Юрген Хабермас провозгласил, что «искренность <Wahrhaftigkeitsansprüche>… подтверждается поступками», но не допросами — этим излюбленным занятием советской власти — или другими дискурсивными процедурами[322]. Еще за 20 лет до этого социолог Эрвинг Гоффман высказывал сходные мысли при изучении перформативных аспектов человеческого взаимодействия. По его словам, граница между «циническим» представлением (при котором у исполнителя «нет веры в свой собственный речевой акт и нет цели во что бы то ни стало заставить аудиторию поверить в него») и «искренним» выражением (тех индивидов, которые «верят в то, что своим представлением произведут нужное впечатление») оказывается в лучшем случае размытой[323].

После распространения постмодернизма с его разнообразными лингвистическими и перформативными поворотами отношение к искренности в публичном пространстве стало еще скептичнее. Понятие, остававшееся до тех пор сравнительно стабильным ментальным концептом в рамках теории речевых актов — сторонники которой принимали представление об искренней автономной личности, — теперь оказалось открыто для деконструктивистских интерпретаций. Для мыслителей эпохи постмодерна искренность, как и другие философские понятия, была в первую очередь культурным конструктом[324]. Такие теоретики, как Джудит Батлер, Жак Деррида, Мишель Фуко и Ролан Барт, были убеждены — и горячо убеждали других, — что не существует стабильного или прозрачного «я». Они проблематизировали понятия «присутствия», «истины» (и соотносимого с ней понятия «паррезия») и «я», указывая, что социальное требование оставаться верным самому себе неэтично: если язык, которым мы пользуемся, не нейтрален, а культурно сконструирован, то и попытки дать правдивое самоописание по определению «ущербны и обречены на провал»[325].

Постмодернистская трактовка человеческого «я» и субъективности, мягко говоря, не очень сочетается с прямолинейной риторикой искренности. Барт дошел до того, что провозгласил: «…нельзя писать, не утрачивая своей „искренности“»[326], а культуролог Эфрат Цзеелон заявила, что в мире постмодерна — где «кажимости не маскируют реальность, но являются реальностью» — «искренность как совпадение частного „я“ и публичного „я“ не имеет смысла»[327]. Во второй, третьей и четвертой главах я покажу, что подобные постмодернистские интерпретации искренности до сих пор чрезвычайно влиятельны. Их уроки усвоили психологи и философы, которые сегодня провозглашают, что нет никакого «я»[328], и вместо суждений относительно фиксированного «я самого» предлагают говорить о синтезируемых «я-опыте» и «я-позициях»[329]. Логика искренности в постмодерне является точкой отсчета для таких историков, как Джеффри Хоскинг — который в книге «Доверие: история» анализирует и исторически конкретизирует «кризис доверия» в современном обществе и политике[330]. Постмодернистские теории были инкорпорированы также и той социальной группой, которая займет центральное место в данном исследовании. В современных интеллектуальных кругах постмодернистский дискурс существенно урезал возможность трактовать «я» как фиксированную категорию — или как категорию, которая вообще имеет право на существование.

В период процветания постмодернистской деконструкции культурологи все больше сомневались в том, что искусство — это способ прямого самовыражения. В 1960–1970‐х годах концептуалисты, последователи поп-арта и панки искали «убежище подлинности в низкокачественном, любительском способе производства»[331]. Многие передовые художники этой эпохи видели художественную искренность исключительно в нарочитых «самоделках», в эстетике любительщины — на основе, например, работы с третьеразрядными технологиями или с непрофессиональными участниками перформансов. «Признаки разложения, распада — вот печать, которой подтверждается подлинность „модерна“» — так Теодор Адорно выразил эстетическое кредо эпохи 1960‐х годов[332]. Десятилетие спустя Энди Уорхол пошел еще дальше: «Мне понятны либо актеры-любители, либо очень плохие исполнители, поскольку, что бы они ни делали, у них никогда это не получается как следует, а значит, и не может быть фальшивым» — так Уорхол объяснял, почему для него в эстетическом несовершенстве кроется художественная искренность[333]. В своем творчестве и самопозиционировании Уорхол постоянно прославлял искусственность, кэмп и коммодификацию. «„Бизнес“ — лучшее искусство», — гласит одна из образцовых мудростей Уорхола. «Мне нравятся пластиковые куклы-идолы», — другая[334]. Художник знал толк в провокациях: в этих и других высказываниях он заботился именно о тех сферах (коммерческое, неестественное), которые традиционно служили синонимами дурновкусия и считались чем-то диаметрально противоположным искренности в искусстве.

Настойчивый интерес поп-арта к «любительскому» подходу показывает, насколько насущными и в то же время спорными были проблемы искренности для послевоенных художников. Неудивительно, что недолго после того, как Уорхол ратовал за пластик и дилетантизм, Пьер Бурдьё описал мир искусства как поле противоборствующих социальных сил. К середине 1990‐х годов каждый уважающий себя интеллектуал и в Европе, и за ее пределами осваивал теорию символического капитала, предложенную французским социологом. В силу этого возможность художественной искренности также стала предметом продолжительных теоретических споров. С течением времени эти споры привели к консенсусу, который американский писатель Дэвид Фостер Уоллес суммировал так: «В писательстве есть определенная смесь искренности и манипуляции, пишущий всегда пытается заранее прикинуть эффект от того или другого»[335].

Прагматический подход к искренности второй половины ХХ и начала XXI века не был чем-то прежде неслыханным: вспомним, как Поль Верлен настаивал на том, что он просто эксплуатирует искренность для расширения круга своих читателей, или как Оскар Уайльд позиционировал искренность в качестве одной из художественных стратегий. Безусловно новым в идеях Уоллеса является то, что в наше время они широко распространены. «В наши дни, — писал Борис Гройс в 2008 году, — на смену романтическому образу poète maudit пришел образ откровенного циника — алчного манипулятора, дельца, которого интересует только материальная выгода и который использует искусство как машину для обмана публики»[336]. Наш мир, полагает Гройс, привык к мысли о том, что художники преследуют прагматические цели. В таком мире художник, принимающий традиционный образ одинокого гения, попадает в затруднительное положение, поскольку теперь именно откровенный прагматизм прочитывается как позиция наибольшей откровенности.

Сегодня вслед за Верленом и Уорхолом такие художники, как Дэмьен Хёрст, максимально задействуют описанную Гройсом позицию подчеркнуто коммерциализированного «художника-бизнесмена». Среди прочих провокативных жестов, Хёрст решил воссоздать из платины человеческий череп, украсив его бриллиантами на 17,5 миллиона евро. Летом 2007 года эта скульптура, называвшаяся «За любовь Господа», была продана группе инвесторов за 50 миллионов фунтов стерлингов. Неудивительно, что критики часто задаются вопросом: а не занимается ли Хёрст всем этим только ради получения дохода? Или же его показная погоня за деньгами и беззастенчивая демонстрация самых низменных, прагматических механизмов искусства и есть акт предельного самораскрытия?[337]

Путь от Триллинга до Хёрста может показаться на первый взгляд длинным, но у них, как и у многих других деятелей послевоенной культуры, есть нечто общее — а именно куда более скептическое отношение к откровенности в искусстве, чем у их предшественников. Начиная с середины 1940‐х годов все большее число художников и арт-критиков признавали такие явления, как неоднозначность, «целлулоидность», несовершенство и установка на коммерцию. Если искренность и существует, то она гнездится прежде всего именно в этих явлениях: несмотря на индивидуальные отличия, общую философию современных арт-профессионалов можно свести к этой парадоксальной мысли.

НОВОЕ, ПОСТ-, ПОСТПОСТ-: ИСКРЕННОСТЬ СЕГОДНЯ

Как показывают споры вокруг произведений Хёрста, тот подход к искренности, который был присущ Бурдьё и постмодернистам, актуален и в наши дни: к середине 2010‐х годов искренность стала понятием, о котором только ленивый не отзывался скептически. Чтобы понять эту популярность, начнем с краткого обзора западноевропейских и американских источников.

Начиная с середины 1980‐х годов термин «искренность» начинали связывать с тем постпостмодернистским или позднепостмодернистским дискурсом, который интересует меня в данной книге. Интерпретации новой искренности все больше стали циркулировать в разговорах о новых трендах в музыке, литературе, кино, новых медиа и визуальных искусствах[338]. К началу 2000‐х годов жанры, относившиеся к дискурсам исповеди и проявлений искренности, стали выдвигаться на центральное место; отсюда популярность ток-шоу, веб-блогов, воспоминаний и автобиографий[339]. К концу 2000‐х годов искренность снова привлекла внимание ведущих философов, культурологов и политологов. Специалисты полагали, что она «поможет нам концептуализировать то, что мы сегодня называем фундаменталистскими движениями» (Адам Зелигман, Роберт Веллер, Майкл Пуэтт и Беннетт Саймон)[340] или будет полезна как средство «провозглашения» современного «этоса разума и аргументации» (Аманда Андерсон)[341].

Вышесказанное может создать впечатление, что в наше время сосредоточенность на искренности — исключительно проблема интеллектуалов. На самом деле верно обратное. С течением времени разговоры о возрожденной искренности все теснее резонируют в мейнстримных общественных дебатах. И сегодня музыкальные фанаты, блогеры и поэты-любители — в особенности англоязычные — активно присваивают понятие «новая искренность». Они используют его для характеристики множества культурных практик, создавая тексты, где оно звучит скорее как лозунг, чем как полноценный теоретический концепт. Это понятие используется в столь различных контекстах, что в 2005 году калифорнийский писатель Алекс Блэгг обратился к читателям своего блога с шутливой просьбой: перечислить «все то, что, по вашему мнению, можно считать примером Новой искренности». Блэгг запустил процесс, в результате которого были получены следующие «официальные добавления к Движению новой искренности»: «Лучшие друзья, „Дай пять“, Стойки с лимонадом, Рон Попейл, Аренабол, Онлайн-игры „Форты“ и „Катапульты“, Пенсионеры, Игра „Хаммер“, Доджбол, Вылазки за город, Жвачка „Big League Chew“, Рюкзаки, Andrew WK, Астронавты, рок-группа „Tenacious D“»[342].

Хотя Блэгг, конечно, довел современную тягу к новой искренности до абсурда, он верно диагностировал ее повсеместность. Помимо многочисленных постов в блогах и литературно-критических текстов, в начале 2010‐х англоязычные обозначения «Неоискренность», «Новая искренность» и «Культ искренности» можно было обнаружить в названиях пяти прошедших либо планировавшихся художественных выставок, в заглавиях двух фильмов и одной книги; эти слова красовались на футболках и даже фигурировали в названии панк-рок-группы[343]. Показателен и резонанс, который вызвала статья Кристи Уэмпоул, опубликованная в New York Times в 2012 году. Как уже говорилось во «Введении», призыв Уэмпоул отставить иронические социальные формы и заняться «культивацией искренности» вызвал более 750 комментариев в блогах и более 400 адресованных автору электронных писем[344].

Сегодняшний, доходящий почти до мании интерес к искренности не означает, что понятие возрожденной искренности оставалось неизменным в последние два десятилетия. Риторика новой искренности изначально набирала силу в области суждений о музыке — об этом я подробно расскажу в следующей главе. В 1990‐х годах это понятие время от времени появлялось и в кино— и литературной критике[345]. В 1999 году понятие возрожденной искренности достигло газеты New York Times: ее сотрудник Маршалл Селла диагностировал возрождение «искренности… в мире, полном жулья, панков и пройдох с Уолл-стрит»[346]. К такому выводу Селла пришел благодаря книге, которую некоторые рассматривают как американскую Библию новой искренности: «В защиту обычных вещей: ирония, доверие и ответственность в современной Америке» (1999). Автор «Обычных вещей» — Джедедиа Перди, в то время 24-летний йельский студент-юрист. Перди осуждал своих современников за приверженность к иронии и призывал ценить «качества, которые заставили бы нас принимать другого человека всерьез: цельность личности, искренность мотивации, представление о том, что мнения — это далеко не только симптомы страха или желания»[347].

Резонанс, вызванный книгой Перди, предшествовал увлечению общества иронией и искренностью, начавшемуся два года спустя. «Эпоха иронии подходит к концу» и «Террористические атаки на США — вызов адептам постмодернизма»: эти программные предсказания появились в заголовках статей, опубликованных соответственно в журнале Time и газете New York Times вскоре после коллективной травмы, вызванной нападением на Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года[348]. Теракты не только подлили масла в огонь дискуссий о новой искренности в литературе и искусстве, но и породили неоконсервативный тезис об искренности как социополитической ценности. Отрицая мультикультурализм 1980–1990‐х как «постмодернистский релятивизм», сторонники неоконсервативной искренности отдали предпочтение «правдивому», но по сути малотолерантному политическому и философскому мировоззрению[349].

В те же ранние 2000‐е годы воскресла уже знакомая нам озабоченность коммерциализацией искусства — об этом свидетельствуют рецензии на «новоискренние» фильмы, блоги и выставки, которые выражали протест против ориентированной на рыночные ценности культурной экономики. Так, в 2004 году критик Кристофер Грей писал о «„новой искренности“ / антикорпоративном движении» в той волне американской музыки, импульс которой задал Курт Кобейн[350]. Следуя диаметрально противоположной логике, культурологи принялись размышлять, не используют ли выступающие под лозунгом «новой искренности» писатели и художники это понятие как сознательно выбранный стратегический прием, помогающий им нарастить свой символический и материальный капитал[351]. Журналист New York Times Келефа Саннех, например, указывал на неразличимость искренности и амбициозности в среде исполнителей инди-музыки в середине 2000‐х: «Если они верят в то, о чем поют, то, может быть, в это поверят и слушатели»[352].

Другими словами, с начала 2000‐х годов представления о возрожденной искренности были отягощены как посттравматическим синдромом (последствия 11 сентября), так и обеспокоенностью, связанной с коммодификацией. Кроме того, сегодня дискурс новой искренности неотделим от еще одного больного вопроса: разговоров о дигитализации. В 2000‐х и 2010‐х годах риторика новой искренности особенно процветала в блогах и социальных медиа. Как будет показано в главе четвертой, подъем социальных медиа способствовал оживленным спорам о дигитализации и искренности среди ученых, критиков и практиков. Некоторые из них полагают, что Всемирная паутина есть идеальное пространство искренности; другие, напротив, видят в Интернете ее злейшего врага. Более того, в постдигитальную эру отчетливо звучит другая старая тема, которую мы также рассмотрим в четвертой главе: растущий интерес к нарочитой эстетической небрежности, будь то якобы неумелый дизайн, как-бы-любительские арт-проекты или домашние кулинарные рецепты.

ПОСЛЕВОЕННАЯ РОССИЯ: «КАК МОЖНО БЫТЬ ИСКРЕННИМ?»

Как мы видели, в период от окончания Второй мировой войны до нашего времени искренность постоянно выдвигалась на первый план в западноевропейском и американском критическом мышлении: будь то интерес Пейра к искренности как литературному понятию в 1960‐х годах или желание прийти к искреннему искусству онлайн в 2000‐х.

В России в тот же период искренность обсуждалась в публичных дискуссиях не менее, если не более активно. Само это понятие стало играть ведущую роль в дебатах, разгоревшихся еще в 1950‐х годах, сразу после смерти Сталина. Историк Владислав Зубок так охарактеризовал интеллектуальную элиту того времени: «Наиболее талантливые и энергичные представители послевоенного поколения стремились не только к профессиональной самореализации в науке, журналистике, искусстве и т. д. Им хотелось еще и создать новый язык культуры, в основе которого лежали бы понятия социальной и моральной ответственности, правдивости и искренности»[353]. Зубок, как и другие исследователи, упоминает искренность как одну из критически важных культурных проблем эпохи.

Отчего же в поствоенной России возник такой общественный интерес к феномену искренности? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно обратиться к событиям декабря 1953 года, когда бывший следователь Владимир Померанцев опубликовал в журнале «Новый мир» свою знаменитую статью «Об искренности в литературе». В ней критиковалась «неискренность» и моралистические «проповеди» социалистического реализма. Взамен Померанцев предлагал развивать литературу искренней «исповеди»[354]. Как и впоследствии во времена перестройки, в риторике искренности Померанцева были задействованы представления о культурной памяти и травме: сталинизм трактовался как период неискренности, и поиск обновленной искренности должен был помочь завершить уходящую эпоху.

Статья Померанцева не просто призывала к искренности на тематическом уровне: она способствовала необыкновенной популярности и распространению самого слова «искренность» в повседневной речи. В тексте статьи это понятие занимает центральное место: автор использует слова с корнем «искрен−» 26 раз, из них 13 раз в (более выразительной, чем производные прилагательные и наречия) форме существительного; еще шесть раз звучит его антоним — «неискренность». Существительное «искренность» попало и в заглавие статьи, и именно этим понятием текст открывается. После короткого введения Померанцев заявляет: «Искренности — вот чего, на мой взгляд, не хватает иным книгам и пьесам. И невольно задумываешься, как же быть искренним?»[355]

Я не случайно так подробно останавливаюсь на лексических деталях: они показывают, что именно понятие «искренность» — а не близкие к нему понятия «подлинность» и «честность» — составляло суть текста, проложившего путь критическим высказываниям о сталинизме. Критик Григорий Свирский указывал (правда, может быть, несколько гиперболизируя), что после публикации статьи «о Владимире Померанцеве заговорила вся думающая Россия»[356]. В ведущих литературных изданиях того времени статья вызвала горячие споры о праве художника на искренность, или, как было принято тогда говорить, на «лирическое самовыражение»[357]. Искренность стала восприниматься как главная ценность в различных творческих областях: в литературе прежде всего, но в эпоху оттепели «озабоченность искренностью и естественностью»[358] испытал на себе и кинематограф.

Моя книга — не первая, в которой утверждается, что искренность сыграла ведущую роль в дискуссиях о путях преодоления наследия сталинизма. Однако немногие подчеркивали тот факт, что в этих дискуссиях понятие искренности относилось отнюдь не к сфере эмоционального и частного. Историк литературы Бет Холмгрен верно указала на переход частного в общественное, описывая, как «послесталинская „оттепель“, начавшаяся с публичного призыва к искренности чувств и обновленному самосамовыражению, была предпосылкой поэтического возрождения небывалого размаха и публичного резонанса»[359]. Можно в целом согласиться с Холмгрен, однако при этом хотелось бы сделать и следующий шаг: указать, что риторика искренности времен «оттепели» была частью не только публичного, но и политического поля, с которым ее некогда соотносили Радищев и другие, поля, внутри которого она окажется вновь в эпоху перестройки.

Почему я говорю об этом? Во-первых, потому, что начатая Померанцевым дискуссия о понятии «искренность» уходила корнями в традиции политического несогласия: автор нападал на лицемерие сталинской политики. Его призыв к политизированной, публично провозглашенной искренности продолжал занимать центральное место в последующих дискуссиях. «Однако все это уже больше относится к политике, нежели к литературе», — как выразился один из читателей по поводу явного смешения литературы и политики, которым отличалось обсуждение статьи[360]. Во-вторых, статья Померанцева наделяла термин «искренность» не только политическими коннотациями, но и конкретными политическим эффектами. Насколько ощутимо было это воздействие, можно понять по официальным отзывам и докладам[361]. Александр Твардовский, принявший к печати статью Померанцева, был снят с поста главного редактора журнала «Новый мир». В резолюции упоминалась статья и содержалась мотивировка увольнения: «За абстрактно понятую искренность»[362]. Самого Померанцева раскритиковали за то, что «вместо понятия „партийность“, он на первое место выдвигает „искренность“»[363], а затем наложили запрет на его публикации. Сама по себе подобная история — появление литературно-критической статьи и последовавшие за ней политические и административные меры — была типична для Советского Союза. Случай Померанцева уникален тем, что после него слово «искренность» приобрело общественную окраску. В публичном дискурсе того времени искренность стала политически нагруженным понятием, и его употребление могло иметь прямые юридические последствия[364].

Когда период «оттепели» стал подходить к концу, понятие «искренность» все еще сохраняло политическое звучание. Петр Вайль и Александр Генис в своем исследовании советской жизни 1960‐х годов писали, что на протяжении всего десятилетия искренность была «ключевым словом эпохи»[365]. Так же как у Померанцева, это центральное понятие имело в 1960‐х ощутимую политическую и юридическую силу. В 1961 году был официально принят «Моральный кодекс строителя коммунизма»: 12 этических правил, которым должен был следовать каждый коммунист и каждый комсомолец. Как показали Вайль и Генис, этот кодекс включал не только призывы к честности, добросовестному труду и коллективизму: «…ко всему этому требовалась еще борьба с проявлениями противоположных тенденций (пункт 9). Искренность обязана была быть агрессивной, отрицая принцип невмешательства, — что логично при общем характере труда и всей <советской> жизни в целом»[366]. Искренность функционировала здесь в жестком режиме: граждан могли наказать за недостаток этого крайне важного качества.

Советские установления об обязательной искренности действовали еще в 1978 году. В марте этого года власти запретили зарубежную постановку оперы Альфреда Шнитке. Постановщики написали жалобу в «Правду», но редакция отказалась публиковать письмо, мотивируя отказ эмоциональной причиной: «У нас нет убежденности в вашей искренности»[367].

Хотя риторика искренности действовала в России с конца XVIII столетия, только начиная с середины 1950‐х годов это понятие приобрело статус социально востребованного понятия. Вопрос о том, относятся ли писатели к советской реальности без лицемерия, превратился в главную заботу в критических дискуссиях о таких популярных позднесоветских жанрах, как «деревенская», «исповедальная» и «молодежная» проза, а также «тихая лирика». «Искренность, личная взволнованность, исповедальность» — именно в этих понятиях, как писал Михаил Эпштейн, выражались характерные для советской литературной жизни 1950–1980‐х годов «нравственные поиски»[368]. Те же понятия были формообразующими и для официальной советской, и для нонконформистской культуры: постоянное напряжение между иронией и искренностью стало важнейшим условием, например, для эстетики «стёба» — риторической стратегии, на которой мы подробнее остановимся в следующей главе[369].

На теме позднесоветского «стёба» мы и закончим наш исторический обзор, вернувшись к тому, с чего началась моя книга. Миновав конфуцианство, Ренессанс и многие другие исторические и транснациональные риторические традиции, мы обращаемся к Советской России на заре перестройки. Далее я покажу, насколько мысли о новой искренности занимали в то время умы ряда влиятельных российских интеллектуалов как в России, так и за ее пределами. Предшествующие страницы и их главные герои — с некоторыми мы снова встретимся в следующих главах — говорили нам нечто иное. Они учат нас тому, что новая искренность, которую так превозносят в наше время, во многих отношениях не так уж радикально нова.

ГЛАВА ВТОРАЯ. «НО ВЕДЬ ТАК ХОЧЕТСЯ ИСКРЕННОСТИ!»

ГОДЫ ПЕРЕСТРОЙКИ И ПОСЛЕ

В 2009 году я познакомилась с голландским аспирантом, работавшим над диссертацией, посвященной переосмыслению Холокоста в современной еврейско-американской прозе. Если верить Йосту Крейнену, «уроки Холокоста» лежат в основе как подъема постмодернизма, так и «того, что в американской литературе иногда называют постпостмодернизмом и… новой искренностью»[370].

Исследование Крейнена следует авторитетной академической тенденции: интерпретировать (пост)постмодернистские парадигмы как средства преодоления культурной травмы. В этой главе мы проследим генезис и проявления этой тенденции в современной риторике искренности. Я начну с одновременного появления дискурсов новой искренности в Северной Америке и России в 1980‐х годах, а затем перейду к теме травмы, присутствовавшей в русском изводе этого дебата с самого начала. Центральной фигурой во второй главе окажется поэт и перформансист Дмитрий Александрович Пригов (1940–2007), которого некоторые считают духовным отцом посткоммунистической искренности. Я анализирую его творчество как часть истории позднесоветской и постсоветской риторики искренности. И в том, и в другом, как мы увидим, поэтическая искренность выступает не как частное дело, а как социополитический инструмент, способствующий осмыслению страшной исторической катастрофы.

ПОСТПАНК И «НОВОЕ»: НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ В 1980‐Х ГОДАХ

Как писал американский культуролог Ли Сигел, «реакция элит на 11 сентября была выбросом долго копившегося в обществе недовольства наиболее безответственными проявлениями американской жизни» — или, другими словами, «призыв к новой искренности»[371]. Слова Сигела созвучны многим размышлениям о новой искренности. Рождение этого концепта часто напрямую связывают с травматичным событием — разрушением Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. В предыдущей главе я показала, каким образом, по распространенному мнению, нью-йоркская трагедия усилила в обществе стремление распрощаться с иронией и культурным релятивизмом и вернуться к непосредственному выражению собственных чувств. Однако на самом деле образы и идеи возрожденной — познепостмодернистской или постиронической — искренности возникли задолго до терактов 11 сентября 2001 года, и они появились практически одновременно в США и в России. Начнем эту главу с подробного рассказа об их наиболее ранних проявлениях.

Наша отправная точка — Техас. Именно здесь в 1984 году музыкант и писатель Джесси Саблетт употребил выражение «Новая Искренность» в пейоративном смысле по отношению к локальным музыкальным переменам[372]. Саблетт использовал это словосочетание для характеристики весьма условно связанных друг с другом рок-групп из Остина, выражавших протест против «иронического» панк-рока и «новой волны». По словам самого известного историка этих групп, теоретика культуры Барри Шенка, Саблетт обвинил «новоискренних» музыкантов в «предпочтении „содержания“ „стилю“, которое проявлялось в их нежелании менять ради выступлений повседневную одежду, в настройке инструментов на сцене, в неряшливом, нарочито непрофессиональном исполнении и в попытках стереть различие между музыкантом на сцене и фанатами в зале»[373].

Одним словом, то «новое», что возмутило Саблетта, было на самом деле хорошо забытым старым. В первой главе мы видели, что в эпоху Возрождения издатели специально использовали псевдорукописные шрифты, чтобы придать печатным книгам видимость аутентичности, и что художники раннего авангарда создавали «любительские» издания, чтобы противопоставить их технологически безупречным массовым изданиям. У техасских групп, которых Саблетт окрестил «новоискренними», имелось нечто схожее: все они считали неряшливость и несовершенство приметами художественной искренности в эпоху усложнения технологий.

В четвертой главе мы снова обратимся к связи между искренностью и несовершенством, но пока задержимся в 1980‐х годах. В то десятилетие представления о постпостмодернистской искренности возникали не только в США. В России на начало 1980‐х годов приходится расцвет «Мухоморов», московской арт— и рок-группы, начавшей свою деятельность в 1979 году. Ее основателями были художники и вчерашние студенты Свен Гундлах, Константин Звездочетов, Алексей Каменский, Владимир и Сергей Мироненко. В альбоме 1982 года «Мухоморы» представлялись отцами «новой волны в Советском Союзе», чья «всемирная известность» вызвана не чем иным, как «искренностью их песен!»[374].

Эта короткая цитата хорошо показывает, как понимали искреннее самовыражение в Советской России 1980‐х годов. Вспомним, что в музыкальной вселенной Саблетта понятие «искренность» было диаметральной противоположностью «новой волне». Для «Мухоморов» все обстояло иначе: они не считали «новую волну» и искренность двумя полюсами, а устанавливали между ними прямую связь. Более того, члены группы опирались (правда, как я покажу ниже, не без иронии) на давнюю традицию: так же, как писатели, нигилисты, националисты и радикалы XIX века рассматривали Россию в качестве последнего убежища искреннего искусства, так и «Мухоморы» провозглашали, что «искренняя новая волна» необыкновенно бурно расцвела только у них на родине.

«Мухоморы» были не единственными, кто считал Советскую Россию главным пристанищем художественной — и в особенности музыкальной — искренности. В начале 1980‐х годов приметой русского рока для международной аудитории была их «ошеломляющая искренность, точность и яркость» (как выразился музыкант и свидетель событий тех лет Сергей Жариков[375]). Именно эти качества сами российские художники активно продвигали и экспортировали. Иногда их неустанные попытки культивировать искренность доходили до абсурда, как свидетельствует интервью, которое Сергей Курехин дал во время советско-британского ток-шоу в конце 1980‐х годов. В расслабленном разговоре российских и британских поп-музыкантов Курехин — в то время уже культовая фигура ленинградской музыкально-художественной сцены — признался, что советская поп-музыка переживает «невероятный рост искренности, доходящей буквально до патологии». Как бы размышляя вслух, Курехин спросил у музыканта и продюсера Брайана Ино и других гостей ток-шоу: как они смотрят на то, чтобы совместить эту «патологическую искренность» российской музыки с «патологическим ощущением компьютизации» и технологического совершенства, которое сейчас влияет на современную западную музыку?[376]

За провокативным вопросом Курехина стояло убеждение, которое разделяют многие защитники искренности. Как мы видели в предыдущией главе, искренность традиционно приобретает повышенную социальную и культурную значимость во времена технологических сдвигов. Курехин основывался на этой исторической традиции, когда указывал на обратную зависимость между искренностью и усложнением технологий: искренность, по его логике, становится прямым антидотом или ответом на «компьютизацию».

Однако ни слова Курехина, ни лозунги «Мухоморов» не следует воспринимать буквально. Их суждения могли прозвучать только в контексте московского концептуализма и соц-арта, главных художественных движений российского постмодернизма. Вехами этих движений были такие завоевавшие всемирное признание произведения, как, например, инсталляция Ильи Кабакова «Красный вагон» (1991), представлявшая собой трейлер, похожий на товарный вагон. Посетители заходили внутрь, садились на скамейки вдоль украшенных соцреалистическими полотнами стен и слушали ностальгические мелодии прошлого. На эмоциональном уровне «Красный вагон» вызывал смешанные чувства: инсталляция и провоцировала ностальгию по советскому эксперименту, и демифологизировала его; иначе говоря, одновременно принимала и отрицала его. Подобное смешение чувств лежало в основе не только инсталляции Кабакова, но и московского концептуализма и соц-арта в целом. Оба они оперировали понятием искренности как частью явно деконструктивистского дискурса, работавшего с противоречием между иронией и серьезностью — противоречии, которое они принципиально не желали разрешать[377].

Курехин и «Мухоморы» не были правоверными московскими концептуалистами, но концептуалистская эстетика влияла на их понимание искренности. Та же эстетика лежала и в основе ряда проектов, посвященных «новой искренности», автором которых был главный герой этой главы — поэт Дмитрий Пригов. К Пригову я подробнее вернусь позже, но уже сейчас следует кратко оценить его место в истории дискурса новой искренности 1980‐х годов. В 1984 году — как раз тогда, когда Саблетт провозгласил, что в техасской музыке появилась «новая искренность», — Пригов обращался к своей новой подборке самиздатовских стихотворений так: «…бегите, бегите, искренностью себя проливайтесь на этот мир цветов, деревьев, небес икрящихся, зверей и тварей, людей и детишек нежнокожих и невинных»[378]. Годом позже он предложил «Новую Искренность» (с прописных букв, точно так же, как тогдашние техасские музыкальные критики) в качестве новой художественной философии. Эту философию он определил в лекции, адресованной коллеге, о котором мы подробно поговорим в следующей главе. Речь идет о Владимире Сорокине, который в те годы был известен только в нонконформистских кругах. Обращаясь именно к этому «образцовому» собрату-постмодернисту, Пригов вопрошал: не следует ли сегодня писателю вместо иронической дистанции обратиться к «Новой Искренности» — то есть не стесняться пафоса и прямого самовыражения? Тон обращения отличался противоречивостью: эмоциональная увлеченность совмещалась в ней с аналитической дистанцией, и, как следовало концептуальному высказыванию, это напряжение не находило разрешения.

Еще годом позже, в 1986‐м, Пригов использовал то же понятие «Новая Искренность» (с теми же прописными буквами) в качестве названия для нового самиздатовского сборника своих стихов. В стихотворениях из этой подборки различные лирические герои бродят в романтических ландшафтах: под облачным небом, в сумеречных садах, в темных лесах. Примерно в то же время Пригов устраивал «новоискренние» перформансы, во время которых раздавал прохожим отпечатанные на машинке пожелания благополучия.

Как показывают эти вводные заметки о Пригове, примерно в середине 1980‐х годов поэт делал все возможное, чтобы превратить «Новую Искренность» в полноценную литературно-теоретическую парадигму. При этом он действовал совершенно независимо от своих современников — американских музыкальных критиков, хотя открываемые им новые пути отчасти пересекались с тем, что описывали они. Сын Пригова Андрей сообщил мне, что приверженность его отца к понятию «искренность» подогревалась его любовью к музыке «новой волны» — той самой, с которой продвигавшие «новую искренность» техасские группы так яростно боролись (и которую в то же время так горячо принимали «Мухоморы»)[379]. Более того, Пригова и техасских музыкальных критиков объединяло и сложное отношение к иронии и перформативности — тема, к которой мы еще вернемся.

Несмотря на черты сходства, российский и американский проекты «Новой Искренности», похоже, не оказали друг на друга существенного воздействия. В самой России, однако, раздававшиеся в то время призывы к (новой) искренности влияли друг на друга — и если в США такие призывы ограничивались преимущественно музыкальной индустрией, то в России они распространились далеко за ее пределы.

Чтобы понять, почему в России так увлеклись возрождающейся искренностью, надо вспомнить, что 1980‐е годы были эпохой перестройки — временем, когда горячо приветствовалось все новое и откровенное. Годы перестройки — это время, когда стали печататься ранее запрещенные произведения, в том числе написанные в эпоху «оттепели». В результате поколение шестидесятников, тяготевшее к искренности, снова оказалось в центре общественного внимания[380]. Язык искренности не мог не получить распространения в эпоху гласности. Не случайно Михаил Горбачев в одном из интервью 1990 года сделал ставшее знаменитым заявление: «Я ненавижу ложь»[381]. До последнего времени российские историки литературы изображали горбачевские годы — цитирую Александра Прохорова — как «победу духа искренности над советским подавлением»[382]. Они вторили представителям той эпохи, когда искренность впервые попала в сферу всеобщего внимания, — эпохи сентиментализма. Тогда, как и теперь, лицемерие проецировалась на государственную власть. Тогда это было самодержавие и чиновничество, теперь — терпящая крах советская власть. В свою очередь, идеалы искренности — как тогда, так и теперь — связывали с «простым народом».

Эмоциональное мировосприятие, при котором искренность и лицемерие приписываются определенным социальным и политическим группам, лежало в основе целого ряда сочинений и перформансов (включая работы Пригова, но к ним я вернусь позже). Многие художники либо внимательно наблюдали за процессом возрождения искренность и у других, либо пытались возродить ее в собственном искусстве. Помимо музыкантов, о которых говорилось выше, среди этих ранних постсоветских адептов искренности были:

— художник (в прошлом член группы «Мухоморы») Свен Гундлах, который в арт-каталоге 1989 года диагностировал «современное состояние культуры» как «post coitus trista… укорененное в стремлении к истине, ясности и новой искренности» (курсив оригинала)[383];

— поэт Тимур Кибиров, с конца 1980‐х годов выступавший за отказ от того, что он впоследствии заклеймит как «постмодернистский релятивизм», и за возрождение сентиментализма. Среди критиков восприятие Кибирова, как утверждает один из них, определялось мифом о «поэте, которому удается на новом этапе возвращать поэзии искренность»[384];

— поэт Сергей Гандлевский, который в статье 1991 года выступал за «критический сентиментализм»[385]. Основываясь на классической риторике искренности, Гандлевский предлагал возродить сентиментализм в качестве альтернативы как тому, что мы теперь называем постмодернизмом, так и «неискренности» советского строя[386].

Список — недлинный, однако эти первые защитники новорожденной искренности затронули чувствительную струну. Особенно звонко срезонировала статья Гандлевского, которую критик Сергей Чупринин подробно анализирует в своей энциклопедии постсоветских литературных течений, указывая на то, что эта статья вдохновила целую художественную выставку под названием «Критический сентиментализм, сентиментальный критицизм», состоявшуюся в Петербурге в 1992 году[387]. Весной 2009 года, когда я была в гостях у Гандлевского в Москве, поэт даже сетовал на излишнюю известность этой статьи. Он не мог скрыть свою досаду, узнав, что я встретилась с ним для того, чтобы расспросить именно об этой работе. Гандлевский полагает, что читатели возвели его статью в ранг манифеста, в то время как он сам в то время, когда писал ее, не думал ни о чем подобном. Хотя у него отсутствовал какой бы то ни было интерес к критическому сентиментализму «как осознанному приему», — как объяснил он мне за чаем, — эта статья придала ему нежелательную известность в качестве отца новой сентиментальности и/или искренности (при обсуждении своей статьи он постоянно смешивал эти два понятия)[388].

В то время не один Гандлевский обращался к читателям с призывом вернуться к сентиментализму и искреннему самовыражению. В годы перестройки российская интеллектуальная среда горячо обсуждала (возрождаемую) искренность в искусстве. Со временем эти разговоры распространились настолько, что над ними стали даже посмеиваться. В 1989 году Алексей Слаповский написал сатиру на современную художественную жизнь, с программным названием: «Искренний художник: ненаписанный роман». Главный герой по фамилии Неядов — карикатура на второстепенного писателя времен перестройки — чувствует, как и герои русской классики, тягу к сочинению искренних произведений, потребность быть искренним, слиться с «народом». Неядова с героями классической прозы роднит и тот недостаток, который мы рассмотрели в первой главе: неспособность воплотить свое стремление к прямому самовыражению. По словам историка литературы Оливера Реди, «Неядов… — представитель давней русской литературной традиции изображения пустых людей. Подобно Онегину, он неспособен любить, и его жизнь ограничена культурными стереотипами; подобно графу Нулину, он то, чем он не является, — и по фамилии, и по судьбе»[389]. Сам Слаповский также намекает на подобную историческую преемственность. На своем сайте он представляет текст в терминах, предполагающих гоголевскую ироническую инверсию. Роман, по словам автора, рассказывает «о художнике, который искренне желал стать искренним — и стал им»[390].

Как мы видим, работы и высказывания Слаповского, Пригова, Гандлевского и Гундлаха указывают на то, что художники в эпоху перестройки были увлечены одновременно и искренностью, и недосягаемостью этого классического идеала. То же самое можно сказать о многих Новых Коллективах и Институциях (опять с прописных букв), которые создавал в 1980‐х годах в Ленинграде художник Тимур Новиков. В позднесоветские и перестроечные годы этот город стал площадкой для реализации его «Новых» инициатив, которые представляли собой одновременно и насмешку над существующими институциями, и воплощение желания создать на их месте новые. Вместе с уже упоминавшимся Сергеем Курехиным и другими молодыми художниками, музыкантами и режиссерами Новиков основал следующие институции:

— арт-коллектив «Новые Художники» (1982), выставки и концерты которого представляли собой синтез визуального искусства, граффити, музыки, альтернативной моды, дизайна и литературы;

— «Новый (или Некрореалистический) Кинематограф» и «Новый Театр» — названия, под которыми выступал один и тот же коллектив, снимавший кинофильмы и ставивший театральные пьесы;

— авангардную музыкальную группу «Новые Композиторы» (1983);

— и, наконец, в качестве пародийно-консервативного жеста — «Новую Академию», художественную организацию, основанную «Новыми Художниками» в 1989 году и пропагандировавшую «Неоакадемизм», то есть сохранение в художественных практиках классической эстетики.

Я не случайно столь подробно говорю здесь о проектах Новикова: его инициативы занимали важнейшее место в истории позднесоветского осмысления искренности в искусстве. Их участники выражали определенное отношение к абсурду позднесоветской и постсоветской жизни, проявлявшееся в том, что потом получило название «стёб». Эта пародийная эстетика (так же, как и московский концептуализм и соц-арт), в сущности, оставляла без ответа вопрос об искренности автора высказывания. Как показал Алексей Юрчак в работе «Это было навсегда, пока не кончилось», в основе позднесоветского стёба «лежит отношение сверхидентификации говорящего с объектом, на который эта ирония направлена. В результате подчас невозможно с уверенностью сказать, имеете ли вы дело с искренней поддержкой объекта, тонкой насмешкой над ним или странным сочетанием одного и другого. Подчас субъект стёба сам избегал проводить явную границу между этими, казалось бы, взаимоисключающими отношениями к объекту, удивительным образом сочетая в себе искреннюю поддержку с насмешкой, при этом не давая понять, как именно следует интерпретировать то, что он делает и говорит»[391].

Проекты Новикова и Курехина невозможны без двусмысленного сплава серьезности и насмешки, на которой основан стёб. По словам искусствоведа Ивора Стодольского, их творчество указывает на присущее позднесоветским нонконформистам стремление к розыгрышу; для нонконформистов художественный перформанс «считался успешным, когда заставлял аудиторию поверить во что-то невозможное или нелепое»[392]. Самый известный из таких перформансов был исполнен в 1991 году, когда Курехин в результате розыгрыша, умело замаскированного под интервью, убедил массу зрителей Ленинградского телевидения в том, что Ленин в действительности был… гриб[393].

Если принять во внимание тягу Тимура Новикова ко всему «новому» и его принципиально двойственное отношение к искреннему самовыражению, не вызовет удивления то, что в его инициативах много говорилось и о «новой искренности». Так, по крайней мере, вспоминали впоследствии участники и свидетели его художественных начинаний. Исследователь петербургской арт-сцены Дмитрий Голынко-Вольфсон сомневается в том, что именно Пригов придумал данное выражение. По воспоминаниям Голынко, это понятие не было введено каким-то одним автором, а появилось как часть неформального поведенческого кода, принятого в кругу Новикова. Сам же Новиков, по словам Голынко, употреблял это выражение так, что все считали его собственной находкой художника[394].

Близкий товарищ Пригова, поэт и эссеист Лев Рубинштейн рассматривает приговские проекты в духе «новой искренности» сходным образом: как симптом эпохи, когда разговоры о «Новом» велись повсеместно. В мае 2009 года в московском кафе я взяла у Рубинштейна интервью об этом времени. По словам поэта, 1980‐е предваряли движение, ведущее от московского концептуализма к некому новому художественному адажио, которое должно было прийти ему на смену[395]. Разговоры о таком сдвиге, по мнению Рубинштейна, велись именно в неформальных кругах: поэт охарактеризовал это время как период «интенсивных разговоров» и «взаимоопыления», когда «все как-то друг на друга повлияли». То, что говорилось во время этих бесед, редко записывались. Весьма симптоматично, что в манифесте «Новой Искренности» 1985 года Пригов писал, будто бы именно Рубинштейн «только что» предложил термин «Новая Серьезность»[396]. А в интервью со мной Рубинштейн отрицал, что когда-либо выдвигал такое понятие, хотя вполне допускал, что мог употребить его в неформальной беседе[397]. В конце концов, в то время Рубинштейн, по его собственным словам, двигался «от очень жесткой версии концептуализма» к тому, что он сам называет «более серьезным» стилем. «Я стал, — объяснял мне поэт, — себе позволять прямые лирические высказывания в тех же структурах»[398].

Замечания Голынко и Рубинштейна доказывают, что история появления в России новой искренности — не благодарный объект для любителя строгих фактов. Эта история страдает от той же «общей социальной амнезии», которую Ирина Прохорова видит во всей историографии эпохи перестройки[399]. Не вызывает сомнения, однако, существование в художественной жизни тех лет постоянной установки на протест против (не всегда четко определенной) традиции и на создание новаторских художественных инициатив. «Новым» в этом культурном ландшафте было слово, которое художники редко произносили без улыбки, но которое, тем не менее, было для них не менее магическим эпитетом, чем для раннесоветской культуры понятия «новый человек» и «новый мир». В годы перестройки трудно указать на какую-либо сферу, в которой не провозглашалась бы заря «Новых» направлений[400].

Художники позднесоветского времени и андеграунд 1980‐х годов имели еще одну склонность, которая важна для моей книги. Они были увлечены рукотворными, как бы «любительскими» работами — будь то приговские нечитаемые, полные различных ляпов рукописи; каталожные карточки, на которых Лев Рубинштейн обычно помещал свои стихи; или нарочито небрежно изданные художественные альбомы вроде «Неоконченной диссертации» (1984–1985) Бориса Михайлова, «Стихов о любви» (1993) Тимура Кибирова и созданного Владимиром Сорокиным и Олегом Куликом альбома фотографий и прозы «В глубь России» (1994). Как я писала в другом исследовании, установка создателей этих произведений на эстетику несовершенства была далеко не случайна[401]. Каждый многое заимствовал из традиции нонконформистского искусства 1960‐х годов. Главные представители этого течения полагали, что все тексты есть инсценировки, — наблюдение, которое было особенно важно для пронизанной пропагандой Советской России. В позднесоветские годы писатели-нонконформисты, конечно, вынуждены были работать с рукописями, предназначенными только для нелегальной циркуляции, — фотокопиями или машинописными экземплярами, напечатанными под копирку. Таким образом, неприглядность внешнего облика была неизбежна в практике советского самиздата. Однако с течением времени несовершенный дизайн, шрифты и плохая вычитка также стали приобретать в андеграунде (и, позднее, в постсоветской культуре) культовый статус.

В конечном итоге самиздатовские практики превратились в полноправные объекты художественной рефлексии. Многие исследователи пишут о том, что самиздат «приобретал… эстетическую значимость… в контексте постсоветского и международного потребления», но этот процесс начался еще в позднесоветских альбомах, создававшихся Михайловым и другими художниками, которые сознательно имитировали и пародировали «самодельную» эстетику самиздата[402]. Их альбомы показывают, как с течением времени несовершенные по шрифтам и дизайну книги стали характерными знаками свободомыслия советских нонконформистов (напомню о несколько схожем случае популярности аввакумского «Жития» в качестве социальной критики, отчасти объясняемой подчеркнуто простонародным, «несовершенным» стилем автора).

ИСКРЕННОСТЬ — ПОСТМОДЕРНИЗМ — ТРАВМА

Интерес к «самодельной» эстетике и новаторству в России 1980‐х годов возник не на пустом месте. Его надо рассматривать в связи с переходным политическим характером эпохи, с ее четко обозначившимся интересом к проблемам коллективной памяти. Как хорошо известно, в перестроечных интерпретациях советской истории доминировали ревизия, пересмотр и критически настроенные исторические бои на страницах популярных журналов, книг, в художественных галереях, в кино и на телевидении[403].

Голынко-Вольфсон считает, что эти историко-политические аспекты оставались маргинальными для «Новых» инициатив Новикова: в деятельности художника доминировал скорее «момент синхронизации с историей западного искусства XX века, то есть стремление прописаться в чужом, уже архивированном и музеефицированном прошлом»[404]. Однако в дебатах о новой искренности вопросы политики и памяти были ключевыми с самого начала. Трактовки новой искренности иллюстрируют, как в то время в новых-старых бинарных оппозициях «новое», как показывает ретроспективный анализ публичного дискурса перестройки, выступало как синоним «хорошего», а «старое» как «во-первых, советское… во-вторых, неправильное»[405].

Свойственная перестройке обращенность к советской истории показывает, что в России альтернативный постмодерну поиск «нового» и «задушевного» приобрел специфические локальные черты. В российском контексте этот поиск был связан с другим, сопутствующим ему поиском — постсоветского художественного кредо. Как были взаимосвязаны стремление преодолеть постмодернизм и советское наследие, станет понятно, если мы перечитаем процитированные выше высказывания о возрождении искренности. Свен Гундлах предложил свою «новую искренность» в 1989 году в каталоге ретроспективной выставки о советском образе жизни[406]. Защита Тимуром Кибировым сентиментализма и художественной искренности была реакцией на пародийные стратегии преодоления советской травмы, к которым прибегали его коллеги по цеху[407]. Сергей Гандлевский предлагал свой «критический сентиментализм» именно как метод обращения с советским прошлым. Несмотря на раздражение, которое вызывает у Гандлевского культовый статус его статьи, мне бы хотелось рассмотреть ее более детально.

Гандлевский начинает с идиллического изображения утра в один из главных советских праздников: «…весна. Вымыты окна. Чирикают во дворе воробьи. „Точить ножи-ножницы“, — кричит последний, может быть, точильщик. Праздник — и на столе сыр и шпроты, впереди — целый день. Готовы для выхода берет, короткие штаны, белые гольфы с кистями. Коммунальные склоки побоку, и соседи поздравляют друг друга. 1 мая, счастье»[408]. Далее Гандлевский показывает, как с течением времени невинные бытовые радости уступают место постепенному осознанию, что «больше, чем кто бы то ни было на свете, мы были введены в заблуждение, праздника не было, а были: кровь, ложь, общее оскотинивание»[409]. Жажда автора к новой, искренней сентиментальности происходит именно из этого исторического разочарования. Не случайно, как Гандлевский рассказал мне, его эссе было вдохновлено фильмом Алексея Германа «Мой друг Иван Лапшин». При первом показе в 1983 году эта предвещавшая перестройку и ставшая впоследствии классикой картина поражала зрителей доскональным воспроизведением недавнего советского прошлого. Гандлевский смотрел фильм вместе с отцом. После просмотра отец и сын не смогли прийти к единому мнению о том, в каком свете — с одобрением или с порицанием — режиссер изображал советскую жизнь. Как вспоминал Гандлевский, их спор стал для него важным уроком истории: он понял, что к прошлому можно относиться с «эмоциональной двойственностью». В германовском изображении раннего советского прошлого жизни, подводил итог поэт, «тепло» и «стыд» сосуществовали[410].

Пропагандируя возрождение художественной искренности, Гандлевский и его коллеги призывали к совершенно особой искренности — той, которую я называю «целительной». Под «целительной искренностью» я подразумеваю такой тип искренности, который для тех, кто к ней прибегает, выполняет терапевтическую функцию, используется для преодоления исторической травмы. Я не первая, кто указывает на эту функцию определенных эмоций — или, точнее, аффективных стратегий — при переработке коммунистического опыта. Наиболее детально эта тема развита Марией Тодоровой в рассуждениях о посткоммунистической ностальгии. Тодорова опирается на труды Светланы Бойм и ее востребованное (хотя не бесспорное) понятие реставрирующей ностальгии — того типа ностальгии, которая выражает болезненное отношение к потере традиций и стремится восстановить потерянный дом. Тодорова соглашается с Бойм, но замечает, что следует «проводить различие между реставрирующей (в смысле желания восстановить прошлое) и восстановительной, или целительной, ностальгией (курсив мой. — Э. Р.)»[411]. Различие, вводимое Тодоровой, представляется мне весьма полезным, но ностальгия не единственный эмоциональный процесс, врачующий исторические раны. Сходным образом многие постсоветские интеллектуалы как на лечебную аффективную силу указывали на искренность. Вот почему, говоря об искренности, посткоммунистические художники так часто говорят о травматичной культурной памяти.

Особое внимание к памяти — тут я хотела бы оставить на время российскую историю и обратиться к проблемам глобального масштаба — не уникально для постсоветской риторики новой искренности. Столь же не уникальна и вера в то, что (литературное) творчество — панацея, позволяющая справиться с коллективной травмой. Даже краткий исторический экскурс показывает, что в эпохи смены социальных и художественных парадигм всегда присутствует стремление «преодолеть» или «излечить» коллективную травму. Разве — я приведу, пожалуй, самый известный исторический пример — ответ романтиков на Просвещение не был во многом обусловлен реакцией интеллектуалов на шоковые революционные события конца XVIII века?

Привычка строить новую художественную парадигму на основе стратегии преодоления исторической травмы вновь проявилась и в ту культурную эпоху, от которой отталкивались адепты новой искренности, — в эпоху постмодернизма. При всей их предполагаемой дистанцированности от социальных проблем, постмодернистские теоретики часто представляли художника как санитара, а искусство — как инструмент исцеления. Жиль Делёз уже в одном из ранних философских манифестов постмодернизма — «Логике смысла» (1969) — определил художника как социального «диагноста»[412]. А влиятельный культуролог Джейн Флэкс находит в постмодернистском искусстве «глубоко политические и этические ответы на беспрецедентные ужасы XX столетия, в том числе Холокост, ГУЛАГ, алжирскую и другие кровавые войны, сопутствовавшие расставанию с колониализмом, а также на изобретение и применение атомной бомбы»[413].

Тесно сплетенное с советским опытом, российское постмодернистское искусство служит особенно сильным катализатором исторического ужаса. Такие течения, как соц-арт и концептуализм, немыслимы без терапевтического взгляда на искусство, политику и историю. С одной стороны, художники соц-арта подчеркивают, что для их работ характерна эстетическая или аналитическая дистанция от прямой социальной критики. Однако, с другой стороны, они осмысляют свою отстраненность психологически, видя в ней эффективный способ обращения с непереносимой болью недавней российской истории. Александр Комар и Виталий Меламид — создатели множества соц-артистских портретов Сталина — объясняют присущее их произведениям сочетание иронии и ностальгии тем, что это единственный способ «принять прошлое»[414]. Участники арт-группы «Медицинская герменевтика» (само название которой вызывает «лечебные» ассоциации) рассматривали свои перформансы, проводившиеся в трудные для страны годы перестройки, как «целительные» ритуалы. «Мы чувствовали, что наша деятельность… будет полезна, — объясняет Павел Пепперштейн, — и даже представляет собой лечение в нынешней ситуации»[415].

Неудивительно, что теоретики русского постмодернизма берут на вооружение столь же терапевтически ориентированную риторику. Авторитетные критики определяют соц-арт и московский концептуализм как «освобождающую травестию сталинской эстетики» (Екатерина Деготь), как «преодоление идеологии» (Евгений Добренко) или утверждают, что у русского постмодернизма есть одна «„базовая“ культурная функция»: он «приучает жить „сквозь травму“» (Марк Липовецкий)[416].

Коллективная память, коротко говоря, оказывается формообразующей для риторики постмодерна. Она является таким же обязательным условием для разговора о возрожденной искренности — как в самой России, так и вне ее. В США призыв к «Новой Искренности», прозвучавший, как мы видели, в музыкальной критике 1980‐х годов, привлек к себе массовое общественное внимание накануне одной из наиболее болезненных для США культурных травм. После разрушения Всемирного торгового центра в сентябре 2001 года американские интеллектуалы говорили о переходе к постиронической «новой искренности» как о реакции на необходимость справиться с шоком[417]. «Нападения на США подрывают перспективы правоверных постмодернистов» — так называлась программная статья Эдварда Ротстайна в New York Times 22 сентября 2001 года. Автор выражал надежду, что «в конечном итоге, когда последствия переварятся <sic>, когда станет ясно, насколько близки были эти нападения к тому, чтобы подорвать политическую, военную и финансовую власть США, западный релятивизм „pomo“ (распространенное обозначение постмодернизма. — Э. Р.)… окажется, по мнению многих, этическим извращением»[418].

Причинно-следственные отношения между шоком от событий 11 сентября и (обновленной) искренностью, на которые указывали Ротстайн и другие, проникла также и в европейскую литературу и искусство. Амстердамский профессор литературы Томас Вассенс, например, связывал глобальные тренды «новой искренности» непосредственно с тем, что он называл «позднепостмодернистским» ответом на теракты 11 сентября в голландской литературе[419].

Другими словами, в 2000‐х годах многие теоретики рассматривали террористические атаки как катализатор «нового» или возрожденного понятия искренности. В то же десятилетие проект возрождения искренности увязывался и с другими, более отдаленными историческими травмами. Йост Крейнен в раннем варианте своей докторской диссертации[420] описывал постмодернистский интерес к искренности в американской литературе, возводя его не к событиям 11 сентября 2001 года, а к памяти о Холокосте. С точки зрения Крейнена, такие писатели, как Джонатан Сафран Фоер и Майкл Шейбон, обращаются к постпостмодернистскому эквиваленту традиционной искренности для того, чтобы наделить травму Холокоста «одновременно значением и значимостью»[421].

Крейнен, Вассенс и Ротстайн называют наше время постпостмодернистским или позднепостмодернистским — и считают, наряду со многими другими, что выход за пределы (раннего) постмодернизма обусловлен в первую очередь коллективной памятью. Сходные суждения о зависимости позднего постмодернизма или постпостмодернизма от проблематики памяти появляются и в России начала 2000‐х годов. Тут нужно вспомнить взрывы жилых домов в 1999 году. В сентябре этого года четыре многоквартирных дома в разных концах России были разрушены в результате терактов. В результате 293 человека погибло и 651 ранено. Взрывы, которые, по мнению некоторых исследователей и журналистов, были организованы спецслужбами, побудили российское правительство начать Вторую Чеченскую войну.

Взрывы домов, которые иногда называют российским аналогом 11 сентября[422], можно считать стартовой точкой для обсуждения позднего постмодернизма или постпостмодернизма в России. Значение происходивших тогда перемен объяснил Михаил Эпштейн в статье, опубликованной в 2006 году. Он считает, что наряду с другими культурными травмами (помимо терактов 11 сентября, он указывает на трехдневную осаду школы в Беслане в 2004 году, во время которой погибло почти 400 человек) взрывы жилых домов заставили культурную элиту отказаться от постмодернистского релятивизма в пользу совершенно новой культурной парадигмы. По его словам, страшные события принудили искать убежища в опыте «единственного, неповторимого, всамделишного, неподвластного никаким симуляциям»[423].

Трактовка Эпштейном взрывов домов еще раз иллюстрирует, насколько ощутимо в 2000‐х годах историческая травма влияет на дебаты о постпостмодернизме и насколько для адептов «новой искренности» их собственная искренность является «терапевтической», помогающей залечивать как недавние, так и более застарелые исторические раны.

До сих пор мы сосредотачивались на дискурсе «терапевтической» искренности, развивавшейся в XXI веке. Мы видели, что культурная травма породила глобальный запрос на искренность начиная с 2000‐х годов. Теперь я хочу вернуться к теме нонконформистского искусства позднего СССР. Более пристальный взгляд на это искусство помогает понять, как в Советской России коллективная травма определяла попытки реанимировать искренность задолго до 2000 года. В работах Дмитрия Пригова это происходило уже с начала 1970‐х.

ТАК ХОЧЕТСЯ ИСКРЕННОСТИ: ПРИГОВ

К моменту смерти в 2007 году статус поэта Дмитрия Пригова как канонической фигуры в современной русской литературе ни у кого не вызывал сомнений. Столь же высокой была его репутация во многих других областях, в том числе в живописи, скульптуре, перформансе, рок-музыке, танце, опере и кинематографе[424]. Из всех его художественных акций наибольшую известность получил его «поведенческий проект» «ДАП» или «Дмитрий Александрович Пригов». Феномен «ДАП», возможно, лучше всего определить как постоянные и долговременные усилия по представлению персоны автора — включая его произведения, его физическое присутствие и биографию — в качестве дискурсивного и художественного продукта. По словам самого художника, основополагающей для «ДАП» была идея «мерцательных отношений между автором и текстом… в которых очень трудно определить (не только читателям, но также и автору) степень искренности в погружении в текст, и чистотой и дистанцией отхода от текста»[425].

В наиболее ощутимой и доступной форме приговскую «мерцательную стратегию» поведения можно увидеть в ряде коротких видео, выложенных на ютубе[426]. В них Пригов выступает как типичный носитель советской идеологии — нечто среднее между фигурами мудрого, но сурового вождя и пророчествующего писателя-мыслителя. Он, похоже, полностью отождествляется с этой ролью: внешнему наблюдателю непросто определить, как на самом деле относится автор к тому явлению, под которое он мимикрирует, — нейтрально, нежно-утвердительно или с мягкой насмешкой? Неудивительно, что «проект ДАП» породил горячие критические споры относительно проблем перформативности, театральности и аутентичности. Я вернусь к этим дискуссиям ниже, но прежде всего мне хотелось бы пристальнее вслушаться в голос самого Пригова.

Хотя в авторской ипостаси Пригова по определению невозможно отделить искренность от игры, сам поэт постоянно предупреждал о недопустимости односторонне-иронических, «несерьезных» прочтений своих работ. Среди адептов «новой искренности» сходные предупреждения часто сигнализируют об антипостмодернистских позициях, но Пригов, хотя его и считают основателем российской «новой искренности», никогда напрямую не противостоял постмодернизму. В 1980‐х в этом не было ничего удивительного. Как я уже сказала во «Введении» к этой книге, до начала 1990‐х в России мало кто использовал теоретический язык постмодернизма. Правда, само слово «постмодернизм» в начале 1980‐х годов часто возникало в нонконформистских изданиях, где Пригов публиковался[427]. Но вряд ли в середине 1980‐х годов, когда художник затевал свои проекты «Новой Искренности», он овладел словарем, позволяющим связать их с постмодернизмом, не говоря уже о «преодолении» этого явления. К середине 2000‐х годов ситуация изменилась — со временем поэт стал авторитетом по части постмодернистского теоретизирования, — но даже в это время он никогда не определял свои призывы к (новой) искренности как постпостмодернизм. Впоследствии он даже называл их важным шагом на пути перехода от московского концептуализма по направлению к постмодернизму. Трудность «определения степени искренности выражения» — та проблема, которую акцентируют его проекты «Новой Искренности», — была для него неотделима от «постмодернистского сознания»[428].

Упор на искренности как теоретической проблеме и осторожный подход к иронии — черты, которые объединяют Пригова со многими западными писателями-постмодернистами[429]. Однако по сравнению со своими коллегами Пригов зашел особенно далеко в деле внедрения неиронической установки в сознание читателей. С начала 1970‐х годов он постоянно настаивал на том, что ему чужда ирония и что такие понятия, как искренность и любовь, играют центральную роль в его творчестве[430]. В предисловии к сборнику стихов, датированных 1971–1974 годами, художник провозгласил — в своей обычной густой и плотной стилистике, — что в стихах ему «хочется избежать опасности сугубо горизонтального среза времени, который порождает… чистую иронию… Нужен вертикальный, честно взятый и прослеженный и искренне воспринятый срез времени от вершков до корней». Вместо того чтобы принимать иронию как художественную стратегию, он — уверял читателей Пригов — «предельно серьезен» в своем отношении к жизни, которую рассматривает как что угодно, но только не как «предмет для юмора»[431].

Читатели, принявшие приговские заявления о намерениях за чистую монету, упускают главное: у Пригова искренность и ирония никогда не бывают неотрефлексированными категориями. Как начитанный позднесоветский интеллектуал, Пригов, безусловно, был знаком с трудами таких кумиров искреннего самовыражения, как Блаженный Августин и Жан-Жак Руссо, но он ни в коем случае не являлся их прямым наследником. Не случайно в разговоре с Гандлевским в 1993 году он заявил: «Я не пишу стихов ни исповедального, ни личного плана, и у меня нет личного языка»[432]. В поздние годы Пригов все же пробовал писать «личные стихи»[433]. Однако даже его представления о личных стихах, характерные для этого времени, не следует смешивать с классической лирикой, в которой поэт раскрывает свой внутренний мир. В одном интервью Пригов прибег к постмодернистскому тезису о том, что искренность — не более чем культурный конструкт, заявляя, что «у искренности есть два модуса: один как действительно социокультурно сконструированный и второй — некое неартикулируемое уже начало… модус, которого я касаюсь и который я испытываю и критикую, он культурный»[434].

Иначе говоря, непосредственное самовыражение никогда не было главной целью Пригова. Однако в то же время он определял свою «мерцательную стратегию» как попытку перейти от культурного модуса к другому началу, более «общечеловеческому или доартикуляционному» типу самораскрытия: в интервью он говорил о том, что «если его <культурный модус искренности> точно проследить, он вызывает ту же реакцию искренности… Действительно, в какой-то момент я искренне впадаю в этот дискурс. Проблема не в том, чтобы обмануть читателя, чтобы он так себя вел. Проблема в том, что ты должен сам быть невменяемым в этом отношении»[435].

Далеко не спонтанная (но и отнюдь не насмешливая) форма искренности, которую описывает здесь Пригов, была центром его художественного проекта — и это понятие c железной настойчивостью появляется в его поэтических и (псевдо) — теоретических сочинениях. «Но ведь так хочется искренности!» — восклицал он, почти невольно, в одном из предуведомлений[436].

Размышляя о столь желанной искренности, Пригов был столько же человеком своего времени, сколь и частью исторической традиции. В первой главе мы видели, что совершенно не заслуживающие доверия персонажи Достоевского постоянно мечтали об искренности, которой им ощутимо недостает. Вспомним, как Петр Верховенский без конца повторяет, что он «серьезно» и «искренно» хочет добра. Пригов вторит желанию Верховенского, когда представляет искренность как то, чего поэт никогда не может достичь и именно потому всегда страстно желает. Однако приговский проект искренности восходит не только к Достоевскому, но и к более ранним источникам.

В предыдущей главе мы видели, что еще со времен раннего модернизма в разных странах было принято приписывать искренность и лицемерие противоположным политическим группам, чей взаимный антагонизм хотел подчеркнуть говорящий. Вспомним английский кальвинизм, связывавший искренность с политической оппозицией; французских революционеров конца XVIII века, постоянно приписывавших искренность «простолюдинам», а лицемерие — придворным; а также русский роман XIX века, в котором простодушная искренность оказывалась народной чертой, скрытность — чертой государственной власти. Или вспомним постоянно возникавшие у модернистов ассоциации между моральной испорченностью и городскими высшими классами и их столь же устойчивое убеждение, что искренность связана с бедностью и географической периферией. Ниже я покажу, как в двусмысленной и часто откровенно игровой манере Пригов возрождает эту старую традицию приписывать искренность определенным социокультурным стратам. Похоже, он сам хорошо это осознавал: едва ли можно считать совпадением то, что при обсуждении трудностей концептуализации искренности в век политических катаклизмов он вспоминал Максимилиана Робеспьера, которого можно назвать интеллектуальным отцом Французской революции[437].

Как же выглядели на практике приговские попытки переосмысления классической риторики искренности? На этот вопрос, пожалуй, лучше всего ответить, сравнивая приговскую искренность с традицией, которая наиболее прямо на нее повлияла. В первой главе я показала, как послесталинский призыв Померанцева к искренности проложил дорогу публичному дебату о недавнем прошлом. Как мы видели, сразу после публикации его статьи искренность оказалась в центре споров относительно того, как следует художникам отражать реальность в пропитанном лицемерием советском мире. Творчество Пригова не возникло бы без этих споров, которые не мог обойти вниманием ни один критически настроенный интеллектуал в позднем СССР и в которых именно художник выступил как спаситель искренности перед лицом лживых советских вождей.

Подобно Померанцеву и его современникам, Пригова интересовала отнюдь не искренность как таковая: его интересы лежали в области именно той целительной искренности, которая ранее волновала Померанцева. Так же как и его предшественник, Пригов трактовал искренность как лучшее противоядие от лицемерия советского эксперимента. Как показывает исторический обзор, он делал это с упорством.

В 1980 году Пригов описывал искренность как «преодолевающую» стратегию культуры в сборнике, игриво названном «Искренность на договорных началах, или Слезы геральдической души». В предисловии автор заявляет читателям: «Поэт тоже человек <…> Так и мне захотелось сказать что-нибудь прямое, искреннее, даже сентиментальное. И только захотелось, как выплыли из темно-сладких пластов памяти строки: „Утомленное солнце тихо в море садилось…“ (так! — Э. Р.), „Рос на опушке клен, в березку клен тот был влюблен…“, „Товарищ, товарищ, болят мои раны…“. И плакал я»[438].

В данном отрывке стремление к искренности вызывает у поэта воспоминания, относящиеся именно к официальной советской культуре: цитаты, которые заставляют его плакать, — это строчки из популярных советских песен 1920–1940‐х годов.

Советская память была столь же важна для Пригова и тогда, когда он вводил понятие «Новой Искренности» в 1985 году. «Новая Искренность», как объяснял он Сорокину в своем публичном обращении, уникальна тем, что позволяет художникам говорить «чисто, искренно и прямо… со всем обжигающим опытом всего пережитого»[439]. В конце концов, заключал Пригов, «идеология нужна!..»[440]. Пригов здесь не просто предлагает новый поэтический прием: он его предлагает в качестве терапевтического инструмента, позволяющего художнику справиться с советским наследием.

В перформансах «Новая Искренность», исполненных в 1986 году, Пригов воплотил свои теоретические положения на практике. В кратких заметках, которые он печатал на полосках бумаги, смешивались идеологизированная советская речь и эмоциональные призывы к действию. «Граждане! Подметем с утра квартиру, откроем дверь на лестничную площадку, и ветер свежих перемен ворвется в жилище наше!» — вот один пример такого текста. А вот другой: «Граждане! Уже декабрь, и утяжелились окна наши льдом непрозрачным, зато вроде и в квартире уютнее стало!»[441]

В буквальном смысле вынося свое кредо «Новой Искренности» на улицу, Пригов расклеивал эти и им подобные печатные объявления на фонарных столбах, стенах и заборах, раздавал их прохожим. КГБ не оценил художественность его акций: как и в случае с Померанцевым и Твардовским в 1950‐х годах, призыв к искренности имел вполне конкретные юридические последствия. Пригов был арестован и помещен на короткий срок в психиатрическую лечебницу — часто применявшееся в то время средство усмирения инакомыслящих.

Приведенные выше примеры подтверждают мысль, которую часто высказывали о Пригове: в его трактовке искренность становится явлением не противоположным иронии, а внутренне неотделимым от нее. Не случайно в работе Юрчака, посвященной исследованию сложной смеси иронии и искренности в позднесоветском «стёбе», один из разделов полностью посвящен Пригову и двусмысленностям его художественного проекта[442]. Исследователи творчества Пригова охотно обращались к этим двусмысленностям, однако его высказывания об «обжигающем» прошлом, о необходимости «идеологии» и идеологические штампы в перформансах «Новая Искренность» также подчеркивают другую сторону его творчества, которая менее часто обсуждается. Они свидетельствуют о том, что размышления об искренности для Пригова были немыслимы вне переосмысления советской истории.

Сказанное не означает, что тщательно сбалансированная «отрефлексованная искренность» Пригова была направлена исключительно на советский опыт[443]. Та растерянность, которую вызывали проекты ДАП, отчасти обусловлена многообразием лирических героев, примеряемых автором: он выступает то в роли милиционера, то в роли символистско-поэтической Дамы. ДАП мог страстно спорить о таких далеких от политики предметах, как любовь, дружба или смерть. Если поначалу Пригов называл себя «эсэсэсэровским поэтом», то в позднем интервью он именовал свое творчество «психотерапевтической сублимацией», которая «проецирует <страхи> на широкие культурные темы»[444].

Другими словами, советский эксперимент был далеко не единственной темой приговского творческого проекта. Однако, когда он задумывался над проблемой искреннего художественного выражения, советская история была всегда близка его рефлексии. Проблемы советской памяти проходят красной нитью через всю метарефлексию Пригова об искренности, вплоть до самой смерти. Незадолго до своего ухода художник пытался ответить на вопрос «Как можно быть искренним?» на портале «Polit.ru». В эссе, озаглавленном «Искренность — вот что нам всего дороже» (2005), Пригов размышлял: действительно ли жертвы советских репрессий всегда ощущают свою травму острее, чем испытывающие не менее горячие чувства ветераны-сталинисты? Или два вида эмоций соотносятся более сложным образом?[445] Задавая эти вопросы, Пригов затрагивал особо трудную для постсоветских интеллектуалов проблему: как можно принять то, что многие советские граждане творили зло с благими намерениями? Последние исследования, как мы видели в первой главе, оспаривают представление о том, что советские люди скрывали политически трансгрессивную «подлинную личность» за идеологически безупречным внешним поведением. Их выводам вторят сегодня и многие публичные интеллектуалы. Например, в интервью, собранных писательницей Светланой Алексиевич, заметны высказывания тех бывших граждан СССР, кто утверждает, что «вступил в партию с чистым сердцем» или что среди коммунистов было множество «искренних людей»[446]. Теоретик литературы и политик Михаил Лотман (сын известного советского ученого) недавно задался вопросом, «искренни» ли «люди с коммунистическим прошлым», когда публично выражают горькие сожаления о смене политического курса, и пришел к выводу, что ответ на этот вопрос сложнее, чем выбор между «да» и «нет»[447].

Если сопоставить интервью Лотмана, цитаты из работ Алексиевич и множество приведенных выше высказываний Пригова, то трудно не заметить между ними параллель. В каждом примере речь идет об искренности, и в каждом примере говорящие апеллируют к советской травме. Так же, как раньше риторику искренности превращали в инструмент, служащий освобождению «народа» (как поступали французские революционеры или Карамзин) или избавлению от удушающих ограничений, накладываемых соцреализмом и догмами сталинизма (как это было у Померанцева), так Пригов использует ее для того, чтобы справиться с советской травмой.

Приговский подход к искренности имеет длинную предысторию, но в то же время отличается от традиции во многих важных пунктах. Одно из различий мы уже обсуждали: это плотная и всеобъемлющая связь игры и серьезного самовыражения, которая характерна для всех произведений Пригова. К этой принципиальной двусмысленности имеет отношение и другое различие: если предшественники Пригова приписывали искренность исключительно «народу» или «культурной элите», то Пригов утверждает, что искренними могут быть представители различных культурных и социальных слоев: не только поэт, но и представители власти, и либералы, и сталинисты. Как часто указывали исследователи, те перформансы, в которых он разыгрывал представителей советской власти, безусловно, срывали с нее маски, но в них звучала и несомненная нежность. И в эссе об искренности, опубликованной на «Polit.ru», Пригов открыто говорит о необходимости уважать чувства и жертв репрессий, и защитников Сталина. «Да, — пишет он в статье, — но искренность! Да, но горькая искренность других! И одна не в укор другой, но в дополнение. Скорее, в укор нам, по естественной склонности человеков бежать сложностей и осложнений, уплощающих исторические картины»[448]. Здесь Пригов касается проблемы, значимой для всего его творчества: необходимости не просто возродить искренность в искусстве, но выступать за ее более тонкое понимание. В его «новом» понимании концепта, жесткие дихотомии уступают место неразрешенным напряжениям.

