Эва Бинчик

Эпоха человека

Риторика и апатия антропоцена

© Ewa Bińczyk, 2022,

© Т. Пирусская, перевод с польского, 2022,

© М. Амельченко, фото на обложке, 2022,

© И. Дик, дизайн обложки, 2022,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2022

* * *

Введение

Экология становится символом нашего времени — времени, лишенного представления о будущем[1].

Эпоха нестабильности на планете

Конец ХХ века ознаменовался появлением удивительной концепции в научном сообществе. В 2000 году двое выдающихся ученых — американский биолог Юджин Ф. Стормер и голландский исследователь атмосферы Пауль Крутцен (лауреат Нобелевской премии по химии 1995 года) — предложили назвать современную геологическую эпоху антропоценом, то есть «эпохой человека»[2]. Это предложение вызвало широкий резонанс, и понятие антропоцена приковало к себе внимание, послужив поводом для обсуждения непривычных тем. Эти дискуссии и легли в основу настоящей книги.

Стормер и Крутцен указывали на то, что деятельность человека и его влияние на облик планеты — ее литосферу, гидросферу и атмосферу — достигли сегодня беспрецедентных масштабов. Homo sapiens как вид, утверждали они, теперь можно рассматривать как главный фактор, определяющий состояние планеты на геологическом уровне. Символическим началом антропоцена, по мысли Стормера и Крутцена, можно считать момент, когда Джеймс Уатт запатентовал паровой двигатель (1784) — изобретение, способствовавшее промышленной революции, интенсивному использованию ископаемого топлива и выбросам углекислого газа (CO_2) в атмосферу[3]. Исследователи подчеркнули, что действия человека влекут за собой опасные одновременные изменения планетарной среды по многим ключевым параметрам. Об этом свидетельствуют данные, согласно которым человечество уже перешагнуло так называемые планетарные границы, особенно если говорить об изменении климата, разрушении почвы, повышении кислотности океана, нарушении биогеохимических циклов Земли (то есть круговорота азота и фосфора) и темпах, которыми уменьшается разнообразие биологических видов (так называемое шестое массовое вымирание).

Антропоцен определяют как эпоху, для которой характерно «активное вмешательство человека в процессы, определяющие геологическую эволюцию планеты»[4]. Для геологической эпохи это очень непродолжительный период. Впечатление, которое произвела новая концепция, объясняется именно несопоставимостью эпохи человека с другими геологическими эпохами. Плейстоцен, начавшийся 2,58 миллиона лет назад, продолжался до наступления эпохи голоцена, которая началась около 11,7 тысяч лет назад, когда растаял ледниковый щит на Скандинавском полуострове. Формальное признание теории антропоцена (которого еще не произошло) стало бы событием исключительным с точки зрения стандартов геологии и стратиграфии.

Парадоксальное предложение выделить эпоху человека как самостоятельную эру исходило от представителей точных (формальных и естественных) наук во времена, когда в сфере гуманитарных наук все громче звучали призывы к окончательному отказу от антропоцентризма, прежде всего из‐за присущей ему гордыни[5]. Проявлением такой гордыни можно было бы счесть и термин «антропоцен». Ведь на рубеже XX–XXI веков исследователи, занимающиеся такими гуманитарными дисциплинами, как эколингвистика, антропология, этология, биоистория, экологическая этика, а также этика науки и техники, говорили, что мы неминуемо придем к постантропоцентризму, и подчеркивали, как важна экосправедливость в отношении разных биологических видов. Упомянутым переменам способствовали и доводы в пользу создания постгуманитарных дисциплин, экологизации гуманитарных наук, внесения в общественные теории поправок с учетом экологической обстановки и развития политической экологии. Цель этой последней дисциплины — обеспечить стабильное будущее всей совокупности видов (человека и нечеловеческих существ), а не разделять заботу о природе и о человеческом обществе. Французский философ и социолог Бруно Латур убедил многих теоретиков и аналитиков, что нет смысла далее использовать риторику защиты природы (в обычном смысле этих слов)[6].

Уже сам успех, каким термин, вынесенный в название этой книги, пользуется в СМИ, показал, что XXI век неравнодушен к проблемам планетарного масштаба, с которыми мы столкнулись. В известных американских газетах об антропоцене начали писать примерно в 2010 году[7]. Тогда же на портале TED (Ideas Worth Spreading) разместили первые доклады, посвященные антропоцену[8]. В 2011 году обложку журнала The Economist украсил слоган «Добро пожаловать в антропоцен»; термин попал и на страницы The New York Times. В 2014 году слово «антропоцен» было включено в Оксфордский словарь (The Oxford English Dictionary). Годом позже группа Cattle Decapitation, исполняющая песни в жанре дэт-метал, выпустила альбом под названием The Anthropocene Extinction («Антропоценное вымирание»)[9].

На сегодняшний день издается как минимум три профессиональных междисциплинарных научных журнала, посвященных исключительно теме антропоцена: The Anthropocene Review, который выпускает компания Sage Publications, The Anthropocene, редактором которого является Энн Чин, специалист по геоморфологии из Университета Колорадо в Денвере, и Elementa. Science of the Anthropocene[10]. База журналов Sage Journals включает в себя более 600 статей, в названии которых содержится слово «антропоцен»[11]. Поисковая система Google показывает более четырех миллионов страниц по этому запросу[12]. Вполне возможно даже, что нас ожидает имеющий множество измерений междисциплинарный «поворот к антропоцену»[13]. Участники дискуссии о новой геологической эпохе ищут новых средств выражения, подчеркивая, как они огорчены, что прежняя централизованная экологическая политика, то есть поддержание устойчивого развития, все еще ждет полноценного практического применения, которого заслуживает. Учитывая многомерность и исключительный потенциал дискуссии об антропоцене, она обещает стать одной из важнейших дискуссий XXI века. Впрочем, размышления об ущербе, который человек наносит окружающей среде, появились не одновременно с понятием антропоцена — они сопутствуют нам по меньшей мере со времен промышленной революции[14]. Эпоха антропоцена началась, несмотря на то что представители разных наук во многих странах постоянно размышляли о негативном воздействии человека на нашу планету[15]. Но, хотя задумываться мы начали уже давно, ничего не изменилось. Вот почему некоторые авторы отмечают, что человек меняет облик планеты совершенно сознательно, и антропоцен — двухвековая кульминация осознанного разрушения[16].

Я уверена, что именно в представлении об антропоцене выразились теоретические задачи, философские дилеммы, аксиологические сомнения и опасения XXI столетия. Согласно моей исследовательской гипотезе, уникальность дискуссии об антропоцене заключается в том, что она одновременно подрывает антропоцентризм и проблематизирует понятие природы. С понятийной точки зрения это очень непростой случай. Мы наблюдаем многомерный процесс разрушения прежних философских оснований антропоцентризма. Обнаруживаются их иллюзорность и опасность диктуемой ими стратегии. Как будет видно из следующих глав, исследователи различных географических оболочек Земли, климатологи, экономисты, социологи и философы убедительно доказывают, что нам следует пересмотреть свои понятия и теории с позиций постантропоцентризма, заботы об окружающей среде и изменения климата.

Природа — уже не «природные ресурсы», овеществленные технической наукой и промышленностью: в XXI веке это понятие оказалось нормативным и глубоко проблематичным. Как указывает польский философ Збигнев Врублевский, специфика изучения природы на фоне экологического кризиса рубежа XX–XXI веков определяется несколькими факторами. С одной стороны, нам предстоит подумать о границах природы, ее неспособности к восстановлению и необратимости причиненного ей ущерба[17]. С другой — обнаруживается хрупкость природы, потому что все чаще нарушается стабильность природных систем, которые не успевают восстановиться за слишком короткое время. Более того, мы видим, что человек располагает необычайно сильными средствами для преобразования того, что ранее оставалось неизменным, поэтому различие между естественным и рукотворным стирается. В результате понятие природы уже нельзя определить однозначно, и оно представляет собой проблему[18]. Участники современных дискуссий об окружающей среде постоянно пытаются определить то, что мы называем природой, как объект, нуждающийся в нашей защите, — началась эпоха постнатурализма[19]. Одна из главных тем разговора об антропоцене — необратимая утрата природы: утрата коралловых рифов, биологического разнообразия, стабильности климата. В то же время за счет введения категории антропоцена на первом плане оказалась способность человека воздействовать на окружающую среду, что, в свою очередь, делает бессмысленной дальнейшую приверженность таким представлениям, как суверенная природа, рассматриваемая в качестве поля нашей деятельности, не затронутого вмешательством человека[20]. Трансформируя свою среду обитания, мы добились того, что наше влияние на многие ее аспекты достигло доселе невиданных масштабов. В итоге то, что мы знали и понимали раньше, стало неузнаваемым.

Мы можем принять за основную истину следующее: если тип мышления, присущий нам до сих пор, привел к планетарному кризису эпохи антропоцена[21], вряд ли он поможет нам преодолеть этот кризис. Поэтому исследователи лихорадочно ищут новые формы высказываний. Как будет видно из последующих разделов, кризис, который мы наблюдаем в период, названный антропоценом, требует серьезного переосмысления и, вероятно, пересмотра многих ключевых понятий философии: представлений не только о природе и человеке, но и о времени, истории, причинности, ответственности и даже о политике и обществе. В трудных, нестабильных условиях, характерных для эпохи антропоцена, следует пересмотреть и понятие свободы. Раньше мы определяли ее, с гордостью подчеркивая способность человека противостоять силам природы и стихийным бедствиям[22]. Однако теперь, когда человек научился воздействовать на климатические условия (именно такое воздействие подразумевает термин «геоинженерия») и строит смелые планы терраформирования[23], свободу homo sapiens надлежит понимать как разумную ответственность перед планетой.

При этом размышления об окружающей среде в эпоху антропоцена пронизаны чувством разочарования и беспомощности. Поэтому антропоцен заявляет о себе и как эпоха отрицания, недальновидности, стремления спрятать голову в песок и дениализма[24]. Вот почему в названии книги появилось слово «апатия», которое пришло из греческого языка[25]. Оно говорит об упадке и увядании. В медицине апатией называют проявления различных расстройств, которые могут вести к серьезным нарушениям процессов мышления и деятельности. Несомненно, в отношении опасностей, сопряженных с изменением климата, мы сегодня пребываем именно в таком состоянии бездействия и оцепенения. Попытки снизить потребление энергетических ресурсов, даже после подписания в 2015 году Парижского соглашения по климату, признаны неэффективными. Поэтому апатия антропоцена — одна из центральных тем этой книги.

Исследовательские задачи

Основная цель работы — философский и понятийный анализ риторики, связанной с изменением окружающей среды, в первую очередь климата, в дискуссиях об антропоцене. Я исхожу из того, что все высказывания обладают определенной риторической нагрузкой, призваны в чем-либо убедить. Говоря о дискурсе антропоцена и о дискуссиях, касающихся антропоцена, я имею в виду размышления о самом этом понятии, которые можно найти в научных высказываниях геологов, климатологов, представителей науки о Земле как системе (Earth system science), специалистов по истории окружающей среды, специалистов по социальной географии, антропологов, философов и социологов, а также отчасти в научно-популярной литературе[26]. В Приложении 1 перечислены основные работы об антропоцене, которые учитывались при написании этой книги, и, кроме того, наиболее заметные исследователи, участвующие в дискуссии на интересующую нас тему. Конечно, эти размышления трудно назвать однородными, однако в них отчетливо прослеживается набор повторяющихся понятий, которые последовательно рассмотрены в этой работе и также приведены в приложениях в конце книги.

Анализ риторики дискуссий об антропоцене и отбор материала для него неизбежно упрощают реальную картину. Хотя многие второстепенные с точки зрения выбранной темы сюжеты пришлось обойти стороной, очень надеюсь, что в книге мне удалось описать с достаточным охватом наиболее значимые мотивы, позиции и типы аргументации в дискуссии об антропоцене. Я могу подкрепить эту надежду тем, что, как я уверена, в моем анализе учтены все важнейшие типы дискуссий об антропоцене сравнительно с обзорами, сделанными другими авторами[27]. Хотя этот анализ нельзя назвать исчерпывающим со всех точек зрения (что было бы попросту невозможно), я приложила все усилия, чтобы сделать его удовлетворительным.

В книге несколько планов. Прежде всего она опирается на сигналы, поступающие со стороны естественных наук. Данные эмпирических исследований я почерпнула из работ в области изучения планетарных границ и географических оболочек Земли, геологии и климатологии. В книге я привожу результаты таких исследований, и в этом отношении она неуклонно следует фактам и эмпирическим данным и написана в натуралистическом ключе[28]. Рассмотрены такие описанные точными науками явления, как нарушение планетарных границ, утрата биологического разнообразия и изменение климата.

Однако важнее всего в представленных здесь исследованиях их философский, понятийный план, связанный с анализом истоков и прослеживанием отношений между различными категориями, с дилеммами, парадоксами, а также скрытыми за аргументацией ценностными суждениями, которые, как правило, не высказываются напрямую. Таким образом, в книге я анализирую риторику антропоцена, рассматривая высказывания о нем с семиотической, нормативной и теоретической точки зрения[29]. Я пытаюсь выявить их уникальные черты: новую, непривычную терминологию, вопросы, которых не ставили раньше, и даже области рефлексии, в которых творческая и исследовательская мысль заходит в тупик. Я отслеживаю общие для многих авторов понятия (составляя словарь антропоцена) и предпосылки, предлагаю трактовки анализируемых текстов, систематизируя их в соответствии с ключевыми мотивами, которые выделяю в них. Кроме того, в книге даны определения многих понятий, являющихся ключевыми для рассматриваемых дискуссий. Композиция книги предполагает последовательный анализ основных риторических приемов, встречающихся в дискуссии об антропоцене, и выявление фигур речи, особенно часто используемых участниками этой дискуссии. Какие идеи, метафоры и какие философские установки по умолчанию преобладают в современных размышлениях о кризисном состоянии планеты и климата? Какие скрытые значения они главным образом подразумевают? Какое место они занимают в сегодняшних попытках нарисовать картину будущего? Утрачена ли для нас природа? Вправду ли мы погрузились в апатию? Что мы имеем в виду, говоря, что опасное изменение климата должно заставить современные общества пересмотреть привычный образ действий? Как мы представляем себе глобальное общество конца XXI века? Как мы убедимся, нам придется иметь дело с целым «зверинцем удивительных идей»[30].

Иначе говоря, в этой книге мы попытаемся ответить на вопрос, чем в сущности объясняется необычайный дискурсивный и философский потенциал понятия антропоцена и дискуссий, которые ведутся вокруг него. Думаю, идея антропоцена побуждает формулировать глубокие философские вопросы и в то же время ставит перед многими дисциплинами уникальные задачи. Она вдохновляет и стимулирует нетривиальные дискуссии, которые нам сейчас необходимы. Конечно, высказывания на тему нарративов, посвященных антропоцену, порой также влекут за собой различные теоретические ограничения, которые могут, в свою очередь, препятствовать развитию определенных направлений мысли.

Однако дело не в самих дискуссиях. Читатель, безусловно, поймет это с первых же страниц книги. Мы говорим об апатии, пронизывающей размышления о климате и окружающей среде, и апатии эпохи антропоцена в целом. Ведь участники рассматриваемых здесь дискуссий обсуждают нечто гораздо более важное — саму апатию и то, что можно назвать вопиющим пренебрежением по отношению к климату и окружающей среде, а не только связанные с этими проблемами риторику и терминологию. Поэтому в книге невольно звучат эмоциональные, даже тревожные интонации. Многочисленные прогнозы точных наук относительно того, что голоцен нарушит прежнее равновесие различных систем нашей планеты, и в самом деле внушают беспокойство. Невозможно говорить об этом, не испытывая никаких чувств, в том числе уныния и негодования. Сами участники дискуссии об антропоцене нередко выражают вполне определенные политические убеждения, ясно обозначая свои ценностные приоритеты и давая волю ощущению подавленности и разочарования. Так или иначе, книга на всех перечисленных уровнях демонстрирует, что сейчас нам предстоит в корне пересмотреть свои представления о природе, климате, будущем цивилизации, ответственности и человеке.

На мой взгляд, нашей стране недостает удовлетворительного, последовательного осмысления риторики споров об антропоцене, которое было бы сосредоточено на решении понятийных задач, связанных с планетарными границами, климатической катастрофой и утратой биологического разнообразия. Темы гибели природы, экологической справедливости, компенсации нанесенного климату ущерба, а также пересмотра социальных теорий и экономических моделей с учетом изменения климата еще не обсуждаются достаточно широко. Ничего не сказано о нежелательном риторическом воздействии дискурса геоинженерии или полезного антропоцена. Надеюсь, что новые подходы восполнят этот пробел.

Работая над книгой, я однозначно убедилась, что следует всячески способствовать популяризации экологических исследований в области науки и технологий (science and technology studies — environmental, STSE)[31]. Они вполне вписываются в междисциплинарный проект развития экологических гуманитарных наук[32], о которых речь пойдет в шестой части книги. Думаю, исследования в русле STSE пока недостаточно представлены в польском дискурсе гуманитарных дисциплин. Ученые-гуманитарии и участники общественных дискуссий в нашей стране еще слишком редко принимают во внимание, что апатия, присущая политике в области климата и рефлексии по поводу окружающей среды, может быть следствием явления, хорошо описанного в рамках исследований науки и технологий (STS), когда в обществе намеренно культивируются сомнения (с помощью сознательной дезинформации, лоббирования, насаждения скептицизма, попыток подорвать авторитет науки и согласие в академических кругах или прибегнуть к риторике отрицания). Более того, как показывают экологические исследования в области науки и технологий, вопрос о политическом статусе научного авторитета, особенно в том, что касается изучения географических оболочек Земли, по-прежнему актуален. Одна из интересных задач STSE заключается в том, чтобы разоблачить практики и риторические стратегии дениализма или «зеленого камуфляжа»[33] — важных орудий пропаганды, к которым в начале XXI века прибегают сторонники консервативного мышления и политики.

Своего рода побочным следствием этой работы может оказаться более интенсивное взаимодействие между следующими дисциплинами, пытающимися найти ответы на вопросы об антропоцене, планетарных границах и климатической катастрофе: философией и науками об окружающей среде, исследованиями науки и технологий и историей окружающей среды, социальной географией, экономическими теориями общества и капитала, переосмысленными с учетом изменения климата, а также социологией окружающей среды и риска. Я очень надеюсь, что настоящая книга поможет выработать междисциплинарный, по возможности целостный теоретический словарь, который позволит представителям разных наук участвовать в общей дискуссии о проблеме климата в эпоху антропоцена. Еще одна, дополнительная исследовательская задача, которую я перед собой ставлю, — выявление и критический анализ наиболее ощутимых пробелов в размышлениях об окружающей среде в начале XXI века.

Антропоцен — уникальная эпоха, когда инвестиционные решения обладают также геологическим, политическим и экзистенциальным смыслом, а мировую экономику следует воспринимать как фактор, влияющий на формирование биосферы[34]. Ведется ли вообще в публичной сфере разговор о том, что, если мы не собираемся игнорировать планетарные пределы, нам еще в первой половине XXI века придется внести серьезные коррективы в развитие общества и экономики? Сознают ли граждане развивающихся стран, сколь тяжело бремя исторической ответственности за загрязнение окружающей среды? Отдаем ли мы себе отчет в том, что на самом деле означает необратимое и происходящее ускоренными темпами сокращение биологического разнообразия, которое мы наблюдаем? Почему антропоцен называют эпохой «эффекта домино», критических порогов[35] и непоправимых потерь? Учитываем ли мы экономическое влияние тех, кто выступает против законов, направленных на защиту окружающей среды? Понимаем ли мы, насколько неравны силы: нефтеперерабатывающие заводы и автомобильная промышленность, с одной стороны, и природоохранные организации, с другой? Знает ли, наконец, аудитория массмедиа, что из высказываний, касающихся настоящего и будущего окружающей среды, транслировать следует лишь те мнения экспертов, которые заслужили одобрение представителей соответствующей науки, то есть прошли процедуру анонимного рецензирования со стороны специалистов (peer review)?

Еще одна стоящая передо мной задача — определить границы представлений об окружающей среде у участников дискуссии об антропоцене. Совершенно ясно, что homo sapiens как фактор геологического значения в экзистенциальном плане занимает совсем иную позицию, чем какой-либо другой вид живых существ. Мы говорим о дальнейшем существовании людей на Земле и при этом задаемся вопросом о самом смысле существования человека как вида. Экзистенциальная проблематика вновь отсылает нас и к вопросу о допустимой мере человеческой свободы. До какой степени мы имеем право вмешиваться в процессы, происходящие в литосфере, атмосфере и гидросфере? Вправе ли человек заниматься генной инженерией[36] или распылять серу в стратосфере, оставив эту меру на тот крайний случай, если политика в отношении климата зайдет в тупик? В чем мы должны видеть опасность антропоцена? Должны ли мы распрощаться с прежними способами вести дискуссии об окружающей среде, потребность в которых была так велика, но которые при этом не принесли желаемого результата? Как выразить и осуществить мечту о всеобщей ответственности за планету? Какая риторика в состоянии побуждать к действиям, а какая лишь способствует все той же пассивности и беспомощности? На эти вопросы я попытаюсь ответить в своей книге. Однако не могу обещать, что ответы найдутся на каждый из них.

Философия и задачи антропоцена

Хотя антропоцен, по мнению многих исследователей, чьи имена приведены ниже, таит в себе исключительную опасность, поскольку грозит вывести все системы нашей планеты из равновесия, в котором они оставались на протяжении периода голоцена, это не означает, что ранее темы уничтожения окружающей среды и влияния на нее человека, которое достигло неслыханных масштабов, не поднимались. Специалисты по истории окружающей среды подчеркивают, что подобная озабоченность сопутствует нам по меньшей мере со времен промышленной революции. Проблематикой эксплуатации и разрушения природы занимались, в частности, представители экофилософии и экологической этики, изучающие вопросы устойчивого развития, пределов роста и глобальной ответственности. И все же разговор об антропоцене происходит несколько обособленно, а может быть, в невольном отрыве от прежних философских рассуждений на тему опасностей, грозящих окружающей среде. Удивительно, что участники дискуссии об антропоцене редко обращаются к традиции экофилософии и экологической этики.

Между тем исследования в области экофилософии и экоэтики сосредоточены именно на проблеме взаимоотношений человека и окружающей среды, сопряженных с ними ценностей, обязательств и норм, регулирующих такие отношения[37]. Экофилософия «по-новому определяет симбиотические отношения человека и Природы», опираясь на знания естественных наук (теории эволюции, этологии, экологии)[38]. Экоэтика пытается решить такие задачи, как разработка принципов гармоничного сосуществования с природой, воспитание уважения к природе, умения высоко ценить то, что создано природой, ее эстетику, осознания ответственности перед ней. Как самостоятельные дисциплины экофилософия и экоэтика сформировались в 70‐е годы ХХ века, хотя размышления на эти и смежные темы уходят корнями глубоко в историю[39].

Как будет видно из шестой главы, участники дискуссии об антропоцене весьма сдержанно относятся и к парадигме устойчивого развития. Между тем философия устойчивого развития — одна из главных областей экофилософии и экологической этики. Напомним: заседание ООН, прошедшее в 1972 году в Стокгольме, стало первой международной конференцией по охране окружающей среды, и именно тогда была сформулирована идея, позже легшая в основу концепции так называемого устойчивого, стабильного, непрерывного (англ. sustainable) развития[40]. В 1987 году Всемирная комиссия по окружающей среде и развитию, созданная четырьмя годами раньше, опубликовала доклад «Наше общее будущее» (Our Common Future)[41], который имел революционный характер и в котором были обозначены принципы устойчивого развития. В первую очередь это принцип справедливости по отношению к представителям своего и других поколений. Он заключается в том, что устойчивое развитие не должно лишать нынешние и будущие поколения возможности удовлетворять свои потребности, поэтому предполагает борьбу с проблемами нищеты и неравных экономических условий[42]. Идея устойчивого развития включает в себя задачу сохранения экологической стабильности, задачу дальнейшего экономического развития с учетом его воздействия на окружающую среду и справедливость по отношению к представителям своего и других поколений[43]. Как ясно из сказанного, речь идет о единстве социальной, природной и экономической систем.

Принципы устойчивого развития и глобальной ответственности стали предметами международной дискуссии на «Саммите Земли» — конференции ООН, состоявшейся в 1992 году в Рио-де-Жанейро. Этика глобальной ответственности формируется благодаря размышлениям на тему все более заметного влияния и мощи человека в эпоху индустриальной цивилизации, символом чего может служить появление оружия массового поражения. Она обращается к проблематике опасности, угрожающей цивилизации[44]. Глобальная ответственность — это ответственность за сохранение человеческого рода на планете сейчас и в будущем. Идея глобальной ответственности связана с вопросом о том, кто является субъектом ответственности (обобщенное глобальное «мы») и какими должны быть масштабы деятельности и границы свободы этого субъекта (ответственности «за»), равно как и о том, какие организации должны регулировать эту ответственность на мировом уровне (ответственность «перед» природой или будущими поколениями[45]).

Теоретическую основу экофилософии составляют не только принципы устойчивого развития, но также принципы этики ответственности и осознанного самоограничения Ханса Йонаса и макроэтики взаимной ответственности Карла-Отто Апеля и Пета Стридома[46]. Можно сказать, что это оптимистическая философия, потому что она рассматривает возможности дальнейшего, целостного социально-экономико-экологического развития. Такого рода развитие она считает стратегически осуществимым.

Как мы увидим, для постэкологической философии антропоцена характерна иная риторика. В ней по-другому расставлены акценты. Прежде всего это философия почти наверняка неотвратимой климатической катастрофы и неспособности регулировать состояние планеты. Ее главная тема — необратимые потери и навсегда упущенные шансы XXI столетия. Эту философию в большей степени можно назвать экзистенциальной, и в ней сильнее ощущаются драматические и даже эсхатологические настроения, чем в экологической философии и этике ХХ века.

Что касается проблемы изменения климата, к сожалению, философских работ, которые затрагивали бы ее непосредственно, не слишком много (как в Польше, так и в других странах). Между тем она, несомненно, представляет собой важную для эпохи антропоцена теоретическую задачу, причем сопряженную с вопросом, к чему мы движемся — к революции или к разрушению[47]. Причина подобного положения вещей заключается, безусловно, в периферийном положении экофилософии, равно как и проблемы дестабилизации климата в самой этой дисциплине[48]. Сейчас экофилософию воспринимают как направление, отстающее от основного потока философских исследований[49]. Кроме того, философия окружающей среды не уделяет должного внимания проблеме климатической катастрофы. Первое заседание Американского философского общества, посвященное проблеме климата, состоялось лишь в 2008 году. Однако следует отметить, что внимание философов привлекли этические вопросы, связанные с дестабилизацией климатических условий[50].

Насколько мне известно, в обширном корпусе польской литературы по экофилософии и этике окружающей среды пока отсутствуют философские исследования на тему антропоцена. Немного на сегодняшний день и философских работ, предметом которых является проблема изменения климата. Об этико-правовых аспектах климатических изменений пишет Малгожата Каневска[51], которая рассматривает существующую на сегодня литературу по этике климата и климатических изменений.

Если говорить о мировой литературе, то в области философии климатических изменений исключением можно назвать работы Рут Ирвин, философа из Новой Зеландии. Она исследует проблему климатической катастрофы в политическом контексте, используя при этом отдельные категории философии Мартина Хайдеггера[52]. В рамках традиции аналитической философии заслуживающим внимания исключением является и подход американского философа Стивена М. Гардинера, с точки зрения которого изменение климата наносит сокрушительный удар по морали[53]. Во второй главе я подробнее остановлюсь на его позиции.