В приговском творчестве искренность, таким образом, приобретает новые измерения, сохраняя в то же время свою классическую функцию инструмента проработки коллективных травм. Кредо Пригова можно сформулировать так: независимо от того, отмечено ли это понятие исторической травмой или нет, постсоветский художник может достичь самовыражения только с помощью искренности, даже если сегодня эта искренность оказывается по умолчанию сложной — и по умолчанию стёбной.

«БЕЗУМНО ИСКРЕННИЙ»: ЧИТАТЕЛИ ПРИГОВА

Зимним вечером в своем лондонском доме вдова Пригова Надежда Бурова рассказала мне о тесной связи, возникшей между Дмитрием и его внуком Георгием. Незадолго до смерти Пригова Георгий, которому было тогда семь лет, признался бабушке: «Дуся, а Дима со мной по-настоящему играет»[449]. Ребенок, лишенный предрассудков и наделенный острым восприятием, затронул важную, если не самую главную тему критического анализа поэзии его деда. Серьезен ли говорящий? Можно ли сказать о его строгой торжественности, что она «настоящая»? Или слушатели и читатели оказываются свидетелями пародийного отношения к языку и жизни? Критики и литературоведы неустанно задаются вопросом о том, какую же позицию занимает эта знаковая фигура современной русской литературы.

Сам Пригов охотно играл с их озабоченностью проблемой искренности и желанием «уловить» биографического автора. На обложке книги интервью, изданной в 2006 году, указывалось, что если предыдущие публикации просто создавали «образ» поэта, то «данный сборник — сплошное личное высказывание»[450]. К этому времени обещание «личного высказывания» уже не было неожиданностью. Это был прямой ответ на читательское восприятие (раннего) Пригова как образцового постмодерниста, чьи художественные стратегии основывались прежде всего на релятивизме и языковой игре[451]. Автор «абсурдистских текстов», которые «паразитируют» на «формах изживающей себя культуры», писатель, который готов «посмотреть на все эти стереотипы со стороны», — так коллега Пригова Виктор Ерофеев характеризовал поэта и его позднесоветское творчество в 1993 году[452].

Слова Ерофеева перекликаются с тогдашними суждениями многих исследователей творчества Пригова. Отчасти вдохновленные заявлениями поэта о собственных текстах (вспомним, как он отрицал возможность написания личной поэзии в начале 1990‐х годов), критики постоянно возвращались к проблемам искренности, включая вопросы, как соотносятся Пригов-автор и Пригов-человек; насколько «имидж» поэта и его поведение на публике совпадают с «настоящим Приговым»; и до какой степени в его произведениях автобиографический автор сливается (или не сливается) с лирическим героем[453].

Критиков интересовала и та проблема, которая занимает нас в данной главе: проблема отношения между искренностью и культурной памятью. В предыдущей главе мы видели, что Ирина Паперно определяла советское общество как «эмоциональную экономику двуличия, обмана и уклончивости»[454]. Когда произведения Пригова стали доступны широкой аудитории, читатели почувствовали, что, проблематизируя искренность и возможность прямого самовыражения, автор откликается именно на этот эмоциональный режим. В той же статье 1993 года, которую я цитировала выше, Виктор Ерофеев сравнивал Пригова с его игривым «паразитированием» на советских клише с «санитаром леса, который помогает изживанию в культуре того, что превратилось в падаль. Это необходимо для спасения культуры… Пригов способствует раскрепощению сознания, его концептуальная деятельность вызывает у слушателей катарсис»[455]. Другими словами, именно исторический опыт — и в особенности, как настаивают Ерофеев и другие, советский опыт[456] — позволяет Пригову подменять подлинное художественное самовыражение игровой пародией.

Описанное выше прочтение творчества Пригова — как сугубо деконструктивистский жест — было долгое время весьма распространено. Но его разделяли не все критики. Серьезным защитником альтернативной трактовки был историк литературы Андрей Зорин, который уже в 1980‐х годах квалифицировал сочинения Пригова как «традиционную сентиментальную лирику»[457]. Для Зорина и других придерживавшихся альтернативной точки зрения исследователей Пригова категория «памяти» занимала столь же важное место, как «паразитические» «игры» для других критиков, занимавшихся его творчеством. В 2009 году я посетила Зорина, преподававшего в Оксфорде, чтобы поговорить о его дружбе с Приговым. Он рассказал мне, что рассматривал сочинения Пригова сквозь сентименталистскую оптику уже начиная с их первой встречи в 1981 году. Поэтому для Зорина приговский проект «Новой Искренности» не стал сюрпризом: он не увидел в нем существенной перемены в творчестве поэта. Зорин полагает, что искренность всегда была важна для Пригова, в особенности для его отношения к советской жизни. Литературовед также считает, что московский концептуализм — с его сложным отношением к советской реальности, без которого трудно представить себе произведения Пригова, — имел несомненную «романтическую природу»[458].

Зорин не одинок ни в своей трактовке темы советской памяти, ни в своей интерпретации творчества Пригова как сентименталистского и романтического. Сходный «лирический» взгляд на поэта характерен и для Михаила Эпштейна, указывавшего, что для произведений поэта характерна «лиричность» и «серьезность»[459]. В 1999 году он называл Пригова лидером «новой искренности» в русской литературе, который уводит читателя в сферы «чуждые как модернизму, так и постмодернизму». «Уже в первой половине 1980‐х годов, — писал Эпштейн, — Дмитрий Пригов, лидер московских концептуалистов, призвал к изменению курса в сторону „новой искренности“. Отказавшись от строгих концептуалистских схем, пародировавших советские идеологические модели, новое движение должно было постараться лирически ассимилировать все эти мертвые слои бытия и сознания»[460]. Таким образом, Эпштейн воспринимает новую искренность как прямую литературную реакцию на московский концептуализм с его пародированием советской идеологии — и, следовательно, как реакцию на саму советскую действительность[461].

В отличие от самого Пригова Эпштейн рассматривал приговское увлечение искренностью как явно не постмодернистский шаг — но и его прочтение, и прочтение Зорина настаивают на лиризме, романтизме и этике, которые резонировали с постмодернистской парадигмой с самого начала. Уже в 1979 году Борис Гройс назвал свою статью о новом движении «Московский романтический концептуализм» (курсив мой. — Э. Р.), и с тех пор многие защищали «утверждение о том, что постмодернизм — это еще одна мутация <романтизма>»[462]. В несколько другом, но соотносимом с данным дебате Жан-Франсуа Лиотар критиковал в 1983 году одномерные объяснения постмодернизма как направления, в котором «все возможно <everything goes>»; в 2004 году «Кембриджский справочник по постмодернизму» доводит эту критику до предела, когда устами своего автора заявляет, что «постмодернизм… соотносится прежде всего с этикой»[463].

Я вернусь к разговору о постмодернистской этике, романтизму и лиризму позже, однако уже сейчас важно отметить, что эти же понятия присутствуют в творчестве Пригова на всем его протяжении, включая и ранний период, который обычно относят к стопроцентному постмодернизму. В литературных кругах восприятие творчества Пригова как «серьезного» и «лирического» автора также было весьма заметно. В 1990‐х и начале 2000‐х годов мнение Зорина и Эпштейна о творчестве Пригова было скорее исключением, но после смерти поэта в 2007 году положение изменилось.

Те, кто присутствовал на похоронах поэта, отметил Зорин в своем некрологе, с удивлением узнали, что Пригов был практикующим православным. По словам Зорина, ДАП теперь выглядел отнюдь не тем «клоуном», за которого его всегда принимали[464]. В посмертных статьях критики, оставив свое восприятие поэта как склонного к играм релятивиста, стали наперебой уверять своих читателей в том, что Пригов на поверку оказался куда менее шутливым поэтом, чем считалось раньше, и что он был кем угодно, но только не холодным релятивистом-постмодернистом. Поэт и критик Михаил Айзенберг подчеркивал «нежную и странно-чувственную ткань» приговской прозы; художник Илья Кабаков называл своего коллегу «безумно искренним»; историк литературы Бригитта Обермайр отстаивала его «постмодернистскую искренность»; а историк культуры Евгений Добренко предложил сосредоточиться на «глубокой социальности» поэзии Пригова, а не на «выдуманном критиками „русском постмодернизме“»[465].

Слова Добренко взяты из предисловия к сборнику «Неканонический классик» (2010), первому собранию посвященных Пригову научных работ. Этот том послужил важной вехой в рецепции творчества поэта: после его выхода критики стали решительно отвергать такие, прежде применявшиеся к Пригову категории, как постмодернистская игра и радикальная деконструкция. Многие авторы сборника, в частности, утверждали, что ранние стихи Пригова на самом деле были «нежны, в какой-то степени даже чопорны и целомудренны» (Александр Бараш); что весь его проект следует воспринимать как «вполне серьезное (хотя и закавыченное) моделирование» (Мария Майофис); и что постмодернистское прочтение проекта ДАП было непродуктивным (Михаил Ямпольский; впоследствии Ямпольский посвятил целую книгу доказательству того, что новации Пригова выходят далеко за пределы парадигмы московского концептуализма, однако работа Ямпольского появилась, когда моя собственная книга была уже на стадии редактуры)[466]. Марк Липовецкий также с одобрением цитирует литературоведов Сабину Хэнсген и Георга Витте, утверждавших, что «авторскую манеру Пригова нельзя свести к холодной, рациональной манипуляции с языковыми стереотипами, точно так же как нельзя утверждать, будто Пригов как человек полностью исчезает за поверхностью симулятивных средств языка»[467].

Как видим, после преждевременной смерти Пригова произошел сдвиг к более «серьезным» и «искренним» интерпретациям его творчества[468]. Как показывают приведенные выше цитаты, многие критики вслед за Эпштейном считают, что эта серьезность внеположна постмодерну. Я не могу согласиться с этим: как показывает мой анализ, уже с середины 1980‐х годов искренность выражения волновала множество российских интеллектуалов, которых традиционно считают постмодернистами. Примерами могут служить Лев Рубинштейн, Тимур Новиков и группа «Мухоморы» — и, как мы увидим в последующих главах, то же можно сказать и о Владимире Сорокине, также считавшемся иконой русского постмодернизма. Озабоченность Пригова искренностью не была исключением из релятивизирующего, «несерьезного» или внутренне иронического постмодернистского опыта: она с самого начала была составной частью его творчества.

Говоря несколько иначе, искренность имеет непреходящую ценность для русского постмодернизма. Как мы видели, эта ценность редко самодостаточна: ее нельзя отрывать от характерного для перестройки и общественного интереса к коллективной памяти. Более подробный анализ восприятия феномена Пригова только подтверждает эту мысль. Когда критики открыли для себя приговскую искренность, они связали ее с классическим культурным образом: художник как санитар общества. Во множестве посмертных разборов его произведений повторяется образ художника-врачевателя, помогающего современникам преодолеть советскую травму. Илья Калинин, литературовед, историк культуры и главный редактор журнала «Versus», прямо интерпретирует приговское литературное и художественное творчество как «терапевтическую работу с памятью»[469]. А Дмитрий Голынко-Вольфсон рассматривает изображение художником СССР как попытку «победить монстра идеологии»[470].

Из недавних изменений в восприятии Пригова можно сделать два вывода — те же выводы, сделать которые подсказывает нам его творчество: во-первых, искренность для российских художников-постмодернистов значит гораздо больше, чем полагали ранние исследователи; во-вторых, когда речь заходит об искренности, для этих художников где-то неподалеку неизменно оказывается и тема советской травмы.

ПОЭТИКА ПОХМЕЛЬЯ: СОВРЕМЕННИКИ ПРИГОВА

Творчество и восприятие Пригова позволяют наглядно проследить «нить памяти» в постсоветской риторике искренности. Однако, как я сказала ранее, его случай не единственный. Мы уже видели сходный интерес к культурной памяти в идеях ряда ранних адептов возрождения искренности. Я имею в виду прежде всего Гундлаха и Гандлевского, чье понимание «новой искренности» и «критического сентиментализма» выросло из появившейся в эпоху перестройки потребности переосмыслить противоречивую и травматическую советскую память (вспомним, как Гандлевский представлял критический сентиментализм в качестве инструмента обращения с воспоминаниями о советском прошлом — одновременно разрушительными и счастливыми).

В более позднем дискурсе о новой искренности внимание художников к советскому эксперименту не исчезает, а, напротив, обостряется. После перестройки дискуссия о советской памяти потеряла первоначальную остроту, но она продолжала играть решающую роль в суждениях о честности и художественном самораскрытии. Число примеров слишком велико, чтобы привести их здесь все, однако для того, чтобы оценить разброс интерпретаций, полезен краткий обзор самых громких заявлений.

Начнем с того, что коллективная память важна для взгляда на искренность, демонстрируемого Михаилом Эпштейном — тем самым ученым, который считает Пригова одним из лидеров новой искренности. По мнению Эпштейна, слова, которые возрождает риторика «новой искренности» («любовь» или «слеза»), сильно потускнели за «долгие века традиционного официального использования»[471]. Исторический период, который особенно сильно дезавуировал «высокие» слова в нашей культуре, по мнению теоретика, — это середина XX века, с ее нацистским и коммунистическим экспериментами. Эпштейн видит «новую искренность» и «новую сентиментальность» как «поэтику похмелья», которая возрождает литературную экспрессию после целого века «тошнотворных» «катастроф и революций»[472].

Работы Эпштейна, посвященные «поэтике похмелья», охотно цитировались в публичных дебатах о постсоветской литературе. Не менее известной стала и литературная критика Натальи Ивановой, автора влиятельных работ о постсоветской современности — в том числе и об искренности, — собранных в сборнике «Ностальящее» (2002). В последующем анализе она прослеживала связь между искренностью и советской памятью. В книге «Скрытый Сюжет» Иванова отмечает возвратное движение от постмодерна и «стёбного» отношения к советской действительности. Она открыто ссылается на постсталинскую искренность Померанцева, провозглашая, что «сегодня искренность, может быть, еще более революционна, чем в 1953 году»[473].

Связь между художественной искренностью и советским прошлым проходит красной нитью в ее работах. Уже в 1998 году Иванова указывала, что импульсом к появлению «новой искренности» в русской литературе стали проблемы памяти. По ее словам, возрождение искреннего самовыражения в литературе стало следствием «нравственного поворота значительной части общества к осознанию амбивалентности прошлого»[474]. Через 10 с лишним лет, в 2011 году, Иванова снова связала искренность и историю, когда, в статье «Искусство при свете искренности», она спросила: «Может ли современный литератор быть искренним и открытым? Или в эпоху постмодерна это совершенно невозможно?»[475] Критик рассматривает искренность как особую проблему постсоветского общества, в котором вопрос о том, как интерпретировать недавнее бурное прошлое, все еще остается открытым[476]. «В новой России, — пишет Иванова, — у новых людей в сознании происходит сшибка: ведь к советским людям, чей жизненный итог — отрицательный, относятся родные отцы. Осудить? Оправдать? Осуждая власть и общество, продолжать любить своих родителей, чем бы они ни занимались? Палачи они были или жертвы? Или и то, и другое сразу?»[477] Проблематика, к которой Иванова здесь обращается, сильно напоминает мысли Пригова, выраженные в статье, гдей он размышлял о том, что искренние переживания объединяют жертв репрессий и ветеранов-сталинистов. Иванова также прибегает к риторике искренности именно для того, чтобы понять, как выглядит нюансированный подход к советскому прошлому.

Последние работы Ивановой об искренности и культурной травме относятся к началу 2010‐х годов. К тому времени проблемы, возникающие на пересечении этих двух явлений, уже привлекли внимание более широкой аудитории, чем в 1980‐х годах, когда искренность стали впервые рассматривать как терапевтический культурный инструмент. В 2000‐х годах та же идея встречалась во многих художественных и интеллектуальных областях: помимо художественной литературы, ее можно было обнаружить в нон-фикшн, визуальных искусствах, блогах, графической анимации и музыке. Я ограничусь тремя показательными примерами.

Первый из них — это выставка, устроенная тремя видными представителями московского концептуализма и соц-арта — Александром Меламидом, Ильей и Эмилией Кабаковыми — в известной нью-йоркской галерее «Апексарт» в 2006 году. Выставка называлась «Неоискренность»; идею ее названия предложил Арт Шпигельман[478]. Начиная с 2000 года этот американский комик говорил о том, что мы вступаем в век «неоискренности, то есть искренности, построенной на всепроникающей иронии, но позволяющей в действительности высказывать то, во что веришь»[479]. Организаторы выставки, позаимствовав неологизм Шпигельмана, всячески подчеркивали, что искренность может служить социально-политическим инструментом: авторы рассматривали искреннее выражение как эстетическую стратегию, помогающую справиться с историческими травмами, такими как советский эксперимент и Холокост[480].

Два года спустя литературовед Марк Липовецкий подхватил — правда, с изрядной долей скепсиса — идею «терапевтической» искренности. В своей книге «Паралогии» Липовецкий обосновывал существование русского «позднего постмодернизма» — течения, которое пытается восстановить «большие нарративы» прошлого. По мысли исследователя, в документальных жанрах этот «поздний постмодерн» стремится «к тому, что Д. А. Пригов… обозначил как „новая искренность“»[481]. Хотя сам Липовецкий настороженно относится к понятию «новая искренность», он использует этот термин для описания эссеистики целого ряда современных авторов. В его прочтении авторов, которых называют «по-новому искренними», решающую роль играют все те же категории истории и памяти. Литературовед прямо приписывает терапевтическую историческую функцию, например, воспоминаниям Гриши Брускина, художника, получившего известность в позднесоветских нонконформистских кругах, и прозаическим эссе Льва Рубинштейна. Для Липовецкого автобиографические «брускинские фантазмы» о жизни еврейского художника в СССР «способны преодолевать травму как след насилия и систематического террора»[482]. Сходным образом характерное для Рубинштейна смешение личного и исторического, по Липовецкому, есть «единственная доступная ему форма исторического сознания, позволяющая примириться с травмой и преодолеть ее смехом и в то же время — оберегающая от влипания… в дискурс идеологизированной „большой истории“»[483]. Это ясно указывает на природу шока, который «новоискренний» эссеист Рубинштейн стремится преодолеть: речь идет не об исторической травме как таковой, а именно о советской травме.

Постсоветская искренность связывается с проблематикой травматической памяти и в работах Алексея Юрчака. В 2008 году Юрчак обратился от изучения «стёба» к анализу того, что он называет «постпосткоммунистической искренностью». В течение 2000‐х годов он изучал среду современных художников и характерные для них манифестации глобального тренда «новой искренности». По мнению Юрчака, их творчество свидетельствовало о «постпосткоммунистической», специфически российской, разновидности искренности — той, которая скорее приветствует, чем отвергает мифологию советского прошлого.

Постсоветский поворот к советской эстетике часто трактуют как реакционную ностальгию, но Юрчак полемизирует с этим прочтением. Последнее отвергает и другой антрополог, Сергей Ушакин, который рассматривает постсоветские формы активного переосмысления советского прошлого не как откровенно политизированное поведение, но как «акт механического ретроприспособления»[484]. Ушакин убежден, что обостренный интерес к советскому прошлому в современной России основан на желании «активизировать старые формы… и… заново обжить уже существующие структуры», а не на стремлении восстановить советскую систему[485]. В отличие от него Юрчак не отрицает политической направленности постсоветской ностальгии. В противоположность и тем, кто акцентирует политическую реакционность этих тенденций, и позиции Ушакина, он выступает за описание этой ностальгии в терминах «терапии». По его словам, в современном российском искусстве заметны сознательные попытки некоторых художников поладить с советским прошлым для того, чтобы «способствовать эстетическому построению будущего»[486].

Анализируя готовность «новой искренности» примириться с советским прошлым, Юрчак опирается на примеры, взятые из музыкального, визуального и анимационного искусства, а также на свои беседы с художниками, выросшими в Советской России. В каждом его примере тема памяти, которая интересует меня, оказывается ведущей. Один из таких примеров — ретросоветская группа «Ким и Буран». Юрчак цитирует музыкального обозревателя, который в 2005 году отмечал, что музыка этого коллектива «ностальгически окунает нас в „прекрасное далёко“ советских фильмов о пионерах, мечтающих повторить судьбу Гагарина… в детское непосредственное восприятие жизни. Вот она, эта новая искренность! (курсив автора. — Э. Р.)»[487]

Идеализация советского прошлого играет не меньшую роль в творчестве молодой художницы Даши Фурсей, у которой Юрчак брал интервью для своего исследования. Фурсей, создающая безусловно позитивные образы знаковых фигур советской культуры (см. илл. 4) и представленная в престижной лондонской галерее Саатчи, рассказала Юрчаку, что с начала 2000‐х годов почувствовала новый интерес к «незапятнанности и искренности» советских образов и ценностей[488]. С точки зрения Юрчака, Фурсей и ее ровесники представляют «эстетику, обладающую своим собственным политическим потенциалом… основанную на возвращенных категориях искренности и идеализма»[489]. В заключение Юрчак высказывает мысль о том, что как поворот к новой искренности в современном русском искусстве, так и широкий общественный запрос на этот тренд являются «свидетельствами одного и того же современного явления переоценки истории советской модерности, изучения ее смысловых аспектов и отделения первоначально связанных с этой модерностью этических устремлений от политического режима, который некогда опирался на них в своих собственных целях»[490].

Илл. 4. Картина Даши Фурсей из серии «Пионерки» (2005), которую Алексей Юрчак рассматривает как пример «постпосткоммунистической искренности» в современном российском искусстве (Yurchak A. Post-Post-Communist Sincerity. P. 265ff). Печатается с разрешения Даши Фурсей

Таким образом, Юрчак не только отмечает постоянный интерес к искреннему самовыражению, характерный для постсоветской России, но прямо помещает этот интерес в контекст исторических представлений, трактуя его как художественную попытку разобраться с недавним прошлым.

Независимо от того, как различаются их трактовки «новой искренности», Юрчак, Липовецкий, Кабаковы, Иванова и Эпштейн используют именно эту формулу (с небольшими вариациями), чтобы выразить общую идею. Каждый из них указывает на то, что искренность можно использовать в качестве терапевтического социального инструмента, средства в борьбе с коллективной исторической травмой. Да, Липовецкий испытывает недоверие к этой идее, сомневаясь в возможности воскресить искренность в постмодернистском мире. Однако, когда он дает свой (скептический) обзор интерпретаций «новой искренности», он солидарен с коллегами в одном важном моменте: все интерпретации так или иначе представляют дискурсивный тренд в качестве инструмента для преодоления культурной травмы.

«СТЁБ С ДУШКОМ»: РЕАКЦИОННЫЕ ЗАВИХРЕНИЯ

Как мы видели, Липовецкий и другие авторы, выдвигающие тезис о «терапевтической» искренности, не являются его первооткрывателями. Они наследуют логике и отчасти языку искренности Гандлевского и, что важнее, Пригова, но адаптируют этот язык к путинской России. Я нарочно говорю о «путинской», а не просто о «современной» России: когда речь заходит о соотношении исторической памяти и искренности, вопрос о характере российской политики оказывается далеко не праздным. Современная политика повсеместно присутствовала в приговских проектах «новой искренности»; политическая ангажированность лежит в основе предлагаемого Юрчаком понятия постпосткоммунистической искренности; но политическая тенденциозность также определяет взгляды тех авторов, которые со временем стали участниками постсоветских дискуссий об искренности. Пристальное изучение этих голосов помогает понять, почему в 2000‐х годах эти дискуссии стали приобретать явно реакционный характер.

При Путине новые парадигмы памяти занимают место исторических откровений, характерных для эпохи перестройки и 1990‐х годов. Со временем, в политической культуре путинской эпохи имя Сталина реабилитируется в дни официальных праздников и всплывает в положительных контекстах в школьных учебниках[491]. Официальные институции продвигают миф о героическом советском проекте — миф, который остается мощным политическим инструментом. Власти возрождают и воспевают глорифицирующую память о советском прошлом по очевидной причине: прошлое является незаменимым механизмом создания патриотического общественного консенсуса.

В новом социокультурном пейзаже постмодерная риторика играет не последнюю роль. По словам Липовецкого, в России при Путине мы видим «мощный процесс эстетизации и вторичной легитимации советской культуры», который инструментализирует постмодерный дискурс, вводя его в «культурно-политический мейнстрим (курсив автора. — Э. Р.)»[492]. По мнению Липовецкого, этот процесс эстетизации инициируется конкретной социальной стратой: он указывает на консервативных политиков, которые заимствуют постмодерную риторику для легитимации своих целей, и на художников, которые используют ту же риторику для открытой пропаганды консервативных политических ценностей.

Показательным для новой «российско-советской идентичности», как некоторые ученые называют мировоззрение, которое я здесь описываю[493], — и для роли, которую интерес к искренности здесь играет, — является творчество Алексея Беляева-Гинтовта. Автор монументальных полотен, изображающих советские реалии (парады на Красной площади, соцреалистические статуи), в своих интервью сочетает интонации, напоминающие постмодернистский стёб, с откровенной имперской ангажированностью. Он открыто высказывает симпатии к Путину и Сталину, прославляет политику Кремля и приветствует военные вторжения в Южную Осетию и Украину[494]. В характерном интервью Беляев-Гинтовт говорит: «Я думаю, благороднее сталинского архитектурного проекта и представить себе ничего невозможно. Идеальным проектом для восстановления Цхинвала был бы стиль Сталина. Город Солнца, стиль Сталина. Сталинская архитектура — это эманация Солнца»[495].

Неудивительно, что, когда Беляев в 2008 году получил престижную премию Кандинского, его победа вызвала недоумение и возмущение значительной части художественного сообщества, как в России, так и за ее пределами. Куратор Андрей Ерофеев озвучил распространенное мнение, когда он назвал Беляева-Гинтовта русской Лени Рифеншталь[496].

Беляев-Гинтовт — не уникальный случай. Художник является частью неотрадиционалистского поворота в постсоветском (в том числе словесном) искусстве, характеризующемся таким подходом к советскому наследию, которому трудно найти точное место на шкале между прямолинейной серьезностью и полноценной пародией. Неудивительно, что заботы об искренности играют ключевую роль в публичном дебате о неотрадиционалистских поэтиках. Возможно, наиболее красноречиво этот интерес проявляется в многочисленных ярлыках, которые приклеивают к этому типу отношения к прошлому. Центральными моментами в этих определениях служат понятие «стёб» и вопрос о том, до какой степени отдельные художники или интеллектуалы всерьез идентифицируют себя с новой патриотической идеологией. Вот четыре примера:

— Марк Липовецкий предложил понятие «пост-соц», которое он определяет как способ коммуникации в постсоветском искусстве, «позволяющий зрителю/читателю, с одной стороны, ускользнуть от прямой идеологической идентификации с героями, сохраняя иллюзию иронической дистанции („стёб“), а с другой… вовлекаться в его <героя> сюжет… на иррациональном, псевдо-деидеологизированном уровне (курсив автора. — Э. Р.)»[497].

— Социолог Миша Габович говорит о «стёбном фашизме», разъясняя, что в современной России «до тех пор, пока пространство искренней политической дискуссии остается ограниченным… фашизм остается, среди многих других вещей, объектом стёба». С точки зрения Габовича, в конце 1990‐х годов стёб трансформируется в интеллектуальную «культуру цинизма», которая послужила идеальной питательной средой для развития путинской политической системы. В четвертой главе мы увидим, что российская протестная культура 2010‐х годов прочитывалась как «искренняя» реакция именно на эту систему[498].

— Культуролог-славист Борис Норденбос предложил выражение «имперский стёб» для «противоречивых амальгам постмодернизма с реставрационизмом», возникших в постсоветской литературе, которые заимствуют из эстетики стёба «сбивающий с толку сплав идеологической серьезности и самоиронии»[499].

— Анализируя ранние манифестации постсоветского неотрадиционализма, историк искусства и куратор Ивор Стодольский говорит о том, что «стёб сгнил», имея в виду процесс, «когда сатирический жест превращается в объект сатиры», а «искренность» художественных жестов ставится «под вопрос»[500].

Так насколько же искренни политические убеждения, патриотизм и культ Сталина у Беляева-Гинтовта и ему подобных? И что значит искренность в циничной и пропитанной лицемерием путинской России, в обществе, где, как говорит писатель и журналист Петр Померанцев, — «жизнь есть один сплошной сверкающий маскарад, в котором каждая роль и каждая позиция или вера подлежат смене»?[501] Эти два вопроса методически повторяются в определениях Стодольского и его коллег. В каждом из них искренность — это обоюдоострое понятие, да и может ли быть иначе в современной России? Даже для Юрчака, известного своим анализом стёба и (политически продуктивной) постпосткоммунистической искренности, понятие возрожденной искренности в последние годы стало проблематичным. Когда я прочла доклад на эту тему в Петербурге в октябре 2014 года, Юрчак заметил, что любое обсуждение искренности в современной России должно принимать во внимание политические осложнения. При Путине это понятие «мутировало» в «нечто такое, что открыло дорогу циническому пуризму» и незамысловатому коллективистскому патриотизму[502].

Все приводившиеся выше высказывания принадлежат ученым. Опасения, связанные с новой реакционной культурой памяти в путинской России, высказывают и художники. «Это сентиментализм, но не критический» — так «основатель критического сентиментализма» Сергей Гандлевский суммирует общую тревогу относительно тех тенденций, которые олицетворяют художники вроде Беляева-Гинтовта. Во время нашей встречи в Москве Гандлевский говорил о том, что его особенно беспокоит навязываемая сверху культура памяти, внутри которой складывается новое мировоззрение. В «официальной идеологии идеализации прошлого», по его словам, «интимные чувства» «огосударственны». (По иронии судьбы в мае 2016 года Гандлевский будет задержан за то, что сорвал со стены плакат с портретом Сталина на станции метро «Лубянка» в Москве[503].)

Сентиментализм как навязываемый властью инструмент, призванный цементировать систему: этот взгляд Гандлевского на путинскую Россию заставляет вспомнить эмоциональный климат, господствовавший в стране в недавнем прошлом. Я имею в виду СССР с его упором на гражданскую искренность и публично засвидетельствованную честность, о которых я подробно говорила в первой главе. По словам Вайля и Гениса, в «оттепельные» годы «искренность обязана была быть агрессивной» и политически правильной; тот, кто не выставлял ее напоказ, мог подвергнуться общественному порицанию[504]. В путинской России государство уже не измеряет степень искренности, с которой граждане поддерживают официальную идеологию (как утверждают исследователи, в современной России необходимость доверять гражданам заменена требованием предъявить соответствующий документ)[505]. Однако добровольная демонстрация искренности в духе художника Беляева-Гинтовта является подчеркнуто агрессивной, и публичное одобрение подобной нарочито искренней поддержки режима неизбежно вызывает ассоциации с советскими временами.

Поэт Дмитрий Голынко-Вольфсон, как и Гандлевский, в разговоре со мной выражал озабоченность дискурсом новой искренности. С точки зрения Голынко-Вольфсона, начиная с рубежа веков и вплоть до нашего времени риторика новой искренности постепенно приобретала черты «неоконсерватизма»[506]. Понять эту озабоченность помогает биография того же Тимура Новикова, которому Голынко приписывает ведущую роль в продвижении риторики новой искренности в 1980‐х годах. В конце 1990‐х годов Новиков стал тяготеть к откровенно реакционным и традиционалистским политическим парадигмам. Он призывал к «новой серьезности» в российской «культурной экологии», которая основывалась бы, по словам знатока его творчества Стодольского, на «полуиронической ностальгии по имперской славе»[507].

В 2000‐х годах сходную имперскую ностальгию начали выдвигать на первый план и радикально националистические идеологи. В интервью 2004 года наиболее известный из российских пропагандистов неофашистского и имперского мышления Александр Дугин предсказывал, что «основным принципом» нового русского искусства «будет отсутствие иронии, т. е. новая серьезность. Вместо улыбки — гримаса, вместо смешной шутки — шутка страшная»[508]. Дугинская «гримаса вместо улыбки» весьма далека от оптимистической «поэтики похмелья» Эпштейна, и в контексте геополитической напряженности середины 2010‐х годов его обещание звучит по меньшей мере зловеще.

Вместе взятые, примеры, рассмотренные в данном разделе, показывают, что Пригов был не единственным, кто связывал искренность с историей. Сколь бы ни были различны усилия Дугина, Эпштейна и других вдохнуть новую жизнь в риторику искренности, все они имеют под собой нечто общее. Самое главное — это то, что мы видели ранее в творчестве Пригова: стремление рассматривать искренность в качестве инструмента, позволяющего справиться с коллективной памятью — и в особенности памятью о советском прошлом.

ПАМЯТЬ, МАРКЕТИНГ, МЕДИА: НОВЫЕ РАКУРСЫ ИНТЕРПРЕТАЦИЙ

В 2007 году поэт и активист Кирилл Медведев опубликовал статью, которая привлекла к себе значительное внимание. Медведев прославился как поэт примерно в 2000 году, а в середине 2000‐х он, оставив литературу, обратился к радикальному левому активизму. Ныне Медведев известен как основатель «Марксистского издательства» и организатор политических выступлений новых левых — литературных вечеров солидарности с бастующими рабочими или уличных протестов против постановки Брехта в театре, который участники акции считают «буржуазным»[509]. Критики указывают на связь стихов Медведева с «новой искренностью» в русской поэзии, а некоторые также соотносят его обращение к публичному активизму в середине 2000‐х годов с постпостмодернистским стремлением к искренности. По их мнению, поэт использует свои «авторские колонки публичного интеллектуала» для того, чтобы попытаться вернуть искренний художественный язык через политический дискурс[510]. Да и сам Медведев поддерживает подобные интерпретации перемены, произошедшей в его творчестве, в статье, которая и будет интересовать меня в данном случае.

Написанная в 2007 году статья «Литература будет проверена» соединяет неомарксистские выпады против постмодернизма с жесткой критикой современной России. С точки зрения автора, при Путине культурный климат определяется «не „гламуром“, как принято считать, а именно „новой искренностью“ или, точнее, „новой эмоциональностью“»[511]. Поэт предлагает критический очерк этой «постпостмодернистской» ментальности, с ее установкой на «прямое выражение» и «биографический опыт». Это и президент Путин, и современная поэзия, и ведущие на телевидении, и белорусский президент, который «признается, что они фальсифицировали выборы — спустили показатели Лукашенко с 93 % до 80 % — „иначе бы Евросоюз не признал“ — это удивительная, очень симптоматичная и очень эффективная искренность. Новая искренность это и „Живой Журнал“ с его, например, абсолютно искренними поэтами в одном сегменте, и также искренними нацистами в другом»[512].

Путин, Лукашенко, неонацисты: в медведевской интерпретации новой искренности поэзия снова идет рука об руку с политикой. Неудивительно, что советская история выходит на первый план в «новой чувствительности», как Медведев называет ментальность новой эпохи. С его точки зрения, хотя «новая чувствительность» появилась отчасти как реакция на постмодернизм, она не в меньшей степени явилась ответом на другое культурное явление: «закомплексованное (пост) — советское сознание», характерное для сегодняшней России[513].

Медведев — еще один пример литератора, для которого «новая искренность» является по определению терапевтическим инструментом. С его точки зрения, возрождающаяся искренность — это «орудие взламывания» разных культурных дискурсов, среди которых ведущую роль играет «грубый идеологизированный советский»[514]. В конечном итоге, однако, заключает автор, на данный момент «новая искренность» оказывается не способна выполнить лечебную функцию[515].

Я обращаюсь к статье Медведева не затем, чтобы повторить свой тезис об искренности и памяти, а потому, что этот текст показывает диахронические изменения в постсоветском дискурсе искренности. «Литература будет проверена» перекликается с проблематикой памяти, которая по-прежнему резонирует в дискуссиях об искренности, но Медведев связывает эту проблематику с новыми направлениями развития этих дебатов в конце 1990‐х — 2000‐х годах, о которых мы будем подробно говорить в следующих двух главах.

Первая из перемен выражена в замечаниях Медведева о коммодификации. Противопоставляя «новую искренность» «деньгам» и «знаменитостям», он реагирует на живые споры о культурной жизни в России 2000‐х годов. Для публичных интеллектуалов и критиков напряжение между художественной искренностью и коммерческими интересами становится в это время коренной проблемой. Я постараюсь проследить этот поворот к коммодификации в дискурсе новой искренности в третьей главе, но сейчас хотелось бы подчеркнуть, что проблема коммодификации присутствовала уже и в творческих проектах Пригова. В 2000‐х годах как критики, так и сам Пригов постоянно связывали его интерес к искреннему выражению с попытками популяризации — или, выражаясь более буднично, — «продажи» или превращения творчества в «бренд»[516]. Наиболее развернуто игра Пригова с отношениями между художественной искренностью и коммерческим прагматизмом проявилась при описании его участия в проекте «Плачущие художники» (2005). По словам Пригова, этот проект — ряд фотографий роняющих слезы художников — был призван «являть художников в их истинном образе и значении — как искренних и глубоко чувствующих существ. А они, нынешние художники-то, понятно — хотя не все, не все! — но в основном, циники и прагматики. Как таких заставишь плакать?»[517]. Пригов использовал лук, чтобы создать произведение, в котором «лица художников искривлены плачущей гримасой, глаза налиты влагой, по щеке ползет предательская слеза». Пригов заключает: «В том и есть великий обман искусства и всякого художества»[518].

В «Плачущих художниках» Пригов воскрешал старую проблематику искренности и прагматизма художника, о которой мы говорили в первой главе и к которой еще вернемся в третьей, но в то же время он играл и с классическим пониманием плача как прагматической стратегии. В истории разных культур, как показал историк и журналист Том Лутц, слезы прочитывались как «свидетельство полной искренности и чистосердечия» и наряду с этим — как «тактика различных уловок и обманов»[519]. Насколько актуальны обе эти интерпретации сегодня, можно увидеть по общественному недоумению, вызванному слезами Путина в марте 2012 года, во время его речи, посвященной избранию президентом. И в социальных медиа, и в прессе люди задавали один и тот же вопрос: «Он действительно искренне плакал или это такая стратегия?»[520]

Пригову понравился бы переполох, вызванный слезами Путина: именно слезы были постоянным мотивом как визуальных, так и вербальных работ поэта[521], а со временем он начал прямо связывать этот мотив с размышлениями о коммодификации — не только в тексте о плачущих художниках, но и на личном сайте. На странице «Сетевые проекты» Пригов разделил ряд анимированных GIF-картинок, созданных с помощью администратора сайта[522]. Образы перемежались комментариями Пригова, написанными по большей части в том же добродушном тоне, что и его машинописные пожелания благополучия в рамках проекта «Новая Искренность» в 1980‐х годах; их лейтмотивами были понятия лирического самовыражения и слез[523]. На его личной странице видим, например, следующий текст: «Я плачу и слезы заливают… весь экран, и даже больше — весь мир». За текстом следует китчевая картинка с изображением слезы с подписью: «Слеза ребенка: 8,5$»[524].

Приговские «сетевые проекты» приводят нас к еще одному новому направлению, возникшему вслед за обсуждением возможного прагматизма художника в интерпретациях новой искренности. После 1990‐х годов эти трактовки стали тесно увязываться с дискурсом о (новых) медиа. Медведев в статье «Писатель в России» зафиксировал и эту перемену.

Среди прочего Медведев определяет «новую искренность» как реальность с «абсолютно искренними поэтами в одном сегменте, и также искренними нацистами в другом». Это заявление может показаться загадочным для читателя, слабо представляющего себе, что такое (русская) блогосфера, однако оно указывает на распространенное восприятие блогов и новых медиа как идеальных площадок для возрожденной искренности или постпостмодернистской социальности. В четвертой главе я буду подробно анализировать эту точку зрения, но было бы неправильно рассматривать вопрос об искренности и медиа в полном отрыве от аспекта памяти, которому были посвящены предшествовавшие страницы. Искреннее выражение и новые медиа в статье Медведева оказываются взаимосвязаны, но они смешивались и в творчестве Пригова. В своих «сетевых проектах» Пригов — для которого, как мы видели, искренность была немыслима вне размышлений о памяти — лукаво играл с интерпретацией дигитальных медиа как проводников искреннего самовыражения. В одном месте он просит читателей своей страницы: «Старайтесь, чтобы в сайт вошли все боли и страдания человечества». В другом он выражает желание отразить красоту жизни на «огромном экране. …Так прямо и написать, как на сердце, во всю длину и ширину: Жизнь прекраааааснааааааа! Пока, ДАП»[525].

ПАМЯТЬ, КОНФЛИКТ И ЦЕЛИТЕЛЬНАЯ ИСКРЕННОСТЬ: ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Обратившись к «Сетевым проектам» и «Плачущим художникам», мы приподняли краешек завесы, скрывающей последующие главы, которые будут посвящены искренности, коммодификации и дигитализации. В настоящей главе мы увидели, что множество постсоветских художников и критиков прибегают к целительной искренности — прочтение искренности как средства, позволяющего справиться с советским опытом, или как лекарства от исторической травмы. Все это показывает, насколько неразрывно в российской литературе, музыке, кино, визуальных искусствах и анимации размышления о «постпостмодерне» или «новой» искренности связаны с попытками справиться с недавним прошлым. Мои выводы также заставляют нас подвергнуть сомнению некоторые взгляды, господствующие в настоящее время как в изучении постсоветской России, так и в изучении искренности. Позвольте мне в качестве заключения кратко описать главнейшие из этих позиций.

Как уже было сказано, связь между искренностью и памятью не уникальна для российской ситуации, однако политическая история играет исключительно важную роль для постсоветского дискурса о «новой искренности». И это неудивительно: политика пронизывает российскую (литературную) риторику искренности еще со времен сентиментализма. Более того, политическая история — и в особенности советская травма — чрезвычайно важна для современной русской литературы. «Что она стремится превзойти и с чем борется, — так это история», — говорит о постсоветской литературе Александр Эткинд, а литературный историк Розалинда Марш утверждает, что лейтмотивом для этой литературы служит «конфронтация российского общества с прошлым»[526]. Эткинд полагает, что озабоченность прошлым в постсоветском дискурсе неизбежна. По его мнению, поскольку у постсоветского общества отсутствует «твердая память» (его метафора для памятников, государственных законов или судебных решений, которые критически оценивают недавнее прошлое), то воспоминания о советском терроре стремятся принять «мягкие» формы литературных, исторических и других текстуальных нарративов[527].

Мои наблюдения подтверждают точку зрения Эткинда и несколько расширяют ее. Помимо экскурсов в область визуальных искусств и кино, Эткинд занимался «мягкой памятью» преимущественно в литературных и исторических текстах. Тексты, насыщенные проблематикой памяти и посвященные «новой искренности», которые я приводила выше, показывают, что советская травма присутствует в гораздо более широком круге культурных сфер. «Мягкая память» — это память о советском опыте, которую мы обнаружим в художественной литературе, нон-фикшн, кино и живописи, но также и в других аудиовизуальных практиках, таких как анимация или музыка.

История Пригова и его коллег, другими словами, позволяет лучше понять (пост)советскую память. То, что художники именно выбрали искренность в качестве целительного средства для трактовки вопросов памяти, неудивительно — и здесь мы подходим ко второй теории, которую дополняют мои наблюдения. Специалисты по искренности Эрнст ван Алфен и Мике Бал высказали мысль о том, что понятие искренности «прочно укоренено» не только в личных отношениях, но также и «в общественных и политических конфликтах». По их словам, понятие обязательно выходит на первый план «во времена межкультурных противоречий и конфликтов»[528]. Я согласна, однако думаю, что тексты об искренности, созданные в эпоху перестройки и в постсоветское время, могут несколько изменить или расширить идею ван Алфена и Бал. Эти тексты показывают, что интерес к искренности расцветает не только во времена межкультурной нестабильности, но и в периоды внутрикультурных потрясений. В России обсуждение искренности раскрылось после смерти Сталина; оно возродилось после распада Советского Союза. Российские дебаты о постпостмодернизме и новой искренности получили развитие именно вследствие этого — внутреннего — политического кризиса. Одним словом, и тогда, и в послесталинское время именно внутри-, а не межкультурный социальный конфликт вызвал дискуссии об искренности в искусстве.

Мои наблюдения призывают нас переосмыслить существующие убеждения относительно современной культуры в еще одном — последнем и, возможно, особенно фундаментальном — отношении. Постсоветский интерес к «целительной» искренности заставляет нас более детально рассмотреть господствующую точку зрения на творческую среду эпохи перестройки и постсоветского времени, и в особенности на роль постмодернистского эксперимента в этой культуре.

Как я указывала ранее, существующие исследования подчеркивают в российском постмодернизме скепсис и усталость от идеологии; его несерьезную, деконструктивистскую позицию, иронию и игру. С течением времени, правда, специалисты начали говорить о более «серьезном» или «искреннем» аспекте внутри постмодернизма. Как мы видели, некоторые из них с самого начала приписывали центральное место «серьезным» измерениям этого направления, указывая на присущий ему романтизм, лиричность и этичность. Однако, когда речь заходит о риторике искренности, то тем аспектом, который систематически подчеркивает постмодернистское теоретизирование, становится полная невозможность прямолинейной правдивости. При этом постмодерный художник не просто отказывается от искренности. Он, наоборот, показывает явную заинтересованность в этом понятии: для него это весьма травматичная, но именно по этой причине чрезвычайно важная и эмоционально заряженная философская проблема. В работах на темы постмодернизма ощутимая постмодернистская фиксация на проблеме искренности нередко маргинализируется. «Постмодерная романтическая борьба с искренностью», как ее обозначает одна моя голландская коллега[529], сводится либо к проблеме авторской дистанцированности и деконструкции, либо считается принадлежностью вторичной, «позднепостмодернистской» фазы.

Мои анализы ни в коем случае не призывают отвергнуть ранее предложенные плодотворные исследования русского постмодернизма. Я не пытаюсь доказать, что Дмитрий Пригов был на самом деле более искренен, чем считается в литературе о нем. И я не предполагаю, что деконструкция и игра не важны для понимания искренности Пригова и его коллег. Наоборот, их творчество пропитано демифологизирующей, деконструирующей логикой. Из моих наблюдений следует, однако, что в историях, которые мы рассказываем о постмодернизме, понятие искренности заслуживает большего внимания. Оно не случайный объект деконструктивистского остроумия и не художественный прием, который авторы-постмодернисты просто разоблачают; заботы об искренности лежат в самой основе этих историй. Ученые справедливо различают в (русском) постмодернизме опыты релятивизации и игры; но ведущие постмодернисты одновременно настаивали и на других аффектных проблемах — и важность этих проблем для постмодернизма недостаточно учитывается теориями деконструкции, игры и релятивизма. Я говорю о проблемах искреннего самовыражения и «терапевтического» потенциала, который это противоречивое понятие играет в преодолении травматического прошлого.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «Я ЛИЧНО ДВАЖДЫ ПРОСЛЕЗИЛСЯ»

ИСКРЕННОСТЬ И ЖИЗНЬ В ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКОМ МИРЕ

Искренность как средство справиться с постсоветской травмой — эта целительная функция продолжала действовать вплоть до недавних пор. Так, например, в феврале 2010 года арт-критик Виктор Мизиано отозвался о творчестве Владимира Дубосарского и Александра Виноградова как о «Новой Искренности», выступающей в роли «второй „оттепели“»: она «явно представляет собой не что иное, как попытку открыть хотя бы какие-то ценности» перед лицом советской истории[530].

В то же время к концу XX века понятие искренности стало появляться в совсем других — и при этом в менее исторически нагруженных — контекстах. Данная глава открывается обзором новых направлений в посткоммунистических интерпретациях искренности, что предваряет переход к одной особенно важной риторической тенденции, в которой искренность увязывается с размышлениями о постсоветской социально-экономической жизни. Анализируя деятельность все более растущей группы художников, писателей, режиссеров и музыкантов, сознательно ориентирующихся на «искреннее» творчество, я уделю особое внимание одной в равной степени спорной и известной литературной фигуре: писателю Владимиру Сорокину. На рубеже веков, а также в начале и середине 2000‐х годов его призывы отказаться от деконструктивистских установок вызвали оживленные критические дебаты, в которых ведущее место занимали вопросы, так или иначе связанные с искренностью. Вместо того чтобы служить инструментом, помогающим справиться с прошлым, понятие искренности здесь активно использовалось для осмысления настоящего — и для описания социально-экономических проблем в посткоммунистическом мире в особенности.

1990‐Е И 2000‐Е ГОДЫ: ПОСТРОЕНИЕ КАНОНА НОВОЙ ИСКРЕННОСТИ

Во «Введении» и в первой главе этой книги я показала, как в начале 1990‐х годов постепенно разворачивалось глобальное осмысление постпостмодернизма. За прошедшее с тех пор время трактовки «новой», «поздней» или «постпостмодернистской» искренности распространялись во многих странах и охватывали все новые и новые творческие сферы. Помимо тех областей, которые я затронула в предыдущей главе, — литературы, музыки, анимации, пластических искусств, кино, журналистики, — в их число вошли телевидение, комиксы, социальные медиа, а также промышленный дизайн и индустрия моды[531]. Показательной для огромной вариативности явлений, к которым с течением времени стала применяться риторика новой искренности, была статья о «гикской „новой искренности“», помещенная в 2010 году в журнале Wired[532]. Ее автор — журналистка Анджела Уотеркаттер — одновременно представила популярный американский сериал «Хор» («Glee»), певицу Леди Гагу и президента Барака Обаму как символов постиронической искренности[533].

Не менее разнообразными оказывались социальные контексты, в которых начиная с 1990‐х годов в разных регионах мира возникали различные понимания «новой искренности». Возродившаяся искренность первоначально выступала как альтернатива постмодернистской культуре, но со временем ее адепты стали представлять ее также как ответ на конкретные политические сдвиги, селебрити-культуру, консюмеризм, финансовый кризис, медиатизацию и дигитализацию.

В России в 1990‐х и 2000‐х годах мне встречались упоминания о возрожденной искренности, распространявшиеся на особенно разнообразный спектр социальных и художественных практик. Произведения искусства, литературные тексты, фильмы, театральные пьесы, классическая и поп-музыка, модные бутики, блоги, телепрограммы[534], даже мультперсонаж «Масяня» неоднократно причислялись к числу типичных примеров «новой» или «постпосткоммунистической» искренности[535].

Точку зрения критиков на эту возрожденную «междисциплинарную» искренность иллюстрирует эссе Дмитрия Бавильского «Об искренности в искусстве». «Мои самые сильные эстетические впечатления последнего времени, — писал он в 2005 году, — так или иначе связаны с искренностью. <…> Так что впору говорить о „новом сентиментализме“. Тем более что именно так пытаются охарактеризовать то, что делает, ну, например, Евгений Гришковец. <…> Сначала у Гришковца были берущие за душу моноспектакли. Потом пьесы, которые ставили другие. Потом подошла очередь пластинок, теперь вот книг. И все, что Гришковец делает — он делает очень искренне. <…> Затем новая пластинка Земфиры. <…> Ее пластинки — не „театр песни“, но дневник (оттого и веришь), зарифмованное и пропетое ЖЖ <…> Упомянув Земфиру, невозможно пройти и мимо Ренаты Литвиновой. <…> …еще один матерый человечище современной поп-сцены. <…> Демонстративная искусственность образа, в котором, тем не менее, прочитываешь некую непосредственность: да, я не дива, но я буду такой. <…> Так выстраивается ряд под условным названием „За искренность в искусстве“»[536].

Эссе Бавильского — хорошая отправная точка для исследования риторики искренности в 1990‐х и начале 2000‐х годов. Наблюдая новую искренность одновременно в театре, музыке, литературе и кино, автор разделяет тот междисциплинарный подход, который доминировал в суждениях на эту тему в данный период. При этом, причисляя к своему канону новой искренности различные иконы постсоветской поп-культуры, Бавильский также указывает на взаимосвязь искренности с тем процессом селебрификации — то есть создания культа звезд, — который будет нас особенно интересовать в дальнейшем[537].

ЛИТЕРАТУРА: ПОСТПОСТМОДЕРН И ЯРЛЫКИ НОВОЙ ИСКРЕННОСТИ

В 1990‐х и начале 2000‐х постпостмодернистская риторика быстро завоевывала популярность. В России наибольшее количество обращений к «постконцептуализму» или «постпостмодернизму» происходило в той области, которая интересует меня прежде всего, — в литературе. В предыдущей главе мы видели, как в конце 1980‐х и начале 1990‐х годов несколько русских писателей и критиков выступили за «новую искренность» или «критический сентиментализм». Начиная с этого времени число приверженцев новой культуры чувств росло в геометрической прогрессии. Их голоса сливались с голосами более широкого круга авторов, критиков и ученых, провозглашавших наступление в России эпохи позднего постмодернизма, или постпостмодернизма. Вот в общих чертах некоторые из их ключевых тезисов:

• в 1993 году влиятельный поэт и критик Михаил Айзенберг определил постсоветскую реальность как «постконцептуальную», а задачу современной поэзии как «преодоление кавычек»;

• в 1997 году критик Вячеслав Курицын объявил «конец героической эпохи постмодерна» и появление в русской литературе «постпостмодернизма»;

• в 1999 году Марк Липовецкий ретроспективно диагностировал «кризис» постмодернизма и усмотрел «новый гуманизм» в сочинениях 1990‐х годов;

• наконец, в 2001 году поэт Дмитрий Кузьмин — еще одно знаковое имя в русской литературной критике XXI века — очертил контуры «постконцептуалистского» канона в новой русской поэзии, которая выдвигает на первый план «прямое лирическое высказывание», признавая в то же время «невозможность такого высказывания»[538].

К этому списку можно добавить еще много примеров кристаллизации идеи о том, что постмодернизм находится в кризисе и что развиваются новые литературные течения. Неудивительно, что в литературном ландшафте, окрашенном в постпостмодернистские тона, риторика (новой) искренности стала звучать все чаще. В 1980‐х и начале 1990‐х годов призывы Пригова и Эпштейна к новой искренности были исключениями, однако начиная с середины 1990‐х годов это понятие подхватывают все новые литературные критики. Со временем все большее число литературоведов использует его для указания на то, что определенные авторы или тексты противостоят постмодернистскому типу сознания. Яркий пример — Наталья Иванова, уже упомянутая в предыдущей главе. В 1998 году она утверждала, что постмодернизм — поэтика «вялая, скучная, вязкая», и возлагала надежды на «литературу „вольного дыхания“ или „новой искренности“»[539]. В качестве представителей этой новой словесности Иванова называла поэтов Льва Рубинштейна и Сергея Гандлевского[540].

В 2000‐х годах фраза «новая искренность» стала вызывать еще больший интерес у литераторов. Насколько модным это понятие стало в конце 2000‐х годов, иллюстрируют интервью, специально взятые мной у двух литераторов в мае 2009 года на литературном вечере в галерее «Винзавод». Илья Кукулин — который публично выразил свое мнение о «новой искренности» несколькими годами ранее[541] — отозвался о «новой искренности» как о «любопытной» тенденции, но заметил, что это понятие систематически употребляется «без теоретической рефлексии» и остается «нерешенным» в качестве историко-литературной проблемы[542]. Другой посетитель того же вечера, прозаик Евгений Попов, на мой вопрос отозвался с энтузиазмом: по его мнению, новая искренность — главная, набирающая силу тенденция в современной русской литературе[543]. Позднее в том же году Попов прислал мне по электронной почте свою вступительную заметку к подборке текстов, напечатанных в литературном журнале «Октябрь». В сопроводительном письме Попов объяснил, что тематическая подборка объединяет авторов, принадлежащих к «небольшому кругу писателей „новой искренности“, которые с каждым годом все увереннее и увереннее заявляют о себе»[544]. Как выяснилось, «новая искренность» в понимании Попова резко отличается от того, что понимал под этим термином Пригов в 1980‐х годах. Искренность Попова бросала вызов ряду современных тенденций, в диапазоне от сатирической литературы до постсоветского гламура. Протест был направлен отчасти против бульварной литературы, а отчасти представлял собой ожесточенные нападки на пресловутый постмодернистский релятивизм: Попова не устраивали «как бы апокалиптические авторы», которые «пугают как бы подмигивая и пришепетывая: я, господа, ужас и макабр описываю, я — крутой интеллектуал, я матом ругаюсь, но вы же понимаете, товарищи, что все это — понарошку и к действительности отношения мало имеет, мы ж с вами люди просвещенные, политкорректные, одной крови, да?»[545].

Позаимствовав у Пригова понятие «новая искренность», Попов переработал ее в антипостмодернистскую тираду, чей неприкрытый сарказм уводит нас далеко от первоначального приговского смысла. Подобное отдаление от исходного дискурса мы видим с течением времени и во многих других концептуализациях возрожденной искренности. Фактически, к середине 2010‐х годов литературный тег «новая искренность» стал настолько популярен, что критики неоднократно жаловались на его совершенно различное — и, соответственно, теоретически непоследовательное — использование. Именно об этом говорил и Кукулин во время нашей встречи на «Винзаводе». Кукулин высказал озабоченность, которую уже некоторое время испытывали его коллеги. В 2000 году писатель и критик Леонид Костюков был уже настолько раздражен отсутствием ясности в риторике новой искренности, что гневно восклицал: «Как понимать теперь новую искренность при всей благожелательности и настроенности на серьезный диалог? <…> Мы вынуждены… прийти к выводу об окончательной девальвации слова… В этом „лего“-подобном словоблудии можно заменить Скородумову на Данилова <речь идет о двух поэтах, чьи имена критики связывают с данным термином>, а искренность — на гуманизм»[546].

В 2002 году Дмитрий Кузьмин — который тогда же отметил «постконцептуалистский» поворот в русской литературе — указывал на аналогичное несоответствие, пародически используя наш термин в названии поэтической антологии «Легко быть искренним»[547]. Несколько лет спустя историк культуры Ирина Каспэ — я ограничусь этим последним важным примером — подтвердила и дополнила инвективы Костюкова и Кузьмина. В статье, опубликованной в «Новом литературном обозрении», она осуждала литераторов за то, что они пренебрегают концептуалистскими корнями понятия «новая искренность». По словам Каспэ, оно, попав в руки критиков, приобрело неустойчивое «плавающее» значение. Со временем, по ее словам, они превратили «новую искренность» из сложного концептуального понятия в ярлык, обозначающий поэзию, целью которой является беспроблемная «предельная степень литературного самообнажения, публичная демонстрация самого интимного»[548].

Каспэ правильно указала на инфляцию в использовании данного понятия. С начала 1990‐х годов и до настоящего времени риторика новой искренности постоянно звучала на литературных сценах от Москвы до Челябинска (родного города Бавильского). В тот же период к числу адептов «новой искренности» стали причислять все больше русских писателей. В список входят, например, уже упоминавшиеся Евгений Гришковец, Лев Рубинштейн и Сергей Гандлевский, а также (выделяю лишь несколько примеров) Дмитрий Воденников, Вера Павлова, Марта Кетро и Владимир Сорокин[549]. К последнему теперь и обратимся.

ИСКРЕННОСТЬ И СОРОКИН

Примерно в то самое время, когда критики заговорили о «новой искренности» как о неясном «плавающем» понятии, этот же ярлык стали активно применяться к произведениям Владимира Сорокина. В дальнейшем мы обратимся к творчеству писателя, а именно к его «Трилогии» и тем ожесточенным критическим дебатам, которые вызвало это произведение в начале XXI века. Трилогия, состоящая из романов «Лед» (2002), «Путь Бро» (2004) и «23 000» (2005), рассказывает о псевдогностической секте «Братьев света». Члены секты, для которых обычные люди — не более чем бесполезные «мясные машины», «пробуждают сердца» новых братьев и сестер, ударяя в их грудные клетки волшебными ледяными молотами. Основополагающий миф секты таков: когда все избранные пробудятся, Земля исчезнет, и члены братства превратятся в «лучи вечного света».

Как мне кажется, история секты и вспыхнувшие вокруг нее споры заслуживают внимания не только специалистов по творчеству Сорокина, но и более широкого изучения. Вместе они представляют собой важнейшую составную часть постсоветского дискурса искренности начала 2000‐х годов — того времени, когда публиковалась «Трилогия». Явившись в эпоху радикальных социально-экономических преобразований, она вызвала дискуссии, в которых проблема искренности резонировала в размышлениях о вполне прагматической задаче: практическая сложность, которую представляет интеллектуальная жизнь в посткоммунистическую эпоху. Подробный обзор данных дискуссий, который я предлагаю в этой главе, поможет уточнить многое в нашем понимании постсоветского литературного поля. Он поможет также разобраться и в весьма важном, но пока малоизученном вопросе: как на это литературное поле повлиял эмоциональный режим посткоммунистической жизни?

ВЕРНОСТЬ СЕБЕ: «ТРИЛОГИЯ»

С момента публикаций первых своих частей «Трилогия» Сорокина поставила читателей перед герменевтической загадкой. Автор произведения начал свою литературную карьеру в 1970‐х годах в качестве беспощадного вивисектора советской идеологии и языка. В ранних интервью Сорокин утверждал, что его работа вдохновлялась не конкретными социальными или моральными вопросами, а постмодернистской мыслью таких теоретиков, как Фуко и Деррида. В интервью 1992 года он сделал ставшее знаменитым заявление, что устал от вопросов об этических импликациях своих произведений: «Когда мне говорят об этической стороне дела… то мне непонятен такой вопрос: ведь все это лишь буквы на бумаге»[550].

Мы не обязаны воспринимать высказывание Сорокина как истину (вскоре я вернусь к тому несомненному пафосу, который пронизывает все его произведения), однако замечание про буквы помогает понять, почему, например, его ранние тексты наполнены таким невероятным количеством обсценных и шокирующих деталей. Изображения каннибализма, секса, насилия и смерти вызвали яростный публичный дебат, и не только в среде профессиональных критиков. Как многим известно, в 2002 году в связи с «Голубым салом» — романом, в котором Сталин и Хрущев занимаются анальным сексом, — Сорокину было предъявлено формальное обвинение в порнографии. Во время флешмоба протестующие выбросили почти 7 тысяч экземпляров книги в изготовленный из папье-маше огромный унитаз, поставленный у самого входа Большого театра[551].

К началу 2000‐х годов, когда патриотические активисты, недовольные сорокинским творчеством, устроили этот спектакль, рефлексия о «жесткой прозе» Сорокина тяготела к двум полюсам: прочтение, при котором сорокинское творчество воспринималось как пошлость и смакование насилия, и интерпретация, рассматривающая ее как лингвистическую игру, постмодерн, деконструкцию советской идеологии[552].

«Трилогия» не поддается прочтению ни с помощью первого, ни с помощью второго подхода. Со времени публикации романа «Лед» в 2002 году отзывы на романы писателя соответствовали тому, что историк литературы Дирк Уффельман назвал «топосом „нового Сорокина“»[553]. Критики заметили (позднепостмодернистские или постпостмодернистские) перемены в поэтике Сорокина уже несколькими годами ранее, после публикации «Голубого сала» (1998) — того самого произведения, которое позже породило «туалетные» протесты, — а также сценария, написанного для криминальной кинодрамы «Москва» (реж. Александр Зельдович, 2000)[554]. Однако именно в связи с «Трилогией», охватившей весьма широкую аудиторию, дискуссии о предполагаемой литературной трансформации Сорокина стали повсеместными. Читатели не могли привыкнуть к новому Сорокину, опубликовавшему общедоступное чтиво в коммерческом издательстве. Этот новый Сорокин придумывал эзотерические фантастические миры. Он не играл с языковыми стилями, но писал о (страшноватых, правда) людях из плоти и крови (то, что всех, кто не вписывался в число потенциальных членов их секты, умерщвляли, немного затруднило отношение к ним как к исключительно положительным героям).

Однако наиболее важным было, наверное, то, что новый Сорокин развивал известный в литературе и философии мотив: надо оставаться верным самому себе. Оперируя классическими дихотомиями, Сорокин в «Трилогии» создавал повествование, где постоянно противопоставлялось «внешнее, телесное» — «внутреннему, духовному», «разум» — «сердцу», причем положительно отмеченными, как и принято в классических текстах, оказывались вторые элементы дихотомий. Сюжет строился вокруг необходимости «пробудить» человеческие сердца; члены секты общаются между собой не на человеческом языке, а сердцем, подчеркивая при этом необходимость «говорить правду». Другими словами, герои взыскуют всепроникающей искренности. Само это понятие приобретает в «Трилогии» немаловажное значение: когда потенциальный член коллектива отказывается принять свою новую жизнь, его отказ интерпретируется как «…защита от искренности. Которая тебя всегда пугала»[555]. «Лед — детство — искренность — сила — свет» — так Марк Липовецкий в авторитетном комментарии суммировал миф, объединив все три текста[556].

«НЕПОСРЕДСТВЕННАЯ РЕЧЬ»: «ТРИЛОГИЯ» И СОРОКИН

«Трилогия», в которой всячески акцентируется «язык сердца», построена вокруг мотива, который прямо противоречит поэтике московского концептуализма и постмодернизма, — или, если быть более точным, распространенному пониманию этих течений. Я имею в виду мотив прямого, неопосредованного самовыражения. Именно этот мотив вызвал размышления критиков о «повороте к искренности» в творчестве Сорокина. Их суждения подкреплялись публичными высказываниями самого писателя во время и после публикации «Трилогии».

В начале 2000‐х годов самопозиционирование Сорокина существенно изменилось. В интервью, которые он давал в тот период, писатель выражал взгляды, пугающе напоминающие взгляды членов придуманной им секты: для современных людей характерна «отчужденность… разобщенность», автор не хочет стать таким, как они, — «мясной машиной»; человечество было «создано высшим разумом»; и жизненная цель состоит в том, чтобы «проснуться и разбудить» себя и других[557]. Те же интервью показывают, что Сорокин теперь совершенно иначе, чем в ранние годы, относился к постмодернизму. Он полемизировал с критиками, подводившими его сочинения под постмодернистские лекала: весной 2005 года в открытом письме, направленном в «Независимую газету», писатель утверждал, что расстался с «симулякрами и трансгрессиями», и просил читателей «забыть… деконструкцию»[558]. «Раньше я создавал миры и уничтожал их», — утверждает он в других интервью, но в «Трилогии» «<e>сли я создаю мир, то должен любить его целиком»[559]. В постдеконструктивистской сорокинской поэтике большое значение приобретает политика. «Сформировался как литератор я в московском андерграунде, — объяснял Сорокин немецкой газете Der Spiegel в 2007 году, — где хорошим тоном считалась аполитичность. Я помню притчу, которая ходила из уст в уста: когда немецкие войска входили в Париж, Пикассо сидел и рисовал яблоко… Такой была и наша позиция: сиди и рисуй свое яблоко, независимо от того, что происходит вокруг. И так я жил, пока мне не исполнилось 50. Сейчас гражданин во мне проснулся»[560].

Таким образом, судя по публичным заявлениям Сорокина, сделанным в 2000‐х годах, социально-политические интересы и простое наслаждение творческим процессом полностью заменили ему раннее увлечение философией Деррида и деконструкцией. На вопрос, был ли этот сдвиг обусловлен каким-то творческим «направлением» или «школой», ответить нелегко. В эпоху, когда в моду вошли постпостмодернистские заявления-манифесты, Сорокин старался избегать литературных привязок. Когда в 2009 году я спросила его, что он думает о риторике новой искренности, писатель осмотрительно не пожелал отождествлять свое творчество с этим или с каким-либо другим литературным «измом». На вопросы о теоретических ярлыках, прилепленных критиками к его последним произведениям, он отвечал общими — уклончивыми — словами вроде: «Может, это возраст, Эллен», или: это все «ностальгия» по «детству»[561].

Прямое самоотождествление с какой-либо новой литературной школой, очевидно, не являлось целью Сорокина. Однако, объясняя свою новую поэтику, он приоткрывает ее исторические корни. Я предлагаю задержаться на этой исторической преемственности, поскольку она может объяснить многое в аффективной логике, которая лежит в основе сорокинской саморепрезентации.

В том же разговоре, который состоялся у меня с Сорокиным в 2009 году, он рассказал, как высоко он ценит своего всемирно известного литературного предшественника Льва Толстого. Само по себе это увлечение не было для меня новостью. Сорокин отзывался о Толстом как о важном источнике своего вдохновения на протяжении всей своей литературной карьеры[562]. Новым была убежденность Сорокина в том, что одним из главных достоинств Толстого была откровенность. Он рассказал, что недавно купил том дневников Толстого, и добавил: «Более откровенных я не читал. Никакую мелочь он не скрывал из дневника»[563].

То, что Сорокин высоко оценил откровенность Толстого, не слишком удивит тех немногих читателей, которые помнят интервью Сорокина середины 2000‐х годов. В высказываниях того времени он постоянно прибегал к классическому словарю художественной искренности, которая так много значила для писателей XIX века вообще и для Толстого в особенности. В целом ряде интервью Сорокин выдвигал на первый план такие понятия, как «прямое высказывание» или «неопосредованная речь», «слезы» и, наконец, «искренность». Роман «Лед», например, он представлял в качестве своего «первого опыта прямого высказывания по поводу нашей жизни»[564]. В другом месте он называл роман продуктом своей «тоски по утраченному раю»: «Мы живем в паутине опосредованности. …А рай — это непосредственность»[565].

Временами язык, которым пользуется «публичный Сорокин» этого периода, перекликается с новыми идеями в области теории культуры. В 2005 году, например, писатель называет литературу опытом, который может вызвать «искренние слезы, солоноватый привкус которых вернет вам чувство реального»[566]. Данное замечание вызывает в памяти известный призыв арт-критика Хэла Фостера, прозвучавший в 1990‐х годах, за «Возвращение Реального», то есть за постепенное движение к «искусству и теории, которые стремятся к тесной связи с телом, местом, идентичностью, человеческим сообществом»[567].

Однако интервью и суждения Сорокина о собственном творчестве в 2000‐х годах опираются также и на устоявшийся в истории лексикон эмоций, и в особенности на использовавшийся в XIX веке язык искренности. Его близость к принятой в XIX веке риторике искренности особенно ощутима, когда мы вспоминаем, что с самого начала творческого пути Сорокин обращался к литературной традиции противопоставления иррациональной (но эмоционально аутентичной) России рациональному Западу. В разговоре, который я вела с ним в 2002 году, Сорокин привел несколько неожиданное, но, в рамках его поэтики, классическое сравнение. Когда я попросила разъяснить один из его женских персонажей, он представил эмоциональный строй западноевропейских женщин (которых он решил сравнить с грушами) как прямолинейный — в отличие от эмоциональной многослойности («как у лука») «русской женщины»[568]. В середине 2000‐х Сорокин вновь обратился к той же традиции, выразив ее смысл менее замысловато. В открытом письме, посвященном «Трилогии», он обрушился с критикой на «западных славистов» и виднейших немецких и французских философов-постмодернистов за их стремление «прятаться за цитаты»[569]. Честное искусство, предлагавшееся Сорокиным взамен, имело подчеркнуто русское происхождение: подлинную силу литературы, утверждал писатель, мы видим в «море слез, пролитом миллионами простых читателей» над сценой из повести Гоголя[570].

Письмо Сорокина подразумевало, что мир может многому научиться благодаря эмоциональному режиму, который проявляется именно в русской культуре. Это убеждение не может не напомнить связанную с эмоциями риторику в российском интеллектуальном дискурсе XIX века — в том дискурсе, в котором Сорокин чувствует себя как дома. В своих романах он подражал стилю ряда русских писателей XIX века — не только Толстому и Достоевскому, но и, скажем, радикальному нигилисту Николаю Чернышевскому — с такой виртуозностью, что иногда было трудно отличить подражание от оригинала[571].

До недавнего времени критики, как правило, подчеркивали увлечение Сорокина русскими классиками XIX века, указывая на его «метадискурсивность», то есть на умение воссоздавать языковые стили прошлого и играть ими[572]. Но интерес Сорокина к наследию России XIX века играет важную роль также и в самопозиционировании писателя. В первой главе мы видели, как те авторы, чьими стилями Сорокин столь блестяще овладеет, прославляли русскую «подлинную духовность» (как пишет Светлана Бойм об интеллектуальной культуре первых десятилетий XX века) и «простую жизнь и искренность» (Катриона Келли о радикальных интеллектуалах в середине XIX века), противопоставляя установки Запада на интеллект/рефлексию/разум русским ценностям души/интуиции/веры/искренности (как показали работа Макушинского и мой анализ литературно-философского дискурса XIX века, предложенные в первой главе). Мы также видели, как Толстой в своем знаменитом трактате об искренности в искусстве выступил рьяным защитником «искренности и простоты» как ответа русского художника на «распущенность» и искусственность западноевропейских писателей — риторический ход, который Сорокин повторяет почти буквально, когда противопоставляет западных славистов русским писателям.

Одним словом, как в своих текстах, так и в своей публичной саморепрезентации «новый Сорокин» опирается на риторические традиции Толстого и других авторов XIX века. В интервью, которое он дал мне, писатель указал на еще один источник своего интереса к незамутненной художественной искренности. Этим источником стало его недавнее увлечение современной музыкой. В частности, он приписал изменение своей поэтики переменам в круге общения: людей из московских концептуалистских кругов сменили российские «музыканты — композиторы и исполнители, люди кино и театра»[573]. Свою недавно проявившуюся склонность к риторике искренности Сорокин связывал именно со своим знакомством с музыкальным миром. По его словам, язык искренности особенно подходит для музыки, которой «не нужны посредники» и в которой, в жанре оперы в особенности, «должна быть какая-то сентиментальность, какая-то пронзительная чувственность»[574].

Сорокин действительно работает наиболее последовательно в сентиментальном регистре, когда комментирует свое первое (и до сих пор единственное) либретто, написанное для оперы Леонида Десятникова «Дети Розенталя» (2005). «Это никакая не деконструкция, никакой не постмодернизм», — настаивал он в интервью:

• <Постановка> «очень трогательная и у нормальных людей вызывает искренние и высокие чувства. …это опера о высоком. Мне хотелось написать человеческую трогательную историю»;

• «…получается очень человеческая история со своей метафизикой. Думаю, над „Детьми Розенталя“ будет пролито немало слез»;

• «Я лично дважды прослезился»;

• «…человеческая пронзительная история, которая должна вызывать сочувствие»;

• «Получилось достаточно трогательное и искреннее произведение, вызывающее у слушателей чувство сопереживания»[575].

«Трогательная», «искренние чувства», «слезы», «прослезился»: примерно через 15 лет после того, как Пригов обратился к другу и коллеге Сорокину с программным призывом к «Новой искренности» (как мы видели во второй главе), Сорокин сам выдвигает искренность выражения на первый план как ключ к своей поэтике.

Здесь и в других произведениях и публичных заявлениях того времени Сорокин ушел предельно далеко от того имиджа, который часто приписывают писателям-постмодернистам, — маски холодного, отстраненного рационалиста. Критики и литературоведы охотно задействовали подобное авторское «я» при интерпретации раннего творчества Сорокина. Однако впоследствии те же критики стали полагать, что Сорокин, как Пригов и многие другие постсоветские авторы, постепенно перешел от «холодного» постмодернизма к эмоционально более «теплым» формам новой искренности или серьезности. Более внимательный взгляд на его творчество показывает, что подобное диахроническое прочтение не совсем соответствует реальному положению дел. Во второй главе мы видели, что Пригов никогда не был полностью отстраненным наблюдателем, как часто считали критики. Нельзя этого сказать и о Сорокине. В 1992 году — в том же году, когда он определил свои произведения как «лишь буквы на бумаге», — Сорокин признавался в том, что иронические формы письма вызывают у него все бóльшие сомнения. «Я больше не могу использовать одни и те же приемы, — заметил он в интервью. — Сейчас я люблю читать очень неироничные вещи. Но возможно, ирония уже начала меня раздражать. <…> Я думаю, что ирония просто перестала работать здесь, так как она давно перестала работать на Западе»[576].

В интервью, которое он дал мне в 2009 году, Сорокин недвусмысленно признавался, что он фактически отказался от иронической дистанции еще в 1985 году. В том же году Пригов обратился к Сорокину с призывом к «Новой Искренности», причем Сорокин лично присутствовал при первом публичном произнесении этого текста. Вот что сказал ему тогда его коллега: «…по традиции русской литературы, я вчитывал в Ваши тексты какие-то высокие идеи… положительное содержание и аксиологию, но ведь Вы-то сами до сих пор ни в чем не признались! <…> неужели, Владимир Георгиевич, нам заказано прямое высказывание? Навсегда? <…> и вообще, Владимир Георгиевич, нежности хочется! я же вижу по лицу Вашему, что хочется! <…> а тут ведь идеология нужна! <…> идеалы нужны!»[577]

Призыв Пригова был не лишен игровой составляющей — этот вопрос мы подробно обсудили во второй главе. Здесь важно то, что Пригов обратился к Сорокину, чтобы побудить его дать читателям именно то, что они впоследствии отметили в «Трилогии»: нежность, идеалы и непосредственный доступ к авторскому мировоззрению. Когда я спросила Сорокина, что он ответил на вопросы Пригова, когда впервые услышал их в 1985 году, писатель сказал: «На эти вопросы не надо было отвечать. Они содержали уже в себе ответ. Он меня тогда уже хорошо знал»[578]. Этот ответ, несмотря на его энигматичность, хорошо показывает, что в середине 1980‐х годов стремления Пригова к искренности были не чужды Сорокину.

Одним словом, творческая биография Сорокина не соответствует интерпретации, при которой она резко разделяется на ранний («холодный») и поздний эмоциональный («искренний») периоды. В действительности интерес к искреннему самовыражению существовал у него с самого начала. Нельзя сказать, что читатели Сорокина были совершенно глухи к этой стороне его творчества. Специалисты по постсоветской культуре давно подчеркивают, что сорокинский «пафос позитивности и национализма» менее беспристрастный, чем утверждал сам автор (Екатерина Деготь), и что его тексты, «несмотря на все их претензии на беспристрастность», всегда были «страстным ответом на общество, построенное на лицемерии и притворстве» (Салли Лайрд)[579]. Их замечания вторят такому авторитетному в вопросах постмодернизма ученому, как Линда Хатчеон, которая в постмодернистской иронии обнаруживает «аффективный „заряд“… который нельзя игнорировать»[580]. «Пафосный» подход к Сорокину близок и к высказываниям тех исследователей русского постмодернизма и стёба, которые указывают на сложные отношения между иронией и подлинным эмоциональным самораскрытием. В своем исследовании «Gesamtkunstwerk Stalin» Борис Гройс утверждает, что ирония и послесталинская русская культура плохо сочетаются друг с другом. После сталинского эксперимента, утверждает Гройс, российские художники стали слишком ясно осознавать свою причастность к идеологическим процессам, чтобы от всего сердца принять те способы письма, в которых доминировала ирония или насмешка[581].

Указанное Гройсом, Хатчеон и другими исследователями напряжение, возникающее между иронией и пафосом, отрешенностью и эмоциональной вовлеченностью, насмешкой и искренностью, внесло важные нюансы в теории постмодернизма. Однако их указания не повлияли на пренебрежение в ведущих исследованиях русского постмодернизма к искренности как прямой цели художника. Как и в случае с Приговым, внимательное прочтение Сорокина показывает, что российские постмодернисты заинтересовались проблемами «прямого выражения» и «нежности» ранее, чем принято считать. Заинтересованность искренностью была не прелюдией к позднепостмодернистской или постпостмодернистской фазе развития, а сутью российского постмодернистского опыта с самого начала.

Надеюсь, что мне здесь удалось прояснить следующее: проявившийся на рубеже тысячелетий интерес Сорокина к сфере «непосредственных» чувств не был неожиданностью. Этот интерес всегда звучал как в его произведениях, так и в его высказываниях о себе и своем творчестве. Что изменилось к концу 1990‐х годов, так это настойчивость, с которой Сорокин эксплицитно стал пропагандировать искренность. Кроме того, изменились средства, используемые писателем для раскрытия интимных чувств. Помимо художественных текстов и интервью, его инструменты — как мы увидим дальше — стали включать средства массовой информации и визуальный ряд.

«ЭТО Я СЕРЬЕЗНО»: ПУБЛИЧНЫЙ ОБРАЗ

Провозглашенный Сорокиным переход его творчества в область «непосредственных» настроений не был единичным случаем. Подобное часто происходит в культурную эпоху, когда общество проявляет все бóльшую озабоченность по поводу медиализации (к этой проблеме мы вернемся в четвертой главе). В России та же озабоченность оказывала ощутимое влияние на обсуждение литературы. С середины 1990‐х годов было трудно не заметить интерес к беспрепятственному самовыражению, распространившийся в среде бывших московских концептуалистов. Во второй главе говорилось о том, что Лев Рубинштейн в середине 1990‐х годов отошел от поэзии и перешел к эссеистике и публицистике от первого лица. Там же говорилось и о том, как изданная в 2006 году книга интервью Пригова была представлена самим художником, который раньше продвигал только свой «имидж», как «сплошное личное высказывание»[582]. В основу «постконцептуалистского» канона новой русской поэзии, который наметил Дмитрий Кузьмин в 2001 году, также было положено «прямое» лирическое «высказывание»[583].

Однако переход к эмоционально-личностным высказываниям у Сорокина стал особенно заметным. Свой новый публичный образ писатель разделил с широкой публикой во множестве интервью и выступлениях, в которых на первый план выходила не фигура профессионального литератора, а человек, личность. В ранних интервью Сорокин касался в основном литературно-технических вопросов, однако с начала 2000‐х годов он стал упоминать членов своей семьи, выражать политические взгляды и настойчиво продвигать понятия честности и открытости. «Хочу откровенно заявить», «Это я серьезно», «Вот что меня волнует». Такими метазамечаниями о собственных намерениях теперь изобиловали его публичные высказывания[584].

Каждая из этих новых черт говорит об одном: вместо энигматичного Сорокина 1990‐х читающей публике открылся настоящий писатель. С 2008 года «настоящий Сорокин» даже завел собственный блог на медийном проекте «Сноб». Между декабрем этого года и осенью 2017‐го написанные от первого лица посты более или менее регулярно уведомляли читателей «Сноба» об обстоятельствах жизни автора и его взглядах, скажем, на политику, еду или литературу[585]. Когда в блог приходили с комментариями его читатели, Сорокин часто отвечал им лично.

Изменения в вербальной саморепрезентации совпадали с переменами в визуальном публичном имидже писателя. На ранних фотографиях Сорокин демонстрировал сдержанное, эмоционально нейтральное физическое присутствие[586];

столь же сдержанно выглядел сделанный анфас портрет на обложке его первого собрания сочинений[587]. В начале 2000‐х годов писатель поменял этот обезличенный публичный образ. В своих выступлениях в средствах массовой информации он стал заметно общительнее (порой пускаясь в откровенности). Диапазон его самопрезентаций простирался теперь от участия в гламурных фотосессиях вместе с дочерями, где он позировал в домашней одежде, позволявшей зрителям видеть проблеск голой ноги или груди, до съемок онлайн-видео, где Сорокин неторопливо беседовал в своем дачном саду, дегустировал водку или наслаждался роскошным ужином[588]. Когда я просила о встрече, чтобы поговорить о его творчестве — сначала в 2002‐м, а затем в 2009 году, — он каждый раз предлагал встретиться не в одном из безликих заведений, которых так много в Москве, но в пышно-гламурном кафе «Pushkin».

Самопрезентация Сорокина как «селебрити» достигла кульминации в 2008 году, когда он снялся в короткометражном фильме, который появился на портале культурных новостей «OpenSpace». Фильм не лишен некоторой иронии (он входит в серию видеороликов о «крупных и даже очень крупных представителях малочисленного племени мастеров культуры», а в одном из эпизодов фильма мы видим, как совокупляются собаки Сорокина[589]). Но в целом клип на удивление верен классичному топосу: образ Великого Писателя, который раскрывает свою внутреннюю жизнь читателям. Зрители видят Сорокина с бородкой, одетым во все белое, в своем ярко-зеленом саду (слышен птичий щебет, видны березы). Другой кадр показывает кабинет автора. На деревянном столе — портрет его любимого Толстого, на полках в книжном шкафу — классики русской литературы. Писатель гладит портрет автора «Войны и мира» и выражает полное презрение к городской жизни и к нынешнему правительству России. В откровенно сентиментальных выражениях он восхваляет сельскую идиллию: «Я просто люблю гулять по лесу. Вот, и трогать деревья руками»[590].

Большой знаток и любитель природы, искренний, критически настроенный к власти интеллектуал: Сорокин, каким он выступает в фильме, явно стилизует себя под классические литературные прототипы, включая, среди прочих, того же Толстого, которого Сорокин всячески выдвигает на первый план в своих интервью. Интерес Сорокина к Толстому находит выражение и в его одежде, и в постановке съемок. Светлые наряды, борода (хоть и не роскошно-толстовская), застывшие на заднем плане зеленые деревья все вызывают в памяти знаменитый портрет Толстого 1901 года кисти Ильи Репина. На картине Репина мы видим бородатого Толстого на фоне леса в его усадьбе, которую писатель прославлял как чистое начало в противоположность городской жизни.

ПОСТМОДЕРНИЗМ, ПОЗА, ЛИЧНОСТЬ: РЕЦЕПЦИЯ

Автор бестселлера о «пробуждении сердец», художник, тоскующий по «непосредственному» и высказывающий в интервью свое «откровенное» мнение, домосед в шикарном халате, объявляющий себя любителем природы, — этот новый публичный образ Сорокина мало соответствует представлениям об отстраненном ироничном концептуалисте. Новый имидж больше вписывается в постсоветские утопии гламура и селебрификации. Его последовательное самоотождествление с Толстым скорее усиливает этот культовый статус медиазнаменитости, чем противоречит ему. По словам историка литературы Кэрил Эмерсон, «призывы Толстого к опрощению, его попытки вернуть человека к природе совпали с революционными преобразованиями в сфере изобразительных средств… <Он> стал первой в мире мультимедийной знаменитостью. <…> Не только фотографы, но и карикатуристы, и газетные обозреватели преследовали его, или, лучше сказать, охотились за ним с помощью телеграфа, звукозаписи на восковых цилиндрах, цветной фотографии, кинохроники и кинематографа»[591].

Парадокс, который различает Эмерсон в биографии Толстого, — между тягой к непосредственности и весьма заметным присутствием в СМИ, — представляется релевантным и для сорокинской писательской биографии. Медийная обстановка, в которой Сорокин выражает свою заинтересованность в искреннем творческом самовыражении, весьма важна. Писатель признается в любви к «подлинному» и делает это в обществе, которое становится все более медиализированным и которое, как утверждают некоторые, меняет давнюю традицию иронии и субъективности на почти исключительную озабоченность внешним имиджем. Так, например, социолог Харви Фергюсон утверждает, что современное общество характеризуется «неироничной идентичностью», основанной «не на доверии или открытости, а на поверхностности — гламуре современной личности и современной идентичности»[592]. В новую «эпоху гламура», считает Фергюсон, внешний облик вполне может быть «освящен как единственная реальность, в которой как личная, так и социальная идентичности ассимилируются новой культурой потребления»[593].

Потребительство, гламур, внешний вид — эти социальные категории, безусловно, играли важную роль в постсоциалистическом, медийном, полуавторитарном обществе, которое представляла собой в 2000‐х годах путинская Россия. По словам историков культуры, Елены Гощило и Влада Струкова, при Путине «политическая власть в России… глубоко вовлечена в создание новых гламурных символов»[594]. В России 2000‐х годов, как утверждают они, «дискурс гламура и селебрити принял на себя функцию официальной идеологии, а ритуалы восторженного поклонения соотносимы с религиозными культами»[595].

Откровения Сорокина идеально вписываются как в общемировой, так и в российско-путинский гламур. Его публичное поведение мог бы подсказать ему его бывший близкий друг Борис Гройс: активное присутствие в СМИ стабилизирует (выражаясь словами Гройса) «систему знаменитостей, через подтверждение подозрения, которому система с необходимостью подвергается»[596]. Иными словами, «новый Сорокин» строит свой публичный имидж таким образом, что только подтверждает мнение тех, кто уверен, что он использует СМИ в своих интересах.

Неудивительно, что «Трилогия» Сорокина и его публичные выступления середины 2000‐х годов вызвали жаркие дебаты относительно перформативности, художественной целостности, литературного и биографического самопозиционирования писателя. Читатели задаются вопросом, действительно ли Сорокин стал тем претендующим на искренность человеком, которого мы видим на экране, или перед нами притворщик, который, подобно Дориану Грею, пользуется искренностью как «методом» повышения своего социального и экономического статуса? В онлайн-дискуссиях подобные вопросы задают и разгневанный ветеран войны, и увлеченный творчеством Сорокина подросток, и ее обеспокоенные (или, наоборот, восторженные) родители; самопозиционирование Сорокина все горячее обсуждалось и на страницах влиятельных интеллектуальных изданий. Меня особенно интересуют именно эти дискуссии и происходившее в них постепенное смещение фокуса с литературного контекста на внелитературный.

Примерно до начала XXI века теоретики литературы рассуждали в основном о мире «внутри» сорокинских текстов. Об этом свидетельствовало, например, название посвященного Сорокину сборника, вышедшего в 1999 году, — «Поэтика метадискурсивности» («Poetik der Metadiskursivität»). Названия отдельных глав в сборнике строились в основном по схеме «тема или лингвистическая стратегия А в произведениях Сорокина Б и В»[597]. То же увлечение поэтикой и языковыми экспериментами в его текстах в 1990‐х годах было характерно и для других работ, ему посвященных.

Однако после публикации романа «Лед» внимание к внутреннему миру произведений Сорокина ослабло, и критики стали все чаще обращаться к «Сорокину-человеку». В предложенных впоследствии более «личных» интерпретациях центральное место заняли проблемы искренности. Некоторых критиков беспокоило, «действительно» ли Сорокин «ощущает» то же, что и его персонажи (например, Василий Шевцов), кто-то высказывал свое разочарование новым Сорокиным «без маски», которому не хватает «своего языка» (Остап Кармоди)[598]. Другие критики радовались «честному» звучанию «настоящего голоса Сорокина» и пытались разгадать «Сорокина-человека» (Лев Данилкин), или приветствовали Сорокина, которому «новая искренность» позволяет наконец «быть собой» (Дмитрий Бавильский), или прославляли его задним числом как «самого сентиментального писателя в русской литературе» (Владимир Кукушкин)[599]. Третьи прочитывали сорокинские тексты более скептически, как попытку использовать «кризис постмодернизма» и зачаровать массы «настоящим авторским голосом» (Псой Короленко), или воспринимали его поведение как «позерство», «словесный театр», с помощью которого он продолжает свой постмодернистский проект и «притворно потакает» настроениям читателей, «водит <их> за нос» (все тот же Шевцов и Игорь Смирнов)[600].

Сорокин в ответ выступил с публичным протестом против восприятия своих произведений как пародий. Он с негодованием отверг то скептическое прочтение, которое предложил Игорь Смирнов, известный славист и близкий друг автора. «Игорь Павлович, дорогой, выпей водочки… — пишет Сорокин в своем открытом письме. — Поверь, не для того я садился писать биографию Саши Снегирева <одного из главных героев „Трилогии“>… чтобы всего лишь… посмеяться над консумирующим обществом. Как ты представляешь себе подобный процесс?»[601] Но заявления Сорокина лишь подогрели дискуссию. Многие комментаторы увидели в его инвективах еще один игровой жест постмодерна: «…блистательный стилист… бросил публике еще один крючок <…> публично сыграл роль современного критика» — таким образом писатель и критик Майя Кучерская весной 2005 года выразила распространенную скептическую реакцию на комментарии Сорокина[602].

«Трилогия» не только вызвала дебаты среди критиков, но заставила и историков литературы воспринимать творчество Сорокина иначе. Среди других публикаций, перемена нашла выражение в первой полномасштабной монографии, посвященной Сорокину. В «Абсурдопедии русской жизни Владимира Сорокина» (2012) литературовед Максим Марусенков предположил, что в центре внимания Сорокина находились «не столько лингвостилистические эксперименты, сколько этические вопросы, тесно связанные для писателя с проблемой соотношения художественной литературы и жизненной реальности»[603]. В своем анализе произведений и «художественной манеры» Сорокина Марусенков «критически» относится «к укоренившемуся представлению о нем как о радикальном постмодернисте». Автор видит в писателе абсурдиста, чья «убежденность в чудовищности современного мира и глубокое разочарование в человеке сопровождают его на всем протяжении творческого пути»[604].

Точка зрения Марусенкова, отрицающего сугубо постмодернистские интерпретации текстов Сорокина и выступающего за то, чтобы принимать во внимание биографию, этические взгляды и эмоции писателя, — не единичный случай. После публикации «Трилогии» вопрос «В какой степени „настоящий голос Сорокина“ слышен в его творчестве?» стал интересовать многих историков литературы. Марк Липовецкий критически отзывается о рецепции этого произведения, но при этом расширяет общий вопрос о «действительности» или «подделке», рассматривая «Трилогию» как «неироничную» попытку «действительно воспроизвести» традиционалистский дискурс[605]. Литературовед Мария Бондаренко, предложив критический обзор прочтений «Льда» с их озабоченностью авторской искренностью, связывает текст с тенденциями «нового сентиментализма» в русской поэзии и с отказом разрешать противоречие между постмодернистской деконструкцией и неким «прорывом искренности… автора»[606]. Немецкий славист Дирк Уффельман, выдвигая в качестве основной идею о том, что «не нужно решать» вопрос, является ли «Трилогия» пародией или нет, начинает свой анализ трех романов именно с вопроса: «Должны ли мы верить „самовосприятию“, которое Сорокин демонстрирует в интервью?»[607] Справочные издания по постсоветской литературе сходным образом задаются вопросом об истинных намерениях Сорокина в описаниях сиквела и приквела «Льда». Некоторые утверждают, что после выхода «Пути Бро» Сорокин стал «классиком без кавычек: серьезным и правильным»; другие считают, что «Лед» просто продолжает концептуалистский проект, «мистифицирует не только доверчивых читателей, но и недоверчивых критиков»[608].

Поддельный или настоящий? Этот вопрос звучит на протяжении всей истории рецепции романов как «бассо континуо». Я остановилась на этом вопросе не для того, чтобы решить, кто прав, а кто нет, и не для того, чтобы прийти к выводу, что все критики Сорокина являются жертвами бинарного мышления, различающего только истину и ложь. Многие из них высказываются в рамках гораздо более сложных и интересных взглядов на реальность, чем предполагает эта классическая дихотомия. Но при всех различиях интерпретаций (включая прочтения самого Сорокина) у них есть одна общая черта: акцентирование искренности. Этот акцент и интересует меня в данном случае. Для меня важна не сама озабоченность критиков авторской правдивостью как таковой, а то изменение в постсоветском дискурсе искренности, на которое указывают интерпретации «Трилогии». Попробую объяснить, в чем состоит это изменение.

«КОРЫСТНЫЕ ИНТЕРЕСЫ»: ИСКРЕННОСТЬ И СТРАТЕГИЯ

В предыдущей главе мы рассмотрели мнения о целительной искренности или, точнее говоря, о постсоветских писателях, художниках и критиках, решающих вопрос «Как может функционировать художественная искренность после советской травмы?». В суждениях по поводу сорокинской «Трилогии» мы то и дело сталкиваемся с тем же вопросом. Проблема советской памяти становится особенно заметна, когда рецензенты обращаются к пронизывающим эти романы темам насилия и тоталитарной идеологии. Обсуждая этот аспект, не один рецензент связывает романы Сорокина с неотрадиционалистским поворотом, который, как мы видели во второй главе, можно считать одной из постсоветских попыток справиться с советским прошлым[609].

В конце 2000‐х годов усилилась тенденция соотносить сорокинский «интерес к искренности» с неотрадиционалистскими настроениями. Эта тенденция была подкреплена тем, что Сорокин публично одобрил творчество писателя Михаила Елизарова, родившегося и выросшего в Харькове, затем учившегося и жившего в Германии, а потом переехавшего в Москву. Как в своих книгах, так и в своих публичных высказываниях этот протеже Сорокина выказывает недвусмысленно неоконсервативные взгляды. Его писательская и публичная риторика полна того, что Борис Норденбос называет «имперским стёбом» — тем «сбивающим с толку сплавом идеологической серьезности и самоиронии», о котором я кратко говорила во второй главе. Весьма показательно выглядело выступление Елизарова на Лондонской книжной ярмарке 2011 года. В отчете об этом мероприятии в «Литературном приложении» к газете Times Оливер Реди отметил, как «Елизаров пожаловался на то, что жизнь в постмодернистскую эпоху лишена искренности и сильных эмоций, после чего с большим чувством и явно искренне объявил, что „проблема Сталина несколько преувеличена“»[610]. Это и другие публичные заявления писателя вызвали дискуссию об отношении к советскому прошлому Елизарова — и, следовательно, Сорокина.

Другими словами, вопросы, связанные с коллективной памятью, имеют значение для интерпретации искренности в произведениях и в публичной саморепрезентации Сорокина. Это не вызывает удивления: как мы видели во второй главе, взаимосвязь между искренностью и советской травмой до сих пор остается серьезной проблемой для многих писателей и критиков. В то же время с начала 2000‐х годов российская риторика искренности стала постепенно переходить от вопросов памяти к поиску решения проблем постсоветского настоящего. Дискуссии о художественной искренности переходят теперь в область прагматики, а их участники задаются вопросом: как взаимодействуют художники с новой посткоммунистической социально-экономической реальностью?

Сорокинская «Трилогия» была опубликована, когда подошла к концу сложная эпоха перестройки и новый статус-кво сменил прежнюю путаницу социальных, политических и экономических преобразований. В эту новую эпоху утратила свою привлекательность та политика честности, которую Горбачев энергично продвигал в конце 1980‐х годов. Характерно, что лозунг «Голосуй сердцем», который Борис Ельцин использовал в ходе своей президентской кампании 1996 года, постепенно превратился в насмешливо-ироническое выражение. Сегодня им саркастически характеризуют тех избирателей, которые не в состоянии «раскусить» пиар-приемы политиков.

Новые социально-экономические реалии конца 1990‐х — начала 2000‐х годов повлияли и на литературную жизнь России. В годы перестройки столкновение со свободным рынком неизбежно принесло писателям социальную и финансовую нестабильность. Первоначально это чувство растерянности перевешивала эйфория — следствие обретенной свободы слова. Однако в течение 1990‐х годов новая социальная ситуация стала создавать серьезные трудности как для авторов, принадлежавших при советской власти к официальным кругам, так и для так называемых нонконформистов. И те и другие были вынуждены действовать в обществе, где литература играла все менее значительную роль: государственная поддержка исчезла, а сложная экономическая ситуация привела к снижению потребительского спроса. Писателям приходилось конкурировать и с прежде запрещенной литературой, и с новыми конкурентами на книжном рынке. Немаловажно было и то, что в глазах западных читателей в постсоветских изданиях отсутствовали «экзотика» и «запретность» советских времен[611]. «Остаться актуальным после коммунизма» (именно так называется исследование историка культуры Эндрю Вахтеля о профессиональных стратегиях выживания посткоммунистических писателей) оказалось нелегкой задачей[612].

Именно в этих сложных социально-экономических условиях Сорокин опубликовал свою «Трилогию» и обратился к более публично ориентированной саморепрезентации. Он поменял свою репутацию не только на уровне деклараций: если в начале 1990‐х писатель заявлял в интервью, что «…читателя как такового я никогда не учитываю»[613], то теперь он опубликовал свою книгу в коммерческом издательстве «Захаров» и активно продвигал ее в многочисленных выступлениях в российских и зарубежных СМИ. Ему сопутствовал успех: после публикации «Трилогии» имя Сорокина стало ключевым в мейнстриме русской литературы. Сегодня оно остается на вершине культурной иерархии России; Сорокин — автор бестселлеров, которому удается благополучно существовать на литературные гонорары. Заполняя анкету с финансовыми вопросами, которую я предложила ему в 2009 году, он написал, что живет на гонорары от своих произведений с середины 1990‐х годов. Начиная с 2000‐х годов, добавил он в нашем разговоре, он живет на них сравнительно благополучно[614].

Не случайно, что в спорах об искренности в связи с «Трилогией» постоянно повторялся вопрос о коммодификации. Дискуссии о переходе Сорокина от постмодерна к «искренней» саморепрезентации неуклонно возвращались к одному и тому же: был ли этот переход литературным или экономически мотивированным? Вызвана ли перемена поиском новых художественных или аффективных подходов, или она представляла собой стратегический прием, позволивший автору охватить бóльшую аудиторию и, как следствие, продать больше экземпляров своих книг?

Рецензенты продолжают возвращаться к подобным вопросам, формулируя их то в традиционных терминах как моральную дилемму между «продажностью» и «верностью себе», то в более тонких размышлениях о коммодификации и самовыражении. Философ Михаил Рыклин (еще один бывший близкий друг Сорокина) озвучил распространенную точку зрения, обвинив автора в продажности. К сожалению, отмечал Рыклин в 2003 году, с выходом романа «Лед» Сорокин превратил свои произведения в простой «товар», а свое имя в сомнительный «бренд»[615]. Аналогичное мнение о своем коллеге высказал Тимур Кибиров. В своем разговоре со мной в 2009 году он заметил, что «Трилогия» была попыткой Сорокина написать «книгу, которую ожидали». Он понял стремление Сорокина «завоевать как можно больше душ читателей», «но, — подчеркнул поэт, — мне кажется большой ошибкой угадывать» и писать прозу именно «по этому принципу»[616].

Высказывания Рыклина и Кибирова не отличаются теоретической изощренностью, однако та же «Трилогия» вызывала и более сложные соображения о взаимосвязи между искренностью и коммерческой прибылью. Список рецензий, в которых затрагивались напряженные отношения между этими двумя полюсами, настолько длинен, что я могу привести здесь только небольшую выборку. Особое внимание заслуживают:

• утверждение Игоря Смирнова, что «Лед» — это сложный текст, «прикидывающийся товаром для грамотных идиотов» и что «Путь Бро» — продолжение, сознательно наполненное повторами, в скучной монотонности которых содержится насмешка над «консумирующим обществом, которому приходится покупать сегодня тот же товар, что был приобретен вчера»;

• интерпретация «Льда» критиком и поэтом Ильей Кукулиным, акцентировавшая противоречие между «новыми искренними» интересами Сорокина и статусом книги как «интеллектуализированного поп-бестселлера», «заведомо рассчитанного на быстрый символический и материальный успех»;

• мнение критика и поэта Дмитрия Голынко-Вольфсона о том, что роман является «фальсификацией <дискредитированных идеологических истин> в личных меркантильных и карьерных интересах»;

• интерпретация критиком Глебом Моревым антииронических протестов Сорокина как безусловно прагматически мотивированных: более сложные интерпретации, по его мнению, «способны лишь дезориентировать публику Большого театра и читателей „Огонька“ и „Известий“ (места последних публикаций рассказов Сорокина)»;

• прочтение критиком Олегом Зинцовым романа «Лед» как образца «той „новой искренности“, которая… отлично способствует продажам культурного товара»[617].

У Зинцова, Морева и других, при всех различиях их высказываний, есть нечто общее: все они приписывают Сорокину стратегические мотивы, направленные на достижение социального эффекта. Сорокин не первый и не единственный писатель, чья жизнь и творчество вызывают подобные мысли, и мне бы хотелось несколько расширить критический контекст, в котором прочитывается сорокинская «Трилогия».

В двух первых главах мы видели, что вопрос о конфликте между искренностью и коммодификацией определял публичный статус и саморепрезентацию таких ставших впоследствии классиками авторов, как Гавриил Державин, Поль Верлен и многие другие. Те же вопросы лежат в основе теоретических размышлений о некоторых наиболее популярных русских поэтах XXI века. Как мы видели во второй главе, одним из них был Пригов. То же касается и Дмитрия Воденникова, о котором будет подробнее сказано в четвертой главе. Некоторые критики считают Воденникова ведущей фигурой «новой искренности» в поэзии, а среди них есть и читатели, обвиняющие его в использовании искренности для коммерческой выгоды. Данила Давыдов, например, считает, что Воденников берет на вооружение «новоискреннюю» поэтику именно для того, чтобы повысить свой звездный статус среди любителей поэзии[618]. В ноябре 2010 года журналист Константин Шавловский, следуя сходной логике, посвятил большое телевизионное интервью попытке «выяснить у поэта Дмитрия Воденникова», почему в «новой искренности» «откровенность все чаще используется творцами для того, чтобы превратить свое произведение в товар на продажу»[619].

Илл. 5. Фотография поэта и, по мнению многих, «лидера „новой искренности“» Дмитрия Воденникова из его блога (http://vodennikov.livejournal.com/814683.html). Фотограф Ольга Паволга (печатается с разрешения автора)

Сам Воденников охотно подливает масла в огонь, запутывая проблему. Точно так же, как когда-то Лермонтов и Пушкин использовали свои предельно стилизованные живописные портреты для укрепления статуса великих поэтов-романтиков, так и сегодня Воденников играет тщательно разработанную романтическую роль на постановочных фотографиях и в интервью (см. илл. 5). Между тем в стихах он одновременно создает и подрывает свою репутацию «иконы искренности»: «…про меня написали десяток статей», — отмечал он в 2001 году в книге стихов «Мужчины тоже могут имитировать оргазм» (само это название явно выдвигает на первый план проблему искренности).

«Очищение возвышенным криком»

«Буйный цветок неокрепшего неомодерна»

«Слово-субъект в полифоническом тексте»

и даже

«Новая искренность, новая чувственность, новое слово».

Господи, на что ж ты потратил

мою бесценную жизнь[620].

Сорокин, Пригов, Воденников: эти имена представляют всего лишь три примера из множества писателей и художников, по отношению к которым ставился вопрос об искренности и продажности. Некоторые критики даже видят в честном признании ключ к коммерческой победе в культурных кругах. Так считает и Дмитрий Бавильский — писатель и журналист, которого я уже цитировала в начале этой главы. В 2005 году Бавильский рассматривал (возрожденную) искренность в качестве важного фактора «успеха в сегодняшнем массовом искусстве»[621]. Искусствовед Владимир Сальников придерживается аналогичных убеждений, хотя относит их прежде всего к 1990‐м годам: он утверждает, что «одно из… ключевых понятий» этого десятилетия заключалось в необходимости для русских художников «выглядеть искренне», чтобы «не остаться незамеченными»[622]. Его коллега Екатерина Деготь, вероятно, выразила бы согласие с Сальниковым: она утверждает, что искусство 1990‐х годов (как российское, так и мировое) «выступало под лозунгом „свобода и искренность“» на «совершенно новом рынке, на котором не произведения искусства… но сам художник продавался как медиафигура»[623]. Однако Дмитрий Голынко-Вольфсон вряд ли согласился бы со своими коллегами. В нашем разговоре по скайпу он обозначил не 1990‐е, а именно 2000‐е годы как десятилетие, когда новая искренность стала вязнуть в коммерческих проблемах. Голынко считает, что в новом столетии экономическая стабилизация заставила новую искренность оторваться от своих постконцептуалистских корней и уйти в сугубо идеологические и экономические сферы. В относительно стабильной экономике путинской России, утверждал он, «новоискреннее» письмо стало излюбленным коньком подчеркнуто неолиберальной, неоконсервативной интеллектуальной элиты[624].

Голынко-Вольфсон не только указывает на иной, чем его коллеги, период, но он еще и более пессимистичен, чем они. Однако все они видят явную связь между экономикой и (искренними) эмоциями. Подобная связь интересует не только культурологов: до сих пор я сосредотачивалась на дискурсе об искренности и коммодификации в литературной и художественной критике, однако подобные вопросы волнуют также художников и писателей, то есть тех практиков, которые являются объектами этой критики. Примером может служить тот же Кибиров, который во время нашей беседы обвинил Сорокина в продажности. В стихотворении 2005 года Кибиров подчеркивал, что «выбрал малобюджетную роль», отказываясь активно продвигать свое творчество[625], но до этого он, напротив, позиционировал себя как профессионала, принимающего сентименталистскую позицию в качестве сознательно выбранного карьерного хода. В 1998 году он утверждал в интервью, что сентименталистская поза была его способом выделиться и опубликоваться за границей. В ранние 1990‐е годы, по словам Кибирова, «понятно было, что печататься можно только на Западе и нужно найти какие-то способы переправить туда стихи». Далее он объяснил, что его «стратегия» (выражение Кибирова) заключалась вот в чем: он привлек внимание зарубежных читателей, позируя как «другой» и сознательно подчеркивая «такую непристойную в современной культуре сентиментальность»[626].

Еще яснее, чем Кибиров, высказался художник Олег Кулик. Он изложил свою стратегию в автокомментариях, где перекликаются исторические образцы, о которых говорилось в первой главе: от стремления Поля Верлена показаться читателям «до абсурдности искренним» до уверенности Энди Уорхола в том, что китч — магнит успеха. В интервью с Екатериной Деготь Кулик рассказывал: «На Западе я себя позиционирую как русский, но всегда очень понятный, очень ясный, очень западный по форме. Настолько понятный, что в некоторых проектах и русского-то, кроме лейбла, ничего не остается. <…> Я больше всего боюсь потерять интерес к себе. Потому что иначе все бессмысленно в современном мире.

Илл. 6. Скриншот перформанса художника Джейсона Момберта „Новая искренность“[627]

<…> Эту ситуацию я проживал в 1980‐е… Деготь: Можно сказать, что твоя стратегия как-то изменилась в тот момент, когда ты понял, что на русское есть какой-то спрос? Кулик: Стратегия не изменилась. Просто она стала более осознанной. Большого спроса на русское, кстати, нет. Но есть спрос на искренность и убедительность. И именно русская тематика дает эту искренность и убедительность. И это выглядит гораздо адекватнее, нежели когда ты работаешь с западными канонами, которые тебя слабо поддерживают, слабо питают»[628].

Объяснения Кулика, нагруженные такими экономическими понятиями, как «лейбл», «стратегия» и «спрос», четко отражают заботы, связанные с современным искусством и коммодификацией. Кулик сочетает эти заботы с тем же историческим стереотипом, который возрождает Сорокин, — идеей о том, что Россия является идеальным пространством для искреннего самовыражения. Однако художник сгущает старый стереотип дополнительным измерением: продажей «русской искренности» иностранной аудитории.

Кулик, как и Сорокин, представляет стремление к искренности как исключительно русское явление, однако в предыдущих главах мы видели, что риторика новой искренности процветает и в других культурах. То же можно сказать о тенденции отслеживать связь между искренностью выражения и коммодификацией. Список англо-американских примеров этой тенденции настолько велик, что я ограничусь только двумя представительными кейсами. Первый — видеоперформанс канадского художника Джейсона Момберта (см. илл. 6). В пятиминутном видео Момберт использует кадры скучной богемной вечеринки — во время которой красивые и небедные молодые люди выпивают и занимаются, явно со скуки, детскими играми на свежем воздухе, — чтобы высказаться о гламуре и социальном выживании. Название видеоперформанса — «Новая искренность» (2001). Второй пример — заявление об откровенности современных культурных деятелей критика Келефы Саннеха. Как я упомянула в главе 1, в New York Times в 2005 году он пишет о том, что у так называемых независимых, или альтернативных, рок-музыкантов «искренность неотделима от амбициозности: если они верят в то, о чем поют, то, может быть, в это поверят и слушатели»[629].

Как мы видим, сознательное стремление связать новую искренность с процессами коммодификации процветает и за пределами России. Как только кто-либо связывает эти явления друг с другом, всплывает и еще одно культурное клише. Я имею в виду общее место, которое на первый взгляд кажется диаметрально противоположным вопросу «Способствует ли новая искренность коммерческому успеху?». Речь идет о тенденции представлять новую искренность не как коммерческую, а, наоборот, как антикапиталистическую парадигму. Прежде чем обратиться к выводам, стоит кратко остановиться на этой тенденции.

В Sunday Times, в статье, помещенной в разделе об образе жизни, в 2009 году, Джессика Бринтон рассказала читателям, что теперь, «чтобы быть крутым», надо «перестать бросаться деньгами» и что наше время лучше всего «описывается таким девизом как „новая скромность“, „новая трезвость“ или… возвращение культуры к искренности»[630].

Статья Бринтон вышла под заголовком «Кому нужны деньги?» — название, которое внятно выражает модель представления «новой искренности» с точки зрения идеологии антиконсюмеризма и культа DIY («сделай сам»). (Об этой практике я расскажу подробнее в четвертой главе.) Адепты этих принципов, чьи позиции усилил финансовый кризис конца 2000‐х годов, представляют занятия домашним хозяйством и ремеслами как деятельность одновременно искреннюю, постпостмодернистскую и посткапиталистическую. При этом они (зачастую невольно) опираются на ставшее уже классическим исследование Фредрика Джеймисона о взаимосвязи между постмодернизмом и капиталистической системой. По словам Джеймисона, «постмодерн в этом смысле может быть всего лишь промежуточным периодом между двумя стадиями капитализма, на котором прежние формы экономической жизни перестраиваются на глобальном уровне, в том числе и прежние формы труда вместе с его традиционными организационными институтами и понятиями»[631].

Джеймисон и сторонники кредо «сделай сам» существуют на разных уровнях теоретической рефлексии, однако и те и другие настаивают на связи постмодернистской логики с экономическим контекстом. Точно так же, как Джеймисон представляет постмодерн в качестве новой, «поздней» стадии капиталистического развития, Бринтон и ее единомышленники трактуют позднепостмодернистское или постпостмодернистское «искреннее» антиконсюмеристское поведение как посткапиталистическое.

Возможно, стоило бы продолжить описание связей между идеями Джеймисона и постпостмодернистской культурой «сделай сам», но я не пойду по этому пути. Что я хочу прояснить в данный момент, так это конкретные формы, которые посткапиталистический «искренний разговор» принимает в русском искусстве.

Возьмем Кулика, который утверждал, что специально эксплуатировал искренность, чтобы выгоднее преподнести себя западной аудитории. Кулик объяснил свои провокационные перформансы, в которых он выступал в роли собаки и физически нападал на посетителей музея, как «метафору… искренности, обнаженности», направленную против «маркетингового подхода к искусству», характерного для Западной Европы[632]. Сходные идеи Кулик продвигал, когда его выбрали в качестве куратора Московской биеннале в 2005 году. Как в пресс-релизах, так и в автокомментариях Кулика его арт-шоу «Верю!» позиционировалось исключительно в терминах «искренности», «правды» и «подлинности»[633]. Критик и главный куратор биеннале Иосиф Бакштейн объяснил в интервью, что интерес к искренности не был случаен: он назвал это шоу «протестом против… превращения искусства в товар… А мы говорим: нет, искусство — это магия, волшебство»[634].

Сходная аргументация лежит в основе еще одного примера посткапиталистической риторики искренности в России, который я здесь приведу. Он взят из рецензии на выставку, которая появилась в феврале 2008 года на культурно-новостном портале OpenSpace. Речь в ней шла о галерее «Uhrwerk» — берлинской выставочной площадке, специализирующейся на современном российском искусстве. Рецензент OpenSpace резюмировал кредо галереи как «новую искренность», добавив, что «в эпоху тотальной коммерциализации искусства» кураторы «Uhrwerk» выбирают «искренних художников, которые не воспринимают искусство как бизнес»[635].

«Uhrwerk» и «Верю!» — весьма интригующие явления. Инициаторы обоих проектов критиковали капитализм, однако сами проекты оказались коммерчески успешными начинаниями, возникшими в социокультурных рамках, которые обычно связывают не с пост— или антикапиталистическим, а с посткоммунистическим контекстом. Писавшие о проектах, естественно, уловили этот парадокс, и в их отзывах сомнения в искренности «Uhrwerk» и «Верю!» звучали не менее отчетливо, чем по отношению к сорокинской «Трилогии». Так, рецензент Сергей Хачатуров, не веря в «Верю!», писал, что здесь «все чуть-чуть понарошку и не всерьез», — и такое впечатление не исчезает и тогда, когда сам Кулик обеспечивает посетителей холодного выставочного центра теплыми одеялами и чаем. Даже в этой «трогательной заботе» Хачатуров увидел «амплуа озорного лицедея»: «Олег Борисович все-таки Артист прежде всего»[636].

Я не стремлюсь ответить на вопрос, являются ли антикомодификационные проекты Кулика и других художников действительно искренними или нет. Для моих целей важнее то, что их авторы играют видную роль в дискуссии, которой была посвящена данная глава: дебатах об искренности и коммодификации. Те читатели, которые помнят предложенный в первой главе исторический обзор, понимают, что поднимаемые в этих дебатах вопросы отнюдь не новы. Завершая эту главу, я отступлю на шаг назад, чтобы показать, как постсоветские траектории развития вписываются в более объемную историческую картину.

ИСКРЕННОСТЬ И ЖИЗНЬ В ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКОМ МИРЕ: ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Искренность после коммунизма: эти три слова в точности соответствуют тем концепциям искренности, которые я проследила в данной и предыдущей главах. Постсоветские интеллектуальные дебаты, хотя и отмечены повышенным интересом к искренности, редко сосредотачиваются на этом понятии как таковом. Они неизменно обращаются к искренности, которая следует за коммунистическим экспериментом. Эта и предыдущая главы показали, что подобное обращение происходит двояко. Во-первых, новая искренность рассматривается в России как художественная стратегия преодоления исторической травмы — провала советского коммунистического эксперимента. Во-вторых, попытки возродить художественную искренность возникают именно внутри посткоммунистического капиталистического общества, которое представляет сегодняшняя Россия. В следующей главе мы обратимся к еще одной дискурсивной формации посткоммунистической искренности. Однако прежде я ненадолго задержусь, чтобы обозначить, (а) что мои интерпретации говорят о постсоциалистической культуре и (б) как они связаны с историей риторики искренности. Начнем со второго вопроса.

В первой главе я предложила панорамный обзор культурной истории искренности. Взгляд с высоты птичьего полета показал, что вопрос о том, как художественная искренность соотносится с коммодификацией, имеет давнюю историю. Она подробно прослеживается в новаторском исследовании историка литературы Сьюзен Розенбаум. Опираясь на исторический (мета)литературный анализ, Розенбаум показывает, что сомнения в искренности восходят к периоду литературной коммерциализации, начавшемуся во второй половине XVIII века, и усиливались во времена радикальных изменений в литературной сфере.

Идеи Розенбаум ценны, однако исследовательница ограничивает свои эмпирические наблюдения англоязычной поэзией и критикой. Мой анализ можно рассматривать как попытку проверить сделанные Розенбаум выводы на материале другой, не менее влиятельной литературной традиции — русской. Можно ли сказать, что русские писатели (и публичные интеллектуалы), а также критики демонстрируют культурный образец, сходный с тем, который описала Розенбаум? Другими словами, свидетельствует ли российская интеллектуальная жизнь о таком же усилении интереса к искренности в периоды радикальных перемен в творческом поле?

Верна ли гипотеза Розенбаум по отношению к истории русской литературы как таковой — вопрос, который требует дополнительного исследования. Однако в первой главе мы видели, что приверженность Державина характерному для конца XVIII века культу искренности была прямым ответом на коммерциализацию литературы. Мы видели также, что призыв Толстого к искренности стал реакцией на изменения в экономике и медийном пространстве конца XIX века. В эпоху, когда успешные профессиональные литераторы привлекали беспрецедентное внимание средств массовой информации, Толстой с огорчением отметил негативную корреляцию между коммодификацией и искренностью: там, где процветала первая, увядала вторая. В то же время — еще один из многочисленных и характерных толстовских парадоксов — сам автор вошел в число первых и самых успешных литературных знаменитостей, привлекавших внимание средств массовой информации.

Примеры Державина и Толстого подтверждают тезисы Розенбаум. Данная глава показывает, что кейс раннего постсоветского периода также подтверждает ее выводы. Российские дебаты по поводу новой или реанимированной авторской искренности возникли именно тогда, когда распад Советского Союза заставил авторов искать новые стратегии социально-экономического выживания. В критических дебатах того времени литературные проблемы были неразрывно связаны с прагматическими, а художественные решения — с рыночными соображениями.

Таким образом, мои наблюдения в целом подтверждают гипотезу Розенбаум, — но они расходятся с ней в одном важном отношении. Розенбаум занималась поэзией, созданной в период романтизма и после Второй мировой войны. При всех отличиях, у этих эпох была одна важная общая черта: и в период романтизма, и в послевоенные годы общественное мнение сходилось в том, что искреннее поведение принципиально несовместимо с коммерческими соображениями. Розенбаум изучает поэтов и критиков, для которых искренность и коммодификация были полярными ориентирами. Поэт Тед Хьюз, например, пытался убедить читателей в искренности намерений своей жены (и знаменитой поэтессы) Сильвии Плат. В предисловии к публикации ее дневников Хьюз стремился, по словам Розенбаум, «убедить читателя в том, что коммерческая жилка Плат повлияла только на ее ранние произведения и ее прозу, страдающие аффектацией, которую она смогла отбросить в ее движении к „самой себе“ в последнем томе стихов»[637].

Как справедливо уточняет Розенбаум, Хьюз интерпретирует поэзию своей возлюбленной, оперируя классическим противопоставлением «коммерческое versus вдохновенное»[638]. Современные теории эмоций отрицают это дихотомическое восприятие искренности. Они рассматривают самораскрытие и стремление к самоокупаемости как две стороны одной медали. В действительности, утверждают современные исследователи риторики искренности, «коммерческая культура сочетает в себе искренность и театральность, делая их неразличимыми практиками»[639]. Во «Введении» к этой книге я объяснила, что мой подход к искренности определяют подобные идеи из недавно возникшей дисциплины «история эмоций», — но эти идеи представляют собой не просто полезный инструмент для разработки моего собственного подхода к данной теме. Они также повлияли на те дискуссии, которые мы рассматривали в данной главе.

Что я имею в виду? Разумеется, не то, что все критики и художники, которые здесь цитировались, внимательно следят за открытиями в области истории эмоций и активно используют их в своей практике. Бум в этой области начался в России слишком недавно, чтобы он мог повлиять на споры вокруг сорокинской «Трилогии»[640]. Но те, чьи голоса мы слышали в этой главе, действительно усвоили и стали использовать довольно схожие модели. Я говорю об уроках постмодернизма. Писавшие о новой искренности на постсоветском пространстве часто критикуют логику постмодернизма, однако все они действуют в интеллектуальной культуре, пронизанной постмодернистским теоретизированием. Ни один из тех, кого мы цитировали в данной главе, не остался в стороне от опыта постмодерна, независимо от того, принимают они этот опыт или воспринимают его как досадную помеху. И точно так же все герои этой главы поняли основной посыл постмодерна: строго дуалистические мировоззрения искажают реальность, а бинарные оппозиции слишком схематичны, чтобы помочь нам по-настоящему понять мир в целом и его отдельные свойства.

Подобный урок преподала «моим» героям литературная социология. В то время, когда появилась «Трилогия» Сорокина, эта новая исследовательская парадигма как раз вошла в моду в российских гуманитарных науках. В начале 2000‐х годов ведущие интеллектуальные форумы страны с энтузиазмом обсуждали социальные теории Пьера Бурдьё, а литературоведы опубликовали ряд вдохновленных Бурдьё исследований[641]. Игорь Смирнов в одном и том же сборнике напечатал социально-экономическую интерпретацию романа «Лед» и рецензию на одного из «русских Бурдьё», историка литературы Михаила Берга. «Почему литературовед не может иметь права на то, чтобы сконцентрироваться на тактиках писательской конкуренции?» — задавался вопросом Смирнов в 2003 году, фактически прямо защищая социологическую теорию литературы[642].

Высказывания в поддержку социологических теорий Бурдьё можно было услышать в то время в любых европейских и американских гуманитарных кругах; вполне возможно, что книга, которую вы сейчас читаете, не увидела бы свет, если бы ее авторка не упомянула Бурдьё в заявке на грант. Но в России начала 2000‐х годов социально-историческая литературная теория вызвала особый отклик: что могло быть более мощным инструментом для анализа литературы — поля, которое только что претерпело такие радикальные социальные и экономические изменения? И когда социальная теория литературы превратилась в академическую дисциплину, как могла она не повлиять на обсуждение художественной искренности? В литературном мире, где символический и экономический успех был у всех на устах, сама возможность художественной целостности неизбежно стала объектом ожесточенных теоретических дебатов.

И литературная социология, и постмодернизм подробно разработали современное понимание того, что значит быть искренним. И там, и там подчеркивается, что искренность и коммерческая выгода не соотносятся как черный и белый цвета: наоборот, они всегда, по умолчанию смешаны. Именно этим пониманием оказались вооружены участники дебатов о «Трилогии» Сорокина — и именно в этом отношении они отличаются от англоязычных авторов, которых изучала Розенбаум. Для романтиков и послевоенных поэтов фальшивое и настоящее были двумя жестко противопоставленными полюсами. В постсоветской России критики по-прежнему интересуются отношениями между фальшивым и подлинным, о чем свидетельствуют ожесточенные дебаты о произведениях и публичных выступлениях Сорокина. Однако участники дискуссии редко стремятся устранить противоречие: вспомним утверждение Уффельмана о том, что «не нужно решать» вопрос о пародийности романа «Лед». То, что искренность и театральность неразрывно связаны, а не диаметрально противоположны, сегодня является истиной, которую интеллектуалы как в России, так и в других странах скорее принимают, чем отрицают.

Итак, для Розенбаум новый постбинарный подход к эмоциям является формальным средством, помогающим исследовательнице интерпретировать дискурс искренности, — тогда как в моих анализах этот полезный методологический инструмент стал неотъемлемой частью самого рассматриваемого дискурса. Мои наблюдения, основанные на постбинарном мышлении, таким образом позволяют нюансировать существовавшее до сих пор понимание искренности. Они доказывают, что в последние годы историческая закономерность, обоснованная Розенбаум, — то, что социально-экономические изменения вызывают озабоченность искренностью, — оставалась в силе, но при этом моральные обвинения в продажности встречаются реже, чем раньше. Сегодня многие критики и культурологи больше исследуют, чем осуждают взаимодействие между самораскрытием и коммерческим успехом.

Данное исследование, другими словами, способствует углублению существующего понимания вопроса о художественной искренности и «хорошо идущем бизнесе». Другая интервенция, которую оно призвано внести, относится к проблемам литературной социологии, и в особенности той ее ветви, которая занимается постсоветским периодом.

Современные работы во многом способствовали углублению нашего понимания постсоветских литературного и других творческих полей, а также той социально-экономической динамики, которая их формирует. Речь идет прежде всего о вдохновленных трудами Бурдьё исследованиях постсоветской России, принадлежащих Эндрю Вахтелю, Биргит Менцель, Михаилу Бергу, социологам Борису Дубину и Льву Гудкову. Их работы внесли важный вклад в интерпретацию вопроса: какие стратегии экономического выживания используют художники и как функционируют социальные поля литературы и искусства?[643] Без опоры на их работы только что прочитанная вами глава выглядела бы совсем иначе.

Однако есть одна категория, которую данные исследования затрагивают в самой незначительной мере: это категория эмоций. Какая художественная стратегия выживания эффективно работает в том или ином случае? Какой культурный объект приобретает символический или экономический капитал? На эти вопросы невозможно ответить без учета того, как эмоциональные нормы, сообщества и режимы участвуют в формировании того или иного культурно-исторического периода. Мой анализ споров, разгоревшихся по поводу «Трилогии», был нацелен именно на эту необходимость учесть аффективные аспекты при анализе российского литературного поля. Я не одинока в своем интересе к подобным вопросам: в качестве примера сходной работы, опирающейся на аффективную динамику в мониторинге социальных и экономических выгод, можно привести историко-литературное исследование искренности в произведениях Державина, выполненное Иоахимом Кляйном[644]; другой пример — исследование социолога Ади Кунцман о том, как авторы лагерной прозы использовали гомофобную образность для приобретения символического капитала[645]. Однако эти работы всего лишь первые шаги на пути повышения нашей чувствительности к эмоциям как к движущей силе в процессах творческого созидания и потребления.

Данная глава делает еще один шаг в том направлении, которое начали изучать Кляйн и другие. Она показывает, как эмоции определяют интеллектуальное производство на постсоветском пространстве, а в более конкретном плане раскрывает природу эмоционального сообщества, представленного российскими публичными интеллектуалами конца 1990‐х — начала 2000‐х. Я стремилась показать, что в этом сообществе интеллектуальный труд — цитирую название исследования Бориса Гройса о СМИ и искренности — постоянно «находится под подозрением»[646]. Литераторы, художники и другие его участники скептически относились к искреннему художественному выражению. Они жили и работали в обществе, где капитализм возродился только недавно и где культурная жизнь была потрясена до основания радикальными социальными и экономическими преобразованиями. Поскольку коммунистическая экономическая доктрина все еще присутствовала в их сознании (наряду с путинской «культурой цинизма», возникшей на рубеже 1990‐х и 2000‐х годов)[647], они неизбежно разделяли озабоченность лицемерием и коммерческой выгодой, которые может привнести в искусство аффективная обнаженность. Эту озабоченность усиливало то обстоятельство, что российские творческие среды действуют во все более медиализированном обществе (к этому фактору мы обратимся в следующей главе). Внутри их «сомневающегося в искренности» эмоционального сообщества риторика «сказанного от сердца», прозвучавшая в «Трилогии» Сорокина и публичных выступлениях ее автора, неизменно должна была спровоцировать жаркие дебаты.

В условиях эмоционального режима, характерного для российских интеллектуалов рубежа веков, «Трилогия» должна была «выстрелить», то есть привлечь к себе массовое внимание: этот вывод показывает, как эмоциональные нормы формируют социальное взаимодействие между постсоветскими публичными интеллектуалами. Эмоциональные нормы влияют на это взаимодействие и еще в одном отношении. Как утверждают социологи эмоций, «люди не проявляют эмоции просто оттого, что животное внутри них инстинктивно реагирует на определенные обстоятельства. Скорее, люди сознательно управляют… проявлениями эмоций, чтобы соответствовать тому, что ожидается»[648]. Те мнения, которые я прослеживала в данной главе, также определяются социальными ожиданиями[649]. Все цитировавшиеся авторы хорошо разбираются в постмодернистском и литературно-социологическом теоретизировании. Обе эти теоретические парадигмы утверждают несостоятельность черно-белых моральных суждений и создают определенные социальные ожидания: они порождают эмоциональные сообщества, в которых противоречия являются скорее нормой, чем табу. Эмоциональная норма допущения противоречий, когда на них указывают, но не осуждают, оказывается определяющей для дебатов о посткоммунистической искренности и коммодификации. Несмотря на отдельные исключения, критики и художники, голоса которых мы слышали выше, признают, что искреннее выражение и коммерческие интересы подходят друг другу, как два сапога. Показательна в этом отношении цитировавшаяся выше рецензия Ильи Кукулина на сорокинский «Лед». Кукулин, как мы видели, указывает на то, что сорокинский роман одновременно выражает тенденцию к возрождению искренности в русской литературе и является «интеллектуализированным поп-бестселлером», «заведомо рассчитанным на быстрый символический и материальный успех». Делая этот вывод, литературовед придерживается вполне нейтрального тона, воздерживаясь от моральных оценок. Это не случайно: позиция Кукулина связана с эмоциональными нормами, господствующими среди российских критиков начала 2000‐х.

В следующей главе я попытаюсь проследить еще одну социально-экономическую нить в трактовках посткоммунистической искренности: интерпретацию современных культурных практик как маркеров новой социальной ангажированности, развивающейся под влиянием роста медиализации и дигитализации. Однако, прежде чем перейти к новым средствам массовой информации, позвольте мне кратко повторить урок, который можно извлечь из публикации, презентации и приема «Трилогии» Сорокина. Эти три аспекта показывают, что на рубеже тысячелетий российские дискуссии об искренности неутомимо возвращаются к взаимосвязи между искренним выражением и стратегиями экономического выживания. Мы видели, как эти дискуссии работают на практике и как (вслед за установкой на коллективную травму, распространенную в годы перестройки) начиная с конца 1990‐х годов искренность стала занимать центральное место в совершенно различных суждениях. В тот момент понятие искренности приобрело важную роль в дискуссиях о выборе путей в настоящем и о решении экономических проблем, с которыми сталкивается эмоциональное сообщество посткоммунистических публичных интеллектуалов.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. «ТАКАЯ, ТИПА НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ»

НОВЫЙ ВЕК, НОВЫЕ МЕДИА

В 2000‐х — начале 2010‐х годов то понимание искренности, о котором говорилось в предыдущих главах, по-прежнему оставалось в силе. Искренность как терапевтический инструмент преодоления культурной травмы и искренность как экономическая стратегия выживания: оба этих взгляда на художественное самораскрытие легко проследить во множестве онлайн-ссылок на «новую искренность».

Однако с течением времени сам Интернет стал все больше превращаться в тему для дискуссий. Как в России, так и в других странах, начиная с 1990‐х годов и до наших дней, неустанное продвижение новых технологий дало пищу для различных теоретических рефлексий: например, о господствующей в наше время постдигитальной эстетике и логике. Как я объясняла во «Введении», адепты этого понятия отказываются противопоставлять «старые» и «новые» средства массовой информации: разве наша повседневная жизнь, спрашивают они, не является сегодня по умолчанию компьютерной?[650] Критики также чувствуют все больший интерес к взаимосвязям между медиализацией, аутентичностью и интимностью, так что одной из их центральных забот оказывается забота об искренности. Некоторые комментаторы утверждают, что дигитальные медиа способствовали невиданному ранее расцвету искреннего самовыражения. Другие полагают, что новые технологии приводят к дегуманизации, с которой нужно бороться, отдавая приоритет искренности в рамках дигитально опосредованного искусства, дизайна или литературы. Есть и те, кто использует понятие возрожденной искренности как маркер определенной идентичности в социальных сетях. Работая над этой книгой, я обнаружила множество постов в блогах, твиттере, инстаграме и фейсбуке, в которых пишущие либо позиционировали себя в качестве представителей «новой искренности», либо использовали это выражение для характеристики своих любимых фильмов, книг или, скажем, корпоративных брендов (подобно упоминавшемуся во «Введении» блогеру, для которого красивые девушки в «Старбаксе» олицетворяли «новую искренность»).

В данной главе будут рассмотрены проблемы интерпретации искренности и цифровых технологий в их развитии с начала 1990‐х годов. Особое внимание я уделю первому десятилетию XXI века — эпохе ошеломляющего роста популярности социальных сетей. Как и в других главах, речь здесь пойдет о транснациональных процессах, однако главным предметом интереса останется постсоветский дискурс искренности. Я начну с анализа глобальных и локально российских суждений о соотношении искреннего самовыражения и медиализации. Затем более подробно поговорю о связи между (художественной) искренностью и новыми медиа, то есть онлайн-медиаплатформами. Эта тема перенесет нас в мир пользователей социальных сетей, и в особенности блогов, где дебаты о новой искренности проходят особенно бурно. После краткого анализа этих онлайн-дискуссий, на последних страницах главы я расскажу о той роли, которую в цифровой век приобретают такие важные для нас понятия, как ремесло, дилетантизм и несовершенство.

В отличие от второй и третьей глав в данной главе мы не будем особо заострять наше внимание на литературе. Я рассмотрю творчество профессиональных писателей и художников: так, поэта Дмитрия Воденникова можно назвать главным литературным «героем» этой главы в той же мере, в какой Сорокин и Пригов оказались центральными фигурами предыдущих. Но наряду с Воденниковым важное место займет фигура сетевого «продюзера» — термин, придуманный медиаэкспертом Акселем Брунсом, чтобы отразить характерное для сети размывание различия между производителями (продюсерами) и потребителями (юзерами) онлайн-контента. Для Брунса и других специалистов социальные медиакультуры являются по умолчанию культурами участия, где «пользователи являются также и производителями»[651].

В этой главе я не пытаюсь слепо следовать утопической логике, лежавшей в основе некоторых работ о «продюзировании» и культурах участия, но главную роль в ней играют именно онлайн-«продюзеры». Точнее говоря, я следую за бесчисленными сетевыми критиками и блогерами, высказывающими свои мнения по поводу искренности. Как показывают мои выводы, онлайн-дискуссии русскоязычных адептов искренности отчасти схожи, но и несколько отличны от дискуссий их зарубежных единомышленников. Далее мы увидим, что в российских высказываниях о новых медиа и искреннем самовыражении по-прежнему большую роль играет советская пропагандистская медиакультура. Она особенно актуальна в России путинской эпохи, когда государственные СМИ и кремлевская пропаганда обретают новую жизнь. К тому же, если англоязычных критиков интересует прежде всего взаимосвязь между дигитализацией и подлинностью (authenticity), то их российские коллеги последовательно обращаются к связи между дигитальными технологиями и тем концептом, которому посвящена данная книга: искренностью.

МАССМЕДИА, «ПОПОМО», ПРАВДОПОДОБИЕ: В ОЖИДАНИИ ИСКРЕННОСТИ

Многие критики, утверждающие, что наша культура перешла от постмодернистских к постпостмодернистским парадигмам, связывают эту перемену с растущей (масс)медиализацией общества. По словам литературоведа Кэтрин Хейлз и архитектора Тодда Гэннона, постмодернизм закончился с появлением цифровых технологий, которые способствовали «новому всплеску интереса к материальной стороне поверхностей» в литературе и архитектуре[652]. По их мнению, «постмодернизм не столько исчез, сколько был поглощен… потоком фактических данных, ассоциаций, перекрестных ссылок и прочей информации, выпущенной на волю Всемирной паутиной»[653]. Придерживающийся менее оптимистических взглядов историк литературы Алан Кирби считает, что с помощью мобильных средств массовой информации мы перешли от постмодернизма к «пугающему» миру технологического «псевдомодернизма», «содержание и динамика которого изобретаются или направляются его участниками — зрителями или слушателями»[654].

Суждения Хейлз, Гэннона и Кирби о постпостмодернистской парадигме являются частью более широкого дискурса о влиянии роста медиа на такие понятия, как реальность, идентичность и правдивость. В последние десятилетия критики, философы и культурологи проделали большую работу, чтобы показать, что мы живем в тотально «медиатизированном» обществе (Томас де Дзенготита); что сосредоточенность на развлечениях превращает наше существование в «жизнь-кинофильм» (Нил Гэблер); что наш перенасыщенный медиамир состоит из «симулякров» — отсылок к тому, что не имеет референтов в реальной жизни (Жан Бодрийяр); и что средства массовой информации сегодня порождают «общество постфактум» (Фархад Манджу), в котором погоня за правдивостью ведет к сосредоточению на «правдоподобии» (truthiness; Стивен Кольбер) — ощущении, будто бы нечто правдиво и не нуждается в подтверждении строгими фактами[655].

Поскольку медиатеоретики живо интересуются вопросами реальности, правды и доверия, неудивительно, что они с готовностью обращаются к проблеме взаимосвязи между ростом массмедиа и искренностью. В первой главе мы видели, что тенденция к выдвижению искренности на первый план в эпохи радикальных изменений в технологиях СМИ имеет давнюю историю. Можно вспомнить, например, что именно искренность стала культурной проблемой ранней модерности, когда появились печатные книги; или что интерес к искренности усилился в начале XX века после появления новых технологий печати и репродуцирования.

В сегодняшний век всеобщей медиализации искренность снова оказывается в центре внимания. В 2009 году Эрнст ван Алфен и Мике Бал в своем пространном исследовании этого концепта отмечали, что искренность все больше превращается в «медиаэффект»[656]. Впрочем, авторы поспешили добавить, что если искренность сегодня все больше создается средствами массовой информации, то такая укорененность в СМИ не делает понятие «менее влиятельным в культурном отношении»: «Его не только не следует отбрасывать, наоборот, к нему надо относиться со всей серьезностью»[657]. В 2000‐х годах Борис Гройс высказывал сходные идеи в серии публикаций об искренности и средствах массовой информации. По его словам, «в качестве наблюдателей медиальных поверхностей и их дизайна мы надеемся, что темное, скрытое субмедиальное пространство как-то выдаст, разоблачит себя. Иными словами, мы ждем момента искренности — когда обработанная дизайном поверхность даст трещину и можно будет увидеть, что скрыто внутри»[658].

Гройс, я думаю, прав, когда утверждает, что сегодняшнее общество, живущее в эпоху медиализации, проявляет навязчивый интерес к честности и (само)раскрытию. Теперь поговорим более подробно об этой провоцируемой СМИ заботе об искренности.

МЕДИАТИЗАЦИЯ И «НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ»

Гройс не считал искренность, которой так жаждут медиаобозреватели, принципиально новой эмоцией, — но другие теоретики указывают на взаимосвязь между медиализацией и появлением ранее неведомой, «новой» искренности. Еще в 1993 году историк кино Джим Коллинз увидел в современном кинематографе «Новую искренность», которая «намеренно отходит от медийно насыщенной современности в поисках почти забытой подлинности, достижимой только посредством искренности, не допускающей никакой иронии или эклектики»[659]. В том же году писатель Дэвид Фостер Уоллес заявил в получившей широкую известность статье, что мир, где господствует телевидение, — это мир «без искренности и страсти». Уоллес полагал, что «следующими литературными бунтарями» в Америке станут те, кто осмелятся отойти от насаждаемой телевидением иронии и обретут тот взгляд на жизнь, который многие сочтут «чересчур искренним», — другими словами, те, кто не избегает «давнишних немодных человеческих забот и эмоций» и кто «не боится… обвинений в сентиментальности»[660].

Коллинз и Уоллес одними из первых выразили идею, которую другие будут защищать в 2000‐х годах: существует связь между изменяющимися медиапространствами и радикально преобразованным, новым пониманием искренности. В Соединенных Штатах, например, логику, на которой строилось эссе Уоллеса о телевидении, подхватила целая армия специалистов по его творчеству. В исследовании, опубликованном в 2010 году, историк литературы Адам Келли представил Уоллеса как основателя американской «Новой искренности», которая явилась прямой реакцией на массмедиализацию[661]. В том же году журналист Анджела Уотеркаттер в журнале Wired утверждала, ссылаясь на Уоллеса, что современная медийная культура отказывается от саркастической дистанции и переходит к возрождению искренности. По мнению Уотеркаттер, как мы видели, такие известные американские медиафеномены, как популярность Леди Гаги, сериала «Хор» и Барака Обамы, в равной степени говорили о возрождении искренности в современной медийной культуре. «Неоискренность», как назвала Уотеркаттер новую ментальность, приходила на смену эпохе, в которой «мы были приучены к иронии тем самым инструментом, который обычно сам становился объектом насмешек, — телевидением»[662].

Поклонники Уоллеса особенно пылко настаивают на связи между медиализацией и честным самораскрытием — но они не одиноки. В 2002 году арт-критик Гленн Маннисто рассуждал сходным образом, когда в своем манифесте «Новая искренность» писал о поиске искренности и правды в искусстве в ответ как на атаки 11 сентября, так и на массмедиализацию. «Новая искренность» в понимании Маннисто направлена на то, чтобы «очистить выразительные способности человека, задавленные корпоративным монолитом развлекательных СМИ»[663]. В 2008 году поэт Джейсон Моррис представил подобную технофобную «Новую искренность» в различных художественных дисциплинах. «Рисование — это новое старое в изобразительном искусстве», — заявлял Моррис. В новом кинопроизводстве он также различал «новоискреннюю» тенденцию сознательного отказа от технологической сложности. Моррис утверждал, что Уэс Андерсон и другие молодые кинематографисты, «снимая долгими планами (и, возможно, цитируя „Догму“, экспрессионистов или неореалистов), напоминают нам об изначальном обещании кинематографа: „честно“ воспроизводить реальность»[664]. Многие европейские и американские исследователи кино и телевидения, подобно Моррису, видят в фильмах Андерсона или, скажем, Мишеля Гондри или Ларса фон Триера «новую», «причудливую», часто подчеркнуто антитехнологичную искренность; ее же находят в низкокачественных по звуку и изображению фильмах, снятых так называемыми режиссерами «мамблкора»[665], а также в театральных спектаклях и реалити-шоу вроде популярных американских сериалов «Девчонки» или «Холостячка»[666].

Разговор об искренности и критику технологий на телевидении и в кино нельзя отделить от перемен, происходивших в американской литературной жизни в течение 2010‐х годов. В начале десятилетия Джонатан Франзен и Дейв Эггерс в своих романах и публичных заявлениях жестко критиковали сегодняшние увлечения сетевыми СМИ и социальными сетями. Для нашей темы немаловажно, что именно эти два автора обличали дигитализацию. Они не только весьма популярны (книги Франзена рекомендовала своей многомиллионной аудитории Опра Уинфри; Эггерс делит с Биллом Клинтоном звание лауреата премии TED), а многие критики неоднократно представляли обоих как предвестников американской «новой искренности»[667].

Приведенные выше примеры показывают, что в американской прессе и критике попытки связать «цифровое» с «искренним» были достаточно многочисленными. Критики охотно показывают, как современные средства массовой информации дают импульс новым проявлениям искренности или, наоборот, подчеркивают, что искренность возможна только за пределами цифровых технологий. Подобная логика появлялась тогда не только в Соединенных Штатах. В 2008 году нидерландский историк литературы Томас Вассенс указал на смещение в современной литературе в сторону «новоискренней» парадигмы, которую он рассматривал как реакцию на «медийный мир стандартизированных эмоций»[668]. Вассенс — лишь пример: в то время, когда он разделил свои утверждения, многие коллеги в Западной Европе, а также в России яростно кивали бы, слушая их. К России сейчас и вернемся.

К концу 2000‐х годов риторика новой искренности и подлинности в российских СМИ стала почти клишированной. В 2008 году журналист Варвара Бабицкая утверждала, что «„новая искренность“ успела побывать лирическим мейнстримом»[669]. В рамках этого нового «лирического мейнстрима» понятие искренности, как и в других регионах мира, участвовало в жарких дискуссиях о медиализации.