Тема антропоцена вызвала интерес и у философов — прежде всего, как мы увидим, у авторов, связанных с традицией философии науки и техники, среди которых уже упомянутый Бруно Латур, Донна Дж. Харауэй и Изабель Стенгерс. Датский философ Сверре Раффнсёе, занимающийся изучением мысли Мишеля Фуко, в небольшой работе «Философия антропоцена. Поворот к человеку» (Philosophy of the Anthropocene. The Human Turn) пишет об антропоцене как эпохе очередного — несмотря ни на что — гуманистического поворота[54]. По мнению Раффнсёе, идея антропоцена указывает на изменение отношений между людьми и нечеловеческими субъектами (другими видами и Землей). Поскольку в эпоху антропоцена мы пытаемся одновременно дать новые определения человеку, интенциональности и материальному, нам не хватает традиционных понятий, и возникает потребность в новом словаре. Однако, как утверждает Раффнсёе, мы по-прежнему ориентируемся именно на человеческие категории.

Полагаю, наиболее точную интерпретацию этой проблемы мы находим у Латура. В своем докладе для Американской антропологической ассоциации он подчеркивал, что идея антропоцена — прежде всего прекрасный подарок представителей точных наук ученым-гуманитариям[55]. Как мы увидим дальше на страницах этой книги, другие авторы разделяют это мнение. В рамках концепции антропоцена ключевым становится вопрос о масштабах влияния и ответственности человека (и поэтому Раффнсёе отчасти прав). Ответственное отношение должно строиться на указанных причинно-следственных связях. В этом плане дискуссия о homo sapiens как виде, имеющем геологическое значение, неизбежно упирается в необходимость осознать проблему ответственности человека за облик планеты. Это существенно поднимает престиж гуманитарных наук, экофилософии и экологической этики, равно как и самой дискуссии об антропоцене.

Структура работы

Книга состоит из введения, девяти глав, заключения, трех приложений, именного указателя и библиографии. Приложения «Спор о названии» и «Словарь антропоцена» выполняют также функцию указателя понятий. Первая глава полностью посвящена проблеме изменения климата. Дискуссия об антропоцене не состоялась бы, если бы не проблема климатической катастрофы, которая год от года встает все более остро и грозит все более страшными последствиями. Поэтому я начинаю с изложения сути данной проблемы и истории ее осознания, останавливаясь и на том, как человечество получает надежную информацию об изменении климата.

Во второй главе я объясняю, почему, на мой взгляд, несмотря на значительные усилия сотен исследователей, политиков и активистов, в XXI веке климатическая политика зашла в тупик. Даже Парижское соглашение по климату нельзя считать достаточным основанием для надежды. В этой главе речь пойдет об антропоцене как эпохе апатии, а также об институциональных, когнитивных, психологических и эмоциональных предпосылках, заставляющих людей отрицать, что планета находится в опасности. Почему попытки начать разговор об изменении климата почти всегда оборачиваются неудачей? Кроме того, здесь я говорю о чувстве вины, которое испытывают рядовые граждане, и привожу свидетельства беспомощности ученых, подавленных тем, что политики не принимают действенных экономических мер по снижению выбросов углекислого газа.

В третьей главе я прослеживаю формирование дискуссии об антропоцене. На начальном этапе ее участники пытались в первую очередь ответить на вопрос, действительно ли мы вступили в эпоху антропоцена. Как мы увидим, отвечая на этот вопрос, необходимо учитывать методологическую специфику стратиграфии. Если мы хотим объективно судить об антропоцене, следует обратить внимание и на данные науки о Земле как системе, определяющей так называемые планетарные границы, от соблюдения которых зависит сохранение известных нам форм жизни. Спор о начале антропоцена был связан с дискуссией о подходящем названии для новой геологической эпохи, которую констатировали представители естественных наук. Как я постараюсь показать, обе дискуссии носят нормативный и даже идеологический характер, непосредственно затрагивая вопрос ответственности и вины, обусловленных радикальными изменениями, которые грозят вывести различные системы нашей планеты из равновесия, отличавшего эпоху голоцена.

В четвертой главе я ввожу ключевые понятия, составляющие уникальный словарь антропоцена. Как и сама дискуссия об эпохе человека, этот словарь носит междисциплинарный характер. В нем фигурируют такие понятия, как «постприрода», «климатический разрыв», «Гея», «адаптационный апартеид», «климатическая справедливость», «климатический долг», «экологические права человека», «непоправимый ущерб», «геоистория», «плантациоцен» и «непрерывный апокалипсис». Также в четвертой главе я рассмотрю принципиально важные для дискуссии об антропоцене вопросы критики антропоцентризма, активности человека и природных факторов.

В пятой главе обрисован обширный диапазон тем, обсуждаемых в рамках дискуссии об антропоцене. Прежде всего я вступаю в спор с технооптимизмом и картиной так называемого благого и даже прекрасного антропоцена, характерными для экомодернизма, равно как и с присущей ему безапелляционной критикой, которая, в частности, исходит от исследователей, отстаивающих экономическую концепцию построста. Картину дополняют размышления о капиталоцене и метаболизме Земли. Кроме того, в этой главе я остановлюсь на некоторых нюансах чрезвычайно важного для меня разговора об умеренном, смиренном антропоцентризме, с точки зрения которого необходимость взять на себя ответственность следует уже из тех власти и силы, которыми обладает человек.

В шестой главе речь пойдет о том, что в XXI веке экологическим проблемам не уделяют достаточного внимания. Это следствие преобладающих в публичном дискурсе пагубных метафор, теоретических принципов, понятийных установок и ошибочных мер, из которых складывается история деятельности по охране окружающей среды во второй половине ХХ века. Участники дискуссии об антропоцене подчеркивают недостатки парадигмы устойчивого развития, оппоненты которой называют ее всего лишь видимостью, не предполагающей постановки конкретных этических вопросов в отношении преобладающих экономических моделей. Как я постараюсь показать, чтобы выйти из климатического тупика, необходимо скорректировать международное торговое право, которое позволяет транспортировать опасные, загрязняющие атмосферу вещества на большие расстояния. Нащупывая возможные стратегии, которые облегчили бы преодоление препятствий, встающих на пути защитников окружающей среды, я подчеркиваю значимость политики природы и отмечаю крайне интересные тенденции, ведущие к экологизации гуманитарных наук.

В следующей главе я обращаюсь к еще одной важной для моей работы теме — риторическим стратегиям, применяемым при распространении ложной информации, которая призвана вызвать скептическое отношение к проблеме глобального потепления. Благодаря исследователям, изучающим связи между наукой, техникой и обществом, мы понимаем, чем объяснялся успех медийных кампаний, направленных на отрицание антропогенных факторов как причины изменения климата, а именно этот успех, несомненно, предопределил апатию эпохи антропоцена. В седьмой главе поднимается также вопрос о том, как не допустить подрыв авторитета науки (в том числе климатологии) под воздействием порочной практики «торговли сомнениями» и в условиях, когда в интересах промышленности людей убеждают в неоднозначности подобных утверждений.

Восьмая глава посвящена экстренным мерам эпохи антропоцена, прежде всего планам геоинженерии и шокирующему проекту модификации человеческого организма в ответ на риск климатических изменений. Я обозначу технологии и решения в области климатической инженерии, которые сегодня считаются наиболее перспективными и реалистичными. Кроме того, я коснусь поучительной истории прежних планов воздействия на погоду, когда-то тоже заявленных как экстренные меры, принимать которые следует только в исключительно опасных обстоятельствах. Не останутся без внимания и уже проводившиеся эксперименты по удобрению океанских вод железом и распылению серы в стратосфере — эксперименты, противоречащие соглашениям ООН по охране природы.

В девятой главе я рассматриваю риторику контроля, наименьшего вреда и надежного аварийного плана, к которой прибегают сторонники как климатической, так и генной инженерии. В рамках подробного критического анализа обоих проектов я стараюсь выявить их общие черты и отличия. Указывая, какие риторические ловушки нас могут подстерегать, я остановлюсь на возможных сценариях адекватной реакции на риск климатических изменений. Отдельного упоминания заслуживают и не менее опасные философские позиции, такие как унаследованный от эпохи Просвещения сциентизм и технологический императив[56], оправдывающие геоинженерию.

В заключении я систематизирую выводы своего исследования. Они касаются в первую очередь уникального дискурсивного и философского потенциала самой идеи антропоцена и захватывающей дискуссии на эту тему, толчком к которой послужило высказанное Крутценом и Стормером предположение. Я последовательно рассматриваю основные причины, в силу которых разговор об антропоцене может стать одной из важнейших дискуссий нашего столетия. Кроме того, речь здесь пойдет об истоках характерной для антропоцена апатии и главных аксиологических дилеммах этой эпохи.

Глава 1. Изменение климата: проблема, которой мы не замечаем

Мы проводим беспрецедентный геоинженерный эксперимент мирового масштаба, не отдавая себе отчета в том, что мы делаем[57].

Правдоподобная оценка состояния климата

Изменение климата — проблема, о масштабах которой мы можем судить только по локальным данным: невозможно непосредственно оценить состояние всей планеты. Когда речь идет о таком сложном явлении, мы должны опираться на модели, способные отразить глобальные тенденции. В основе таких моделей лежат данные исследований в разных областях (океанологии, гидрологии, метеорологии, палеоклиматологии), требующие интерпретации, а часто и применения сложных статистических методик. По сути, климатология основана на сотрудничестве представителей разных дисциплин, в ходе которого используются разнообразные исследовательские инфраструктуры, позволяющие произвести измерения. Нас в данном случае интересует, в частности, история измерений температуры, осадков, активности вулканов, а также сведения об атмосфере (ее состояниях, влажности и составе воздуха), погодных явлениях, уровне и состоянии воды в океанах, океанских течениях, поглощении океанами тепла и, наконец, солнечной активности. Измерения могут быть наземными, подводными или спутниковыми.

Общество узнаёт о состоянии климата[58] благодаря научным институтам и методам — другими источниками мы не располагаем. Ученые, применяющие сложное исследовательское оборудование, показали планетарный масштаб проблемы климатических изменений. Этот аппарат — датчики, измерительные станции, средства стандартизации, ее единицы измерения и показатели — обеспечил сопоставимость данных, а компьютеры позволили упорядочить эти данные с помощью моделей и скорректировать сами модели, сравнив их с полученными блоками данных. Осознание и оценка риска дестабилизации климата требовали создания измерительных (и координационных) центров, способных охватить всю планету и множество взаимозависимых уровней. О том, как усилиями наук, изучающих климат, создается целостная картина проблемных климатических изменений, подробно пишет, например, Пол Н. Эдвардс в книге «Огромная машина. Компьютерные модели, климатические данные и политика глобального потепления (инфраструктуры)» (A Vast Machine. Computer Models, Climate Data, and the Politics of Global Warming (Infrastructures))[59]. Климатология — сложная дисциплина, вот почему у специалистов в этой области нет единого мнения по многим вопросам[60]. Все оценки исследователей неизбежно содержат в себе долю неопределенности и оставляют пространство для разных интерпретаций[61]. Кроме того, ученым все труднее оперировать понятием климата как некой стабильной «природной» системы или совокупности находящихся в равновесии факторов, поскольку такая концепция не учитывает ни впечатляющих последствий вмешательства человека, которое продолжается до сих пор, ни обратной связи[62]. Исследования, посвященные влиянию человека на климатические условия в наше время, наводят на мысль, что нам едва ли когда-либо удастся получить более полные сведения о климате, нежели те, какими человечество располагает сегодня[63]. В этом плане уверенность в постоянном расширении наших познаний о климате может оказаться ошибочной[64].

Несмотря на эти трудности, равно как и на склонность отрицать глобальное потепление (global warming denial movement), о которой речь пойдет ниже, в настоящее время изменение климата относится к числу явлений, наиболее полно задокументированных в истории науки. Последствия климатических изменений зафиксированы в следующих областях: данные о температуре; наблюдаемые изменения атмосферного давления, влажности воздуха; измерения количества осадков; подсчет периодов сильной жары и засухи; измерения уровня моря; колебания биологического разнообразия; таяние арктических льдов и горных ледников[65].

Все указывает на то, что изменения климата вызваны деятельностью человека начиная с эпохи промышленной революции: антропогенными выбросами парниковых газов, вырубкой лесов, разведением животных и сжиганием ископаемого топлива в транспорте, энергетической системе и промышленности[66]. Чаще всего упоминаются такие антропогенные парниковые газы, как диоксид углерода (CO_2), метан (CH_4), закись азота (N_2O), перфторуглеводороды, гексафторид серы (SF_6) и фторуглеводороды[67].

Эндрю Дж. Питман, специалист по изучению атмосферы, член Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК), директор Центра прогрессивных исследований климатической системы Австралийского научного совета при Университете Нового Южного Уэльса в Сиднее, пишет: «По вопросам глобального потепления никогда не было опубликовано ничего, что указывало бы на фундаментальное заблуждение ученых и препятствовало дальнейшему изучению этой проблемы»[68]. В этом отношении среди климатологов нет разногласий. В одной из работ, к которой мы еще обратимся, читаем: «В рецензируемом научном журнале не напечатают статью, где утверждается, что глобального потепления нет. Скорее всего, такого не напишут и хорошо осведомленные профессиональные журналисты, занимающиеся популяризацией науки»[69]. В заявлении Комитета геофизики Польской академии наук по поводу климатических изменений, сделанном в июле 2009 года, сказано:

«Опубликованные результаты научных исследований, в особенности анализ изотопного состава и баланс использования ископаемого топлива, с учетом того, что нам известно об углеродном цикле, доказывают, что наблюдаемый прирост содержания парниковых газов (CO_2, CH_4, N_2O, галогеноуглеводородов и других) в атмосфере и Мировом океане, обусловленный деятельностью человека, оказывает заметное влияние на состав и особенности земной атмосферы в мировом масштабе»[70].

Документы ООН

Среди международных документов, описывающих масштаб и причины климатических изменений, наибольшего доверия заслуживают отчеты Межправительственной группы экспертов по изменению климата[71]. Эта организация была основана в 1988 году совместными усилиями Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП) и Всемирной метеорологической организации (ВМО). В настоящее время в состав МГЭИК входит 195 стран. МГЭИК опубликовала пять оценочных докладов: первый в 1990 году (дополнен в 1992 году), второй — в 1995‐м (перед подписанием Киотского протокола в 1997 году), третий — в 2001‐м, четвертый — в 2007‐м и, наконец, пятый — в 2014 году.

МГЭИК, по сути, не проводит собственных научных исследований — она занимается анализом и оценкой информации об изменении климата, полученной представителями разных дисциплин. МГЭИК опирается на принцип peer review — анонимного рецензирования специалистами из той же области. В подготовке докладов МГЭИК участвуют три рабочие группы: 1) группа, занимающаяся оценкой данных об изменении климата, полученных методами точных наук, — она готовит часть доклада под названием «Физическая научная основа» (The Physical Science Basis); 2) группа, оценивающая последствия климатических изменений для социально-экономических и природных систем в разных регионах, — ее часть доклада носит название «Последствия, адаптация и уязвимость» (Impacts, Adaptation, and Vulnerability); 3) группа, которая оценивает вероятность ограничения выбросов парниковых газов и возможность в краткосрочной и долгосрочной перспективе предотвратить дестабилизацию климата иными способами в определенных отраслях экономики: заготовке топлива, лесоводстве, утилизации отходов, сельском хозяйстве, транспорте и т. д. — результаты этой работы публикуются в части «Смягчение воздействий на изменение климата» (Mitigation of Climate Change).

В подготовке третьего оценочного доклада МГЭИК, опубликованного в 2001 году, принимало участие 122 ведущих автора, а внесли свой вклад еще 515 авторов; над его рецензированием работало 337 экспертов. Этот доклад подтвердил, что за последние пятьдесят лет деятельность человека, в первую очередь выбросы парниковых газов, сжигание ископаемого топлива, вырубка лесов, промышленное разведение скота и выращивание риса, привели к потеплению климата[72]. Четвертый оценочный доклад МГЭИК, опубликованный в 2007 году, подготовили более 600 авторов, а в рецензировании участвовали около 620 специалистов и представителей правительственных учреждений. В нем сказано, что с вероятностью 90 процентов наблюдаемое потепление климата вызвано деятельностью человека (выбросами парниковых газов)[73]. Кроме того, в докладе отмечено, что в XXI веке климат потеплеет на 1,7–6,4 °C (к 2090–2099 годам по сравнению с 1980–1999 годами). Уровень Мирового океана поднимется, по прогнозам экспертов, на 28–42 см[74].

Над последним докладом МГЭИК, 2014 года, работало более 800 ученых. В нем утверждается, что с вероятностью 95–100 процентов климатические изменения носят антропогенный характер. По текущим оценкам НАСА (они основаны на данных спутниковых наблюдений, наблюдений более 1000 метеорологических станций по всему миру и станции в Антарктиде до 2018 года включительно), средняя температура на Земле выросла на 0,8 °C по сравнению со средним показателем за 1951–1980 годы[75].

Также в докладе 2014 года говорится о таких наблюдаемых последствиях климатических изменений, как периоды аномальной жары, пожары, исчезновение деревьев и лесов, вторжение видов, модифицирующих конкретные экосистемы, засухи, циклоны, наводнения, «гидрологическая неопределенность», ухудшение качества доступной питьевой воды либо утрата доступа к воде. Они сопряжены с риском внезапных и необратимых изменений в экосистемах. Как полагают авторы доклада, в экосистемах Арктики и коралловых рифов необратимые изменения такого рода, по всей видимости, уже произошли[76]. МГЭИК указывает и на опасные последствия дальнейшего закисления океана (речь идет о нарушении кислотно-щелочного баланса: углекислый газ, растворяясь в воде, образует кислоту, снижая показатель pH), в том числе образование лишенных кислорода «мертвых зон» в океанических водах[77].

Из исследований климатологов следует, что изменение климата может не быть постепенным процессом, хотя именно так его принято понимать. В дискуссии об изменении климата мы наблюдаем интересную эволюцию ключевых понятий, выражающих самую суть проблемы. Сначала часто говорили о глобальном потеплении (global warming). Это понятие ввело многих участников дискуссии в заблуждение, поскольку имеется в виду не постепенное повышение температуры на Земле. Пожалуй, правильнее всего было бы назвать упомянутую опасность дестабилизацией климата, так как заключается она в том, что текущие климатические условия могут выйти из равновесия, если будут пройдены так называемые критические пороги. Вот почему в спорах об антропоцене все чаще звучат утверждения о резком (abrupt) или стремительном (rapid) изменении климата, а то и о климатической катастрофе и климатическом коллапсе[78].

Как показывают исследования в области палеоклиматологии, подобные резкие изменения уже имели место в истории планеты. Более того, они происходили с неслыханной скоростью. Голоцен — исключительная с этой точки зрения геологическая эпоха, долгий период относительной стабильности климата. Аналогичных периодов стабильности не было зафиксировано за последние 420 тысяч лет! В плейстоцене изменения происходили столь часто и хаотично, что сельское хозяйство едва ли смогло бы развиваться в таких условиях. Это видно, если рассматривать данные о температуре в Гренландии в период от ста тысяч лет назад до наших дней или данные о доле CO_2 в атмосфере, полученные в результате эмпирических исследований на станции «Восток» и охватывающие период в 450 тысяч лет[79]. Из данных геологических исследований, в свою очередь, можно заключить, что прошлые внезапные климатические изменения, сопряженные с резкими скачками температур, занимали несколько десятилетий, а иногда всего несколько лет[80]. Далеко не факт, что люди смогут адаптироваться к резкому изменению климата, о котором говорят ученые. Добавим еще, что, как подчеркивают некоторые климатологи, наблюдаемые признаки нелинейных изменений в функционировании планетарных систем заставляют предположить, что фаза резкой смены климата, возможно, уже началась.

Из последнего доклада МГЭИК явствует, что изменение климата уже сейчас негативно влияет на экономическое и социально-политическое состояние сообществ. Климатические изменения ставят под угрозу продовольственную безопасность и урожай, приносимый сельскохозяйственной отраслью. Загрязнение Мирового океана больше не дает возможности удерживать население от рыбной ловли, между тем растет и потребность в зерновых культурах. По прогнозам авторов доклада, убытки рискуют понести прежде всего те общества, которые и так находятся в крайне тяжелом экономическом положении[81]. Распределение опасностей, сопряженных с климатическими изменениями, по своей сути неравномерно. Поэтому в подобных обстоятельствах следует ожидать вынужденных миграций, угрозы экономической разрухи, новых очагов голода, понижения ВВП в ряде государств, возникновения новых типов бедных районов и роста проблем в регионах с высокой степенью урбанизации, лишенных доступа к природным ресурсам. Разрушение публичных инфраструктур, обусловленное погодными аномалиями, влечет за собой и снижение уровня безопасности в некоторых странах, что, в свою очередь, повышает риск конфликтов.

Антропогенные причины глобального потепления — одна из наиболее полно задокументированных в истории науки закономерностей. В уже упоминавшемся выше заявлении Комитета геофизики Польской академии наук (ПАН) от июля 2009 года отмечено: «Регулярные доклады Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК), лауреата Нобелевской премии мира 2007 года, можно, несмотря на отдельные недостатки, назвать лучшим и наиболее компетентным исследованием в области климата Земли»[82]. В заявлении Польской академии наук от 13 декабря 2007 года ученые поддержали призывы МГЭИК, назвав «фактами» рост концентрации CO_2 и других вредных газов в атмосфере в результате человеческой деятельности[83].

Правительственные экологические организации настаивают, что доклады МГЭИК, благодаря которым международное сообщество может оценить результаты научных исследований в области климатических изменений, заслуживают безусловного доверия[84]. Однако они подчеркивают, что доклады МГЭИК излишне сдержанны. Британский экономист Николас Стерн пишет: «Оценка ситуации приглушена, что, скорее всего, ведет к умалению последствий прогнозируемых опасностей. Внимание группы экспертов сосредоточено главным образом на том, что произойдет до 2100 года, а о том, что впоследствии ущерб будет гораздо серьезнее, почти не говорится»[85].

Глобальные катастрофы: осознать или игнорировать?

На проблему возможного потепления атмосферы и океанов вследствие человеческого вмешательства указывали еще в 40‐е годы ХХ века[86]. В 1938 году британский инженер Гай Стюарт Каллендар связал вероятность глобального потепления с ростом концентрации CO_2 в атмосфере[87]. Однако он усматривал в этом явлении прежде всего потенциальную пользу для сельского хозяйства и экономики. Опасность дестабилизации климата осознали уже позже, в 1950‐е годы, когда о ней открыто заговорили такие исследователи, как Роджер Ревелл и Джон фон Нейман[88]. Проблема парникового эффекта была обозначена в 1963 году на научной конференции, организованной нью-йоркским Фондом охраны окружающей среды[89]. Первым официальным правительственным документом в Соединенных Штатах, указывающим на риск глобального потепления, стало приложение к докладу «Восстановление качества окружающей среды» (Restoring the Quality of Our Environment), который был составлен группой специалистов во главе с Ревеллом и опубликован в 1965 году Президентской комиссией по вопросам науки[90].

Первая «почти катастрофа» планетарного масштаба, предшествующая катастрофе дестабилизации климата, была связана с риском истончения озонового слоя. Как подчеркивает американский журналист Иэн Ангус, уже в первой половине ХХ века мы столкнулись с серьезной угрозой[91]. Сегодня известно, что фреоны (промышленное название хлорфторуглеродов, CFC) под воздействием ультрафиолетового излучения в стратосфере выделяют хлор, который вступает в цепочку реакций, разрушающих озон. В 1974 году Фрэнк Шервуд Роуленд и Марио Молина опубликовали в журнале Nature статью на эту тему.

Фреоны по заказу General Motors с 1928 году производила компания DuPont в качестве рабочего вещества для холодильных установок. С 1970‐х годов их стали использовать также при изготовлении аэрозолей и спреев. Если в 1950‐е годы в атмосферу было выброшено 20 тысяч тонн хлорфторуглеродов, то к 1970 году — уже 750 тысяч тонн. Хотя в США, Канаде и Скандинавских странах в конце 1970‐х годов запретили производство фреонов, в других странах концерн DuPont продолжал их выпуск.

В результате к 1979–1984 годам озоновый слой над Антарктидой уменьшился на 40 процентов. До 70‐х годов ХХ века мы не располагали данными спутниковых наблюдений, которые позволили бы оценить, истончается ли озоновый слой. Более того, уровень озона оказался таким низким, что компьютеры, анализировавшие данные наблюдений с первых спутников, приняли его за ошибку в измерениях. Лишь в 1987 году был подписан Монреальский протокол по веществам, разрушающим озоновый слой.

Важно, что наименьшая за всю историю наблюдений толщина озонового слоя над Антарктидой наблюдалась в 2006 году, а над Арктикой — в 2011‐м. Как заметил Пауль Крутцен, если бы DuPont решил производить жидкость для холодильников на основе брома (такой вариант рассматривался), разрушение озона происходило бы в 50–100 раз быстрее. В 1970‐е годы мы уже подошли к черте планетарной катастрофы, не располагая научными инструментами, которые позволили бы понять ситуацию. Если бы не отдельные стечения обстоятельств в истории наук о Земле, на проблему хлора, разрушающего озоновый слой, тоже не обратили бы внимания[92].

Как подчеркивает Джон Роберт Макнил, американский специалист по истории окружающей среды, эффективной реакции на проблему озоновой дыры способствовал в первую очередь тот факт, что ее решение обошлось гораздо дешевле, чем может обойтись реакция на проблему дестабилизации климата. При «озоновом кризисе» существовали альтернативные технические решения, которые нетрудно было реализовать, а озоновая дыра непосредственно угрожала здоровью людей в развитых странах[93]. DuPont пересмотрел свою позицию лишь в 1988 году, когда у компании уже явно обозначились перспективы новых источников прибыли за счет внедрения альтернативных решений для производства холодильных установок. По сути, не единодушие ученых, а изменение политики этой компании позволило предотвратить кризис[94]. Из этого ясно, что нарушение равновесия в разных системах нашей планеты произошло не в силу совершенно случайных, удобных для человечества обстоятельств.

Однако вернемся к истории размышлений над изменениями климата. В 1981 году Джеймс Хансен, климатолог и сотрудник НАСА, вместе с группой ученых опубликовал первый текст, где доказывалось, что углекислый газ, источником которого является человеческая деятельность, направленная на развитие цивилизации, влияет на глобальное потепление[95]. 18 октября 1983 года тема климатических изменений впервые попала на обложку The New York Times[96]. В 1986 году немецкий журнал Der Spiegel впервые употребил выражение «климатическая катастрофа». В 1988 году Хансен выступил перед Конгрессом США с заявлением об изменении климата, подтвердив, что «началось глобальное потепление»[97]. В том же году была учреждена МГЭИК, а в 1990 году издан первый доклад этой организации. В 1992 году проблема климатических изменений была признана официально — она оговорена в Рамочной конвенции ООН об изменении климата[98], принятой на «Саммите Земли» в Рио-де-Жанейро. В 2005 году Хансен предупредил, что человечество опасно приблизилось к черте, после пересечения которой возврата не будет. Однако Верховный суд США признал CO_2 веществом, вызывающим загрязнение, только в 2007 году[99].