На месте пропагандистской медиаимперии, поддерживавшейся советскими властями на протяжении многих лет[670], в постсоветскую эпоху возникло более плюралистическое, а в 2000‐х годах и все более дигитализируемое и зависимое от пользователей медиапространство. При Путине, однако, власти стали все больше контролировать как печатные, так и цифровые СМИ, и эксперты называют медиамодель путинской эпохи «неоавторитарной» или даже «неосоветской»[671]. Критики живо размышляли о социокультурных последствиях этих (отчасти локальных, отчасти глобальных) перемен в медийной сфере. Наряду с решением политических вопросов, в конце 1990‐х и в 2000‐х годах медиатеоретики и культурологи обратились и к тем проблемам, которые интересуют нас в данной книге: отношениям между медиализацией и искренностью. Так, например, в 1999 году философ и культуролог Валерий Савчук указал на подчеркнуто неопосредованную «новую искренность», исповедуемую петербургскими нонконформистскими художниками. По его мнению, петербуржцы провозгласили «постинформационную искренность», утверждающую превосходство «тела» художника над политикой и прямо реагирующую на «массмедиализацию» свободы самовыражения[672]. В предыдущей главе я приводила слова искусствоведа Екатерины Дёготь, которая пришла к аналогичному выводу в 2004 году. По словам Дёготь, российское и мировое искусство 1990‐х годов «выступало под лозунгом „свобода и искренность“». По ее мнению, интерес этой эпохи ко всему реальному и подлинному (Дёготь также говорит о «телесности») отвечает, в первую очередь, на медиализацию общества и искусства[673].

Савчук и Дёготь писали по преимуществу о визуальных искусствах, но в конце 1990‐х — начале 2000‐х годов Марк Липовецкий и Биргит Боймерс усмотрели сходную тенденцию и в театре. В совместном исследовании новой русской драматургии они выдвинули на первый план документальную драму московского «Театр. doc» — чрезвычайно популярного с начала 2000‐х годов коллектива, ставящего спектакли на основе реальных историй и техники «verbatim»[674]. Так же как и режиссерами «мамблкора», основателями «Театр. doc» руководило стремление создать подлинное, документальное искусство. По словам художественного руководителя Михаила Угарова, такое искусство отвечало постсоветской потребности в «театре, в котором не играют»[675]. Одновременно с отходом от наигранности основатели преследовали цель уйти от всего технологически опосредованного. Не случайно «Театр. doc», как отмечали Липовецкий и Боймерс, вдохновлялся датским кинематографическим движением «Догма»[676]: в обоих проектах отказ от технологического вмешательства считается признаком художественной искренности в эпоху высоких технологий.

Работы Савчука, Дёготь, Боймерс и Липовецкого — всего лишь малая часть длинного списка постсоветских комментариев и проектов, связывающих медиализацию с (не)искренностью. Я не буду пытаться синтезировать различающиеся и часто несовместимые взгляды критиков и ограничусь вместо этого двумя последними примерами. Первая из них — публичная презентация выставки «Верю!». Как мы могли увидеть из материала, представленного в третьей главе, в интервью и рекламных брошюрах кураторы называли событие не просто протестом против потребительского отношения к искусству, но и «серьезным, глубоким» ответом на информационно-развлекательную эру — ответом «наполненным… высокой степенью искренности»[677].

Последний пример — из области политики. В статье, опубликованной в октябре 2014 года на портале Slon.ru, журналист Андрей Перцев рассказал о том, как российские журналисты открыто оправдывали фальсифицированные изображения боев в Донбассе: ведь этот регион Украины нуждается в защите со стороны России? Тенденция напрямую поддерживать кремлевскую пропаганду в СМИ выражает, писал Перцев, инспирированную государством «новую искренность», приметой которой является парадоксальная «честность» — нежелание скрывать свои риторические цели[678].

НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ И ЦИФРОВЫЕ МЕДИА

До сих пор речь шла о критиках, которые связывают риторику (новой) искренности с достаточно широко понимаемой медиализацией. Примеры, которые я приводила, показывали реакцию на изменения в использовании медиа всех видов, будь то непрерывное усложнение современных высокотехнологичных устройств, распространение медиаобразов или растущая популярность телевидения в 1990‐х годах.

Однако меня особенно интересует более узкий и специальный вопрос в рамках этой широкой проблематики медиализации. В дальнейшем мы обратимся к публичному обсуждению не СМИ как таковых, а исключительно цифровых медиа. Более конкретно я займусь следующими вопросами. Как раскрывают культурные критики сложные отношения между цифровым прогрессом и самораскрытием человека? И как при этом заново решают они старые вопросы, связанные с искренностью?

Где ведутся споры об искренности и дигитализации? Как и другие проанализированные в этой книге дискуссии, суждения о взаимодействии «цифрового» и «искреннего» имеют транснациональный характер. Далее мы увидим, что они получают большой отклик в Соединенных Штатах, Нидерландах и России, но их можно найти и в других странах. Так, например, организаторы индонезийского фестиваля «Поэзия и искренность» 2006 года, о котором я уже говорила во «Введении», представили поэтическую искренность как противоядие от того, что они назвали поверхностностью дигитализированного мира[679].

Дискуссии об искренности и инновациях в новых медиа ведутся не только в самых разных уголках мира, но и на разных носителях. Индонезийский пример я привожу по печатной публикации, но вопросы о подлинности как ответе на дигитализацию ставятся с особой силой именно в цифровых СМИ. Так, например, в онлайн-колонке, написанной для «Нэшнл пост» в 2009 году, писательница Кейт Каррауэй прямо соотносит призывы к «новой искренности» — тенденцию, которую она обнаруживает в возрождении традиционных социальных практик, — с дигитализацией повседневной жизни. По ее словам, «честное и осмысленное взаимодействие с коллегами, друзьями и партнерами более популярно и естественно для людей, для которых выражение своей любви, симпатий и страхов через твиттер и фейсбук стало не только повсеместным, но и жизненно необходимым для поддержания дружбы, поиска знакомств и создания связей»[680].

Каррауэй в данном случае использует онлайн-медиа для продвижения подчеркнуто «офлайновой» искренности в качестве новой стратегии поведения. Так же поступают и другие. Новую искренность рассматривают как инструмент для того, чтобы справиться с оцифрованным миром, и в сети можно найти огромное количество материала на эту тему. Пользователи твиттера и инстаграма используют хештег #newsincerity или #новаяискренность, чтобы охарактеризовать в качестве «новоискренних» новые (и часто весьма низкотехнологичные) тенденции в музыке и фотографии. Блогеры выражают большой интерес к («новорожденной») искренности, особенно на протяжении 2000‐х и первой половины 2010‐х годов. Редакторы «Википедии» участвуют в жарких дискуссиях об основных принципах «Новой искренности» в кино, философии, искусстве и музыке (в течение 2010‐х годов в «Википедии» появились длинные статьи о нашем понятии на английском, эстонском и итальянском языках). Подобный сетевой материал и представляет для меня особый интерес в данной главе.

Я начала этот раздел с вопроса о том, где ведутся споры об искренности и дигитализации. На этот вопрос трудно сформулировать исчерпывающий ответ, однако из вышесказанного ясны две вещи: обсуждение проходит в транснациональном и трансмедиальном масштабе и особую роль при этом играют онлайн-СМИ. Попробуем теперь углубиться в сетевую дискуссию об «искреннем и цифровом».

«ЖУЖЖАНИЕ В БЛОГАХ»: ОНЛАЙНОВЫЙ (НОВО)ИСКРЕННИЙ ДИСКУРС

Чтобы понять смысл сетевых дискуссий об искренности, нам нужно прежде понять, кто в них участвует и что их участники обсуждают. Начнем с первого вопроса.

В основе моих выводов лежит повторявшийся примерно раз в месяц поиск по данному понятию в поисковиках «Google» и «Яндекс» и чтение многочисленных блогов, чатов и других социальных медиа в период с начала 2000‐х и до 2015 года. Вместе они показывают, что те интернет-пользователи, которые так или иначе обращались к «новой искренности», — это в основном молодые горожане. Большинству из них меньше 50 лет, многим — 20 или 30 с небольшим; многие живут в крупных городах[681]. При более пристальном исследовании оказалось, что большинство из множества блогеров, высказывающих свое мнение о повороте к новой искренности, либо работают в области литературы, искусства, кино, дизайн-критики, журналистики, либо учатся на факультетах гуманитарных или социальных наук. Онлайн-диалог между А. Ш. и bordzhia о «новой искренности», с которого я начала эту книгу, может служить типичным примером. Чат ведут два интернет-пользователя, которые, судя по языковым и социокультурным приметам («кошмар такой», «отключаюсь», присутствие соседа по комнате, упоминаемые литературные семинары и поэты), скорее всего, являются молодыми студентами-филологами.

Итак, члены группы, чьи сетевые дискуссии будут интересовать нас в данной главе, не представляют российское общество в целом, но принадлежат к числу городских жителей, пользующихся определенными социально-культурными привилегиями. Это весьма немногочисленная группа, но все же число ее членов значительно превосходит число тех литературных, художественных и музыкальных профессионалов, о которых шла речь в двух предыдущих главах. Тезис Гройса о том, что сегодня «производством искренности и доверия в современном мире занимаются все», может показаться слишком смелым[682], — но тем не менее в тех обсуждениях искренности, которые можно найти онлайн, участвует весьма значительное число медиаюзеров. Как я показала во «Введении», разговоры в сети ведут между собой растущие группы сторонников искренности, чье понимание этого понятия распространяется на расширяющуюся культурную сферу.

Последнее мое наблюдение — о том, что онлайновые адепты новой искренности обсуждают быстро расширяющуюся культурную территорию, — подводит нас ко второму из поставленных выше вопросов. Теперь мы более или менее представляем, кто участвует в онлайновых дискуссиях о новой искренности, но не представляем, о чем говорят сторонники цифровой искренности. При ответе на этот вопрос я сначала обрисую основные черты глобального — в особенности англоязычного — сетевого разговора о новой искренности, а затем обращусь к его русскоязычному варианту.

К весне 2012 года англоязычные обсуждения новой искренности в Интернете принимали разные формы. Начнем с того, что известные культурологи и профессиональные критики использовали свои блоги и сайты для продвижения «Новой Искренности» как целостной культурной парадигмы. Весьма показательный пример дает блог американского радиоведущего Джесси Торна. В 2006 году Торн опубликовал в нем «Манифест о Новой Искренности», где он предложил широко обсуждавшееся впоследствии определение нашего понятия. «Что такое Новая Искренность?» — риторически спрашивал Торн своих читателей и сам отвечал: «Представьте себе иронию и искренность, составленные воедино на манер Вольтрона <суперробот, центральный персонаж одноименного американского анимационного телесериала>, так что возникает новое движение поразительной силы. Или представьте отсутствие как иронии, так и искренности: очевидно, что лучше меньше, да лучше»[683]. Торн часто использует в блоге определенное таким образом понятие — скажем, для характеристики фильмов или музыки, которую стоит послушать. «Ничего себе! — писал он, например, в декабре 2006 года о новой композиции своих любимых комиков. — Эта песня… прямо брызжет Новоискренностью»[684].

Другие блогеры, обсуждающие «Новую Искренность», часто представляют Торна интеллектуальным отцом этого тренда. Еще один человек, которого неоднократно называют основателем «Новой Искренности», — это Михаил Эпштейн, российский теоретик культуры, имя которого часто упоминается в этой книге. Вопреки распространенному стереотипу, согласно которому Россия следует за культурными трендами Запада[685], постпостмодернистское теоретизирование Эпштейна ощутимо повлияло на американскую культурную критику. Популярности Эпштейна не препятствовало его решение предоставить неограниченный онлайн-доступ к большинству своих текстов. В 2000‐х годах англоязычные блогеры охотно скачивали выложенные в сеть pdf-файлы написанных русским профессором статей о возрождении сентиментальности и искренности, обсуждая их в столь же содержательных, сколь и неформальных по тону постах («Так что же это за штука — новая искренность?»)[686].

И Торн, и Эпштейн с успехом используют онлайн-медиа, чтобы представить «Новую Искренность» в качестве нового культурного тренда или движения. Другие адепты «онлайновой» новой искренности преследуют иные цели.

Некоторые прилагают значительные усилия для теоретического осмысления медийной специфики этого тренда — или, проще говоря, убеждают других в том, что новая искренность возможна именно в цифровых медиа. Подобно тому, как частная переписка когда-то внезапно превратилась в средство выражения русской сентименталистской искренности, теперь писатели используют онлайн-платформы, чтобы концептуализировать те же платформы как исходное место рождения современной искренности. Сразу несколько комментаторов, следящих за развитием современной англоязычной литературы, например, отметили возникновение новой поэтической искренности в коллективном поэтическом течении «Фларф», участники которого используют инструменты онлайн-поиска при написании стихов[687].

Есть и те, кто рассматривает не просто цифровые медиа, а блогосферу в особенности как основную дискурсивную платформу «новоискреннего» движения. Этому взгляду способствует дневниковая структура блогосферы (по словам специалиста по блогингу Джил Уокер Реттберг, «большинство блогов в какой-то степени авторепрезентативны и в качестве таковых являются формой описания своей жизни или автобиографии»[688]); репутация блога как средство трансформации частного общения в публичное; его статус легкодоступного для писателей-любителей дискурсивного инструмента; и возможность активного участия аудитории. Многие онлайн-комментаторы утверждают, что эти особенности блогов прямо повлияли на возрождение искреннего самовыражения.

Иллюстрацией мнения о том, что возрожденная искренность характерна именно для блогов, может послужить пост о «Новой искренности» британского эксперта по социальным медиа Ру Рейнольдса, написанный в 2008 году. Рейнольдс указал на видеоблог, который вел в 2006–2007 годах онлайн-художник Зе Франк, как на прекрасное воплощение новой культурной парадигмы. Рейнольдс признается, что он «весь прошлый год как одержимый смотрел популярный (и очень интерактивный) видеоподкаст <Франка> „шоу“» и его «все время поражала искренняя радость автора от странности и креативности мира… Зе Франк, возможно, и не слышал этого термина, но он излучает такую Новую Искренность! — это как запускать воздушного змея в компании с Брюсом Ли в солнечный день»[689]. Другими словами, Рейнольдс выбирает в качестве золотого стандарта для «Новой Искренности» некий «очень интерактивный» блог. Более того, он сам делает это в интерактивном блоге: в комментах к посту Рейнольдс и его читатели предпринимают попытку совместными усилиями определить понятие «Новая искренность» и его связь с дигитализацией.

Специалист по американской литературе Эндрю Чен — еще один сторонник блогов как главной платформы для вновь возникшей искренности. «„Новая Искренность“, — пишет он в статье, выложенной в открытый доступ, — примечательна своей средой: блогосферой. Мэсси, Мистер и Робинсон (три современных американских поэта. — Э. Р.)… регулярно публикуют новые стихи в своих постоянно поддерживаемых блогах и получают отзывы как друг от друга, так и от весьма обширной аудитории. Более того, по их общению в киберпространстве вполне возможно проследить эволюцию Новой Искренности. После того как Мэсси закончил свой манифест, который, как и у других новоискренников, имел форму поста в блоге, он получил огромное количество откликов и вызвал много шума в других блогах и на интернет-форумах, которые, как признают и сами новоискренники, в значительной степени способствовали росту Новой Искренности как движения»[690].

Чен, как и Торн, Эпштейн и Рейнольдс, использует сетевые СМИ для обсуждения — отчасти разговорным, отчасти теоретически насыщенным языком — проблем современной искренности. Однако «жужжание в блогах» (как выражается Чен), которое они наблюдают, содержит обсуждение новой искренности и в гораздо менее аналитически нюансированных контекстах.

«В сущности, „Лучадор“ — это такая, типа, новая искренность, которая никогда не приедается», — написал в сентябре 2006 года блогер Roundhouse Kicks в посте, который можно считать образцовым; он имел в виду не поэта и не артхаусный фильм, а новую модель кроссовок фирмы «Найк»[691]. В 2013 году статья «Новая искренность» в англоязычной «Википедии» посвятила отдельный раздел «Брониз» технически подкованным взрослым мужчинам, фанатам анимационного шоу «Мой маленький пони», которых автор статьи в Wired называет «лучшим воплощением сетевой неоискренности»[692].

Илл. 7. В феврале 2013 года на комическом видеосайте «Юмор из колледжа» был предложен новый знак препинания — точка с подчеркиванием, названная синсероид («искреннеобразный»); он входил в число «восьми новых знаков препинания, которые нам настоятельно необходимы». Теперь этот знак активно используется в нескольких социальных сетях. Его определение — знак, позволяющий автору «вырваться из своей циничной оболочки и быть по-настоящему честным», — отсылает к постпостмодернистской риторике. «Восемь новых знаков препинания, которые нам настоятельно необходимы»: пост, помещенный Майком Трэппом в 2013 году на сайте «CollegeHumor» (http://www.collegehumor.com/article/6872071/8-new-and-necessary-punctuation-marks)

Вместе с другими поп-культурными ссылками на сегодняшнюю искренность (см. еще два примера, «Синсероид, или Искреннеобразный» и «Честные чайные бутылки», на илл. 7 и 8), ода кроссовкам и раздел «Брониз» прекрасно показывают, что англоязычные юзеры новых медиа с течением времени стали использовать выражение «новая искренность» в столь разных культурных и коммерческих контекстах, что это неизбежно привело к появлению пародий. В третьей главе я говорила о том, что с начала 1990‐х годов сторонники возрожденной искренности применяли это понятие к любым новым культурным областям и практикам; в первой главе мы видели, что та же разношерстность побудила писателя Алекса Блэгга в 2005 году обратиться к читателям своего блога с шутливым призывом привести безразлично какие примеры, иллюстрирующие понятие «Новая искренность». Еще через год похожую пародийную акцию устроила Лорна Ди Сервантес. Американско-мексиканская поэтесса высмеяла форматы новостей и постов в соцсетях, предложив читателям своего блога бессмысленные «Десять вещей, которые каждый должен знать о новой искренности!» (например, «Новая Искренность однажды проиграла в конкурсе двойников Долли Партон» или «В Парагвае дуэли разрешены, при условии, что обе стороны являются Новоискренниками!»)[693].

Илл. 8. «Честные» бутылки с чаем. Блогер Drawn2Design упомянул этот бренд в своем блоге в 2008 году, чтобы проиллюстрировать, как упаковка продуктов «неуклонно меняется в направлении социально ответственной и экологически безопасной… короче, все более и более этичной части спектра». По мнению Drawn2Design, подобный сдвиг есть наглядное проявление «новой искренности» в дизайне упаковок. «Package Design: Huggable Japanese Stuff, Junk Food Design, and the New Sincerity», запись в блоге Drawn2Design, сделанная в 2008 году (http://drawn2design.wordpress.com/2008/10/24/package_design/). Изображение воспроизводится с разрешения Honest Tea Ltd. и компании Coca-Cola

Пародийные записи Ди Сервантес и Блэгга — не просто банальные шутки. Красноречивее, чем любой статистический обзор, они говорят нам о том, как много веб-пользователей стали использовать риторику новой искренности. Две пародии показывают и то, какое эмоциональное значение придают сетевые комментаторы этому понятию; и они демонстрируют нам почти гротескную неоднородность социальных и культурных практик, к которым пользователи социальных сетей применяют этот термин.

«ПУБЛИЧНАЯ ИСКРЕННОСТЬ» В РОССИЙСКИХ ЦИФРОВЫХ МЕДИА

Приводившиеся до сих пор примеры я заимствовала в основном из англоязычных социальных сетей. Однако было бы ошибкой считать сетевую риторику новой искренности исключительной прерогативой англофонов. В «Google»-поиске по блогам на запрос о «новой искренности» мне не раз попадались цитаты на самых разных языках, включая болгарский, эстонский, немецкий, французский и итальянский.

Русский язык, разумеется, не является исключением. В России с начала 2000‐х годов писатели и блогеры проявляли не меньший, а может быть, и больший интерес к проблемам искренности и дигитализации, чем их коллеги из англоязычных стран. Как мы видели во второй и третьей главах, культурологи приписывают советскому эксперименту и последовавшему за ним переходу к посткоммунистическому обществу решающую роль в появлении новой российской искренности. Со временем, однако, возникает новое поколение, которое, по словам историка культуры Розалинды Марш, пытается «одновременно сохранить свое культурное наследие и освободиться от него»[694]. Как и везде, начиная с 2000‐х годов это поколение, размышляя о современной искренности, все чаще обращается к феномену дигитализации.

Обратимся к мнению Дмитрия Кузьмина — поэта, редактора и критика, чьи взгляды на новые, «постконцептуалистские» литературные и поведенческие тенденции я упоминала в третьей главе. Кузьмин считает, что цифровые медиа являются решающим фактором в формировании новых тенденций, в которых центральное место занимает «прямое лирическое высказывание»[695]. Изданный в 2006 году учебник новой русской литературы прибегает к сходной аргументации. Его авторы утверждают, что «интерактивность» и «виртуальность» играли ведущие роли в постпостмодернистской русской литературе и определяют «неосентиментализм», отличающийся установкой на искреннее выражение, в качестве особо важной постпостмодернистской парадигмы[696]. За два года до этого журнал «Сетевая поэзия» посвятил специальный выпуск теме «Правда и искренность в искусстве»; среди прочего, его авторы обсуждали «социальные аспекты „новой искренности“» и историю самого понятия «новая искренность»[697].

C начала 2000‐х годов авторы этих и многих других публичных высказываний об искренности исследуют связь между искренним выражением и дигитализацией. Они часто обращаются к литературному творчеству, но исследуют также и взаимосвязь между искренним и дигитальным в сферах, лежащих далеко за пределами литературы. Яркий пример — фильм «Новая искренность. Манифест», посвященный прошедшему в 2011 году русско-украинскому форуму «Инновационные маркетинговые коммуникации». Фильм состоит из коротких интервью с участниками форума, обсуждающими вопрос о необходимости подлинных эмоций в рекламных медиастратегиях. В тексте, представляющем фильм на ютубе, его создатели связывают эту потребность в том, что они называют «новоискренним пиаром» с ростом социальных сетей. «Интернет — предупреждают они маркетологов, — показал миру ваше настоящее лицо. <…> У потребителей теперь есть право голоса. Одна крошечная ошибка — и они раздавят ваш имидж, они растопчут ваш бренд, как букашку»[698].

Российско-украинские маркетологи и их единомышленники пересаживают идею возрожденной искренности на новую почву. Для них искренность сегодня важна по вполне конкретной причине: искреннее общение неразрывно связано с интерактивностью, открытостью информации в Интернете и ощущением совместности, возникающим в соцсетях. Иными словами, оно смыкается с теми чертами, которые и составляют суть активно вторгающегося в нашу повседневную жизнь дигитального мира. Это не значит, впрочем, что для русскоязычных комментаторов «дигитальное» представляется неким аморфным явлением. Как и их англоязычные коллеги, российские медиакомментаторы считают, что среди онлайн-СМИ выделяются некоторые платформы, имеющие более эффективные средства для возрождения искренности, чем другие.

Некоторые критики видят особенно плодородную почву для самовыражения в блогах, которые пользовались сверхпопулярностью в России в 2000‐х годах. В статье, помещенной в 2004 году в «Независимой газете», журналист и писатель Катя Метелица указывала: «…что такое „новая искренность“ — этого точно никто не знает, <однако> все про это говорят», и блогеры испытывают от «публичной искренности кайф и релакс… больше, чем от настоящей тайной исповеди или визита к психоаналитику»[699]. В 2007 году было проведено (довольно спекулятивное) социологическое исследование, призванное определить, кто из молодых россиян оказался «трендсетерами» в 2000‐х годах. Блогосфера была названа «основным каналом распространения трендов», через который проявлялось «новое чувство, которое можно назвать тоской по романтизму и истинным ценностям» и «искренности»[700]. Журналист Игорь Шевелев в 2008 году рассуждал сходным образом, приписывая популярность блогов «застойной тяге к искреннему самовыражению» в постперестроечной России[701].

Блоги называли идеальным средством для честного выражения мнений в разных частях света, а эта репутация важна для России эпохи Путина. При его правлении многие СМИ стали работать под жестким государственным контролем. В этих условиях такие онлайн-платформы, как блоги, предлагают продуктивную возможность для относительно свободного и, в отличие от микроблогов фейсбука и твиттера, развернутого публичного самовыражения.

Однако российские блоги, особенно с конца 2000‐х годов, были не просто уголком, в котором сохранялась свобода слова. На фоне растущей гражданской активности некоторые блогеры тогда стали использовать свои страницы в качестве инструмента прямого протестного действия. В конце 2000‐х — начале 2010‐х годов в них, несомненно, образовалось то, что называется «культурой участия». По словам теоретика СМИ Генри Дженкинса, культуры участия являются (суб)культурами «с относительно низкими барьерами для художественного самовыражения и гражданской активности»[702]. Для культуры участия граждански активных российских блогеров искренность — не случайное понятие: они действуют на оппозиционной сцене, которая, по словам политолога Миши Габовича, наследует «неформальной, тесно сплоченной и оправданно параноидальной среде» русских диссидентов, заимствуя у них установку на такие «личные черты характера, как порядочность и честность»[703].

Не случайно в метакомментариях о своих блогах российские блогеры постоянно размышляют не только о дигитализации, но и о социальной ответственности и искренности. Примером может послужить московский режиссер Елена Погребижская, снимающая документальные фильмы о социально незащищенных слоях населения. Погребижская активно продвигает свои фильмы у себя в блоге — онлайновое средство, которое она использует потому, что, как объяснила в интервью, ей «нравится, когда люди искренни»[704]. В 2009 году Погребижская рекламировала в своем блоге благотворительный концерт в пользу неизлечимо больных. По ее словам, и концерт, и ее документальные фильмы являются попытками «быть смелее цинизма, быть наивнее и открытее»[705].

Погребижская представляет свою работу в рамках постпостмодернистской гражданской активности — прямой противоположности иронии — и свой блог позиционирует в качестве незаменимого инструмента для распространения этой активности. Той же логике, но в более широком социальном контексте следует журналист Андрей Лошак. В ноябре 2010 года он опубликовал на онлайн-портале новостей культуры OpenSpace статью, которую просмотрели более 200 тысяч человек: она стала одним из самых читаемых материалов сайта[706]. В своей статье Лошак утверждал, что появление в России цифровых технологий способствовало росту нового общественного сознания. В эпоху новых медиа недовольные российские граждане могут выложить онлайн-обращение к президенту, писал Лошак, или (здесь он приводил пример, который привлек особенное внимание СМИ) с помощью публикаций в блоге помочь облегчить участь обитателей дома престарелых[707]. «На фоне искреннего человеческого порыва, — заключал Лошак, — испорченность ее <власти> представителей проступала особенно отчетливо»[708].

Теперь перейдем от Погребижской и Лошака, которым (пост)дигитальная искренность представляется катализатором социальной активности, — к более широкой теме связи между искренностью и дигитализацией. В течение 2000‐х годов эта дискуссия набирает и силу (в 2006 году Дмитрий Голынко-Вольфсон даже называл эсэмэски на мобильных телефонах технологией, поощряющей «новоискреннее» письмо[709]) и полемическую остроту. Историки культуры Ирина Каспэ и Варвара Смурова утверждают, что для блогов «новая искренность» — термин «неподходящий»; между тем критик Сергей Костырко считает, что в блогах и на форумах читатели сталкиваются не с искренностью и неопосредованным самовыражением, а с чисто литературными авторскими образами[710]. Когда я спросила поэтов Льва Рубинштейна и Тимура Кибирова о том, существует ли связь между ведением блога и (новой) искренностью, они ответили, что никакой связи между ними не видят[711].

Насколько правы эти критические голоса — отдельный вопрос: как я говорила ранее, меня интересует сам дискурс об искренности. Однако упоминание Костырко о литературе приводит нас к особой области высказываний об искренности и социальных сетях. Я имею в виду высказывания профессиональных писателей. По сравнению с зарубежными коллегами непропорционально большая доля русскоязычных литераторов ведет личные блоги[712]. Критики называли некоторые из этих блогов образцами «новоискренней» литературной позиции.

В качестве примера можно рассмотреть блог поэта Дмитрия Воденникова и его рецепцию. В третьей главе мы видели, как критики полемизировали друг с другом, решая, обладает ли Воденников, которого многие называют лидером течения «новая искренность», откровенным авторским голосом[713]. Весной 2009 года в одном из московских кафе я взяла у Воденникова интервью, касавшееся его блога и прочтений его лирики как образца российской новой искренности. Его отношение к интересующему меня понятию было двойственным. С одной стороны, Воденников утверждал, что именно он первым придумал этот термин в конце 1990‐х (на мой вопрос о «Новой искренности» Пригова поэт ответил, что никогда об этом не слышал), однако теперь работает в рамках другой культурной парадигмы[714]. С его точки зрения, новую парадигму воплощают именно блоги с их «открытостью», и они доказывают, что «новая искренность закончилась, началась новая честность»[715].

Замечания Воденникова о (новой) искренности показались мне несколько ускользающими от прямого ответа, да и в его жестах сказывалось амбивалентное отношение к искреннему самовыражению. Он отпускал кокетливые фразы, говорил быстро и экзальтированно — глаза полузакрыты, руки нервно подрагивали («Когда мне кто-то нравится, меня начинает трясти», — объяснял он), изображая из себя ранимого Einzelgänger, раскрывающего передо мной свои самые заветные мысли[716].

В других интервью, в блоге и на своей странице в фейсбуке Воденников работает с аналогичной позой. В своих блоге и постах он сокращает дистанцию с читателями (по большей части — читательницами), публикуя наполненные автобиографическими деталями лирические тексты, активно общаясь с аудиторией в комментах и выкладывая постановочные автопортреты (в качестве примера см. илл. 5 в предыдущей главе). В то же время романтический образ, от выстраивания которого в лингвистическом и визуальном отношении поэт получает явное удовольствие, вызывает у его аудитории постоянные сомнения. Мне часто попадались комментарии, авторы которых задавались вопросом, насколько подлинными и действительно искренними являются те фрагменты жизни Воденникова, которые он демонстрирует читателям через социальные медиа? Как правило, поэт лишь еще больше запутывает читателя. Открыто играя со своим статусом «иконы искренности», он однажды как бы случайно упомянул в своем блоге, что беседовал с подругой «про новую искренность, что, конечно, немного смешно. По совести-то говоря»[717].

Воденников играет понятием блога как идеальным литературным инструментом новой искренности, и в этом отношении он не уникален. Во время встречи с писателем и веб-предпринимателем Сергеем Кузнецовым у него на квартире в Москве я спросила, что он думает о связи, которую многие критики усматривают между (писательскими) блогами и «новой искренностью». Кузнецов согласился с тем, что такая связь существует. По его словам, «„Новая искренность“ достигла своей кульминации примерно в 2000 году, когда блоги стали популярны. И ее связь с блогами заинтересовала и меня… Я начал вести блог в основном для себя — как средство выражения персонального, частного высказывания… Через некоторое время блог стал очень известным, появилось множество читателей. И на этом этапе я постепенно осознал, что мой блог стал более публичным, чем я планировал. В какой-то момент известность превратилась в проблему, и я стал писать под замком, что продолжалось многие годы. Персональное высказывание переместилось больше в мои книги, а блог я меньше использовал для этой цели. Однако и под замком я все еще писал примерно для 700 читателей. Так насколько частным был блог для меня в то время? Я начал задаваться этим вопросом, и в то же время мне все еще было интересно использовать блог публично — для персонального высказывания, но уже по-другому: уже общественного. Именно так — как пространство для „общественно-персонального высказывания“ — я рассматриваю свой блог сегодня»[718].

«Общественно-персональное высказывание»: это понятие близко к той функции, которую приписывает блогам немецкий славист и медиаисследователь Хенрике Шмидт. Основываясь на широком мониторинге писательских блогов, Шмидт утверждает, что российские писатели в своих блогах берут на вооружение «эстетику близости», для которой характерно постоянное колебание между «мистификацией» (например, в форме заимствования чужих пользовательских идентичностей) и постпостмодернистской «искренностью», или открытой и честной коммуникацией автора и читателя[719].

Высказывания Шмидт и Кузнецова — здесь я перехожу от писательских блогов к общему аргументу этой главы — указывают на важную проблему, существующую в рамках дискурса об искренности и социальных медиа: смену частного дискурсивного пространства публичным. Так же как урбанизация, социальная мобильность и индустриализация в эпохи Возрождения и романтизма, происходящая в наше время дигитализация вызывает озабоченность искренностью в контексте напряжения между частным и публичным. В 2011 году исследователь СМИ Нэнси Бэйм отметила «культурную неуверенность», присутствующую в онлайн-дискурсе «относительно того, насколько открытость подходит тому или иному участнику, при каких обстоятельствах и, с другой стороны, насколько должна быть защищена приватность»[720]. Эта неуверенность существует и в наши дни. Команда экспертов Гарвардского университета исследовала те ощущения удовлетворения, которые вызывает в нашем мозге раскрытие личной информации. Ученые пришли к выводу, что эти чувства сродни тем, которые вызывают зарабатывание денег, еда или секс. Исследователи заключили: запрограммированное на уровне нейронов стремление делиться с другими информацией о себе отчасти объясняет взрыв популярности социальных сетей[721]. Пользователи социальных медиа настолько горят желанием поделиться с другими сведениями о себе, что готовы идти на риск хакерского взлома, мошенничества и отслеживания данных. По словам исследующего технологические проблемы философа Эстер Кеймолен, «когда речь идет об Интернете, мы по умолчанию настраиваемся на доверие»[722].

Поиск писателями-блогерами откровенного контакта с читателями, концептуализация онлайн-коммуникации как пути к избавлению от цинизма, взгляд на блоги как на инструменты невиданной ранее публичной искренности и доверия — в данном разделе я собрала воедино те суждения об искренности и дигитализации, которые получили в России наибольший общественный резонанс. При этом особое внимание уделялось мнениям профессионалов: писателей, критиков, теоретиков культуры, журналистов. Их голоса особенно звонко раздаются в публичных дебатах, однако они составляют только часть гораздо большей группы российских «онлайн-продюзеров», выступающих за возрождение искренности. Для полного понимания вопроса нам необходимо послушать и этот более масштабный хор онлайн-голосов.

«TOO MUCH, MR. PRIGOV!»: ВЗГЛЯД МЕДИА(ПРОД)ЮЗЕРА

На предшествующих страницах мы видели, что англоязычные блогеры используют понятие возрожденной искренности для обозначения самых разных культурных практик: от смешной песни до мультипликационного телесериала «Мой маленький пони». Столь же оживленные дискуссии о «новой искренности» ведутся и в российском Интернете. Студенты, школьники, офисные клерки выражают свои мнения по этому вопросу в блогах, твиттере, а также в других социальных сетях. Как и их зарубежные коллеги, они воспринимают понятие «новая искренность» не столько как полноценную теоретическую парадигму, сколько как инструмент для построения желаемой сетевой (политической, социальной, интеллектуальной и/или контркультурной) идентичности. Проще говоря, медиа(прод)юзеры используют это понятие, чтобы показать другим свою жизненную позицию.

Нельзя сказать, что участники сетевых дискуссий совсем незнакомы с суждениями экпертов, о которых шла речь до сих пор. Точно так же, как многие американские блогеры были хорошо осведомлены о теоретических дискуссиях по вопросам (пост)постмодернизма, российские сетевые адепты возрождающейся искренности часто неплохо разбираются в постсоветской критической теории. Блогер cyrill_lipatov (чей профиль указывает, что он русскоязычный украинский студент, живущий в Будапеште) весьма красноречиво дает это понять в посте, написанном летом 2012 года: «Сразу оговорюсь, я не признаю за новой искренностью статуса парадигмы. Too much, Mr. Prigov! <…> Жест новой искренности крайне обеднен. Он стыдится пафоса, не знает иронии, лишен искуса, избегает сложности. <…> Автоматическое письмо блогов, дискурс лайков. <…> Новая искренность интровертна до крайности аутизма. Этим, в условиях post-post, мы наивно стремимся достичь некой стабильной самоидентификации. И именно наивность разрешает нам эти попытки. <…> А потому, вот уже двадцать лет как новая искренность — лучший бренд. В политике, искусстве и маркетинге»[723]. В этой краткой заметке cyrill_lipatov удается объединить все спорные темы, прослеженные в моей книге. Он связывает искренность и с идеей памяти, и с коммодификацией, и с дигитализацией.

Пост cyrill_lipatov подводит нас к той области, в которой российские пользователи соцсетей обсуждают проблемы искренности еще более рьяно, чем их зарубежные коллеги. Я имею в виду современную политику. В путинской России, как показывали многие журналисты и исследователи, социальные сети являются пространством быстрого роста политической активности[724]. Российские пользователи социальных сетей охотно используют онлайн-платформы в качестве политических инструментов, чтобы инициировать конкретную гражданскую активность (об этом мы уже говорили), а также для обсуждения текущих политических событий. При этом они часто обращаются к риторике искренности. Так, например, в августе 2009 года блогер fragmaker задавался вопросом: «На смену путинскому снобизму приходит медведевская новая искренность?»[725] После бурных парламентских и президентских выборов 2011 и 2012 годов схожих постов о новой искренности (вернее, об ее отсутствии) в российской политике было предостаточно. Упомяну только два характерных примера. Весной 2012 года пользователи yury_zagrebnoy и romcola обсуждали вопрос о том, что «новая искренность» 1990‐х годов уступает место «конъюнктурщикам и карьеристам» путинского электората[726], а блогер space_ulysses критиковал «дешевые способы манипуляции» популярного блогера и политического активиста Алексея Навального, которые, по его мнению, воплощают «Нов<ую> искренность — старое доброе лицемерие, но искреннее»[727].

Мы уже хорошо знакомы с опасениями по поводу искренности, которые воспроизводят данные блогеры. Обнаруживая лицемерие и искренность соответственно в российских официальных и альтернативных политических кругах, они вольно или невольно копируют взгляды на государство и народ таких писателей, как Александр Радищев. Противопоставляя именно новую искренность притворству власти, они сознательно или бессознательно возрождают как критику Владимира Померанцева, направленную на лицемерие соцреализма, так и приговское прославление посткоммунистической искренности. А когда они ругают лидеров оппозиции за их «новую искренность», которой вряд ли можно верить, они напоминают недоверчивых критиков Сорокина и многих других писателей. Интернет-пользователи, занимающиеся политическими комментариями, как зеркально отражают позиции литературных критиков, когда прибегают к выражению «новая искренность», чтобы задать вопрос: действительно ли политик А или Б возрождает искренность или просто берет на вооружение эту стратегию как эффективное средство самораскрутки?

В этом обзоре я ограничилась общей картиной и исторической контекстуализацией того увлечения искренностью, которое заметно среди литераторов и интересующихся политикой интернет-пользователей. Но разумеется, сетевые обсуждения возрожденной искренности не сводятся к чисто литературной и политической сферам. Как и в соцсетях за рубежом, в России с течением времени спектр явлений, с которыми соотносятся новые парадигмы искренности, расширился настолько, что стал практически безграничным. Российские пользователи социальных сетей употребляют это понятие для обозначения таких кардинально разнородных явлений, как летние платья в клеточку, пьяные гонки на скутере, новая запись «Страстей по Иоанну» Баха и московская светская львица Ксения Собчак[728]. Не случайно в российском онлайн-дискурсе, так же как и в англоязычном, часто встречаются сатирические и уничижительные мнения о «новой искренности»: достаточно вспомнить, как в 2009 году Николай Усков небрежно обронил, что новая искренность «не то чтобы совсем тю-тю, но она уже какая-то не „новая“, а почти старая»[729].

ОНЛАЙНОВАЯ ПОДЛИННОСТЬ И ИСКРЕННОСТЬ: ОДЫ НЕСОВЕРШЕНСТВУ

«Вам хотелось бы избавиться от технической навороченности и вернуться к основам, вас тянет ко всему винтажному, рукотворному и доморощенному. Вам не хватает подлинности» — такими словами журналистка Джина Пиккало в статье, опубликованной в декабре 2003 года в газете Los Angeles Times, выразила стремление к «настоящему» в эпоху, когда люди «все время находятся в сети»[730]. Среди прочего она указывает на популярность таких товаров, как органические шампуни «Аведа», упакованные в переработанную бумагу, или бумажные абажуры из «Икеи».

Указание на «рукотворное» и «доморощенное» в статье Пиккало заставляет вспомнить один из главных аспектов тех дебатов об искренности, которые мы здесь прослеживаем. Это установка на кустарность, любительство и несовершенство. Сделанное вручную, нарочито непрофессионально, неумело — без этих категорий дискурс о новых технологиях немыслим. Несовершенное выступает в качестве основного момента в той аргументации, которую я проследила в первой главе: отождествление технического прогресса с дегуманизацией и вера в то, что искренность или подлинность может служить средством восстановления человечности. Печатные книги, потом промышленное производство, затем появление новых средств печати и репродуцирования: все эти инновации, как мы видели, вызывали обратное желание искреннего, подлинно-человечного самовыражения, которое критики технического прогресса неустанно искали в области рукотворного и несовершенного.

То же увлечение «несовершенством» — чаще всего мы имеем дело с тщательно стилизованной неряшливостью — влияет на суждения о постдигитальной эпохе. В век фотошопа и онлайн-проверок правописания число инструментов, с помощью которых мы можем улучшить нашу повседневную жизнь, растет гигантскими темпами. В ответ на стремительно растущее технологическое совершенство образованное сообщество все чаще обращается к тому, что можно назвать мечтой о несовершенстве: к творческим практикам, которые ставят несовершенство как признак подлинного, благородного, искреннего человеческого самовыражения в дигитальный век[731]. По сути, они демонстрируют то же увлечение ремесленничеством и несовершенством, о котором вдохновенно писали такие знатоки культуры минувшей эпохи, как Джон Рёскин и Вальтер Беньямин. Как мы видели в первой главе, Рёскин чувствовал, что «отлаженная точность механизма» была губительна для подлинного человеческого самовыражения; Беньямин представил подлинность и технологию как непримиримые полюса культурной эволюции.

В нашу эпоху высоких технологий взгляды Рёскина и Беньямина на подчеркнуто «атехнологичную» подлинность и искренность находят отклик в разных частях мира. Я приведу лишь несколько типичных примеров.

В литературном творчестве — том виде искусства, которому в этой книге уделяется наибольшее внимание, — американский историк культуры Николас Ромбс обнаруживает сегодня новую заинтересованность в подчеркнуто «человеческом авторстве с неизбежными ошибками, заблуждениями, сбоями». По его мнению, эта тяга подпитывается современной «гегемонией цифровых технологий»[732].

Подобный интерес к творческому несовершенству объясняет и возникший в любительской фотографии культ моментальных снимков «навскидку», перенасыщенных и размытых цветов. Ими увлекаются пользователи онлайн-приложений «Инстаграм» и «Хипстаматик», владельцы стареньких пленочных фотоаппаратов «ЛОМО», а также ряд профессиональных фотографов: которые предпочитают делать как бы неумелые снимки.

Умышленные несовершенства имеют длинную историю в развитии фотографии, но это отдельный разговор; меня здесь интересуют культурные запросы, на которые ощущение несовершенства отвечает в наш дигитальный век. Томас Бейтс, британский адепт «ломографии» (и менеджер по маркетингу Международного общества ломографии), выразительно излагает эти запросы, объясняя, почему он предпочитает ломотехнологию цифровой фотографии: «Подумайте о том, что вы делаете, когда занимаетесь аналоговой фотографией. Вы вставляете пленку в камеру. Делаете снимок, и свет проникает через затвор и падает на пленку. Вы держите снимок в руках, когда его проявляете. Вы чувствуете бумагу, вы видите зерно. У вас в руках что-то реальное. Что-то оригинальное. Что-то подлинное»[733]. В наши дни подобные высказывания стали почти что штампами. Сегодня вряд ли можно найти разбирающегося в трендах молодого человека, который не знаком с разговорами о «подлинности» или «искренности» нечетких аналоговых изображений по сравнению с цифровой фотографией, даже если цифровые носители единодушно считаются идеальным средством для обмена теми же самыми «неумелыми» фотографиями. Политики и специалисты по связям с общественностью также обнаружили силу подобных «любительских» образов: анализ президентской кампании Барака Обамы, проходившей под лозунгом «Да, мы можем», показал, что ее успех был отчасти обусловлен квазилюбительской эстетикой рекламных роликов[734].

Сходный культовый статус приобрели неумело снятые любительские видео. Их популярность перекликается с давней тенденцией к сознательным техническим «ляпам» в профессиональном кинопроизводстве, которая заметно укрепилась в нашу цифровую эпоху. Я уже цитировала историка кино Джима Коллинза; еще в 1993 году он отметил в кинопроизводстве последнего времени присутствие тенденции к «новой искренности», которая «намеренно отходит от медийно насыщенной современности в поисках почти забытой подлинности». Коллинз подчеркивал сложную взаимосвязь между новой кинематографической искренностью и техническим прогрессом: как пользователь инстаграма размещает квазинебрежные снимки через хай-тек цифровые каналы, так и кинематографический «поиск утраченной… подлинности» парадоксально зависел, в словах Коллинз, «от сногсшибательных спецэффектов и блокбастерских бюджетов, которые могут эти эффекты обеспечить». Коллинза указывал на новую цифровую искренность в ряде голливудских картин, но в последнее время специалисты разглядели тенденцию к намеренно нетехнологической «подлинности» в гораздо большем числе фильмов, от блокбастеров до артхаусного кино[735].

Поиск подлинности и искренности через несовершенство дает о себе знать не только в кино, фотографии и литературной критике: в XXI веке даже в большей степени он захватывает дизайн. В 2002 году в книге, посвященной современному дизайну, Ренни Рамакерс, директор ведущей голландской дизайнерской компании «Droog», писала о «тенденции к несовершенству» в дизайне как о реакции «на характерную для нашего времени всепроникающую перфекционистскую технологию»[736]. По словам Рамакерс, «в мире приглаженного промышленного совершенства и законсервированной одномерной красоты дизайнеры и художники постоянно ищут подлинность»[737], и это стремление она прослеживает вплоть до любви Рёскина ко всему незавершенному и несовершенному. Примером может служить выставка «Несоответствие», состоявшаяся в 2010 году в Музее Бойманса — ван Бёнингена в Роттердаме. Кураторы представили выставленные на ней предметы — намеренно «пережженную» керамику и вазы работы дизайнерки Хеллы Йонгериус — как торжество хрупких форм, бросающих вызов нашему высокотехнологичному обществу (илл. 9 и 10)[738]. Критик Клэр Барретт связала увлечение Йонгериус «несоответствиями» с сегодняшней «модой на ручную работу» и «стремлением к подлинности»[739].

Рассказом о работах Йонгериус я завершаю обзор творческого несовершенства в этой книге, но в амстердамском исследовательском проекте «Возвышенное несовершенство» («Sublime Imperfections») мы с двумя аспирантами продолжаем изучать «несовершенные» ответы на дигитализацию в целом ряде других культурных сфер, от анимации и музыки до кулинарной культуры и моды (пример из последней сферы см. на илл. 11)[740].

В данном случае меня интересует не столько многообразие проявлений данной тенденции (или ее сложная связь с историей рефлексии о высоком и низком в искусстве), сколько терминология, которой пользуются ее приверженцы. Все источники, которые я цитировала выше, за исключением Коллинза, связывают дигитализацию и стремление перейти к «ручной» или сознательно несовершенной подлинности, а не искренности. Этот выбор слов неслучаен. По словам специалиста по средствам массовых коммуникаций Нэнси Бэйм, «дискурсы, связанные с технологиями… указывают нам на то, что даже спустя тысячелетия после изобретения первых коммуникационных технологий мы по-прежнему ориентируемся на сохранение подлинности человеческих связей и самих себя»[741]. Мои примеры подтверждают и вывод Бэйм, и аналогичные выводы, сделанные экспертами по менеджменту и маркетингу Джеймсом Гилмором и Джозефом Пайном. По их мнению, «появление новых технологий вызывает стремление к подлинности: там, где побеждают автоматизированные системы, потребители все чаще стремятся к „подлинному“ человеческому взаимодействию»[742]. Гилмор и Пайн убедительно доказывают, что сегодняшняя экономика — это экономика опыта, в которой подлинность вытесняет прежние потребительские приоритеты: доступность, стоимость и качество[743].

Илл. 9 и 10. Вазы, цветы ручной работы и керамика Хеллы Йонгериус. Керамика была представлена на сайте Йонгериус в качестве «несовершенного набора посуды». Используя чересчур сильный обжиг, Йонгериус слегка искажает форму каждого предмета, что вызывает впечатление «индивидуальности в рамках серийного производства». (Хелла Йонгериус, описание производства наhttp://www.jongeriuslab.com/site/html/work/b_set/). Фотографии печатаются с разрешения Hella Jongerius Design

Илл. 11. Одежда, созданная немецким модным ателье «Correll Correll». Его коллекции представлены в недавней книге по искусству и дизайну ручной работы, составители которой считают, что «вездесущность технологий» способствует «появлению ручной работы… тех практик, <которые представляют> процессы изготовления как жесты искренности»[744] . Фотографии печатаются с разрешения Дафны и Веры Коррелл из «Correll Correll»

Идеи Бэйм, Гилмора и Пайна помогают понять дискурс дигитализации, и я согласна с ними в том, что технический прогресс идет рука об руку с желанием вернуться к таким категориям, как «человеческое» и «реальное». Однако их работы имеют один существенный недостаток. Они делают универсальные обобщения, опираясь главным образом на англоязычные источники. Мои исследования показывают, что этот материал не дает исчерпывающего представления о глобальной картине, которую хотели бы представить авторы. Более инклюзивный транскультурный взгляд свидетельствует о том, что, хотя западноевропейские и американские исследователи новых СМИ настаивают прежде всего на подлинности, их российские коллеги склонны выдвигать на первый план то понятие, которому посвящена эта книга, — искренность.

Прежде чем перейти к России, позвольте мне подчеркнуть, что проблемы искренности, конечно, не отсутствуют в англо-американских дискуссиях о дигитализации и несовершенстве. Примером обратного могут послужить цитировавшиеся выше суждения Коллинза и его аргументация, касающаяся «новой искренности» в кинематографе. То же относится и к Николасу Ромбсу: он обнаруживает в авторском кинематографе последнего времени тенденцию выдвигать на первый план «преднамеренные несовершенства… напоминающие зрителям о том, что <кино> создано людьми» и называет эту тенденцию «постироничной… новой искренностью»[745]. Эрик Кесселс, арт-директор известного голландского рекламного агентства «KesselsKramer», высказывается сходным образом в публикации 2008 года, посвященной креативному маркетингу: по его мнению, «несмотря на отсутствие высоких технологий, придающих многим продуктам лоск профессионализма», именно низкотехнологичная «искренность» является секретом очарования современного любительского искусства[746]. Гилмор и Пайн тоже упоминают искренность, наряду с подлинностью, утверждая, что сегодняшняя основанная на технологиях экономика опыта «говорит о Реальном. Оригинальном. Подлинном. Искреннем. Аутентичном»[747].

Таким образом, искренность, несомненно, присутствует как категория в глобальном дискурсе, который я здесь отслеживаю. Однако в англоязычной среде не искренность, а именно подлинность выступает в главной роли средства первой помощи против дигитализации. Гилмор и Пайн приводят полезное объяснение, почему они предпочитают именно этот термин. Они ссылаются на важное различение, предложенное Лайонелом Триллингом: искренность и подлинность ориентированы соответственно вовне и вовнутрь. Перефразируя Триллинга, эти авторы утверждают, что со временем подлинность «выявила недостатки понятия „искренность“ и узурпировала его почетное место», превратившись, в их глазах, в «чудесную животворную силу»[748].

Я не убеждена в том, что подлинность действительно «узурпирует» место искренности в нынешнем дискурсе о человеческих связях и техническом прогрессе. Как показывают примеры, которые мы наблюдали в этом разделе, вывод Гилмора и Пайна может быть верен по отношению к англоязычным высказываниям. Однако, обратившись к российским дебатам о дигитализации и несовершенстве — а именно к ним мы переходим сейчас, — мы увидим совершенно иную картину.

«НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ XXXL»: ТЕХНОЛОГИЯ И НЕСОВЕРШЕНСТВО ПОСЛЕ КОММУНИЗМА

Из приведенных выше примеров можно заключить, что выдвижение на первый план несовершенства в ответ на дигитализацию — чисто западное явление. Однако это совсем не так. Мне уже приходилось демонстрировать, что в наше время несовершенство вызывает одобрение со стороны представителей творческих профессий в самых разных странах — включая Бразилию, Корею и Иран[749]. В России мы также можем встретить рефлексию о несовершенстве как о спасении от технологического ускорения. Дам лишь краткий обзор, который продемонстрирует не только популярность этой тенденции в самых разных областях, но и выявит особый язык, который используется в России при ее обсуждении.

В 2000 году историк искусства Марина Колдобская указала, что в среде постсоветских художников стали возрождаться «искренность, чувствительность и чувственность», что представляло собой критическую реакцию на постмодернизм и выражало тягу к нарочито неуклюжим рукотворным изделиям[750]. Критик Вячеслав Курицын годом раньше высказал схожее мнение — хотя не употребляя при этом слово «искренность» — в заключении своей монографии о русском постмодернизме. В российском искусстве последнего времени Курицын находил «постпостмодернизм», выражавшийся в основном посредством цифровых технологий. Постпостмодернистское визуальное искусство, полагал Курицын, основывалось на «повседневности» и находило выражение в нарочито аляповатых самодельных альбомах, частных письмах или в несовершенной эстетике любительских фотографий[751].

В области фотографии российские поклонники ломографии также воспринимают эстетическое несовершенство как отличительный признак новой и, в некоторых случаях, постпостмодернистской культурной логики. В их устах «искренность» превращается в модное слово новой эстетики так же легко, как у зарубежных коллег несовершенство связывается с подлинностью. Фотограф Ирина Осауленко говорит об этом так: шаткая эстетика ломографии удовлетворяет тоску по «искренности и непосредственности, которые уже утрачены нами. А ведь именно по ним многие из нас тоскуют больше всего»[752].

Аналогичным образом такие признаки, как неуверенность и неумелость, превращаются в отличительные черты искренности в русском графическом дизайне и архитектуре. Любовь к стилю, имитирующему ручную работу и незаконченность, явно чувствуется в плакатах «Ostengruppe» — дизайнерской лаборатории, объединившей пять ведущих графических дизайнеров России в 2002 году. И для архитектора Саши Бродского, представлявшего Россию на Архитектурной биеннале в Венеции в 2006 году, фирменными приемами являются сознательный хаос и незавершенность. Во время интервью с Бродским для архитектурного журнала Mark в 2008 году я спросила, что вдохновляло его больше всего. В своем ответе Бродский связал воедино низкотехнологичный непрофессионализм и искренность: «Постройки, выполненные безымянными архитекторами, спонтанная архитектура, которую можно найти в Подмосковье. Конструкции составлены непрофессионально, из того, что было под рукой, но источают определенную правду, или искренность. Люди строили их не ради формы, а только ради своих целей, без архитектурной подготовки, без бюджета»[753].

Дилетантизм также приветствуется в качестве признака искренности в российской музыке и музыкальной критике дигитальной эры. Так, Сергей Жариков — музыкант и музыкальный критик, который приписывал всемирную известность поп-музыки эпохи перестройки ее «ошеломляющей искренности» (см. вторую главу), — утверждает, что новые технологии сформировали новое поколение русских художников, гордящихся своим дилетантизмом. В качестве яркого примера того, что он называет «артефактами „новой искренности“», Жариков выделяет творчество Сергея Беляка. В 2001 году Беляк — известный московский юрист — выпустил свой дебютный альбом под названием «Эротические галлюцинации русского адвоката». Беляк нарочито представлялся непрофессионалом (в сопровождавшей альбом пиар-кампании адвокат всячески подчеркивал, что не имеет музыкального образования), и это лишь способствовало успеху[754]. Выпущенный два года спустя дебютный альбом шоумена Стаса Барецкого напоминал своим подчеркнутым дилетантизмом альбом Беляка, и его критики также восприняли любительство как признак возрождения искренности в медиатизированном мире. По словам критика Дениса Бояринова, первый альбом Барецкого — «человека-горы, экс-охранника продуктового рынка в Рамбове, самобытного поэта и единственного сына старушки матери» — воплотил «пресловутую новую искренность размера XXXL»[755].

Приведенные выше примеры показывают, как осмысляется проблема дигитализации и противостоящего ей эстетического несовершенства в аудиовизуальных искусствах. Мы видим, что, приветствуя произведения с техническими изъянами, участники этой дискуссии настаивают не на подлинности, а именно на искренности. Тот же дискурс, включая акцент на искренности, господствует и в другой культурной сфере в современной России: в художественной литературе. Искренность и нетехнологичность концептуально переплетаются в книжном дизайне. Наглядный пример — сборник стихов «Письма в соседнюю комнату», который московская поэтесса Вера Павлова опубликовала в 2006 году. Книга была издана как написанная от руки, а не набранная оцифрованными шрифтами. В аннотации говорилось, что выбор письма от руки, с неизбежными помарками — сознательный художественный прием. Почерк, как объяснялось, усиливает «искренность» произведения[756]. Книга Павловой вполне соответствует международному интересу к «почерку в эпоху новых медиа» (здесь я цитирую подзаголовок посвященного этой теме сборника[757]). Однако в данной области, как и в других, международное обсуждение проблемы почерка ставит в центр внимания в первую очередь подлинность, тогда как в русском примере речь идет об искренности.

Техническое несовершенство иногда подчеркивается в оформлении книги, но то же явление может выступать в качестве гарантии неопосредованной честности и в самих литературных текстах. Как показала Хенрике Шмидт, размышления о литературном дилетантизме, любительстве и графомании во многом способствовали развитию русскоязычного Интернета[758]. Шмидт проводит историческую параллель со вкусами русских сентименталистов конца XVIII — начала XIX века, также предпочитавших «неприглаженное» письмо[759]. В самом деле, как сентименталист видел в сознательно шероховатом стиле признак подлинного чувства, так и сегодняшняя установка на «несовершенное» письмо — опечатки, пунктуационные ошибки и другие отклонения от языковой нормы — может указывать на стремление к немедиатизированной искренности. Наибольшую известность ошибки, превращенные в средство искреннего выражения, получили в так называемом «языке падонков». Сетевой жаргон «падонкафф», с его вызовом орфографической и грамматической корректности, получил чрезвычайную популярность в середине 2000‐х годов. Среди тех аргументов, которые «падонки» выдвигали против лингвистического этикета, был и протест против цифровой грамотности. Авторы «Манифезда пАдонкафф» писали, что «па мери савиршенства кампютырных спилчекирав руский изык ишо болще патеряит сваих нипасредствиннасти и абаяния». В качестве решения они призвали к «БАРЬБЕ С ЗАСИЛИЕМ БИЗДУШНАЙ КАМПЬЮТЫРНОЙ ПРАВИЛНАСТИ, каторую нам навязывают гацкие робаты-акуппанты!!!!»[760].

В других работах я показывала, что аналогичная установка на языковую и стилистическую шероховатость характерна для блогов многих влиятельных русских писателей[761]. Их общая черта — это эстетическая стратегия (выраженная либо в практическом использовании языка, либо в метаязыковых суждениях) «неприглаженного» письма как нормы для пишущего онлайн. Еще одна черта, общая для экспериментов «падонков» и писательских блогов, — это убежденность в том, что в дигитальное время несовершенное письмо служит признаком творческой цельности писателя. Человеческая «нипасредствиннасть» — вот что «падонки» выражают через безграмотный язык. Подобный подход характерен и для манеры ведения блога, скажем, поэтом Дмитрием Воденниковым. В интервью со мной он рассказал, что делает в блоге «постоянные опечатки» и эти огрехи, по его словам, усиливают «бесхитростность» его блога[762]. Воденников использовал в нашем разговоре термин «неподдельность», однако, как мы видели, он усматривает в блогах весьма специфический тип неподдельности — «новую честность».

Наконец, искренность занимает центральное место в размышлениях журналистов о (квази)любительской и терпимой к ошибкам эстетике русского письма. В начале 2000‐х годов журналистка Марина Митренина связывала толерантность к ошибкам в сетевом письме с продолжающимся обсуждением постпостмодернистской «новой искренности». По ее словам, в онлайновом письме постмодернистский релятивизм уступает место неотредактированному «непосредственному тексту», выражающему «приоритет искренности над грамотностью»[763]. Здесь важно понимать, где и когда появились заметки Митрениной: они были опубликованы в 2003 году в «Русском журнале» — платформе российских веб-пионеров, которую образованное сообщество в то время охотно читало. Ее статьи, в том числе предложенный Митрениной анализ онлайн-письма, все еще доступны в Интернете, часто в нескольких версиях.

Приведенные выше мнения и примеры ясно показывают: некоторые из ведущих российских публичных интеллектуалов делают ставку на техническое несовершенство как на спасение от полной автоматизации. Видно здесь и то, чем российские «мечты о несовершенстве» отличаются от других. Цитировавшиеся журналисты, практикующие художники и критики указывают на несовершенство как признак искренности, а не подлинности — понятие, которое доминирует в западных суждениях о творческом несовершенстве.

Стремление к искренности, конечно, не говорит о том, что «российская культура» принципиально предпочитает то или иное понятие. Скорее это стремление заставляет вспомнить о том огромном значении, которым исторически наделялось в России понятие искренности. В первой главе мы видели, что этот термин получил распространение в период кризиса социальной идентичности среди российских интеллектуалов конца XVIII века. Мы видели также, как и почему с тех пор сохраняется склонность утверждать, что Россия отличается от Запада именно искренностью. В той же главе говорилось о том, как в послесталинской России 1950‐х годов интеллигенция выдвигала понятие искренности в качестве ответа на лицемерие соцреализма, а в последующих двух главах я прослеживала подъем интереса к этому понятию в эпоху перестройки и первые постсоветские годы. Таким образом, три предыдущих главы показали, что, хотя Триллинг и утверждал, что в западной культуре подлинность заменила искренность, в России в качестве нормы и ориентированного вовне идеала сохранила господство именно искренность.

В нынешнюю эпоху новых медиа этот необыкновенный интерес к искренности не уменьшился. Поэтому неудивительно, что, когда российские авторы воздают хвалу несовершенству или ручной работе в компьютерный век, они редко осмысляют это как примету подлинности. Именно искренность, а не подлинность есть то, что они ищут в технически несовершенном и аляповатом.

ИСКРЕННОСТЬ И ПОДЛИННОСТЬ: ВЫВОДЫ

Как показывают мои наблюдения, в постсоветской России мы становимся свидетелями острого интереса к несовершенству, который проявляется прежде всего в онлайн-публикациях. В области литературы такой интерес не кажется чем-то удивительным. Дело не только в том, что Россия считалась, в соответствии с распространенным литературоцентричным мифом, «самой читающей страной», но и в том, что чтение здесь определялось в высшей степени нормированным языком культуры, присущим советской эпохе[764]. Постсоветское творческое письмо подрывает эту культуру, но в то же время оно ею сформировано, и в том семиотическом пространстве, где работают писатели, отклонения от нормы являются основными признаками субкультурной идентичности. Мы видели в первой главе, что творческие несовершенства — в том числе увлечение всем рукотворным, любительским и самодельным — уже встречались в нонконформистской литературе и книжном дизайне эпохи перестройки, задолго до появления цифровых медиа. На фоне этого давнего литературного и художественного интереса к эстетике несовершенства сходная тенденция в российском дигитальном дискурсе не вызывает удивления.

Однако, прежде чем подытожить мои интерпретации дискурса о несовершенстве и технологии, хочу оценить место данной главы в книге в целом. Обнажая постсоветский интерес к искренности в эпоху медийных перемен, данная глава раскрывает третий из факторов, повлиявших на риторику искренности в посткоммунистическую эпоху. В первой и второй главах я показала, что особенности места и времени посткоммунистической ситуации вызвали повышенный интерес к искренности. Я определила, что в первые годы после падения коммунистической системы возросший интерес к искренности в России объясняется реакцией на бурные исторические перемены (глава вторая) и экономическую неразбериху (глава третья). В данной, четвертой главе я показала, что радикальное техническое ускорение, происходящее сегодня в России, только усиливает характерную для посткоммунистического общества заинтересованность проблемой искренности.

Как уже было сказано, я не первый исследователь, который обращается к связи — проявляющейся в России и в других странах — между радикальными технологическими переменами и стремлением к подлинно человеческим отношениям. Однако вышеизложенное побуждает нас переоценить некоторые аспекты существующих представлений на этот счет.

В частности, мы должны задаться вопросом, действительно ли главная культурная проблема нашей быстро автоматизирующейся жизни — это подлинность? Действительно, сегодняшний рост новых технологий вызывает стремление к атехнологичному, подлинно человеческому взаимодействию, как утверждается в содержательных работах Гилмора, Пайна и Бэйм. Однако наблюдения, приведенные в этой главе, демонстрируют, что специалисты в данном вопросе принимают во внимание слишком узкую область, когда обозначают то, чего «действительно хотят потребители», словом «подлинность»[765]. Бесспорно, подлинность сегодня очень востребована, но, выходя за пределы западных парадигм, мы видим, что потребители культурной продукции жаждут сейчас не только (и не столько) подлинности. Блогер cyrill_lipatov, журналистка Митренина и другие, кого я цитировала на предыдущих страницах, верят в появление близкой к этому понятию, но все же принципиально иной культурной и потребительской чувствительности. Этой альтернативной чувствительностью, имеющей чрезвычайно богатую риторическую историю в России, является искренность. Можно выразить эту идею и несколько иначе: инклюзивный подход к сегодняшней «экономике опыта» должен признать, что в некоторых культурах искренность востребована в большей степени, чем подлинность.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. МЕЧТЫ ОБ ИСКРЕННОСТИ

стихи после освенцима стихи после гулага стихи после гугла

самосуд неожиданной зрелости

цветочный жар подтаявший пломбир

новая искренность

фабрика смыслов

Александр Пивинский. Кокетничая запонками (2012)

Когда я рассказывала своим коллегам — ученым-гуманитариям, а также художникам, писателям и кураторам — о том, что пишу эту книгу, то некоторые из них встречали эту новость с энтузиазмом, но столь же часто мне приходилось сталкиваться со скептицизмом или прямым неодобрением. Очень немногие из моих собеседников относились к риторике новой искренности всерьез, хотя все знали о ее существовании или могли что-то про нее рассказать. Сколько раз я слышала: полно, неужели вы всерьез намерены анализировать устаревшее увлечение постпостмодернистов «новой искренностью»? Разумеется, я понимала, что выражение «новая искренность» было уже изучено и использовано вдоль и поперек художником А, писателем Б, куратором В. С течением времени мои разговоры со скептиками вылились в почти бесконечный список «того, с чем надо ознакомиться»: имена, статьи, книги, эссе, художественные произведения, фильмы, блоги, телепрограммы, а также направления в музыке, моде, дизайне, которые в наше время ассоциируют с возрожденной искренностью. Многие примеры я даже не успела включить в эту книгу.

Реакция моих коллег наглядно иллюстрирует значимость интересующего меня культурного тренда. Я понимаю, почему их раздражает этот тренд. Попытки обновить или возродить искренность давно стали общим местом, и нет предела количеству сомнительных теоретических объяснений понятия «новой искренности». Но мне не кажется, что дискуссии о ней устарели или не заслуживают внимания. Напротив, их множественность доказывает, что как мечты о несовершенстве, так и мечты об искренности актуальны в XXI веке, несмотря на все социальные разочарования, которые принес XX век.

Я не одинока в этом убеждении. В 2012 году известное издательство «Нортон» выпустило монографию, посвященную теме искренности. Ее автор, журналист и писатель Р. Джей Мэгилл-младший, элегантно, хотя и несколько витиевато объявил, что «идеалы искренности и подлинности — две стороны одной монеты, подразумевающие, что вы говорите то, что чувствуете, и остаетесь самим собой ради того, чтобы жить достойно, — продолжают оказывать огромное и неоспоримое воздействие на нашу жизнь, даже утратив свои религиозные корни… Идеал искренности, явившийся пятьсот лет назад в качестве морального императива, пребывает в нас, беззвучный и неотразимый, притягивая к себе стрелку нашего светского сознания подобно некоему странному магнитному полюсу»[766].

Мои выводы подтверждают утверждение Мэгилла о том, что в XXI веке понятие «искренность» вовсе не потеряло свою актуальность. К счастью, ученые не оставляли своим вниманием сегодняшние попытки возродить искренность. Риторика (новой) искренности продолжает оставаться темой продуктивных интерпретаций современной культуры. Мэгилл — только один из авторов работ такого рода; другими примерами могут послужить исследования Михаила Эпштейна и Алексея Юрчака, которые оказались весьма полезны при написании этой книги. Эти и другие ученые выдвигают плодотворные идеи для понимания того, что сегодня представляет собой искренность.

Однако существующие подходы имеют и определенные недостатки. Возьмем в качестве примера книгу Мэгилла. Так же, как Лайонел Триллинг и Анри Пейр, он ограничивает свой анализ тем «глубоким воздействием», которое понятие искренности оказывает «на западную душу»[767]. Его исследование вносит серьезный вклад в разгадку американского увлечения искренностью, однако предложенная им интерпретация этого понятия практически не выходит за пределы Запада. Эпштейн и Юрчак рассматривают как раз то, что происходило за этими пределами: их работы сближает с моей книгой интерес к (позднему и) посткоммунистическому опыту. Однако они, как и большинство других исследователей риторики новой искренности, ограничиваются сравнительно небольшими — размером со статью — замечаниями на этот счет. Их исследования предлагают краткое введение в тему, которая, как признают сами Эпштейн и Юрчак, очевидно требует более глубокого изучения.

Данная книга представляет собой попытку подвергнуть современный дискурс искренности более широкому, транснациональному исследованию, которого он заслуживает. Главы о Сорокине, Пригове и блогерах помогают дать (географически и аналитически) инклюзивный анализ современной риторики искренности. Они дополняют, другим словом, те исследования «западной» постпостмодернистской искренности, которые предлагают такие специалисты, как Мэгилл.

Что же представляют собой новые выводы, полученные благодаря моему исследованию искренности за пределами локальных практик западного мира? Чтобы ответить на этот вопрос, давайте внимательно перечитаем строки, которыми я открыла это «Заключение». В стихотворении «Кокетничая запонками» поэт Александр Пивинский объединяет три темы, проходящие красной нитью через постсоветские дебаты об искренности. Поэт указывает на то, что «новая искренность» в современной культуре неразрывно сплетена:

— с коллективной памятью: «новая искренность» Пивинского состоит из стихотворений, которые появляются «после освенцима» и «после гулага»;

— с (пост)дигитальными медиа: его «новая искренность» находит свое выражение в поэзии, опосредованной цифровыми технологиями, в том виде, в каком мы ее знаем «после гугла»;

— и с коммодификацией: поэт заимствует метафору из языка коммерческого производства, утверждая, что «новая искренность» представляет собой «фабрику смыслов».

После исторической преамбулы, предложенной в первой главе, я проследила именно эти три дискурсивные нити, которые сплел воедино в своем стихотворении Пивинский. Я сосредоточилась на риторике искренности, используемой российским образованным сообществом. Сегодня оно выдвигает на первый план искренность по крайней мере по трем причинам.

Прежде всего, интерес российских интеллектуальных кругов к искренности является реакцией на попытки справиться с советским опытом в эпоху перестройки и после. Как мы помним, Эрнст ван Алфен и Мике Бал утверждают, что, как правило, значение риторики искренности усиливается во времена межкультурных конфликтов[768]. Происходившее в России указывает на то, что роль этой риторики возрастает также и в периоды внутрикультурной нестабильности. Как должна выглядеть постсоветская художественная искренность? И что означает искренность в эпоху, когда общество пытается справиться с травматичным, растлевающим душу советским экспериментом? Во второй главе было показано, что в годы перестройки и в начале постсоветской России эти вопросы были важнее для российской культуры, чем обычно признается исследователями. Желание целительной искренности — искренности как средства обращения с противоречивой социальной памятью — оказалось особенно актуально для Пригова. Но Пригов был в этом не одинок. Несколько ведущих публичных интеллектуалов того времени указывали на терапевтческий потенциал искренности как средства преодоления исторических ужасов ХХ столетия. Их (иногда сугубо деконструктивистские, но этим не менее прочные) призывы заслуживают большего внимания в теории постмодерна.