В 1996 году Европейский союз огласил план действий в отношении климата, поставив задачу затормозить процесс повышения температуры на Земле, чтобы она повысилась не более чем на 2 °C по сравнению со средней температурой в доиндустриальную эпоху. Похожие формулировки с упоминанием показателя 2 °C можно обнаружить и в докладах МГЭИК. Та же цифра фигурирует и в документах климатических саммитов ООН, включая и соглашения, принятые в Канкуне (COP 16, 2010). По оценкам МГЭИК, если средняя температура на Земле повысится более чем на 2 °C, человечество с вероятностью 50 процентов перешагнет критический порог, после которого нарушение климатического равновесия станет необратимым[100]. Если мы допустим повышение температуры на 4 °C, нас ожидает мир, похожий на тот, что изображен в апокалиптическом фильме «Безумный Макс» (Mad Max) 2015 года: исчезновение 85 процентов лесов Амазонии, превращение Южной Европы в пустыню, а половины всей поверхности планеты — в территории, непригодные для жизни[101]. В мире, где температура повысилась на 4 °C, 50 процентов населения Земли окажутся свидетелями периодов аномальной жары.

По данным британских и американских правительственных организаций, а также Японского метеорологического агентства, средняя температура на Земле непрерывно растет. На серьезные климатические изменения и повышение температуры указывают, кроме того, отдел Национального управления океанических и атмосферных исследований США, наблюдающий за состоянием климата, подразделение НАСА, которое отслеживает показатели средней температуры — Институт космических исследований имени Годдарда на Манхэттене, — и некоммерческая организация Berkeley Earth, занимающаяся анализом температур. Осенью 2016 года температура в Арктике на 11–16 °C превысила нормальные значения. 19 мая 2016 года в городе Фалоди в Индии зафиксирована рекордно высокая температура — 51 °C. Как отмечает НАСА, только за 2013–2016 годы средняя температура на Земле выросла на 0,25 °C. Из-за неуклонного потепления повышение уровня моря на 5–6 метров (например, если ледяной покров Гренландии полностью растает) представляется неотвратимым уже сейчас[102].

Неудивительно, что Аноте Тонг, бывший президент Республики Кирибати — островного государства, состоящего из тридцати трех островов и трех коралловых рифов в Тихом океане, — начал покупать земли за пределами Кирибати, чтобы населению страны было куда переселиться, когда острова уйдут под воду из‐за повышения уровня моря[103]. Согласно прогнозам, в ближайшие десятилетия в летнее время начнется процесс полного растопления Арктики. Потепление там происходит в несколько раз быстрее, чем на остальной планете[104]. Побудили ли тревожные сигналы, указывающие на планетарный кризис и изменение климата, политиков сплотиться и принять решительные меры на мировом уровне? На этот вопрос я попытаюсь ответить в следующей главе.

Глава 2. Эпоха апатии

Мы живем в долг[105].

Климатический тупик

В ответ на риск климатических изменений 11 декабря 1997 года был подписан Киотский протокол — международное соглашение, дополняющее Рамочную конвенцию ООН об изменении климата. В нем утверждалось, что подписавшие его государства обязуются за 1990–2020 годы сократить выбросы парниковых газов на 20 процентов[106]. Киотский протокол вступил в силу 16 февраля 2005 года, а в 2012 году срок его действия истек[107]. Сегодня мы знаем, что намеченных в нем целей достичь не удалось. При этом мы располагаем документами, в которых проанализирована политика консервативно настроенных деятелей США, в 1990–1997 годах стремившихся не допустить вступления протокола в силу[108].

Выбросы парниковых газов по всему миру за 1990–2009 годы не только не снизились, но даже выросли на 30–40 процентов[109]. На очередных ежегодных конференциях сторон Рамочной конвенции ООН об изменении климата странам не удалось, как раньше, достичь удовлетворительных договоренностей, которые бы обязались выполнять все участники. К наиболее красноречивым примерам таких неудач можно отнести саммиты в Копенгагене в 2009 году (COP 15) и в Варшаве в 2013 году (COP 19).

Предпринимавшиеся до сих пор попытки провести подлинную климатическую реформу расцениваются как провальные. Как отмечают исследователи, государства с «удручающей медлительностью» перестраивают свою экономику в направлении устойчивого развития[110]. Мы наблюдаем явное пренебрежение проблемами климата. В таких обстоятельствах уместно говорить о «пассивности»[111] или «климатическом тупике»[112]. О «тупике», в который зашла экологическая политика, пишет, в частности, Ингольфур Блюдорн в статье «Не пора ли вспомнить о защите окружающей среды?» (A Much-Needed Renewal of Environmentalism?). Он подчеркивает, что ни в одной стране всерьез не задумались о культуре потребления и экономическом росте, а без этого невозможна реальная, последовательная климатическая реформа[113].

Важно разграничивать климатический тупик как безвыходную ситуацию, состояние застоя и апатии и фиаско климатической политики. В указанном контексте фиаско означало бы безусловное поражение и полный крах попыток, направленных на декарбонизацию экономики. Понятие тупика представляется в этом плане не столь категоричным. В то же время исследователи, говоря об отсутствии решительных действий в отношении проблемы климата, не боятся категоричных выражений. По словам Бруно Латура, климатическая политика правительств, равно как и позиция мировой общественности, выражается в «полном бездействии»: «Мы смотрим на то, что нас ожидает, с широко закрытыми глазами»[114].

Уильям Д. Нордхаус, американский экономист и сотрудник Йельского университета, однозначно оценивает климатическую политику, проводившуюся до сих пор, как неэффективную, не выработавшую ни действенных механизмов, ни институциональных решений[115]. Даже такие организации, как ООН и МГЭИК, не в силах что-либо изменить. В одном из интервью Пол Ральф Эрлих, автор широко известной книги «Демографическая бомба» (The Population Bomb, 1968), биолог и экологический активист, назвал прежнюю климатическую политику «совершенно провальной» — едва ли он поколебался бы сказать, что она потерпела фиаско.

Как следует из изложенных выше оценок, политика устойчивого развития, Киотский протокол и даже попытки внедрить транснациональную систему торговли квотами на выброс парниковых газов не принесли удовлетворительных результатов. Пока нет оснований утверждать, что так называемая зеленая экономика повлекла за собой реальные изменения в культуре[116].

Данные Международного энергетического агентства также свидетельствуют о бездействии и о том, что в плане декарбонизации мировой экономики политики по-прежнему придерживаются принципа business as usual («по накатанной»). В период с 2012 по 2035 год по всему миру планируется вложить 22,87 триллиона долларов в добычу очередной партии ископаемого топлива. При этом на развитие возобновляемых источников энергии, водной и ядерной энергетики вместе взятых планируется потратить лишь 7,32 триллиона долларов[117].

Все это еще более удручает, если обратиться к исследованиям, проведенным группой экспертов под руководством Марка Джейкобсона и Марка Делуччи из Стэнфордского университета. Они показали, что как с технической, так и с экономической точки зрения мир мог бы уже около 2030 года полностью перейти на возобновляемые источники энергии. Исследователи представили расчеты, из которых явствует, что полную стоимость такой операции в размере около ста триллионов долларов можно было бы покрыть прибылью от продажи энергии по рыночным ценам[118]. Для сравнения: стоимость известных нам мировых запасов нефти оценивается в 50 триллионов долларов. Кроме того, инвестиции в окружающую среду открывают впечатляющие перспективы для создания новых рабочих мест. Не говоря уже о том, что сегодня, в XXI веке, человечество располагает несравненно более эффективными технологиями получения возобновляемой энергии, чем в ХХ веке, так что цены на нее уже не будут завышенными.

То, что современная экономика по-прежнему находится в климатическом тупике, указывает, по-видимому, на ее нерациональность. Как отметили Николас Стерн, британский экономист и бывший вице-президент Всемирного банка, и группа его коллег, сознательное ограничение выбросов парниковых газов и декарбонизация экономики по совершенно очевидным причинам отвечают нашим общим экономическим интересам. Тем не менее традиционная экономика не учитывает риска обвала мировой экономической системы, с которым мы столкнемся, если изменение климата перешагнет критический порог. Инвестиционный горизонт в экономических моделях составляет, как правило, максимум 30–50 лет[119], а при таком планировании ни одна модель не покажет, что уже сегодня разумно учитывать потенциальный ущерб для окружающей среды в долгосрочной перспективе. К тому же экономическим моделям свойственно недооценивать будущее — сегодняшние затраты и доходы получают приоритет перед затратами и доходами будущего: «Если каждый год недооценивать будущие затраты и прибыль на 6 процентов, то любые негативные последствия, которые проявятся через пятьдесят лет, считая с сегодняшнего дня, оцениваются как в восемьдесят раз менее важные по сравнению с теперешними убытками. За сто лет эта разница составит 339»[120].

Из упомянутых вычислений Стерна и группы экспертов вытекает, что в 2009 году стабилизация выбросов парниковых газов по всему миру на удовлетворительном уровне 500 ppm CO_2e[121] (при таком условии велика вероятность, что рост средней температуры на Земле не превысит 2 °C) обошлась бы всего в 1–2 процента мирового ВВП[122]. Шансы роста средней температуры более чем на 5 °C снизились бы с 50 процентов до примерно трех. Стерн противопоставляет цену двух процентов мирового ВВП цене бездействия и откладывания реакции на риск климатического коллапса. В следующие десятилетия бездействие[123] может стоить мировой экономике от 5 до 20 процентов мирового ВВ[124]П.

На мой взгляд, аргументацию Стерна можно назвать климатической версией знаменитого пари Паскаля, переведенного на язык экономики. Бездействие может обернуться катастрофой, поэтому представляется разумным уже сейчас принять решительные меры, направленные на снижение выбросов. Джон Л. Брук, американский специалист по истории окружающей среды, убежден: «Позиция Стерна абсолютно прагматична. Он обращается к тем, кто отрицает изменение климата, показывая, что затраты на решение этой проблемы не слишком велики»[125]. Тот факт, что к аргументам Стерна не прислушались, свидетельствует об иррациональности XXI столетия.

Канадская журналистка Наоми Кляйн прямо называет изменение климата экзистенциальным кризисом, а фиаско климатической политики связывает с доминирующей в обществе позицией своего рода презрения к коллективной деятельности и даже с распространенной циничной убежденностью, что, в общем-то, мы и не заслуживаем спасения[126]… Как утверждает американский писатель Рой Скрэнтон, мы живем во времена, когда общество должно осознать, что человечество на грани гибели. В эпоху, когда «надо научиться умирать»[127]. Мне кажется, это важная черта современной климатической риторики. Джейсон У. Мур, американский социолог и сторонник идеи капиталоцена, в свою очередь, пишет: «Стоит ли в самом деле так страшиться „упадка“ цивилизации, которая обрекает на недоедание едва ли не половину своего населения?»[128] Заслуживает ли человечество спасения? Одно, как предчувствует Кляйн, неизбежно: «Изменение климата — испытание для нашей нравственности, с каким мы еще не сталкивались»[129]. Трудно с этим не согласиться.

Провал климатической политики лежит в основе нынешнего экологического нигилизма. С полной уверенностью можно утверждать, что апатия, с какой в эпоху антропоцена относятся к проблеме климатических изменений, объясняется в том числе и психологическими причинами: игнорированием информации, касающейся глобальных и в значительной мере абстрактных угроз, равно как и склонностью недооценивать будущее, которая свойственна нашей психике[130]. Специалисты по экопсихологии анализируют индивидуальные психологические факторы, стоящие за бездействием рядовых граждан по отношению к проблеме дестабилизации климата. Речь идет как о когнитивных, так и об эмоциональных барьерах.

Роберт Гиффорд, канадский экопсихолог, метафорически называет такие барьеры «гарпиями бездействия», выделяя целых двадцать девять механизмов такого типа[131]. Несомненно, эти механизмы поддерживают друг друга на разных уровнях. Их можно классифицировать и с точки зрения культуры. Среди них есть структурные барьеры, например низкий уровень дохода или место жительства, которое снижает вероятность того, что отдельно взятые люди будут принимать благоприятные для климата решения (например, пересядут с автомобиля на общественный транспорт или велосипед, откажутся от отопления и т. д.).

К важным когнитивным барьерам следует отнести: ограниченную осведомленность о проблеме и о том, как ей противостоять (здесь ответственность во многом лежит на политиках и СМИ), высокую степень неуверенности относительно последствий этого явления и мировоззренческие преграды (в первую очередь приверженность идее свободного рынка), которые влияют на нежелание принимать меры для защиты окружающей среды. Предрасположенность к эгоистичным рассуждениям (а не к альтруизму) тоже способствует бездействию в экологической сфере[132]. Ко всему перечисленному Гиффорд добавляет еще естественную до некоторого предела тенденцию к оптимизму, убежденность, что решение проблемы зависит от сверхъестественных сил, и святую веру в технический прогресс, который нас спасет. Рядовые граждане не стремятся к внедрению стратегий, которые бы сократили объемы выбросов, и потому, что у них перед глазами нет конструктивных примеров подобной деятельности. На фоне социального неравенства они оглядываются на других и задаются вопросом, зачем им самим что-то делать, если состоятельные и живущие в более благоприятных условиях люди ничего не делают.

Реальным действиям препятствует и сила укоренившихся привычек, изменение которых потребовало бы от людей определенных расходов, и они прекрасно это понимают. Люди боятся лишний раз рисковать, тратя время и деньги на проекты, которые могут не принести им ни пользы, ни общественного признания. Даже страх смерти, который иногда сопутствует осознанию пагубных последствий климатических изменений, укрепляет склонность к дениализму и бездействию.

Причиной бездействия граждан может быть даже то, что они держатся за существующее положение вещей в обществе, чему способствует психологически обусловленный страх перед чрезмерно радикальной идеей перевести экономику на путь снижения выбросов[133]. Парадоксальным образом то обстоятельство, что информация об экологической угрозе поступает непрерывно и из множества источников, вызывает некоторую усталость от проблемы (так называемый экологический ступор).

Климатический тупик свидетельствует, что нам нужны еще более глубокие эпистемологические открытия, еще более радикальная эволюция понятий, еще более смелая риторика, больше решимости в мышлении[134]. «За нами числится немало побед, но теперь мы проигрываем планету. Стоило бы задуматься, почему так получается», — пишет Джеймс Густав Спет, американский юрист, специалист по экологическому праву[135]. Главная цель его книги «Мост на краю света. Капитализм, окружающая среда и переход от кризиса к устойчивому развитию» (The Bridge at the Edge of the World. Capitalism, the Environment, and Crossing from Crisis to Sustainability) — поиск ответа на вопрос о причинах краха инициатив, направленных на охрану окружающей среды. Автор перечисляет семь основных типов реакции на экологический кризис. К ним относятся:

• капитуляция: «Все потеряно»;

• вера в благое Провидение: «На все воля Божия»;

• отрицание/несогласие: «А в чем проблема?»;

• ступор: «Слишком тяжело об этом думать»;

• попытка приободрить себя в трудной ситуации: «Все будет хорошо. Как-нибудь»;

• смена темы: «Меня это не касается»;

• поиск решений: «Мы можем и должны найти выход»[136].

Как нетрудно догадаться, сам Спет выступает за эффективную пропаганду поиска решений. Однако по многим причинам мы по-прежнему имеем дело с капитуляцией, отрицанием, ступором и стремлением сменить тему.

Основание для надежды? Парижское соглашение по климату

Еще до конференции сторон Рамочной конвенции ООН об изменении климата (РКИК) в 2015 году в Париже (COP 21) 187 стран добровольно приняли на себя обязанности по сокращению выбросов парниковых газов, оговоренные в документе «Предполагаемые доли участия на национальном уровне» (Intended Nationally Determined Contributions). Реализация этих планов (в 2020–2030 годах) должна привести к тому, что до конца столетия средняя температура повысится не более чем на 2,7–3,5 °C (по сравнению с климатом доиндустриальной эпохи). 20 декабря 2015 года 195 государств — членов ООН одобрили Парижское соглашение по климату как часть РКИК. В тексте этого документа изменение климата названо «требующей немедленных действий» и «серьезной» угрозой (Paris Climate Agreement 2015).

На мой взгляд, несмотря на Парижское соглашение по климату, которого так долго ждали активисты экологического движения, мы все еще находимся в климатическом тупике. Соглашение вселяет некоторую надежду, но его критикуют как нереалистичное. Учитывая, что в июле 2017 года из него вышли Соединенные Штаты, трудно оценить его роль в будущем. Однако в контексте нашей темы оно имеет слишком большое значение, чтобы не остановиться на нем подробнее.

Прежде всего, Парижское соглашение строится на принципе равенства, предполагая общую, но дифференцированную ответственность[137]. Оно принимает во внимание неодинаковые возможности стран-участниц. Как гласит данный документ, развитые страны должны играть ведущую роль в процессе, цель которого — добиться снижения выбросов парниковых газов (статья 4, пункт 4). В Парижском соглашении по климату подчеркивается, что при адаптации к последствиям климатических изменений необходимо учитывать познания уроженцев каждой страны и опираться на принцип участия. Ее следует планировать на общенациональном уровне и с учетом гендерных различий.

Согласно статье 2, цель стран, подписавших соглашение, — не допустить повышения средней температуры на Земле более чем на 2 °C, а желательно — более чем на 1,5 °C (по сравнению со средними температурами доиндустриальной эпохи). В соглашении обозначены принципы глобальной прозрачности в отношении климатической политики. Участники договора обязуются регулярно, каждые пять лет, отчитываться о своем прогрессе в снижении уровня выбросов парниковых газов, эффективности мер, обеспечивающих поглощение этих газов, и внедрении предусмотренных документом решений. По условиям соглашения, государства должны регулярно подводить итоги, сообщая о выполнении взятых на себя обязательств. В первый раз такие отчеты должны были быть представлены в 2018 году, а начиная с 2023 года — каждые пять лет (статья 14). Кроме того, государства, подписавшие соглашение, должны каждые пять лет пересматривать свои обязательства по вопросам климатической политики.

В документе несколько раз подчеркивается недопустимость так называемого «двойного учета» (double counting) снижения выбросов парниковых газов[138]. В статье 5 говорится о необходимости противостоять обезлесению, сохранять леса и принимать другие меры, способствующие абсорбции парниковых газов (речь идет о поглотителях парниковых газов — sinks of greenhouse gases). В статье 9 указано, что развитые страны обязуются помогать развивающимся странам в процессе адаптации и снижения риска, сопряженного с климатическими изменениями, обеспечивая их «финансовыми средствами для борьбы с изменением климата». Указанные средства развитые страны должны предоставлять на добровольной основе. В соглашении прописана финансовая модель конвенции и предполагается предоставление отчетов каждые два года. В статье 10 оговорен механизм по технологиям, соответствующий конвенции и подразумевающий сотрудничество в области инноваций, необходимых для адаптации и снижения риска климатических изменений. Задача этого механизма — облегчить развивающимся странам доступ к новейшим технологиям. Как подчеркивается в документе, им требуется обеспечить финансовую поддержку в этом отношении. Парижское соглашение по климату не гарантирует выплаты компенсаций и не дает оснований привлечь к ответственности за их отсутствие. На пункте, не допускающем такой возможности, особенно настаивали Соединенные Штаты.

Первоначальный энтузиазм, вызванный данным документом, по прошествии месяцев постепенно остывал. Некоторые указывают на то, что, если мы стремимся не допустить роста температуры на Земле более чем на 2 °C, мы должны сжечь только 35 процентов известных нам на сегодняшний день запасов угля и нефти[139]. К тому же, чтобы выполнить условия Парижского соглашения, примерно к 2030 году следовало бы ликвидировать угольные и газовые теплоэлектростанции, не оборудованные технологией улавливания и хранения CO_2 (CCS — от carbon capture and storage), а также отказаться от использования автомобилей, пароходов и самолетов, работающих за счет ископаемого топлива. Многие отмечают, что это попросту неосуществимо. Документ «Предполагаемые доли участия на национальном уровне» пока расценивают как декларацию.

Цель Парижского соглашения по климату представляется нереалистичной и с учетом роли уже выброшенных в атмосферу парниковых газов. Более того, его называют «смертным приговором» для многих людей в Африке, Азии и Латинской Америке[140]. Хотя достижение обозначенных целей желательно с точки зрения будущего климата, документ подразумевает, что многие люди в развивающихся странах в любом случае обречены на непредсказуемые погодные аномалии и последствия, связанные с повышением уровня моря. Может быть, этот факт цинично воспринимается как «убытки, включенные в стоимость»? Намечая реалистичные стратегии, которых мировое сообщество должно придерживаться в вопросах климата, мы обрекаем отдельные группы на то, что они станут жертвами «природных» катаклизмов. Кроме того, исследования показывают, что, даже если страны, подписавшие в 2015 году перед принятием Парижского соглашения «Предполагаемые доли участия на национальном уровне», выполнят добровольно взятые на себя обязательства, все равно существует 90-процентная вероятность, что средняя температура на Земле вырастет к 2100 году более чем на 2 °C.

Если же обязательства по ограничению выбросов выполнены не будут, то, как предполагается, средняя температура вырастет более чем на 4 °C к 2080‐му[141] или все к тому же 2100 году[142]. В Потсдамском институте изучения воздействия на климат и климатических изменений (организации, учрежденной Всемирным банком) обращают внимание и на то, что, если человечество будет придерживаться привычных сценариев, уже приблизительно в 2080 году температура на Земле повысится на 4 °C[143]. При этом, когда говорят о повышении средней температуры на 4 °C, имеют в виду средние, а не максимальные оценки ее роста. Международное энергетическое агентство, в свою очередь, в 2011 году опубликовало прогноз, согласно которому к концу столетия температура повысится на 6 °C[144]. Как явствует из последнего отчета Межправительственной группы по изменению климата от 2014 года, на 4 °C температура может повыситься уже к 2070 году[145].

Как я уже говорила, это будет означать наступление нового климатического режима, для которого характерно учащение экстремальных погодных явлений. Зоны аномальной жары, пожаров, засухи будут расширяться. Повторюсь: дело не в том, что климат станет теплее, а в том, что климатические модели начнут искажаться в сторону аномалий, связанных с высокими температурами. Экстремальные погодные явления и то, что раньше считалось ненормальным, во многих частях мира превратится в новую погодную норму.

Что касается финансовой схемы Парижского соглашения, то и здесь поводов для оптимизма мало. У нас перед глазами уже есть пример Зеленого климатического фонда, основанного в 2010 году, чтобы обеспечить странам третьего мира сто миллиардов долларов на адаптацию к климатическим изменениям. К 2016 году было собрано меньше миллиарда[146].

Процедура сбора подписей под означенным документом должна была завершиться 21 апреля 2017 года, но ее продлили. В июле 2017 года к тому же выяснилось, что Соединенные Штаты не подпишут документ, принятия которого так долго добивались экологические активисты. Однако, если говорить о сокращении выбросов парниковых газов, США принадлежит ключевая роль в этом процессе. На долю страны приходится 21 процент от общего объема сокращения выбросов, необходимого для достижения поставленной цели[147]. Но пока, по-видимому, ничто не способно вывести нас из апатии.

Идеальный моральный шторм

Концепция Стивена М. Гардинера, которую я уже упоминала во введении, особенно значима для моей работы не только потому, что это одна из немногих теорий, в центре которых стоит проблема климатических изменений, но и потому, что она опосредованно отвечает на вопрос о вероятных причинах апатии, связанной с климатическим тупиком. По мнению американского философа, проблема дестабилизации климата указывает на предрасположенность человека к безнравственности[148].

В своих рассуждениях Гардинер использует метафору, вынесенную в заглавие книги Себастьяна Джангера «Идеальный шторм» (The Perfect Storm)[149]. Об «идеальном шторме» принято говорить, когда по меньшей мере три разных фактора — как правило, неподвластных человеку — накладываются друг на друга и оказывают огромное давление на отдельную личность. Шторм, который разразился в Атлантическом океане в 1991 году и который описывает Джангер, «идеален» с точки зрения того, насколько мощным и страшным он оказался.

Понятие идеального морального шторма в модели Гардинера относится к климатической политике: дело не только в том, что она ставит нас перед крайне сложными нравственными дилеммами, но и в том, что, даже если мы их решим, принятие адекватных предупредительных или корректирующих мер может оказаться невозможным. Риск климатического коллапса делает нас чрезвычайно предрасположенными к моральной порче; друг на друга накладывается множество обстоятельств, препятствующих сохранению человечества в этическом смысле. Кажется, мы обречены на поражение. По мысли Гардинера, вполне вероятно, что из состояния апатии мы не выйдем.

Как полагает Гардинер, проблема философского порядка заключается в том, что мы очень плохо подготовлены к анализу ситуации в долгосрочной перспективе. Известные нам институты, на которых построено общество, в своей деятельности учитывают лишь обозримое будущее. Современные государственные структуры устроены так, что на первое место ставят интересы ныне живущих поколений. Чтобы внедрить принципы межпоколенческой климатической справедливости, нам пришлось бы отказаться от логики функционирования государственных структур. Мы не готовы противостоять угрозам, причины и следствия которых разделяет такое большое временное расстояние. Автоматическая, интуитивная реакция здесь не работает, а к долгосрочному планированию мы совершенно не способны.

По Гардинеру, у идеального морального шторма, связанного с проблемами климата, по меньшей мере три измерения: глобальное, межпоколенческое и теоретическое. Глобальный аспект, в свою очередь, включает: 1) проблему отсутствия связи между причинами и следствиями; 2) невозможность определить конкретный источник проблемы, а значит, найти того, кто возьмет на себя ответственность; 3) неадекватность существующих институтов.

Проблема отсутствия связи между причинами и следствиями объясняется тем, что последствия выбросов в атмосферу загрязняющих веществ, скорее всего, дадут о себе знать еще очень нескоро — сегодняшние действия и их результаты разнесены во времени и пространстве. Проблема усугубляется и темпами, какими происходит выброс углекислого газа в атмосферу. Если бы этот процесс протекал медленнее, часть последствий могла бы компенсироваться другими факторами, хотя бы выветриванием горных пород[150].

Мы и наши предки уже успели выбросить в атмосферу большой объем парниковых газов. Не все в равной степени к этому причастны. По мысли Гардинера, отсюда вытекает проблема определения конкретных источников.

К тому же высокий уровень содержания CO_2 в атмосфере — трудноразрешимая проблема с точки зрения физики. Даже если мы немедленно перестроим привычные для нашей цивилизации практики и сократим выбросы парниковых газов, этого может оказаться недостаточно. Отсюда убежденность, что уже поздно и пути назад нет. Надо учитывать, что значительная часть CO_2 останется в атмосфере навсегда[151]. Мы знаем, что в верхних слоях атмосферы содержится больше углекислого газа. Сегодня мы ощущаем последствия деятельности людей в период неолитической революции, когда зародилось сельское хозяйство и началось выжигание лесов. Тем временем интенсивность выбросов парниковых газов не только не уменьшается, а растет угрожающими темпами. О стабилизации выбросов даже речи не идет[152].

Как подчеркивает Гардинер, неадекватность существующих институтов для решения проблемы климата упирается в отсутствие некоего всемирного учреждения или посредника, которые могли бы определять климатическую политику на транснациональном уровне. Вот почему нам нужны эффективные санкции и система взаимного принуждения, чтобы исключить возможность незаконных действий. Фиаско климатической политики — одно из наиболее ярких проявлений «дилеммы заключенного» и «трагедии ресурсов общего пользования», о которой писал Гаррет Хардин[153]. Трагедия заключается в том, что неограниченный доступ к ограниченным общим благам, таким как незагрязненная окружающая среда, ведет к злоупотреблению ими. Пока группа людей пользуется общими благами, не превышая определенной для каждого нормы, ситуация остается в равновесии. Однако единичная попытка незаконно воспользоваться общими ресурсами дает толчок к массовым попыткам такого рода, а они, в свою очередь, ведут к уничтожению общих благ.