В посткоммунистической России публичные интеллектуалы апеллируют к искренности в ответ на исторические перипетии, но они также выдвигают на первый план идеалы искренности как реакцию на экономические трудности. В третьей главе я проследила дискурс о российской культурной жизни конца 1990‐х — начала 2000‐х годов. В то время активно обсуждали социально-экономические сложности, с которыми интеллектуальные круги столкнулись после краха коммунистического режима. Именно в этот период писатель Владимир Сорокин решил обратиться к риторике искренности — и к призыву «говорить сердцем» — в прозе и публичных выступлениях, что вызывало бурные дискуссии об искренности и коммодификации. История Сорокина убеждает в том, что для понимания постсоветского литературного поля нужно прежде всего понять его эмоциональную динамику. Социологи литературы подробно описали литературный рынок посткоммунистической России, но они редко обращаются к проблеме эмоций как аналитической категории[769]. Какая стратегия художественного выживания работает, какой культурный объект приобретает символический или экономический капитал? Судьба сорокинской «Трилогии» показывает, что на эти вопросы нельзя ответить, не принимая во внимание то, каким образом эмоциональные нормы, сообщества и режимы формируют определенный культурно-исторический период. Она также напоминает нам о том, что постмодернизм и социология литературы оставили неизгладимые теоретические следы в современном мышлении об искренности и коммерческой выгоде. Вопреки традиционным представлениям о художественной целостности (с одной стороны) и «хорошем бизнесе» (с другой)[770], современные критики, писатели и художники сторонятся бинарных схем. В России, как и в других странах, большинство прогрессивных интеллектуалов теперь сходятся во мнении, что искреннее самораскрытие и стремление к собственной выгоде на самом деле тесно связаны.

История Сорокина прозрачно говорила о том, что стремление к искренности усиливается в интеллектуальных кругах тогда, когда меняются политические и социально-экономические векторы. То же стремление укрепляется в периоды, когда видоизменяются средства массовой информации. В постсоветской России пропагандистские методы советской прессы уступили место более плюралистическому, дигитализированному медиапространству, существующему даже в условиях неоавторитарного управления СМИ в путинской России. В течение последних двух десятилетий пользователи социальных сетей активно участвовали в дискуссиях о новых медиа и их влиянии на самосознание, самовыражение и межличностные контакты. В четвертой главе я описала эти дискуссии, включив их в контекст транснациональных дебатов о дигитализации и искренности. Как мы видели, ведущие англоязычные и русские участники данных споров предлагают искренность в качестве привлекательного человеческого идеала в эпоху растущей стандартизации и автоматизации. Они охотно упиваются тем, что я назвала «мечтами о несовершенстве»: съемкой фильмов ручной камерой, изданием текстов с опечатками и созданием других творческих продуктов, которые не исключают, а приветствуют все эстетически несовершенное, видя в нем знак подлинно человеческого самовыражения в цифровую эпоху. Российские адепты несовершенства фетишизируют искренность — и тем самым противоречат известным утверждениям Джеймса Гилмора и Джозефа Пайна об «экономике опыта». По словам Гилмора и Пайна, «то, чего действительно хотят потребители» в мире высоких технологий, — это подлинность[771]. В России потребители культуры хвалят «антитехнологическую» реальность, но при этом редко говорят о подлинности. Они используют другое понятие, имеющее особое значение для постсоветского сознания: в нетехнологическом и несовершенном они ищут — искренность.

***

Показывают ли мои исследования, что в настоящий момент в России означает термин «искренность»? Строчки Пивинского дают подсказку возможного ответа; еще одну полезную попытку проанализировать понятие предприняла София Кишковская в статье, опубликованной в 2009 году в газете New York Times. Она указывала, что в России конца 2000‐х «„квартирники“, или „квартирные концерты“… переживают возрождение, а собрания, на которые можно попасть только по приглашению, конкурируют с ночными клубами. Глянцевые журналы рассказывают о „новой искренности“ и „новой духовности“, показывая, что зажиточные россияне, оправляясь от кризиса, предпочитают модным ресторанам собственные кухни»[772]. Кишковская полагает, что пусковым механизмом для подобной новорожденной искренности послужил финансовый кризис, а другие критики указывают и на иные факторы — переизбрание Путина, например, или арест панк-рок-группы «Pussy Riot» — в качестве катализаторов «спроса на „новую искренность“»[773].

Прочтения «новой искренности» Кишковской и ее коллег частично подтверждают, а частично опровергают мои собственные наблюдения, сделанные во время поездок в Россию. В Москве и Санкт-Петербурге я видела, что на фоне активных гражданских действий андеграундная атмосфера ощутимо усиливала «фактор искренности» новых культурных пространств и событий. Оба города могут похвастаться творческими центрами (такими, как «Флигель», «Тайга», «ARTPLAY» и «Винзавод»), скудная эстетика которых смутно напоминает позднесоветскую, склонную к искренности «кухонную» культуру, к которой апеллирует Кишковская. В то же время они привлекают весьма привилегированную и лишь слегка политически ангажированную аудиторию, очень похожую на публику, которую можно увидеть в постиндустриальных местах встречи в других регионах мира.

Есть искушение объединить разные мнения о «новой искренности» в одно четкое определение российской искренности 2010‐х годов. Однако такое определение будет опираться именно на те спекулятивные предположения о состоянии современной культуры, которых я старалась избегать в своей книге. Излагая генеалогию риторики искренности в эпоху перестройки и в постсоветской России, я не пыталась указать на то, что означает «на самом деле» столь горячо обсуждаемая возрожденная искренность. Подобный подход непродуктивен в мире, где теоретики давно утратили веру в идею стабильной личности. Однако просто отвергать риторику новой искренности — либо как чересчур тривиальную дискуссию, либо как циничную проделку — было бы также непродуктивным. В конце концов, как свидетельствуют те голоса, которые мы услышали в этой книге, искренность сегодня остается жизненно важной заботой для писателей и блогеров, критиков и художников.

Моя цель состояла в другом. Как показывают вышеизложенные размышления, я стремилась понять, каким образом непреходящая популярность различных моделей искренности помогает нам осмыслить современное общество — и посткоммунистическое, и глобальное. Стремление справиться с травматическим прошлым, пережить тяжелый экономический кризис, сохранить человеческие связи в постдигитальную эру — именно эти культурные потребности лежат в основе истории искренности после коммунизма.

Показывая, как влияют сегодняшние разговоры об искренности на эти большие культурные проблемы, я хотела внести некоторые коррективы в западные исследования поздне— и постпостмодернистской риторики. Культурологи, полагающие, что подобный тип риторики работает исключительно в западноевропейском и англоязычном мире, допускают серьезный просчет. Конечно, постмодернистский проект не ограничен Европой и Соединенными Штатами — но вопрос «Что будет после постмодернизма?» также решался в гораздо менее узком геополитическом диапазоне, чем предполагает нынешная литература[774]. В России дискуссии о переходе к поздним или постпостмодернистским парадигмам распространены по крайней мере столь же широко, а возможно, и шире, чем в Западной Европе или США.

«В 1990‐е годы все заговорили об искренности», — однажды заметила куратор и критик Алла Митрофанова на конференции, посвященной перестройке[775]. К концу 2010‐х годов, когда я заканчивала черновой вариант этой книги, было ясно, что «новая искренность» не стала новым культурным мейнстримом, как полагали некоторые в то время. Однако все, что было сказано в этой книге, свидетельствует, что характерное для эпохи перестройки увлечение искренностью не закончилось ни в России, ни где бы то ни было еще — скорее дело обстоит прямо противоположным образом. Точное значение понятия «новая искренность» остается таким же запутанным, каким оно представлялось с самого начала, однако его адепты продолжают с неослабевающим рвением (ре)конструировать и переопределять это понятие. В стихах, каталогах выставок, рекламных роликах, модных журналах, телевизионных шоу, в блогах, твиттере и инстаграме мечты о возрождении искренности преследуют нас и по сей день.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Аввакум. Житие протопопа Аввакума. М.: ГИХЛ, 1960.

Адорно Т. Эстетическая теория / Пер. с нем. А. В. Дранова. М.: Республика, 2001.

Айзенберг М. Возможность высказывания // Знамя. 1994. № 6. С. 191–198.

Айзенберг М. Слышите вы — Пригов // OpenSpace. 2008. 6 августа. (http://os.colta.ru/literature/projects/130/details/2286/; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Акимов Б. Мы с Владимиром Сорокиным выбрали лучшую в России водку // Сноб. 2009. 29 октября (http://snob.ru/selected/entry/8326; режим доступа: 16 июля 2019 г.).

Акимов Б. Как мы с Владимиром Сорокиным сходили к Анатолию Комму // Сноб. 2010. 13 июня (http://snob.ru/selected/entry/20014; режим доступа: 16 июля 2019 г.).

Алексиевич С. Время second-hand: конец красного человека // Дружба народов. 2013. № 8 (http://magazines.russ.ru/druzhba/2013/8/2a.html; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Андрющенко В., Ребецкая Н., Шайкевич А. (ред.) Статистический словарь языка Достоевского. М.: Языки славянской культуры, 2003.

Архангельский А. Новая серьезность // Взгляд. 2008. 25 августа (http://www.vz.ru/columns/2008/8/25/200033.print.html; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Ашкеров А. Pussy Riot — изнанка казенности // Взгляд. 2012. 15 марта (http://vz.ru/politics/2012/3/15/567975.html; режим доступа: 28 июля 2019 г.).

Бабицкая В. Что такое «Новый эпос» // OpenSpace. 2008. 20 февраля (http://os.colta.ru/literature/events/details/1249; режим доступа: 20 июля 2019 г.).

Бавильский Д. Об искренности в искусстве // Взгляд. 2005. 20 июня (http://www.vz.ru/columns/2005/6/20/892.html; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Бавильский Д. Сорокин forever! Знаки препинания № 56: Главная книга осени — Владимир Сорокин «Путь Бро», роман. Издательство «Захаров» // Топос. 2004. 14 сентября (http://topos.ru/article/2746; режим доступа: 17 июля 2019 г.).

Бакштейн И. Я оптимист по натуре, я верю. Интервью с Иосифом Бакштейном // Журнал московского музея современного искусства. 2007. № 2. С. 47–50.

Бараш А. «Да я ведь что, да я с любовью…»: Пригов как деятель цивилизации // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 263–279.

Бархударов С. (ред.) Словарь русского языка XI–XVII вв. 6‐е изд. М.: Наука, 1979.

Безденежных И., Ефимов К., Шейхетов С. Это наша молодежь // Эксперт онлайн. 2007. 12 июля (http://expert.ru/russian_reporter/2007/08/nasha_molodezh/; режим доступа: 21 июля 2019 г.).

Берг М. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

Берггольц О. Против ликвидации лирики // Литературная газета. 1954. 28 октября.

Бердяев Н. Самопознание: опыт философской автобиографии (1949) (http://www.vehi.net/berdyaev/samopoznanie/index.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Бердяев Н. Философия свободного духа (1927) (http://www.vehi.net/berdyaev/samopoznanie/index.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Бердяев Н. Царство духа и царство кесаря (1949) (http://www.vehi.net/berdyaev/samopoznanie/index.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Бирюков С. Литература последнего десятилетия — тенденции и перспективы <Интервью> // Вопросы литературы. 1998. № 2. С. 3–83.

Богданова О. Постмодернизм в контексте современной русской литературы (60‐е — 90‐е годы XX века — начало XXI века). СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2004.

Боев К. Ремодернизъм? // Liternet. 2011. № 12 (145) (http://liternet.bg/publish9/hboev/remodernizym.htm; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Бондаренко М. Роман В. Сорокина «Лед»: сюжет-аттракцион — идеология — новая искренность — катафическая деконструкция // Литературный дневник. 2002. Май (www.vavilon.ru/diary/020518.html; режим доступа: 17 июля 2019 г.).

Бояринов Д. Поп-процесс. От кризиса до кризиса: главное // OpenSpace. 2008. 25 декабря (http://os.colta.ru/music_modern/projects/112/details/7080/; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Буренков А. «Новая искренность» // Be-in. 2007. 9 января (https://www.be-in.ru/people/455-novaya_iskrennost/; режим доступа: 25 сентября 2019 г.).

Быков Д. Достоевский и психология русского литературного интернета // Октябрь. 2000. № 3 (https://magazines.gorky.media/october/2002/3/dostoevskij-i-psihologiya-russkogo-literaturnogo-interneta.html; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Вайль П., Генис А. 60‐е: мир советского человека. М.: Новое литературное обозрение, 1998.

Василевский В. С неверных позиций // Литературная газета. 1954. 30 января.

Вежбицка А. Русские культурные скрипты и их отражение в языке // Русский язык в научном освещении. 2002. № 4. С. 6–34.

Вежлян Е. Память моментам // Новый мир. 2009. № 7 (https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2009/7/pamyat-momentam.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Верю! // Журнал Московского музея современного искусства. 2007. № 2.

Виноградов В. (ред.) Словарь языка Пушкина: В 4 т. М.: Азбуковник, 2000.

Витте Г., Хэнсген С. О немецкой поэтической книге Дмитрия Александровича Пригова «Der Milizionär und die anderen» // Новое литературное обозрение. 2007. № 87 (http://magazines.russ.ru/nlo/2007/87/vi22.html (режим доступа: 12 июля 2019 г.).

Воденников Д. Из книги «Черновик» // Новый мир. 2006. № 8 (http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2006/8/vo9.html; режим доступа 22 июля 2019 г.).

Галиева Ж. (сост.) Пригов и концептуализм: Сборник статей и материалов. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Гандлевский С. Разрешение от скорби // Рубинштейн Л. (ред.) Личное дело №. Литературно-художественный альманах. М.: В/О Союзтеатр, 1991. С. 226–231.

Гандлевский С., Пригов Д. Между именем и имиджем // Литературная газета. 1993. 12 мая.

Гельфанд М. Против буржуазного либерализма в художественной литературе. М., 1931.

Голынко-Вольфсон Д. «Копейка» и изнанка идеологии // Искусство кино. 2003. № 1 (http://old.kinoart.ru/archive/2003/01/n1-article18; режим доступа: 17 июля 2019 г.).

Голынко-Вольфсон Д. СМС-те искренне: смс-поэзия в современном медиальном пространстве // Nebosamolet. 2006. № 4 (golynko.narod.ru/critics_lit_sms.htm; ссылка недоступна).

Голынко-Вольфсон Д. Стратегия и политика всего нового // Художественный журнал. 2008. № 70 (http://xz.gif.ru/numbers/70/golynko-timur; режим доступа: 12 июля 2019 г.).

Голынко-Вольфсон Д. Читая Пригова: неоднозначное и неочевидное // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 145–181.

Грасиан Б. Карманный оракул. Критикон / Изд. подгот. Е. М. Лысенко и Л. Е. Пинский. М.: Наука, 1981 («Литературные памятники»).

Грибачев Н. О самовыражении и лирике // Грибачев Н. Собр. соч.: В 5 т. М.: Художественная литература, 1971–1973. Т. 5. С. 393–406.

Грибачев Н., Смирнов С. Виолончелист получил канифоль // Грибачев Н., Смирнов С. Разговор перед съездом. М.: Советский писатель, 1954. С. 265–278.

Гришковец Е. Евгений Гришковец о «новой искренности» // Time Out. 2009. № 12 (http://www.timeout.ru/journal/feature/3930/; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Гройс Б. Gesamtkunstwerk Stalin. М: Ad Marginem, 2013.

Гройс Б. Московский романтический концептуализм // А — Я. 1979. № 1 (http://plucer.livejournal.com/70772.html andhttp://plucer.livejournal.com/70956.html; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Гройс Б. Политика самодизайна / Пер. В. Акуловой // Художественный журнал. 2011 № 83 (http://moscowartmagazine.com/issue/14/article/186; режим доступа: 3 августа 2019 г.).

Губайловский В., Роднянская И. Книги необщего пользования: опыт диалога о «не такой прозе» // Зарубежные записки. 2007. № 12 (https://magazines.gorky.media/zz/2007/12/knigi-neobshhego-polzovaniya.html; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Гудков Л. Негативная идентичность. Статьи 1997–2002 гг. М.: Новое литературное обозрение, 2004.

Гусейнов Г. Берлога веблога: Введение в эрратическую семантику // Говорим по-русски. 2005. Март (http://speakrus.ru/gg/microprosa_erratica-1.htm; режим доступа 24 июля 2019 г.).

Гусейнов Г. Инструменты описания неполной коммуникации в блогосфере // Lunde I., Paulsen M. (eds) From Poets to Padonki: Linguistic Authority & Norm Negotiation in Modern Russian Culture. Bergen: Slavica Bergensia, 2009. P. 275–288.

Давыдов Д. Дмитрий Воденников, Светлана Лин. Вкусный обед для равнодушных кошек // Критическая масса. 2005. № 2 (magazines.russ.ru/km/2005/2/dd19-pr.html; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Давыдова М. 1960‐е: О вечно старческом в русской культуре // Colta. 2014. 9 июня (http://bit.ly/1G1q8Ao; режим доступа: 14 июля 2019 г.).

Далакчиева-Леринска М. Срещу всевласието на хоризоталите // Литературен форум. Брой 2002. № 1 (485) (http://www.slovo.bg/old/litforum/201; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. Т. 2. СПб.: М. О. Вольф, 1905.

Данилкин Л. Сердце Сорокина // Афиша. 2003. 29 апреля (https://daily.afisha.ru/archive/gorod/archive/vladimir_sorokin/; режим доступа: 16 июля 2019 г.).

Деготь Е. Киносценарий Владимира Сорокина «Москва» в новорусском и поставангардном контекстах // Burkhart D. (ed.) Poetik der Metadiskursitivät: Zum postmodernen Prosa-, Film— und Dramenwerk Sorokins. München: Otto Sagner, 1999. P. 223–228.

Деготь Е., Захаров В. Московский концептуализм. Krakow: WAM, 2005.

Деготь Е., Кулик О. «Русский — это социальная категория» // Критическая масса. 2003. № 1 (http://magazines.russ.ru/km/2003/1/kul.html; режим доступа: 18 июля 2019 г.).

Делалой М. Эмоции в микромире Сталина: случай Николая Бухарина (1937–1938). Типы большевистской мужественности и практика эмоции // Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоций: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 431–457.

Джеймисон Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма / Пер. с англ. Д. Кралечкина под науч. ред. А. Олейникова. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.

Добренко Е. Был и остается (вместо предисловия) // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 10–13.

Добренко Е. Преодоление идеологии // Волга. 1990. № 11. С. 183.

Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Достоевский Ф. Собр. соч.: В 15 т. Т. 14. СПб.: Наука, 1995.

Дремлюгин А. Алексей Беляев-Гинтовт: Верю в нашу безоговорочную победу! // Новороссия. 2014. 27 сентября (http://novorossia.su/ru/node/7186; режим доступа: 13 июля 2019 г.).

Дубин Б., Гудков Л. Литература как социальный институт. М.: Новое литературное обозрение, 1994.

Дудина И., Эпштейн М., Савчук М. Светлой памяти постмодерна посвящается // Художественный журнал. 2007. № 64 (xz.gif.ru/numbers/64/epshtein-savchuk/; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Дугин А. Александр Дугин: Заколдованная среда новых империй // Художественный журнал. 2004. № 54 (http://xz.gif.ru/numbers/54/dugin/; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Дугин А. Геополитика постмодерна. СПб.: Амфора, 2007.

Дуккон А. Проблема «литературности» и «оригинальности» в произведениях Тургенева 1850‐х годов // Маркович В. М. (ред.) Международная конференция «Пушкин и Тургенев». СПб.: Орел, 1998. С. 41–42.

Ерофеев Вик. Памятник для хрестоматии // Театр. 1993. № 1. С. 136–139.

Жариков С. Terra Inc. Обзор незаслуженно забытых музыкальных проектов // Озон. 2001. Ноябрь (http://dk.lenin.ru/misc4.html; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Завьялов С. Кто они, эти люди в черных плащах? Русская поэзия начала XXI века // Toronto Slavic Quarterly. 2004. № 8 (http://seredina-mira.narod.ru/blackraingoun.html; режим доступа 3 августа 2019 г.).

Зализняк А., Левонтина И., Шмелев А. (ред.) Ключевые идеи русской языковой картины мира. М.: Языки славянской культуры, 2005.

Записка Отдела науки и культуры ЦК КПСС о «нездоровых» настроениях среди художественной интеллигенции от 8 февраля 1954 г. секретарю ЦК КПСС тов. Поспелову П. Н. (http://doc20vek.ru/node/595; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Захаров В. Думая о настоящем // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 702–709.

Зверева В. «Язык падонкаф»: Дискуссии пользователей Рунета // Lunde I., Paulsen M. (eds) From Poets to Padonki: Linguistic Authority & Norm Negotiation in Modern Russian Culture. Bergen: Slavica Bergensia, 2009. P. 49–79.

Зинцов О. Читай сердцем: Новая искренность в спектаклях Алвиса Херманиса // Ведомости. 2006. 4 мая. № 79 (http://www.smotr.ru/2005/zagran/2005_nrt0506.htm#ved; режим доступа: 17 июля 2019 г.).

Зорин А. Альманах — взгляд из зала // Рубинштейн Л. (ред.) Личное дело №. Литературно-художественный альманах. М.: В/О Союзтеатр, 1991. С. 246–272.

Зорин А. Дмитрий Александрович Пригов (1940–2007) // Slavonica. 2008. № 14 (1). С. 78–83.

Зорин А. Импорт чувств: к истории эмоциональной европеизации русского дворянства // Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоций: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 117–131.

Зорин А. Слушая Пригова (записанное за четверть века) // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 430–451.

Зорин А., Пригов Д. Пригов как Пушкин // Театр. 1993. № 1. С. 116–130.

Иванова Е. Молодая поэзия в поисках живого слова // Континент. 2007. № 133. С. 419–430.

Иванова Н. Искусство при свете искренности // Знамя. 2011. № 3 (http://znamlit.ru/publication.php?id=4530; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Иванова Н. Ностальящее. Собрание наблюдений. М.: Радуга, 2002.

Иванова Н. Скрытый сюжет: Русская литература на переходе через век. СПб.: Блиц, 2003.

Ильин И. Поющее сердце. М.: Изд-во Православного братства св. ап. Иоанна Богослова, 2009.

Ильин И. Против России (1948) (http://tonos.ru/articles/greatpredict7#ilyin; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Кабаков И. Д. А. Пригов и его «безумная искренность» // OpenSpace. 2008. 5 мая (http://os.colta.ru/art/events/details/962/).

Калинин И. Индустриальный горизонт креативных индустрий // Неприкосновенный запас. 2013. № 6 (92) (https://magazines.gorky.media/nz/2013/6/industrialnyj-gorizont-kreativnyh-industrij.html).

Канищев П. Беляев-Гинтовт: «Я видел абсолютно героическую реальность». Интервью с художником Алексеем Беляевым-Гинтовтом, вернувшимся из Южной Осетии // Россия-3. Без даты (http://rossia3.ru/culture/gintovtosetinte; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Канунова Ф. Эволюция сентиментализма Карамзина («Моя исповедь») // Лихачев Д. С. (ред.) XVIII век. Сб. 7. Роль и значение литературы XVIII века в истории русской культуры: к 70-летию со дня рождения чл. — корр. АН СССР П. Н. Беркова. М.: Наука, 1966. С. 286–290.

Карамзин Н. Сочинения: В 2 т. Т. 1. Л.: Художественная литература, 1984.

Кармоди О. Сорокин вывел себя в расход // Gazeta.ru. 2002. 29 марта (https://www.gazeta.ru/2002/03/29/sorokinvyvel.shtml; режим доступа: 25 сентября 2019 г.).

Каспэ И. Говорит тот, кто говорит «я»: вместо эпилога // Новое литературное обозрение. 2009. № 96 (http://magazines.russ.ru/nlo/2009/96/ka28-pr.html; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Каспэ И. (ред.) Статус документа: окончательная бумажка или отчужденное свидетельство? М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Каспэ И., Смурова В. Livejournal.com, русская версия: Поплачь о нем, пока он живой // Неприкосновенный запас. 2002. № 24 (4) (https://magazines.gorky.media/nz/2002/4/livejournal-com-russkaya-versiya-poplach-o-nem-poka-on-zhivoj.html; режим доступа: 21 июля 2019 г.).

Кацва Л. История России: советский период (1917–1991). М.: РГУ, 2003 (http://history.1543.ru/hist11/; режим доступа: 25 сентября 2019 г.).

Келли К. Право на эмоции, правильные эмоции: управление чувствами в России после эпохи Просвещения // Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоций: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 51–78.

Кибиров Т. Кара-барас. М.: Время, 2006.

Кибиров Т. Кто куда — а я в Россию… М.: Время, 2001.

Колдобская М. Искусство в большом долгу. М.: Номи, 2007.

Колесников А. О неискренности в литературе // Gazeta.ru. 2003. 12 августа (http://www.gazeta.ru/column/kolesnikov/171257.shtml; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Корецкий В. Такая вот «новая искренность»: Полудокументальная повесть о настоящих людях из внутренней Монголии // Time Out. 2007. 13 ноября (http://www.stengazeta.net/article.html?article=4043; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Короленко П. «Путь Бро» // Polit. ru. 2004. 21 сентября (http://www.polit.ru/culture/2004/09/21/sorok.html; режим доступа: 17 июля 2019 г.).

Костырко С. WWW обозрение Сергея Костырко // Новый мир. 2005. № 7 (https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2005/7/www-obozrenie-sergeya-kostyrko-28.html; режим доступа: 21 июля 2019 г.).

Костюков Л. Посторонние соображения // Дружба народов. 2000. № 6 (http://magazines.russ.ru/druzhba/2000/6/kostjuk.html; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Котюхов В. Альфред Шнитке: Есть нечто большее, чем музыка и жизнь // Московский комсомолец. 1999. 22 ноября (https://www.mk.ru/old/article/1999/11/22/133579-alfred-shnitke-est-nechto-bolshee-chem-muzyika-i-zhizn.html; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Кочеткова Н. Дмитрий Пригов: «Искреннее высказывание ушло в поп-зону» // Известия. 2005. 16 марта (https://iz.ru/414579/natalia-kochetkova/dmitrii-prigov-iskrennee-vyskazyvanie-ushlo-v-pop-zonu; режим доступа: 24 сентября 2019 г.).

Кропоткин П. Записки революционера. М.: Московский рабочий, 1988.

Крученых А. Декларация заумного языка // Крученых А. К истории русского футуризма. Воспоминания и документы. М.: Гилея, 2006. С. 296–297.

Кугель М. Искренность лжецов: Михаил Лотман — о «русском мире» и внутренних варварах // Радио Свобода. 2015. 1 марта (http://www.svoboda.org/content/article/26873380.html; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Кузьмин Д. Постконцептуализм. Как бы наброски к монографии // Новое литературное обозрение. 2001. № 50. С. 459–477.

Кузьмин Д. Русская поэзия в начале XXI века // Аполлинарии. 2006. № 1 (http://www.litkarta.ru/dossier/kuzmin-review; режим доступа: 21 июля 2019 г.).

Кузьмин Д. (ред.) Легко быть искренним: по следам IX Московского фестиваля верлибра. М.: Арго-риск, 2002.

Кукулин И. Every Trend Makes a Brand // Новое литературное обозрение. 2002. № 56 (magazines.russ.ru/nlo/2002/56/kuk1.html; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Кукушкин В. «Мудрость» Сорокина // Новое литературное обозрение. 2002. № 56 (http://www.srkn.ru/criticism/kukushkin.shtml; режим доступа: 17 июля 2019 г.).

Кулик О. Беседа с Олегом Куликом // Журнал Московского музея современного искусства. 2007. № 2. С. 57–62.

Кулик О., Сорокин В. В глубь России. М.: Институт современного искусства, 1994.

Куллэ В. «Новая искренность» по-итальянски (О стихах Альдо Онорати) // НГ Ex Libris. 2004. № 42. С. 4.

Куллэ В. «Я не вещаю, я болтаю»: Беседа Виктора Куллэ с Тимуром Кибировым 21 ноября 1997 года // Литературное обозрение. 1998. № 1. С. 10–16.

Курицын В. Время множить приставки: К понятию постмодернизма // Октябрь. 1997. № 7. С. 178–183.

Курицын В. Русский литературный постмодернизм, М.: ОГИ, 2000 (www.guelman.ru/slava/postmod/9.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Курляндцева Е. Абсурд спасет мир, считает художник // Коммерсант. 1993. 26 ноября (http://www.kommersant.ru/doc/65723; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Кучерская М. <Выступление в дискуссии 17 апреля 2005 г.> // Полит. ру. 2005. 17 апреля (https://m.polit.ru/article/2005/04/17/ciklopy/; режим доступа: 17 июля 2019 г.).

Лейдерман Н. Постреализм: теоретический очерк. Екатеринбург: Словесник, 2005.

Лейдерман Н., Липовецкий М. Жизнь после смерти, или новые сведения о реализме // Новый мир. 1993. № 7 (https://magazines.gorky.media/novyi_mi/1993/7/zhizn-posle-smerti-ili-novye-svedeniya-o-realizme.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Лермонтов М. Ю. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. М.: Художественная литература, 1958.

Липовецкий М. Паралогии: трансформации (пост)модернистского дискурса в культуре 1920–2000‐х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Липовецкий М. Пригов и Батай // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 328–349.

Липовецкий М. Русский постмодернизм: Очерки исторической поэтики. Екатеринбург: Уральский гос. пед. ун-т, 1997.

Ломоносов М. В. Избранные произведения (Библиотека поэта. Большая серия). Л.: Советский писатель, 1986.

Лотман Ю. Пути развития русской прозы 1800–1810‐х годов // Ученые записки ТГУ. Вып. 104. Труды по русской и славянской филологии. № 4. Тарту: Тартуский гос. ун-т, 1961. С. 3–57.

Лотман Ю. Сюжетное пространство в русском романе XIX столетия // Лотман Ю. Избранные статьи: В 3 т. Т. 3. Таллин: Александра, 1993. С. 91–106.

Лошак А. Проживем без государства // OpenSpace. 2010. 2 ноября (http://os.colta.ru/society/projects/201/details/18512/; режим доступа: 21 июля 2019 г.).

Лужецкий П. Сермяжная правда русского искусства // Сутки. 2008. 1 октября (http://www.sutki.net/films/21376-sermyazhnaya_pravda_russkogo_iskusstva.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Лучистый А. Слава Завьялов, группа «Ким и Буран» // Be-in. 2007. Февраль (http://www.be-in.ru/people/399-slava_zavyalov_gruppa_kim_i_bu/; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Майофис М. Д. А. Пригов и Г. Р. Державин // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 281–305.

Макушинский А. Отвергнутый жених, или основной миф русской литературы XIX века // Вопросы философии. 2003. № 7. С. 35–43.

Маньковская Н. От модернизма к постпостмодернизму via постмодернизм // Коллаж-2. М.: ИФ РАН, 1999.

Маньковская Н. Эстетика постмодернизма. СПб.: Алетейя, 2000.

Маркова Д. Новый-преновый реализм, или Опять двадцать пять // Знамя. 2006. № 6 (magazines.russ.ru/znamia/2006/6/ma12.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Маркович В. М. Русский европеец в прозе Тургенева // Thiergen P. (ed.) Ivan S. Turgenev: Leben, Werk und Wirkung. Beiträge der Internationalen Fachkonferenz aus Anlass des 175. Geburtstages an der Otto-Friedrich-Universität Bamberg. München: Sagner, 1995. P. 79–96.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. М.: Политиздат, 1974.

Марусенков М. Абсурдопедия русской жизни Владимира Сорокина: заумь, гротеск и абсурд. СПб.: Алетейя, 2012.

Медведев К. Реакция вообще. М.: Свободное марксистское издательство, 2007 (http://kirillmedvedev.narod.ru/liter-.html; режим доступа: 14 июля 2019 г.).

Межиева М., Конрадова Н. Окно в мир: Современная русская литература. М.: Русский язык, 2006.

Метелица К. Игра в откровение: старые бабки и «новая искренность» // Независимая газета. 2004. 16 декабря (http://www.ng.ru/style/2004-12-16/8_game.html; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Митренина М. Нетнеизм и традиционная культура // Русский журнал. 2003. 24 марта (http://old.russ.ru/netcult/20030324_mitrenina-pr.html; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Михайловская E. Политические слова как вещи, или Опыт чтения одной стенограммы // Новое литературное обозрение. 2007. № 83 (1). С. 165–189.

Михайловская О. «Новая искренность»: в Барвихе открылся бутик Marni // Коммерсант. 2007. 2 марта (http://www.kommersant.ru/Doc/746373/Print; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Морев Г. <Предисловие к публикации> В гостях у циклопов // Colta.ru. 2005. 17 апреля (https://polit.ru/article/2005/04/17/ciklopy/; режим доступа: 17 июля 2019 г.).

Мухомор. Золотой диск. © 1982. Компакт-диск.

Натаров Е. Тимур Кибиров: обзор критики // Литературное обозрение. 1998. № 1. С. 38–40.

Ницше Ф. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. 5. М.: Культурная революция, 2012.

Олег Кулик: Вызов и провокация. DVD. Авторы проекта: Евгения Митта и Александр Шейн. М.: 2Plan2, 2008.

Осауленко И. ЛОМОграфия. Снимки «от бедра» // Flashartstudio. 2011. 28 марта (https://itc.ua/articles/lomografiya_snimki_ot_bedra_35783/; режим доступа: 23 июля 2019 г.).

Павлова В. Письма в соседнюю комнату: Тысяча и одно объяснение в любви. М.: АСТ, 2006.

Пелевин В. S. N. U. F. F. М.: Эксмо, 2011.

Перцев А. «Новая искренность»: Когда пропагандист не врет // Slon.ru. 2014. 10 марта (https://republic.ru/posts/l/1166698; режим доступа: 20 июля 2019 г.).

Петровская Е. Душа Паутины: Масяня и «новая искренность» // Искусство кино. 2002. № 9 (https://iphras.ru/page49532117.htm; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Петрушанская О. Михаил Угаров: «Нужно отражать жизнь такой, какая она есть!» // Современная драматургия. 2005. № 2. С. 185–187.

Пивинский А. Кокетничая запонками <стихотворение, опубликованное в соцсети в 2012 г.> (http://users.livejournal.com/_a_moi_5_kopeek/547631.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоций: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Платон. Полное собрание сочинений в одном томе. М.: Альфа-Книга, 2016.

Погребижская Е. Елена Погребижская о личном балансе между правдой и профессией // Sinefantom. 2009. № 13 (198). P. 4–5.

Померанцев Вл. Об искренности в литературе // Новый мир. 1953. № 12 (http://vivovoco.rsl.ru/vv/papers/litra/memo/pomer.htm; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Пономарева О. «Неонорма» // OM. 2005. № 12. С. 66–71.

Попов Е. Признаюсь // Октябрь. 2009. № 12 (http://magazines.russ.ru/october/2009/12/le2.html; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Поспелов П. «Новая искренность» на четверых: Квартет Томаса Цеетмайра в Большом театре // Ведомости. 2003. 26 мая (http://teacrit.ru/?readfull=3933; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Пригов Д. Собрание стихов / Ред. Б. Обермайр. Wien: Gesellschaft zur Förderung slawistischer Studien, 1996–2009.

Пригов Д. А. Искренность — вот что нам всего дороже // Polit.ru. 2005. 27 августа (http://polit.ru/article/2005/08/27/prigov12082005/; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Пригов Д. А. Москва. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Пригов Д. А. Пироговский наркоз // Polit.ru. 2005. 27 апреля (http://polit.ru/article/2005/04/27/pirogov/; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Пригов Д. А. Предуведомление // Пригов Д. А. Новая искренность. М.: <Самиздат (не опубликовано)>, 1986.

Пригов Д. А. Сборник предуведомлений к разнообразным вещам. М.: Ad Marginem, 1996.

Пригов Д. А. Советские тексты 1979–1984. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 1997.

Пригов Д., Шаповал С. Портретная галерея Д. А. П. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Пригов Д., Эпштейн М. Попытка не быть идентифицированным // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010. P. 52–72.

Прохорова И. Д. Недавнее прошлое как вызов историку (на правах вступительной заметки) // Новое литературное обозрение. 2007. № 83 (http://magazines.russ.ru/nlo/2007/83/pr1.html; режим доступа 12 июля 2019 г.).

Радищев А. Путешествие из Петербурга в Москву. Вольность. М.: Наука, 1992.

Роткрих Н. Одиннадцать бесед о современной русской прозе. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

Рыклин М. Время диагноза. М.: Логос, 2003.

Рыклин М. Проект длиной в жизнь // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 81–96.

Савчук В. Идеология постинформационной искренности // Художественный журнал. 1999. № 30–31 (http://anthropology.ru/ru/texts/savchuk/artconv_01.html#p5; режим доступа: 28 июля 2019 г.).

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии / Пер. с фр., предисл., примеч. В. И. Колядко. М.: Республика, 2004.

Сафронова Ю. Смерть государя // Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоций: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 166–184.

Свирский Г. На лобном месте: литература нравственного сопротивления 1946–1976 гг. Лондон: Новая литературная библиотека, 1979.

Сельвинский И. Наболевший вопрос // Литературная газета. 1954. 19 октября.

Семенов С. Новая искренность // Эксперт. 2006. № 4 (55) (http://www.expert.ua/articles/10/0/1466/; ссылка недоступна).

Сетевая поэзия. Правда и искренность в искусстве. Специальный выпуск журнала «Сетевая поэзия» (2004. № 4).

Сигутина М. Берлинская колониале // OpenSpace. 2008. 1 февраля (http://os.colta.ru/art/projects/121/details/994/; режим доступа: 18 июля 2019 г.).

Скорино Л. Разговор начистоту (по поводу статьи В. Померанцева) // Знамя. 1954. № 2.

Скоропанова И. Русская постмодернистская литература. М.: Флинта/Наука, 1999.

Смирнов И. П. Владимир Сорокин: «Путь Бро» // Критическая масса. 2004. № 4 (http://srkn.ru/criticism/smirnov3.shtml; режим доступа: 17 июля 2019 г.).

Смирнов И. П. Философия на каждый день. М.: ФНИ «Прагматика культуры», 2003.

Соколов Б. Моя книга о Владимире Сорокине. М.: АИРО-XXI, 2005.

Сорокин В. Владимир Сорокин в проекте «Великаны» // OpenSpace. 24 декабря 2008 г. (http://os.colta.ru/mediathek/details/6949//; видео недоступно).

Сорокин В. Владимир Сорокин не хочет быть пророком, как Лев Толстой // Независимая газета. 2003. 2 июля (http://www.ng.ru/ng_religii/2003-07-02/6_sorokin.html; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Сорокин В. Владимир Сорокин: Россия остается любовницей тоталитаризма. Интервью с Борисом Соколовым // Грани. 2005. 23 мая (http://www.grani.ru/Culture/Music/m.86612.html; режим доступа: 16 июля 2019 г.).

Сорокин В. «Идущие вместе» против «Детей Розенталя» // Радио «Свобода». 2005. 22 марта (https://www.svoboda.org/a/106398.html; режим доступа: 16 июля 2019 г.).

Сорокин В. Когда наступает оттепель, обнажаются гнилые места // Сноб. 2009. 6 мая (http://snob.ru/selected/entry/2969#comment_6486; режим доступа: 16 июля 2019 г.).

Сорокин В. Ледяной апокалипсис // Gif.ru. 2004. 17 сентября (http://www.gif.ru/themes/society/put-bro/apocalypse/; режим доступа: 27 сентября 2019 г.).

Сорокин В. Москва. Ad Marginem, 2002.

Сорокин В. По Большому: интервью с Еленой Сизенко // Итоги. 2005. 10 марта (http://www.itogi.ru/archive/2005/10/60061.html; режим доступа: 16 июля 2019 г.).

Сорокин В. Правила жизни: Владимир Сорокин // Esquire. 2006. № 13 (http://esquire.ru/wil/vladimir-sorokin; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Сорокин В. Собрание сочинений. М.: Ad Marginem, 2002.

Сорокин В. Трилогия. М.: Захаров, 2006.

Сорокин В. Я в совок опять не хочу: и в андеграунд — тоже. Интервью с Натальей Кочетковой // Известия. 2005. 5 августа (https://iz.ru/news/304902; режим доступа: 15 июля 2019 г.).

Софронов В. Что-то происходит // Художественный журнал. 1996. № 14 (xz.gif.ru/numbers/14/chto-to-proiskhodit; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Срезневский И. (ред.) Материалы для словаря древнерусского языка. М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1958.

Тарасов П. Об ошибках журнала «Новый мир». Резолюция президиума правления Союза советских писателей // Литературная газета. 1954. 17 августа.

ТВ-5. «Ночь на пятом. Дмитрий Воденников». Телешоу. ТВ-5, ведущий Константин Шавловский. 2010. 9 ноября (см. онлайн:http://www.5-tv.ru/video/505807/; ссылка недоступна; см. также анонс:https://vk.com/video-20297674_155627083; режим доступа: 4 августа 2019 г.).

Тихонов А. Н. (ред.) Комплексный словарь русского языка. М.: Русский язык медиа, 2005.

Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М.: Художественная литература, 1978–1985.

Трубина Е. «Трамвай, полный Wi-Fi»: О рецепции идей Ричарда Флориды в России // Неприкосновенный запас. 2013. № 6 (92) (https://magazines.gorky.media/nz/2013/6/tramvaj-polnyj-wi-fi-o-reczepczii-idej-richarda-floridy-v-rossii.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Тургенев И. Полн. собр. соч.: В 28 т. М.: Наука, 1960–1968.

Тютчев Ф. Лирика: В 2 т. М.: Наука, 1966.

Уайльд О. Критик как художник / Пер. М. Кореневой // Уайльд О. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. М.: Терра — Книжный клуб, 2003.

Уайльд О. Портрет Дориана Грея / Пер. М. Е. Абкиной // Уайльд О. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1. М.: Терра — Книжный клуб, 2003.

Уланов А. Сны о чем-то большом // Дружба народов. 2002. № 2 (https://magazines.gorky.media/druzhba/2002/2/sny-o-chem-to-bolshem-2.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Уорхол Э. Философия Энди Уорхола (от А к Б и наоборот) / Пер. Г. Северской. М.: Д. Аронов, 2001.

Усков Н. Фишка духовность-2, запись в блоге от 21 мая 2009 г. (https://uskov.livejournal.com/75672.html; режим доступа: 22 июля 2019 г.).

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М.: Прогресс, 1986.

Хачатуров С. Присяга на «Верю»: Современное искусство ищет новую искренность // Время новостей. 2006. 5 декабря (https://stengazeta.net/?p=10002500&print=1; режим доступа: 18 июля 2019 г.).

Херсонский М. Новая искренность. Манифест. Видео. Пост. Михаил Херсонский. 2011 (http://www.youtube.com/watch?v=cHO8W5F4ZhA; режим доступа: 21 июля 2019 г.).

Цветков А. Кирилл Медведев: «Интеллектуал — не привилегия!» // Rabkoru.ru. 2009. 31 июля (http://commons.com.ua/kirill-medvedev-intellektual-ne-p/; режим доступа: 14 июля 2019 г.).

Чупринин С. Жизнь по понятиям: русская литература сегодня. М.: Время, 2007.

Шевелев И. Следящие за следящими: ЖЖ как лучшее средство против охранки и моли // Независимая газета. 2008. 14 февраля (http://www.ng.ru/style/2008-02-14/13_zhzh.html; режим доступа: 21 июля 2019 г.).

Шевцов В. Путь моралиста // Топос. 2008. 29 сентября (http://www.topos.ru/article/2810; режим доступа: 17 июля 2019 г.).

Эпштейн М. Каталог новых поэзий // Современная русская поэзия после 1966 г.: Двуязычная антология. Berlin: Oberbaum, 1990. С. 359–367.

Эпштейн М. Нулевой цикл столетия: Эксплозив — взрывной стиль // Звезда. 2006. № 2 (http://magazines.russ.ru/zvezda/2006/2/ep16.html; режим доступа: 12 июля 2019 г.).

Эпштейн М. О новой сентиментальности // Стрелец. 1996. № 2 (78). С. 223–231.

Эпштейн М. Постмодерн в России. М.: Изд-во Р. Элинина, 2002.

Эпштейн М. Прото— или конец постмодернизма // Знамя. 1996. № 3. С. 196–209.

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Ямпольский М. Высокий пародизм: философия и поэтика романа Дмитрия Александровича Пригова «Живите в Москве» // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 181–252.

Ямпольский М. Пригов: Очерки художественного номинализма. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

ABC. A Clue to Style: Nancy Drew and the New Sincerity // ABC Local. 2007. June 1 (http://abclocal.go.com/wls/story?section=resources&id=5354287; ссылка недоступна).

Adorno Th. Aesthetic Theory. London: Bloomsbury, 2013.

Adorno Th. The Jargon of Authenticity. New York: Routledge, 2002.

Ahmed S. The Cultural Politics of Emotion. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004.

Alexandrova E. Using New Media Effectively: An Analysis of Barack Obama’s Election Campaign Aimed at Young Americans. New York: Fordham University Press, 2010.

An Yanming. The Idea of Cheng (Sincerity/Reality) in the History of Chinese Philosophy. New York: Global Scholarly Publications, 2008.

An Yanming. Western «Sincerity» and Confucian «Cheng» // Asian Philosophy. 2004. № 14. P. 155–169.

Anderson A. The Way We Argue Now: A Study in the Cultures of Theory. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2006.

Anton C. Selfhood and Authenticity. Albany: New York University Press, 2001.

Ashbrook T. The Case against Irony <радиоинтервью с Уэмпоул>// WBUR: Boston’s NPR Radio Station. 2012. November 3. (https://www.wbur.org/onpoint/2012/11/30/the-case-against-irony; режим доступа: 24 сентября 2019 г.).

Ashby S. M., Johnson K. (eds) Third Wave: The New Russian Poetry. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1992.

Ashton J. Sincerity and the Second Person: Lyric after Language Poetry // Interval(le)s. 2008–2009. № 2 (2)–3 (1) (http://labos.ulg.ac.be/cipa/wp-content/uploads/sites/22/2015/07/8_ashton.pdf; режим доступа: 25 сентября 2019 г.).

Assmann A. Authenticity — the Signature of Western Exceptionalism? // Straub J. (ed.) Paradoxes of Authenticity: Studies on a Critical Concept. Bielefeld: Transcript, 2012. P. 33–57.

Back J. L. The Broadview Anthology of British Literature. Volume 5: The Victorian Era. Toronto: Broadview, 2006.

Banet-Weiser J. Authentic™: The Politics of Ambivalence in a Brand Culture. New York: New York University Press, 2012.

Barker H., Taylor Y. Faking It: The Quest for Authenticity in Popular Music. New York: Norton, 2007.

Barrett C. Hella Jongerius // Idfx Magazine. Б/д (http://www.idfxmagazine.com/story.asp?storycode=3552; ссылка недоступна).

Barthes R. Fragments d’un discours amoureux. Paris: Seuil, 1977.

Barton Palmer R. The New Sincerity of Neo-Noir: The Example of the Man Who Wasn’t There // Conard M. T. (ed.) The Philosophy of Neo-Noir. Lexington: University Press of Kentucky, 2006. P. 151–167.

Bates T. Photography, Philosophy and Authenticity // Lomography.nl. 2011. March 25 (http://www.lomography.nl/magazine/lifestyle/2011/03/25/photography-philosophy-and-authenticity; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Baudrillard J. Simulacres and simulations. Paris: Galilée, 1981.

Baym N. Personal Connections in the Digital Age. Cambridge: Polity Press, 2011.

Becker J. Lessons from Russia: A Neo-Authoritarian Media System // European Journal of Communication. 2004. № 19 (2). P. 139–163.

Beeman W. O. Emotion and Sincerity in Persian Discourse: Accomplishing the Representation of Inner States // International Journal of Sociology of Language-publication. 2001. № 148. P. 31–57.

Bell M. Poetry and Sincerity: Leavis on Yeats // Bell M. F. R. Leavis. New York: Routledge, 1988. P. 57–85.

Benjamin W. Illuminations: Essays and Reflections. Translated by Harry Zorn. New York: Harcourt, 1968.

Benthien C., Martus S. (eds) Die Kunst der Aufrichtigkeit im 17. Jahrhundert. Tübingen: Niemeyer, 2006.

Bergeron K. Melody and Monotone: Performing Sincerity in Republican France // Bal M., Smith C., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009. P. 44–60.

Berry D. M., Dieter M. (eds) Postdigital Aesthetics: Art, Computation and Design. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015.

Beumers B., Lipovetsky M. Performing Violence: Literary and Theatrical Experiments of New Russian Drama. Chicago: University of Chicago Press, 2009.

Boddy W. New Media and Popular Imagination: Launching Radio, Television, and Digital Media in the United States. Oxford: Oxford University Press, 2004.

Böröcz J., Verdery K. Gender and Nation // East European Politics and Societies. 1994. № 8 (2). P. 223–316.

Bortnes J. Visions of Glory: Studies in Early Russian Hagiography. Oslo: Solum, 1988.

Bourdieu P. The Field of Cultural Production. Essays on Art and Literature. Cambridge: Polity Press, 1993.

Bourke J. Fear: A Cultural History. London: Shoemaker & Hoard, 2005.

Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1994.

Boym S. The Future of Nostalgia. New York: Basic Books, 2001.

Braidotti R. A Cartography of Feminist Post-Postmodernism // Australian Feminist Studies. 2005. № 20 (47). P. 169–180.

Bretzke J., Sim L. The Notion of Sincerity (Ch’eng) in the Confucian Classics // Journal of Chinese Philosophy. 1994. № 21. P. 179–212.

Brinton J. Who Needs Money? Forget Splashing the Cash: Happiness Now Lies in Austerity // Sunday Times. 2009. February 22 (http://women.timesonline.co.uk/tol/life_and_style/women/the_way_we_live/article5747047.ece; ссылка недоступна).

Brooks N., Toth J. (eds) The Mourning After: Attending the Wake of Postmodernism. Amsterdam: Rodopi, 2007.

Brouwer S. Avvakoem: De afscheiding van de Russische oudgelovigen // Avvakoem: Het leven van aartspriester Avvakoem door hemzelf geschreven. Antwerp: Benerus, 2001. P. 27–30.

Brouwer S. The Bridegroom Who Did Not Come: Social and Amorous Unproductivity from Pushkin to the Silver Age // Andrew J., Reids R. (eds) Two Hundred Years of Pushkin. Volume 1: «Pushkin’s Secret»: Russian Writers Reread and Rewrite Pushkin. Amsterdam: Rodopi, 2003. P. 49–65.

Browne A. The Cult of Sincerity. Video. Directed by Adam Browne. 2008. YouTube: Amazon Video on Demand.

Bruns A. Blogs, Wikipedia, Second Life, and Beyond: From Production to Produsage. New York: Peter Lang, 2008.

Buckland W. Wes Anderson: A «Smart’ Director of the New Sincerity?» // New Review of Film and Television Studies. 2012. № 10 (1). P. 1–5.

Buckler J. What Comes after ‘Post-Soviet’ in Russian Studies? // PMLA. 2009. № 124 (1) (http://dash.harvard.edu/bitstream/handle/1/4341694/Buckler_WhatComes.pdf; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Burkhart D. (ed.) Poetik der Metadiskursitivät: Zum postmodernen Prosa-, Film— und Dramenwerk Sorokins. Munich: Otto Sagner, 1999.

Butler J. Giving an Account of Oneself. New York: Fordham University Press, 2005.

Caputo J. D. The Weakness of God: A Theology of the Event // Brooks N., Toth J. (eds) The Mourning After: Attending the Wake of Postmodernism. Amsterdam: Rodopi, 2007. P. 285–302.

Carey B. British Abolitionism and the Rhetoric of Sensibility: Writing, Sentiment, and Slavery, 1760–1807. London: Palgrave Macmillan, 2005.

Carraway K. Playing Nice: The New Sincerity // National Post. 2011. March 9 (см. онлайн:http://news.nationalpost.com/arts/playing-nice-the-new-sincerity; режим доступа: 20 июля 2019 г.).

Chen A. New Sincerity in a Postmodern World // The Midway Review: A Journal of Politics and Culture. 2009. № 4 (2) (http://midwayreview.uchicago.edu/archives/WQ09.pdf; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Chilcote R. Russian Sex Row Author Summoned // CNN.com. 2002. July 25.

Chung Yupin, Jacobi Th. In Search of a New Sincerity? Contemporary Art from China // Workshop for Tate Liverpool. 2007. April 21.

Cioffi F. L. Postmodernism, Etc.: An Interview with Ihab Hassan // Style. 1999. № 33 (3). P. 357–371.

Clark K., Tihanov G. Soviet Literary Theory in the 1930s: Battles over Genre and the Boundaries of Modernity // Dobrenko E., Tihanov G. (eds) A History of Russian Literary Theory and Criticism: The Soviet Age and Beyond. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2011. P. 109–144.

Clinton K., Jenkins H., Purushotma R., Robison A. J., Weigel M. Confronting the Challenges of Participatory Culture: Media Education for the 21st Century (2009) (https://www.macfound.org/media/article_pdfs/jenkins_white_paper.pdf; режим доступа: 25 сентября 2019 г.).

Collins J. Genericity in the 90s: Eclectic Irony and the New Sincerity // Collins A. P., Collins J., Radner H. (eds) Film Theory Goes to the Movies. New York: Routledge, 1993. P. 242–264.

Corcoran M. The New Sincerity: Austin in the Eighties // Corcoran М. All over the Map: True Heroes of Texan Music. Austin: University of Texas Press, 2005. P. 150–157.

Couperus L. Eline Vere. Amsterdam: Rainbow, 2006.

Davie D. On Sincerity: From Wordsworth to Ginsberg // Encounter. 1968. October. P. 61–66.

de Castro M. Oscar Wilde, Fernando Pessoa, and the Art of Lying // Portuguese Studies. 2006. № 22 (2). P. 219–249.

de Zengotita Th. Mediated: How the Media Shapes Your World and the Way You Live in It. New York: Bloomsbury, 2005.

Degot E. Die russische Kunst in den 1990er Jahren: vom Neorussischen zum Postkommunistischen // Nikitsch G., Winzen M. (eds) Na kurort! Russische Kunst Heute. Baden-Baden: Staatliche Kunsthalle, 2004. S. 38–44.

Deleuze G. Logique du sens. Paris: Minuit, 1969.

den Dulk A. Love Me Till My Heart Stops: Existentialist Engagement. Existentialist Engagement in Contemporary American Literature. Amsterdam: Free University Amsterdam, 2012.

den Dulk A. Over de drempel: Voorbij de postmoderne impasse naar een zelf bewust engagement. De literaire zoektocht van Dave Eggers vergeleken met het denken van Friedrich Nietzsche en Albert Camus. The Hague: Allard den Dulk, 2004.

den Dulk A. Voorbij de doelloze ironie: De romans van Dave Eggers en David Foster Wallace vergeleken met het denken van Søren Kierkegaard // Derksen L., Koster E., van der Stoep J. (eds) Het postmodernisme voorbij? Amsterdam: VU University Press, 2008. P. 83–99.

Derrida J. De la grammatologie. Paris: Minuit, 1976.

Digital Icons. Russian Elections and Digital Media. Special issue of Digital Icons. 2012. № 7 (http://www.digitalicons.org/issue07/; режим доступа: 24 июля 2019.).

«Discourse Studies» // Centre for Discourse Studies, Aalborg University. Без даты (diskurs.hum.aau.dk/english/discourse.htm; ссылка недоступна).

Dobrenko E., Tihanov G. (eds) A History of Russian Literary Theory and Criticism: The Soviet Age and Beyond. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2011.

Dyer R. Stars. London: BFI, 1998.

Eaglestone R. Postmodernism and Ethics against the Metaphysics of Comprehension // Connor S. (ed.) The Cambridge Companion to Postmodernism. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 182–196.

Eggers D. A Heartbreaking Work of Staggering Genius. New York: Simon & Schuster, 2000.

Emerson C. The Cambridge Introduction to Russian Literature. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Engel Ch. Vom Tauwetter zur postsozialistischen Ära (1953–2000) // Städtke K. (ed.) Russische Literaturgeschichte. Stuttgart: Metzler, 2002. P. 349–406.

Epstein M. Afterword // Johnson K., Ashby S. M. (eds) Third Wave: The New Russian Poetry. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1992. P. 271–286.

Epstein M. After the Future: On the New Consciousness in Literature // South Atlantic Quarterly. 1991. № 90 (2). P. 409–445.

Epstein М. After the Future: The Paradoxes of Postmodernism and Contemporary Russian Culture. Amherst: University of Massachusetts Press, 1995.

Epstein М. A Catalog of the New Poetries // Re-Entering the Sign: Articulating New Russian Culture. Berry E., Miller-Pogacar A. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1995. P. 208–212.

Epstein M. Conclusion: On the Place of Postmodernism in Postmodernity // Epstein M., Genis A., Vladiv-Glover S. (eds) Russian Postmodernism: New Perspectives on Post-Soviet Culture. New York: Berghahn, 1999. P. 456–468.

Epstein M., Genis A., Vladiv-Glover S. (eds) Russian Postmodernism: New Perspectives on Post-Soviet Culture. New York: Berghahn, 1999.

Eshelman R. Performatism, or the End of Postmodernism // Anthropoetics. 2001. № 6 (2) (www.anthropoetics.ucla.edu/ap0602/perform.htm; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Eshelman R. Performatism, or the End of Postmodernism. Aurora, Colo.: Davies, 2008.

Etkind A. Putin’s History Lessons // Project Syndicate. 2009. September 15 (http://www.project-syndicate.org/commentary/etkind7/English; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Etkind A. Warped Mourning. Stanford: Stanford University Press, 2013.

Farrell F. B. Subjectivity, Realism, and Postmodernism: The Recovery of the World in Present Philosophy. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Febvre L., Martin H.-J. The Coming of the Book. London: Verso, 1976.

Ferguson H. Glamour and the End of Irony // Hedgehog Review. 1999. Fall. P. 9–16.

Ferrara A. Reflective Authenticity: Rethinking the Project of Modernity. New York: Routledge, 1998.

Fishzon A. The Operatics of Everyday Life, or, How Authenticity Was Defined in Late Imperial Russia // Slavic Review. 2011. № 70 (4). P. 795–818.

Fitzgerald J. D. Not Your Mother’s Morals: How the New Sincerity Is Changing Pop Culture for the Better. Colorado Springs: Bondfire Books, 2012.

Fitzgerald J. D. Sincerity, Not Irony, Is Our Age’s New Ethos // Atlantic. 2012. November 20 (см. онлайн:https://www.theatlantic.com/entertainment/archive/2012/11/sincerity-not-irony-is-our-ages-ethos/265466/; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Fitzpatrick Sh. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. Princeton: Princeton University Press, 2005.

Flax J. Soul Service: Foucault’s «Care of the Self» as Politics and Ethics // Brooks N., Toth J. (eds) The Mourning After. Amsterdam: Rodopi, 2007. P. 79–99.

Florida R. The Rise of the Creative Class: And How It’s Transforming Work, Leisure, Community and Everyday Life. New York: Perseus, 2002.

Fokkema D. The Semiotics of Literary Postmodernism // Bertens J., Fokkema D. (eds) International Postmodernism. Amsterdam: John Benjamins, 1997. P. 15–43.

Foster H. The Return of the Real: The Avant-Garde at the End of the Century. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1996.

Foucault M. Fearless Speech. Los Angeles: Semiotext(e), 2001.

Fraser N. Transnationalizing the Public Sphere: On the Legitimacy and Efficacy of Public Opinion in a Post-Westphalian World // Theory, Culture and Society. 2007. № 24 (4). P. 7–30.

Freidin G. Transfiguration of Kitsch — Timur Kibirov’s «Sentiments» // Balina M., Condee N., Dobrenko E. (eds) Endquote: Sots-Art Literature and Soviet Grand Style. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 2000. P. 123–146.

Funk W., Florian G., Huber I. (eds) The Aesthetics of Authenticity: Medial Constructions of the Real. Bielefeld: Transcript, 2012.

Gabler N. Life: the Movie. New York: Vintage, 1998.

Gabowitsch M. Fascism as «Stiob» // Kultura. 2009. № 4. P. 3–8.

Gabowitsch M. Putin Kaputt!? Russlands neue Protestkultur. Berlin: Suhrkamp, 2013.

Garlinger P. All about Agrado, Or the Sincerity of Camp in Almodóvar’s Todo Sobre Mi Madre // Journal of Spanish Cultural Studies. 2004. № 5 (1). P. 117–134.

Gibson-Graham J. K. A Postcapitalist Politics. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2006.

Gilmore J. H., Pine II B. J. Authenticity: What Consumers Really Want. Boston: Harvard Business School Press, 2007.

Gioia T. The Imperfect Art: Reflections on Jazz and Modern Culture. Stanford: Portable Stanford, 1988.

Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. New York: Overlook Press, 1959.

Golynko-Vol’fson D. Totalitarian Laughter as Magic Ritual: The ‘Soviet’ Poems by D. A. Prigov in the Context of Moscow Conceptualism // Доклад, представленный на конференции «Тоталитарный смех: культуры комического при социализме» («Totalitarian Laughter: Cultures of the Comic under Socialism», Princeton University, 15–17 May 2009).

Goscilo H., Strukov V. (eds) Celebrity and Glamour in Contemporary Russia: Shocking Chic. Abingdon: Routledge, 2011.

Gountas S., Mavondo F. Emotions, Sincerity and Consumer Satisfaction // Purchase S. (ed.) ANZMAC 2005 — Broadening the Boundaries: Conference Proceedings. Fremantle: UWA, 2005. P. 82–88.

Gracián B. Oráculo manual y arte de prudencia. Madrid: Mundo mágico, 2000.

Gray Ch. Something in the Way // Music. 2004. April 9 (http://www.austinchronicle.com/music/2004-04-09/205889/; режим доступа 29 июля 2019 г.).

Green J. Late Postmodernism: American Fiction at the Millennium. New York: Palgrave Macmillan, 2005.

Greenblatt S. Learning to Curse: Essays in Early Modern Culture. New York: Routledge, 1990.

Greenblatt S. Renaissance Self-Fashioning: From More to Shakespeare. Chicago: University of Chicago Press, 1980.

Greenleaf M., Moeller-Sally S. (eds) Russian Subjects: Empire, Nation, and the Culture of the Golden Age. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1998.

Gross F. «Brooklyn Zack Is Real»: Irony and Sincere Authenticity in 30 Rock // Funk W., Gross F., Huber I. (eds) The Aesthetics of Authenticity. Bielefeld: Transcript, 2012. P. 237–260.

Gross Th. Alter Protest in neuen Klamotten // Die Zeit. 2003. № 10 (www.zeit.de/2003/10/Alter_Protest_in_neuen_Klamotten; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Groys B. Die Erfindung Russlands. München: Carl Hanser, 1995.

Groys B. On the New. London: Verso, 2014.

Groys B. The Other Gaze. Russian Unofficial Art’s View of the Soviet World // Erjavec A. (ed.) Postmodernism and the Postsocialist Condition: Politicized Art under Late Socialism. Berkeley: University of California Press, 2003. P. 55–90.

Groys B. The Production of Sincerity // Groys B. Going Public. Berlin: Sternberg Press, 2010. P. 38–49.

Groys B. Unter Verdacht: Eine Phänomenologie der Medien. München: Carl Hanser, 2000.

Guilhamet L. The Sincere Ideal: Studies in Sincerity in Eighteenth-Century English Literature. Montreal: McGill-Queens University Press, 1974.

Guy J. M. (ed.) The Victorian Age: An Anthology of Sources and Documents. London: Routledge, 1998.

Guyer S. Romanticism after Auschwitz. Stanford: Stanford University Press, 2007.

Habermas J. The Postnational Constellation: Political Essays. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2001.

Habermas J. Vorstudien und Ergänzungen zur Theorie des kommunikativen Handelns. Frankfurt: Suhrkamp, 1984.

Halfin I. Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2003.

Halttunen K. Confidence Men and Painted Women: A Study of Middle-Class Culture in America, 1830–1870. New Haven: Yale University Press, 1982.

Hamilton C. D. One Man Zeitgeist: Dave Eggers, Publishing and Publicity. New York: Continuum, 2010.

Harding L. Putin’s Tears: Why So Sad, Vlad? // Guardian. 2012. March 5 (http://www.theguardian.com/world/2012/mar/05/putin-tears-vlad-election; режим доступа: 29 июля 2019 г.).

Harris W. V. (ed.) Beyond Poststructuralism: The Speculations of Theory and the Experience of Reading. University Park: Penn State University Press, 1996.

Hayles K., Gannon T. Mood Swings: The Aesthetics of Ambient Emergence // Brooks N., Todd J. (eds) The Mourning After: Attending the Wake of Postmodernism. Amsterdam: Rodopi, 2007. P. 99–143.

Hebdige D. Hiding in the Light: On Images and Things. London: Routledge, 1988.

Heckel Th. Werke. Bd. 1. Zurich: Thomas, 1947.

Heisse D. R., Calhan C. Emotion Norms in Interpersonal Events // Social Psychology Quarterly. 1995. № 58. P. 223–240.

Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2006.

Hermans H., Kempen H. The Dialogical Self: Meaning as Movement. San Diego: Academic Press, 1993.

Hesmondhalgh D. Cultural and Creative Industries // Bennett T., Frow J. (eds) Handbook of Cultural Analysis. Oxford: Blackwell, 2008. P. 552–570.

Hoberek A. (ed.) After Postmodernism // Twentieth-Century Literature (Special issue). 2007. № 53 (3).

Hoerschelmann K., Stenning A. History, Geography and Difference in the Post-Socialist World: Or, Do We Still Need Post-Socialism? //Antipode. 2008. № 40 (2). P. 312–335.

Holmgren B. Introduction // Holmgren B. (ed.) The Russian Memoir: History and Literature. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 2003. P. ix — xxxix.

Hosking G. Trust: A History. Oxford: Oxford University Press, 2014.

Hung Sh., Magliaro J. (eds) By Hand: The Use of Craft in Contemporary Art. New York: Princeton Architectural Press, 2007.

Hunt L. The Family Romance of the French Revolution. Berkeley: University of California Press, 1992.

Hunt L. Inventing Human Rights: A History. New York: Norton, 2007.

Hutcheon L. Irony’s Edge: The Theory and Politics of Irony. London: Routledge, 1994.

Hutchings S. Editorial // BASEES Newsletter. February 2011.

Jackson J. Real Black: Adventures in Racial Sincerity. Chicago: University of Chicago Press, 2005.

Jackson M. J. The Experimental Group: Ilya Kabakov, Moscow Conceptualism, Soviet Avant-Gardes. Chicago: University of Chicago Press, 2010.

Jeanneney J.-N. Google and the Myth of Universal Knowledge: A View from Europe. Chicago: University of Chicago Press, 2006.

Johns A. The Nature of Books: Print and Knowledge in the Making. Chicago: University of Chicago Press, 1998.

Kalb L., Rutten E. What Dreams about the Imperfect Tell Us about the Avant-Gardists // De Haard E., Honselaar W., Weststeijn W. G. (eds) Leaving the Stage. Amsterdam: Pegasus, 2019. P. 123–142.

Kalinin I. Dmitri A. Prigov: A Challenge to Cultural Authority // Выступление на круглом столе во время конференции Американской ассоциации славянских, западноевропейских и евразийских исследований (ASEEES, Washington, D. C., 17–20 November 2011). P. 17–20.

Kelly A. David Foster Wallace and the New Sincerity in American Fiction // Hering D. (ed.) Consider David Foster Wallace: Critical Essays. Los Angeles: Sideshow, 2010. P. 131–147.

Kelly С. Refining Russia: Advice Literature, Polite Culture, and Gender from Catherine to Yeltsin. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Kessels E. Amateurism. Amsterdam: KesselsKramer Publishing, 2008.

Keymolen E. Esther Keymolen Wondered: Why Is It That We Put So Much Faith in Social Networks and Online Businesses? Interview Series: Meet Our PhD Candidates. 2016 (http://www.egs3h.eur.nl/research/meet-our-phd-candidates/esther-keymolen-philosophy/; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Keymolen E. Trust on the Line: A Philosophical Exploration of Trust in the Networked Era. Ph.D. diss., Erasmus University Rotterdam, 2016.

Kimerling Wirtschafter E. Social Identity in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1997.

King G. Spectacular Narratives: Contemporary Hollywood and Frontier Mythology. London: Tauris, 2000.

Kirby A. The Death of Postmodernism and Beyond // Philosophy Now. 2006. № 58 (https://philosophynow.org/issues/58/The_Death_of_Postmodernism_And_Beyond; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Kirchmeier V. Texte Viktor Kirchmeier. Без даты (http://www.mais-de.de/beta/mais_2_texte_kirchmeier.html; режим доступа: 24 сентября 2019 г.).

Kishkovsky S. A Cultural Awakening in Russia // New York Times. 2009. June 30 (http://www.nytimes.com/2009/07/01/world/europe/01iht-moscow.html; режим доступа: 28 июля 2019 г.).

Klein J. Deržavin: Wahrheit und Aufrichtigkeit im Herrscherlob // Zeitschrift für Slavische Philologie. 2010. № 67 (1). P. 27–51.

Klosterman Ch. The Carly Simon Principle: Sincerity and Pop Greatness // Weisbard E. (ed.) This Is Pop: In Search of the Elusive at Experience Music Project. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2004. P. 257–265.

Komaromi A. The Material Existence of Soviet Samizdat // Slavic Review. 2004. № 63 (3). P. 597–618.

Korsten F.-W. The Irreconcilability of Hypocrisy and Sincerity // Bal M., Smith С., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009. P. 60–77.

Korthals Altes L. Blessedly post-ironic? Enkele tendensen in de hedendaagse literatuur en literatuurwetenschap. Groningen: E. J. Korthals Altes, 2001.

Korthals Altes L. Sincerity, Reliability and Other Ironies — Notes on Dave Eggers’ «A Heartbreaking Work of Staggering Genius» // D’Hoker E., Martens G. (eds) Narrative Unreliability in the Twentieth-Century First-Person Novel. Berlin: Walter de Gruyter, 2008. P. 107–128.

Krijnen J. Holocaust Impiety in Jewish American Literature: Memory, Identity, (Post-) Postmodernism. Leiden: Brill, 2016.

Krijnen J. Impious Renewal: The Holocaust and Jewish American Fiction after Postmodernism. Ph.D. diss., University of Groningen, 2014.

Kukulin I., Lipovetsky M. Post-Soviet Literary Criticism // Dobrenko E., Tihanov G. (eds) A History of Russian Literary Theory and Criticism: The Soviet Age and Beyond. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2011. P. 287–306.

Kulik O. Artist’s Favourites // Spike Art Quarterly. 2007. № 12 (http://old.spikeart.at/en/a/magazin/back/Artist_s_Favourites_14; режим доступа: 24 сентября 2019 г.).

Kuntsman A. «With a Shade of Disgust»: Affective Politics of Sexuality and Class in Memoirs of the Stalinist Gulag // Slavic Review. 2009. № 68 (2). P. 308–328.

Küpper S. Präprintium: A Berlin Exhibition of Moscow Samizdat Books // Other Voices. 1998. № 1 (2) (http://www.othervoices.org/1.2/skuepper/samizdat.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Laird S. Voices of Russian Literature: Interviews with Ten Contemporary Writers. Oxford: Oxford University Press, 1994.

Larrissy E. (ed.) Romanticism and Postmodernism. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Leiby S. I Am Such a Failure: Poetry on, around, and about the Internet // Paallasvuo J. New Sincerity: Exhibition Catalogue. London: Jaakko Paalasvuo, B. C., Beach London, and Victory Press, 2011 (http://pooool.info/i-am-such-a-failure-poetry-on-around-and-about-the-internet; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Lipovetsky M. Russian Postmodernist Fiction: Dialogue with Chaos. New York: M. E. Sharpe, 1999.

Lipsky D. The Lost Years & Last Days of David Foster Wallace // Rolling Stone. 2008. October 30. P. 110–111.

Loe E. Naiv.Super. Oslo: Cappelen, 1996.

López J., Potter G. (eds) After Postmodernism: An Introduction to Critical Realism. New York: Athlone, 2001.

Lunde I., Paulsen M. (eds) From Poets to Padonki: Linguistic Authority & Norm Negotiation in Modern Russian Culture. Bergen: Slavica Bergensia, 2009.

Lupton Ch. Sincere Performances: Franklin, Tillotson, and Steele on the Plain Style // Eighteenth-Century Studies. 2007. № 40 (2). P. 177–192.

Lutz T. Crying: A Natural and Cultural History of Tears. New York: Norton, 2001.

Lyotard J.-F. Le Différend. Paris: Minuit, 1983.

Lysaker P. H., Lysaker J. T. Narrative Structure in Psychosis: Schizophrenia and Disruptions in the Dialogical Self // Theory and Psychology. 2002. № 12 (2). P. 207–220.

Macdowell J. Wes Anderson, Tone, and the Quirky Sensibility // New Review of Film and Television Studies. 2012. № 10 (1). P. 6–27.

Magill Jr., J. R. Sincerity: How a Moral Ideal Born Five Hundred Years Ago Inspired Religious Wars, Modern Art, Hipster Chic, and the Curious Notion That We all Have Something to Say (No Matter How Dull). New York: Norton, 2012.

Maher K. If You’re Unhappy and You Know It… // Times. 2005. June 16 (https://www.thetimes.co.uk/article/if-youre-unhappy-and-you-know-it-z0ptpnkmdkc; режим доступа: 24 сентября 2019 г.).

Mail.ru Group. Социальные сети в России. Mail.ru Group, 2014 (см. онлайн:https://corp.imgsmail.ru/media/files/issledovanie-auditorij-sotcialnykh-setej.pdf; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Manjoo F. True Enough: Learning to Live in a Post-Fact Society. Hoboken, N. J.: Wiley, 2008.