Причина неадекватности существующих институтов еще и в том, что мы не обладаем достоверными, не подлежащими сомнению научными знаниями о характере и масштабах последствий климатических изменений. Мы не располагаем сведениями об убытках и выгоде, которые потепление принесет конкретным странам. Возможно, некоторые страны рассчитывают извлечь прибыль из климатического хаоса. Как мы знаем, погодные аномалии угрожают прежде всего бедным и слаборазвитым странам. Парадоксальным образом, Соединенные Штаты — государство, экономика которого требует наибольшего объема выбросов, — первоначально, скорее всего, не слишком пострадают от глобального потепления.

Предубежденность, основанная на естественном желании сохранить существующее положение дел, также препятствует принятию эффективных мер в области климатической политики. Гардинер обращает особое внимание на то, что размышления о далекоидущих последствиях и радикальных переменах нередко сопряжены со стрессом[154]. Но, чтобы принимать действенные меры для предотвращения климатической катастрофы, необходимо спросить себя, кто мы, и всерьез задуматься, каким мы хотим видеть человечество в будущем. Именно поэтому перед нами одна из важнейших философских проблем современности.

Более того, как считает американский философ, проблему дестабилизации климата стараются не замечать и замалчивают потому, что она требует посмотреть на роль развитых стран в мировой цивилизации с весьма нелестной точки зрения. Климатический кризис — логичное следствие принципов, на которых построены инфраструктуры нашей цивилизации. Стратегия, направленная на снижение выбросов, находится в противоречии с ныне существующими глобальными структурами власти[155]. Дискуссия о будущем климата потенциально угрожает существующему порядку и по той причине, что привлекает наше внимание к трудным вопросам современности, таким как экономическое неравенство и проблема нищеты.

Налицо фиаско климатической политики; XXI век увяз в апатии, потому что пока мы не наблюдаем непосредственно последствий своего бездействия. По мнению Гардинера, это повод постоянно напоминать, чего стоит наше бездействие. В будущем наши попытки что-либо изменить обойдутся нам дороже и потребуют больше усилий. В этом плане апатия климатической политики нарушает фундаментальный моральный принцип non nocere — «не навреди»[156]. Гардинер приходит к выводу, что моральный нигилизм, связанный с климатическим кризисом, держится на том, что, подчеркивая, насколько это нетипичная, многогранная, ни с чем не сопоставимая, сложная и необыкновенная проблема, мы ищем оправданий своему нежеланию действовать. В конце концов, это просто удобно. Нравственная испорченность современности проявляется в неизменном самодовольстве, потакании собственным прихотям, самообмане, стремлении видеть только то, что хочется, и вопиющем лицемерии. Мы всеми средствами оттягиваем решение назревших проблем.

Причины дениализма

Время, когда идет дискуссия об антропоцене и дестабилизации климата, — эпоха притворной неосведомленности, желания спрятать голову в песок, уступив успокоительным мифам и иллюзиям, наряду с дениализмом. Мы сталкиваемся с множеством глобальных угроз одновременно, а затраты на внедрение нужных решений так высоки, и их бремя так тяжело, что отрицание — едва ли не естественная реакция[157]. Мы задумываемся, насколько реальна опасность серьезной дестабилизации климата. Не сеют ли МГЭИК и такие исследователи, как Хансен, излишнюю панику?[158] Действительно ли мы имеем дело с необратимым процессом и дестабилизацией на всех уровнях или же с плавными, постепенными изменениями, к которым мы научимся и успеем адаптироваться? Многие из нас все еще на это надеются. И мы хотим, чтобы эту надежду поддерживали. Ив Коше, в прошлом министр окружающей среды Франции и член Европейского парламента, в своей работе «Зеленая эсхатология» (Green Eschatology) перечисляет следующие стадии отрицания в международной экологической политике: 1) 1970‐е годы: пределов роста не существует; 2) 1980‐е годы: пределы все-таки существуют, но нам до них еще далеко; 3) 1990‐е годы: вообще-то, мы и правда скоро достигнем пределов роста, но рынок и технологии быстро решат наши проблемы; 4) начало XXI века: хотя пределы роста уже близки, необходимо поддерживать экономическое развитие, так как оно обогатит следующие поколения и подготовит их к катастрофе[159].

Почему в начале XXI века механизмы отрицания столь сильны и популярны? Что подпитывает склонность недооценивать будущее? Попробуем в общих чертах рассмотреть эту проблему, обратившись к категориям социологии эмоций.

Как утверждает в книге «Слон в комнате: молчание и отрицание в повседневной жизни» (The Elephant in the Room: Silence and Denial in Everyday Life) Эвиатар Зерубавель, социолог и сотрудник Ратгерского университета, общество и даже человечество в целом неизменно прибегает к стратегиям замалчивания и отрицания[160]. Игнорирование так называемых «неудобных» вопросов во многих повседневных социальных ситуациях — разновидность дениализма. Следует добавить, что обычное стремление дистанцироваться от происходящего или переключить внимание тоже можно отнести к стратегиям дениализма. По словам Зерубавеля, чаще всего, отрицая нечто, мы одновременно указываем на его противоречие тем или иным фактам. Таким образом мы поднимаемся до высот метадениализма.

Вслед за британским социологом Стэнли Коэном, автором книги «Стадии отрицания. Как мы узнаем о жестокости и страданиях» (States of Denial. Knowing about Atrocities and Suffering), мы можем выделить по меньшей мере три типа дениализма — позиции, предполагающей отрицание проблемы: 1) буквальный дениализм — отрицание сведений о некоем факте; 2) объясняющий/интерпретативный дениализм — принятие факта, которому при этом дается альтернативная интерпретация, как, например, происходит, когда жертв вооруженных гражданских конфликтов нейтрально причисляют к «общим потерям»; наконец, 3) импликативный дениализм, то есть сознательное бездействие в отношении игнорируемой проблемы. Третий тип дениализма — очень популярная позиция. Часто люди осознают наличие проблемы, но сознательно не ищут выхода из тупика или апатии[161].

Австралийский эколог Гайдн У. Вашингтон в книге «Зависимость человека от природы. Как преодолеть экологический кризис» (Human Dependence on Nature. How to Help Solve the Environmental Crisis) размышляет о возможных причинах и предпосылках дениализма по отношению к проблеме изменения климата. Часть их носит психологический и когнитивный характер: люди разными способами пытаются защититься от тревоги, которую вызывают потенциальные угрозы и сознание риска. Мысль об опасности сопряжена со стрессом. Еще одна причина дениализма в том, что людям свойственно настороженно относиться к серьезным переменам, а совершенно очевидно, что эффективная политика, направленная на снижение объема выбросов, таких перемен потребует. Одна из причин игнорирования климатического риска кроется в том, что в центре публичного дискурса явно находятся в первую очередь экономические и социальные проблемы. Именно им мы уделяем больше всего внимания, и вокруг них особенно бушуют страсти. Как полагает Вашингтон, тенденция выдвигать на первый план социально-экономические задачи может быть следствием отчуждения обществ в развитых странах от природной среды (большинство людей живут уже в пространстве, подвергшемся значительной урбанизации).

Вероятно, люди еще и не вполне отдают себе отчет, чем грозит дестабилизация климата. Они стараются обезопасить свои дома от пожара, но не обращают внимания на риск, связанный с климатическими изменениями, а ведь он на самом деле гораздо серьезнее. К тому же неспециалисты зачастую не знают, как функционируют экосистемы, недооценивают важности и не понимают значения такой категории современного дискурса наук о Земле, как «критические пороги».

Механизмы работы СМИ тоже способствуют климатическому дениализму. СМИ многое рассматривают предвзято и руководствуются принципом быстрого отсеивания непроверенной информации, умалчивая о связях «экспертов» с заинтересованными лицами. В США тактика отрицания глобального потепления в массмедиа оказалась чрезвычайно удобной для правительственных ведомств[162]. В седьмой главе, посвященной риторике дезинформации, я особо остановлюсь на роли медиа и предвзятости в СМИ.

В контексте рассматриваемой темы необычайно интересно качественное этнографическое исследование Кари Мари Норгаард «Жизнь в отрицании. Изменение климата, эмоции и повседневность» (Living in Denial. Climate Change, Emotions and Everyday Life)[163]. Американский социолог, профессор Орегонского университета пытается в нем понять, почему многие люди стремятся вытеснить проблему дестабилизации климата из публичной сферы. Это одна из немногих книг, где поднимается вопрос о том, как люди воспринимают проблему климатических изменений (на эмоциональном, когнитивном, социальном и культурном уровнях). Норгаард анализирует западные общества, в особенности норвежское и американское. Явление всеобщей апатии по отношению к проблеме климатических изменений исследовательница называет «параличом общества»[164] и неумением заниматься поиском решений. По ее словам, изучение психосоциальных механизмов привело ее к мысли, что «целое поколение, подобно лунатикам, движется в сторону катастрофы»[165].

В своей работе Норгаард следует тезисам уже упоминавшегося Зерубавеля, который рассуждает о механизмах отрицания с точки зрения не индивидуальной психологии, а социологии познания. Как считает Зерубавель, к отрицанию и игнорированию этой проблемы часто приводят социальные контакты. В своих исследованиях Норгаард выходит за рамки чисто психологического анализа дениализма, сосредоточенного на отдельной личности, и ставит вопрос о наборе культурных инструментов, с помощью которых люди могут как выстраивать стратегии деятельности, так и продолжать бездействовать. У Норвегии, по мнению Норгаард, есть особый перечень инструментов, помогающих поддерживать порядок и онтологическую безопасность, равно как и уверенность в собственной невиновности, — за счет дистанцирования от проблемы ответственности[166]. Норгаард рассматривает апатию и дениализм в контексте социологии эмоций — как средство, позволяющее гражданам адаптироваться к трудной ситуации, сохранить душевное равновесие и минимизировать негативные эмоции. За апатией, полагает американская исследовательница, стоит не только осознание дестабилизации климата, но и чувство подавленности[167].

Концепция Норгаард строится на полевых исследованиях, проведенных ею в 2001 году (в январе этого года вышел третий отчет МГЭИК) в одном из городов Норвегии. Автор книги «Жизнь в отрицании» опирается также на интервью со студентами и жителями сельских территорий в Соединенных Штатах, результаты национальных опросов и данные, собранные другими специалистами по США.

Полевые исследования американский социолог проводила в Бюгдабю (Норгаард использовала вымышленное название, чтобы сохранить анонимность). Это небольшой город, где в силу культурных традиций большую роль играют лыжный спорт и близлежащие горы, а жизнь населения в значительной мере зависит от связанного с этим спортом туризма (поэтому здесь располагается много спортивных организаций). Потепление климата, отсутствие льда на поверхности озера и бесснежные зимы очень болезненны для Бюгдабю как в экономическом плане, так и в социальном (изменение климата здесь неизбежно влечет за собой отказ от важных форм досуга и вынужденный пересмотр практик, определяющих повседневность). Жители городка, который исследовала Норгаард, составляли сплоченную общность, где сильны местные традиции. Они стремились к порядку, равноправию и сотрудничеству. Однако об изменениях климата в Бюгдабю не говорили, эту тему никогда не обсуждали на местных собраниях — проблема оставалась невидимой. Норгаард подчеркивает, что Норвегия — демократическое, социально ориентированное государство с очень низкими показателями социального неравенства, почти полным отсутствием безработицы, страна, граждане которой активно участвуют в общественной жизни, включая и деятельность по защите окружающей среды. Кроме того, норвежцы — одна из самых образованных наций в мире.

Книга «Жизнь в отрицании» убеждает, что гипотеза, согласно которой климатический тупик объясняется невежеством населения или неосведомленностью об опасностях, которые грозят планете, неверна. Дело не в нехватке информации. Автор неоднократно подчеркивает, что люди, с которыми она разговаривала, прекрасно отдают себе отчет, насколько серьезна проблема дестабилизации климата. Они располагают всеми необходимыми сведениями, но на их поведение это не влияет. Они живут так, словно проблемы нет.

В результате возникает некая «двойная реальность»: с одной стороны, отчетливое осознание климатических изменений, угрожающих следующим поколениям и повседневной жизни местного сообщества, с другой — огромное множество мелких будничных дел, которыми люди заняты. Как отмечает Норгаард, информация о климатической катастрофе слишком тревожна, чтобы ее можно было воспринимать как часть повседневности[168]. Между этими двумя плоскостями реальности не может быть точки соприкосновения. Жители Норвегии сознают важность проблемы, но эта тема не фигурирует в разговорах, планах или политической сфере[169].

И все же из книги Норгаард видно, что речь не идет о бездействии, обусловленном цинизмом, эгоизмом или алчностью. Люди действительно испытывают беспокойство, но лишены возможности облечь тревогу в адекватные социальные формы. Им негде вести конструктивный разговор о глобальном потеплении.

Хотя такое известное психологическое явление, как усталость от информации об опасности и глобальной катастрофе, действительно имеет место, даже этот механизм не объясняет, почему в публичной сфере проблему климатических изменений столь упорно игнорируют. При этом нельзя сказать, что анализа подачи информации о глобальном потеплении в масс-медиа было бы достаточно, чтобы установить причины климатического дениализма. Так в чем же причина бездействия? Какими механизмами обусловлены отсутствие каких-либо мер и нежелание искать решений проблемы?

Исследования Норгаард показывают нам прежде всего, что отрицание тоже требует усилий. Отсутствие реакции объясняется определенными социальными практиками, укорененными в нашей культуре. Активная деятельность ведет к ослаблению внимания. Иными словами, чтобы впасть в апатию, надо сначала приложить много усилий. Перед нами требующее определенного навыка умение переключаться с ежедневно поступающей информации о симптомах возможной катастрофы на улаживание различных мелочей, которыми мы занимаемся в полной уверенности, что наши дети и внуки уж как-нибудь проживут.

Один из ответов на поставленные выше вопросы заключается в том, что причина апатии — осознание гражданами необъятности и неразрешимости проблемы, в отношении которой они ощущают себя беспомощными. Беспомощность вызвана тем, что речь идет о «сверхковарной» (superwicked) проблеме[170], пути решения которой неясны, которая требует в корне пересмотреть нынешнюю экономическую политику и вдобавок не терпит отлагательства. Людям нужно ощущать, что их деятельность приносит плоды, а отсутствие этого ощущения и чувство потери контроля над ситуацией порождают сильные негативные эмоции[171]. Из-за этой подавленности люди не любят говорить о дестабилизации климата, избегают этой темы и неохотно думают о ней[172]. Участники исследования просто хорошо знали, что ничего не могут сделать в отношении климатических изменений, поэтому и не хотели заниматься этой проблемой. Как известно из социологии эмоций, игнорирование — важная стратегия управления эмоциями. Тактика игнорирования предполагает контроль над информацией, с которой мы сталкиваемся. Норгаард приходит к необычайному, поразительному выводу: если бы проблема изменения климата была не столь тревожной и серьезной, общество активнее стремилось бы ее решить[173].

Как подчеркивает исследовательница, в глазах людей внимания заслуживают лишь те проблемы, которые можно решить какими-либо действиями. Что касается изменения климата, здесь непонятно, к кому обращаться, с кем разговаривать, как выразить обеспокоенность в форме некой демократической инициативы. Большинство граждан продолжают следовать моделям активного потребления и дениализма еще и потому, что нет примеров конструктивной реакции на данную проблему — реакции, на которую можно было бы ориентироваться и которая бы за счет социальных контактов ускорила изменения. Иначе говоря, истоки дениализма — в отсутствии серьезной, четко сформулированной климатической политики, которую население могло бы поддержать. В сознании людей абстрактные идеи не накладываются на политические реалии. Апатии способствует и то обстоятельство, что, хотя абстрактная проблема дестабилизации климата непосредственно связана с повседневными практиками, ее вытесняют на уровень международных соглашений[174].

Норвежцы и американцы, с которыми Норгаард общалась в ходе исследования, даже знать не хотели о проблеме глобального потепления, что было связано не только с ощущением бессилия, но и с чувством вины. Проблема, которую выявила Норгаард, необычайно интересна, потому что виноватым ощущает себя привилегированное население[175]. Например, по ее словам, среди рядовых граждан развитых стран бытует убеждение, что из‐за чрезмерного потребления, которое влечет за собой большой объем выбросов, мы «все и так попадем в экологический ад»[176]. Чувство вины в сочетании с невозможностью повлиять на ситуацию ведет к резкому когнитивному диссонансу. Поэтому в описанной выше социальной обстановке люди начинают массово дистанцироваться от проблемы.

Красноречивый пример тому — население Норвегии, чьи экономика и благосостояние напрямую зависят от переработки нефти. В Соединенных Штатах, в свою очередь, чувство вины связано с осознанием уникальных преимуществ американского общества в сфере потребления, равно как и его особой, ведущей роли в мировой политике. Однако по сравнению с норвежцами американцы менее склонны участвовать в общественной деятельности. К тому же уровень образования в Америке существенно ниже. Более того, в американском обществе доверие к мнению специалистов бывает серьезно подорвано (например, оспаривается учение об эволюции), что редко случается в других развитых странах. Наконец, американцы крепко держатся за уверенность в исключительной ценности «американского стиля жизни»[177].

Хотя в мире в целом в отношении проблемы климатических изменений доминирует уже упоминавшийся импликативный дениализм, в США на удивление уверенно чувствует себя и дениализм буквальный — даже несмотря на то, что именно в этой стране живут и работают наиболее заметные климатологи. Информация о возможной дестабилизации климата в Штатах остается лишь «фоновым шумом». По словам Норгаард, в 2000–2010 годах, даже после урагана «Катрина» в 2005 году, интерес к проблеме дестабилизации климата в стране нисколько не вырос[178].

В таком дениализме по отношению к климатическим изменениям виноваты и стратегии коммуникации, посредством которых люди поддерживают пассивное поведение друг друга и которые тоже описаны в книге Норгаард[179]. За пределами приватной сферы действуют свои нормы общения и поведения — наивность, например, порицается. Вот почему утопические рассуждения звучат неуместно. В климатических алармистах видят истериков, транслирующих негативные эмоции, тогда как на Западе в публичных дискуссиях эмоциональное поведение не принято, поскольку свидетельствует о слабости участника. Беспомощность — крайне неприятное чувство; никто не хочет ощущать себя интеллектуально парализованным. Эти правила на не вполне сознательном уровне благоприятствуют отрицанию и укрепляют дениализм[180].

Отрицание и чувство вины, равно как и бессилия, в развитых странах сопутствуют и другим серьезным глобальным проблемам: голоду, нарушению прав человека и экономическому неравенству. Это неизбежное состояние привилегированных сообществ и групп[181]. Дениализм соотносится с привилегированным положением тех, кому царящее в мире неравенство особенно выгодно. Поэтому можно говорить о своего рода «климатической привилегированности».

Цивилизация комфорта и высоких потребительских требований должна выработать инструментарий, позволяющий ответить на вопрос: как получается, что, хотя мир строится на эксплуатации и страдании, мы живем в таких безопасных и благополучных обществах? Наиболее типичной реакцией тех, кто находится в привилегированном положении, в таких обстоятельствах является: «Какое отношение лично я имею ко всему этому?». Без отрицания рядовые граждане утратили бы психологический комфорт.

Более того, благосостояние развитых стран напрямую связано со все более трудным положением и бедностью населения в других частях мира. Так что, по мнению Норгаард, климатическая катастрофа не проблема будущего, а свидетельство прискорбного состояния современной мировой политики, основанной на неравном распределении ресурсов. Как известно, глобализация торговли усилила экономическое неравенство, тем самым способствуя и экологической деградации. Выигрывают от этого те же, кому выгодна глобализация: наиболее мобильные и застрахованные от опасности группы. В таких условиях нам, жителям развитых стран, и впрямь надо изрядно потрудиться, чтобы сохранить уверенность, что мы здесь ни при чем[182]. Но нам это удается! Подход Норгаард к обсуждаемой теме наводит на мысль, что от наших коллективных эмоций зависят и границы нашего воображения. Именно из‐за сопряженных с ней эмоций апатия парализует социально-политическое воображение общества.

Бессилие науки

Я уже много раз касалась проблемы бессилия, непосредственно связанной с климатическим тупиком. Наоми Орескес и Эрик М. Конуэй — специалисты по истории науки и авторы одной из первых работ о «плодах» скептического отношения к глобальному потеплению[183]. В седьмой главе мы познакомимся с их исследованиями кампаний, направленных на распространение ложной информации об изменении климата и спонсированных в США представителями энергетической отрасли. Однако в 2014 году Орескес и Конуэй издали еще и небольшое научно-фантастическое произведение, в котором изобразили упадок западной цивилизации, вызванной дестабилизацией климата[184]. Это стилизованное повествование — пример риторики бессилия в отношении описанного выше климатического тупика. Авторы в жанре научной фантастики объясняют, какие возможные перспективы будущего перед нами сегодня открываются.

В интервью, опубликованном в качестве приложения к повести, Орескес говорит, что решила обратиться к научной фантастике, потому что, как историк науки, не могла найти удовлетворительного ответа на мучающие ее вопросы о причинах тотального провала проектов по охране окружающей среды, который мы наблюдаем сегодня[185]. Художественное осмысление будущего позволило авторам рассуждать на интересующую их тему отвлеченно.

Важно подчеркнуть, что написанное в повести Орескес и Конуэя в мельчайших деталях соответствует данным о современном состоянии климата и климатической политики. Видения будущих катастроф, нарисованные авторами, правдоподобны, так как основаны на новейших эмпирических исследованиях. Поэтому имеет смысл остановиться на этой работе подробнее[186].

«Упадок западной цивилизации. Картина будущего» (The Collapse of Western Civilization: A View from the Future) — рассказ историка будущего, который пытается уяснить причины царившей в XXI веке апатии, из‐за чего стратегии в области климатической политики, направленные на снижение загрязнения, не увенчались успехом[187]. Рассказчик задается вопросом: как дошло до краха, если люди понимали, что происходит? Ведь они располагали средствами, необходимыми, чтобы защитить себя. Почему же им не удалось применить свои знания на практике? Мы пытаемся найти ответы на те же вопросы.

Рассказчик перечисляет тягостные события XXI столетия, начавшегося с публичных нападок на сторонников тезиса, что существует проблема глобального потепления, вызванного человеческой деятельностью. Их окрестили опасными «алармистами». В 2025 году триста ученых в Соединенных Штатах даже подверглись судебному преследованию за то, что сеют панику в массах, угрожая общественному порядку. В конце концов эту преступную деятельность обуздали, введя своего рода климатологическую цензуру — «Закон об отрицании повышения уровня моря» (The Sea Level Rise Denial Bill)[188]. Этот закон запрещал опрометчивые высказывания на тему мнимого риска, сопряженного с дестабилизацией климата.

Кроме того, начало XXI века ознаменовалось резким ростом добычи газа, которую узаконили, назвав природный газ «ступенькой к возобновляемым источникам энергии». Применяются все более радикальные технологии добычи ископаемого топлива, например извлечение его из битуминозных песков.

В 2012 году, после того как Россия заключила соглашение с американской энергетической компанией ExxonMobil, начался поиск нефтегазовых месторождений на территории тающих арктических льдов. Если как раз 2012 год СМИ нарекли «годом без зимы», то 2023 год вошел в историю как «год непрерывного лета». Следующие десятилетия XXI века — период, когда отдельные государства начали постепенно выходить из заключенных ранее климатических соглашений, направленных на снижение выбросов.

К 2042 году средняя температура на Земле повысилась на 3,9 °C, а количество CO_2 в атмосфере увеличилось вдвое (по сравнению с 2001 годом). Засухи и периоды аномальной жары во многих странах мира привели к введению карточной системы, а в области биополитики — к тактике ограничения рождаемости. В 2041 году погодные условия оказались столь неблагоприятными, что в Северном полушарии не удалось собрать никакого урожая, что привело к повсеместной панике и страшному голоду. Эти события сопровождались эпидемиями и массовыми беспорядками. Во многих государствах Африки и других континентов произошли перевороты. В Соединенных Штатах ввели военное положение.

Швейцария и Индия, лишившись воды, источником которой были почти полностью растаявшие ледники, в начале 50‐х годов XXI века созвали международный климатический саммит. В результате в 2052 году стартовал Международный проект по распылению аэрозоля с целью геоинженерии, названный «проектом Крутцена». Благодаря насыщению стратосферы серным аэрозолем за первые три года действия проекта средняя температура на Земле значительно снизилась. К сожалению, на четвертый год после внедрения тактики геоинженерии в Индии полностью прекратился муссон. Индия призвала мир прекратить распыление серы в стратосфере. В 2063 году приостановка «проекта Крутцена» привела к последствиям, которые, впрочем, предвидели его создатели: резкому повышению средней температуры на 5 °C. Человечество наблюдало разрушение известных ему политических и экономических структур.

Полностью Арктика растаяла в 2060 году. Тогда дал о себе знать так называемый «эффект Сагана», то есть высвобождение метана из вечной мерзлоты в Сибири. В результате температура на Земле выросла еще на 6 °C. Затем начал ломаться ледяной щит Антарктиды. Таяние льда на этом континенте обернулось резким повышением уровня воды в Мировом океане — на восемь метров. Началась эпоха массовой миграции, охватившая 2073–2093 годы. Целым 20 процентам населения Земли пришлось сменить место жительства, покинув затопленные прибрежные города и села. 70 процентов населяющих планету видов живых существ вымерло.

Как же получилось, что цивилизация пришла в упадок, коль скоро люди не только прекрасно знали, что происходит, но и располагали техническими возможностями остановить деятельность, из‐за которой род человеческий оказался на грани катастрофы? Одной из причин, как полагает рассказчик, могла стать «свойственная человеку оптимистическая уверенность, что он ко всему приспособится»[189]. Чрезмерный оптимизм такого рода побуждает возлагать надежду на спасительные технологические решения будущего. Его воплощением был проект геоинженерии.

Живущий в будущем рассказчик обращает внимание и на роль другого подхода, характерного для мышления людей в начале XXI века. Речь идет о позитивизме, точнее, бэконизме (по имени Фрэнсиса Бэкона, одного из родоначальников эмпирического метода в науке). Именно он мог стать причиной коллективного отрицания глобального потепления. Позитивизм требует придерживаться принципа методологической осторожности и научного профессионализма. Закономерности, на которые в начале XXI века указывали климатологи, не выглядели как однозначные причинно-следственные связи. Ни один специалист, понимавший, что происходит, не хотел выходить за рамки своей профессиональной компетенции. Такая установка могла в значительной мере ухудшить положение дел. Мир продолжал пребывать в тупике. Проблему усугубляла и фрагментарность науки. Ученые опасались формулировать целостные, апокалиптические концепции, потому что их с большой долей вероятности назвали бы непрофессиональными.

Однако, скорее всего, причиной Великого упадка и массовой миграции послужила логика функционирования западной цивилизации, которую определял рыночный фундаментализм. Он способствовал появлению мощного «комплекса сжигания угля»[190]. Этот комплекс включал в себя щедро финансируемые из государственного бюджета энергетические компании, автомобильные предприятия, связанные с ними финансовые рынки и политиков — наряду с мейнстримными СМИ и аналитическими центрами, которые поддерживали эту систему. Поскольку решающая роль в политике и экономике принадлежала комплексу сжигания угля, западная цивилизация пришла в упадок, хотя люди знали, что происходит с климатом, и обладали техническими возможностями сократить выбросы парниковых газов.