Mannisto G. The New Sincerity // Metrotimes. 2002. December 5 (http://www.metrotimes.com/editorial/story.asp?id=3261; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Marsh R. Literature, History and Identity in Post-Soviet Russia, 1991–2006. Oxford: Peter Lang, 2007.

Martin J. Inventing Sincerity, Refashioning Prudence: The Discovery of the Individual in Renaissance Europe // American Historical Review. 1997. № 102 (5). P. 1304–1342.

Masing-Delic I. The Mask Motif in A. Blok’s Poetry // Russian Literature. 1973. № 2 (3). P. 79–101.

Mayer T. (ed.) Gender Ironies of Nationalism: Sexing the Nation. London: Routledge, 2000.

McCarthy B. Soviet Era Dark Humor Makes a Comeback // PRI. 2012. February 29 (http://www.pri.org/stories/2012-02-29/soviet-era-dark-humor-makes-comeback; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Medvedev K. The Writer in Russia: Individualism and the «New Emotionalism» // Dissent. 2008. № 55 (4). P. 13–22.

Meindl M., Witte G. Die neue Aufrichtigkeit: Kirill Medvedevs politische Sprache // Schreibheft: Zeitschrift für Literatur. 2011. № 76. S. 176–181.

Menzel B. Bürgerkrieg um Worte: Die russische Literaturkritik der Perestrojka. Köln; Weimar; Wien: Böhlau, 2001.

Menzel B., Schmid U. (eds) Der Osten im Westen: Importe der Populärkultur. Osteuropa (a special issue). 2007.

Metzinger Th. Being No One: The Self-Model Theory of Subjectivity. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2003.

Milnes T., Sinanan K. (eds) Romanticism, Sincerity, and Authenticity. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2010.

Misiano V. Dubossarsky and Vinogradov’s «New Sincerity». Описание выставки для «On the Block», Charlotte Moser Gallery, Geneva, 2010 (https://www.dubossarskyvinogradov.com/exhibitions/on_the_block/new_sincerity; ссылка недоступна).

Mombert J. The New Sincerity // Installation description for The New Sincerity, без даты (http://www.betaart.com/mombert/the_new_sincerity_statement.html; ссылка недоступна).

Morris J. The Time between Time: Messianism & The Promise of a ‘New Sincerity’ // Jacket. 2008. № 35 (http://jacketmagazine.com/35/morris-sincerity.shtml; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Mosse G. Nationalism and Sexuality: Respectability and Abnormal Sexuality in Modern Europe. New York: Howard Fertig, 1985.

Most G. W. Doubting Thomas. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2005.

Murray J. Fuck You Damien Hirst! // James Austin Murray. 2012. January 11 (http://jamesaustinmurray.com/?p=1073; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Myers G. Entitlement and Sincerity in Broadcast Interviews about Princess Diana // Media, Culture and Society. 2000. № 22 (2). P. 167–185.

Nadkarni M., Shevchenko O. The Politics of Nostalgia: A Case for Comparative Analysis of Postsocialist Practices // Ab Imperio. 2004. № 2. P. 487–519.

Neef S., Dijck J. van, Ketelaar E. (eds) Sign Here! Handwriting in the Age of New Media. Amsterdam: University of Amsterdam Press, 2006.

Nemoianu V. Imperfection and Defeat: The Role of Aesthetic Imagination in Society. Budapest: Central European University Press, 2006.

Newman G. The Rise of English Nationalism: A Cultural History, 1740–1830. London: Macmillan, 1997.

Noordenbos B. Post-Soviet Literature and the Search for a Russian Identity. Basingstoke: Palgrave, 2016.

Nord Ph. The Republican Moment: Struggles for Democracy in Nineteenth-Century France. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1995.

Nowak A. History and Geopolitics: A Contest for Eastern Europe. Warsaw: Polish Institute of International Affairs, 2008.

Oates S. The Neo-Soviet Model of the Media // Europe-Asia Studies. 2007. № 59 (8). P. 1279–1297.

Obermayr B. Semantic Poetry and Sincerity Revisited. Доклад, представленный на конференции Американской ассоциации славянских, западноевропейских и евразийских исследований (ASEEES, Boston, 12–15 November 2009).

Ognyanova K. Careful What You Say: Media Control In Putin’s Russia — Implications for Online Content // International Journal of E-Politics. 2010. № 1 (2) (http://bit.ly/1RHPQOj; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Olsen M. If I Can Dream: The Everlasting Boyhoods of Wes Anderson // Film Comment. 1999. № 35 (1). P. 12–14.

Oushakine S. «We’re Nostalgic but We’re Not Crazy»: Retrofitting the Past in Russia // Russian Review. 2007. № 66 (3). P. 451–482.

Paperno I. Chernyshevsky and the Age of Realism: A Study in the Semiotics of Behavior. Stanford: Stanford University Press, 1988.

Paperno I. Stories of the Soviet Experience: Memoirs, Diaries, Dreams. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2009.

Pariser E. The Filter Bubble: What the Internet Is Hiding from You. London: Penguin, 2011.

Peck J. Struggling with the Creative Class // International Journal of Urban and Regional Research. 2005. № 29 (4). P. 740–770.

Perkins D. Wordsworth and the Poetry of Sincerity. Cambridge, Mass.: Belknap Press of Harvard University Press, 1964.

Pessoa F. A Little Larger Than the Entire Universe, edited and translated by Richard Zenith. London: Penguin, 2006.

Peters A. Een rebelse mandarijn // Volkskrant. 2009. April 17.

Peyre H. Literature and Sincerity. New Haven: Yale University Press, 1963.

Piccalo G. Looking for «Real» // Los Angeles Times. 2003. December 6 (http://articles.latimes.com/2003/dec/06/entertainment/et-piccalo6; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Plamper J. Emotional Turn? Feelings in Russian History and Culture: Introduction // Slavic Review. 2009. № 68 (2). P. 229–238.

Platt K. The Post-Soviet Is Over: On Reading the Ruins // Republics of Letters: A Journal for the Study of Knowledge, Politics, and the Arts. 2009. № 1 (1) (https://arcade.stanford.edu/rofl/post-soviet-over-reading-ruins; режим доступа: 24 сентября 2019 г.).

Polanyi M., Rorty R. Postmodern Ethics // Southern Humanities Review. 1995. № 29 (1). P. 15–34.

Polit.ru. В гостях у циклопов // Polit.ru. 2005. 17 апреля (http://www.polit.ru/culture/2005/04/17/ciklopy.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Pomerantsev P. Nothing Is True and Everything Is Possible: The Surreal Heart of the New Russia. Philadelphia: Public Affairs, 2014.

Potter A. The Authenticity Hoax: Why the «Real» Things We Seek Don’t Make Us Happy. New York: Harper, 2010.

Powhida W. Outpost // Brooklyn Rail. 2009. January 21 (http://www.brooklynrail.org/2003/08/artseen/outpost; ссылка недоступна).

Prokhorov A. Inherited Discourse: Stalinist Tropes in Thaw Culture. Ph. D. diss., University of Pittsburgh, 2002 (http://d-scholarship.pitt.edu/8550/1/prokhorov2002.pdf; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Purdy J. For Common Things: Irony, Trust and Commitment. New York: Knopf, 1999.

Purdy J. The State of Irony // Slate. 1999. September 23 (https://slate.com/news-and-politics/1999/09/the-state-of-irony-9.html; режим доступа: 24 сентября 2019 г.).

Radzievskii A. Moskou: nieuwe oprechte kunst // Gonzo Circus. 2005. № 71. P. 54–57.

Ramakers R. Less + More: Droog Design in Context. Rotterdam: 010 Publishers, 2002.

Ramos T. New Sincerity. Короткометражный фильм. Реж. Телли Рамос. 2009. Studio 22 Productions, 2009.

Ratcliff C. Komar & Melamid. New York: Abbeville, 1988.

Read H. The Cult of Sincerity. London: Faber & Faber, 1968.

Ready O. Aleksei Slapovskii and the Art of Adapting // Modern Language Review. 2010. № 105 (4). P. 1105–1129.

Ready O. Saplings in the Jungle: The Vitality of the Russian Literary Scene — and Why It Is a Problem // Times Literary Supplement. 5640. 2011. May 6. P. 14–15.

Rebein R. Hicks, Tribes, and Dirty Realists: American Fiction after Postmodernism. Lexington: University Press of Kentucky, 2001.

Reddy W. M. The Navigation of Feeling: A Framework for the History of Emotions. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

Reid C. Art Spiegelman and Françoise Mouly: The Literature of Comics // Publishers Weekly. 2000. October 16 (https://www.publishersweekly.com/pw/by-topic/authors/interviews/article/18809-art-spiegelman-and-francoise-mouly-the-literature-of-comics.html; режим доступа: 24 сентября 2019 г.).

Rettberg J. W. Blogging. Cambridge: Polity Press, 2008.

Reynolds R. Welcome to the New Sincerity. rooreynolds.com. 2008. May 28 (http://rooreynolds.com/2008/05/28/welcome-to-the-new-sincerity/; режим доступа: 28 июля 2019 г.).

Riasanovsky N. A Parting of Ways: Government and Educated Public in Russia 1801–55. Oxford: Clarendon Press, 1976.

Robinson A. A Few Notes from a New Sincerist // Geneva Convention Archives. 2005. July 22 (http://luckyerror.blogspot.nl/2005/07/few-notes-from-new-sincerist.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Rogers D. Postsocialisms Unbound: Connections, Critiques, Comparisons // Slavic Review. 2010. № 69 (1). P. 1–16.

Rogers R. The End of the Virtual: Digital Methods. Amsterdam: Vossiuspers UvA/Amsterdam University Press, 2009.

Rombes N. Cinema in the Digital Age. London: Wallflower, 2008.

Rombes N. The Rebirth of the Author // Kroker A., Kroker M. (eds) 1000 Days of Theory. 2005 (http://www.ctheory.net/articles.aspx?id=480; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Rosenbaum S. Professing Sincerity: Modern Lyric Poetry, Commercial Culture, and the Crisis in Reading. Charlottesville: University of Virginia Press, 2007.

Rosenblatt R. The Age of Irony Comes to an End: No Longer Will We Fail to Take Things Seriously // Time magazine. 2001. September 24 (http://content.time.com/time/magazine/article/0,9171,1000893,00.html; режим доступа: 24 сентября 2019 г.).

Rosenwein B. Emotional Communities in the Early Middle Ages. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2006.

Rosenwein B. Worrying about Emotions in History // American Historical Review. 2002. № 107 (3). P. 821–845.

Roth-Ey K. Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2011.

Rothstein E. Attacks on U. S. Challenge Postmodern True Believers // New York Times. 2001. September 22 (http://www.nytimes.com/2001/09/22/arts/22CONN.html?pagewanted=all; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Rugoff R. Other Experts // Fitzsimmons C., Kook-Anderson G. (eds) Amateurs. San Francisco: California College of the Arts, 2008. P. 9–15.

Ruskin J. The Laws of Fésole: Principles of Drawing & Painting from the Tuscan Masters. New York: Allworth, 1996.

Russia Today. Russia Shocked as Volunteers Report Grim Facts about Nursing Home // Russia Today. 2009. October 28 (http://rt.com/news/volunteers-nursing-house-outrage/; режим доступа: 21 июля 2019 г.).

Rutten E. Deliberate Incompletion // Mark Magazine. 2009. № 23. P. 102–114.

Rutten E. Judge a Book by Its Cover… Timur Kibirov. Stichi o ljubvi. Al’bom-portret // Haard E. de, Honselaar W., Stelleman J. (eds) Literature and Beyond: Festschrift for Willem G. Weststeijn. V. 2. Amsterdam: Pegasus, 2008. P. 689–701.

Rutten E. New-Media Language: Towards a Transcultural Approach. Доклад, представленный на конференции «Рунет в глобальном контексте» («Runet in a Global Context». University of Passau. 3–6 February 2011).

Rutten E. (Russian) Writer-Bloggers: Digital Perfection and the Aesthetics of Imperfection // Journal of Computer-Mediated Communication. 2014. № 19 (4). P. 744–762.

Rutten E. Sincere e-Self-Fashioning: Dmitrii Vodennikov (1968) // Franssen G., Honings R. (eds) Idolizing Authorship: Literary Celebrity and the Construction of Identity. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2017.

Rutten E. Strategic Sentiments: Pleas for a New Sincerity in Contemporary Russian Literature // Brouwer S. (ed.) Dutch Contributions to the Fourteenth International Congress of Slavists, Amsterdam: Rodopi, 2008. P. 201–217.

Rutten E. Unattainable Bride Russia: Engendering Nation, State, and Intelligentsia in Russian Intellectual Culture. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 2010.

Rutten E. Vintage_Russia: Wat imperfectie sexy maakt // Inaugural address presented at the University of Amsterdam. 2013. June 13 (http://www.oratiereeks.nl/upload/pdf/PDF-5229Weboratie_Rutten.pdf; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Rutten E. Where Postmodern Provocation Meets Social Strategy: Deep into Russia // Dhooge B., Langerak Th., Metz E. (eds) Provocation and Extravagance in Modern Russian Literature and Culture. Amsterdam: Pegasus, 2008. P. 163–179.

Rutten E., Fedor J., Zvereva V. (eds) Memory, Conflict and New Media: Web Wars in Post-Socialist States. New York: Routledge, 2013.

Salnikov V. Authorship and the Artwork in the Age of Transgression // Художественный журнал. 1993/2005 (дайджест по-английски) (http://xz.gif.ru/numbers/moscow-art-magazine/authorship/).

Saltz J. Sincerity and Irony Hug It Out // New Yorker. 2010. May 27 (http://nymag.com/arts/art/reviews/66277).

San Filippo M. A Cinema of Recession: Micro-Budgeting, Micro-Drama, and the «Mumblecore» Movement // Cineaction. 2011. № 85 (https://www.questia.com/library/journal/1G1-269691785/a-cinema-of-recession-micro-budgeting-micro-drama; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Sancho-Rodriguez’ E. The Merit of Genre Versus Cinematic Tone and Mood: Does Analysis Through Genre Open Up «Better» Kinds of Questions? Доклад представлен на семинаре «Мыслить через жанр: второе кинематографическое мышление» («Thinking Through Genre: The Second Cinematic Thinking», Pratt Institute, 2 November 2013).

Sanneh K. Mr. Sincerity Tries a New Trick // New York Times. 2005. January 16 (ссылка онлайн:http://www.nytimes.com/2005/01/16/arts/music/16sann.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Sapiro G. La guerre des écrivains, 1940–1953. Paris: Fayard, 1999.

Sarjono A. R. Poetry and Sincerity // Sarjono A. R., Mooij M. (eds) Poetry and Sincerity: International Poetry Festival Indonesia 2006. Jakarta: Cipta, 2006. P. 8–11.

Sartre J.-P. L’ Être et le néant. Paris: Galimard, 1943.

Scharg C. O. The Self after Postmodernity. New Haven: Yale University Press, 1997.

Scherrer J. Anciens/Nouveaux lieux de mémoire en Russie // Outre-terre. 2007. № 19. P. 187–194.

Schmid U. Ichentwürfe: Russische Autobiographien zwischen Avvakum und Gercen. Zürich: Pano, 2003.

Schmid U. (ed.) Russische Medientheorien. Bern: Haupt, 2005.

Schmidt H. Russische Literatur im Internet: Zwischen digitaler Folklore und politischer Propaganda. Bielefeld: Transcript, 2011.

Schönle A. The Scare of the Self: Sentimentalism, Privacy, and Private Life in Russian Culture, 1780–1820 // Slavic Review. 1998. № 57 (4). P. 723–746.

Schouwenberg L. Hella Jongerius: Misfit. London: Phaidon, 2011.

Seligman A. B., Weller R. P., Puett M. J., Simon B. Ritual and Its Consequences: An Essay on the Limits of Sincerity. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Sella M. Against Irony // New York Times Magazine. 1999. September 5 (http://www.nytimes.com/1999/09/05/magazine/against-irony.html?pagewanted=all).

Shank B. Dissonant Identities: The Rock’n’Roll Scene in Austin, Texas. Hanover, N. H.: University Press of New England, 1994.

Shneidman N. N. Russian Literature 1988–1994: The End of an Era. Toronto: University of Toronto Press, 1995.

Siegel L. As You Were: Culture after 9/11 // The Economist/Intelligent Life. 2011. September (http://moreintelligentlife.com/content/ideas/lee-siegel/title-here).

Smail D. L. On Deep History and the Brain. Berkeley: University of California Press, 2008.

Smith K. Mythmaking in the New Russia: Politics and Memory in the Yeltsin Era. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2002.

Smith T., Enwezor O., Condee N. (eds) Antinomies of Art and Culture: Modernity, Postmodernity, Contemporaneity. Durham, N. C.: Duke University Press, 2009.

Solomon A. The Irony Tower: Soviet Artists in a Time of Glasnost. New York: Alfred A. Knopf, 1991.

Sorokin V. Ein Monat in Dachau. Köln: Haffmans, 1992.

Sorokin W., Wituchnowskaja A. Nichts leichter, als ein Held zu sein: Wladimir Sorokin und Alina Wituchnowskaja im Gespräch // Die Zeit. 2000. November 9. S. 67–68.

Spiering H. In de vroege Middeleeuwen was kritiek nog welkom // NRC Handelsblad. 2014. October 2.

Steinberg M. D., Sobol V. (eds) Interpreting Emotions in Russia and Eastern Europe. De Kalb: Northern Illinois University Press, 2011.

Stierstorfer K. (ed.) Beyond Postmodernism: Reassessments in Literature, Theory, and Culture. Berlin: De Gruyter, 2003.

Stöckmann I. Bismarcks Antlitz. Über den lyrischen Gebrauchssinn deutscher Aufrichtigkeit // Text und Kritik. 2007. № 173. P. 14–29.

Stöckmann I. Deutsche Aufrichtigkeit: Rhetorik, Nation und politische Inkluzion im 17. Jahrhundert // Deutsche Vierteljahrsschrift. 2004. № 78 (3). P. 373–397.

Stodolsky I. A Multi-Lectic Anatomy of Stiob and Poshlost’: Case Studies in the Oeuvre of Timur Novikov // Laboratorium. 2011. № 3 (1). P. 24–50.

Straub J. (ed.) Paradoxes of Authenticity: Studies on a Critical Concept. Bielefeld: Transcript, 2012.

Strauss W., Howe N. Generations: The History of America’s Future, 1584 to 2069. New York: Morrow, 1991.

Svirskii G. A History of Post-War Soviet Writing: The Literature of Moral Opposition. Ann Arbor: Ardis, 1981.

Tamir D. I., Mitchell J. P. Disclosing Information about the Self Is Intrinsically Rewarding // PNAS. 2012. № 109 (21). P. 8038–8043.

Thacker J. Postmodernism and the Ethics of Theological Knowledge. Aldershot: Ashgate, 2007.

Thorn J. A Manifesto for the New Sincerity (2006) (http://www.maximumfun.org/blog/2006/02/manifesto-for-new-sincerity.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Thumfart J. Das Kulturphänomen «New Sincerity»: Und jetzt mal ehrlich // TAZ. 2013. April 27 (http://www.taz.de/!115184/; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Thurber Stone E. Summer Musings: «Bach» to the Basics // Chicago Maroon. 2013. August 30.

Tikhomirov A. The Regime of Forced Trust: Making and Breaking Emotional Bonds between People and State in Soviet Russia, 1917–1941 // Slavic and East European Review. 2013. № 91 (1). P. 78–118.

Timmer N. Do You Feel It Too? The Post-Postmodern Syndrome in American Fiction at the Turn of the Millennium. Amsterdam: Rodopi, 2010.

Todorova M. Introduction: From Utopia to Propaganda and Back // Gille Zs., Todorova M. (eds) Post-Communist Nostalgia. New York: Berghahn, 2010. P. 1–14.

Trepper H. Die Auseinandersetzung um die Zeitschrift «Novyj mir» und ihren Chefredakteur A. Tvardovskij // Arbeitspapiere & Materialien der Forschungsstelle Osteuropa. 1991. № 1. S. 24–46.

Trilling L. Sincerity and Authenticity. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1971.

Tseëlon E. Is the Present Self Sincere? Goffman, Impression Management and the Postmodern Self // Theory, Culture and Society. 1992. № 9 (2). P. 115–128.

Turner T. City as Landscape: A Post-Postmodern View of Design and Planning. London: Taylor & Francis, 1995.

Uffelmann D. «Led Tronulsia»: The Overlapping Periods in Vladimir Sorokin’s Work from the Materialization of Metaphors to Fantastic Substantialism // Lunde I., Roesen T. (eds) Landslide of the Norm: Language Culture in Post-Soviet Russia. Bergen: Slavica Bergensia, 2006. P. 100–125.

Vaessens Th. De revanche van de roman: Literatuur, autoriteit en engagement. Nijmegen: Van Tilt, 2009.

Vaessens Th. Ik ga met je mee ik durf het’: Ilja Leonard Pfeijffers De man van vele manieren (2008) als keerpunt // Geest D. de, Vaeck M. van, Couttenier P. (eds) «Ergens beginnen»: Bijdragen over Nederlandse poëzie (1967–2009) voor Hugo Brems bij zijn emeritaat. Leuven: Peeters, 2009 (http://bit.ly/1Jd8oEG; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Vaessens Th., van Dijk Y. Introduction // Vaessens Th., van Dijk Y. (eds) Reconsidering the Postmodern: European Literature Beyond Relativism. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2011. P. 7–23.

Vaessens Th., van Dijk Y. (eds) Reconsidering the Postmodern: European Literature beyond Relativism. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2011.

Bal M., van Alphen E. Introduction // Bal M., Smith С., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009. P. 1–16.

Bal M., Smith C., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009.

van Renswoude I. Licence to Speak: The Rhetoric of Free Speech in Late Antiquity and the Early Middle Ages. Ph.D. diss., Utrecht University, 2011.

van Renswoude I. Licence to Speak: The Rhetoric of Free Speech in Late Antiquity and the Early Middle Ages. Acceptance speech, Praemium Erasmianum Research Prize // The Cultural Significance of the Natural Sciences: Praemium Erasmianum Yearbook 2012. Amsterdam: Praemium Erasmianum Foundation, 2013. P. 49–50.

Vasmer M. Russisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg: Carl Winter, 1953.

von den Brincken B. Medical Hermeneutics (1997) //http://www.kanka.de/aurora/pp_b1.htm (режим доступа: 12 июля 2019 г.).

Wachtel A. B. Remaining Relevant after Communism: The Role of the Writer in Eastern Europe. Chicago: University of Chicago Press, 2006.

Wallace D. F. E Unibus Pluram: Television and U. S. Fiction // Review of Contemporary Fiction. 1993. № 31 (2). P. 151–195.

Wampole Ch. How to Live without Irony // New York Times. 2012. November 17 (http://opinionator.blogs.nytimes.com/2012/11/17/how-to-live-without-irony/; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Warhol A. The Philosophy of Andy Warhol (From A to B and Back Again). New York: Harvest Books, 1977.

Watercutter A. My Little Pony Corrals Unlikely Fanboys Known as «Bronies» // Wired. 2011. September 6 (http://www.wired.com/2011/06/bronies-my-little-ponys/ режим доступа: 28 июля 2019 г.).

Watercutter A. Sincerely Ours: Glee’s Success Cements Age of Geeky «New Sincerity» // Wired. 2010. September 21 (см. онлайн:http://www.wired.com/underwire/2010/09/new-sincerity/; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

West S. I Shop in Moscow: Advertising and the Creation of Consumer Culture in Late Tsarist Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2011.

Weststeijn W. After Postmodernism // Weststeijn W. (ed.) Dutch Contributions to the Twelfth International Congress of Slavists. Amsterdam: Rodopi, 1999. P. 211–224.

Wikander M. Fangs of Malice: Hypocrisy, Sincerity, and Acting. Iowa City: Iowa University Press, 2002.

Wilde O. Intentions (1891) (https://www.gutenberg.org/files/887/887-h/887-h.htm; режим доступа: 24 сентября 2019 г.).

Wilde O. The Truth of Masks (1891) (http://www.wilde-online.info/the-truth-of-masks.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Williams R. C. The Russian Soul: A Study in European Thought and Non-European Nationalism // Journal of the History of Ideas. 1970. № 31 (4). P. 573–588.

Williams S. Emotion and Social Theory. London: Sage, 2001.

Williams Z. The Final Irony // Guardian. 2003. June 28 (http://www.guardian.co.uk/weekend/story/0,3605,985375,00.html; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Wu Zhaohua, Huang N. E., Long S. R., Peng Chung-Kang. On the Trend, Detrending, and Variability of Nonlinear and Nonstationary Time Series // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2007. № 104 (http://www.pnas.org/content/104/38/14889.full; режим доступа: 30 июля 2019 г.).

Yurchak A. Post-Post-Communist Sincerity: Pioneers, Cosmonauts, and Other Soviet Heroes Born Today // Lahusen Th., Solomon P. Jr. (eds) What Is Soviet Now? Identities, Legacies, Memories. Berlin: LIT, 2008. P. 257–277.

Yuval-Davis N. Gender and Nation. London: Sage, 1997.

Ziegler H. (ed.) The End of Postmodernism: New Directions. Proceedings of the First Stuttgart Seminar in Cultural Studies, 04.08–18.08.1991. Stuttgart: M & P, 1993.

Zimmer B. Truthiness or Trustiness? // Language Log. 2005. October 26 (http://itre.cis.upenn.edu/~myl/languagelog/archives/002586.html; режим доступа: 24 июля 2019 г.).

Zubok V. Zhivago’s Children: The Last Russian Intelligentsia. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2009.

Примечания

1

Соколов-Митрич Д. Задрала «новая искренность» // smitrich.livejournal.com. 2018. 22 июля (https://smitrich.livejournal.com/2213732.html).

2

Комментарий к онлайн-бару Stay the Fuck Home, 11 апреля 2020. Цит. по: Корниенко М. «Новая искренность»: как социальная культура меняется в условиях карантина // BBC Русская служба. 2020. 11 апреля (https://www.bbc.com/russian/features-52181080).

3

Ожегов С. И., Шведов Н. Ю. Толковый словарь Ожегова. 1949–1992 (https://dic.academic.ru/dic.nsf/ogegova/75774).

4

Там же.

5

Roudakova N. Losing Pravda: Ethics and the Press in Post-Truth Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

6

Garaev D. Post-Soviet Jihadism. Dissertation. University of Amsterdam, 2018.

7

См. особенно: Деготь Е. Дмитрий Александрович Пригов. М.: Ад Маргинем, 2014; Добренко Е., Калинин И., Липовецкий М. (ред.) «Это просто буквы на бумаге…» Владимир Сорокин: после литературы. М.: Новое литературное обозрение, 2018; Пригов и концептуализм / Сборник статей и материалов. М.: Новое литературное обозрение, 2014; Ямпольский М. Пригов: Очерки художественного номинализма. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

8

Защитники транснационального подхода утверждают, что язык, культура и национальная идентичность не совпадают (человек, который говорит на русском, скажем, не обязательно владелец российского паспорта), но что «язык и культура должны рассматриваться как потоки осмысления, проходящие поверх границ» — Byford A., Doak C., Hutchings S. (eds) Transnational Russian Studies. Liverpool: Liverpool University Press, 2020. P. 6.

9

Comey J. We Know What Good Leadership in a Crisis Looks Like. This Isn’t It // Washington Post. 2020. April 11 (https://www.washingtonpost.com/opinions/2020/04/11/james-comey-people-crave-leadership-when-they-are-afraid-they-arent-getting-it/). Русский перевод см.: Коми Д. Коронавирус актуализирует запрос на искренность // Актуальные комментарии. 2020. 14 апреля (http://actualcomment.ru/koronavirus-aktualiziruet-zapros-na-iskrennost-2004141027.html).

10

Ibid. В русском переводе используется слово «искренность», в английском оригинале Коми говорит о candor — слово, которое на русском также переводится как «откровенность» и «прямота».

11

Корниенко М. «Новая искренность».

12

Там же.

13

Там же.

14

Там же.

15

Bal M., van Alphen E. Introduction // Bal M., Smith C., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009. P. 1.

16

О «новой искренности» как «диалектическом» термине см. также: Buckland W. Wes Anderson: A «Smart’ Director of the New Sincerity?» // New Review of Film and Television Studies. 2012. № 10 (1). P. 1–5.

17

Соколов-Митрич Д. «Задрала новая искренность».

18

Об искренности как «определяющей черте западной культуры» см.: Trilling L. Sincerity and Authenticity. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1971. Кардинальную роль, которую риторика искренности сыграла в российских публичных дискурсах начиная с XVIII века, я раскрываю во второй главе своей книги.

19

Перцев А. Новая искренность: когда пропагандист не врет // Republic. 2014. 3 октября (https://republic.ru/posts/45976).

20

См., например: Claydon R. Donald Trump: The Post-Ironic Leader // The Ironic Manager. 2015. 22 декабря (https://theironicmanager.com/blog/donald-trump-the-post-ironic-leader); Colton A. Donald Trump and the «New Sincerity» Artists Have More in Common than Either Would Like to Admit // Paste. 2016. 9 августа (https://www.pastemagazine.com/politics/donald-trump-and-the-new-sincerity-artists-have-mo/).

21

Colton R. Donald Trump and the «New Sincerity» Artists.

22

Смирнова М. Что такое «новая искренность» в интернете и как она изменила нашу жизнь // Стиль. 2018. 27 июля (https://style.rbc.ru/life/5b5997489a7947356f7d36f6).

23

Кочкина О. Границы и мосты новой искренности. Культурный код поколения Z // Сигма. 2019. 11 сентября (https://syg.ma/@olgha-kochkina/kochkina-olgha-granitsy-i-mosty-novoi-iskriennosti-kulturnyi-kod-pokolieniia-z).

24

Соколов-Митрич Д. «Задрала новая искренность»; М. Шишкин цит. по: Корниенко М. «Новая искренность».

25

Перцев А. Новая искренность; Кононенко М. Что такое это ваша новая искренность // Говорит Донецк. 2019. 4 сентября (https://fromdonetsk.net/chto-takoe-eta-vasha-novaya-iskrennost.html).

26

Taylor C. Modern Social Imaginaries. Durham, NC: Duke University Press, 2004. P. 23. О «социальном воображении» см. также: Castoriadis C. The Imaginary Institution of Society. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1987.

27

О подобных проблемах с теоретическим языком публичности и публичных сфер — с которыми идеи Тейлора отчасти соприкасаются — и о феминистской и постколониальной критике гегемонии этого языка см.: Вайзер Т. Идея сборника // Вайзер Т., Атнашев Т., Велижев М. Несовершенная публичная сфера: история режимов публичности в России. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

28

Mjør K. J. Reformulating Russia: The Cultural and Intellectual Historiography of Russian First-Wave Émigré Writers. Leiden: Brill, 2011. P. 37.

29

Bal, Smith, Van Alphen (eds). The Rhetoric of Sincerity.

30

Halttunen K. Confidence Men and Painted Women: A Study of Middle-Class Culture in America, 1830–1870. New Haven: Yale University Press, 1982 (см. особенно P. 34–35 о «культе искренности» в среде современного американского среднего класса).

31

«Политика искренности» — термин Элизабет Марковиц; см.: Markovits E. The Politics of Sincerity: Plato, Frank Speech, and Democratic Judgment. University Park, PA: Penn State University Press, 2008. О «Святом Граале искренности» и искренности как политическом и «моральном идеале» см. также: Magill R. J. Sincerity: How a Moral Ideal Born Five Hundred Years Ago Inspired Religious Wars, Modern Art, Hipster Chic, and the Curious Notion That We All Have Something to Say (no Matter how Dull). New York: W. W. Norton, 2012. Исследования политической истории искренности в Советской России я подробнее обсуждаю в главе 1.

32

Руттен Э. Советская риторика искренности // Неприкосновенный запас. 2017. № 3.

33

О советской политической культуре, выдвигающей искренность как «последнее мерило» приверженности партии и нравственной чистоты, также пишет Игал Халфин, на чью работу я ссылаюсь более подробно в главе 1. См.: Halfin I. Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial. Cambridge, 2003. P. 271.

34

Роггевеен Б., Руттен Э. Риторика искренности в сегодняшней России // Неприкосновенный запас. 2020. № 4 (132).

35

Zhurzhenko T. The Importance of Being Earnest: Putin, Trump and the Politics of Sincerity // Eurozine. 2018. 26 февраля (https://www.eurozine.com/importance-earnest-putin-trump-politics-sincerity/).

36

Ibid.

37

Липовецкий М. Псевдоморфоза: реакционный постмодернизм как проблема // Новое литературное обозрение. 2018. № 3 (https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/151/article/19759/).

38

Руттен Э. Реакционная искренность // Новое литературное обозрение. 2018. № 3 (https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/151/article/19761/).

39

Об этом см. главу 2.

40

См.: Rothenberg P. (ed.) White Privilege. New York: Worth Publishers, 2011; Wekker G. White Innocence. Paradoxes of Colonialism and Race. Durham, NC: Duke University Press, 2016.

41

О гендере как исторической и актуальной социальной проблеме см. следующие русскоязычные публикации в журнале «Ф-письмо» (https://syg.ma/f-writing); Ушакин С. (ред.) О муже(N)ственности: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2002; Здравомыслова Е., Темкина А. Двенадцать лекций по гендерной социологии. СПб.: Изд-во Европейского университета, 2015.

42

Koolen C. Reading Beyond the Female: The Relationship between Perception of Author Gender and Literary Quality. PhD Thesis. University of Amsterdam, 2018.

43

Ibid.

44

О том, как «великий канон русской прозы» (и, можно добавить, русской литературы в целом) давно «игнорирует культурные меньшинства», см.: Emerson C. The Cambridge Introduction to Russian Literature. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 4.

45

Roberts J., Jackson E. White Guys: Questioning Infinite Jest’s New Sincerity // Orbit: A Journal of American Literature. 2017. Vol. 5 (1). P. 1–28. О расовом неравенстве (о расовой стереотипизации) и новой концептуализации искренности (и подлинности) см. также: Jackson J. Real Black: Adventures in Racial Sincerity. Chicago: Chicago University Press, 2005.

46

Ibid.

47

Для полезной дискуссии проблемы советского и постсоветского культурного авторитета — которая усложняет традиционные дихотомии официальных властей и контркультур — см.: Lipovetsky M., Smola K. (ed.) Russia — Culture of (Non)Conformity: From the Late Soviet Era to the Present. Special Issue // Russian Literature. 2018. Vol. 96–98.

48

Диалог двух блогеров 8 декабря 2007 года на сайте mail.ru (разговор сегодня удален).

49

О транснациональных аспектах см.: Bal M., Smith C., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009; о США, Великобритании и Франции см.: Korthals Altes L. Blessedly post-ironic? Enkele tendensen in de hedendaagse literatuur en literatuurwetenschap. Groningen: E. J. Korthals Altes, 2001; Idem. Sincerity, Reliability and Other Ironies — Notes on Dave Eggers’ «A Heartbreaking Work of Staggering Genius» // D’Hoker E., Martens G. (eds) Narrative Unreliability in the Twentieth-Century First-Person Novel. Berlin: Walter de Gruyter, 2008. P. 107–128; о США и Нидерландах см.: Vaessens Th. De revanche van de roman: Literatuur, autoriteit en engagement. Nijmegen: Van Tilt, 2009; о США см. также: den Dulk A. Over de drempel: Voorbij de postmoderne impasse naar een zelf bewust engagement. De literaire zoektocht van Dave Eggers vergeleken met het denken van Friedrich Nietzsche en Albert Camus. The Hague: Allard den Dulk, 2004; Idem. Love Me Till My Heart Stops: Existentialist Engagement // Contemporary American Literature. Amsterdam: Free University Amsterdam, 2012; о Китае: Chung Yupin, Jacobi Th. In Search of a New Sincerity? Contemporary Art from China // Workshop for Tate Liverpool. 21 April 2007; об Эстонии см. статью в эстонской «Википедии»: «New Sincerity» (http://et.wikipedia.org/wiki/Uussiirus); и о Германии см.: Kirchmeier V. Texte Viktor Kirchmeier (http://www.mais-de.de/beta/mais_2_texte_kirchmeier.html).

50

Для поиска я использовала такие простые поисковые инструменты, как российский поисковик «Яндекс» (blogs.yandex.ru) и «Google». Отдаю себе отчет в методологических и концептуальных проблемах, касающихся этих и других поисковых машин. О них см.: Rogers R. The End of the Virtual: Digital Methods. Amsterdam: Vossiuspers UvA/Amsterdam University Press, 2009; о сложностях, связанных с использованием «Google» для решения задач гуманитарных наук, см., например: Jeanneney J.-N. Google and the Myth of Universal Knowledge: A View from Europe. Chicago: University of Chicago Press, 2006; об искажении выдаваемых результатов см.: Pariser E. The Filter Bubble: What the Internet Is Hiding from You. London: Penguin, 2011.

51

См., например: Ашкеров А. «Пусси Райот» — изнанка казенности // Взгляд. 2012. 15 марта (http://vz.ru/politics/2012/3/15/567975.html); Перцев А. «Новая искренность»: Когда пропагандист не врет // Slon.ru. 2014. 10 марта (https://republic.ru/posts/l/1166698).

52

Yurchak A. Post-Post-Communist Sincerity: Pioneers, Cosmonauts, and Other Soviet Heroes Born Today // Lahusen Th., Solomon Jr. P. (eds) What Is Soviet Now? Identities, Legacies, Memories. Berlin: LIT, 2008. P. 257–277.

53

Kulik O. Artist’s Favourites // Spike Art Quarterly. 2007. № 12 (http://old.spikeart.at/en/a/magazin/back/Artist_s_Favourites_14). В английской версии используется выражение «new honesty» («новая честность»), однако в личном общении Кулик объяснил, что в русском оригинале он писал именно об «искренности» (личное сообщение в фейсбуке от 11 января 2012 года).

54

Эпштейн М. Каталог новых поэзий // Современная русская поэзия после 1966 г.: Двуязычная антология. Berlin: Oberbaum, 1990. С. 359–367; Он же. Прото— или конец постмодернизма // Знамя. 1996. № 3. С. 196–209 (цит. по: Эпштейн М. Постмодерн в России. М.: Изд-во Р. Элинина, 2002); Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1994. P. 102; Lipovetsky M. Russian Postmodernist Fiction: Dialogue with Chaos. New York: M. E. Sharpe, 1999. P. 247; Липовецкий М. Паралогии: трансформации (пост)модернистского дискурса в культуре 1920–2000‐х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 575.

55

Kulik O. Artist’s Favorite.

56

Guyer S. Romanticism after Auschwitz. Stanford: Stanford University Press, 2007.

57

Hutchings S. Editorial // BASEES Newsletter. February 2011. P. 1–2. Хатчингс предлагает краткий, но полезный обзор теоретических проблем, связанных с употреблением обоих понятий в научной практике.

58

Дискуссию о «пост−» понятиях в славистике см., например, в работах: Rogers D. Postsocialisms Unbound: Connections, Critiques, Comparisons // Slavic Review. 2010. № 69 (1). P. 1–16; Buckler J. What Comes after «Post-Soviet» in Russian Studies? // PMLA. 2009. № 124 (1) (http://dash.harvard.edu/bitstream/handle/1/4341694/Buckler_WhatComes.pdf); Platt K. The Post-Soviet Is Over: On Reading the Ruins // Republics of Letters: A Journal for the Study of Knowledge, Politics, and the Arts. 2009. № 1 (1) (https://arcade.stanford.edu/rofl/post-soviet-over-reading-ruins).

59

Hoerschelmann K., Stenning A. History, Geography and Difference in the Post-Socialist World: Or, Do We Still Need Post-Socialism? // Antipode. 2008. № 40 (2). P. 322.

60

См. два примера: Боев К. Ремодернизъм? // Liternet. 2011. № 12 (145) (http://liternet.bg/publish9/hboev/remodernizym.htm) и обзор поэзии: Далакчиева-Леринска М. Срещу всевласието на хоризоталите // Литературен форум. Брой 2002. № 1 (485) (http://www.slovo.bg/old/litforum/201).

61

Chung Yupin, Jacobi Th. In Search of a New Sincerity?

62

Hesmondhalgh D. Cultural and Creative Industries // Bennett T., Frow J. (eds) Handbook of Cultural Analysis. Oxford: Blackwell, 2008. P. 552–570 (Хезмондал использует это понятие по отношению к работникам так называемых культурных индустрий — области, в которой «в современных экономиках и обществах производятся и распределяются товары культуры»). О критических подходах к исследованию творческих индустрий и о популярной (как в России, так и повсеместно), хотя и противоречивой книге Ричарда Флориды (Florida R. The Rise of the Creative Class: And How It’s Transforming Work, Leisure, Community and Everyday Life. New York: Perseus, 2002) см., помимо анализа Хезмондала, в особенности работы: Peck J. Struggling with the Creative Class // International Journal of Urban and Regional Research. 2005. № 29 (4). P. 740–770; Трубина Е. «Трамвай, полный Wi-Fi»: О рецепции идей Ричарда Флориды в России // Неприкосновенный запас. 2013. № 6 (92) (https://magazines.gorky.media/nz/2013/6/tramvaj-polnyj-wi-fi-o-reczepczii-idej-richarda-floridy-v-rossii.html); Калинин И. Индустриальный горизонт креативных индустрий // Неприкосновенный запас. 2013. № 6 (92) (https://magazines.gorky.media/nz/2013/6/industrialnyj-gorizont-kreativnyh-industrij.html).

63

Wachtel A. B. Remaining Relevant after Communism: The Role of the Writer in Eastern Europe. Chicago: University of Chicago Press, 2006.

64

Marsh R. Literature, History and Identity in Post-Soviet Russia, 1991–2006. Oxford: Peter Lang, 2007. P. 17.

65

Из интересных англоязычных работ назовем «Третью волну» (1992) — переводную антологию русской поэзии, знакомящую англоязычных читателей с «сентиментальной» и иными версиями московского концептуализма, хотя при этом в книге не указывается прямо на эти позднепостмодернистские или постпостмодернистские течения (Ashby S. M., Johnson K. (eds) Third Wave: The New Russian Poetry. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1992); а также следующие аналитические работы, каждая из которых содержит обсуждение российских постпостмодернистских тенденций в виде главы или отдельной статьи: Epstein M. After the Future: On the New Consciousness in Literature // South Atlantic Quarterly. 1991. № 90 (2). P. 409–445; Epstein M. N., Genis A. A., Vladiv-Glover S. (eds) Russian Postmodernism: New Perspectives on Post-Soviet Culture. New York: Berghahn, 1999; Lipovetsky M. Russian Postmodernist Fiction: Dialogue with Chaos. New York: M. E. Sharpe, 1999; Shneidman N. N. Russian Literature 1988–1994: The End of an Era. Toronto: University of Toronto Press, 1995. P. 205; Weststeijn W. After Postmodernism // Weststeijn W. (ed.) Dutch Contributions to the Twelfth International Congress of Slavists. Amsterdam: Rodopi, 1999. P. 211–224; прощальная лекция Вестстейна (Амстердам, 31 октября 2008 года; не опубликована). Работа Рауля Эшельмана (Eshelman R. Performatism, or the End of Postmodernism // Anthropoetics. 2001. № 6 (2) (www.anthropoetics.ucla.edu/ap0602/perform.htm) исследует в основном международные тенденции, но обращается также к российскому кинематографу, визуальному искусству и архитектуре.

66

Я использую эти понятия в том смысле, в каком их понимает Нэнси Фрэзер в статье: Fraser N. Transnationalizing the Public Sphere: On the Legitimacy and Efficacy of Public Opinion in a Post-Westphalian World // Theory, Culture and Society. 2007. № 24 (4). P. 7–30, а также Юрген Хабермас (наиболее примечательна в этом отношении его работа: Habermas J. The Postnational Constellation: Political Essays. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2001).

67

Groys B. The Other Gaze. Russian Unofficial Art’s View of the Soviet World // Erjavec A. (ed.) Postmodernism and the Postsocialist Condition: Politicized Art under Late Socialism. Berkeley: University of California Press, 2003. P. 87.

68

Илья Кукулин, личный разговор с автором 12 мая 2009 года (мысль повторилась в письме автору от 25 сентября 2019 года). Запись может быть выслана по запросу на адрес: ellen.rutten@uva.nl.

69

Благодарю автора анонимной рецензии в издательстве Йельского университета, которое опубликовало английский оригинал данной книги, за полезные замечания и добавления к этому определению.

70

Wu Zhaohua, Huang N. E., Long S. R., Peng Chung-Kang. On the Trend, Detrending, and Variability of Nonlinear and Nonstationary Time Series // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2007. № 104 (http://www.pnas.org/content/104/38/14889.full).

71

Buckland W. Wes Anderson: A «Smart’ Director of the New Sincerity?» // New Review of Film and Television Studies. 2012. № 10 (1). P. 1–5.

72

Hebdige D. Hiding in the Light: On Images and Things. London: Routledge, 1988. P. 181–182.

73

Эпштейн М. Поэзия и сверхпоэзия: о своеобразии творческих миров. СПб.: Азбука-Аттикус, 2016. С. 250.

74

Там же.

75

Выводы этого совместного проекта собраны в издании: Vaessens Th., van Dijk Y. (eds) Reconsidering the Postmodern: European Literature beyond Relativism. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2011.

76

Приведены в электронном письме Томаса Вассенса к автору книги от 6 июня 2009 года.

77

Эпштейн М. Поэзия и сверхпоэзия. С. 255.

78

См. следующие показательные примеры: о русской «новой серьезности» — Архангельский А. Новая серьезность // Взгляд. 2008. 25 августа (http://www.vz.ru/columns/2008/8/25/200033.print.html); о более политическом, неоимпериалистском использовании термина см.: Дугин А. Геополитика постмодерна. СПб.: Амфора, 2007; о «новом реализме» см.: Губайловский В., Роднянская И. Книги необщего пользования: опыт диалога о «не такой прозе» // Зарубежные записки. 2007. № 12 (https://magazines.gorky.media/zz/2007/12/knigi-neobshhego-polzovaniya.html).

79

О серьезных методологических проблемах, связанных с использованием поисковиков, см. примеч. 2 на с. 25–26 к настоящему «Введению».

80

Поиск по блогам, который я использовала, — это «Google Blog Search» и поиск по блогам «Яндекса». Первый из них перестал существовать в 2011 году, однако до марта 2016 года можно было использовать альтернативный поисковый профиль, чтобы заставить «Google» показывать результаты (см. об этой альтернативной стратегии:http://www.netforlawyers.com/content/google-kills-blog-search-engine-109). В 2015 году поиск по блогам в «Яндексе» был сокращен до двух месяцев назад относительно даты запроса.

81

New Sincerity // Wikipedia (en.wikipedia.org/wiki/New_Sincerity).

82

См., например: Gross T. Alter Protest in neuen Klamotten // Die Zeit. 2003. № 10 (www.zeit.de/2003/10/Alter_Protest_in_neuen_Klamotten); Thumfart J. Das Kulturphänomen «New Sincerity»: Und jetzt mal ehrlich // TAZ. 2013. April 27 (http://www.taz.de/!115184/); Williams Z. The Final Irony // Guardian. 2003. June 28 (http://www.guardian.co.uk/weekend/story/0,3605,985375,00.html); Maher K. If You’re Unhappy and You Know It… // Times. 2005. June 16 (https://www.thetimes.co.uk/article/if-youre-unhappy-and-you-know-it-z0ptpnkmdkc); Saltz J. Sincerity and Irony Hug It Out // New Yorker. 2010. May 27 (http://nymag.com/arts/art/reviews/66277).

83

См.: Saneh K. Mr. Sincerity Tries a New Trick // New York Times. 2005. January 16 (http://www.nytimes.com/2005/01/16/arts/music/16sann.html).

84

Эти цифры возникали при поиске по блогам с помощью blogs.yandex.ru, при включенной опции «все блоги и форумы». Я ограничила поиск блогами и форумами, поскольку они больше говорят о популярности того или иного термина. В тот же день поиск тех же сочетаний в «Google» дал 7160 совпадений для «новой искренности». Это число гораздо выше, чем цифра 1680 для «новой подлинности», но весьма невелико по сравнению с 28 500 совпадениями с «новым реализмом» — однако и в русском переводе результаты поиска искажены двойственностью значения этого (кино-)термина. Показательны для проблем, свойственных онлайн-поисковикам, были результаты и для «новой искренности», которые я получила в январе 2012 года: согласно результатам, показанным на первой странице, эта фраза (кириллицей) набрала всего 28 совпадений; однако, когда я перешла на вторую страницу и далее, число совпадений увеличилось примерно до 1340 (число варьировалось по мере перехода на следующие страницы).

85

Строго говоря, разговор о новой искренности начался еще в советские времена. Тем не менее я говорю по большей части о постсоветском дискурсе, поскольку публичное обсуждение этой темы началось только после распада СССР.

86

Пригов Д. А. Предуведомление // Пригов Д. А. Новая искренность. М.: <Самиздат (не опубликовано)>, 1986. Я благодарна вдове поэта Надежде Буровой и Дмитрию Голынко-Вольфсону за предоставленную мне копию этой рукописи.

87

О Джимми см.: пост и комментарий юзера nikadubrovsky от 27 мая 2009 года (nikadu-brovsky.livejournal.com/649798.html?thread=9542726); о «Старбаксе» см.: пост flippi754 от 3 марта 2009 года (flippi754.livejournal.com/151341.html; режим доступа: 30 июля 2019 года); о хипстерском кафе: Time Out: vkontakte.ru page, пост от 20 мая 2015 года (http://vk.com/wall-28845160_22474).

88

Most G. W. Doubting Thomas. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2005. P. XI–XII.

89

Greenblatt S. Learning to Curse: Essays in Early Modern Culture. New York: Routledge, 1990. P. 14.

90

Discourse Studies // Centre for Discourse Studies, Aalborg University. Без даты (diskurs.hum.aau.dk/english/discourse.htm).

91

Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоции: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 31. Плампер подробно обосновывает этот тезис на С. 31–33.

92

Медведев К. Литература будет проверена: Индивидуальный проект и «новая эмоциональность» // Медведев К. Реакция вообще. М.: Свободное марксистское издательство, 2007 (http://kirillmedvedev.narod.ru/liter-.html).

93

Медведев К. Литература будет проверена.

94

Etkind A. Warped Mourning. Stanford: Stanford University Press, 2013. P. 237.

95

Проводившиеся в Кембридже в 2000‐х годах исследования включали, среди прочего, семинары по культурной памяти в России и Восточной Европе. Помимо этого речь идет о работе Междисциплинарной исследовательской группы по изучению памяти в Восточной Европе и антропологически ориентированной исследовательской группы «Telling Memories» (2007–2009), в которой сильный акцент делался на постсоветскую историю, а также проект «Memory at War» (2010–2013), в котором изучались дискурсы памяти в Польше, России и Украине. В последнем проекте я координировала подпроект по восточноевропейской памяти и новым медиа (см. подробнее: Rutten E., Fedor J., Zvereva V. (eds) Memory, Conflict and New Media: Web Wars in Post-Socialist States. New York: Routledge, 2013).

96

Об этой концепции см.: Bal M., van Alphen E. Introduction // Bal M., Smith С., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009. P. 1–16.

97

Эткинд А. Кривое горе: память о непогребенных. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 21. О проблемах постсоветской культуры памяти см. также среди прочего: Nowak A. History and Geopolitics: A Contest for Eastern Europe. Warsaw: Polish Institute of International Affairs, 2008.

98

Эткинд А. Кривое горе. С. 228.

99

Скоропанова И. Русская постмодернистская литература. М.: Флинта/Наука, 1999. С. 5.

100

Lipovetsky M. Russian Postmodernist Fiction. P. 14–15.

101

Маньковская Н. Эстетика постмодернизма. СПб.: Алетейя, 2000. С. 12.

102

О понятии «поздний постмодернизм» см.: Fokkema D. The Semiotics of Literary Postmodernism // Bertens J., Fokkema D. (eds) International Postmodernism. Amsterdam: John Benjamins, 1997. P. 15–43. В России различие между «патентованным» ранним и менее релятивистским «поздним» постмодернизмом наиболее последовательно защищается в книге Липовецкого «Паралогии».

103

В литературе, освещающей теорию русского постмодернизма, тезис о «проблематизации искренности», который я защищаю, не отсутствовал полностью — но обычно он либо упоминался мимоходом, либо не формулировался прямо (как, например, в случае упомянутых выше книг Эпштейна, посвященных постмодернизму, или «Паралогий» Липовецкого).

104

Вспомним его знаменитое заявление 1992 года о том, что текст — это всего лишь «буквы на бумаге» (Сорокин В. Текст как наркотик: интервью с Татьяной Рассказовой // Сорокин В. Сборник рассказов. М.: Русслит, 1992. С. 121).

105

Сорокин В. Владимир Сорокин не хочет быть пророком, как Лев Толстой // Независимая газета. 2003. 2 июля.

106

Слова Сорокина приводятся в кн.: Соколов Б. Моя книга о Владимире Сорокине. М.: AIRO-XXI, 2005. С. 129.

107

Тимур Кибиров, личный разговор в Москве 13 мая 2009 года. Запись может быть предоставлена по запросу, присланному на адрес: ellen.rutten@uva.nl.

108

Rosenbaum S. Professing Sincerity: Modern Lyric Poetry, Commercial Culture, and the Crisis in Reading. Charlottesville: University of Virginia Press, 2007.

109

Помимо Розенбаум я особо выделяю работы: Reddy W. M. The Navigation of Feeling: A Framework for the History of Emotions. Cambridge: Cambridge University Press, 2001; Bal M., Smith C., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity; а также рассуждения об искренности в ряде статей сборника: Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств (в особенности работы Келли, Сафроновой и Сироткиной).

110

См.: Bourdieu P. The Field of Cultural Production. Essays on Art and Literature. Cambridge: Polity Press, 1993, а также: Sapiro G. La guerre des écrivains, 1940–1953. Paris: Fayard, 1999.

111

Наиболее полезной для меня оказалась упоминавшаяся выше книга Вахтеля (Wachtel A. B. Remaining Relevant after Communism) и работа: Menzel B. Bürgerkrieg um Worte: Die russische Literaturkritik der Perestrojka. Köln: Böhlau, 2001. Из авторитетных работ о российской ситуации см. также: Дубин Б., Гудков Л. Литература как социальный институт. М.: Новое литературное обозрение, 1994, а также: Берг М. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

112

Пример историко-литературного исследования, которое основывается на аффективных категориях и прослеживает социоэкономические процессы, см.: Klein J. Deržavin: Wahrheit und Aufrichtigkeit im Herrscherlob // Zeitschrift für Slavische Philologie. 2010. № 67 (1). P. 27–51.

113

Berry D. M., Dieter M. (eds) Postdigital Aesthetics: Art, Computation and Design. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015; Leiby S. I Am Such a Failure: Poetry on, around, and about the Internet // Paallasvuo J. New Sincerity: Exhibition Catalogue. London: Jaakko Paalasvuo, B. C., Beach London, and Victory Press, 2011 (http://pooool.info/i-am-such-a-failure-poetry-on-around-and-about-the-internet).

114

Признавая проблематичность понятия «поколение» (полезные соображения об этом термине и его теоретической «скользкости» см.: Strauss W., Howe N. Generations: The History of America’s Future, 1584 to 2069. New York: Morrow, 1991), я все же полагаю, что, с одной стороны, Пригов, Сорокин и некоторые их ровесники (Тимур Кибиров, Лев Рубинштейн, Сергей Гандлевский), а с другой — ряд писателей приблизительно одного, более молодого возраста (Дмитрий Воденников и Сергей Кузнецов, например) и блогеры, о которых говорится в четвертой главе, составляют два следующих друг за другом поколения.

115

Roth-Ey K. Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2011.

116

Bruns A. Blogs, Wikipedia, Second Life, and Beyond: From Production to Produsage. New York: Peter Lang, 2008. P. 2. О «культурах соучастия» см.: Clinton K., Jenkins H., Purushotma R., Robison A. J., Weigel M. Confronting the Challenges of Participatory Culture: Media Education for the 21st Century. 2009 (https://www.macfound.org/media/article_pdfs/jenkins_white_paper.pdf).

117

de Zengotita Th. Mediated: How the Media Shapes Your World and the Way You Live in It. New York: Bloomsbury, 2005.

118

Об использовании Кольбером этого понятия см.: Zimmer B. Truthiness or Trustiness? // Language Log. 2005. October 26 (http://itre.cis.upenn.edu/~myl/languagelog/archives/002586.html).

119

Нэнси Бэйм дает обоснование этому понятию в своей работе: Baym N. Personal Connections in the Digital Age. Cambridge: Polity Press, 2011; то же делают и другие авторы, см.: Gilmore J. H., Pine II B. J. Authenticity: What Consumers Really Want. Boston: Harvard Business School Press, 2007.

120

Первое широкомасштабное научное обсуждение проблемы произошло в 1991 году на Штутгартском семинаре по культурологическим исследованиям, который назывался «Конец постмодернизма: новые направления» (см.: Ziegler H. (ed.) The End of Postmodernism: New Directions. Proceedings of the First Stuttgart Seminar in Cultural Studies, 04.08–18.08.1991. Stuttgart: M & P, 1993). Среди других важных исследований: Smith T., Enwezor O., Condee N. (eds) Antinomies of Art and Culture: Modernity, Postmodernity, Contemporaneity. Durham, N. C.: Duke University Press, 2009; Turner T. City as Landscape: A Post-Postmodern View of Design and Planning. London: Taylor & Francis, 1995; Scharg C. O. The Self after Postmodernity. New Haven: Yale University Press, 1997; Braidotti R. A Cartography of Feminist Post-Postmodernism // Australian Feminist Studies. 2005. № 20 (47). P. 169–180; Harris W. V. (ed.) Beyond Poststructuralism: The Speculations of Theory and the Experience of Reading. University Park: Penn State University Press, 1996; López J., Potter G. (eds) After Postmodernism: An Introduction to Critical Realism. New York: Athlone, 2001; Rebein R. Hicks, Tribes, and Dirty Realists: American Fiction after Postmodernism. Lexington: University Press of Kentucky, 2001; Stierstorfer K. (ed.) Beyond Postmodernism: Reassessments in Literature, Theory, and Culture. Berlin: De Gruyter, 2003; Brooks N., Toth J. (eds) The Mourning After: Attending the Wake of Postmodernism. Amsterdam: Rodopi, 2007; Hoberek A. (ed.) After Postmodernism // Twentieth-Century Literature (Special issue). 2007. № 53 (3); Timmer N. Do You Feel It Too? The Post-Postmodern Syndrome in American Fiction at the Turn of the Millennium. Amsterdam: Rodopi, 2010; Vaessens Th., van Dijk Y. (eds) Reconsidering the Postmodern. Из теоретических работ, касавшихся постпостмодернистской искренности, см.: Cioffi F. L. Postmodernism, Etc.: An Interview with Ihab Hassan // Style. 1999. № 33 (3). P. 357–371; Caputo J. D. The Weakness of God: A Theology of the Event // Brooks N., Toth J. Op. cit. P. 285–302; Eshelman R. Performatism, or the End of Postmodernism // Anthropoetics. 2001. № 6 (2) (www.anthropoetics.ucla.edu/ap0602/perform.htm). Отрывки из последней работы, «Перформатизм», где Эшельман обосновал идеи об искренности, публиковались с 2001 года; Gilmore J. H., Pine II B. J. Authenticity; den Dulk A. Voorbij de doelloze ironie: De romans van Dave Eggers en David Foster Wallace vergeleken met het denken van Søren Kierkegaard // Derksen L., Koster E., van der Stoep J. (eds) Het postmodernisme voorbij? Amsterdam: VU University Press, 2008. P. 83–99.

121

Вот ряд представительных работ, касающихся последних трех понятий: Anton C. Selfhood and Authenticity. Albany: New York University Press, 2001; Gilmore J. H., Pine II B. J. Authenticity; Straub J. (ed.) Paradoxes of Authenticity: Studies on a Critical Concept. Bielefeld: Transcript, 2012; Foster H. The Return of the Real: The Avant-Garde at the End of the Century. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1996; Farrell F. B. Subjectivity, Realism, and Postmodernism: The Recovery of the World in Present Philosophy. Cambridge: Cambridge University Press, 1996; López J., Potter G. (eds) Op. cit.; Rebein R. Op. cit.; Polanyi M., Rorty R. Postmodern Ethics // Southern Humanities Review. 1995. № 29 (1). P. 15–34; Thacker J. Postmodernism and the Ethics of Theological Knowledge. Aldershot: Ashgate, 2007.

122

Многие исследования обсуждаются в первой главе, но два из них наиболее важны для меня: Trilling L. Sincerity and Authenticity. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1971; Peyre H. Literature and Sincerity. New Haven: Yale University Press, 1963.

123

См. среди прочего: Korthals Altes L. Sincerity, Reliability and Other Ironies — Notes on Dave Eggers’ «A Heartbreaking Work of Staggering Genius» // D’Hoker E., Martens G. (eds) Narrative Unreliability in the Twentieth-Century First-Person Novel. Berlin: Walter de Gruyter, 2008. P. 107–128; An Yanming. The Idea of Cheng (Sincerity/Reality) in the History of Chinese Philosophy. New York: Global Scholarly Publications, 2008; Bretzke J., Sim L. The Notion of Sincerity (Ch’eng) in the Confucian Classics // Journal of Chinese Philosophy. 1994. № 21. P. 179–212.

124

Bal M., Smith C., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009; Puett M. J., Seligman A. B., Simon B., Weller R. P. Ritual and Its Consequences: An Essay on the Limits of Sincerity. Oxford: Oxford University Press, 2008; Milnes T., Sinanan K. (eds) Romanticism, Sincerity, and Authenticity. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2010; Magill Jr. J. R. Sincerity: How a Moral Ideal Born Five Hundred Years Ago Inspired Religious Wars, Modern Art, Hipster Chic, and the Curious Notion That We All Have Something to Say (No Matter How Dull). New York: Norton, 2012; Beeman W. O. Emotion and Sincerity in Persian Discourse: Accomplishing the Representation of Inner States // International Journal of Sociology of Language-publication. 2001. № 148. P. 31–57; An Yanming. The Idea of Cheng; Assmann A. Authenticity — the Signature of Western Exceptionalism? // Straub J. (ed.) Paradoxes of Authenticity: Studies on a Critical Concept. Bielefeld: Transcript, 2012. P. 33–57; den Dulk A. Over de drempel: Voorbij de postmoderne impasse naar een zelf bewust engagement. De literaire zoektocht van Dave Eggers vergeleken met het denken van Friedrich Nietzsche en Albert Camus. The Hague: Allard den Dulk, 2004; Kelly A. David Foster Wallace and the New Sincerity in American Fiction // Hering D. (ed.) Consider David Foster Wallace: Critical Essays. Los Angeles: Sideshow, 2010. P. 131–147; Korthals Altes L. Blessedly post-ironic? Enkele tendensen in de hedendaagse literatuur en literatuurwetenschap. Groningen: E. J. Korthals Altes, 2001; Idem. Sincerity, Reliability and Other Ironies — Notes on Dave Eggers’ «A Heartbreaking Work of Staggering Genius» // D’Hoker E., Martens G. (eds) Narrative Unreliability in the Twentieth-Century First-Person Novel. Berlin: Walter de Gruyter, 2008. P. 107–128; Rosenbaum S. Professing Sincerity: Modern Lyric Poetry, Commercial Culture, and the Crisis in Reading. Charlottesville: University of Virginia Press, 2007; Jackson J. Real Black: Adventures in Racial Sincerity. Chicago: University of Chicago Press, 2005; Collins J. Over de drempel in the 90s: Eclectic Irony and the New Sincerity // Collins A. P., Collins J., Radner H. (eds) Film Theory Goes to the Movies. New York: Routledge, 1993. P. 242–264; Wallace D. F. E Unibus Pluram: Television and U. S. Fiction // Review of Contemporary Fiction. 1993. № 31 (2). P. 151–195; Gross F. «Brooklyn Zack Is Real»: Irony and Sincere Authenticity in 30 Rock // Funk W., Gross F., Huber I. (eds) The Aesthetics of Authenticity. Bielefeld: Transcript, 2012. P. 237–260; Garlinger P. All about Agrado, Or the Sincerity of Camp in Almodóvar’s Todo Sobre Mi Madre // Journal of Spanish Cultural Studies. 2004. № 5 (1). P. 117–134; Barton P. R. The New Sincerity of Neo-Noir: The Example of the Man Who Wasn’t There // Conard M. T. (ed.) The Philosophy of Neo-Noir. Lexington: University Press of Kentucky, 2006. P. 151–167; Tseëlon E. Is the Present Self Sincere? Goffman, Impression Management and the Postmodern Self // Theory, Culture and Society. 1992. № 9 (2). P. 115–128; Wikander M. Fangs of Malice: Hypocrisy, Sincerity, and Acting. Iowa City: Iowa University Press, 2002; Chung Yupin, Jacobi Th. In Search of a New Sincerity? Contemporary Art from China // Workshop for Tate Liverpool. 2007. April 21; Ashton J. Sincerity and the Second Person: Lyric after Language Poetry // Interval(le)s. 2008–2009. № 2–3 (http://labos.ulg.ac.be/cipa/wp-content/uploads/sites/22/2015/07/8_ashton.pdf); Chen A. New Sincerity in a Postmodern World // The Midway Review: A Journal of Politics and Culture. 2009. № 4 (2) (Performatism.uchicago.edu/archives/WQ09.pdf); Anderson A. The Way We Argue Now: A Study in the Cultures of Theory. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2006; Groys B. Unter Verdacht: Eine Phänomenologie der Medien. München: Carl Hanser, 2000; Markovits E. The Politics of Sincerity: Plato, Frank, and Democratic Judgment. University Park: Penn State University Press, 2008; Myers G. Entitlement and Sincerity in Broadcast Interviews about Princess Diana // Media, Culture and Society. 2000. № 22 (2). P. 167–185; Wampole Ch. How to Live without Irony // New York Times. 2012. November 17 (http://opinionator.blogs.nytimes.com/2012/11/17/how-to-live-without-irony/); Fitzgerald J. D. Not Your Mother’s Morals: How the New Sincerity Is Changing Pop Culture for the Better. Colorado Springs: Bondfire Books, 2012; Corcoran M. The New Sincerity: Austin in the Eighties // Corcoran М. All over the Map: True Heroes of Texan Music. Austin: University of Texas Press, 2005. P. 150–157; Klosterman Ch. The Carly Simon Principle: Sincerity and Pop Greatness // Weisbard E. (ed.) This Is Pop: In Search of the Elusive at Experience Music Project. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2004. P. 257–265; Gountas S., Mavondo F. Emotions, Sincerity and Consumer Satisfaction // Purchase S. (ed.) ANZMAC 2005 — Broadening the Boundaries: Conference Proceedings. Fremantle: UWA, 2005. P. 82–88.

125

Это справедливо по отношению к работам, написанным Мэгиллом-младшим, ден Далком, Кортхалс Алтес, Келли, Коллинзом, Гроссом, Бартоном Палмером, Чангом и Якоби, Эштон, Ченом и Коркораном.

126

Упомянутый выше семинар Чанг и Якоби, посвященный нашему понятию, происходил в музее «Тэйт Ливерпуль»; исследования новой искренности, которые я перечисляю, публиковались в «Раутледже» и издательствах университетов Оксфорда, Кентукки, Техаса и др.

127

В конце 2000‐х годов новая искренность обсуждалась в бакалаврских и магистерских курсах Томасом Вассенсом в Университете Амстердама, Лисбет Кортхалс Алтес — в Университете Гронингена, Робертом Макфарлейном — в Кембридже. В Университете Лейдена тема затрагивалась на конференции, посвященной риторике и искренности, по итогам которой был издан сборник: Bal M., Smith C., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. В то же время в Университете Бергена та же тема обсуждалась по крайней мере на двух гостевых лекциях, одну из которых читал Алексей Юрчак, а другую — Дирк Уффельман; обе происходили в рамках исследовательского проекта, посвященного постсоветской языковой культуре (см. тезисы: www.hf.uib.no/i/russisk/landslide/guestlectures.html).

128

См. анонсы Славистского форума:http://www.aatseel.org/resources/resources_research/2001_conf_details. Секция на AAASS была отменена по техническим причинам в 2008 году и вновь организована в 2009 году. Ее название — «Искренность и голос: современная русская поэзия на бумаге и в песне»; в ее рамках проходили доклады, касавшиеся искренности в поэзии Бориса Рыжего (Стюарт Голдберг и Мартин Дотри) и «новой парадигмы» в русской поэзии (Бригитта Обермайр). Полное описание секции см. в онлайновой программе конференции на сайте:https://www.aseees.org/sites/default/files/downloads/2008program%20updated.pdf иhttps://www.aseees.org/sites/default/files/u29/2009program.pdf. Инцидент, произошедший в сфере нидерландской литературы, даже в большей степени, чем ситуация в моей области, свидетельствует о том, как крепко укореняется понятие новой искренности в академических и литературных институциях. Этот случай связан с именем амстердамского профессора литературы Томаса Вассенса, пропагандировавшего понятие «позднего постмодернизма», которое он связывает с возрождающейся искренностью. Вассенса, который является также председателем жюри известной в Голландии литературной премии, в 2009 году обвинили в том, что он злоупотребляет своей академической властью, номинируя на «свою» премию только книги, которые соответствуют его критериям «позднего постмодернизма» и «новой искренности» (см. подробнее: Peters A. Een rebelse mandarijn // Volkskrant. 2009. April 17. P. 33).

129

Полезный обзор работ в относительно молодой исследовательской области истории или социологии эмоций (как в международном аспекте, так и в рамках славистики) см.: Plamper J. Emotional Turn? Feelings in Russian History and Culture: Introduction // Slavic Review. 2009. № 68 (2). P. 229–238. В качестве «привета» новорожденной дисциплине подзаголовок моей книги перекликается с важнейшей работой в данной области — «Страхом» Джоанны Бурк (Bourke J. Fear: A Cultural History. London: Shoemaker & Hoard, 2005).

130

Beeman W. O. Emotion and Sincerity in Persian Discourse.

131

Много внимания уделено этому понятию, например, в работе: Reddy W. M. The Navigation of Feeling: A Framework for the History of Emotions. Cambridge: Cambridge University Press, 2001, а также в: Сафронова Ю. Смерть государя // Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоции: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 166–184.

132

Ahmed S. The Cultural Politics of Emotion. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004. P. 9, 12. См. также: Reddy W. M. Op. cit.

133

Bal M., Smith C., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. P. 3.

134

Программное обсуждение такого подхода см.: Ibid. P. 3–6; Rosenbaum S. Professing Sincerity. P. 12–13.

135

Bal M., Smith C., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. P. 16.

136

Sarjono A. R. Poetry and Sincerity // Sarjono A. R., Mooij M. (eds) Poetry and Sincerity: International Poetry Festival Indonesia 2006. Jakarta: Cipta, 2006. P. 9.

137

По словам литературного критика Вячеслава Курицына, постмодернизм был «главной темой литературной критики» в первой половине 1990‐х (см. в заключении книги: Курицын В. Русский литературный постмодернизм. М.: ОГИ, 2000 (www.guelman.ru/slava/postmod/9.html).

138

Цит. по: Kukulin I., Lipovetsky M. Post-Soviet Literary Criticism // Dobrenko E., Tihanov G. (eds) A History of Russian Literary Theory and Criticism: The Soviet Age and Beyond. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2011. P. 293. В этой статье авторы дают полезный обзор проходивших в 1990‐х годах дискуссий о постмодернизме в России (Ibid. P. 292–295), хотя и не упоминают существенной роли, которую сыграл в этих дискуссиях сам Липовецкий.

139

См. среди прочего: Лейдерман Н., Липовецкий М. Жизнь после смерти, или новые сведения о реализме // Новый мир. 1993. № 7 (https://magazines.gorky.media/novyi_mi/1993/7/zhizn-posle-smerti-ili-novye-svedeniya-o-realizme.html); Айзенберг М. Возможность высказывания // Знамя. 1994. № 6. С. 191–198; Эпштейн М. Прото-, или Конец постмодернизма // Знамя. 1996. № 3. С. 196–209; Курицын В. Время множить приставки: К понятию постмодернизма // Октябрь. 1997. № 7. С. 178–183. О проблеме выхода за пределы постмодернизма см. выступления с консервативных позиций Н. Ивановой и других на круглом столе «Литература последнего десятилетия» в журнале «Вопросы литературы» в 1998 году (Бирюков С. Литература последнего десятилетия — тенденции и перспективы <Интервью> // Вопросы литературы. 1998. № 2. С. 3–83).

140

Моя информация основана на рассказе Макса Фрая в чате «Салон интеллектуального общения» 10 апреля 2000 года (www.teneta.ru/archive-chat-2000/Apr10.html).

141

См., например: Межиева М., Конрадова Н. Окно в мир: Современная русская литература. М.: Русский язык, 2006; Скоропанова И. Русская постмодернистская литература. С. 528.