Повесть «Упадок западной цивилизации» свидетельствует о том, что ученые, которые сознают масштаб проблемы, связанной с крахом климатической политики, крайне обеспокоены. Многие специалисты в области наук о Земле, в частности Крутцен и Хансен, а также Майк Халм и Уилл Стеффен, о которых речь пойдет в следующих главах, понимая всю серьезность климатической угрозы, предприняли решительные шаги, чтобы их экспертное мнение приобрело политический вес и подтолкнуло общество к изменениям. Мы наблюдаем массовое и целенаправленное перепрофилирование ученых в активистов, которых следовало бы назвать своего рода экологическими гуманистами[191]. Многие из них ломают голову, размышляя, какие метафоры и образы им использовать, чтобы как можно скорее добиться мер, направленных на стабилизацию климата[192]. В этой книге я рассматриваю много подобных попыток и умозрительных предложений. На мой взгляд, эти изощренные риторические усилия и сложные теоретические рассуждения на тему возможностей словаря сами по себе показывают, насколько бессильными ощущают себя представители интеллигенции против климатического тупика. Перед нами свидетельство климатической апатии, в которой до сих пор пребывает XXI век.

Глава 3. Начало дискуссии об антропоцене

Мы должны думать вместе с «Геей»[193].

Два спора у истоков дискуссии

По всей видимости, человеком, впервые использовавшим термины «антропоцен» и «антропоген», был русский геолог Алексей Петрович Павлов. Он жил в 1854–1929 годах и писал об антропоцене как о геологической эпохе, которая началась около 160 тысяч лет назад и в которую человек постепенно превращается в геологический фактор, меняющий облик планеты. Кроме того, известно, что Юджин Ф. Стормер еще в 1980‐е годы употребил это понятие в одной из своих статей[194]. Эндрю Ревкин, американский журналист, пропагандирующий результаты исследований в области экологии, с 1992 года в очень схожем контексте писал об антроцене[195].

Исследователи, анализирующие эволюцию дискурса об антропоцене, отмечают, что упомянутая во введении концепция Крутцена и Стормера, которую они в 2000 году сформулировали в Global Change Newsletter, привлекла внимание геологов лишь около 2007 года. Тогда проводились исследования, касающиеся вероятных критериев конца эпохи голоцена, которые были тесно связаны с понятиями критических порогов и планетарных границ.

Начало дискуссии об антропоцене ознаменовалось двумя спорами — о названии этой предполагаемой геологической эпохи и о времени ее начала. На сегодняшний день представители разных дисциплин предложили немалое количество альтернативных названий новой геологической эпохи, в которую мы живем. В следующих разделах книги я остановлюсь на них подробнее, размышляя, насколько большинство этих терминов оправданны. Здесь же я только перечисляю их в алфавитном порядке. Предлагались следующие варианты: англоцен (Жан-Батист Фрессо), капиталоцен (Андреас Мальм, Джейсон У. Мур, Донна Дж. Харауэй), ктулуцен (Донна Дж. Харауэй), мантропоцен (Кейт Рэйуорт из международной гуманитарной организации Oxfam International), мизантропоцен (активист, журналист и писатель Радж Пател), обсцен — эпоха мусора, олигантропоцен (Эрик Свингедув), плантациоцен (снова Харауэй), пластикоцен, техноцен (Альф Хорнборг) — и еще два названия, относящиеся к новой эре, а не эпохе: антропозой — эра человека (Чарльз Х. Лэнгмюр, Уоллес С. Брокер) и, наконец, эремозой — эра пустынь (Эдвард О. Уилсон)[196]. Я уверена, что этот список остается открытым.

Главным предметом второго из упомянутых споров стали критерии, позволяющие говорить о начале новой геологической эпохи, определяемой влиянием человека[197]. Есть ли у нас основание считать человека ключевым фактором, главным двигателем масштабного преобразования условий жизни на планете? Располагаем ли мы точными критериями? Когда именно человеческое вмешательство стало играть решающую роль? Можно ли утверждать, что начало антропоцена совпадает с началом индустриальной эпохи, сопряженной со сжиганием ископаемого топлива? Или его следует отнести к эпохе массового вымирания крупных млекопитающих? Или же антропоцен начался с зарождением сельского хозяйства и рисоводства, а вместе с ними — и экономики, построенной на выбросах больших количеств метана и диоксида углерода? Наконец, действительно ли антропоцен начинается одновременно с процессами «великого ускорения» цивилизации, вызванными индустриализацией и интенсивным развитием международной торговли после Второй мировой войны?[198]

Можно с уверенностью утверждать, что главным критерием послужит фиксация такого влияния, которое вело бы к дестабилизации экосистем в мировом масштабе. Отдельные случаи экоцидов[199], совершенных конкретными цивилизациями или социальными группами, еще не дают основания говорить об антропоцене. Роль лакмусовых бумажек, указывающих на наступление новой эпохи, могут выполнять — и часто выполняют — изменение климата, закисление Мирового океана и утрата биоразнообразия.

Кроме того, есть и еще один спорный вопрос: следует ли считать антропоцен эпохой, пришедшей на смену голоцену, или же правильнее поместить ее сразу после плейстоцена, вообще убрав из учебников геологии эпоху голоцена? Что интересно, появление научных доказательств, подтверждающих, что вид homo sapiens де-факто возник еще в эпоху плейстоцена, заставляет усомниться, что имеет смысл и дальше выделять голоцен как особую геологическую эпоху. Голоцен рассматривали в качестве самостоятельной эпохи, в частности, именно на том основании, что его связывали с присутствием и воздействием вида homo sapiens[200].

Наконец, что такое антропоцен — геологическая эпоха, период или эра? Понятия эры, периода, эпохи — принятые в геологии термины для обозначения хронологических единиц. Мы живем в четвертичный период (часть кайнозойской эры, которая была временем развития млекопитающих и началась 66–65 миллионов лет назад). Четвертичный период делится на эпохи плейстоцена (начавшегося приблизительно 2,58 миллиона лет назад и продолжавшегося до эпохи голоцена) и голоцена (который начался 11,7 тысячи лет назад, когда окончательно растаял ледниковый щит на территории Скандинавии). Из этого следует, что антропоцен оказался бы новой геологической эпохой, а не эрой[201]. Но, как я уже упоминала, некоторые исследователи настаивают на введении новой эры — антропозоя или эремозоя, то есть эры опустынивания. В качестве доводов они ссылаются на ошеломляющий масштаб изменений и массовое вымирание видов.

С точки зрения геологии влияние человека на условия жизни на планете должно отразиться прежде всего на геологических пластах, изучаемых стратиграфией: горных породах, почве, ледяном покрове, осадочных образованиях на дне морей и озер, срезах древесных стволов[202]. Геология может опираться только на эмпирические данные, полученные посредством применяемых в этой дисциплине методов. К тому же специалисты по стратиграфии не слишком охотно меняют устоявшуюся классификацию[203].

Участники дискуссии пытаются найти однозначный геологический критерий, который окончательно разрешил бы спор. Нужно несомненное геофизическое доказательство глобальных изменений, которое бы нашло отражение в стратиграфических данных. К вызванным деятельностью человека изменениям планетарного масштаба, выраженные проявления которых можно наблюдать на уровне стратиграфии, относятся в первую очередь эрозия почв, рост количества метана и диоксида углерода в атмосфере, вымирание или миграция видов, переход сельского хозяйства к монокультурам и закисление Мирового океана, ведущее к уничтожению коралловых рифов и планктона.

С формальной точки зрения признание антропоцена как новой геологической эпохи — достаточно сложная процедура. Такая процедура потребовалась, чтобы утвердить в 1885 году на Международном геологическом конгрессе в Болонье термин «голоцен». Для такого решения надо, чтобы Рабочая группа по антропоцену (РГА) дала положительную рекомендацию Подкомиссии по стратиграфии четвертичного периода, затем — чтобы решение было принято квалифицированным большинством голосов в Международной комиссии по стратиграфии и, наконец, утверждено Международным союзом геологических наук[204]. Председателем Рабочей группы по антропоцену при Географическом обществе в Лондоне в настоящее время является геолог польского происхождения Ян Заласевич из Лестерского университета. В августе 2016 года в Кейптауне РГА выступила на Международном геологическом конгрессе с предложением признать новую геологическую эпоху[205]. Однако никаких окончательных решений пока не принято[206].

В состав РГА входит около сорока человек, в первую очередь исследователи в области точных наук, геологии и стратиграфии[207]. По словам уже упоминавшегося Джона Р. Макнила, одного из членов РГА, ее участники общаются в основном через интернет. До встреч, на которых обычно присутствует лишь часть группы, доходит редко. Макнил занимается историей окружающей среды, поэтому в данной организации он представляет особую точку зрения, и его, например, в меньшей степени интересует поиск однозначного эмпирического критерия, свидетельствующего о начале эпохи антропоцена. Кроме того, как подчеркивает Макнил, подобное несомненное эмпирическое доказательство удалось обнаружить лишь в случаях примерно трех четвертых всех геологических эпох[208].

Ранний плейстоцен, Колумбов обмен, промышленная революция или 1950 год?

В статье «Определение антропоцена» (Defining the Anthropocene) Саймон Л. Льюис и Марк Э. Мэслин, британские специалисты по социальной географии, тщательно анализируют предложения и критерии, намечающиеся в дискуссиях об определении антропоцена[209]. Остановимся на этом разборе подробнее.

Сторонники первой гипотезы — гипотезы раннего антропоцена — относят его начало к эпохе раннего плейстоцена, когда распространилось использование огня. Однако добыча и освоение огня носили, по мнению обоих исследователей, локальный характер, будучи сильно разнесены во времени и пространстве. Поэтому их нельзя рассматривать как универсальный критерий начала новой геологической эпохи.

Согласно другой версии, антропоцен начался в период, охватывающий время от пятидесяти до десяти тысяч лет назад. Именно тогда происходило вымирание мегафауны, в ходе которого Евразия утратила 36 процентов видов крупных млекопитающих, Северная Америка — 72 процента, Южная Америка — 83 процента, Австралия — 88 процентов, а Африка — 18 процентов. Данные о распределении 177 видов крупных (весом более 10 килограммов) млекопитающих на разных континентах свидетельствуют об их вымирании, связанном с расселением на этих территориях человека (именно поэтому вымирание в меньшей степени затронуло Африку, откуда родом homo sapiens)[210]. Но вымирание происходило на разных материках и не в одно и то же время. Поэтому и его нельзя считать процессом, протекавшим синхронно во всем мире, а значит, и удовлетворительным критерием.

Еще один предлагаемый критерий — возникновение и распространение сельского хозяйства, которое произошло в период, охватывающий время от одиннадцати до четырех тысяч лет назад (в зависимости от континента). Геологические исследования этого периода показывают, что тогда выросло количество окаменелой пыльцы растений. Но, как полагают Льюис и Мэслин, окаменелости растений, одомашненных человеком, представляют собой доказательства локального масштаба и не отвечают условию синхронности.

В период от восьми до шести тысяч лет назад сельскохозяйственные практики, такие как сжигание древесины, выжигание полей и саванн, возделывание пастбищ и выпас скота, наряду с более интенсивным выращиванием злаков могли повлиять на увеличение количества CO_2 в атмосфере, возможно, даже отсрочив начало нового ледникового периода. В таком случае у нас было бы основание говорить об изменениях планетарного масштаба. Вот почему некоторые палеоклиматологи отстаивают гипотезу о раннем начале антропоцена. Наиболее известный из них — Уильям Руддиман из Виргинского университета. Руддиман подчеркивает, что в период от восьми до пяти тысяч лет назад, когда происходило выжигание лесов, а также одомашнивание и распространение различных культур (особенно риса), объем выбросов в атмосферу углекислого газа и метана существенно увеличился[211].

Тем не менее теория раннего антропоцена считается весьма противоречивой[212]. Среди членов Рабочей группы по антропоцену ее разделял, да и то лишь в течение некоторого времени, Эрл Эллис, специалист по ландшафтной экологии[213]. Высказывалось мнение, что предполагаемое увеличение количества CO_2 в период среднего голоцена не подтверждается в достаточной мере эмпирическими данными, а также что оно не могло быть вызвано деятельностью человека[214]. Кроме того, упомянутые изменения никак нельзя назвать важными с точки зрения функционирования различных систем нашей планеты[215].

Еще одна возможная точка отсчета, фигурирующая в дискуссиях о начале антропоцена, — трансконтинентальный процесс, известный как «Колумбов обмен». Речь идет о покорении Нового Света в эпоху Великих географических открытий, следствием которых стала сначала циркуляция фауны и флоры между всеми континентами, за исключением Антарктиды, а затем и их гомогенизация. Колумбов обмен описан в литературе по истории окружающей среды, в частности в работах Альфреда Кросби[216]. Это яркий пример антропогенных изменений в масштабах планеты. Транспортный и торговый обмен, начавшийся в мире после открытия Колумба, привел к появлению агрессивных видов флоры и фауны во многих частях земного шара. Из истории окружающей среды мы знаем о ряде экологических катастроф, обусловленных изменениями отношений внутри некоторых экосистем.

Предположение о Колумбовом обмене как начале антропоцена представляется интересной гипотезой. Именно с этого времени, как пишет Макнил, человек начинает целенаправленно воздействовать на биосферу[217]. Ученый в красках описывает примеры инвазии — вторжения на новые территории разных видов насекомых, млекопитающих, грибов и рыб, которые впоследствии послужили причиной серьезной дестабилизации «осажденных» ими экосистем. Один из самых известных примеров — инвазия нильского окуня, попавшего в озеро Виктория в 1950‐х годах, или европейского кролика, завезенного в Австралию на рубеже XIX — ХХ веков[218]. Среди биологических инвазий, особенно болезненных для экономики, следует назвать появление в Великих озерах в США морской миноги, которая истребила популяцию форели, или завоз в ту же страну мидии — двустворчатого моллюска. Этот вид привел в негодность электростанции, фабрики и системы очищения воды в городах, образуя густонаселенные колонии и забиваясь в различные механизмы. Одной из главных причин миграции морских видов стал морской транспортный обмен, в особенности практика нагружения нефтяных танкеров, плавающих на большие расстояния, водяным балластом[219]. Проблема усиливающейся биологической инвазии, характерной для эпохи антропоцена, побудила современных биологов ввести понятие Неопангеи — символического мирового суперконтинента. Его образованию способствовала глобализация биосферы, вызванная деятельностью человека[220].

Геологические свидетельства эпохи Великих географических открытий доступны нам в форме пыльцы в донных отложениях морей и озер, а также окаменелостей животных. При этом распространение видов растений и животных по всему миру после открытия Колумбом Америки — беспрецедентный процесс[221]. Одновременно колоссальные потери понесло население Америки. По оценкам ученых, число коренных жителей обеих Америк сократилось — главным образом из‐за многочисленных эпидемий, голода и войн — с пятидесяти четырех до шести миллионов человек. В результате прекратилось сжигание древесины и использование огня, многие экосистемы, в том числе леса, спонтанно восстановились, что способствовало поглощению значительного количества CO_2. Льюис и Мэслин полагают, что заметное снижение количества углекислого газа в атмосфере около 1610 года можно расценивать как однозначное указание на начало антропоцена. Немаловажно и то, что без открытия обеих Америк с их ресурсами в Европе вряд ли произошла бы промышленная революция.

Однако Макнил возражает против гипотезы о 1610 годе как символической дате начала антропоцена. По мнению ученого, количество диоксида углерода в атмосфере снизилось несущественно. Чтобы утверждать обратное, следовало бы сравнить этот процесс с изменениями количества CO_2 в атмосфере в других частях света, на других континентах. Но мы не располагаем необходимыми эмпирическими данными. О населении Америки до 1492 года нам известно мало. Не исключено, что новые виды домашнего скота, завезенные европейцами, — коровы, лошади, овцы, козы — в значительной мере способствовали уничтожению растительности.

Клайв Хэмилтон, австралийский экономист и эколог, тоже не согласен с выводами Льюиса и Мэслина. По его словам, они ошибочно понимают проблему начала антропоцена и саму суть этой эпохи, поскольку подходят к исследованиям с точки зрения социальной географии, а не науки о Земле как системе. В 1610 году мы не наблюдали систематических нарушений в функционировании атмосферы, литосферы, гидросферы и биосферы, поэтому нет оснований считать указанную дату началом новой геологической эпохи[222].

Наибольшую известность получила гипотеза, еще в начале дискуссии выдвинутая Крутценом и Стормером, которые приурочили начало антропоцена к периоду промышленной революции, то есть 1760–1880 годам. Хотя мы наблюдаем гораздо более ранние геологические признаки загрязнений в результате внедрения техник, необходимых для производства таких металлов, как медь и ртуть, именно промышленная революция стала несомненной причиной резкого скачка уровня CO_2 в атмосфере. На это указывают донные отложения озер и морей. Однако промышленная революция складывалась из множества медленных изменений, которые носили диахронический характер и последствия которых стали очевидны лишь в XIX веке. А значит, у нас нет однозначного геологического маркера, свидетельствующего о том, что антропоцен начался именно в этот период.

Таким маркером можно было бы считать радиоактивные осадки[223]. Тогда началом антропоцена оказался бы период, начавшийся после Второй мировой войны и получивший название «великого ускорения». В этот период эксплуатация природных ресурсов достигла огромного, невиданного доселе темпа и размаха. 16 июля 1945 года в пустыне в Нью-Мексико была сброшена первая атомная бомба. Следы радиоактивных веществ, оставшихся после ядерных испытаний 1950‐х и 1960‐х годов, можно с уверенностью назвать антропогенным фактором, вызвавшим глобальные изменения в стратиграфических слоях — озерных донных отложениях и почве[224]. В 1945–1989 годах было проведено около двух тысяч ядерных испытаний[225]. Углерод-14, радиоактивный изотоп углерода, можно обнаружить непосредственно при оценке состава воздуха, а также в слоях льда и стволах деревьев. Максимальные показатели количества углерода-14 зафиксированы в 1964 году. Это объективный геологический маркер синхронического порядка и глобального масштаба. Однако недостаток данного критерия заключается в том, что использование радиации не вызвало на планете таких изменений, как сельское хозяйство или индустриализация.

«Великое ускорение» как начало антропоцена: формирование науки о Земле как системе

Однозначно ответить на вопрос о начале антропоцена мы сможем лишь тогда, когда учтем положения новой научной дисциплины — науки о Земле как системе. Изучение Земли как целостной планетарной системы и ее биогеохимических циклов стало возможным по большому счету лишь в 80‐е годы ХХ века — благодаря новой научной аппаратуре, спутниковым сетям и совершенствованию компьютеров. Мы получаем все более полную картину своего рода метаболизма Земли за счет начатого еще в 1990‐е годы бурения все более глубоких скважин на исследовательских станциях в Антарктиде и Гренландии. Благодаря им мы сейчас располагаем данными, позволяющими заглянуть на целых 800 тысяч лет назад.

В 2001 году под эгидой Программы ООН по окружающей среде был учрежден проект «Оценка экосистем на пороге тысячелетия» (ОЭ). Его цель состояла в том, чтобы оценить влияние человека на мировые экосистемы. В частности, ОЭ выявила тревожный процесс утраты биологического разнообразия, серьезные изменения, касающиеся круговорота азота и фосфора в природе, и резкий рост объемов расхода питьевой воды[226].

Еще раньше, в 1986 году, была основана Международная геосферно-биосферная программа (МГБП) со штаб-квартирой в Стокгольме. В рамках этой программы около пятисот исследователей провели анализ различных систем Земли. Результатом стал опубликованный в 2004 году и получивший широкий резонанс отчет «Глобальные изменения и Земля как система. Планета под давлением» (Global Change and the Earth System. A Planet Under Pressure)[227]. В нем было отмечено, что человек уже изменил облик более чем пятидесяти процентов суши. Говорилось, что человек напрямую или опосредованно использует более пятидесяти процентов питьевой воды, имеющейся на планете. 22 процента известных нам районов рыболовного промысла уничтожено или истощено, а еще 44 процента находятся на грани опустошения. Выяснилось, что человек искусственным образом производит больше азота для сельскохозяйственных нужд, чем вырабатывают все экосистемы Земли[228].

В работе «Антропоцен как разрыв» (The Anthropocene as Rupture) Хэмилтон утверждает, что лишь в свете новой дисциплины, какой является развивающаяся с 1990‐х годов междисциплинарная наука о Земле как системе, можно увидеть огромное значение идеи антропоцена[229]. Я склонна с ним согласиться. Зарождение такой дисциплины — революция, возвещающая формирование новой парадигмы в нашем осмыслении окружающей среды. Это холистическая метанаука о планете как сложной системе, которая эволюционирует по нелинейному сценарию. Она объединяет науки о живых организмах и науки о Земле, учитывая и промышленный метаболизм человечества. Только исследования различных систем Земли позволили выявить глобальное, систематическое влияние человека на планету, рассматриваемую как единое целое. Оказалось, что происходящие в современную эпоху изменения беспрецедентны по своим темпам, глубине и размаху[230].

Наука о Земле как системе указывает на произошедший недавно в истории Земли серьезный перелом, причиной которого стало все более интенсивное вмешательство человека в экологию в масштабах всей планеты. Земля при этом понимается не как набор разрозненных, обособленных друг от друга экосистем, а как динамичное целое отношений и влияний, в которых участвуют также Солнце и Луна. В настоящее время мы располагаем свидетельствами, подтверждающими коэволюцию гидросферы, атмосферы и литосферы. В этом плане наука о Земле как системе вытесняет экологию, изучающую экосистемы, то есть региональные и локальные явления. Даже категорию окружающей среды уже нельзя считать вполне удовлетворительной, потому что спектр ее значений намного беднее, чем понятие Земли как системы[231].

Важным толчком к созданию науки о Земле как системе послужили доклады Римского клуба, а также работы британского биолога и эколога Джеймса Лавлока и американского биолога Линн Маргулис[232]. Начиная с 1970‐х годов эти авторы последовательно развивали идею процессов саморегуляции на планете, понимаемой как органическое целое. Их концепции эволюционировали с распространением новых моделей биосферы в 1980‐х годах и публикацией ряда научных работ о климатических изменениях[233]. Гипотеза Геи, выдвинутая Лавлоком и Маргулис, изначально гласила, что благодаря многочисленным внутренним взаимосвязям биосфера активно создает и поддерживает уникальные геофизиологические условия, делающие возможной жизнь на Земле. Эта жизнь рассматривалась как свойство планеты, а не отдельных организмов. Такой взгляд принято называть сильной версией гипотезы или «оптимизирующей Геей».

Но в настоящее время наука уже отвергла ранние теории Лавлока, согласно которым планета активно стремится к равновесию благодаря эффективно функционирующим в любых условиях механизмам стабилизации[234]. Скорее речь идет о глубинной взаимозависимости, которая является результатом коэволюции органической жизни и геологических, атмосферных, гидрологических условий. Растянутый во времени процесс коэволюции привел к тому, что температура, химический состав воды в Мировом океане и атмосферы «подстроились» под живые организмы — и наоборот. Такую концепцию — слабую версию гипотезы, известную как «коэволюция Геи», — науки о Земле как системе принимают.

Парадигма коэволюции Геи допускает возможность планетарных переломов или сдвигов (англ. planetary shifts), которые могут означать серьезное нарушение равновесия в системах планеты. Сегодня Лавлок и другие исследователи подчеркивают, что такого типа процессы, обладающие мощным потенциалом дестабилизации, действительно имеют место. Не исключено, что жизнь на нашей планете в привычной для нас форме не выдержит дальнейшего разрушения вод и почвы, опустынивания и обезлесения. Мы утратили уже половину площади тропических лесов и лесов в умеренных широтах. Мы наблюдаем закисление Мирового океана, образование так называемых мертвых зон в прибрежных водах, нарушение значимых процессов в стратосфере и массовое вымирание видов[235]. Перед нами не проблемы отдельных экосистем, а сбои, касающиеся функционирования планеты как целого.

Опираясь на результаты исследований, специалисты, занимающиеся МГБП и ОЭ, единодушно назвали 1950 год переломным в истории Земли. За происшедшими изменениями закрепился термин «великое ускорение». Как утверждают Уилл Стеффен, Пауль Йозеф Крутцен и Джон Роберт Макнил в работе «Антропоцен. Возобладали ли люди сегодня над мощью природы?» (The Anthropocene. Are Humans Now Overwhelming the Great Forces of Nature?), в развитии антропоцена можно выделить два этапа: 1) индустриализацию (1800–1945) и 2) «великое ускорение» (начиная примерно с 1945 года)[236]. Второй этап предполагает ранее не наблюдавшееся усиление воздействия человека на системы планеты, из‐за чего мы рискуем одновременно переступить сразу несколько критических порогов. В первую очередь это касается таяния постоянного ледяного покрова в районе обоих полюсов. Данное обстоятельство существенно ускоряет процесс потепления на планете и ведет к высвобождению метана из вечной мерзлоты на дне Северного Ледовитого океана. Еще один пример критических изменений — нарушен процесс опыления растений, имеющий основополагающее значение для биосферы[237]. Раньше, в доиндустриальную эпоху, влияние человека на различные системы планеты носило временный и локальный (региональный, иногда континентальный), но никак не глобальный характер. Однако с 1945 года темп наблюдаемых изменений можно описать с помощью математического понятия экспоненциального роста. В эпоху антропоцена человечество проводит эксперимент планетарного масштаба, тем самым вступая на terra incognita своей планеты[238].

В 2015 году две трети участников Рабочей группы по антропоцену подписали документ, гласивший, что наиболее оптимально было бы считать началом эпохи антропоцена 1950 год[239]. Они убеждены, что в функциональном и стратиграфическом аспектах антропоцен отличается от голоцена. По мнению американского климатолога Уилла Стеффена, одного из самых видных исследователей антропоцена, беспрецедентная скорость изменений (рост населения, расхода воды, энергии и других ресурсов, использование искусственных удобрений, урбанизация, рост уровня закисления Мирового океана, уничтожение тропических лесов)[240] указывает именно на 1950 год как на начало антропоцена. С этим тезисом согласен и Хэмилтон[241].

Перемены, сопутствующие «великому ускорению», явно выходили за рамки отклонений, которые мы наблюдали в эпоху голоцена. С началом периода «великого ускорения», после 1950 года, мы столкнулись с изменениями в круговороте азота, равно как и в содержании азота и фосфора в почве (каких не происходило уже 2,5 миллиона лет), с изменениями, касающимися возрастающего количества CO_2 в атмосфере (последний раз подобные изменения на Земле имели место 800 тысяч лет назад), и с резким скачком уровня закисления Мирового океана (такого уровня закисления на Земле не наблюдалось уже 300 миллионов лет)[242]. Все эти изменения свидетельствуют о ранее невиданном, не присущем ни одной из прежних геологических эпох экологическом давлении со стороны одного вида. Им сопутствуют наблюдаемая во всех экосистемах Земли утрата биологического разнообразия, гомогенизация видов на планете (глобальная транспортная система содействует унификации экосистем на всех континентах).

На дискуссию об антропоцене и «великом ускорении» заметный отпечаток наложили и исследования еще одной научной организации — Стокгольмского центра по вопросам устойчивого развития. Эти исследования были направлены на определение так называемых планетарных границ. В числе прочих в них принимали участие Уилл Стеффен, Пауль Крутцен, Йохан Рокстром и Джеймс Хансен. Цель проекта заключалась в том, чтобы установить параметры, гарантирующие стабильность жизни в эпоху голоцена, а значит, и дальнейшее существование человека на Земле. Первые результаты были опубликованы в 2009 году[243].