142

См., например: Липовецкий М. Русский постмодернизм: Очерки исторической поэтики. Екатеринбург: Уральский гос. пед. ун-т, 1997; Маньковская Н. От модернизма к постпостмодернизму via постмодернизм // Коллаж-2. М.: ИФ РАН, 1999, а также раздел «Постпостмодернизм» в кн.: Маньковская Н. Эстетика постмодернизма. СПб.: Алетейя, 2000. С. 307–328; заключение книги: Курицын В. Русский литературный постмодернизм; перепечатки статей Эпштейна о постпостмодернизме и конце постмодернизма в его книге: Эпштейн М. Постмодерн в России. М.: Изд-во Р. Элинина, 2002. См. также английские переводы: Lipovetsky M. Russian Postmodernist Fiction: Dialogue with Chaos. New York: M. E. Sharpe, 1999. P. 244–247; Epstein М. After the Future: The Paradoxes of Postmodernism and Contemporary Russian Culture. Amherst: University of Massachusetts Press, 1995; Epstein M. N., Genis A. A., Vladiv-Glover S. (eds) Russian Postmodernism: New Perspectives on Post-Soviet Culture. New York: Berghahn, 1999.

143

О позднем постмодернизме см.: Fokkema D. The Semiotics of Literary Postmodernism // Bertens J., Fokkema D. (eds) International Postmodernism. Amsterdam: John Benjamins, 1997. P. 15–43.

144

Липовецкий М. Паралогии: трансформации (пост)модернистского дискурса в культуре 1920–2000‐х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

145

Эпштейн М. Каталог новых поэзий // Современная русская поэзия после 1966 г.: Двуязычная антология. Berlin: Oberbaum, 1990. С. 359–367; Маньковская Н. Эстетика постмодернизма. СПб.: Алетейя, 2000. С. 326–327; Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1994. P. 102.

146

Lipovetsky M. Russian Postmodernist Fiction. P. 244, 247.

147

Липовецкий М. Паралогии. С. 572–613.

148

Помимо написанных в середине 1990‐х годов статей Эпштейна и Липовецкого, которые были включены в переработанном виде в их книги, см. также: Натаров Е. Тимур Кибиров: обзор критики // Литературное обозрение. 1998. № 1. С. 38–40; Костюков Л. Посторонние соображения <рец. на: Бак Д. (ред.) Genius loci: современная поэзия Москвы и Петербурга. М., 1999> // Дружба народов. 2000. № 6. С. 210–215; Кукулин И. Every Trend Makes a Brand // Новое литературное обозрение. 2002. № 56 (magazines.russ.ru/nlo/2002/56/kuk1.html); Уланов А. Сны о чем-то большом // Дружба народов. 2002. № 2 (https://magazines.gorky.media/druzhba/2002/2/sny-o-chem-to-bolshem-2.html); Давыдов Д. Дмитрий Воденников, Светлана Лин: Вкусный обед для равнодушных кошек // Критическая масса. 2005. № 2 (magazines.russ.ru/km/2005/2/dd19-pr.html); Вежлян Е. Память моментам // Новый мир. 2009. № 7 (https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2009/7/pamyat-momentam.html); Каспэ И. Говорит тот, кто говорит «я»: вместо эпилога // Новое литературное обозрение. 2009. № 96 (http://magazines.russ.ru/nlo/2009/96/ka28-pr.html); Куллэ В. «Новая искренность» по-итальянски (О стихах Альдо Онорати) // НГ Ex Libris. 2004. № 42. С. 4. Открыто критический и уничижительный взгляд выражен, среди прочих, в статье: Иванова Е. Молодая поэзия в поисках живого слова // Континент. 2007. № 133. С. 419–430. Положительные оценки см., например, в выступлении Н. Ивановой в изд.: Бирюков С. Литература последнего десятилетия — тенденции и перспективы. С. 12–13; Бондаренко М. Роман В. Сорокина «Лед»: сюжет — аттракцион — идеология — новая искренность — катафатическая деконструкция // Литературный дневник. 2002. Май (www.vavilon.ru/diary/020518.html).

149

Виллем Вестстейн анализирует дискуссии о «новой искренности» в статье: Weststeijn W. Postmodernism and After // Weststeijn W. (ed.) Dutch Contributions to the Twelfth International Congress of Slavists. Amsterdam: Rodopi, 1999. P. 219–220. Аллард ден Далк использует идеи Эпштейна для обсуждения «новой искренности» в американской культуре в работе: den Dulk A. Over de drempel: Voorbij de postmoderne impasse naar een zelf bewust engagement. De literaire zoektocht van Dave Eggers vergeleken met het denken van Friedrich Nietzsche en Albert Camus. The Hague: Allard den Dulk, 2004. P. 135, 137. «Новая искренность» обсуждается также в работах: Богданова О. Постмодернизм в контексте современной русской литературы (60‐е — 90‐е годы XX века — начало XXI века). СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2004. С. 448–557; Чупринин С. Жизнь по понятиям: русская литература сегодня. М.: Время, 2007.

150

Чупринин С. Жизнь по понятиям.

151

Софронов В. Что-то происходит // Художественный журнал. 1996. № 14 (xz.gif.ru/numbers/14/chto-to-proiskhodit); Савчук В. Идеология постинформационной искренности // Художественный журнал. 2000. № 30–31 (http://anthropology.ru/ru/texts/savchuk/artconv_01.html#p5); Дудина И., Эпштейн М., Савчук В. Светлой памяти постмодерна посвящается // Художественный журнал. 2007. № 64 (xz.gif.ru/numbers/64/epshtein-savchuk/); Degot E. Die russische Kunst in den 1990er Jahren: vom Neorussischen zum Postkommunistischen // Nikitsch G., Winzen M. (eds) Na kurort! Russische Kunst Heute. Baden-Baden: Staatliche Kunsthalle, 2004. S. 41; Колдобская М. Искусство в большом долгу. СПб.: НоМИ, 2007. С. 267–268.

152

Yurchak A. Post-Post-Communist Sincerity: Pioneers, Cosmonauts, and Other Soviet Heroes Born Today // Lahusen Th., Solomon Jr. P. (eds) What Is Soviet Now? Identities, Legacies, Memories. Berlin: LIT, 2008. P. 257–277.

153

См.: Corcoran M. The New Sincerity: Austin in the Eighties // Corcoran М. All over the Map: True Heroes of Texan Music. Austin: University of Texas Press, 2005.

154

Книга Эггерса «Душераздирающее творение ошеломляющего гения» была опубликована издательством Захарова в 2007 году в переводе Е. В. Кулешова. Книга Лу «Наивно. Супер» опубликована издательством «Азбука-классика» в 2004 году в переводе И. Стребловой. О том, как эти и другие иностранные источники внедряются в русскоязычные споры о новой искренности, см.: Буренков А. «Новая искренность» // Be-in. 2007. 9 января (https://www.be-in.ru/people/455-novaya_iskrennost/).

155

Выложенные в сеть тексты Эпштейна о постмодернизме см.:http://www.focusing.org/apm_papers/epstein.html;http://www.emory.edu/intelnet/e.pm.erofeev.html. В качестве примера реакции см. выложенный в 2005 году пост американско-канадского поэта Нила Эйткена «Новая искренность как ответ на постмодернизм» (http://blog.boxcarpoetry.com/?p=67); или «пост-постмодернизм: крраткое <sic> введение» («post-postmodernism an abbridged introduction»; все строчными буквами в оригинале) — пост, выложенный в 2008 году блогером travisshaf-fer (http://postmeaningful.blogspot.nl/2008/10/post-postmodernism-abbridged.html).

156

О моем отношении к пост— или транснациональному подходу см. выше замечания о геополитических этикетках «постсоветский» и «постсоциалистический». Кроме того, для меня важна позиция Яна Плампера, который считает транснациональную перспективу единственно возможным подходом к истории эмоций — дисциплине, из которой данная книга черпает ключевые понятия: Плампер Я. Введение I: Эмоции в русской истории // Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств. С. 35.

157

Пост блогера flippi754 под названием «Ania Goodnight», 2009.9 марта (flippi754.livejournal.com/151341.html).

158

См., например, подборку постов юзера emylie от 22 ноября 2008 года (http://emylie.livejournal.com/427364.html) или юзера hasisin от 12 ноября 2008 года (http://hasisin.livejournal.com/140620.html). Последняя цитата приводится по: Усков Н. Фишка духовность-2, запись в блоге от 21 мая 2009 года (https://uskov.livejournal.com/75672.html).

159

Wampole Ch. How to Live without Irony.

160

Ashbrook T. The Case against Irony <радиоинтервью с Уэмпоул> // WBUR: Boston’s NPR Radio Station. 2012. November 3 (https://www.wbur.org/onpoint/2012/11/30/the-case-against-irony).

161

Peyre H. Literature and Sincerity. New Haven: Yale University Press, 1963. P. 14.

162

Trilling L. Sincerity and Authenticity. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1971. P. 6.

163

См., например: Rorty R. Objectivity, Relativism and Truth. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

164

Берг М. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

165

Beumers B., Lipovetsky M. Performing Violence: Literary and Theatrical Experiments of New Russian Drama. Chicago: University of Chicago Press, 2009. P. 180.

166

См. две прорывные публикации, формулирующие эти идеи: Rosenwein B. Worrying about Emotions in History // American Historical Review. 2002. № 107 (3). P. 821–845; Idem. Emotional Communities in the Early Middle Ages. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2006. Исследование эмоциональных сообществ в России предлагалось в работе: Келли К. Право на эмоции, правильные эмоции: управление чувствами в России после эпохи Просвещения // Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоций: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 51–78.

167

«Проявить», «убедиться» — вот два глагола, устойчиво сочетающиеся с существительным «искренность», см.: Тихонов А. Н. (ред.) Комплексный словарь русского языка. М.: Русский язык медиа, 2005.

168

Assmann A. Authenticity — the Signature of Western Exceptionalism? // Straub J. (ed.) Paradoxes of Authenticity: Studies on a Critical Concept. Bielefeld: Transcript, 2012. P. 36. В цитате, которой открывается эта глава, Триллинг также указывает на искренность как на определяющую черту именно Западной постренессансной культуры (см.: Trilling L. Sincerity and Authenticity. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1971. P. 6).

169

An Yanming. Western «Sincerity» and Confucian «Cheng» // Asian Philosophy. 2004. № 14. P. 155–169.

170

Assmann A. Authenticity. P. 37.

171

Markovits E. The Politics of Sincerity: Plato, Frank, and Democratic Judgment. University Park: Penn State University Press, 2008. P. 67. О паррезии см. также: Foucault M. Fearless Speech. Los Angeles: Semiotext(e), 2001.

172

Korthals Altes L. Sincerity, Reliability and Other Ironies — Notes on Dave Eggers’ «A Heartbreaking Work of Staggering Genius» // D’Hoker E., Martens G. (eds) Narrative Unreliability in the Twentieth-Century First-Person Novel. Berlin: Walter de Gruyter, 2008. P. 110. Кортхалс Алтес цитирует «Риторику» Аристотеля (2, 1, 5–7: 78a6–20; курсив автора).

173

Сошлюсь на диссертацию Ирен ван Ренсвуд «Право говорить», которая получила премию Хайнекена для молодых исследователей в области истории в 2014 году. Цитаты из ван Ренсвуд см.: Spiering H. In de vroege Middeleeuwen was kritiek nog welkom // NRC Handelsblad. 2014. October 2. P. 10, см. также: van Renswoude I. Licence to Speak: The Rhetoric of Free Speech in Late Antiquity and the Early Middle Ages. Acceptance speech, Praemium Erasmianum Research Prize // The Cultural Significance of the Natural Sciences: Praemium Erasmianum Yearbook 2012. Amsterdam: Praemium Erasmianum Foundation, 2013. P. 49–50. (Последняя работа — не диссертация, а речь, произнесенная в 2012 году.)

174

См. об этом: Peyre H. Literature and Sincerity. New Haven: Yale University Press, 1963. P. 17. Взаимоотношения между внутренним и внешним «я» были осознаны уже в платоновских диалогах, где Сократ просит богов: «О любезный Пан и прочие здешние боги! Даруйте мне быть прекрасным внутренне и с моим внутренним согласите все, что имею, внешнее» (Платон. Федр / Пер. В. Карпова // Платон. Полное собрание сочинений в одном томе. М.: Альфа-Книга, 2016. С. 429).

175

Trilling L. Sincerity and Authenticity. P. 12–13.

176

Greenblatt S. Renaissance Self-Fashioning: From More to Shakespeare. Chicago: University of Chicago Press, 1980. P. 1.

177

О статусе искренности в раннемодерной культуре см. среди прочего: Trilling L. Sincerity and Authenticity; Bal M., van Alphen E. Introduction // Bal M., Smith С., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009. P. 1–16; Martin J. Inventing Sincerity, Refashioning Prudence: The Discovery of the Individual in Renaissance Europe // American Historical Review. 1997. № 102 (5). P. 1304–1342. «Ревностно и искренне» (prompte et cincere) — надпись, значащаяся вокруг эмблемы кальвинизма: сердца, которое рука верующего протягивает Богу (Martin J. Inventing Sincerity. P. 1327).

178

Rosenbaum S. Professing Sincerity: Modern Lyric Poetry, Commercial Culture, and the Crisis in Reading. Charlottesville: University of Virginia Press, 2007. P. 5–6.

179

Bal M., van Alphen E. Introduction. P. 2–3.

180

См., например: Boddy W. New Media and Popular Imagination: Launching Radio, Television, and Digital Media in the United States. Oxford: Oxford University Press, 2004.

181

Об этом аргументе см. среди прочего: Schmid U. (ed.) Russische Medientheorien. Bern: Haupt, 2005. P. 15–16.

182

Johns A. The Nature of Books: Print and Knowledge in the Making. Chicago: University of Chicago Press, 1998. P. 174.

183

См. об этом работу, в которой, впрочем, не говорится прямо о концепте искренности: Febvre L., Martin H.-J. The Coming of the Book. London: Verso, 1976. P. 77–78.

184

Несовершенство здесь следует понимать в так называемом эмическом смысле, как понятие, относящееся к точке зрения людей данной культуры. О моем интересе к историческим и сегодняшним «мечтам о несовершенстве» см.: Rutten E. «Russian Imperfections»? A Plea for Transcultural Readings of Aesthetic Trends // Byford A., Doak C., Hutchings S. (eds) Transnational Russian Studies. Liverpool: Liverpool University Press, 2020 (in print).

185

Триллинг говорит о «политических соображениях», свойственных историческим исследованиям искренности, см.: Trilling L. Sincerity and Authenticity. P. 26.

186

Trilling L. Sincerity and Authenticity. P. 20.

187

Martin J. Inventing Sincerity. P. 1333.

188

Trilling L. Sincerity and Authenticity. P. 21–23.

189

Stöckmann I. Deutsche Aufrichtigkeit: Rhetorik, Nation und politische Inkluzion im 17. Jahrhundert // Deutsche Vierteljahrsschrift. 2004. № 78 (3). P. 373–397; Idem. Bismarcks Antlitz. Über den lyrischen Gebrauchssinn deutscher Aufrichtigkeit // Text und Kritik. 2007. № 173. P. 18–19.

190

Korsten F.-W. The Irreconcilability of Hypocrisy and Sincerity // Bal M., Smith С., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009. P. 60–77.

191

Peyre H. Literature and Sincerity. P. 51.

192

Зализняк А., Левонтина И., Шмелев А. (ред.) Ключевые идеи русской языковой картины мира. М.: Языки славянской культуры, 2005. С. 11.

193

Там же.

194

Вежбицка А. Русские культурные скрипты и их отражение в языке // Русский язык в научном освещении. 2002. № 4. С. 6–34.

195

Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1994. P. 97, 100. Бойм добавляет в сноске: «Макс Фасмер предполагает, что существует связь между искренностью и старорусским „искрен“, означающим „близкий“, „находящийся поблизости“ (приставка „из“ и корень „корен“» (Там же. С. 315). См. также: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 2. М.: Прогресс, 1986. С. 140–141.

196

Boym S. Common Places. P. 101.

197

Цит. по: Келли К. Право на эмоции. С. 51.

198

См. подробное (хотя местами само по себе мифологизирующее) исследование мифа о «русской душе»: Williams R. C. The Russian Soul: A Study in European Thought and Non-European Nationalism // Journal of the History of Ideas. 1970. № 31 (4). P. 573–588.

199

См. определения и примеры раннего использования: Vasmer M. Russisches etymologisches Wörterbuch. B. 1. Heidelberg: Carl Winter, 1953; Срезневский И. (ред.) Материалы для словаря древнерусского языка. М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1958; Бархударов С. (ред.) Словарь русского языка XI–XVII вв. 6‐е изд. М.: Наука, 1979.

200

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. Т. 2. СПб.: М. О. Вольф, 1905.

201

Об отличиях концептуализации субъективности и личности по сравнению с западноевропейской традицией см. также: Schmid U. Ichentwürfe: Russische Autobiographien zwischen Avvakum und Gercen. Zürich: Pano, 2003. P. 37.

202

В упомянутой в примеч. 155 своей книге (Ichentwürfe: Russische Autobiographien zwischen Avvakum und Gercen) Ульрих Шмид указывает на «Завещание» Владимира Мономаха и письма Курбского как тексты-предшественники автобиографий (с. 43).

203

Житие протопопа Аввакума. М.: ГИХЛ, 1960. С. 109–110.

204

Schmid U. Ichentwürfe. P. 37.

205

Сходные суждения о почти безупречно «устном» языке Аввакума см.: Bortnes J. Visions of Glory: Studies in Early Russian Hagiography. Oslo: Solum, 1988. P. 244ff. О стилизации под нарочито просторечный язык у Аввакума см.: Schmid U. Ichentwürfe. P. 55–57; Brouwer S. Avvakoem: De afscheiding van de Russische oudgelovigen // Avvakoem: Het leven van aartspriester Avvakoem door hemzelf geschreven. Antwerp: Benerus, 2001. P. 27–30.

206

Peyre H. Literature and Sincerity. P. 80.

207

О руссоистском понятии искренности и его воздействии см. также: Trilling L. Sincerity and Authenticity, в особенности: С. 17–18, 23–24, 58–78, 92–99, 165–166.

208

Hunt L. The Family Romance of the French Revolution. Berkeley: University of California Press, 1992. P. 96–97.

209

Perkins D. Wordsworth and the Poetry of Sincerity. Cambridge, Mass.: Belknap Press of Harvard University Press, 1964. P. 1. Кристина Лаптон показала, что литературные критики XVIII века обменивались утонченными взглядами на риторику искренности в большей степени, чем показывают многие исследования эпохи Просвещения (см.: Lupton Ch. Sincere Performances: Franklin, Tillotson, and Steele on the Plain Style // Eighteenth-Century Studies. 2007. № 40 (2). P. 177–192). Об искренности в английской культуре XVIII века см. также: Guilhamet L. The Sincere Ideal: Studies in Sincerity in Eighteenth-Century English Literature. Montreal: McGill-Queens University Press, 1974.

210

Newman G. The Rise of English Nationalism: A Cultural History, 1740–1830. London: Macmillan, 1997. P. 127ff.

211

Ibid. Гийоме в указанной выше монографии (см. сноску на предыдущей странице) также пишет о тенденции противопоставлять английскую «искренность» французскому «лицемерию».

212

См. об этих изменениях, например: Hunt L. Inventing Human Rights: A History. New York: Norton, 2007.

213

Reddy W. M. The Navigation of Feeling: A Framework for the History of Emotions. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 184–185. См. также: Ibid. P. 326.

214

Ibid. P. 171. См. также: Ibid. P. 196–198.

215

Ibid. P. 326.

216

Carey B. British Abolitionism and the Rhetoric of Sensibility: Writing, Sentiment, and Slavery, 1760–1807. London: Palgrave Macmillan, 2005.

217

Андрей Зорин красноречиво (и, как мне кажется, точно) называет свойственную русскому сентиментализму культуру чувств «панъевропейским сообществом чувствительных сердец» (Зорин А. Импорт чувств: к истории эмоциональной европеизации русского дворянства // Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоций: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 117–131).

218

О механизмах самоконтроля, которые структурировали российскую риторику эмоций начиная с XVII века, см.: Келли К. Право на эмоции; см. также: Kelly С. Refining Russia: Advice Literature, Polite Culture, and Gender from Catherine to Yeltsin. Oxford: Oxford University Press, 2001. О тесных взаимоотношениях между сентименталистской культурой личных чувств и ее стремлением к искренности и общественной прозрачности см.: Schönle A. The Scare of the Self: Sentimentalism, Privacy, and Private Life in Russian Culture, 1780–1820 // Slavic Review. 1998. № 57 (4). P. 723–746.

219

Конкретные примеры см.: Срезневский И. (ред.) Материалы для словаря древнерусского языка; Бархударов С. (ред.) Словарь русского языка XI–XVII вв.

220

Срезневский И. (ред.) Материалы для словаря древнерусского языка; Бархударов С. (ред.) Словарь русского языка XI–XVII вв. Пример взят из «Паисиевского сборника», памятника конца XIV — начала XV века.

221

См., например: Ломоносов М. В. Ода на прибытие из Голстинии и на день рождения великого князя Петра Феодоровича 1742 года февраля 10 дня // Ломоносов М. В. Избранные произведения (Библиотека поэта. Большая серия). Л.: Советский писатель, 1986. С. 81–84.

222

Несмотря на появление многих новых работ, все еще сохраняет значение подробное исследование постепенного расхождения между интеллигенцией и государством в работе: Riasanovsky N. A Parting of Ways: Government and Educated Public in Russia 1801–1855. Oxford: Clarendon Press, 1976.

223

Карамзин Н. Сочинения: В 2 т. Т. 1. Л.: Художественная литература, 1984. С. 507.

224

Келли К. Право на эмоции. С. 53.

225

Интерпретацию «Моей исповеди» как текста, направленного одновременно и против «Эмиля», и против «Исповеди» Руссо, см.: Лотман Ю. Пути развития русской прозы 1800–1810‐х годов // Ученые записки ТГУ. Вып. 104. Труды по русской и славянской филологии. № 4. Тарту: Тартуский гос. ун-т, 1961. С. 31. Критика лотмановской интерпретации этого текста как пародии дается в работе: Канунова Ф. Эволюция сентиментализма Карамзина («Моя исповедь») // Лихачев Д. (ред.) XVIII век. Сб. 7. Роль и значение литературы XVIII века в истории русской культуры: к 70-летию со дня рождения чл. — корр. АН СССР П. Н. Беркова. М.: Наука, 1966. С. 286–290.

226

Радищев А. Путешествие из Петербурга в Москву. Вольность. М.: Наука, 1992. С. 81.

227

Там же. С. 73.

228

Там же. С. 21, 23, 25, 36, 60–61, 81.

229

Там же. С. 81.

230

Там же. С. 21, 23, 25, 36, 48, 55, 60–61, 73, 81.

231

Цит. по: Guy J. M. (ed.) The Victorian Age: An Anthology of Sources and Documents. London: Routledge, 1998. P. 333–334.

232

Ruskin J. The Laws of Fésole: Principles of Drawing & Painting from the Tuscan Masters. New York: Allworth, 1996 (http://www.victorianweb.org/authors/ruskin/atheories/1.3.html).

233

Цит. по: Back J. L. The Broadview Anthology of British Literature. Vol. 5: The Victorian Era. Toronto: Broadview, 2006. P. 429.

234

Halttunen K. Confidence Men and Painted Women: A Study of Middle-Class Culture in America, 1830–1870. New Haven: Yale University Press, 1982. P. 34–35.

235

Heckel Th. Werke. Bd. 1. Zurich: Thomas, 1947. S. 573.

236

См. также: Rosenbaum S. Professing Sincerity. P. 8.

237

Цит. по: Peyre H. Literature and Sincerity. P. 158 («Très doux, très douchant… Très naïf, bien entendu, et je ferai tout mon possible pour être absurdement sincere» — Verlaine P. Correspondance: publiée sur les manuscrits originaux. T. 3. Paris: Albert Messein, 1929. Р. 104–105 (https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k9763358b)).

238

См. об этой перемене также: Ibid. P. 47.

239

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Ницше Ф. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. 5. М.: Культурная революция, 2012. С. 173–174. Об этой тенденции см.: Stöckmann I. Bismarcks Antlitz.

240

Так, например, в «Манифесте Коммунистической партии» Маркс и Энгельс объявили, что социализм «разоблачил лицемерную апологетику экономистов», и назвали буржуазный брак «лицемерно-прикрытой общностью жен». Что касается пролетариата, то ему, напротив, приписывались такие ассоциирующиеся с искренностью качества, как детскость (буржуазия «порождает пролетариат», и авторы неоднократно пишут про «рост» и «развитие» пролетариата) и «неразвитость» (Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. М.: Политиздат, 1974. С. 50, 44, 56).

241

См.: Bergeron K. Melody and Monotone: Performing Sincerity in Republican France // Bal M., Smith C., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009. P. 44–60 (см. в особенности раздел «Республиканская искренность» на Р. 57–58).

242

Цит. по: Ibid. P. 58 (Берджерон цитирует драматурга по: Nord Ph. The Republican Moment: Struggles for Democracy in Nineteenth-Century France. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1995. P. 230).

243

Trilling L. Sincerity and Authenticity. P. 11.

244

Ibid. P. 9ff.

245

Boym S. Common Places. P. 96.

246

Boym S. Common Places. P. 99.

247

См. об этой тенденции среди прочего: Groys B. Die Erfindung Russlands. München: Carl Hanser, 1995. По отношению к той же тенденции в современной русской культуре ср. предложенное социологом Львом Гудковым понятие «негативной идентичности»: Гудков Л. Негативная идентичность. Статьи 1997–2002 гг. М.: Новое литературное обозрение, 2004.

248

Boym S. Common Places. P. 98.

249

Kelly С. Refining Russia. P. 104. Об «антиповедении» русских радикалов см. также: Paperno I. Chernyshevsky and the Age of Realism: A Study in the Semiotics of Behavior. Stanford: Stanford University Press, 1988.

250

Kelly С. Refining Russia. P. 145–146.

251

Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 15. М.: Художественная литература, 1983. С. 165.

252

Там же. С. 99, 115.

253

Там же. С. 115.

254

Кропоткин П. Записки революционера. М.: Московский рабочий, 1988. С. 283.

255

Джордж Мосс отмечает «романтическую тенденцию видеть неведомое и вечное в реально существующих вещах», вследствие чего «красивая женщина… представляет как романтическую утопию, так и национальный идеал» (Mosse G. Nationalism and Sexuality: Respectability and Abnormal Sexuality in Modern Europe. New York: Howard Fertig, 1985. P. 99). Две эти категории смешиваются, когда писатели и мыслители XIX века представляют «народ» в качестве женского начала или видят его воплощение в какой-то конкретной женщине.

256

Эти риторические тенденции романтической мысли были распространены повсеместно (см., например: Böröcz J., Verdery K. Gender and Nation // East European Politics and Societies. 1994. № 8 (2). P. 223–316; Yuval-Davis N. Gender and Nation. London: Sage, 1997; Mayer T. (ed.) Gender Ironies of Nationalism: Sexing the Nation. London: Routledge, 2000), однако в России они выразились особенно явно. Более подробно см.: Brouwer S. The Bridegroom Who Did Not Come: Social and Amorous Unproductivity from Pushkin to the Silver Age // Andrew J., Reids R. (eds) Two Hundred Years of Pushkin. Vol. 1: «Pushkin’s Secret»: Russian Writers Reread and Rewrite Pushkin. Amsterdam: Rodopi, 2003. P. 49–65; Rutten E. Unattainable Bride Russia: Engendering Nation, State, and Intelligentsia in Russian Intellectual Culture. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 2010 (глава 1); Макушинский А. Отвергнутый жених, или основной миф русской литературы XIX века // Вопросы философии. 2003. № 7. С. 35–43. См. также краткое, но влиятельное суждение о той же тенденции в работе: Лотман Ю. Сюжетное пространство в русском романе XIX столетия // Лотман Ю. Избранные статьи: В 3 т. Т. 3. Таллин: Александра, 1993. С. 91–106.

257

См. (слово «искренность» я в нем не упоминаю): Rutten E. Unattainable Bride Russia. С. 38–41.

258

О систематических повторах этой сюжетной схемы см. также: Brouwer S. The Bridegroom Who Did Not Come.

259

Тургенев И. Полн. собр. соч.: В 28 т. М.: Наука, 1960–1968. Т. 6. С. 339; Т. 7. С. 15, 113, 184.

260

Там же. Т. 6. С. 316. О противопоставлении «литературных», «эстетизированных» героев — «тургеневской» героине см.: Дуккон А. Проблема «литературности» и «оригинальности» в произведениях Тургенева 1850‐х годов // Маркович В. М. (ред.) Международная конференция «Пушкин и Тургенев». СПб.; Орел, 1998. С. 41–42; Маркович В. М. Русский европеец в прозе Тургенева // Thiergen P. (ed.) Ivan S. Turgenev: Leben, Werk und Wirkung. Beiträge der Internationalen Fachkonferenz aus Anlass des 175. Geburtstages an der Otto-Friedrich-Universität Bamberg. München: Sagner, 1995. P. 79–96.

261

Тургенев И. Указ. соч. Т. 6. С. 316.

262

Rutten E. Unattainable Bride Russia.

263

Сафронова Ю. Смерть государя // Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоций: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 166–184.

264

Среди многих других см. об этом общественном дискурсе: Riasanovsky N. A Parting of Ways: Government and Educated Public in Russia 1801–1855. Oxford: Clarendon Press, 1976. О множественности социальных групп, участвовавших в подобных дискуссиях, см.: Kimerling Wirtschafter E. Social Identity in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1997.

265

О влиянии литературной коммерциализации на творчество и самовосприятие российских авторов XIX века см.: Greenleaf M., Moeller-Sally S. (eds) Russian Subjects: Empire, Nation, and the Culture of the Golden Age. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1998 (в особенности р. 14 и далее, а также глава 4 под названием «Вторжение модерности: публика и субъект», р. 275–347).

266

Klein J. Deržavin: Wahrheit und Aufrichtigkeit im Herrscherlob // Zeitschrift für Slavische Philologie. 2010. № 67 (1). P. 50.

267

Грасиан Б. Карманный оракул. Критикон / Изд. подгот. Е. М. Лысенко и Л. Е. Пинский. М.: Наука, 1981 («Литературные памятники»). С. 49.

268

Klein J. Deržavin. P. 41. Клейн указывает, что сочинение Грасиана «El discreto» публиковалось по-русски трижды, начиная с 1741 года.

269

Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 15. М.: Художественная литература, 1983. С. 138.

270

Тютчев Ф. Лирика: В 2 т. М.: Наука, 1966. Т. 1. С. 46.

271

Эти наблюдения основаны на автоматизированном поиске слова «искренность» и его производных в стихах Тютчева и Пушкина. Возможно, исключение представляет «Евгений Онегин», где это слово звучит явно иронически, когда Пушкин вкладывает его в уста самого знаменитого в русской литературе «эстета»: отвергая любовь Татьяны, Евгений заявляет влюбленной девушке: «Мне ваша искренность мила; / Она в волненье привела / Давно умолкнувшие чувства» (гл. IV, строфа 12). О слове «искренность» у Пушкина см. также: Виноградов В. (ред.) Словарь языка Пушкина: В 4 т. М.: Азбуковник, 2000. Т. 2. С. 254.

272

Лермонтов М. Ю. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. М.: Художественная литература, 1958. С. 55.

273

Там же. С. 8.

274

Исповедь Руссо, с точки зрения повествователя, «имеет уже тот недостаток, что он читал ее своим друзьям» (Там же. С. 55).

275

Андрющенко В., Ребецкая Н., Шайкевич А. (ред.) Статистический словарь языка Достоевского. М.: Языки славянской культуры, 2003.

276

Там же.

277

В своей публицистике Достоевский, как и другие, связывал искренность с социополитической и национальной проблемами, задаваясь вопросом, захочет ли образованное сословие «искренно признать народ своим братом по крови и духу» (Достоевский Ф. Собр. соч.: В 15 т. Т. 14. СПб.: Наука, 1995. С. 478). И здесь, и в других местах в своих статьях Достоевский воспринимает «искренность» как позитивное понятие.

278

Достоевский Ф. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 7. С. 211–212.

279

Trilling L. Sincerity and Authenticity. P. 7.

280

Fishzon A. The Operatics of Everyday Life, or, How Authenticity Was Defined in Late Imperial Russia // Slavic Review. 2011. № 70 (4). P. 800.

281

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости. Избранные эссе / Пер. А. Ромашко. М.: Медиум, 1996. С. 20.

282

Fishzon A. Op. cit. P. 800. О новоявленной «культуре звезд» см., кроме работы Фишзон: Dyer R. Stars. London: BFI, 1998.

283

West S. I Shop in Moscow: Advertising and the Creation of Consumer Culture in Late Tsarist Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2011.

284

Groys B. The Production of Sincerity // Groys B. Going Public. Berlin: Sternberg Press, 2010. P. 43.

285

Fishzon A. The Operatics of Everyday Life. P. 810.

286

Ibid.

287

Крученых А. Декларация заумного языка // Крученых А. К истории русского футуризма. Воспоминания и документы. М.: Гилея, 2006. С. 297.

288

Fishzon A. The Operatics of Everyday Life. P. 817.

289

Gioia T. The Imperfect Art: Reflections on Jazz and Modern Culture. Stanford: Portable Stanford, 1988. P. 68.

290

Wilde O. Intentions (1891) (https://www.gutenberg.org/files/887/887-h/887-h.htm).

291

Уайльд О. Портрет Дориана Грея / Пер. М. Е. Абкиной // Уайльд О. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1. М.: Терра — Книжный клуб, 2003. С. 164.

292

Pessoa F. I want to be free and insincere (20 August 1930) // Pessoa F. A Little Larger than the Entire Universe / Ed. and transl. by R. Zenith. London: Penguin, 2006. О родстве между Пессоа и проповедовавшимся Уайльдом «искусстве лжи» см.: de Castro M. Oscar Wilde, Fernando Pessoa, and the Art of Lying // Portuguese Studies. 2006. № 22 (2). P. 219–249.

293

Об интересе культуры раннего XX века к теме маски см. среди прочего: Trilling L. Sincerity and Authenticity. P. 119–120. Ирэн Мазинг-Делич обсуждает важность этого мотива для русской литературной культуры того же периода в работе: Masing-Delic I. The Mask Motif in A. Blok’s Poetry // Russian Literature. 1973. № 2 (3). P. 79–101; см. также раздел «Невесты, скрытые под вуалью» в моей книге: Rutten E. Unattainable Bride Russia (p. 74–77).

294

Уайльд О. Критик как художник / Пер. М. Кореневой // Уайльд О. Собр. Соч.: В 3 т. Т. 3. М.: Терра — Книжный клуб, 2003. С. 217.

295

Masing-Delic I. The Mask Motif in A. Blok’s Poetry. P. 81.

296

С помощью онлайн-поисковиков я просмотрела собрание стихов Блока (на сайтеhttp://az.lib.ru) и обнаружила только одно упоминание об искренности: «И прежней искренности нет» в стихотворении «Усталым душам вдруг сдается…» (1900; см.:http://az.lib.ru/b/blok_a_a/text_0340.shtml).

297

Fitzpatrick Sh. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. Princeton: Princeton University Press, 2005.

298

Rutten E. Unattainable Bride Russia. P. 99.

299

Ильин И. Поющее сердце. М.: Изд-во Православного братства св. ап. Иоанна Богослова, 2009.

300

Бердяев Н. Самопознание: опыт философской автобиографии. М.: Книга, 1991.

301

Там же. Гл. 12.

302

Искренность постоянно проблематизируется и предстает как добродетель, к которой стремятся, но которой редко обладают представители высших классов, например в романах Пруста из цикла «В поисках утраченного времени» и в романах Вирджинии Вулф «На маяк» и «Миссис Дэллоуэй». В этом можно легко убедиться с помощью поиска по ключевым сочетаниям букв «sinc» или «sincer» в онлайновых версиях этих текстов, выложенных Университетом Аделаиды по адресу:http://ebooks.adelaide.edu.au/p/proust/marcel/p96d/ иhttp://ebooks.adelaide.edu.au/w/woolf/virginia/w91t/.

303

Couperus L. Eline Vere. Amsterdam: Rainbow, 2006. P. 279, 449.

304

Ильин И. Против России (http://tonos.ru/articles/greatpredict7#ilyin).

305

Fitzpatrick Sh. Tear off the Masks!

306

Tikhomirov A. The Regime of Forced Trust: Making and Breaking Emotional Bonds between People and State in Soviet Russia, 1917–1941 // Slavic and East European Review. 2013. № 91 (1). P. 80.

307

Ibid.

308

Halfin I. Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2003. P. 271.

309

Ibid. P. 222.

310

Ibid. P. 59.

311

Гельфанд М. Против буржуазного либерализма в художественной литературе. М., 1931. С. 14. Более подробное обсуждение риторики искренности в литературной жизни первых послереволюционных лет (и, в частности, литературных взглядов РАППа и «Перевала») см.: Ibid.

312

За работу! // Литературная газета. 1932. 29 мая.

313

Делалой М. Эмоции в микромире Сталина: случай Николая Бухарина (1937–1938). Типы большевистской мужественности и практика эмоции // Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоций: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 450.

314

Paperno I. Stories of the Soviet Experience: Memoirs, Diaries, Dreams. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2009. P. 209.

315

Clark K., Tihanov G. Soviet Literary Theory in the 1930s: Battles over Genre and the Boundaries of Modernity // Dobrenko E., Tihanov G. (eds) A History of Russian Literary Theory and Criticism: The Soviet Age and Beyond. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2011. P. 119.

316

Помимо указанных выше работ Фицпатрик и Халфина (которые предлагают полезные поправки к традиционным представлениям о социалистическом реализме), особого внимания заслуживает работа: Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2006 (рус. перевод: Хелльбек Й. Революция от первого лица. М.: Новое литературное обозрение, 2018).

317

Rosenbaum S. Professing Sincerity. P. 5, 8.

318

Проблема определения искренности в литературе и философии была центральной для нескольких ученых в то время; среди важнейших работ: Peyre H. Literature and Sincerity (1963); Perkins D. Wordsworth and the Poetry of Sincerity. Cambridge, Mass.: Belknap Press of Harvard University Press, 1964; Davie D. On Sincerity: From Wordsworth to Ginsberg // Encounter. 1968. October. P. 61–66; Read H. The Cult of Sincerity. London: Faber & Faber, 1968. Кроме того, понятие было центральным и в трудах влиятельного критика Ф. Р. Ливиса. См. краткое изложение его взглядов на тему искренности в работе: Bell M. Poetry and Sincerity: Leavis on Yeats // Bell M. F. R. Leavis. New York: Routledge, 1988. P. 57–85. В качестве дополнительных факторов, способствующих постоянному в то время философскому интересу к искренности, Герберт Рид называет реакцию на психоанализ (который «заставил нас всех относиться с недоверием к „объективной истине“»), а также популярность исповедальных жанров и автобиографий (которая, мне кажется, скорее симптом, чем причина тогдашнего интереса к искренности): Read H. The Cult of Sincerity. P. 15, 22.

319

Peyre H. Literature and Sincerity. P. 306.

320

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии / Пер. с фр., предисл., примеч. В. И. Колядко. М.: Республика, 2004. С. 99.

321

Trilling L. Sincerity and Authenticity. P. 6.

322

Habermas J. Vorstudien und Ergänzungen zur Theorie des kommunikativen Handelns. Frankfurt: Suhrkamp, 1984. P. 113.

323

Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. New York: Overlook Press, 1959. P. 10.

324

Об этой перемене — и о (постмодернистской) критике понятия искренности в рамках теории речевых актов см.: Korthals Altes L. Sincerity, Reliability and Other Ironies; Markovits E. The Politics of Sincerity.

325

Butler J. Giving an Account of Oneself. New York: Fordham University Press, 2005. P. 78. Мой краткий обзор основан в особенности на положениях следующих работ: Butler J. Giving an Account of Oneself; Derrida J. De la grammatologie. Paris: Minuit, 1976; Barthes R. Fragments d’un discours amoureux. Paris: Seuil, 1977; Foucault M. Fearless Speech. Los Angeles: Semiotext(e), 2001.

326

Барт Р. Фрагменты речи влюбленного / Пер. В. Лапицкого. М.: Ad Marginem, 1999. С. 88. Я заменила слово «чистосердечие» в данном русском переводе термином «искренность», поскольку Барт здесь использовал именно слово sincerité (см.: Barthes R. Fragments d’un discours amoureux. P. 115).

327

Tseëlon E. Is the Present Self Sincere? Goffman, Impression Management and the Postmodern Self // Theory, Culture and Society. 1992. № 9 (2). P. 123–124 (курсив автора).

328

См. для подробной защиты этого положения: Metzinger Th. Being No One: The Self-Model Theory of Subjectivity. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2003.

329

См. публикации, иллюстрирующие это положение: Hermans H., Kempen H. The Dialogical Self: Meaning as Movement. San Diego: Academic Press, 1993; Lysaker P. H., Lysaker J. T. Narrative Structure in Psychosis: Schizophrenia and Disruptions in the Dialogical Self // Theory and Psychology. 2002. № 12 (2). P. 207–220.

330

Hosking G. Trust: A History. Oxford: Oxford University Press, 2014.

331

Rugoff R. Other Experts // Fitzsimmons C., Kook-Anderson G. (eds) Amateurs. San Francisco: California College of the Arts, 2008. P. 11.

332

Адорно Т. Эстетическая теория / Пер. с нем. А. В. Дранова. М.: Республика, 2001. С. 36.

333

Уорхол Э. Философия Энди Уорхола (от А к Б и наоборот) / Пер. Г. Северской. М.: Д. Аронов, 2001. С. 76.

334

Там же. С. 52 и 84 соответственно.

335

Цит. по: Lipsky D. The Lost Years & Last Days of David Foster Wallace // Rolling Stone. 2008. October 30. P. 110–111. Здесь, как и в других его высказываниях, Уоллеса особенно заботит то, что (я цитирую специалиста по его творчеству Адама Келли) «ни один художественный дар не существует вне экономики» (Kelly A. David Foster Wallace and the New Sincerity in American Fiction // Hering D. (ed.) Consider David Foster Wallace: Critical Essays. Los Angeles: Sideshow, 2010. P. 140).

336

Groys B. The Production of Sincerity. P. 44.

337

См. хорошо иллюстрирующий это пример: Murray J. Fuck You Damien Hirst! // James Austin Murray. 2012. January 11 (http://jamesaustinmurray.com/?p=1073).

338

Среди показательных примеров можно указать на обсуждение техасских музыкальных групп 1980‐х годов в работе: Shank B. Dissonant Identities: The Rock’n’Roll Scene in Austin, Texas. Hanover, N. H.: University Press of New England, 1994. P. 120, 146–151, 249; а также на работы: Collins J. Genericity in the 90s: Eclectic Irony and the New Sincerity // Collins A. P., Collins J., Radner H. (eds) Film Theory Goes to the Movies. New York: Routledge, 1993. P. 242–264; Kelly A. David Foster Wallace and the New Sincerity in American Fiction; Mannisto G. The New Sincerity // Metrotimes. 2002. December 5 (http://www.metrotimes.com/editorial/story.asp?id=3261); Sanneh K. Mr. Sincerity Tries a New Trick // New York Times. 2005. January 16 (http://www.nytimes.com/2005/01/16/arts/music/16sann.html); Robinson A. A Few Notes from a New Sincerist // Geneva Convention Archives. 2005. July 22 (http://luckyerror.blogspot.nl/2005/07/few-notes-from-new-sincerist.html); Morris J. The Time between Time: Messianism & The Promise of a ‘New Sincerity’ // Jacket. 2008. № 35 (http://jacketmagazine.com/35/morris-sincerity.shtml).

339

См. об этом: Rosenbaum S. Professing Sincerity. P. 1, 233.

340

Puett M. J., Seligman A. B., Simon B., Weller R. P. Ritual and Its Consequences: An Essay on the Limits of Sincerity. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 123.

341

Anderson A. The Way We Argue Now: A Study in the Cultures of Theory. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2006. P. 17.

342

Пост Алекса Блэгга от 4 ноября 2005 года (http://blaggblogg.blogspot.com/2005/11/new-sincerity.html). Попейл — американский изобретатель и культовая фигура (теле-)маркетинга. Andrew WK — американский певец и мультиинструменталист.

343

Я имею в виду следующее: состоявшуюся в 2007 году выставку нового китайского искусства в галерее «Тэйт Ливерпуль» под названием «В поисках новой искренности?» («In Search of a New Sincerity?»); выставку «Неоискренность (различие между комическим и космическим — в одной букве») / «Neo-Sincerity (The Difference between the Comic and the Cosmic Is a Single Letter»), которая состоялась в галерее «Апекс-арт» («Apex-art») в Нью-Йорке в 2006 году; артхаусный фильм Адама Брауна «Культ искренности» («The Cult of Sincerity», 2008) и футболку с тем же слоганом (2008; то и другое можно купить на www.amazon.com); книгу Джонатана Д. Фицджералда (Fitzgerald J. D. Not Your Mother’s Morals: How the New Sincerity Is Changing Pop Culture for the Better. Colorado Springs: Bondfire Books, 2012); интерпретирующий «новую искренность» как проект в рамках Нью-Йоркской биеннале (http://www.complaintsboard.com/complaints/ny-biennale-art-c120356.html) (некоторые художники жаловались, что это шоу, назначенное на сентябрь 2009 года, оказалось розыгрышем, однако для меня важно реальное общественное внимание, которое оно привлекло в сети, — см., например:http://nybiennaleart.blogspot.com/2009/05/new-sincerity.html); короткометражный фильм Телли Рамоса «Новая искренность» («New Sincerity», 2009); «Новая искренность: туризм, путешествия, совместная коллективная выставка на колесах» («New Sincerity: A Touring, Travelling, Collaborative Group Exhibition on Wheels», США, 2010; см. сайт без ссылки на действительно состоявшиеся выставки:http://newsincerity.wordpress.com/about/); «Новая искренность» («New Sincerity» — выставка, которая путешествовала из берлинско-лондонской «Future Gallery» в галерею «Beach London», 2001); а также «Новая искренность» («The New Sincerity» — рок-панк-группа, см.:http://www.myspace.com/newsincerity).

344

Wampole Ch. How to Live without Irony // New York Times. 2012. November 17 (http://opinionator.blogs.nytimes.com/2012/11/17/how-to-live-without-irony/).

345

Англоязычные примеры см.: Collins J. Genericity in the 90s; Olsen M. If I Can Dream: The Everlasting Boyhoods of Wes Anderson // Film Comment. 1999. № 35 (1). P. 12–14; Epstein M. Conclusion: On the Place of Postmodernism in Postmodernity // Epstein M., Genis A., Vladiv-Glover S. (eds) Russian Postmodernism: New Perspectives on Post-Soviet Culture. New York: Berghahn, 1999. P. 456–468.

346

Sella M. Against Irony // New York Times Magazine. 1999. September 5 (http://www.nytimes.com/1999/09/05/magazine/against-irony.html?pagewanted=all). См. ответ Перди, которого не позабавила эта публикация: Purdy J. The State of Irony // Slate. 1999. September 23 (https://slate.com/news-and-politics/1999/09/the-state-of-irony-9.html).

347

Purdy J. For Common Things: Irony, Trust and Commitment. New York: Knopf, 1999. P. 6.

348

Rosenblatt R. The Age of Irony Comes to an End: No Longer Will We Fail to Take Things Seriously // Time magazine. 2001. September 24 (http://content.time.com/time/magazine/article/0,9171,1000893,00.html); Rothstein E. Attacks on U. S. Challenge Postmodern True Believers // New York Times. 2001. September 22 (http://www.nytimes.com/2001/09/22/arts/22CONN.html?pagewanted=all).

349

Об этой перемене см. также: Markovits E. The Politics of Sincerity. P. 41, 82; Vaessens Th., van Dijk Y. Introduction // Vaessens Th., van Dijk Y. (eds) Reconsidering the Postmodern: European Literature Beyond Relativism. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2011. P. 7–23.

350

Gray Ch. Something in the Way // Music. 2004. April 9 (http://www.austinchronicle.com/music/2004-04-09/205889/); см. также: Mannisto G. The New Sincerity.

351

Ср. об этой тенденции: «Искренность и подлинность — это технические приемы, которые можно использовать для утверждения личной подлинности» (Barker H., Taylor Y. Faking It: The Quest for Authenticity in Popular Music. New York: Norton, 2007. P. X).

352

Sanneh K. Mr. Sincerity Tries a New Trick.

353

Zubok V. Zhivago’s Children: The Last Russian Intelligentsia. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2009. P. 161–162.

354

Померанцев В. Об искренности в литературе // Новый мир. 1953. № 12 (http://vivovoco.rsl.ru/vv/papers/litra/memo/pomer.htm).

355

Померанцев В. Об искренности в литературе.

356

Svirskii G. A History of Post-War Soviet Writing: The Literature of Moral Opposition. Ann Arbor: Ardis, 1981. P. 77.

357

См. примеры публикаций: Сельвинский И. Наболевший вопрос // Литературная газета. 1954. 19 октября; Грибачев Н., Смирнов С. Виолончелист получил канифоль // Грибачев Н., Смирнов С. Разговор перед съездом. М.: Советский писатель, 1954. С. 265–278; Берггольц О. Против ликвидации лирики // Литературная газета. 1954. 28 октября, а также ответ Грибачева на эту статью: Грибачев Н. О самовыражении и лирике // Грибачев Н. Собр. соч.: В 5 т. М.: Художественная литература, 1971–1973. Т. 5. С. 393–406. Благодарю Евгения Добренко за указание на некоторые из этих статей.

358

Prokhorov A. Inherited Discourse: Stalinist Tropes in Thaw Culture. Ph. D. diss., University of Pittsburgh, 2002 (http://d-scholarship.pitt.edu/8550/1/prokhorov2002.pdf).

359

Holmgren B. Introduction // Holmgren B. (ed.) The Russian Memoir: History and Literature. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 2003. P. XXIX.

360

Цит. по: Кацва Л. История России: советский период (1917–1991). М.: РГУ, 2003.

361

См. среди прочего: Скорино Л. Разговор начистоту (по поводу статьи В. Померанцева) // Знамя. 1954. № 2; Записка Отдела науки и культуры ЦК КПСС о «нездоровых» настроениях среди художественной интеллигенции от 8 февраля 1954 г. секретарю ЦК КПСС тов. Поспелову П. Н (http://doc20vek.ru/node/595); Василевский В. С неверных позиций // Литературная газета. 1954. 30 января; Тарасов П. Об ошибках журнала «Новый мир». Резолюция президиума правления Союза советских писателей // Литературная газета. 1954. 17 августа.

362

Колесников А. О неискренности в литературе // Gazeta.ru. 2003. 12 августа (http://www.gazeta.ru/column/kolesnikov/171257.shtml).

363

Цит. по: Свирский Г. На лобном месте: литература нравственного сопротивления 1946–1976 гг. Лондон: Новая литературная библиотека, 1979.

364

О важности искренности для эпохи «оттепели», в особенности в кинематографе и в интеллектуальной культуре в целом, см. также: Prokhorov A. Inherited Discourse.

365

Вайль П., Генис А. 60‐е: мир советского человека. М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 14.

366

Там же. С. 14–15.

367

Цит. по: Котюхов В. Альфред Шнитке: Есть нечто большее, чем музыка и жизнь // Московский комсомолец. 1999. 22 ноября (https://www.mk.ru/old/article/1999/11/22/133579-alfred-shnitke-est-nechto-bolshee-chem-muzyika-i-zhizn.html).

368

Epstein М. After the Future: The Paradoxes of Postmodernism and Contemporary Russian Culture. Amherst: University of Massachusetts Press, 1995. P. 425–426.

369

Yurchak A. Everything Was Forever Until It Was No More: The Last Soviet Generation. Princeton: Princeton University Press, 2006. P. 249ff.

370

Крейнен, описание проекта «Нечестивое обновление» в электронном письме автору от 21 апреля 2009 года. См. изданную отдельной книгой диссертацию Крейнена: Krijnen J. Holocaust Impiety in Jewish American Literature: Memory, Identity, (Post-)Postmodernism. Leiden: Brill, 2016.

371

Siegel L. As You Were: Culture after 9/11 // The Economist/Intelligent Life. 2011. September (http://moreintelligentlife.com/content/ideas/lee-siegel/title-here).

372

Эту же тенденцию обсуждает также, независимо от Саблетта, Майкл Коркоран (используя при этом ярлык «Новая искренность») в работе: Corcoran M. The New Sincerity: Austin in the Eighties // Corcoran M. All over the Map: True Heroes of Texan Music. Austin: University of Texas Press, 2005. P. 150–156.

373

Shank B. Dissonant Identities: The Rock’n’Roll Scene in Austin, Texas. Hanover, N. H.: University Press of New England, 1994. P. 149.

374

Мухомор. Золотой диск. © 1982. Компакт-диск.

375

Жариков С. Terra Inc. Обзор незаслуженно забытых музыкальных проектов // Озон. 2001. Ноябрь (http://dk.lenin.ru/misc4.html).

376

Сергей Курехин в ток-шоу Ленинград — Лондон в 1988 году (https://www.youtube.com/watch?v=CzBA4d1rG-A).

377

Среди прочих работ о московском концептуализме см.: Деготь Е., Захаров В. Московский концептуализм. Krakow: WAM, 2005; Jackson M. J. The Experimental Group: Ilya Kabakov, Moscow Conceptualism, Soviet Avant-Gardes. Chicago: University of Chicago Press, 2010.

378

Пригов Д. А. Сборник предуведомлений к разнообразным вещам. М.: Ad Marginem, 1996. С. 143.

379

Андрей Пригов, личный разговор с автором 26 февраля 2009 года, Лондон. Запись может быть выслана по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl.

380

Хартмуте Треппер показала, как публикация в 1987 году в журналах «Знамя» и «Новый мир» популярной поэмы Твардовского «По праву памяти» вызвала острую дискуссию о современной роли поколения «оттепели», см.: Trepper H. Die Auseinandersetzung um die Zeitschrift «Novyj mir» und ihren Chefredakteur A. Tvardovskij // Arbeitspapiere & Materialien der Forschungsstelle Osteuropa. 1991. № 1. S. 24–26, 34.

381

Слова М. С. Горбачева цит. по: Time. 1990. June 4. P. 19.

382

Prokhorov A. Inherited Discourse.

383

Слова Гундлаха цит. по: Solomon A. The Irony Tower: Soviet Artists in a Time of Glasnost. New York: Alfred A. Knopf, 1991. P. 201.

384

Здесь я привожу слова Евгения Натарова из его работы: Натаров Е. Тимур Кибиров: обзор критики // Литературное обозрение. 1998. № 1. С. 39. Желание возродить литературный сентиментализм ярко проявляется в таких стихотворениях Кибирова, как «К вопросу о романтизме» (1989) и «Сереже Гандлевскому» (1990). См.: Кибиров Т. Кто куда — а я в Россию… М.: Время, 2001. С. 110–115, 135–143; первое из этих стихотворений появилось в сборнике с названием «Сантименты» (1989). О постмодернизме см. среди прочего стихотворение Кибирова «Постмодерн» (1999) в сборнике «Кто куда…» (С. 395).

385

Гандлевский С. Разрешение от скорби // Рубинштейн Л. (ред.) Личное дело №. Литературно-художественный альманах. М.: В/О Союзтеатр, 1991. С. 229.

386

Там же. С. 226–228.

387

Чупринин С. Жизнь по понятиям. Русская литература сегодня. М.: Время, 2007. С. 263–265.

388

Сергей Гандлевский, личный разговор с автором 14 мая 2009 года. Запись может быть выслана по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl.

389

Ready O. Aleksei Slapovskii and the Art of Adapting // Modern Language Review. 2010. № 105 (4). P. 1111.

390

Описание книги по адресу:http://slapovsky.ru/content/view/69.

391

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 489–490.

392

Stodolsky I. A Multi-Lectic Anatomy of Stiob and Poshlost’: Case Studies in the Oeuvre of Timur Novikov // Laboratorium: Russian Review of Social Research. 2011. № 3 (1). P. 32.

393

Об этом розыгрыше Курехина см., например, интервью Бриджид Маккарти с Алексеем Юрчаком: McCarthy B. Soviet Era Dark Humor Makes a Comeback // PRI. 2012. February 29 (http://www.pri.org/stories/2012-02-29/soviet-era-dark-humor-makes-comeback).

394

Разговор по скайпу с Д. Голынко-Вольфсоном 29 апреля 2009 года.

395

Лев Рубинштейн, личный разговор с автором 14 мая 2009 года, Москва. Запись может быть выслана по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl.

396

Пригов Д. А. Сборник предуведомлений. С. 297.

397

Лев Рубинштейн, личный разговор с автором 14 мая 2009 года, Москва. Запись может быть выслана по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl.

398

Там же.

399

Прохорова И. Д. Недавнее прошлое как вызов историку (на правах вступительной заметки) // Новое литературное обозрение. 2007. № 83 (http://magazines.russ.ru/nlo/2007/83/pr1.html).

400

Об одержимости «новым» в это время см. также: Голынко-Вольфсон Д. Стратегия и политика всего нового // Художественный журнал. 2008. № 70 (http://xz.gif.ru/numbers/70/golynko-timur). О более широком транснациональном стремлении искусств к новизне, в которое вписана и риторика новой искренности, см.: Гройс Б. О новом. М.: Ad Marginem, 2015.

401

Rutten E. Judge a Book by Its Cover… Timur Kibirov. Stichi o ljubvi. Al’bom-portret // Haard E. de, Honselaar W., Stelleman J. (eds) Literature and Beyond: Festschrift for Willem G. Weststeijn. Vol. 2. Amsterdam: Pegasus, 2008. P. 689–701.

402

Об этих процессах см.: Engel Ch. Vom Tauwetter zur postsozialistischen Ära (1953–2000) // Städtke K. (ed.) Russische Literaturgeschichte. Stuttgart: Metzler, 2002. P. 391–392; Küpper S. Präprintium: A Berlin Exhibition of Moscow Samizdat Books // Other Voices. 1998. № 1 (2) (http://www.othervoices.org/1.2/skuepper/samizdat.html); Komaromi A. The Material Existence of Soviet Samizdat // Slavic Review. 2004. № 63 (3). P. 618.

403

О культуре памяти рассматриваемого времени (и последовавшей за ним ельцинской эпохи) см. в особенности: Smith K. Mythmaking in the New Russia: Politics and Memory in the Yeltsin Era. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2002.

404

Голынко-Вольфсон Д. Стратегия и политика всего нового // Художественный журнал. 2008. № 70 (http://xz.gif.ru/numbers/70/golynko-timur).

405

Михайловская E. Политические слова как вещи, или Опыт чтения одной стенограммы // Новое литературное обозрение. 2007. № 83 (1). С. 185.

406

См. описание картины Сергея Мироненко «Homo Soveticus», впервые показанной на выставке «Искусство вместо искусства» и посвященной теме памяти, где «использовались идеологические клише», на сайте аукциона:http://www.arcadja.com/auctions/en/mironenko_sergey/artist/313380/.

407

Грегори Фрейдин красноречиво описывает роль памяти в работах Кибирова, утверждая, что культурная ниша, которую занимает поэт, находится «в несовершенном соответствии, с одной стороны, со значимой сентиментальной ностальгией, которую испытывает средний постсоветский гражданин, а с другой — с игровой эстетикой соц-арта» (Freidin G. Transfiguration of Kitsch — Timur Kibirov’s «Sentiments» // Balina M., Condee N., Dobrenko E. (eds) Endquote: Sots-Art Literature and Soviet Grand Style. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 2000. P. 128).

408

Гандлевский С. Разрешение от скорби. С. 226.

409

Там же. С. 227.

410

Сергей Гандлевский, личный разговор с автором 14 мая 2009 года. Запись может быть выслана по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl.

411

Todorova M. Introduction: From Utopia to Propaganda and Back // Gille Zs., Todorova M. (eds) Post-Communist Nostalgia. New York: Berghahn, 2010. P. 8. См. оригинальные идеи Бойм в работе: Boym S. The Future of Nostalgia. New York: Basic Books, 2001; см. также важное критическое прочтение сделанного Бойм разграничения между рефлексивной и реставрирующей ностальгией: Nadkarni M., Shevchenko O. The Politics of Nostalgia: A Case for Comparative Analysis of Postsocialist Practices // Ab Imperio. 2004. № 2. P. 487–519.

412

См.: Deleuze G. Logique du sens. Paris: Minuit, 1969.

413

Flax J. Soul Service: Foucault’s «Care of the Self» as Politics and Ethics // Brooks N., Toth J. (eds) The Mourning After. Amsterdam: Rodopi, 2007. P. 79.

414

Комар и Меламид цит. по: Ratcliff C. Komar & Melamid. New York: Abbeville, 1988. P. 40.

415

См. интервью с Пепперштейном: von den Brincken B. Medical Hermeneutics (1997) //http://www.kanka.de/aurora/pp_b1.htm.

416

Деготь Е. Киносценарий Владимира Сорокина «Москва» в новорусском и поставангардном контекстах // Burkhart D. (ed.) Poetik der Metadiskursitivät: Zum postmodernen Prosa-, Film— und Dramenwerk Sorokins. München: Otto Sagner, 1999. S. 225; Добренко Е. Преодоление идеологии // Волга. 1990. № 11. С. 183; Липовецкий М. Паралогии. С. 530.

417

См. об этом среди прочего: Markovits E. The Politics of Sincerity: Plato, Frank, and Democratic Judgment. University Park: Penn State University Press, 2008. P. 82, а также: Vaessens Th. De revanche van de roman: Literatuur, autoriteit en engagement. Nijmegen: Van Tilt, 2009. Одним из влиятельных проповедников возникшей после событий 11 сентября Новой Искренности является американский радиоведущий Джесси Торн, см. подробнее: Thorn J. A Manifesto for the New Sincerity (2006) (http://www.maximumfun.org/blog/2006/02/manifesto-for-new-sincerity.html).

418

Rothstein E. Attacks on U. S. Challenge Postmodern True Believers // New York Times. 2001. September 22 (http://www.nytimes.com/2001/09/22/arts/22CONN.html?pagewanted=all).

419

См.: Vaessens Th. De revanche van de roman.

420

Крейнен, описание проекта «Нечестивое обновление» в электронном письме автору, 21 апреля 2009 года. В окончательной версии (Krijnen J. Holocaust Impiety in Jewish American Literature: Memory, Identity, (Post-) Postmodernism. Leiden: Brill, 2016) Крейнен отходит от риторики новой искренности к другим направлениям в современной американской прозе.

421

Крейнен, описание проекта «Нечестивое обновление».

422

Липовецкий М. Паралогии. С. 470.

423

Эпштейн М. Нулевой цикл столетия: Эксплозив — взрывной стиль // Звезда. 2006. № 2 (http://magazines.russ.ru/zvezda/2006/2/ep16.html).

424

Обзор художественной деятельности Пригова см. в сборнике: Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 711–770.

425

Пригов Д. А. Что можно еще сказать о Пригове (1989) // Пригов Д. А. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 2. Москва. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 703–704.

426

См., например:https://www.youtube.com/watch?v=q_-l2h5mNYs илиhttp://www.youtube.com/watch?v=npRiTk6Bn6c. Примеры того, как Пригов принимал чужие идентичности, можно также увидеть на его личных сайтах (www.prigov.com и www.prigov.ru) в разделе «перформансы» и «фотографии», однако они не обязательно отсылают к советским клише и стереотипам.

427

Я говорю о таких журналах, как «А — Я» и «Искусство». См.: Menzel B. Bürgerkrieg um Worte: Die russische Literaturkritik der Perestrojka. Köln: Böhlau, 2001. P. 307.

428

Пригов Д., Шаповал С. Портретная галерея Д. А. П. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 13.

429

Томас Вассенс и Ира ван Дейк, в числе прочих, показывают, что писатели-постмодернисты всегда смотрят на иронию с некоторым сомнением и отвергают интерпретацию постмодернизма как односторонне ироничного и релятивистского направления; см.: Vaessens Th., van Dijk Y. Introduction // Dijk Y. van, Vaessens Th. (eds) Reconsidering the Postmodern: European Literature Beyond Relativism. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2011. P. 7–23.

430

В предуведомлениях к своим сборникам Пригов возражал против слишком иронических и слишком релятивистских прочтений своих стихотворений начала 1970‐х годов. См., например: Пригов Д. А. Сборник предуведомлений… С. 8–11.

431

Там же. С. 8.

432

Гандлевский С., Пригов Д. Между именем и имиджем // Литературная газета. 1993. 12 мая. С. 5. О сложном отношении Пригова к вопросам личной жизни, к образу, поведению и к фигуре автора см.: Богданова О. В. Постмодернизм в контексте современной русской литературы (60‐е годы XX века — начало XXI века). СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2004. С. 458–459.

433

О его «попытке писать сугубо личную поэзию» и сопутствующих заявлениях см.: Зорин А., Пригов Д. Пригов как Пушкин // Театр. 1993. № 1. С. 122.

434

Пригов Д., Эпштейн М. Попытка не быть идентифицированным // Неканонический классик. С. 69.

435

Пригов Д., Эпштейн М. Попытка не быть идентифицированным. С. 69.

436

Пригов Д. А. Сборник предуведомлений… С. 222.

437

Пригов Д. А. Искренность — вот что нам всего дороже // Polit.ru. 2005. 27 августа (https://polit.ru/article/2005/08/27/prigov12082005/).

438

Пригов Д. А. Советские тексты 1979–1984. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 1997. С. 206.

439

Там же. С. 300.

440

Там же. С. 301.

441

Пригов, цитаты из перформансов «Новая искренность», 1986. Цит. по: Пригов Д. Обращения к гражданам // Пригов Д. А. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 2. Москва. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

442

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 498–501.

443

Михаил Ямпольский критикует тенденцию рассматривать советскую реальность как главный объект приговского «пародизма» в: Ямпольский М. Высокий пародизм: философия и поэтика романа Дмитрия Александровича Пригова «Живите в Москве» // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 191.

444

Пригов Д. А. Советские тексты 1979–1984. С. 24; Пригов Д., Шаповал С. Портретная галерея Д. А. П. С. 28.

445

Пригов Д. А. Искренность — вот что нам всего дороже.

446

Алексиевич С. Время секонд-хэнд: конец красного человека // Дружба народов. 2013. № 8 (http://magazines.russ.ru/druzhba/2013/8/2a.html).

447

См.: Кугель М. Искренность лжецов: Михаил Лотман — о «русском мире» и внутренних варварах // Радио свобода. 1 марта 2015 года (http://www.svoboda.org/content/article/26873380.html).

448

Пригов Д. А. Искренность — вот что нам всего дороже.

449

Надежда Бурова, личный разговор с автором 26 февраля 2009 года, Лондон. Запись может быть выслана по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl.

450

Пригов Д., Шаповал С. Портретная галерея Д. А. П., текст на обложке.

451

Историк литературы Ольга Богданова подробно обсуждает этот вопрос в своем анализе творчества поэта и его рецепции, см.: Богданова О. В. Указ. соч. С. 454–487.

452

Ерофеев Вик. Памятник для хрестоматии // Театр. 1993. № 1. С. 136–139.

453

В качестве репрезентативных примеров см. интерпретации Пригова в работах: Богданова О. В. Указ. соч. С. 454–487 и особенно 458ff; Скоропанова И. Русская постмодернистская литература. С. 210–219.

454

Paperno I. Stories of the Soviet Experience: Memoirs, Diaries, Dreams. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2009.

455

Ерофеев Вик. Указ. соч. (цит. в: Скоропанова И. Указ. соч. С. 215; страница цитируемой статьи Ерофеева не указана).

456

Ерофеев подробно говорит о советской памяти в указанной статье «Памятник для хрестоматии».

457

Зорин А. Слушая Пригова (записанное за четверть века) // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 430.

458

Личный разговор с автором 24 февраля 2009 года, Оксфорд; Зорин А. Альманах — взгляд из зала // Личное дело. С. 271.

459

Epstein M. Afterword // Johnson K., Ashby S. M. (eds) Third Wave: The New Russian Poetry. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1992. P. 277.

460

Epstein M. Conclusion: On the Place of Postmodernism in Postmodernity // Epstein M., Genis A., Vladiv-Glover S. (eds) Russian Postmodernism: New Perspectives on Post-Soviet Culture. New York: Berghahn, 1999. P. 457.

461

Ibid.

462

Гройс Б. Московский романтический концептуализм // А — Я. 1979. № 1 (http://plucer.livejournal.com/70772.html andhttp://plucer.livejournal.com/70956.html). См. также: Larrissy E. (ed.) Romanticism and Postmodernism. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 1.

463

Lyotard J.-F. Le Différend. Paris: Minuit, 1983; Eaglestone R. Postmodernism and Ethics against the Metaphysics of Comprehension // Connor S. (ed.) The Cambridge Companion to Postmodernism. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 183.

464

Зорин А. Слушая Пригова. С. 450.

465

Айзенберг М. Слышите вы — Пригов! // OpenSpace. 2008. 6 августа (http://os.colta.ru/literature/projects/130/details/2286/); Кабаков И. Д. А. Пригов и его «безумная искренность» // OpenSpace. 2008. 5 мая (http://os.colta.ru/art/events/details/962/); Добренко Е. Был и остается (вместо предисловия) // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. С. 11.

466

Бараш А. «Да я ведь что, да я с любовью…»: Пригов как деятель цивилизации // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. С. 269; Ямпольский М. Высокий пародизм. С. 181; Майофис М. Д. А. Пригов и Г. Р. Державин // Неканонический классик. С. 299. См. также: Ямпольский М. Пригов. Очерки художественного номинализма. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

467

Липовецкий М. Пригов и Батай // Неканонический классик. С. 338; См. цитату: Витте Г., Хэнсген С. О немецкой поэтической книге Дмитрия Александровича Пригова «Der Milizionär und die anderen» // Новое литературное обозрение. 2007. № 87 (http://magazines.russ.ru/nlo/2007/87/vi22.html).

468

Подобное изменение отношения к писателю после его смерти типично и для рецепции других авторов, обращавшихся в последнее время к проблеме постмодернизма и искренности. Историк литературы Адам Келли показал, как «новоискренние» прочтения произведений американского писателя Дэвида Фостера Уоллеса — о котором я мельком упоминала в предыдущей главе — количественно возросли вскоре после того, как в 2008 году он покончил с собой в возрасте 46 лет (Kelly A. David Foster Wallace and the New Sincerity in American Fiction // Hering D. (ed.) Consider David Foster Wallace: Critical Essays. Los Angeles: Sideshow, 2010. P. 131). Сьюзен Розенбаум говорит об «элегической природе посмертной критики» (Rosenbaum S. Professing Sincerity: Modern Lyric Poetry, Commercial Culture, and the Crisis in Reading. Charlottesville: University of Virginia Press, 2007. P. 202).

469

Kalinin I. Dmitri A. Prigov: A Challenge to Cultural Authority // Выступление на круглом столе в рамках конференции Американской ассоциации славянских, восточноевропейских и евразийских исследований (ASEEES, Washington, D. C., 17–20 November 2011). P. 17–20.

470

Голынко-Вольфсон Д. Читая Пригова: неоднозначное и неочевидное // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) С. 170. См. также: Golynko-Vol’fson D. Totalitarian Laughter as Magic Ritual: The «Soviet» Poems by D. A. Prigov in the Context of Moscow Conceptualism // Доклад, представленный на конференции «Тоталитарный смех: культуры комического при социализме» («Totalitarian Laughter: Cultures of the Comic under Socialism», Princeton University, 15–17 May 2009).

471

Epstein M. Conclusion: On the Place of Postmodernism in Postmodernity. P. 458.

472

Ibid. P. 456; Эпштейн М. О новой сентиментальности // Стрелец. 1996. № 2 (78). С. 225.

473

Иванова Н. Скрытый сюжет: Русская литература на переходе через век. СПб.: Блиц, 2003 (https://lit.wikireading.ru/30362). Об искренности и советском прошлом см. также: Иванова Н. Ностальящее. Собрание наблюдений. М.: Радуга, 2002.

474

Цит. по: Бирюков С. Литература последнего десятилетия — тенденции и перспективы <Интервью> // Вопросы литературы. 1998. № 2. С. 15.

475

Иванова Н. Искусство при свете искренности // Знамя. 2011. № 3 (http://znamlit.ru/publication.php?id=4530).

476

Там же.

477

Там же.

478

Полное название выставки было следующее: «Неоискренность: различие между комическим и космическим — всего в одной букве» («Neo Sincerity: The Difference between the Comic and the Cosmic Is a Single Letter»). Ее куратором был Амей Валлах, выставка проходила в галерее «Апексарт» с 22 февраля по 8 апреля 2006 года.

479

Цит. по: Reid C. Art Spiegelman and Françoise Mouly: The Literature of Comics // Publishers Weekly. 2000. October 16 (https://www.publishersweekly.com/pw/by-topic/authors/interviews/article/18809-art-spiegelman-and-francoise-mouly-the-literature-of-comics.html).

480

См. подробное описание выставки на сайте «Апексарт»:http://www.apexart.org/exhibitions/wallach.php.

481

Липовецкий М. Паралогии. С. 575.

482

Там же. С. 610.

483

Там же. С. 591.

484

Oushakine S. «We’re Nostalgic but We’re Not Crazy»: Retrofitting the Past in Russia // Russian Review. 2007. № 66 (3). P. 453.

485

Ibid. P. 482.

486

Yurchak A. Post-Post-Communist Sincerity: Pioneers, Cosmonauts, and Other Soviet Heroes Born Today // Lahusen Th., Solomon P.Jr. (eds) What Is Soviet Now? Identities, Legacies, Memories. Berlin: LIT, 2008. P. 257.

487

Ibid. P. 262. Исходную цитату см.: Лучистый А. Слава Завьялов, группа «Ким и Буран» // Be-in. 2007. Февраль (http://www.be-in.ru/people/399-slava_zavyalov_gruppa_kim_i_bu/).

488

Цит. по: Yurchak A. Post-Post-Communist Sincerity. P. 265.

489

Ibid. P. 276.

490

Yurchak A. Post-Post-Communist Sincerity. P. 276.

491

Основательный анализ происходящего в путинскую эпоху пересмотра фигуры Сталина и его влияния на российскую интеллектуальную/творческую среду см. в работе: Noordenbos B. Post-Soviet Literature and the Search for a Russian Identity. Basingstoke: Palgrave, 2016.

492

Липовецкий М. Паралогии. С. 469, 467.

493

Etkind A. Putin’s History Lessons // Project Syndicate. 2009. September 15 (http://www.project-syndicate.org/commentary/etkind7/English); Scherrer J. Anciens/Nouveaux lieux de mémoire en Russie // Outre-terre. 2007. № 19. P. 187–194.

494

См. типичные интервью: Канищев П. Беляев-Гинтовт: «Я видел абсолютно героическую реальность». Интервью с художником Алексеем Беляевым-Гинтовтом, вернувшимся из Южной Осетии // Россия-3. Без даты (http://rossia3.ru/culture/gintovtosetinte); Дремлюгин А. Алексей Беляев-Гинтовт: Верю в нашу безоговорочную победу! // Новороссия. 2014. 27 сентября (http://novorossia.su/ru/node/7186).

495

Канищев П. Указ. соч.

496

См. мой анализ (на голландском языке) работ Беляева-Гинтовта и откликов на получение им престижной премии Кандинского: Rutten E. Flirten met Stalin: Onrust in de Russische kunstwereld // Groene Amsterdammer. 2009. № 9. P. 32–34.

497

Липовецкий М. Паралогии. С. 497.

498

Вторая цитата из работы: Gabowitsch M. Putin Kaputt!? Russlands neue Protestkultur. Berlin: Suhrkamp, 2013; первая цитата из: Gabowitsch M. Fascism as «Stiob» // Kultura. 2009. № 4. P. 3–8. Габович критически настроен не только к современному стёбу: в других своих работах он утверждает, что позднесоветская андеграундная культура, в которой родился стёб, была непродуктивным пустословием. В 2014 году на фоне жесткой экспансионистской политики Кремля Марина Давыдова указывала на недостатки современной оппозиции в сходном историческом контексте. С ее точки зрения, «Новой Искренности» 1960‐х (термин Давыдовой) недоставало «ясности, внятности, энергии мысли и действия» (Давыдова М. 1960‐е: О вечно старческом в русской культуре // Colta. 2014. 9 июня (http://bit.ly/1G1q8Ao)).

499

Noordenbos B. Post-Soviet Literature and the Search for a Russian Identity.

500

Stodolsky I. Op. cit. P. 39, 45.

501

Pomerantsev P. Nothing Is True and Everything Is Possible: The Surreal Heart of the New Russia. Philadelphia: Public Affairs, 2014. P. 4.

502

Личный разговор с Юрчаком 17 октября 2014 года, Санкт-Петербург.

503

Сергей Гандлевский. Личный разговор с автором 14 мая 2009 года, Москва. Запись может быть выслана по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl.

504

Вайль П., Генис А. 60‐е: мир советского человека. М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 14–15.

505

Каспэ И. (ред.) Статус документа: окончательная бумажка или отчужденное свидетельство? М.: Новое литературное обозрение, 2013.

506

Интервью по скайпу с автором 29 апреля 2004 года.

507

Stodolsky I. Op. cit. P. 42.

508

Дугин А. Александр Дугин: Заколдованная среда новых империй // Художественный журнал. 2004. № 54 (http://xz.gif.ru/numbers/54/dugin/).

509

Содержательное интервью с Медведевым о его политических взглядах и деятельности см.: Цветков А. Кирилл Медведев: «Интеллектуал — не привилегия!» // Rabkoru.ru. 2009. 31 июля (http://commons.com.ua/kirill-medvedev-intellektual-ne-p/).

510

Обе цитаты см. в публикации: Meindl M., Witte G. Die neue Aufrichtigkeit: Kirill Medvedevs politische Sprache // Schreibheft: Zeitschrift für Literatur. 2011. № 76. S. 176–181. Цитату о публичном интеллектуале см.: Ibid. S. 176.

511

Медведев К. «Литература будет проверена» (http://kirillmedvedev.narod.ru/liter-.html). Английский перевод см.: Медведев К. The Writer in Russia: Individualism and the «New Emotionalism» // Dissent. 2008. № 55 (4). P. 13–22.

512

Медведев К. «Литература будет проверена».

513

Там же.

514

Там же.

515

Там же.

516

См., например: Кочеткова Н. Дмитрий Пригов: «Искреннее высказывание ушло в поп-зону» // Известия. 2005. 16 марта (https://iz.ru/414579/natalia-kochetkova/dmitrii-prigov-iskrennee-vyskazyvanie-ushlo-v-pop-zonu); Рыклин М. Проект длиной в жизнь // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. С. 81–96 (см. в особенности С. 90); Голынко-Вольфсон Д. Читая Пригова; Obermayr B. Semantic Poetry and Sincerity Revisited. Доклад, представленный на конференции Американской ассоциации славянских, западноевропейских и евразийских исследований (ASEEES, Boston, November 12–15, 2009). Термин «продажа» взят из работы Обермайр; исследуя творчество Пригова в аспекте искренности, Обермайр подчеркивает, что «всякий призыв к искренности рассчитан на отклик читателей. Искренность способствует продажам». Зорин пишет о хорошо узнаваемом приговском «бренде», см.: Зорин А. Дмитрий Александрович Пригов (1940–2007) // Slavonica. 2008. № 14 (1). С. 80.

517

Пригов Д. А. Пироговский наркоз // Polit.ru. 2005. 27 апреля (http://polit.ru/article/2005/04/27/pirogov/).

518

Там же.

519

Lutz T. Crying: A Natural and Cultural History of Tears. New York: Norton, 2001. P. 54, 56.

520

См. два репрезентативных источника относительно последовавших за этим российских и международных споров о (не)искренности слез Путина: Harding L. Putin’s Tears: Why So Sad, Vlad? // Guardian. 2012. March 5 (http://www.theguardian.com/world/2012/mar/05/putin-tears-vlad-election); и дискуссию на русскоязычном форуме («Слезы Путина были искренни?»), проходившую в марте 2012 года (http://otvet.mail.ru/question/72276601/).

521

О слезе как важной теме визуальных произведений Пригова см.: Захаров В. Думая о настоящем // Добренко Е., Кукулин И., Липовецкий М., Майофис М. (ред.) Неканонический классик. С. 704. По моим наблюдениям, эта тема столь же важна для литературных работ Пригова: в его собрании стихов, написанных в первые 10 лет творчества (не таком уж объемном), например, я обнаружила 17 упоминаний слез и плача; та же тема встречается в нескольких его работах на темы искренности (см.: Пригов Д. Собрание стихов / Ред. Б. Обермайр. Wien: Gesellschaft zur Förderung slawistischer Studien, 1996–2009. 1 (1963–1974). С. 4, 10, 15, 26, 39, 50, 59, 64, 67, 70, 89, 99, 184).

522

Разговор в фейсбуке с Андреем Приговым 15 апреля 2012 года.

523

См. «Сетевые проекты» по адресу:http://www.prigov.ru/action/goglus.php.

524

См. эту иллюстрацию там же.

525

http://www.prigov.ru/action/goglus.php.

526

Etkind A. Warped Mourning. Stanford: Stanford University Press, 2013. P. 237 (см. также русский перевод: Эткинд А. Кривое горе. Память о непогребенных. М.: Новое литературное обозрение, 2015); Marsh R. Literature, History and Identity in Post-Soviet Russia, 1991–2006. Oxford: Peter Lang, 2007. P. 13.

527

Etkind A. Op. cit. P. 192–193.

528

Bal M., van Alphen E. Introduction // Bal M., Smith C., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009. P. 1.

529

Цит. по докладу культуролога Эвы Санчо-Родригес «Достоинство жанра», посвященному исследованию медиа, см.: Sancho-Rodriguez’ E. The Merit of Genre Versus Cinematic Tone and Mood: Does Analysis Through Genre Open Up «Better» Kinds of Questions? Доклад представлен на семинаре «Мыслить через жанр: второе кинематографическое мышление» («Thinking Through Genre: The Second Cinematic Thinking», Pratt Institute, 2 November 2013).

530

Misiano V. Dubossarsky and Vinogradov’s «New Sincerity». Описание выставки «On the Block». Charlotte Moser Gallery, Geneva, 2010 (https://www.dubossarskyvinogradov.com/exhibitions/on_the_block/new_sincerity).

531

Среди примеров можно назвать: Reid C. Art Spiegelman and Françoise Mouly; Mannisto G. The New Sincerity // Metrotimes. 2002. December 5 (http://www.metrotimes.com/editorial/story.asp?id=3261); Chung Yupin, Jacobi Th. In Search of a New Sincerity? Contemporary Art from China // Workshop for Tate Liverpool. 2007. April 21; Sarjono A. R. Poetry and Sincerity // Sarjono A. R., Mooij M. (eds) Poetry and Sincerity: International Poetry Festival Indonesia 2006. Jakarta: Cipta, 2006. P. 8–11; Groys B. The Production of Sincerity // Groys B. Going Public. Berlin: Sternberg Press, 2010. P. 38–49; Collins J. Genericity in the 90s: Eclectic Irony and the New Sincerity // Collins J., Radner H., Preacher Collins A. (eds) Film Theory Goes to the Movies. New York: Routledge, 1993. P. 242–264; Olsen M. If I Can Dream: The Everlasting Boyhoods of Wes Anderson // Film Comment. 1999. № 35 (1). P. 12–14; Barton Palmer R. The New Sincerity of Neo-Noir: The Example of the Man Who Wasn’t There // Conard M. T. (ed.) The Philosophy of Neo-Noir. Lexington: University Press of Kentucky, 2006. P. 151–167; Watercutter A. My Little Pony Corrals Unlikely Fanboys Known as «Bronies» // Wired. 2011. September 6 (http://www.wired.com/2011/06/bronies-my-little-ponys/); ABC. A Clue to Style: Nancy Drew and the New Sincerity // ABC Local. 2007. June 1 (http://abclocal.go.com/wls/story?section=resources&id=5354287); Korthals Altes L. Blessedly post-ironic? Enkele tendensen in de hedendaagse literatuur en literatuurwetenschap. Groningen: E. J. Korthals Altes, 2001; Reynolds R. Welcome to the New Sincerity. rooreynolds.com. 2008. May 28 (http://rooreynolds.com/2008/05/28/welcome-to-the-new-sincerity/); Williams Z. The Final Irony // Guardian. 2003. June 28 (http://www.guardian.co.uk/weekend/story/0,3605,985375,00.html).

532

Англицизм «гик» здесь обозначает человека, чересчур увлеченного популярной культурой.

533

Watercutter A. Op. cit.

534

Помимо тех работ, которые обсуждаются ниже в этой главе и в других разделах книги, к числу представительных работ можно отнести также следующие: Иванова Н. Искусство при свете искренности // Знамя. 2011. № 3 (http://znamlit.ru/publication.php?id=4530); Савчук В. Идеология постинформационной искренности // Художественный журнал. 1999. № 30–31 (http://anthropology.ru/ru/texts/savchuk/artconv_01.html#p5); Поспелов П. «Новая искренность» на четверых: Квартет Томаса Цеетмайра в Большом театре // Ведомости. 2003. 26 мая (http://teacrit.ru/?readfull=3933); Метелица К. Игра в откровение: старые бабки и «новая искренность» // Независимая газета. 2004. 16 декабря (http://www.ng.ru/style/2004-12-16/8_game.html); Бавильский Д. Об искренности в искусстве // Взгляд. 2005. 20 июня (http://www.vz.ru/columns/2005/6/20/892.html); Radzievskii A. Moskou: nieuwe oprechte kunst // Gonzo Circus. 2005. № 71. P. 54–57; Семенов С. Новая искренность // Эксперт. 2006. № 4 (55) (http://www.expert.ua/articles/10/0/1466/); Колдобская М. Искусство в большом долгу. М.: Номи, 2007; Корецкий В. Такая вот «новая искренность»: Полудокументальная повесть о настоящих людях из внутренней Монголии // Time Out. 2007. 13 ноября (http://www.stengazeta.net/article.html?article=4043); Курляндцева Е. Абсурд спасет мир, считает художник // Коммерсант. 1993. 26 ноября (http://www.kommersant.ru/doc/65723); Михайловская О. «Новая искренность»: в Барвихе открылся бутик Marni // Коммерсант. 2007. 2 марта (http://www.kommersant.ru/Doc/746373/Print).

535

Петровская Е. Душа Паутины: Масяня и «новая искренность» // Искусство кино. 2002. № 9 (https://iphlib.ru/library/collection/articles/document/HASH018c348a0c98e0b9156b3845); Yurchak A. Post-Post-Communist Sincerity: Pioneers, Cosmonauts, and Other Soviet Heroes Born Today // Lahusen Th., Solomon P.Jr. (eds) What Is Soviet Now? Identities, Legacies, Memories. Berlin: LIT, 2008. P. 257–277.

536

Бавильский Д. Указ. соч.

537

О постсоветском процессе «создания звезд» см. в первую очередь: Goscilo H., Strukov V. (eds) Celebrity and Glamour in Contemporary Russia: Shocking Chic. Abingdon: Routledge, 2011.

538

Айзенберг М. Возможность высказывания // Знамя. 1994. № 6. С. 191–198; Курицын В. Заключение // Курицын В. Русский литературный постмодернизм. М., 2000 (www.guelman.ru/slava/postmod/9.html); Lipovetsky M. Russian Postmodernist Fiction: Dialogue with Chaos. New York: M. E. Sharpe, 1999. P. 244, 247; Кузьмин Д. Постконцептуализм. Как бы наброски к монографии // Новое литературное обозрение. 2001. № 50. С. 459–477.

539

Бирюков С. Литература последнего десятилетия — тенденции и перспективы <Интервью> // Вопросы литературы. 1998. № 2. С. 12.

540

Там же.

541

Кукулин И. Every Trend Makes a Brand // Новое литературное обозрение. 2002. № 56 (magazines.russ.ru/nlo/2002/56/kuk1.html).

542

Личный разговор с автором 12 мая 2009 года на вечере памяти поэта Алексея Парщикова в галерее «Винзавод» в Москве.

543

Личный разговор с автором 12 мая 2009 года на вечере памяти поэта Алексея Парщикова в галерее «Винзавод» в Москве.

544

Позднее заметка Попова была опубликована в журнале «Октябрь» (2002. № 12. См.:http://magazines.russ.ru/october/2009/12/le2.html).

545

Там же.

546

Костюков Л. Посторонние соображения // Дружба народов. 2000. № 6 (http://magazines.russ.ru/druzhba/2000/6/kostjuk.html).

547

Кузьмин Д. (ред.) Легко быть искренним: по следам IX Московского фестиваля верлибра. М.: Арго-риск, 2002.

548

Каспэ И. Говорит тот, кто говорит «я»: вместо эпилога // Новое литературное обозрение. 2009. № 96 (http://magazines.russ.ru/nlo/2009/96/ka28-pr.html).

549

См., например, о Воденникове (к творчеству которого мы еще обратимся в следующей главе): Давыдов Д. Указ. соч.; о Марте Кетро: Попов Е. Указ. соч.; о Павловой: Завьялов С. Кто они, эти люди в черных плащах? Русская поэзия начала XXI века // Toronto Slavic Quarterly. 2004. № 8 (http://seredina-mira.narod.ru/blackraingoun.html); о Гришковце: Гришковец Е. Евгений Гришковец о «новой искренности» // Time Out. 2009. № 12 (http://www.timeout.ru/journal/feature/3930/).

550

Сорокин В. Текст как наркотик. <Интервью с Татьяной Рассказовой> // Сорокин В. Сборник рассказов. М.: Русслит, 1992. С. 121.

551

См., например, репортаж Си-эн-эн об этих протестах: Chilcote R. Russian Sex Row Author Summoned // CNN.com. 2002. July 25.

552

Первый подход характерен для публичных протестов и угроз судебного преследования по обвинению в порнографии. Второй подход наилучшим образом разработан Липовецким в его ранних работах о Сорокине (см.: Lipovetsky M. Russian Postmodernist Fiction: Dialogue with Chaos) и Буркхарт (см.: Burkhart D. (ed.) Poetik der Metadiskursitivät: Zum postmodernen Prosa-, Film— und Dramenwerk Sorokins. München: Otto Sagner, 1999).

553

Uffelmann D. «Led Tronulsia»: The Overlapping Periods in Vladimir Sorokin’s Work from the Materialization of Metaphors to Fantastic Substantialism // Lunde I., Roesen T. (eds) Landslide of the Norm: Language Culture in Post-Soviet Russia. Bergen: Slavica Bergensia, 2006. P. 106.

554

Липовецкий рассматривает роман «Голубое сало» как первый знак того, что Сорокин отходит от последовательного постмодерна в сторону (возрожденной) модернистской поэтики (Lipovetsky M. Russian Postmodernist Fiction: Dialogue with Chaos; к той же мысли он возвращается в: Липовецкий М. Паралогии: трансформации (пост)модернистского дискурса в культуре 1920–2000‐х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 407ff). О сценарии «Москвы» как признаке перелома в творчестве/поэтике Сорокина см., например: Курицын В. Русский литературный постмодернизм; Деготь Е. Киносценарий Владимира Сорокина «Москва» в новорусском и поставангардном контекстах // Burkhart D. (ed.) Poetik der Metadiskursitivät. S. 223–228; Берг М. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

555

Сорокин В. Трилогия. М.: Захаров, 2006. С. 292.

556

Липовецкий М. Паралогии. С. 619.

557

Сорокин В. Владимир Сорокин не хочет быть пророком, как Лев Толстой // Независимая газета. 2003. 2 июля (http://www.ng.ru/ng_religii/2003-07-02/6_sorokin.html); Он же. Mea culpa? // Независимая газета. 2005. 14 апреля (http://www.ng.ru/ng_exlibris/2005-04-14/5_culpa.html); Он же. Правила жизни: Владимир Сорокин // Esquire. 2006. № 13 (http://esquire.ru/wil/vladimir-sorokin); Роткрих Н. Одиннадцать бесед о современной русской прозе. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

558

Сорокин В. Mea culpa?

559

Сорокин В. Ледяной апокалипсис // Gif.ru. 2004. 17 сентября (http://www.gif.ru/themes/society/put-bro/apocalypse/); Он же. Владимир Сорокин не хочет быть пророком, как Лев Толстой.

560

Interview with Author Vladimir Sorokin: «Russia Is Slipping Back into an Authoritarian Empire» // Spiegel Online. 2007. February 2 (http://www.spiegel.de/international/spiegel/spiegel-interview-with-author-vladimir-sorokin-russia-is-slipping-back-into-an-authoritarian-empire-a-463860.html; русский перевод см. онлайн:https://www.srkn.ru/interview/spiegel.shtml).

561

Владимир Сорокин, личный разговор с автором 12 мая 2009 года, Москва. Запись может быть выслана по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl.

562

См. ранний пример: Сорокин В. Текст как наркотик. С. 124.

563

Владимир Сорокин, личный разговор с автором 12 мая 2009 года, Москва.

564

Сорокин В. Владимир Сорокин не хочет быть пророком, как Лев Толстой.

565

Соколов Б. Моя книга о Владимире Сорокине. М.: АИРО-XXI, 2005. С. 129.

566

Сорокин В. Mea culpa?

567

Foster H. The Return of the Real: The Avant-Garde at the End of the Century. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1996 (текст на обложке).

568

Владимир Сорокин, личный разговор с автором 3 сентября 2002 года. Запись может быть выслана по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl. См. также: Sorokin W., Wituchnowskaja A. Nichts leichter, als ein Held zu sein: Wladimir Sorokin und Alina Wituchnowskaja im Gespräch // Die Zeit. 2000. November 9. S. 67–68. В этом интервью Сорокин представил Россию как «зону непредсказуемости» и «антипод Запада».

569

Сорокин В. Mea culpa?

570

Там же.

571

Я имею в виду в особенности романы «Роман» и «Голубое сало».

572

Понятие «метадискурсивность» введено и применено к произведениям Сорокина в сборнике: Burkhart D. (ed.) Op. cit.

573

Владимир Сорокин, личный разговор с автором 12 мая 2009 года, Москва. Уточняя, о ком идет речь, Сорокин упомянул свои дружеские связи с композиторами Леонидом Десятниковым, Ольгой Раевой и Анатолием Переслегиным, с пианистом Алексеем Гориболем, музыкальным критиком и композитором Петром Поспеловым, режиссерами Александром Зельдовичем, Ильей Хржановским и театральным продюсером Эдуардом Бояковым.

574

Там же.

575

Цитаты из следующих интервью: Сорокин В. По Большому. Интервью с Еленой Сизенко // Итоги. 2005. 10 марта (http://www.itogi.ru/archive/2005/10/60061.html); Он же. «Идущие вместе» против «Детей Розенталя» // Радио «Свобода». 2005. 22 марта (https://www.svoboda.org/a/106398.html); Он же. Владимир Сорокин: Россия остается любовницей тоталитаризма. Интервью с Борисом Соколовым // Грани. 2005. 23 мая (http://www.grani.ru/Culture/Music/m.86612.html); Он же. Я в совок опять не хочу: и в андеграунд — тоже. Интервью с Натальей Кочетковой // Известия. 2005. 5 августа (https://iz.ru/news/304902).

576

Laird S. Voices of Russian Literature: Interviews with Ten Contemporary Writers. Oxford: Oxford University Press, 1994. P. 161.

577

Пригов Д. А. Сборник предуведомлений к разнообразным вещам. М.: Ad Marginem, 1996. С. 295, 298, 299, 301.

578

Владимир Сорокин, личный разговор с автором 12 мая 2009 года, Москва.

579

Деготь К. Киносценарий Владимира Сорокина «Москва» в новорусском и поставангардном контекстах // Burkhart D. (ed.) Poetik der Metadiskursitivät. S. 225; Laird S. Voices of Russian Literature. P. 160.

580

Hutcheon L. Irony’s Edge: The Theory and Politics of Irony. London: Routledge, 1994. P. 15.

581

Гройс Б. Gesamtkunstwerk Stalin. М.: Ad Marginem, 2013 (первая публикация — 1987 год).

582

Пригов Д., Шаповал С. Портретная галерея Д. А. П. М.: Новое литературное обозрение, 2003, текст внутри клапана суперобложки.

583

Кузьмин Д. Постконцептуализм.

584

Сорокин В. Mea culpa?; Он же. Я в совок опять не хочу: и в андеграунд — тоже; Он же. Правила жизни.

585

См. страницу с профилем Сорокина:https://snob.ru/profile/5295/blog. На веб-сайте Сорокина также появился личный блог, но число постов на нем невелико; см. онлайн: www.srkn.ru/blog.

586

См., например, фотографии/фотопортреты Сорокина в изданиях: Кулик О., Сорокин В. Вглубь России. М.: Институт современного искусства, 1994; Sorokin V. Ein Monat in Dachau. Köln: Haffmans, 1992.

587

Сорокин В. Собрание сочинений. М.: Ad Marginem, 2002.

588

См.: Пономарева О. «Неонорма» // OM. 2005. № 12. С. 66–71; фотографии и видео Сорокина, сделанные Алексеем Куденко в публикации: Сорокин В. Когда наступает оттепель, обнажаются гнилые места // Сноб. 2009. 6 мая (http://snob.ru/selected/entry/2969#comment_6486); Акимов Б. Мы с Владимиром Сорокиным выбрали лучшую в России водку // Сноб. 2009. 29 октября (http://snob.ru/selected/entry/8326); Он же. Как мы с Владимиром Сорокиным сходили к Анатолию Комму // Сноб. 2010. 13 июня (http://snob.ru/selected/entry/20014). См. также выполненную в 2009 году Сергеем Головачем серию фотографий Сорокина для журнала «Сноб» № 17 (2009): первая страница без пагинации и страница 2; фотографию, сопровождающую публикацию: Данилкин Л. Сердце Сорокина // Афиша. 2003. 29 апреля (https://daily.afisha.ru/archive/gorod/archive/vladimir_sorokin/).

589

Совокупляющиеся собаки — что-то вроде логотипа «нового Сорокина»: в середине 2000‐х годов портреты автора в сопровождении двух совокупляющихся собак (братьев Фомки и Ромки) появлялись также на фотосессиях, сделанных Павлом Самохваловым для журнала Time out (http://www.timeout.com/london/things-to-do/time-out-moscow-heroes-2; фотографии более недоступны) и на фотографиях С. Головача (см. предыдущую сноску).

590

Сорокин В. Владимир Сорокин в проекте «Великаны» // OpenSpace. 2008. 24 декабря (http://os.colta.ru/mediathek/details/6949/).

591

Emerson C. The Cambridge Introduction to Russian Literature. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 132.

592

Ferguson H. Glamour and the End of Irony // Hedgehog Review. 1999. Fall. P. 11.

593

Ibid. P. 14.

594

Goscilo H., Strukov V. (eds) Celebrity and Glamour in Contemporary Russia: Shocking Chic. Abingdon: Routledge, 2011. P. 2.

595

Ibid. P. 14.

596

Groys B. The Production of Sincerity // Groys B. Going Public. Berlin: Sternberg Press, 2010. P. 45. Авторизованный перевод с английского В. Акуловой. См.:http://moscowartmagazine.com/issue/14/article/186.

597

См.: Burkhart D. (ed.) Op. cit.

598

Цит. по: Шевцов В. Путь моралиста // Топос. 2004. 29 сентября (http://www.topos.ru/article/2810); Кармоди О. Сорокин вывел себя в расход // Gazeta.ru. 2002. 29 марта (https://www.gazeta.ru/2002/03/29/sorokinvyvel.shtml).

599

Данилкин Л. Сердце Сорокина; Бавильский Д. Сорокин forever! Знаки препинания № 56: Главная книга осени — Владимир Сорокин «Путь Бро», роман. Издательство «Захаров» // Топос. 2004. 14 сентября (http://topos.ru/article/2746); Кукушкин В. «Мудрость» Сорокина // Новое литературное обозрение. 2002. № 56 (http://www.srkn.ru/criticism/kukushkin.shtml).

600

Короленко П. «Путь Бро» // Polit.ru. 2004. 21 сентября (http://www.polit.ru/culture/2004/09/21/sorok.html); Смирнов И. П. Философия на каждый день. М.: ФНИ «Прагматика культуры», 2003. С. 209; Он же. Владимир Сорокин: «Путь Бро» // Критическая масса. 2004. № 4 (http://srkn.ru/criticism/smirnov3.shtml).

601

Сорокин В. Mea culpa?

602

Кучерская М. <Выступление в дискуссии 17 апреля 2005 года.> В гостях у циклопов // Полит. ру. 2005. 17 апреля (https://m.polit.ru/article/2005/04/17/ciklopy/).

603

Марусенков М. Абсурдопедия русской жизни Владимира Сорокина: заумь, гротеск и абсурд. СПб.: Алетейя, 2012. С. 6.

604

Марусенков М. Абсурдопедия русской жизни Владимира Сорокина. С. 5–6, 279.

605

Липовецкий М. Паралогии. С. 637, 672.

606

Бондаренко М. Роман В. Сорокина «Лед»: сюжет-аттракцион — идеология — новая искренность — катафическая деконструкция // Литературный дневник. 2002. Май (www.vavilon.ru/diary/020518.html).

607

Uffelmann D. «Led Tronulsia». P. 121, 124.

608

Межиева М., Конрадова Н. Окно в мир. Современная русская литература. М.: Русский язык, 2006. С. 36; Богданова О. В. Постмодернизм в контексте современной русской литературы (60‐е годы XX века — начало XXI века). СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2004. С. 425.

609

Марк Липовецкий, например, относит романы непосредственно к российскому позднему постмодернизму — той литературной традиции, которая, по его мнению, как мы видели, «приучает жить „сквозь травму“ постсоветского социального коллапса» (Липовецкий М. Паралогии. С. 530). Иное мнение см.: Голынко-Вольфсон Д. «Копейка» и изнанка идеологии // Искусство кино. 2003. № 1 (http://old.kinoart.ru/archive/2003/01/n1-article18).

610

Ready O. Saplings in the Jungle: The Vitality of the Russian Literary Scene — and Why It Is a Problem // Times Literary Supplement. 5640. 2011. May 6. P. 14.

611

Wachtel A. B. Remaining Relevant after Communism: The Role of the Writer in Eastern Europe. Chicago: University of Chicago Press, 2006. См. о том же, среди других: Берг М. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

612

Ibid.

613

Сорокин В. Текст как наркотик. С. 121.

614

Файл с анкетой может быть выслан по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl.

615

Рыклин М. Время диагноза. М.: Логос, 2003. С. 183.

616

Тимур Кибиров, личный разговор с автором 13 мая 2009 года, Москва. Запись может быть выслана по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl.

617

Смирнов И. П. Философия на каждый день. С. 209; Смирнов И. П. Владимир Сорокин: «Путь Бро»; Кукулин И. Every Trend Makes a Brand; Голынко-Вольфсон Д. «Копейка» и изнанка идеологии; Морев Г. <Предисловие к публикации> В гостях у циклопов // Colta.ru. 2005. 17 апреля (https://polit.ru/article/2005/04/17/ciklopy/); Зинцов О. Читай сердцем: Новая искренность в спектаклях Алвиса Херманиса // Ведомости. 2006. 4 мая (http://www.smotr.ru/2005/zagran/2005_nrt0506.htm#ved).

618

Давыдов Д. Дмитрий Воденников, Светлана Лин. Вкусный обед для равнодушных кошек.

619

ТВ-5. «Ночь на пятом. Дмитрий Воденников». Телешоу. ТВ-5, ведущий Константин Шавловский. 2010. 9 ноября (http://www.5-tv.ru/video/505807/; см. также анонс:https://vk.com/video-20297674_155627083). Одно время я также в своих исследованиях придерживалась гипотезы о том, что и Сорокин, и другие писатели выбирали либо провокативную, либо «новоискреннюю» авторскую позицию скорее из экономических соображений. См.: Rutten E. Strategic Sentiments: Pleas for a New Sincerity in Contemporary Russian Literature // Brouwer S. (ed.) Dutch Contributions to the Fourteenth International Congress of Slavists, Amsterdam: Rodopi, 2008. P. 201–217; Eadem. Where Postmodern Provocation Meets Social Strategy: Deep into Russia // Dhooge B., Langerak Th., Metz E. (eds) Provocation and Extravagance in Modern Russian Literature and Culture. Amsterdam: Pegasus, 2008. P. 163–179.

620

Воденников Д. Мужчины тоже могут имитировать оргазм. М.: АРГО-РИСК; Тверь: Колонна, 2002 (http://www.vavilon.ru/metatext/vavilon9/vodennikov.html).

621

Бавильский Д. Об искренности в искусстве // Взгляд. 2005. 20 июня (http://www.vz.ru/columns/2005/6/20/892.html).

622

Salnikov V. Authorship and the Artwork in the Age of Transgression // Художественный журнал. 1993/2005 (дайджест по-английски; см.:http://xz.gif.ru/numbers/moscow-art-magazine/authorship/).

623

Degot E. Die russische Kunst in den 1990er Jahren: vom Neorussischen zum Postkommunistischen // Nikitsch G., Winzen M. (eds) Na kurort! Russische Kunst Heute. Baden-Baden: Staatliche Kunsthalle, 2004. P. 41.

624

Голынко-Вольфсон Д., интервью с автором по скайпу, 29 апреля 2009 года.

625

Кибиров Т. Кара-барас. М.: Время, 2006. С. 43.

626

Цит. по: Куллэ В. «Я не вещаю, я болтаю»: Беседа Виктора Куллэ с Тимуром Кибировым 21 ноября 1997 года // Литературное обозрение. 1998. № 1. С. 14.

627

Выступление Момберта, которое критик Уильям Похайда описывает как попытку «извлечь новую искренность из конструктивной иронии», показывает, что значит социальное выживание в мире современного искусства. См.: Mombert J. The New Sincerity // Installation description for The New Sincerity (http://www.betaart.com/mombert/the_new_sincerity_statement.html); Powhida W. Outpost // Brooklyn Rail. 2009. January 21 (http://www.brooklynrail.org/2003/08/artseen/outpost).

628

Деготь Е., Кулик О. «Русский — это социальная категория» // Критическая масса. 2003. № 1 (http://magazines.russ.ru/km/2003/1/kul.html).

629

Mombert J. The New Sincerity // Installation description for The New Sincerity (http://www.betaart.com/mombert/the_new_sincerity_statement.html).

630

Brinton J. Who Needs Money? Forget Splashing the Cash: Happiness Now Lies in Austerity // Sunday Times. 2009. February 22 (http://women.timesonline.co.uk/tol/life_and_style/women/the_way_we_live/article5747047.ece).

631

Джеймисон Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019. С. 795. Джеймисон пишет о позднем капитализме; см. авторитетный источник, посвященный той посткапиталистической логике, которую я обсуждаю: Gibson-Graham J. K. A Postcapitalist Politics. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2006.

632

Олег Кулик: Вызов и провокация. DVD. Авторы проекта: Евгений Митта и Александр Шейн. М.: 2Plan2, 2008.

633

См.: Кулик О. Беседа с Олегом Куликом // Журнал Московского музея современного искусства. 2007. № 2. С. 57–62, а также пресс-релиз:http://www.winzavod.ru/believe/.

634

Бакштейн И. Я оптимист по натуре, я верю. Интервью с Иосифом Бакштейном // Журнал московского музея современного искусства. 2007. № 2. С. 47–50.

635

Сигутина М. Берлинская колониале // OpenSpace. 2008. 1 февраля (http://os.colta.ru/art/projects/121/details/994/).

636

Хачатуров С. Присяга на «Верю»: Современное искусство ищет новую искренность // Время новостей. 2006. 5 декабря (https://stengazeta.net/?p=10002500&print=1).

637

Rosenbaum S. Professing Sincerity: Modern Lyric Poetry, Commercial Culture, and the Crisis in Reading. Charlottesville: University of Virginia Press, 2007. P. 131.

638

Ibid.

639

Ibid. P. 4, 12.

640

Три публикации, с которых начинается история новой академической дисциплины в России, датируются 2009–2011 годами, когда «Трилогия» уже давно была опубликована. Это следующие труды: Plamper J. Emotional Turn? Feelings in Russian History and Culture: Introduction // Slavic Review. 2009. № 68 (2). P. 229–238; Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоций: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010; Steinberg M. D., Sobol V. (eds) Interpreting Emotions in Russia and Eastern Europe. De Kalb: Northern Illinois University Press, 2011.

641

См. среди прочего: Дубин Б., Гудков Л. Литература как социальный институт. М.: Новое литературное обозрение, 1994; Берг М. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М.: Новое литературное обозрение, 2000, а также раздел «После Бурдьё», посвященный Бурдьё и гуманитарным наукам в России в журнале «Новое литературное обозрение». 2003. № 2 (60); см. онлайн:https://magazines.gorky.media/nlo/2003/2.

642

Смирнов И. П. Философия на каждый день. С. 129.

643

См.: Дубин Б., Гудков Л. Литература как социальный институт. М.: Новое литературное обозрение, 1994; Wachtel A. B. Remaining Relevant after Communism: The Role of the Writer in Eastern Europe; Menzel B. Bürgerkrieg um Worte: Die russische Literaturkritik der Perestrojka. Köln: Böhlau, 2001; Берг М. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

644

Klein J. Deržavin: Wahrheit und Aufrichtigkeit im Herrscherlob // Zeitschrift für Slavische Philologie. 2010. № 67 (1). P. 27–51.

645

Kuntsman A. «With a Shade of Disgust»: Affective Politics of Sexuality and Class in Memoirs of the Stalinist Gulag // Slavic Review. 2009. № 68 (2). P. 308–328.

646

Groys B. Unter Verdacht: Eine Phänomenologie der Medien. München: Carl Hanser, 2000.

647

Gabowitsch M. Putin Kaputt!? Russlands neue Protestkultur. Berlin: Suhrkamp, 2013.

648

Heisse D. R., Calhan C. Emotion Norms in Interpersonal Events // Social Psychology Quarterly. 1995. № 58. P. 223–240.

649

Социальный стимул, правда, не единственный двигатель эмоций, как утверждают специалисты. О «синтезе» универсальной и культурно-детерминированной динамики эмоций см. «Введение I» в сборнике: Плампер Я., Шахадат Ш., Эли М. (ред.) Российская империя чувств: подходы к культурной истории эмоции; а также: Smail D. L. On Deep History and the Brain. Berkeley: University of California Press, 2008.

650

См.: Berry D. M., Dieter M. (eds) Postdigital Aesthetics: Art, Computation and Design. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015.

651

Bruns A. Blogs, Wikipedia, Second Life, and Beyond: From Production to Produsage. New York: Peter Lang, 2008. См. также: Jenkins H., Clinton K., Purushotma R., Robison A. J., Weigel M. Confronting the Challenges of Participatory Culture: Media Education for the 21st Century, 2009 (https://www.macfound.org/media/article_pdfs/jenkins_white_paper.pdf).

652

Hayles K., Gannon T. Mood Swings: The Aesthetics of Ambient Emergence // Brooks N., Todd J. (eds) The Mourning After: Attending the Wake of Postmodernism. Amsterdam: Rodopi, 2007. P. 99, 110.

653

Ibid. P. 118–119.

654

Kirby A. The Death of Postmodernism and Beyond // Philosophy Now. 2006. № 58 (https://philosophynow.org/issues/58/The_Death_of_Postmodernism_And_Beyond).

655

Gabler N. Life: the Movie. New York: Vintage, 1998; de Zengotita Th. Mediated: How the Media Shapes Your World and the Way You Live in It. New York: Bloomsbury, 2005; Baudrillard J. Simulacres and simulations. Paris: Galilée, 1981; Manjoo F. True Enough: Learning to Live in a Post-Fact Society. Hoboken, N. J.: Wiley, 2008. Об использовании Кольбером выражение «truthiness» в его сатирическом шоу «Отчет Кольбера» в октябре 2005 года и о происхождении этого выражения см.: Zimmer B. Truthiness or Trustiness? // Language Log. 2005. October 26 (http://itre.cis.upenn.edu/~myl/languagelog/archives/002586.html).

656

Bal M., van Alphen E. Introduction // Bal M., Smith C., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009. P. 5.

657

Ibid. P. 15.

658

Groys B. The Production of Sincerity // Groys B. Going Public. Berlin: Sternberg Press, 2010. P. 43. О взглядах Гройса на проблему искренности и медиа см. также: Groys B. Unter Verdacht: Eine Phänomenologie der Medien. München: Carl Hanser, 2000. Цитата приводится по авторизованному русскому переводу, см.: Гройс Б. Политика самодизайна / Пер. В. Акуловой // Художественный журнал. 2011. № 83 (http://moscowartmagazine.com/issue/14/article/186).

659

Collins J. Genericity in the 90s: Eclectic Irony and the New Sincerity // Collins J., Radner H., Preacher Collins A. (eds) Film Theory Goes to the Movies. New York: Routledge, 1993. P. 257.

660

Wallace D. F. E Unibus Pluram: Television and U. S. Fiction // Review of Contemporary Fiction. 1993. № 31 (2). P. 178, 192.

661

Kelly A. David Foster Wallace and the New Sincerity in American Fiction // Hering D. (ed.) Consider David Foster Wallace: Critical Essays. Los Angeles: Sideshow, 2010. P. 131–147.

662

Watercutter A. Sincerely Ours: Glee’s Success Cements Age of Geeky «New Sincerity» // Wired. 2010. September 21 (http://www.wired.com/underwire/2010/09/new-sincerity/).

663

Mannisto G. The New Sincerity // Metrotimes. 2002. December 5 (http://www.metrotimes.com/editorial/story.asp?id=3261).

664

Morris J. The Time between Time: Messianism & The Promise of a «New Sincerity» // Jacket. 2008. № 35 (http://jacketmagazine.com/35/morris-sincerity.shtml).

665

Под «мамблкором» (от глагола to mumble — «бормотать») понимают получивший распространение в 2000–2010‐х годах поджанр низкобюджетного кино; в нем играют непрофессиональные актеры, воспроизводятся «естественные» диалоги и часто имеет место импровизация.

666

См. наиболее показательные рецензии: Macdowell J. Wes Anderson, Tone, and the Quirky Sensibility // New Review of Film and Television Studies. 2012. № 10 (1). P. 6–27 (о «„причудливой“ чувствительности американского инди-кинематографа недавнего времени» и о его «тоне, балансирующем между иронической отстраненностью и искренней увлеченностью»); San Filippo M. A Cinema of Recession: Micro-Budgeting, Micro-Drama, and the «Mumblecore» Movement // Cineaction. 2011. № 85 (об «искренности, которой не хватает столь многим постмодерным медиа», но которая есть в фильмах «мамблкора») (https://www.questia.com/library/journal/1G1-269691785/a-cinema-of-recession-micro-budgeting-micro-drama); Thurber Stone E. Summer Musings: «Bach» to the Basics // Chicago Maroon. 2013. August 30 (о «возвращении к Новой искренности» в реалити-шоу «Холостячка»); Thumfart J. Das Kulturphänomen «New Sincerity»: und jetzt mal Ehrlich // TAZ. 2013. April 27 (о том, до какой степени Лина Данэм «перегрузила» стилистическими приемами «Новой Искренности» свой фильм «Крошечная мебель» и свой телесериал «Девчонки») (http://www.taz.de/!115184/).

667

См. репрезентативные работы: Fitzgerald J. D. Sincerity, Not Irony, Is Our Age’s New Ethos // Atlantic. 2012. November 20 (https://www.theatlantic.com/entertainment/archive/2012/11/sincerity-not-irony-is-our-ages-ethos/265466/); Hamilton C. D. One Man Zeitgeist: Dave Eggers, Publishing and Publicity. New York: Continuum, 2010 (Хэмильтон не просто представляет Эггерса в качестве представителя «новой искренности», но рассматривает его роман «Душераздирающая работа ошеломляющего гения» как «прототекст для новой искренности» (Ibid. P. 52)).

668

Vaessens Th. Ik ga met je mee ik durf het’: Ilja Leonard Pfeijffers De man van vele manieren (2008) als keerpunt // de Geest D., van Vaeck M., Couttenier P. (eds) «Ergens beginnen»: Bijdragen over Nederlandse poëzie (1967–2009) voor Hugo Brems bij zijn emeritaat. Leuven: Peeters, 2009 (http://bit.ly/1Jd8oEG); см. также: Vaessens Th. De revanche van de roman: Literatuur, autoriteit en engagement. Nijmegen: Van Tilt, 2009.

669

Бабицкая В. Что такое «Новый эпос» // OpenSpace. 2008. 20 февраля (http://os.colta.ru/literature/events/details/1249).

670

О ней см.: Roth-Ey K. Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire That Lost the Cultural Cold War. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2011.

671

Oates S. The Neo-Soviet Model of the Media // Europe-Asia Studies. 2007. № 59 (8). P. 1279–1297; Becker J. Lessons from Russia: A Neo-Authoritarian Media System // European Journal of Communication. 2004. № 19 (2). P. 139. Из более новых работ см. обновленное в 2014 году издание: Ognyanova K. Careful What You Say: Media Control In Putin’s Russia — Implications for Online Content // International Journal of E-Politics. 2010. № 1 (2) (http://bit.ly/1RHPQOj).

672

Савчук В. Идеология постинформационной искренности // Художественный журнал. 1999. № 30–31 (http://moscowartmagazine.com/issue/80/article/1741).

673

Degot E. Die russische Kunst in den 1990er Jahren: vom Neorussischen zum Postkommunistischen // Nikitsch G., Winzen M. (eds) Na kurort! Russische Kunst Heute. Baden-Baden: Staatliche Kunsthalle, 2004. S. 41.

674

Beumers B., Lipovetsky M. Performing Violence: Literary and Theatrical Experiments of New Russian Drama. Chicago: University of Chicago Press, 2009.

675

Цит. по: Beumers B., Lipovetsky M. Op. cit. P. 213. Исходную цитату см.: Петрушанская О. Михаил Угаров: «Нужно отражать жизнь такой, какая она есть!» // Современная драматургия. 2005. № 2. С. 186, 187.

676

Beumers B., Lipovetsky M. Op. cit. P. 236.

677

Цитаты из интервью с сокуратором Василием Церетели и другими из специального выпуска журнала: Верю! // Журнал Московского музея современного искусства. 2007. № 2. С. 50, 52, 53.

678

Перцев А. «Новая искренность»: Когда пропагандист не врет // Slon.ru. 2014. 10 марта (https://republic.ru/posts/l/1166698). См. также статью Медведева «Литература будет проверена», обсуждавшуюся во второй главе.

679

Sarjono A. R. Poetry and Sincerity // Sarjono A. R., Mooij M. (eds) Poetry and Sincerity: International Poetry Festival Indonesia 2006. Jakarta: Cipta, 2006. P. 8–11.

680

Carraway K. Playing Nice: The New Sincerity // National Post. 2011. March 9 (http://news.nationalpost.com/arts/playing-nice-the-new-sincerity).

681

Этот образ совпадает с исследованиями о пользователях социальных медиа в России. В качестве примера см.: Mail.ru Group. Социальные сети в России. Mail.ru Group, 2014 (https://corp.imgsmail.ru/media/files/issledovanie-auditorij-sotcialnykh-setej.pdf).

682

Groys B. The Production of Sincerity. P. 42.

683

«Flava in Ya Ear», блог-пост Джесси Торна. 2006 (http://www.maximumfun.org/tags/flava-ya-ear).

684

«Staying Up on the Wire», блог-пост Джесси Торна. 2006 (http://www.maximumfun.org/node?page=591).

685

См. публикации, оспаривающие эту стереотипную точку зрения: Menzel B., Schmid U. (eds) Der Osten im Westen: Importe der Populärkultur // Osteuropa. А special issue. 2007. Vol. 57. № 5.

686

«You’re So New Sincerity…», пост пользователя benstones, 2011 (http://benstones.tumblr.com/post/4060292499/youre-so-new-sincerity; блог закрыт для лиц, не зарегистрированных в tumblr), который цитирует Эпштейна, как и других теоретиков, в качестве источника своего вдохновения.

687

См., например: Ashton J. Sincerity and the Second Person: Lyric after Language Poetry // Interval(le)s. 2008–2009. № 2 (2) — 3 (1) (http://labos.ulg.ac.be/cipa/wp-content/uploads/sites/22/2015/07/8_ashton.pdf). В статье «New Sincerity» англоязычной «Википедии» содержится ссылка на еще одну работу, посвященную анализу связи дискурса новой искренности и «Фларфа»: Henriksen K. Drunk Bunnies, The New Sincerity, Flarf: How Blogs Are Transforming Poetry // EconoCulture. 2007. January 23.

688

Rettberg J. W. Blogging. Cambridge: Polity Press, 2008. P. 111.

689

«Welcome to the New Sincerity», пост в блоге Рейнольдса, 2008 (http://rooreynolds.com/2008/05/28/welcome-to-the-new-sincerity/).

690

Chen A. New Sincerity in a Postmodern World // The Midway Review: A Journal of Politics and Culture. 2009. № 4 (2) (http://midwayreview.uchicago.edu/archives/WQ09.pdf).

691

«Luchador Flyer Dunk High», пост пользователя Roundhouse Kicks, 2006 (http://rhkicks.blogspot.com/2006/09/luchador-flyer-dunk-high.html).

692

См. статью в «Википедии» под названием «New Sincerity», а также содержащую приведенную цитату о «неоискренности» работу: Watercutter A. My Little Pony Corrals Unlikely Fanboys Known as «Bronies» // Wired. 2011. September 6 (http://www.wired.com/2011/06/bronies-my-little-ponys/).

693

«The New Sincerity (Don’t Flog Blog the Messenger!)», пост Лорны Ди Сервантес, 2006 (http://lornadice.blogspot.com/2006/01/new-sincerity-dont-flog-blog-messenger.html).

694

Marsh R. Literature, History and Identity in Post-Soviet Russia, 1991–2006. Oxford: Peter Lang, 2007. Мое (сдержанное) использование понятия «поколения» я объяснила в примеч. 2 на с. 61 к «Введению».

695

Кузьмин Д. Русская поэзия в начале XXI века // Аполлинарии. 2006. № 1 (http://www.litkarta.ru/dossier/kuzmin-review).

696

Межиева М., Конрадова Н. Окно в мир: Современная русская литература. М.: Русский язык, 2006. С. 10.

697

Сетевая поэзия. Правда и искренность в искусстве. Специальный выпуск журнала «Сетевая поэзия» (2004. № 4).

698

Херсонский М. Новая искренность. Манифест. Видео. Пост. Михаил Херсонский. 2011 (http://www.youtube.com/watch?v=cHO8W5F4ZhA).

699

Метелица К. Игра в откровение: старые бабки и «новая искренность» // Независимая газета. 2004. 16 декабря (http://www.ng.ru/style/2004-12-16/8_game.html).

700

Безденежных И., Ефимов К., Шейхетов С. Это наша молодежь // Эксперт онлайн. 2007. 12 июля (http://expert.ru/russian_reporter/2007/08/nasha_molodezh/).

701

Шевелев И. Следящие за следящими: ЖЖ как лучшее средство против охранки и моли // Независимая газета. 2008. 14 февраля (http://www.ng.ru/style/2008-02-14/13_zhzh.html).

702

Jenkins H., Clinton K., Purushotma R., Robison A. J., Weigel M. Confronting the Challenges of Participatory Culture: Media Education for the 21st Century (2009) (https://www.macfound.org/media/article_pdfs/jenkins_white_paper.pdf).

703

Gabowitsch M. Putin Kaputt!? Russlands neue Protestkultur. Berlin: Suhrkamp, 2013.

704

Погребижская Е. Елена Погребижская о личном балансе между правдой и профессией // Sinefantom. 2009. № 13 (198). P. 5.

705

Там же.

706

Лошак А. Проживем без государства // OpenSpace. 2010. 2 ноября (http://os.colta.ru/society/projects/201/details/18512/). На той же странице приводилась статистика о наиболее читаемых колонках OpenSpace: статья Лошака была среди них десятой.

707

Об эпизоде с домом престарелых см.: Russia Today. Russia Shocked as Volunteers Report Grim Facts about Nursing Home // Russia Today. 2009. October 28 (http://rt.com/news/volunteers-nursing-house-outrage/).

708

Лошак А. Проживем без государства.

709

Голынко-Вольфсон Д. СМС-те искренне: смс-поэзия в современном медиальном пространстве // Nebosamolet. 2006. № 4 (golynko.narod.ru/critics_lit_sms.htm).

710

Каспэ И., Смурова В. Livejournal.com, русская версия: Поплачь о нем, пока он живой // Неприкосновенный запас. 2002. № 24 (4) (https://magazines.gorky.media/nz/2002/4/livejournal-com-russkaya-versiya-poplach-o-nem-poka-on-zhivoj.html); Костырко С. WWW обозрение Сергея Костырко // Новый мир. 2005. № 7 (https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2005/7/www-obozrenie-sergeya-kostyrko-28.html).

711

Лев Рубинштейн, личный разговор с автором 14 мая 2009 года, Москва. Тимур Кибиров, личный разговор с автором 13 мая 2009 года, Москва. Записи могут быть высланы по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl.

712

Более подробно о писательских блогах в России (и их культурной значимости) см.: Rutten E. (Russian) Writer-Bloggers: Digital Perfection and the Aesthetics of Imperfection // Journal of Computer-Mediated Communication. 2014. № 19 (4). P. 744–762.

713

Цитата из поста 2010 года, принадлежащего организаторам поэтического фестиваля «Поэмания» (http://poemania.livejournal.com/1269.html). Воденникова называют «лидером „новой искренности“» в предисловии к публикации: Воденников Д. Из книги «Черновик» // Новый мир. 2006. № 8 (http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2006/8/vo9.html). См. также суждения о восприятии Воденникова как «новоискреннего» автора: Иванова Е. Молодая поэзия в поисках живого слова // Континент. 2007. № 133. С. 419–430; Давыдов Д. Дмитрий Воденников, Светлана Лин: Вкусный обед для равнодушных кошек // Критическая масса. 2005. № 2 (https://magazines.gorky.media/km/2005/2/dmitrij-vodennikov-svetlana-lin-vkusnyj-obed-dlya-ravnodushnyh-koshek.html).

714

Дмитрий Воденников, личный разговор с автором 14 мая 2009 года, Москва. Запись может быть выслана по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl.

715

Там же.

716

Там же.

717

«Ночь на пятом», пост Дмитрия Воденникова, 2010 (Сhttps://vodennikov.livejournal.com/2010/11/22/). Более подробно о Воденникове, социальных медиа и автопозиционировании см.: Rutten E. Sincere e-Self-Fashioning: Dmitrii Vodennikov (1968) // Franssen G., Honings R. (eds) Idolizing Authorship: Literary Celebrity and the Construction of Identity. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2017.

718

Сергей Кузнецов, личный разговор с автором 14 мая 2009 года, Москва. Запись может быть выслана по запросу на адрес ellen.rutten@uva.nl.

719

Разговор по скайпу с Хенрике Шмидт, во время скайп-лекции о цифровой российской литературе; 20 мая 2011 года.

720

Baym N. Personal Connections in the Digital Age. Cambridge: Polity Press, 2011. P. 146.

721

Tamir D. I., Mitchell J. P. Disclosing Information about the Self Is Intrinsically Rewarding // PNAS. 2012. № 109 (21). Р. 8038–8043.

722

Keymolen E. Esther Keymolen Wondered: Why Is It That We Put So Much Faith in Social Networks and Online Businesses? Interview Series: Meet Our PhD Candidates. 2016 (http://www.egs3h.eur.nl/research/meet-our-phd-candidates/esther-keymolen-philosophy/). О доверии и технологиях см. диссертацию Кеймолен: Keymolen E. Trust on the Line: A Philosophical Exploration of Trust in the Networked Era. Ph.D. diss., Erasmus University Rotterdam, 2016.

723

«Улыбающийся баклажан», запись в блоге автора cyrill_lipatov, 2012 (http://cyrill-lipatov.livejournal.com/331842.html#comments).

724

Среди прочих публикаций см. об этом: Digital Icons. Russian Elections and Digital Media. Special issue of Digital Icons. 2012. № 7 (http://www.digitalicons.org/issue07/).

725

Пост юзера fragmaker, 15 августа 2009 года (http://evil-ninja.livejournal.com/671903.html).

726

«Очень интересный публицистический анализ…», запись в блоге автора yury_ zagrebnoy, 2012 год (http://yury-zagrebnoy.livejournal.com/201622.html).

727

«Зачем я вел ЖЖ, если мне за него не хотят дать акции Аэрофлота?», запись в блоге автора space_ulysses (http://space-ulysses.livejournal.com/852.html).

728

Эти примеры взяты из следующих записей блогеров: reine_claude, пост от 20 декабря 2011 года (http://reine-claude.livejournal.com/245677.html); bronepoezd, пост от 17 августа 2010 года (http://bronepoezd.livejournal.com/606385.html?thread=8032433); notterrier, пост от 8 июля 2008 года (http://notterrier.livejournal.com/47110.html?thread=552710); и artelectronicsf, пост от 28 февраля 2012 года (http://artelectronicsf.livejournal.com/117542.html).

729

Усков Н. Фишка духовность-2, запись в блоге от 21 мая 2009 года (https://uskov.livejournal.com/75672.html).

730

Piccalo G. Looking for «Real» // Los Angeles Times. 2003. December 6 (http://articles.latimes.com/2003/dec/06/entertainment/et-piccalo6).

731

О (исторических и современных) «мечтах о несовершенстве» см.:http://www.sublimeimperfections.org (сайт моего исследовательского проекта Sublime Imperfections, спонсируемого Нидерландской организацией научных исследований (NWO)); Kalb L., Rutten E. What Dreams about the (Im)Perfect Tell Us about the Avant-Gardists // De Haard E., Honselaar W., Weststeijn W. G. (eds) Leaving the Stage. Amsterdam: Pegasus, 2019. P. 123–142.

732

Rombes N. The Rebirth of the Author // Kroker A., Kroker M. (eds) 1000 Days of Theory. 2005 (http://www.ctheory.net/articles.aspx?id=480).

733

Bates T. Photography, Philosophy and Authenticity // Lomography.nl. 2011. March 25 (http://www.lomography.nl/magazine/lifestyle/2011/03/25/photography-philosophy-and-authenticity).

734

Alexandrova E. Using New Media Effectively: An Analysis of Barack Obama’s Election Campaign Aimed at Young Americans. New York: Fordham University Press, 2010.

735

Collins J. Genericity in the 90s: Eclectic Irony and the New Sincerity. P. 259, 260. О более масштабных изменениях см. среди прочего: King G. Spectacular Narratives: Contemporary Hollywood and Frontier Mythology. London: Tauris, 2000. P. 122, где говорится о подлинности киносъемки «с рук» (без штатива), а также: Rombes N. Cinema in the Digital Age. London: Wallflower, 2008.

736

Ramakers R. Less + More: Droog Design in Context. Rotterdam: 010 Publishers, 2002. P. 159.

737

Ibid. P. 164.

738

Этот подход выражен в текстах теоретика дизайна Луизы Шувенберг, напечатанных в каталоге выставки, см.: Schouwenberg L. Hella Jongerius: Misfit. London: Phaidon, 2011.

739

Barrett C. Hella Jongerius // Idfx Magazine. Б/д (http://www.idfxmagazine.com/story.asp?storycode=3552).

740

О проекте и релевантных публикациях см. прим. 1 на с. 331.

741

Baym N. Personal Connections in the Digital Age. Cambridge: Polity Press, 2011. P. 155.

742

Gilmore J. H., Pine II B. J. Authenticity: What Consumers Really Want. Boston: Harvard Business School Press, 2007. P. 14–16.

743

Более подробную аргументацию см.: Ibid. О подлинности и ее парадоксах как главных составляющих современного западного мышления см. также: Adorno Th. The Jargon of Authenticity. New York: Routledge, 2002; Banet-Weiser J. Authentic™: The Politics of Ambivalence in a Brand Culture. New York: New York University Press, 2012; Ferrara A. Reflective Authenticity: Rethinking the Project of Modernity. New York: Routledge, 1998; Funk W., Gross F., Huber I. (eds) The Aesthetics of Authenticity: Medial Constructions of the Real. Bielefeld: Transcript, 2012; Potter A. The Authenticity Hoax: Why the «Real» Things We Seek Don’t Make Us Happy. New York: Harper, 2010.

744

Hung Sh., Magliaro J. (eds) By Hand: The Use of Craft in Contemporary Art. New York: Princeton Architectural Press, 2007. P. 11–12.

745

Rombes N. The Razor’s Edge of American Cinema: The New Sincerity of Post-Ironic Films. Б/д (http://www.webdelsol.com/SolPix/sp-nicknew2.htm).

746

Kessels E. Amateurism. Amsterdam: KesselsKramer Publishing, 2008.

747

Gilmore J. H., Pine II B. J. Op. cit. P. 1.

748

Gilmore J. H., Pine II B. J. Op. cit. P. 12.

749

Rutten E. New-Media Language: Towards a Transcultural Approach. Доклад, представленный на конференции «Рунет в глобальном контексте» («Runet in a Global Context». University of Passau. 3–6 February 2011).

750

Колдобская М. Искусство в большом долгу. М.: Номи, 2007. С. 267.

751

Курицын В. Русский литературный постмодернизм. М., 2000 (www.guelman.ru/slava/postmod/9.html).

752

Осауленко И. ЛОМОграфия. Снимки «от бедра» // Flashartstudio. 2011. 28 марта (https://itc.ua/articles/lomografiya_snimki_ot_bedra_35783/).

753

Цит. по: Rutten E. Deliberate Incompletion // Mark Magazine. 2009. № 23. P. 114.

754

Жариков С. Terra Inc. Обзор незаслуженно забытых музыкальных проектов // Озон. 2001. Ноябрь (http://dk.lenin.ru/misc4.html).

755

Бояринов Д. Поп-процесс. От кризиса до кризиса: главное // OpenSpace. 2008. 25 декабря (http://os.colta.ru/music_modern/projects/112/details/7080/).

756

Павлова В. Письма в соседнюю комнату: Тысяча и одно объяснение в любви. М.: АСТ, 2006.

757

Neef S., van Dijck J., Ketelaar E. (eds) Sign Here! Handwriting in the Age of New Media. Amsterdam: University of Amsterdam Press, 2006. Участники этого сборника уделяют основное внимание подлинности; об искренности же говорится только один раз и только как о понятии, противопоставленном подлинности (Ibid. P. 51).

758

Schmidt H. Russische Literatur im Internet: Zwischen digitaler Folklore und politischer Propaganda. Bielefeld: Transcript, 2011.

759

Ibid.

760

«Манифезд антиграматнасти» (http://www.guelman.ru/slava/manifest); прописные буквы в оригинале. О контркультуре «падонкафф» и эрратической семантике их письма см.: Зверева В. «Язык падонкаф»: Дискуссии пользователей Рунета // Lunde I., Paulsen M. (eds) From Poets to Padonki: Linguistic Authority & Norm Negotiation in Modern Russian Culture. Bergen: Slavica Bergensia, 2009. P. 49–79; Гусейнов Г. Берлога веблога: Введение в эрратическую семантику // Говорим по-русски. 2005. Март (http://speakrus.ru/gg/microprosa_erratica-1.htm); Он же. Инструменты описания неполной коммуникации в блогосфере // Lunde I., Paulsen M. (eds) Op. cit. P. 275–288.

761

Rutten E. (Russian) Writer-Bloggers: Digital Perfection and the Aesthetics of Imperfection // Journal of Computer-Mediated Communication. 2014. № 19 (4). P. 744–762.

762

Дмитрий Воденников, личный разговор с автором 14 мая 2009 года, Москва.

763

Митренина М. Нетнеизм и традиционная культура // Русский журнал. 2003. 24 марта (http://old.russ.ru/netcult/20030324_mitrenina-pr.html).

764

Цит. по: Быков Д. Достоевский и психология русского литературного интернета // Октябрь. 2000. № 3 (https://magazines.gorky.media/october/2002/3/dostoevskij-i-psihologiya-russkogo-literaturnogo-interneta.html). О том, как постсоветская языковая культура преодолевает жестко-нормативный язык советской эпохи и в то же время оказывается им определена, подробно говорится в работе: Lunde I., Paulsen M. (eds) From Poets to Padonki: Linguistic Authority & Norm Negotiation in Modern Russian Culture. Философ культуры Вирджил Немояну утверждает, что несовершенство в целом является главной концептуальной категорией литературного письма. См., например, его работу: Nemoianu V. Imperfection and Defeat: The Role of Aesthetic Imagination in Society. Budapest: Central European University Press, 2006, где говорится о том, что литература определяется «дискурсом предупреждения, несовершенства и поражения» (P. 4).

765

Цитирую название книги Гилмора и Пайна; см.: Gilmore J. H., Pine II B. J. Authenticity: What Consumers Really Want. Boston: Harvard Business School Press, 2007.

766

Magill Jr. J. R. Sincerity: How a Moral Ideal Born Five Hundred Years Ago Inspired Religious Wars, Modern Art, Hipster Chic, and the Curious Notion That We All Have Something to Say (No Matter How Dull). New York: Norton, 2012. P. 22.

767

Magill Jr. J. R. Sincerity. Текст на обложке.

768

Bal M., van Alphen E. Introduction // Bal M., Smith C., van Alphen E. (eds) The Rhetoric of Sincerity. Stanford: Stanford University Press, 2009. P. 1–16.

769

Среди прочих источников, цитировавшихся в предыдущих главах, см.: Wachtel A. B. Remaining Relevant after Communism: The Role of the Writer in Eastern Europe. Chicago: University of Chicago Press, 2006; Берг М. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

770

Для подробного критического анализа подобных представлений см.: Rosenbaum S. Professing Sincerity: Modern Lyric Poetry, Commercial Culture, and the Crisis in Reading. Charlottesville: University of Virginia Press, 2007.

771

Gilmore J. H., Pine II B. J. Authenticity: What Consumers Really Want. Boston: Harvard Business School Press, 2007. Работа Гилмора и Пайна подробно обсуждалась в четвертой главе.

772

Kishkovsky S. A Cultural Awakening in Russia // New York Times. 2009. June 30 (http://www.nytimes.com/2009/07/01/world/europe/01iht-moscow.html).

773

Ашкеров А. Pussy Riot — изнанка казенности // Взгляд. 2012. 15 марта (http://vz.ru/politics/2012/3/15/567975.html).

774

Среди прочих я имею в виду следующие исследования, в центре внимания которых остаются западноевропейская и американская литературы: Brooks N., Toth J. (eds) The Mourning After: Attending the Wake of Postmodernism. Amsterdam: Rodopi, 2007; Turner T. City as Landscape: A Post-Postmodern View of Design and Planning. London: Taylor & Francis, 1995; López J., Potter G. (eds) After Postmodernism: An Introduction to Critical Realism. New York: Athlone, 2001; Stierstorfer K. (ed.) Beyond Postmodernism: Reassessments in Literature, Theory, and Culture. Berlin: De Gruyter, 2003; Hoberek A. (ed.) After Postmodernism // Twentieth-Century Literature (Special issue). 2007. № 53 (3); Timmer N. Do You Feel It Too? The Post-Postmodern Syndrome in American Fiction at the Turn of the Millennium. Amsterdam: Rodopi, 2010.

775

Личный разговор автора с Митрофановой, 30 ноября 2007 года, Хельсинки. Конференция, о которой идет речь, называлась «Переосмысление перестройки» и проводилась Александровским институтом в Хельсинки с 29 ноября по 1 декабря 2007 года.

Content

Эллен Руттен
Искренность после коммунизма. Культурная история

ПОЛИТИКА И ПРИВИЛЕГИИ ИСКРЕННОСТИ ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

ПЕРЕРОЖДЕНИЯ ИСКРЕННОСТИ

ПОЛИТИКА ИСКРЕННОСТИ

ПРИВИЛЕГИИ ИСКРЕННОСТИ

БЛАГОДАРНОСТИ

ВВЕДЕНИЕ. ИСКРЕННОСТЬ, ПАМЯТЬ, МАРКЕТИНГ, МЕДИА

АКЦЕНТ НА ИСКРЕННОСТИ

НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ: РАБОЧЕЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ

НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ: МОЙ ПОДХОД

ЦЕЛИТЕЛЬНАЯ ИСКРЕННОСТЬ: ИСКРЕННОСТЬ И ПАМЯТЬ

ИСКРЕННОСТЬ И РАСЧЕТ: «Я» КАК ТОВАР

ИСКРЕННОСТЬ И ПОДЛИННОСТЬ В (ПОСТ)ДИГИТАЛЬНОМ МИРЕ

ИССЛЕДОВАНИЕ ИСКРЕННОСТИ

ИССЛЕДОВАНИЕ ИСКРЕННОСТИ: ПОСТСОВЕТСКИЙ АНАЛИЗ

NEW SINCERITY — НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ: ТРАНСНАЦИОНАЛЬНЫЙ ПОДХОД

В ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ИСТОРИЯ

ИСКРЕННОСТЬ ВЫХОДИТ НА СЦЕНУ: ОТ ДРЕВНОСТИ ДО РАННЕЙ МОДЕРНОСТИ

РОССИЯ: ДЕРЗНОВЕНИЕ И ИСКРЕННОСТЬ

XVIII ВЕК: ОПАСНЫЙ ЯЗЫК СЕРДЦА

РУССКИЙ СЕНТИМЕНТАЛИЗМ: ИСКРЕННИЕ ГРАЖДАНЕ ЦАРЯ

ДОЛГИЙ XIX ВЕК: НОВЫЕ СМЫСЛЫ ИСКРЕННОСТИ

ДОЛГИЙ XIX ВЕК: РОССИЯ

ЕВРОПА НАЧАЛА XX ВЕКА: «ЧТО ЕСТЬ ИСКРЕННОСТЬ?»

ПОСЛЕ ВОЙНЫ: ДИСКОМФОРТ, ДЕКОНСТРУКЦИЯ, ДИГИТАЛИЗАЦИЯ

НОВОЕ, ПОСТ-, ПОСТПОСТ-: ИСКРЕННОСТЬ СЕГОДНЯ

ПОСЛЕВОЕННАЯ РОССИЯ: «КАК МОЖНО БЫТЬ ИСКРЕННИМ?»

ГЛАВА ВТОРАЯ. «НО ВЕДЬ ТАК ХОЧЕТСЯ ИСКРЕННОСТИ!» ГОДЫ ПЕРЕСТРОЙКИ И ПОСЛЕ

ПОСТПАНК И «НОВОЕ»: НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ В 1980‐Х ГОДАХ

ИСКРЕННОСТЬ — ПОСТМОДЕРНИЗМ — ТРАВМА

ТАК ХОЧЕТСЯ ИСКРЕННОСТИ: ПРИГОВ

«БЕЗУМНО ИСКРЕННИЙ»: ЧИТАТЕЛИ ПРИГОВА

ПОЭТИКА ПОХМЕЛЬЯ: СОВРЕМЕННИКИ ПРИГОВА

«СТЁБ С ДУШКОМ»: РЕАКЦИОННЫЕ ЗАВИХРЕНИЯ

ПАМЯТЬ, МАРКЕТИНГ, МЕДИА: НОВЫЕ РАКУРСЫ ИНТЕРПРЕТАЦИЙ

ПАМЯТЬ, КОНФЛИКТ И ЦЕЛИТЕЛЬНАЯ ИСКРЕННОСТЬ: ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «Я ЛИЧНО ДВАЖДЫ ПРОСЛЕЗИЛСЯ»

ИСКРЕННОСТЬ И ЖИЗНЬ В ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКОМ МИРЕ

1990‐Е И 2000‐Е ГОДЫ: ПОСТРОЕНИЕ КАНОНА НОВОЙ ИСКРЕННОСТИ

ЛИТЕРАТУРА: ПОСТПОСТМОДЕРН И ЯРЛЫКИ НОВОЙ ИСКРЕННОСТИ

ИСКРЕННОСТЬ И СОРОКИН

ВЕРНОСТЬ СЕБЕ: «ТРИЛОГИЯ»

«НЕПОСРЕДСТВЕННАЯ РЕЧЬ»: «ТРИЛОГИЯ» И СОРОКИН

«ЭТО Я СЕРЬЕЗНО»: ПУБЛИЧНЫЙ ОБРАЗ

ПОСТМОДЕРНИЗМ, ПОЗА, ЛИЧНОСТЬ: РЕЦЕПЦИЯ

«КОРЫСТНЫЕ ИНТЕРЕСЫ»: ИСКРЕННОСТЬ И СТРАТЕГИЯ

ИСКРЕННОСТЬ И ЖИЗНЬ В ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКОМ МИРЕ: ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. «ТАКАЯ, ТИПА НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ»

НОВЫЙ ВЕК, НОВЫЕ МЕДИА

МАССМЕДИА, «ПОПОМО», ПРАВДОПОДОБИЕ: В ОЖИДАНИИ ИСКРЕННОСТИ

МЕДИАТИЗАЦИЯ И «НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ»

НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ И ЦИФРОВЫЕ МЕДИА

«ЖУЖЖАНИЕ В БЛОГАХ»: ОНЛАЙНОВЫЙ (НОВО)ИСКРЕННИЙ ДИСКУРС

«ПУБЛИЧНАЯ ИСКРЕННОСТЬ» В РОССИЙСКИХ ЦИФРОВЫХ МЕДИА

«TOO MUCH, MR. PRIGOV!»: ВЗГЛЯД МЕДИА(ПРОД)ЮЗЕРА

ОНЛАЙНОВАЯ ПОДЛИННОСТЬ И ИСКРЕННОСТЬ: ОДЫ НЕСОВЕРШЕНСТВУ

«НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ XXXL»: ТЕХНОЛОГИЯ И НЕСОВЕРШЕНСТВО ПОСЛЕ КОММУНИЗМА

ИСКРЕННОСТЬ И ПОДЛИННОСТЬ: ВЫВОДЫ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. МЕЧТЫ ОБ ИСКРЕННОСТИ

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Примечания