Тогда было выявлено девять планетарных границ: 1) состояние озонового слоя; 2) степень закисления Мирового океана; 3) доступность питьевой воды; 4) химические загрязнения (то есть производимые промышленным способом наноматериалы, пластик, химические средства, радиоактивные вещества, генетически модифицированные организмы); 5) загрязнение атмосферы (выбрасываемые в атмосферу химические соединения, которые влияют на муссонную циркуляцию); 6) эксплуатация земельных участков; 7) нарушение биогеохимических циклов (круговорота азота и фосфора); 8) изменение климата; 9) темп утраты биоразнообразия[244].

Важно, что все перечисленные явления тесно связаны между собой. Землепользование на территории Амазонии влияет на доступность питьевой воды в Азии. Нарушение одного из указанных процессов повлечет за собой отклонения и во всех остальных. Ученые подчеркивают, что тревожные изменения сегодня в наибольшей степени связаны с четырьмя последними параметрами.

Подведем итоги сказанному до сих пор относительно начала дискуссии об антропоцене. Авторы книги «Антропоцен и глобальный экологический кризис. Переосмысляя современность в новую эпоху» (The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch) выделяют три основные трактовки категории антропоцена: 1) геологическую, опирающуюся на точные данные стратиграфии; 2) основанную на достижениях наук о Земле и исследованиях планетарных границ; 3) построенную в первую очередь на анализе влияния человека на планету в широком смысле (совокупности всех последствий нашей деятельности). Два первых подхода к понятию антропоцена мы уже рассмотрели подробнее. Из них следует, что началом эпохи антропоцена следует считать 1950 год, открывающий период «великого ускорения». Но, что особенно важно в контексте этих размышлений: даже если геологи не придут к решению называть нашу эпоху антропоценом, другие смыслы этого термина все равно останутся актуальными[245].

Чисто геологический спор? Или идеологический тоже?

У чисто формального, на первый взгляд, геологического спора об антропоцене есть явное риторическое, политическое и даже идеологическое измерение. Это говорит нам, что мы живем в эпоху, когда природа становится предметом постоянной рефлексии. Как пишет Латур, «находиться на планете Земля во времена антропоцена не то же самое, что быть окруженным „природой“ в эпоху модернизации»[246].

С риторической точки зрения определяющие критерии антропоцена должны носить геологический, а не, например, социальный или исторический характер. Новая историческая эпоха не вызвала бы такого резонанса, не заинтересовала бы никого так же, как новая геологическая эпоха. Одна из причин такого интереса состоит в том, что геология, будучи естественной наукой, придает дискуссии об антропоцене престиж и вес, приписываемые естествознанию. Преобладание в споре об антропоцене риторики точных наук — важный риторический ресурс. Это позволяет использовать их престиж для выстраивания политической и нормативной аргументации. К тому же, если антропоцен официально признают новой геологической эпохой, вся дискуссия по праву перейдет на планетарный, системный уровень.

Как я уже упоминала во введении, дискуссия о влиянии человека на планету в геологических категориях строится на последовательном анализе контраста между геологической временной шкалой и временной шкалой человеческой деятельности. Только демонстрация этого контраста дает сильный риторический эффект. В антропоцене внечеловеческая хронология переплетается с историей человека. Об этом свидетельствуют данные палеоклиматологии. Как выяснилось, на сегодняшний день люди оказали на различные системы Земли такое воздействие, что изменили климат на сто тысяч лет. Поэтому влияние человека можно уже сейчас приравнять к колебаниям земной орбиты, определяющим циклы оледенения[247]. На мой взгляд, хотя наглядное противопоставление временных шкал возбуждает воображение философов и писателей, оно может стать и причиной равнодушия. Изменения, охватывающие сотни тысяч лет, могут казаться преодолимыми, что усугубляет апатию и отрицание. В частности, они могут совершенно не волновать политиков, которые мыслят в перспективе срока своих полномочий. Прагматики и реалисты, в свою очередь, часто думают, что, поскольку эти изменения произойдут нескоро, не стоит ломать над ними голову.

Полагаю, ключевое риторическое значение в данном контексте имеют часто звучащие в дискуссии об антропоцене утверждения, что мы имеем дело с «беспрецедентными» по своему масштабу и охвату изменениями, с «исключительной» или «совершенно неслыханной доселе» ситуацией. По словам уже упоминавшегося Стеффена, «сегодня мы живем в абсолютно новом мире»[248]. В другом тексте мы читаем, что «ничего подобного» эпохе антропоцена еще не бывало[249]. Об исключительности современной эпохи пишут и другие исследователи[250]. С точки зрения риторики в этих дискуссиях можно усмотреть своего рода эсхатологическое измерение. Эсхатологический аспект споров об антропоцене объясняется тем, что речь идет о необратимых процессах, нередко воспринимаемых как последний шанс приближающегося к последним временам человечества отвести от цивилизованного мира угрозу дестабилизации всех систем планеты[251]. К этой теме я еще вернусь.

Я бы хотела подчеркнуть, что само решение о критериях начала антропоцена — форма интерпретации, которая дает возможность возложить на кого-то вину и ответственность. Так как изменения, сопутствующие антропоцену и спровоцированные цепочкой человеческих решений, в корне отличаются от предшествующих изменений геологического плана, следует говорить уже не о безликом геологическом «факторе», как изначально формулировали свою идею Крутцен и Стормер, а о геологической «власти» человека[252]. Из этого тезиса автоматически вытекает разговор о коллективной ответственности.

Кто в ответе за резкие и неблагоприятные экологические изменения планетарного масштаба: только ли развитые страны, создатели ядерных технологий, герои промышленной революции, экономическая формация капитализма и колониальные империи или же в равной мере охотники и собиратели и прежние общины земледельцев и скотоводов? Если мы, например, согласимся с гипотезой раннего антропоцена, мы вынуждены будем признать, что эпоха беспрецедентного влияния человека на планету началась попросту с появлением homo sapiens. Значит, мы все несем ответственность[253]. Возможно, окажется даже, что терраформирование как преобразование планеты — «естественное» свойство нашего вида.

Официальное решение, связанное с определением начала антропоцена, может повлечь за собой нежелательные политические последствия, объясняющиеся, в частности, тем, что любые глобальные экологические изменения, равно как и изменение климата, будут признаны до определенной степени нормальными и неизбежными явлениями[254]. Иэн Ангус прямо говорит, что идея раннего антропоцена с точки зрения риторики привлекательна для консерваторов, вот почему ее продвигали исследователи, связанные с так называемым экомодернизмом (Breakthrough Institute)[255]. Они утверждали, что нам не нужны радикальные климатические и экологические меры, поскольку изменения последних десятилетий нельзя назвать исключительными, а влияние человека на различные системы планеты было заметно еще в эпоху позднего плейстоцена[256].

Хэмилтон, со своей стороны, обращает внимание, что принятие гипотезы раннего антропоцена послужило бы основанием руководствоваться привычными схемами, мешая проведению политики, направленной на сокращение вредоносных выбросов и защиту окружающей среды[257]. По мнению исследователя, большинство публикаций, посвященных стратиграфическим критериям и началу антропоцена, не затрагивают сути проблемы[258]. Нельзя сказать, что специалисты по стратиграфии остались довольны. Проблема заключается скорее в том, что вся существовавшая до сих пор геологическая периодизация и стандарты геологии и даже естественных наук в целом неминуемо окажутся под вопросом.

Более того, понятие антропоцена уже зажило своей жизнью в массовой культуре и в медиа — безотносительно к научным спорам. Не исключено, что ученые совершенно напрасно стремятся уточнить это понятие, пытаясь сформировать дискурс антропоцена. В то же время сам поиск начала разных эпох и процессов характерен для линейного мышления, склонного к систематизации. Как справедливо отмечают Сири Веланд и Аманда Х. Линч, подобная установка парадоксальным образом неприменима к эпохе антропоцена, когда осмысление нами времени и прогресса тоже претерпевает серьезные изменения[259].

Андреас Мальм и Альф Хорнборг в вызвавшей широкий резонанс статье «Геология человечества? Критика нарратива об антропоцене» (The Geology of Mankind? A Critique of the Anthropocene Narrative) возражают против того, чтобы дискуссия об антропоцене, неизбежно связанная с проблемой власти и ответственности, велась почти исключительно специалистами по точным наукам[260]. В своей статье Мальм и Хорнборг отсылают к одному из первых текстов Крутцена об антропоцене, носившему название «Геология человечества» (Geology of Mankind)[261]. По мнению авторов, в спорах об антропоцене действующим лицом неоправданно выступает человечество как таковое[262]. Они пишут: «В начале XXI века на долю 45 процентов беднейших обитателей планеты приходится семь процентов выбросов парниковых газов, тогда как на долю семи процентов наиболее состоятельных людей приходится 50 процентов всех выбросов; среднестатистический гражданин США — опять же, если вынести за скобки классовые различия внутри страны — является источником такого же количества выбросов, как и более пятисот жителей Эфиопии, Чада, Афганистана, Мали, Камбоджи или Бурунди»[263]. Причина антропоцена не в homo sapiens. В целом за уже выброшенное в атмосферу количество парниковых газов в ответе четырнадцать стран, в том числе Китай и Индия[264]. У каждого третьего обитателя планеты нет возможности пользоваться электричеством. Одна шестая (беднейшая) часть всего населения Земли вообще не причастна к выбросам парниковых газов. Если вычесть три миллиарда беднейших жителей Земли, темпы дестабилизации атмосферы и загрязнения окружающей среды по большому счету все равно не изменились бы[265]. Около 75 процентов мировой экономической деятельности приходится на государства, состоящие в ОЭСР — Организации экономического сотрудничества и развития. Очевидно, что главная причина изменений, которые привели к «великому ускорению», — потребление в развитых странах (а не прирост, например, населения в развивающихся)[266]. Резкий скачок количества выбросов парниковых газов произошел вовсе не там, где наблюдался наибольший демографический рост[267].

Изобретение и распространение паровой машины также произошли в определенных обстоятельствах. Важную роль на тот момент сыграли депопуляция Нового Света после периода Великих географических открытий и завоеваний, развитие рабовладельческой системы в Северной Америке, мировой спрос на дешевый хлопок и эксплуатация рабочей силы на английских рудниках и фабриках[268]. Речь шла о производстве, которое приносило прибыль правящим классам в условиях рынка, переживавшего постепенную глобализацию. Впрочем, то же самое происходило с более поздними открытиями и изобретениями: электричеством, двигателем внутреннего сгорания или технологиями переработки нефти. Если у истоков антропоцена стоит экономика, построенная на сжигании ископаемого топлива, то эту эпоху начал не человеческий род, а британская капиталистическая элита, наделенная авторитетом и властью. Как заметил Жан-Батист Фрессо, корень «антропос» в антропоцене обладает отчетливым английским акцентом, поэтому не исключено, что правильнее было бы говорить об «англоцене»[269]. Современные данные, касающиеся неравенства в доступе к различным благам и ресурсам, свидетельствуют, что для большинства жителей Земли обещания благополучия, сопряженного с использованием ископаемого топлива, так и остались обещаниями[270].

Я согласна с Мальмом и Хорнборгом, которые убедительно показывают, как естественно-научные нарративы об антропоцене, возлагающие ответственность за климатические изменения на вид homo sapiens, его природу или неизбежную эволюцию, ошибочно изображают явления, вызвавшие экологический кризис на планете, как естественные[271]. Идеология, которая стихийно формируется среди представителей естественных наук, участвующих в спорах об антропоцене, представляет собой абстрактный материализм, игнорирующий культурные и исторические объяснения. На это указывают, в частности, такие категории, как понятия общечеловеческого «предприятия» и однородной «цивилизации», или унифицированное «мы». Риторика, в рамках которой эти процессы подаются как естественные, ведет к тому, что мы действительно начинаем считать их неизбежными, естественными и не представляющими собой проблемы. В результате мы не размышляем, как их изменить. Уже само представление о безликой геологической силе ассоциируется с естественным процессом. Невозможно спорить с безликими геологическими факторами. Как отмечает другой автор, Дэниэл Хартли, Стеффен часто пишет о процессах, вызвавших «великое ускорение», как о неминуемых. По его мнению, им «помешали» две мировые войны, «задержав» указанные процессы на полвека[272], словно не был возможен альтернативный ход событий. Как мы увидим в восьмой и девятой главах, в нарративах, где такие процессы предстают как естественные, геоинженерия тоже изображена как решение, по сути, не связанное с политикой: или как чисто техническое, или как подражающее природным явлениям, например извержению вулкана. Склонность описывать события как естественные проявляется даже тогда, когда мы без намека на какую-либо проблематизацию прогнозируем, что к 2050 году население Земли вырастет до девяти миллиардов человек, словно мы не в состоянии на это повлиять. Однако речь вовсе не о неизбежных обстоятельствах, а о результате наших коллективных решений и демографической политики отдельных государств[273]. Поэтому склонность изображать происходящее как естественный процесс — первое свидетельство слабой экологической рефлексии, которое я хочу выделить. Она может способствовать апатии и бездействию из‐за убежденности, что альтернативных решений нет[274].

Вот почему не стоит удивляться, что представление унифицированных, единообразных отчетов и таблиц с данными о росте количества выбросов парниковых газов, расходе воды и других ресурсов, обезлесении, использовании искусственных удобрений и транспортных средств в дискуссии об антропоцене подверглось решительной критике. Подчеркивается, что даже безобидные таблицы могут создать впечатление, что за ними стоит унифицированный субъект — «антропос» как однородное собирательное действующее лицо. Привычные для нас способы представления информации таят в себе по умолчанию принятые суждения об ответственности. За счет того, что нарратив носит универсальный характер, ответственность за экологический кризис возлагается просто на весь человеческий род.

Критику такого рода признали обоснованной. Сегодня составляются отдельные диаграммы и таблицы данных для государств — членов ОЭСР, для стран БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай, ЮАР) и для остальных развивающихся стран. В 2015 году Стеффен и другие исследователи из МГБП, связанные со Стокгольмским центром по вопросам устойчивого развития, опубликовали такие обновленные отчеты[275].

Как подчеркивает американский социолог Джейсон М. Мур, в силу уже упомянутых риторических тенденций к унификации в дискуссии об антропоцене не учитывается роль империалистических и колониальных государств, а также ключевая роль капиталистической системы и частной собственности[276]. Раз популярной категорией в споре об антропоцене оказалось усредненное понятие «человечество»[277], нам лучше говорить об эпохе «капиталоцена»[278]. По мнению Мура, когда мы, обсуждая начало антропоцена, ищем исключительно эмпирических доказательств и чисто стратиграфических признаков, мы сосредоточены лишь на последствиях процессов, из‐за которых мы сегодня живем в эпоху экологического кризиса планетарного масштаба[279]. С точки зрения исследователя, это вредное предубеждение. Оно отвлекает наше внимание от реальных причин и условий трудного положения, в котором мы оказались.

Как полагает Мур, на самом деле началом антропоцена следует считать так называемый «долгий XVI век» (1450–1750 годы). Уверенность в исключительной роли промышленной революции автор критикует как англоцентричную. Дело не в использовании угля в промышленности и не в индустриализации, опирающейся на научно-технические новшества, а в произошедших гораздо раньше изменениях, затронувших основы логики рынка. Прежде чем увеличились масштабы производства, имели место важные культурные события. В Европе рухнул феодальный строй, на смену которому пришел принцип наращивания капитала и трудовых ресурсов. Повсеместно укоренилось понятие частной собственности (распространяющееся как на землю, так и на средства производства). Сформировались пролетариат и практика поиска дешевой рабочей силы. Начался капиталоцен. Использование ископаемого топлива — лишь импульс, подстегнувший рост современной экономики, построенной на обороте капитала.

Предложение заменить ярлык «антропоцен» термином «капиталоцен» выглядит необычайно уместным и риторически убедительным. Однако такой риторический ход не лишен некоторых недостатков. «Антропоцен» закрепился в современной экологической мысли как одно из ключевых понятий. Как настаивают авторы, анализирующие дискурс антропоцена, эта категория уже выполняет уникальную функцию — объединяет в одной дискуссии интеллектуалов, между которыми раньше не происходило никакой коммуникации. Рефлексия, связанная с понятием антропоцена, стала отправной точкой для обмена мнениями между учеными, экологами и предпринимателями, специалистами по экологическому праву и поэтами, теоретиками этики и известными активистами[280]. По словам бельгийского философа Изабель Стенгерс, риторическая сила обозначения «антропоцен» состоит по меньшей мере в том, что оно помогло наладить контакт между геологами и климатологами, а это серьезное достижение[281]. Существует мнение, что никакое другое понятие не привлекло к себе такого внимания и не оказало такого влияния на экологическую мысль[282].

Как считает Макнил, альтернативная концепция капиталоцена, предложенная Муром, не убедит геологов. Она подрывает существующее на сегодняшний день согласие между представителями точных и гуманитарных наук относительно проблемы антропоцена, которое может принести любопытные результаты[283]. Более того, в спорах об экологической опасности мы уже не сможем опираться на престиж естественных наук. Капиталоцен могут признать новой социально-экономической или исторической, но не геологической эпохой, а именно последнее волнует таких ученых, как тот же Хэмилтон или сам Макнил. Как бы то ни было, спор о названии, безусловно, задает важное направление дискуссии об антропоцене. В конечном счете он касается политической нейтральности терминов, в которых мы описываем современность. Однако маловероятно, что можно оперировать исключительно нейтральными понятиями.

Против идеи капиталоцена и критики термина «антропоцен» выступает и Клайв Хэмилтон. В книге «Своенравная планета. Судьба человечества в антропоцене» (Defiant Earth. The Fate of Humans in the Anthropocene) он подчеркивает, что на долю жителей Китая в настоящее время в среднем приходится столько же выбросов парниковых газов, сколько и на долю среднестатистических европейцев. Вскоре количество парниковых газов, выброшенных в атмосферу Китаем за все время его существования, сравняется с аналогичным показателем Соединенных Штатов. Не говоря уже о том, что, учитывая, как быстро развивается Индия, логично ожидать, что к 2050 году развивающиеся страны Юга будут ответственны за такой же объем выбросов парниковых газов, что и богатые страны Севера. Следует иметь в виду и еще один аспект климатического кризиса, о котором часто умалчивают: проблему роста населения, особенно в Китае и Индии, который в будущем может серьезно навредить окружающей среде[284]. Вот почему нам придется смягчить или переформулировать связанные с антропоценом обвинения в адрес европейских стран, оговорив, что категория «антропос» подразумевает ответственность Европы, Америки, Китая и Индии[285].

Автор «Своенравной планеты» решительно предостерегает против того, чтобы проблема антропоцена оказалась предметом гуманитарных наук или объектом изучения социологов. Дискуссия о новой общественной и исторической эпохе не будет иметь такого риторического веса, как рассуждения в терминах геохронологической шкалы. Мы потеряем из поля зрения сам факт, что речь идет о дестабилизации всех систем нашей планеты, а не о социальных изменениях. Использование традиционных категорий социальных и гуманитарных наук, по мнению Хэмилтона, помешает осознать масштаб проблемы — сбоя в функционировании систем планеты[286]. Поэтому Хэмилтон возражает против идеи капиталоцена и предложения Мура говорить о «буржуазном» аспекте планетарных проблем.

В свою очередь, Макнил, будучи сдержанным в своих суждениях историком, утверждает, что, хотя, по его мнению, Земля уже вступила в эпоху антропоцена, нельзя сказать того же о человечестве. Еще может случиться нечто, что отсрочит экологический кризис, и тогда окажется, что мы жили в эпоху, которую следует называть иначе. К тому же многие историки, не занимающиеся историей окружающей среды, до сих пор не рассматривают XXI век как эпоху антропоцена.

Я соглашусь с Макнилом и Хэмилтоном. Разумеется, концепция антропоцена небезупречна, но она все же лучше, чем ничего. Приведет ли это понятие к серьезным политическим изменениям, нам еще только предстоит узнать. Многие критики видят в антропоцене в лучшем случае явление культуры, даже поп-культуры, а не термин из области точных наук. В этом плане идея устойчивого развития, сопряженная с конкретными политическими и стратегическими решениями, выглядит куда более привлекательно, даже несмотря на то, что нынешних политических мер недостаточно в условиях такой серьезной экологической угрозы. Идея антропоцена пока не обладает таким авторитетом, а возможно, никогда и не будет им обладать. Но человеку явно требуется пересмотреть свои отношения с различными системами планеты.

Глава 4. Формирование словаря эпохи человека

…Экологический кризис является призывом к глубокому внутреннему обращению[287].

«Коварная» проблема

В 1970‐е годы Хорст В. Я. Риттель, теоретик социального планирования, писал о «коварных» проблемах[288]. Они могут представлять собой симптомы других, связанных с ними явлений и возникать в результате наслоения множества факторов — и их непредвиденного взаимодействия. «Коварные» проблемы порождаются системами непонятных для нас отношений, у которых нет четких границ[289]. Несомненно, возможная дестабилизация климата относится именно к таким проблемам. Вдобавок из‐за отсутствия реакции на проблему климатического риска опасность с каждым днем становится все серьезнее и выходит из-под контроля.

Изменение климата — важнейшая проблема антропоцена как в политическом, так и в экзистенциальном плане. В докладе Межправительственной группы экспертов по изменению климата за 2014 год климатические изменения прямо названы этической проблемой[290]. Как показало в 2009 году одно из исследований, проведенных по заказу британского медицинского журнала The Lancet, изменение климата — наиболее серьезная проблема глобального здравоохранения в XXI веке[291]. Дестабилизацию климата уже сейчас называют одной из наиболее значимых задач, стоящих сегодня перед движениями за права человека[292]. Риск климатического коллапса являет собой также наглядный пример так называемого системного риска современности, который описывает в своей теории Ульрих Бек[293]. Поэтому было бы серьезной категориальной ошибкой воспринимать эту проблему лишь как один из экологических вопросов[294]. Попробуем разобраться почему.

По оценкам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), опубликованным в 2004 году, климатические изменения ежегодно становятся причиной гибели около 150 тысяч человек. Уже в 2013 году организация Oxfam приводила данные, согласно которым голод и инфекционные заболевания, вызванные погодными катаклизмами, каждый год уносят жизни до 400 тысяч человек в беднейших странах[295]. Жертвами катаклизмов оказываются в первую очередь жители развивающихся стран[296].

Никогда прежде нам не доводилось сталкиваться с задачей такого масштаба, какой является необходимость сплоченной, общемировой реакции на проблему климатической катастрофы. Существенное сокращение выбросов парниковых газов потребовало бы радикального преобразования экономики и стиля жизни в развитых странах. Перед нами не только научная или экологическая проблема: на это указывают экономический ущерб от погодных аномалий, угроза массовой миграции под влиянием климатических факторов, проблема климатических (экологических) беженцев, а также возможные конфликты нового типа, которые необходимо принимать во внимание[297]. Поэтому в политических дискуссиях об антропоцене все чаще звучит тема компенсаций для тех, кому был нанесен ущерб, и восстановительного правосудия.

В сегодняшних спорах о будущем климата мы наблюдаем неразложимый сплав специальных естественно-научных знаний, политических программ и рассуждений экономического или аксиологического характера. Попытки предотвратить дестабилизацию климата неизменно наталкиваются на разного рода многоплановые препятствия, что противоречит самой логике оптимальных, рациональных, продуманных решений.

Сам факт риска, связанного с дестабилизацией климата, свидетельствует о том, что мы должны в корне пересмотреть традиционное понятие природы. Мы не можем и дальше рассматривать природу как ниспосланную свыше данность и статичный фон для человеческой деятельности. Она уже не нейтральна, а приобретает политическое и аксиологическое измерение. Как показывает проблема изменения климата, в ходе принятия нами новых политических решений представления о том, что такое требующая охраны природа, постоянно меняются. Поэтому характерная черта дискуссий о климате — видимость нормативного аспекта понятия «природа». Считая ее статичным фоном для своей деятельности, мы впали в заблуждение. Дискурс этически нейтральных «природных ресурсов», которые пассивно ждут, пока их используют, скомпрометирован.

Мы имеем дело не с такой проблемой, суть и контекст которой можно четко сформулировать. Не существует простого алгоритма, который бы гарантировал преодоление неопределенности, создавшейся по нашей вине. Риск климатических изменений не из числа явлений, динамику которых легко описать. Проблема климатического коллапса сопряжена с риском необратимости (эффект храповика, эффект домино), негативными последствиями ускорения и идеей уже упоминавшихся критических порогов (переломных точек). Эффект храповика (англ. ratchet effect) предполагает необратимое изменение определенной величины, которая внезапно и резко возрастает. Пересечение критического порога — относительно небольшой сдвиг, влекущий за собой необратимые последствия[298]. Имеются в виду критические точки данного процесса изменений, после прохождения которых нам придется столкнуться с целой лавиной последствий и побочных эффектов дестабилизации сложно устроенных систем нашей планеты. Речь идет о нелинейных изменениях и экспоненциальном росте[299].

Как я уже говорила, угроза климатической катастрофы представляет собой еще и экзистенциальную проблему. Она ставит под сомнение идею дальнейшего прогресса, противоречит тезису эволюционной теории о постоянном совершенствовании форм и даже спорит с линейной концепцией времени, которая строится на представлении о следующих друг за другом прошлом, настоящем и будущем. Поскольку резкое изменение климата может положить конец дальнейшему существованию известных нам сегодня экономико-социальных структур, оно ставит под вопрос само будущее цивилизации. Казалось, что благодаря достижениям индустриализации мы перестали зависеть от климатических сезонов и времен года. Мы минимизировали опасность для нас природных катаклизмов. Но борьба с неумолимой стихией средствами научно-технического прогресса и индустриализации поставила нас перед беспрецедентной проблемой такого масштаба, с каким мы еще не сталкивались.

Нельзя предотвратить климатическую катастрофу внедрением какой-либо одноплановой стратегии, ударом по некоему предполагаемому слабому месту. Мы должны решиться на гораздо более существенные преобразования. Вероятно, такие преобразования потребуют огромных затрат (само собой, чем дольше мы ждем, тем внушительнее эти затраты окажутся). Специалист по устойчивому развитию Лео Эльсхоф в связи с этим называет изменение климата одним из многих следствий «ущерба, нанесенного планете ради покорения природы любой ценой»[300]. Угроза климатической катастрофы требует кардинально пересмотреть привычный для нас до сих пор образ действий: энергетическую политику, международные иерархии, политику в области безопасности, зацикленность экономических систем на росте ВВП, который мы поддерживаем чрезмерным потреблением, наконец, отсутствие заботы о целостности экосистем. Поэтому не стоит удивляться, что человечество обдумывает аварийные планы, разрабатывая технические способы «бегства в будущее», такие как та же климатическая инженерия.

Политический аспект кризиса на планете

Как я уже отметила, изменения планетарного масштаба, сопутствующие антропоцену, носят характер «коварных» проблем: это глобальные системные изменения, которые происходят в ускоренном темпе и не поддаются ни прогнозированию, ни контролю. Тему нарушения планетарных границ все чаще затрагивают в современных политических дебатах. Отсутствие доступа к чистой питьевой воде, исчезновение грунтовых вод, деградация почв, обезлесение, нарушение гомеостаза гидросферы, негативные последствия промышленного лова рыб и добычи морепродуктов — насущные социальные проблемы, чреватые экономическими последствиями во многих частях мира. Все они возникают в результате необратимых изменений, вызванных таким явлением, как антропопрессия[301].

Проблемы планеты требуют к себе внимания, но наше политическое и экономическое мышление к ним не готово. В эпоху антропоцена мы должны последовательно отказываться от антропоцентризма — к чему мы не приучены, — думать о временных отрезках, непривычных для человеческого мышления (десятках и сотнях тысяч лет), принимать во внимание отсутствие какой бы то ни было уверенности и прогнозов в отношении климата, мыслить в категориях видов и, в частности, воспринимать человека как один из множества видов, населяющих планету[302]. Кроме того, мы должны научиться приспосабливаться к потерям и необратимости. Как сказано в уже упоминавшейся книге Орескес и Конуэя: «Слишком поздно думать об осторожности. Теперь мы пытаемся управлять негативными последствиями»[303].

Наступила эпоха, когда климатические пояса смещаются, угрожая экономической стабильности. Если мы не пересмотрим нынешнюю экономическую политику, не сократим выбросы парниковых газов, сельское хозяйство понесет серьезные убытки. В отдельных странах Африки продукция этой отрасли сократится на 50 процентов к 2020 году, в Центральной и Южной Азии составит 30 процентов от прежнего объема к 2050 году, а в Латинской Америке — 30 процентов от прежнего объема к 2080 году[304].

Существует мнение, что засухи и отсутствие доступа к воде, причиной которых является глобальное потепление, играют важную роль в конфликтах и гражданских войнах в Дарфуре[305], Либерии, Сомали, Северной Нигерии и Сирии. Засухи усугубляют напряженную политическую обстановку на Ближнем Востоке, где доступ к воде в Израиле, Иордании и Ираке контролируется через сирийские и турецкие дамбы. Площадь озера Чад уменьшилась с 25 тысяч квадратных километров в 1963 году до 1350 квадратных километров. В 2009 году растаял ледник Чакалтая в Андах, возраст которого насчитывал 18 тысяч лет. Такие реки, как Колорадо, Хуанхэ, Ганг и Нил, в засушливую пору уже не достигают океана. По оценкам экспертов, к 2050 году половину населения Земли ожидает серьезная проблема — отсутствие доступа к чистой питьевой воде[306]. Такая участь постигнет около 350–600 миллионов жителей Африки[307].

Негативные последствия климатических изменений уже сейчас отчетливо ощущаются в полярных регионах. Согласно оценкам 2004 года, 184 деревням (из 214) в районе Аляски угрожало наводнение из‐за повышения уровня моря и таяния ледников[308]. При этом важно учитывать, что для коренного населения Аляски привычный, крепкий лед не только составляет необходимое условие жизни, так как дает возможность добывать пропитание, но и облегчает передвижение.

Политологи и социологи предчувствуют, что мы стоим на пороге нового классового конфликта — между жертвами климатических изменений и теми, кто чрезмерным потреблением отравляет атмосферу. Понятия климатической безопасности и «климатической границы»[309] приобретают новый смысл. Понятно, что в условиях колоссального экономического неравенства, плутократии, разделения на богатых и бедных мы очень по-разному воспринимаем антропоцен[310]. Проблема климатических изменений оказывает крайне неравномерное воздействие на людей в разных частях мира[311]. Поэтому в дискуссиях о климатической угрозе возникает категория «адаптационного апартеида»: бедные страны не в состоянии ни понести расходы, сопряженные с адаптацией и обеспечением безопасности, ни вкладывать средства в неизбежные инновации, направленные на снижение уровня выбросов[312]. Как пишет Ангус, «„адаптационный апартеид“ — следствие нежелания менять привычки в эпоху антропоцена»[313]. О классовом аспекте климатического риска пишет и Ульрих Бек, который ввел понятие «класс антропоцена». Ведь сегодня социальное неравенство неизбежно связано с проблемами планеты[314]. Поэтому трудности, о которых мы говорим, требуют модификации существовавших до сих пор экономических моделей[315].

Те, кто выигрывает от загрязнения и деградации планеты, с каждым днем увеличивают свой огромный климатический долг перед будущими поколениями и пострадавшими современниками. Более того, следует ожидать, что в XXI веке этот новый классовый конфликт будет лишь опасно усугубляться. Средний мировой коэффициент рождаемости за 2000–2010 годы снизился и в настоящее время равен 2,5. Вероятно, человечество уже миновало пик рождаемости. Однако считается, что, если мы не повлияем на тенденции, связанные с рождаемостью, к 2100 году население планеты вырастет примерно до 9,6–12,3 миллиарда человек[316]. С большой долей вероятности как минимум восемь миллиардов человек в 2100 году будут жителями развивающихся стран, наиболее уязвимых для негативных последствий климатических изменений и деградации окружающей среды[317]. В 2010 году страны ОЭСР, в которых живет лишь 18 процентов всего населения планеты, производили целых 74 процента мирового ВВП[318]. Принимая во внимание перенаселение, можно сделать вывод, что Земля — планета, где развитые страны не слишком густо населены[319]. Численность обездоленного населения развивающихся стран намного больше, и оно, несомненно, будет отстаивать свои права.

Своего рода парадокс антропоцена заключается в том, что, хотя человеку как виду в эту эпоху приписывается исключительная сила воздействия на окружающий мир, большинство людей оказываются в положении жертв климатического кризиса, а не активных субъектов изменений. Именно о жертвах антропоцена пишет в своей статье Франсуа Жеменн[320]. Речь идет о мигрантах, пострадавших от катастроф и лишенных возможности повлиять на ситуацию. Климатические миграции (из таких стран, как Египет и Бангладеш) в этом столетии могут охватить до 850 миллионов человек[321]. Тяжелее всего самым слабым — беззащитным и уязвимым для опасности. В 2008–2012 годах целых 140 миллионов человек вынуждены были покинуть свои дома из‐за природных катаклизмов. За тот же период сопоставимое число людей стали жертвами войны и насилия[322]. И все же мало кто отдает себе отчет в том, что несчастья, вызванные вооруженными конфликтами и насилием в мире, по масштабам равнозначны бедствиям, которые постигают людей из‐за экологического кризиса.

Ведутся споры, следует ли говорить о «беженцах» или же скорее о «мигрантах по климатическим причинам»[323]. Как полагает Жеменн, мы не должны отказываться от термина «климатические беженцы», потому что они подвержены риску преследований в том смысле, в каком изменение климата можно назвать своего рода преследованием, нагоняющим наиболее уязвимых и слабых[324]. Отсюда вытекает, что высокий уровень выбросов парниковых газов надо расценивать уже как политический гнет[325]. Вот почему кризис антропоцена не столько транснациональная, международная проблема, сколько война, объявленная слабейшим: именно они — жертвы дестабилизации климата.

У проблемы климатических изменений есть, помимо классового и расового, еще и гендерный аспект. Вот почему новую эпоху предлагали окрестить и олигантропоценом — эпохой избранных[326]. В категорию избранных попадают в основном привилегированные слои населения развитых стран, прежде всего мужчины. В свою очередь, жертвами климатических изменений оказываются главным образом женщины и дети в развивающихся странах. Как показывают эмпирические исследования, тяжелые последствия экологических катастроф затрагивают женщин и детей в четырнадцать раз чаще, чем мужчин[327]. 75 процентов жертв смертоносного цунами на Суматре в 2004 году и 90 процентов пострадавших в результате циклона и наводнения в Бангладеш в 1991 году составляли женщины. Поскольку официальные предупреждения достигли их с опозданием, они спасались не сами по себе, а вместе с детьми и к тому же слишком долго оставались в домах, ожидая помощи от близких им мужчин. Между тем в публичной дискуссии об изменении климата женщины представлены очень слабо. Как отмечает Барбара Киевска в тексте «Гендер, окружающая среда и изменение климата» (Gender, Environment and Climate Change), среди участников Конференции по климату, состоявшейся в 2015 году в Париже, было всего 35 процентов женщин.

Учитывая затронутые здесь проблемы, климатическая справедливость — уже не отвлеченная чисто философская тема, а вопрос, требующий конкретных решений. Эту проблему рассматривают и пытаются сформулировать уже более двадцати лет, с момента подписания Рамочной конвенции ООН об изменении климата[328]. Участники дискуссии о климатической справедливости и этике климатических изменений оперируют заслуживающими внимания терминами. Часто это новые понятия, которые определяют специфику словаря антропоцена. К нему относятся такие категории, как экологическое неравенство[329], разделение расходов/затрат, этика в период катастроф, возмещение убытков, поиск тех, кто несет ответственность за погодные аномалии, справедливая компенсация, непоправимый ущерб, справедливое распределение[330], историческая ответственность и межпоколенческая климатическая справедливость[331]. Исследователи подчеркивают, что игнорирование политических проблем, обусловленных кризисом на планете, свидетельствует о «массовом легкомыслии».

Дискуссия о климатической справедливости затрагивает, в частности, процедуру поиска тех, кто несет ответственность за вред, причиненный погодными аномалиями — в частности, такими как периоды жары. Кого конкретно считать потерпевшим? Кому полагаются компенсации? Например, коренное население Аляски требует возместить ущерб от береговой эрозии и наводнений, заливающих местность[332]. Жители небольших островов указывают на непоправимый вред, который причиняют им затопление острова и утрата земли. Затронута и важная тема исчезновения культур коренных народов — например, из‐за таяния ледников в Перу[333].

Неудивительно, что в контексте разговора о правах человека все чаще звучит мысль об особом пакете экологических прав — на чистую воду и санитарную инфраструктуру, на стабильную окружающую среду, на жизнь вне загрязненных токсичными веществами зон, на свободу от климатических аномалий, — а также об экологических правах будущих поколений[334].

В ходе международных дискуссий все чаще поднимается и вопрос об исторической климатической ответственности развитых стран перед развивающимися. Боливия, которая способствовала климатическому кризису лишь в незначительной мере, понесла огромные убытки, так как добывает воду из ледников, а они вскоре исчезнут. Это одна из стран, попавших в положение «климатических кредиторов» других государств[335].

Предметом споров вокруг антропоцена все чаще будет такой важный вопрос, как возмещение климатического ущерба. В 2006 году организация Acción Ecológica предложила правительству Эквадора потребовать у международного сообщества необходимую компенсацию за то, что это государство ограничивает добычу нефти на территории национального парка Ясуни, чтобы не причинять вреда окружающей среде. Полученные средства Эквадор мог бы вложить в возобновляемые источники энергии[336]. Такой прецедент проложил бы дорогу дискуссии о выплате климатических долгов. Спор о климатическом долге ведется в рамках связанной с ним дискуссии о выплате компенсаций за работорговлю. В 1999 году Африканская комиссия по компенсациям переселенцам обратилась к западным странам с просьбой выплатить государствам Африки 777 триллионов долларов в качестве компенсации за торговлю рабами и эксплуатацию природных ресурсов материка в эпоху колониализма[337]. В 2013 году четырнадцать стран Карибского бассейна потребовали от Великобритании, Франции и Нидерландов исправить историческую несправедливость и возместить ущерб от торговли людьми. То, каким образом на международной арене решаются юридические конфликты, связанные с выплатой компенсаций, явно предвещает правовые споры эпохи антропоцена, которые окажутся куда более бурными.

Конец природы

Пожалуй, один из ключевых мотивов в спорах об антропоцене — мотив гибели природы. Исчезают коралловые рифы, тропические леса, времена года, постоянный ледяной покров в Арктике и отдельные виды животных. В 2011 году эколог Вацлав Смил представил поразительные результаты подсчетов, касающихся совокупности всех наземных позвоночных на нашей планете. Согласно его подсчетам, 30 процентов этой массы составляют люди, 67 процентов — позвоночные, которых человек одомашнил и разводит, и только три процента — дикие животные[338].

По оценкам ученых, под угрозой вымирания в настоящее время находятся 41 процент известных нам видов земноводных, 13 процентов видов птиц и 26 процентов видов млекопитающих. Такая ситуация обусловлена деградацией их естественной среды обитания, климатическими изменениями и охотничьим промыслом. В случае с амфибиями еще одной причиной является эпидемия хитридиомикоза — поражающего их кожного грибкового заболевания[339]. Результаты исследований, проведенных в 2017 году немецкими учеными, устрашают: за последние двадцать семь лет в шестидесяти трех природоохранных зонах Германии зафиксировано исчезновение как минимум 75 процентов всей биомассы летающих насекомых[340].

В вызвавшей широкий резонанс книге «Шестое вымирание. Неестественная история», первое издание которой вышло в 2014 году, Элизабет Колберт — журналистка, занимающаяся популяризацией науки на страницах The New York Times, — утверждала, что к 2050 году вымрет 24 процента всех существующих на Земле видов флоры и фауны, а к концу XXI века их доля может вырасти до 50 процентов. По ее словам, ежегодно вымирает четырнадцать видов (по большей части насекомые), а современные темпы их исчезновения в десять тысяч раз превышают темпы вымирания по естественным причинам[341].

Тем не менее, в отличие от проблемы климатических изменений, кризис утраты биоразнообразия, по-видимому, еще не вызвал общественного интереса, которого заслуживает эта тема[342]. Однако Джастин Макбрайан, американский специалист по истории окружающей среды, предлагает называть новую эпоху не антропоценом, а некроценом — эпохой вымирания и «запланированного устаревания жизни на Земле»[343]. Как показывают исследования различных систем нашей планеты, допуская утрату биологического разнообразия, человек в каком-то смысле рубит сук, на котором сидит. Согласно слабой версии гипотезы Геи, о которой я уже упоминала, именно органическая жизнь поддерживает стабильные геофизические и химические условия на планете.

Говоря об утрате биологического разнообразия, невозможно обойти стороной метафизический аспект этой проблемы. Колберт пишет: «В этот исключительный момент нашего существования мы можем решить (не до конца осознавая последствия), какой путь эволюции останется открытым, а какой закроется навсегда. Возможность сделать такой выбор не представлялась до сих пор ни одному виду. Увы, его результаты будут сопровождать нас еще долго»[344]. С точки зрения воображаемого будущего очевидно, что нынешняя зацикленность на проблемах экономического роста, доступа к дешевой нефти или развлечениях попросту неразумна. Как ее будут оценивать на фоне последствий массового вымирания видов? По мнению некоторых исследователей, нарушения в функционировании систем планеты в эпоху антропоцена свидетельствуют не о силе человека, а о его иррациональности[345].

В своей последней книге Эдвард Осборн Уилсон, американский зоолог и один из создателей социобиологии, предлагает радикальное решение экологического кризиса эпохи антропоцена — оставить половину поверхности всей суши на нашей планете дикой природе[346]. Известно, что главные причины массового вымирания видов — уничтожение естественной среды обитания и изменение климата. Такое решение проблемы утраты биологического разнообразия можно назвать справедливым компромиссом. Допустим, антропоцентризм давал бы нам право занять пятьдесят процентов суши (но даже такое предположение требует обоснования). Уилсон подчеркивает, что его тезис о сохранении половины Земли для дикой природы в эпоху антропоцена составляет условие дальнейшего существования человека. Хотя с точки зрения приоритетов современной мировой политики и экономики постулат Уилсона кажется оторванной от реальности фантазией зоолога, он показывает правильную пропорцию, которую мы обязаны соблюдать, решая задачи, поставленные перед нами антропоценом. Увы, национальные парки занимают в настоящее время всего около шести процентов суши. Однако хочется надеяться, что предложение Уилсона сыграет важную риторическую роль в дискуссиях об антропоцене.

В то же время антропоцен — постэкологическая эпоха. Как отмечают экологи, границу между естественным и рукотворным, между первозданной природой и областью человеческой практики[347] сегодня провести практически невозможно — она не носит абсолютного характера[348]. Сейчас трудно говорить о девственной, гармоничной или дикой природе[349]. В 1989 году уже упоминавшийся Билл Маккиббен, американский журналист и активист, выступающий за охрану окружающей среды и борьбу с изменением климата, в книге «Конец природы» (The End of Nature) говорил о Земле как о своего рода артефакте: «Земля-2», «Зеемля» (англ. Eaarth), — как раз имея в виду, что она сильно изменилась под влиянием человека[350].

Поэтому постприродная эпоха, в которую мы живем, — исключительное время, когда возвращение к природе (в том числе и человеческой природе), представляющей собой статичный и данный свыше, пассивный и безмолвный фон для нашей деятельности, уже кажется попросту невозможным. Она изменилась под воздействием неумеренной человеческой активности. В антропоцене едва ли не каждая «природная» катастрофа — наводнение, пожар, эпидемия, голод — несет на себе печать человеческого вмешательства. Это скорее постприродные катастрофы. Так что нам следовало бы говорить о постприроде и постестественной истории природы[351].

О том, что мы имеем дело с постприродой, свидетельствует, в частности, дискуссия о перемещении вымирающих видов[352]. В докладах Межправительственной группы экспертов по изменению климата встречается понятие искусственно организованной миграции видов (англ. assisted species migration)[353]. Обсуждаются планы создания миграционных коридоров, по которым животные и растения смогут перемещаться, спасаясь от последствий глобального потепления. Кроме того, появился целый набор стратегий, с помощью которых человек пытается восстановить утраченную природу: реинтродукция, искусственное заселение, укрепление популяции, искусственное оплодотворение, вживление эмбрионов родственным видам и попытки реанимировать вымершие виды[354]. Человек в данном случае действует заодно с животными, реагируя на последствия климатических изменений, вызванных его деятельностью.

Любопытным примером постприродных объектов, которых в эпоху антропоцена, вероятно, появится еще больше, можно назвать Большое тихоокеанское мусорное пятно. Оно дрейфует в северной части Тихого океана. Пятно на девяносто процентов состоит из взвеси пластиковых частиц, загрязняющих океан и образующих пластисферу, где обитают бактерии и другие живые организмы[355]. Продукты человеческой деятельности и естественные факторы образовали поразительный объект смешанного типа.

По оценкам Всемирного экономического форума, в настоящее время в Мировом океане находится более 150 тонн пластика. К 2050 году масса пластика в океанских водах, вероятно, превысит массу обитающих там рыб[356]. Именно поэтому звучало предложение назвать нынешнюю геологическую эпоху пластикоценом — эрой пластика.

В дискуссиях о наших принципах и ценностях, цене риска и экономических приоритетах мы все чаще ссылаемся на факторы, до сих пор считавшиеся чисто природными: погоду, которую не следует подвергать дальнейшим изменениям, пчел, которым грозит вымирание, сокращение запасов воды у истоков рек и, наконец, экосистемы, которые требуется охранять[357]. Мы ведем дипломатические споры о правах на тающие арктические льды, чтобы бурить там нефтяные скважины (например, спор между Данией и Россией). Становится мучительно ясно, что нельзя больше рассматривать природу как ни к чему не обязывающее благо. Как лаконично заметили Фил Макнахтен и Джон Урри, два британских специалиста по социологии окружающей среды: «Дело не просто в том, что существует природа, которую требуется охранять, а в том, что все формы ее охраны предполагают попытку понять, что есть природа»[358].

Хотя в сегодняшних дебатах об окружающей среде мы еще то и дело возвращаемся к «фетишу идеализированной природы»[359], цель проектов восстановления природы де-факто заключается в том, чтобы управлять экологическими условиями, точнее, контролировать то, что еще осталось от прежней экологии. Парки, заповедники и сады — участки, возделанные человеком. Однако естественны и эпидемии, насекомые, засухи, которым мы хотим помешать, потому что не отождествляем их с порядком и благом. Опять же, великолепные виды, которыми славятся туристические места и провинциальные курорты, зачастую нельзя назвать природными в том смысле, что они в значительной мере подверглись воздействию человека. В эпоху антропоцена мы в погоне за природой пытаемся имитировать то, что потеряли и чем — как нам кажется — природа была раньше.

Здесь мы подходим к оживленному спору, который происходит сегодня в русле размышлений об экологии между двумя моделями: моделью охраны окружающей среды (англ. preservation) и моделью ее улучшения, восстановления (англ. restauration). Он связан с философским вопросом о предполагаемых критериях подлинности природы. Однако следует обратить внимание, что указанная проблема также соотносится с восприятием времени и его оценкой. Традиционные программы охраны и восстановления окружающей среды интерпретировались как обращение к прошлому — как его сохранение. Но в XXI веке романтизация прошлого и давно утраченного состояния экосистем стремительно теряет сторонников. Возможность возвращения к первозданной, дикой природе уже не принимается в расчет. Как я уже говорила, само понятие природы весьма проблематично. Мы все яснее сознаем, что наша трактовка «естественности» и «природы» обусловлена нашими фантазиями и ценностями.

Охрана девственных, нетронутых уголков природы — задача, в наши дни уже неосуществимая. Современные заповедники и национальные парки напоминают скорее тематические парки, парки развлечений или нечто подобное симулякрам Жана Бодрийяра, а не дикую природу, если подразумевать под ней среду, не затронутую вмешательством человека. Вот почему парадигму охраны природы критикуют как устаревшую, указывая на необходимость заниматься восстановлением — компенсировать планете ущерб, нанесенный человеческой рукой. Речь идет об обновлении экосистем, которое может принимать разные формы: садоводства в масштабах планеты, своего рода ландшафтного дизайна, инженерии или управления. Эта вторая модель подводит нас к вопросу, в какой мере мы сегодня способны сознательно исправить последствия человеческой деятельности на конкретных территориях, позволяя различным видам животных и экосистемам развиваться (или исчезать) без нашего вмешательства. Приоритетом должно стать сохранение продуктивности и целостности самовоспроизводящихся экосистем[360]. Весьма вероятно, что мы можем разве что ограничить влияние человека, предусмотрительно сводя его к минимуму там, где это в принципе возможно. Наверное, это все, что сейчас в наших силах, если мы хотим отойти в своих практиках от антропоцентризма.

Но можно ли полностью исключить из современного экологического дискурса понимание природы как автономного, не затронутого влиянием человека фона любой деятельности? Парадокс в том, что это едва ли возможно. Любой созданный человеком артефакт в каком-то плане выходит за рамки задуманного, нередко приводя к неожиданным побочным эффектам. В этом отношении в наших достижениях всегда таится независимый природный импульс. Природа как активный фактор играет определенную рудиментарную роль, которую невозможно обойти стороной, — ее агентивность проявляется в нежелательных последствиях наших нововведений: эти последствия не запланированы создателями и не подчиняются им[361]. В некотором смысле, который мне кажется важным, антропоцен — эпоха непредвиденных последствий человеческой деятельности.

Незамеченная агентивность природы

«Люди, существа одновременно природные и идущие наперекор природе, всегда были своего рода аномалией. Именно этим так знаменателен антропоцен: мы видим, как природная аномалия меняет устройство природы», — читаем мы в одной из работ об антропоцене[362]. Нарратив антропоцена строится на интересном переосмыслении наших прежних представлений об агентивности. Эта перемена противоречит духу антропоцентризма. Она касается доминирующей в истории, философии и других гуманитарных науках антропоцентричной парадигмы, которая признает способность к самостоятельным действиям только за человеком. В экологических гуманитарных науках, социологии техники, акторно-сетевой теории и исследованиях науки и технологий при объяснении тех или иных явлений учитываются и другие субъекты, помимо человека, тоже наделенные агентивностью: технологические инфраструктуры, машины, другие виды, микробы, постоянные свойства почв, ограничения, еще сохраняющиеся на планете, и экологические условия. Как стараются убедить нас авторы, придерживающиеся постгуманистической концепции агентивности[363], те, кем до сих пор интересовались история и социальные науки: выдающиеся личности, герои, представители элиты, — вместе с их намерениями и индивидуальностью не составляют единственно возможный предмет изучения.

В эпоху антропоцена парадигма человеческой агентивности и человека как источника всех намеренных действий вызывает сомнение с точки зрения как методологии (это весьма слабый постулат), так и философии, — она воплощает высокомерие антропоцентризма в период дестабилизации всех систем планеты. Поэтому дискуссия об антропоцене заставляет задуматься о возможных типах агентивности и даже об альтернативных трактовках интенциональности. Исследования, проведенные в русле акторно-сетевой теории, показали, что наши действия опосредованы нечеловеческими субъектами и определяются ранее принятыми решениями, а кроме того, что агентивность можно «передать» окружающей среде. По этой причине инфраструктуры могут продолжать функционировать без участия человека, как это происходит с турникетами в аэропортах, задерживающими и пропускающими поток пассажиров, или с «лежачими полицейскими» на внутренних трассах, которые заставляют водителей снижать скорость[364]. В результате серьезно меняется и взгляд на человеческую агентивность. Она носит случайный характер, принимает разные формы, проявляется с разной степенью, подвержена колебаниям; технологические или природные факторы могут блокировать, ограничивать или направлять ее. При определенной комбинации условий ее можно даже почти полностью нейтрализовать.

Проблемы антропоцена, такие как вопрос о планетарных границах или об изменении климата на Земле, заставляют задуматься еще и об агентивности, интенциональности и ответственности — индивидуальной и моральной. Какое место индивидуальные намерения (и действия) занимают в контексте климатической катастрофы или утраты биологического разнообразия? Разве мы все не ощущаем отчужденность и бессилие? Разве не в этом причина сопутствующей антропоцену апатии? Мы отлично понимаем, что все мы поодиночке оторваны от нависших над планетой опасностей и лишены возможности на них повлиять. Тогда на каком еще основании мы можем в подобных условиях оперировать привычным понятием агентивности?

Важно, что благодаря дискуссиям об антропоцене проблема нежелательных побочных эффектов человеческой деятельности и риска, который приобрел систематический характер, привлекла к себе внимание. Теории о нежелательных последствиях, в свою очередь, выходят за рамки мышления, опирающегося на понятия намерения, рационального плана, предсказуемости и контролируемого прогресса. Теперь, когда мы сознаём существование планетарных границ, необходимо пересмотреть прежние взгляды на человеческую деятельность, потому что нет никаких внешних факторов, на которые мы могли бы списать нежелательные последствия собственного поведения. Учитывая, что определение ответственности за непреднамеренные действия неизбежно будет расплывчатым, требуется пересмотреть и прежнее понимание поведения.

Склонность игнорировать активные силы природы или связи между людьми и нечеловеческими субъектами можно расценивать как свидетельство своего рода присущего человеку цинизма и высокомерия[365]. Мы можем лишь догадываться, что послужило причиной разрыва между человеком и природой. Взгляд на природу как на мертвую, пассивную материю? Представления об огромных ресурсах, которые можно захватить и использовать? Капиталистическая тенденция любой ценой добывать то, что человек способен заполучить ради накопления капитала? Умение видеть в природе лишь источник пользы? Поиски «дешевой природы»[366] ради ее эксплуатации? Привычка думать только о практической ценности природы с точки зрения потребностей человека — «венца творения»? Или, наконец, позиция (анти)экологического нигилизма, не предполагающего никаких угрызений совести?

Возьмем такой пример: в господствующих сегодня нарративах рыночного неолиберализма природа сведена к тому, что способен увидеть в ней рынок. В этом смысле она утрачивает свою автономность. Логика рынка требует превратить в товар то, чем мы еще «располагаем» на планете. Агентивность природы здесь цинично сужена до единственного вызывающего интерес аспекта — способности приносить прибыль. В соответствии с логикой рынка, охрана природы должна окупаться, природа должна заработать, поэтому здесь не обойтись без денежных расчетов. Еще раньше, когда леса превратились в «запасы древесины», рыба и морепродукты — в «улов», животные — в «скот», реки и озера — в «запасы питьевой воды», отношение к ним как к товару и их уничтожение стали восприниматься как нечто законное[367]. Вот почему возникло такое понятие, как «экосистемные услуги», или отношение к экосистемам как к «банкам», снижающим экологический риск[368]. Сегодня все больше организаций требуют производить оценку экосистемных услуг, как, например, Европейский союз в рамках своей программы «Горизонт-2020». Кроме того, предпринимаются попытки оценивать убытки от утраты биоразнообразия. Существуют даже оценки общей стоимости всех экосистемных услуг и мирового природного капитала. Согласно этим оценкам, в 1997 году их стоимость вдвое превышала мировой ВВП[369].

В одной из своих передач, посвященных тематике антропоцена, американский радиожурналист Саймон Адлер вместе с гостями программы обсуждал, насколько целесообразно оценивать рыночную стоимость конкретных экосистем или видов[370]. Во сколько оценить функции насекомых, опыляющих растения, или летучих мышей, питающихся насекомыми, вредоносными для зерновых культур? Эксперты способны более или менее правдоподобно оценить стоимость природы для экономики конкретного государства. Нередко участников дискуссий о проблемах окружающей среды убеждают только экономические аргументы. Однако можно ли считать ссылки на них приемлемой риторической стратегией? Вне зависимости от того, как мы ответим на этот вопрос, следует иметь в виду, что, если мы смиримся с использованием экономического лексикона, мы никогда не уйдем от способа мышления и образа действий, которые, по мнению большинства критиков, и послужили главной причиной экологического кризиса в эпоху антропоцена.

Звучало мнение, что в значительной части классических социальных теорий, например в подходе Эмиля Дюркгейма, функционализме и даже социальной экологии, природу слишком опрометчиво сбрасывали со счетов[371]. Разумеется, формально узаконенный антропоцентризм социологии, как и гуманитарных наук в целом, неизбежно вытекал из необходимости выделить их в самостоятельные дисциплины. Акцент делали на значении социальной среды, необыкновенной гибкости человека и важной роли индивида. Подчеркивали уникальность человеческого рода на фоне животного мира, писали о нашей свободе, об умении человека создавать культуру и преодолевать всё новые и новые естественные ограничения посредством согласованных коллективных действий в беспрецедентных масштабах. Такого рода антропоцентризму часто сопутствовала биофобия — убежденность, что природа хаотична, непредсказуема и жестока[372]. Биофобия подталкивала к трактовке природы как аксиологически нейтрального фона, пассивной материи, ресурса, о котором невозможно рассуждать в этических категориях.

Вот почему канадский специалист по социологии окружающей среды Рэймонд Мёрфи упрекает социальные науки в теоретической близорукости, указывая, что им присущ некоторый враждебный идеализм[373]. Так, постструктуралистский тезис о том, что общество творит действительность, по мнению исследователя, доводит до опасной крайности представление, согласно которому человек свободно формирует природу и конструирует свое окружение, живя исключительно в мире символов, дискурса или языка. Сегодня подобная критика часто звучит в адрес поверхностно понятого конструктивизма, которому приписывают утверждение, что природа — выстроенная нами система. Однако, на мой взгляд, обвинения такого рода основаны на заметном упрощении и явно предвзятой интерпретации[374]. Но в одном Мёрфи, пожалуй, прав: гуманитарные и социальные науки в своих теоретических изысканиях аккуратно обошли молчанием ненужное и опрометчивое переделывание природы.

Схожие аргументы приводит Гайдн Вашингтон. В книге «Зависимость человека от природы. Как преодолеть экологический кризис» (Human Dependence on Nature. How to Help Solve the Environmental Crisis)[375] он доказывает, что представления, согласно которым природа — наше создание либо артефакт или же мы столкнулись с ее утратой и концом, по сути своей антропоцентричны и высокомерны, даже когда их развивают с проэкологических позиций. Вашингтон демонстрирует, что ученые зачастую глубоко антропоцентричны, как и экологические программы ООН. Ценность природы они рассматривают исключительно с точки зрения ее пользы для человека.

Типичное для антропоцена убеждение, что человек — мера всех вещей, даже критериев, на основе которых классифицируют происходящие на планете изменения, свидетельствует лишь о свойственной людям мании величия. Вашингтон возражает против утверждения, что окружающие нас другие виды и экосистемы могут представлять собой лишь социальные конструкты. Ведь они не продукт нашего воображения! По мнению Вашингтона, антропоцентризм — выражение самовлюбленности homo sapiens. В долгосрочной перспективе она может обнажить наше неумение приспосабливаться к обстоятельствам. Поддерживая иллюзию, что человек «творит» природу, леса, реки или погоду, мы открываем простор для внушающих тревогу проектов, в том числе инженерии человека и контроля температуры на Земле. Экологический кризис не означает, что природы нет. Если цивилизация придет в упадок, природа никуда не денется, исчезнет только человек. Именно человек зависит от природы, а не наоборот.

Вот почему даже современная риторика, построенная на тезисе о взаимозависимости природы и человека, с точки зрения Вашингтона, слишком антропоцентрична[376]. Так же обстоит дело с концепцией формирования природы, климата или экосистем. Как будто бы мы хорошо понимаем, что именно делаем, — и контролируем ситуацию. Однако, как подчеркивает канадский социолог, люди вовсе не формируют планету в таком смысле. Поэтому создается впечатление, что антропоцентризм социальных теорий (когнитивных, онтологических и методологических) в значительной мере препятствует осознанию того, что характерно для всех обитающих на Земле видов, ведь все они неизбежно зависят от экосистем и условий на планете. По словам Хэмилтона, у социологов нет выбора — в эпоху антропоцена все должны стать геофизиками[377]. Наши социальные и политические проблемы связаны с состоянием различных систем Земли.

Все это не новые идеи. Проблемы истощения ресурсов, ограничения экономического роста и демографического взрыва красноречиво требовали к себе внимания по меньшей мере со второй половины ХХ века[378]. Высказывались мнения о важности естественных процессов, экологического ущерба и влиянии неантропогенных факторов, которыми раньше пренебрегали. Социологи заговорили о проблемах энергетической безопасности, климатического и эпидемиологического риска. Социальные феномены осмыслялись в контексте окружающей среды. В этом отношении во многих дискуссиях природе начали уделять подобающее ей внимание.

Подведем итоги наших размышлений. Как подчеркивают участники споров об антропоцене, в настоящее время понятие природы представляет собой проблему, и не только нельзя вытеснить его из сферы гуманитарных наук, но и невозможно продолжать видеть в природе немое, инертное поле нашей деятельности. Сегодня трудно свести природу к «природным ресурсам», которые привыкли видеть в ней рынок и технонаука и которые можно бесконечно эксплуатировать, не терпя никаких убытков. Отсюда можно сделать вывод, что в эпоху планетарного кризиса природа выдвигает решительные требования и диктует свои нормы, ежечасно указывая нам на свою важную и активную роль.

Геоистория, новая концепция времени и ответственность за будущее

Такие явления, как «коварная» проблема климатических изменений и необратимое закисление Мирового океана, бросают вызов нашим прежним способам мышления и нашему пониманию истории. На это в 2009 году указал историк и исследователь постколониализма Дипеш Чакрабарти в тексте «Климат истории. Четыре тезиса» (The Climate of History: Four Theses)[379]. По его словам, полноценные публичные дискуссии, участники которых анализировали проблему климатических изменений, начались только в 1980‐е годы — на тот момент в ходе дискуссий обсуждали явление глобализации. После 2000 года такие проблемы, как засухи в Австралии, пожары, таяние льдов в Гималаях и в полярных областях, закисление океанских вод и вымирание видов, стало уже невозможно игнорировать в публичном дискурсе[380]. Как это влияет на осмысление нами истории?

Прежде всего дестабилизация климата, обусловленная человеческой деятельностью, означает, что естественная история и история человека составляют единое целое — геоисторию[381]. Раньше темп географических или экологических изменений считался слишком медленным, чтобы выступать главным фактором в историографических толкованиях. Такого мнения придерживались, в частности, Джамбаттиста Вико, Бенедетто Кроче, Робин Джордж Коллингвуд — все они настаивали на необходимости разделять естественную историю и историю человеческую. Лишь в рамках сформировавшейся в ХХ веке истории экологии, подхода, например, уже упомянутого мною Кросби, человек стал рассматриваться как биологический субъект, воздействующий на другие виды и окружающую среду. Однако типичное для антропоцена представление о человеке как важной геологической и экологической силе — нечто большее, нежели понятие биологического субъекта. Изменять химический состав атмосферы не то же самое, что перевозить отдельные виды флоры и фауны с одного континента на другой.

Климатическая катастрофа, угрожающая привычному для нас социально-политическому порядку, ставит под вопрос сами предпосылки дальнейшего пребывания человека на Земле, указывая на конечность проекта под названием «человечество». Она, как полагает Чакрабарти, навсегда изменит прежнее понимание времени[382]. Угроза климатической катастрофы наводит на мысль, что история приобрела постчеловеческий, постцивилизационный характер. Понимание истории в эпоху антропоцена не может опираться на принцип коротких дистанций. Мы должны научиться думать о времени с позиций предупредительных и сдерживающих мер. В этом плане временная перспектива «инвестиционного горизонта», который в экономических моделях охватывает, как правило, не более тридцати лет, явно не годится для размышлений о будущем. Поэтому в споре об антропоцене решается нечто гораздо более важное — мы пытаемся нащупать сами границы осмысления истории.

Как подчеркивает Чакрабарти, в эпоху антропоцена мы должны думать одновременно о явлениях глобального и планетарного масштаба, об истории, опирающейся на документальные свидетельства, и о временах, предшествовавших истории в таком понимании, о критике капитала и о том, какой тип мышления присущ человеку как виду. Геологическая гипотеза об антропоцене требует от историков сопоставить мировую историю капитала с историей человека как вида[383]. Это непростая задача. Чакрабарти считает, что проблема климатических изменений, скорее всего, обострит напряжение, связанное с неравномерным распределением ресурсов и власти на планете. Демографический рост в будущем с наибольшей вероятностью произойдет среди населения больших городов в бедных странах. Какое направление примут политика и конфликты на планете трущоб и климатических аномалий? Человечество не едино, а распалось на множество миров, разделенных на богатых и бедных.

Слово «антропоцен» — не только название новой геологической эпохи, но и метафора климатического и экологического кризиса в масштабах планеты. Чакрабарти не в состоянии понять, как могут экомодернисты говорить о благом антропоцене[384]. О благом кризисе, который вселяет надежду? Исследователь убежден: составление периодизации — действие, направленное на установление нормы. Поэтому предложение ввести в геологию понятие антропоцена имеет аксиологическое значение. Я соглашусь с Чакрабарти — указанным потенциалом не следует пренебрегать.

Дипеш Чакрабарти задается тем же вопросом, что и Андреас Мальм и Альф Хорнборг: антропоцен — следствие действий homo sapiens или скорее результат деятельности экономической элиты в развитых странах? Именно капиталистическая система в эпоху индустриализации стимулировала использование большого количества энергии, источником которой служит ископаемое топливо. И все же, по мнению Чакрабарти, кризис антропоцена не сводится к реалиям капитализма, а касается чего-то более важного — цикла жизни на планете[385]. Уравнивает нас то, что в ловушку антропоцена попали все, вне зависимости от исторической ответственности, которую одни народы возлагают на другие. Вот почему герменевтика подозрений, характерная для постколониального и постимперского подхода, — не самая подходящая отправная точка для размышлений о недугах антропоцена. Не время подчеркивать, сколь многое нас разделяет. Даже богатым и привилегированным не удастся избежать последствий дестабилизации климата. Как бы ни был велик человеческий потенциал и какой бы свободы мы ни достигли, мы не можем себе позволить, утверждает Чакрабарти, нарушения планетарных условий, критических условий, от которых зависит существование жизни на Земле.

Вместе с тем автор «Климата истории» ставит вопрос: кто такие «мы» как вид в эпоху человека? Никогда ранее нам не приходилось осознавать себя как вид, никогда мы не задумывались о последствиях действий всех людей в целом[386]. Риск климатического коллапса схож с риском ядерной катастрофы, только в первом случае речь идет о побочных эффектах наших действий, о суммарном влиянии множества мелких решений, уже ставших частью истории, а не о решениях, которых можно избежать, отказавшись от использования ядерного оружия. Раньше нас интересовал лишь краткосрочный успех, связанный с продолжением нашего существования и сохранением доступа к ресурсам. Чакрабарти спрашивает: что заставило бы нас измениться? Стала ли человеческая деятельность одним из природных условий, или, наоборот, мы впервые столкнулись с ситуацией, когда человечество, действительно, само определяет свое будущее? Для Чакрабарти ключевой вопрос антропоцена — в том, сможем ли мы взять на себя полную ответственность за будущее.

Границы воображаемого?

Многие теоретики отмечают, что название «антропоцен» звучит спесиво, даже высокомерно, отражая нашу браваду по поводу собственной исключительности. Участники дискуссии о новой геологической эпохе хвастливо заявляют, например, что «стратиграфический след» человечества можно будет наблюдать через миллионы лет. В этом плане идея антропоцена — яркое проявление «воинствующего антропоморфизма»[387]. По этой причине Эйлин Крист — американский специалист по социологии окружающей среды, сторонница тезиса об ограничении населения Земли за счет сдерживания рождаемости — протестует против моды на антропоцен. Как считает Крист, в этом понятии воплощены наши комплексы и стремление к превосходству. Разве может антропоцен быть поводом для гордости? Не уместнее ли в эпоху разочарования в экологической политике и отрицания говорить о мизантропоцене?[388] По какому же праву мы говорим об антропоцене? Разве мы таким образом не подчеркиваем, что человек способен полностью подчинить себе природные условия?

Мальм и Хорнборг также сетуют, что, рассуждая об антропоцене, мы упиваемся властью человека, которому вновь отводим центральное место. Эти дискуссии дают человечеству очередной повод самовлюбленно вглядываться в свое отражение. Поможет ли нам такая система понятий посмотреть в глаза охватившему планету кризису и искоренить экономические системы, построенные на эксплуатации окружающей среды и дальнейшем сжигании ископаемого топлива?

Изначально греческое слово «антропос» означало вид, условия функционирования которого связывают его с землей. Этимология латинских слов homo и humanus тоже указывает на понимание человека как существа, живущего на земле. Но, как подчеркивает Джеймс Лавлок, автор гипотезы Геи, homo sapiens объявил Земле своего рода войну; XXI век ведет войну с Геей[389]. Как это может быть, если существование человека неизбежно зависит от земли и почвы, глины и песка?[390] Разве это не прискорбно — констатировать, что категория человека по-прежнему доминирует и отодвигает на второй план другие категории, даже в эпоху устрашающих экологических проблем? Неужели представления о чем-то связанном с землей кажутся слишком скучными, чересчур приземленными, прозаичными?[391] По-видимому, понятие Земли недостаточно эффектно, чтобы с достаточной силой отражать кризисы и задачи антропоцена — в первую очередь необходимость решительной экологической политики.

Многие исследователи надеются, что понятие антропоцена не только акцентирует внимание на высокомерии людей, захлебывающихся от сознания своей силы и размаха своего влияния, но и сделает нас более чуткими к проблеме ответственности, к необходимости призвать человека к ответу за эксплуатацию и учесть другие законы, помимо сугубо человеческих. В этом смысле у антропоцена есть шанс стать первой эпохой без иллюзий, эпохой, где нет места беспечному оптимизму. Истощаются наши возможности, закрываются пути. Ситуация патовая. Существование планетарных границ резко сужает спектр вариантов, из которых человечество может выбирать.

Так получится ли у нас дорасти до ответственного, постантропоцентричного антропоцена? Или же мы так и застрянем в тупике невосполнимых потерь, наблюдая, как стремительно сужается «внешняя» по отношению к действиям человека область? В этом смысле мы и правда уже утратили природу как статичное поле деятельности. Может быть, антропоцен — эпоха, когда нам следует пересмотреть свой взгляд на планетарные границы и само понимание пределов?

Я соглашусь с теми, кто полагает, что самая трудная с политической точки зрения задача антропоцена — выработать стратегии управления непоправимым[392]. Налицо разница между нынешним системным риском, о котором некогда писал Бек, и такими катастрофами, как климатический коллапс или кризис утраты биоразнообразия. В обществе риска еще не поздно что-то изменить, риск — потенциальная опасность, которую мы оцениваем и которой стараемся избежать. В обществе катастрофы мы бьем тревогу, потому что времени уже нет. Именно об этом пишет Хэмилтон: «Слишком поздно торговаться с Землей»[393]. Настала эпоха необратимых последствий, неминуемой обратной реакции, эпоха, когда мы вот-вот перешагнем критические пороги. Мы вынуждены выработать стратегии управления непоправимым — насколько это вообще возможно.

В другом отношении речь идет об управлении неизбежным[394]. Подобное предприятие требует нового типа политики и власти. Необходимо отказаться от анализа интересов и прибыли отдельных государств, направленного на дальнейший неограниченный рост. Однако нам пока не удается ничего изменить. К тому же создается впечатление, что мы пока и не готовы к таким переменам. Всем нашим институтам присуща близорукость. Мы вступаем в совершенно новую эру мировой политики — эру приспособления к тому, что нельзя исправить. Мы оказались перед лицом неясного будущего, климатической миграции, неотвратимых решений и невосполнимых потерь. В эпоху антропоцена экологическая политика никоим образом не может ограничиваться охраной экосистем или отдельных видов. Объектом политической рефлексии должна стать скорее Земля как целое.

Поэтому не исключено, что антропоцен правильнее было бы называть рубежом, а не одной из эпох[395]. В статье с ироничным названием «Антропоцен, Капиталоцен, Плантациоцен, Ктулуцен: создание племени» (Anthropocene, Capitalocene, Plantationocene, Chthulucene. Making Kin) Донна Дж. Харауэй задается вопросом, перешагнули ли мы уже границу, за которой последствия наших действий неизбежно меняют саму суть «игры» жизни на Земле — жизни для каждого, всех форм жизни[396]. Каких доказательств этого факта мы ждем: изменения климата, превышения норм токсичности или данных об ущербе, который наносит использование экстремальных технологий, таких как добыча газа и нефти из сланцев?[397] По словам Харауэй, мы живем в эпоху «скорби о невосполнимых потерях»[398]. В эпоху разрушения убежищ для живых существ, коллапса системы.

По мнению Харауэй, эпоху больших перемен (которые нам все-таки нужны) нельзя называть антропоценом[399], продолжая придерживаться прежних, антропоцентричных категорий. Поэтому американский философ предлагает оперировать более адекватными понятиями[400]. Одно из них — плантациоцен. Мы живем во времена выращивания в огромных масштабах монокультур, истощающих почву, промышленного сельского хозяйства, промышленного рыболовства и животноводства. Мы превращаем планету в плантацию, выжигаем тропические леса, провоцируя необратимые процессы утраты биоразнообразия и целых экосистем[401]. Земля теперь представляет собой огромный ботанический сад, где образцы исчезнувших видов тешат взор человека-империалиста[402].

Еще одно понятие — ктулуцен. Оно происходит от названия одного из видов паука, Pimoa cthulu, обитающего в Калифорнии, а само это название пришло из языка гошутов — племени индейцев из группы шошонских народов, проживающих в штате Юта. «Хтонический» — греческое слово, означающее силы земли, присутствие которых проявляется во всем[403]. Харауэй важно подчеркнуть глубинную взаимозависимость живых существ, сообща формирующих экосистемы. Поэтому она и говорит о множественности видов. Харауэй — философ, всецело поддерживающий такие предложенные Латуром и Стенгерс понятия, как «наземные существа», «размещение», формирование стабильной общности или Гея. Она пишет: «Гее свойствен аутопоэзис, то есть способность выстраивать самое себя, поддерживать собственные границы, она изменчива, динамична и стабильна в определенных, а не в каких-то иных условиях. Нельзя сводить ее к сумме частей, потому что она представляет собой совершенную, целостную систему, что проявляется и в форме аномалий, в наборе параметров, которые сами по себе чувствительны к динамичным процессам внутри системы»[404].

По мнению Анны Лёвенхаупт Цзин, коллеги Харауэй, в постприродную эпоху человеческую природу тоже следует рассматривать в категориях межвидовых взаимосвязей[405]. Не стоит говорить об исключительности человека и его автономии. Такие разговоры направят нас по ложному пути. Если интерпретировать историю сквозь призму сосуществования человека с другими видами, мы обнаружим глубинную взаимозависимость. Любое живое существо влияет на другие организмы за счет своих сезонных ритмов рождаемости и моделей развития, а также за счет расширения своих территорий. Не только люди создают себе среду обитания. Если мы изменим вектор мышления в эпоху антропоцена, правильнее сказать, что это зерновые культуры «одомашнили» человека, вынудив его оставить кочевой образ жизни. История аграрных обществ, как и эпоха колониализма, в свою очередь, свидетельствует о тесной связи судьбы человека и других существ. Без сохранения своеобразного равновесия, зависящего от сохранения экологических ниш, в которых будут развиваться другие виды, мы тоже не сможем существовать.

В книге «Гриб на краю света. О возможности жизни на руинах капитализма» (The Mushroom at the End of the World. On the Possibility of Life in Capitalist Ruins) Цзин утверждает, что организмы, в наибольшей степени сформировавшие облик планеты до появления на ней человека, — бактерии и грибы[406]. Может быть, мы заняли их место — место существ, поглощенных преобразованием своего окружения на всех уровнях? История отношений человека с различными видами грибов — видами, ему сопутствующими, — необычайно увлекательна. Грибы живут в симбиозе с другими видами, например с корнями растений; они обогащают почву, отвечают за процесс гниения, накапливают в себе тяжелые металлы, они обеспечивают ферментацию, позволяя производить продукты питания, алкоголь и пенициллины. История наших отношений с грибами — это еще и разрушительные заболевания, убивающие сельскохозяйственные монокультуры (как, например, картофельная болезнь), и вред, который причиняет плесень.

Антропоцен — эпоха, когда вмешательство человека по определению заметнее, чем влияние других геологических факторов[407]. Своего рода «онтологическая неуверенность»[408] и нестабильность — приметы нашего времени. Однако неуверенность предполагает открытость и чуткость к другим. Нежданные происшествия меняют нас самих[409]. Зыбкий, нестабильный мир антропоцена — это одновременно и мир без цели, без телеологии: «Неувязка в том, что прогресс потерял смысл»[410]. Капитализм зашел в тупик. Вот почему в таком контексте уместнее говорить не о прогрессе, а об ассамбляже — непреднамеренной согласованности действий, коллективных попыток вместе с другими видами продлить свое существование.

Поэтому Харауэй утверждает: мы созидаем наше общее будущее. «Делайте свое племя, а не детей!» (Make Kin Not Babies!) — призывает она[411]. Мы должны стать близкими вне зависимости от кровных уз — не размножаться, а породниться. Может быть, многовидовая экосправедливость и есть будущее антропоцена? Время покажет.

Непрерывный апокалипсис и фетишизация катастрофы

В дискуссии об антропоцене не обходится и без апокалиптических трактовок[412]. Конечно, само представление о климате изначально было окутано мифами. Особенно это касалось стихийных бедствий: наводнения, засухи, землетрясения. Однако культурные образы, связанные с климатом, не всегда носили негативный характер — достаточно вспомнить идеализированную картину Эдема[413].

До сих пор европейские нарративы, выражающие ужас перед климатическими явлениями, принимали разное направление[414]. Порой они строились вокруг Страшного суда, греха, вины или покаяния. Апокалиптическим толкованиям нередко сопутствовал страх потерять контроль над погодными условиями. Толкования эти на тот момент были преимущественно богословскими. В XVI, XVII и XVIII столетиях климат представлял собой арену борьбы добра и зла: так, суровые зимы связывали с чарами колдуний. Проявлениями сил зла считались, например, ураган, опустошивший в 1703 году Южную Англию, или извержение вулкана Лаки в Исландии, из‐за которого в Европе в 1783–1784 годах были жаркое лето, суровая зима и надолго повисла дымка.

В эпоху европейского колонизаторства (которая началась в XVI веке, а закончилась примерно в XIX) споры о климате начали вращаться вокруг категории патологии. Влажный климат колонизированных европейцами стран и тревога, которую вселяли незнакомые места, играли важную роль в расистских нарративах. В сознании колонизаторов надолго закрепилась связь между зноем, сонливостью, апатией, влажностью и ленью, сексуальной распущенностью, безнравственностью, которые они приписывали покоренным народам. Восприятию климата как патологии способствовало и беспокойство белого человека о том, удастся ли ему акклиматизироваться[415]. По сей день, несмотря на развитие тропической медицины и изобретение кондиционеров, западный человек уверен, что типы климата можно расположить в иерархическом порядке: больше всего ценится сухой, умеренный климат. Благодаря развитию метеорологии в XIX веке и постепенному распространению достоверных сведений о причинах погодных явлений стало возможно до некоторой степени контролировать климат, а нарративы, продиктованные страхом, отошли на второй план[416].

В дискуссии об антропоцене мы встречаем многочисленные отсылки к экоапокалипсису в разных обличьях[417]. Он принимает интересную форму непрерывного апокалипсиса, который отныне будет сопровождать нас всегда. Апокалипсис предстает не как символическое завершение истории, а как постоянный фон нашей деятельности, лишенный богословского смысла или метафорической глубины. Это постсекулярный апокалипсис. О нем пишет Эрик Свингедув, бельгийский профессор географии, в работе «Апокалипсис навсегда? Постполитический популизм и призрак климатических изменений» (Apocalypse Forever? Post-political Populism and the Spectre of Climate Change)[418].

Любопытно, что идея апокалипсиса в каком-то смысле закрепляет и даже усугубляет дуализм природы и культуры. Секулярный апокалипсис предполагает, что природа наносит нам ответный удар, мстя человечеству за то, что оно так долго и высокомерно ее игнорировало[419]. Это еще раз указывает на проблематизацию уже упомянутой категории агентивности в эпоху антропоцена.

Как подчеркивает Свингедув, призрак экологической катастрофы может дать удобный повод популистам, породив множество жестов популистского толка[420]. Свингедув согласен с остроумным высказыванием Алена Бадью, назвавшего экологию «новым опиумом для народа»[421]. В период дестабилизации климатической системы все «мы» находимся в опасности. Поэтому мы объединяемся против абстрактного общего врага, который извращает систему. Климатический риск сплачивает граждан. Популистская риторика может служить аргументом в пользу атомной энергии или таких стратегий, как геоинженерия. Оба решения можно подать как возможность спасти и климат, и капитализм[422]. Свингедув здесь не ошибся.

Трудно не согласиться с утверждением, что риск климатических изменений обладает серьезным подрывным потенциалом. Но в чем именно выражается этот потенциал? Каких протестов и преобразований нам ждать? По мысли Свингедува, XXI век — эпоха постполитики, в которой царит поверхностное согласие заинтересованных лиц, чьи требования удовлетворены. Господствует убеждение, что на самом деле нет никаких альтернатив современной экономико-политической системе. Нигилизм такого рода приводит к уверенности, что мало что можно изменить. Такой способ мышления лежит в основе как присущей антропоцену апатии, так и косной энергетической политики по модели business as usual. Никто не нарушает установившийся порядок, жизнь идет своим чередом. Никто не оспаривает доминирующую систему ценностей, не доходит до открытых конфликтов. Нет областей, в которых мнения могли бы кардинально разойтись.

Для эпохи постдемократии характерен узкий спектр принимаемых во внимание политических возможностей[423]. Как полагает Свингедув, в случае климатической политики об этом свидетельствует, в частности, тот факт, что экологические активисты обычно обращаются к элите, правительству, высшим должностным лицам, не стремясь при этом создать новую элиту или новые платформы для принятия решений[424]. Климатический кризис не стимулирует формирование нового, активного политического субъекта. Вместо него образовался вакуум, что содействует апатии и климатическому тупику. Нет даже адекватных формулировок проблемы климатической катастрофы в политических категориях. Речь идет о таких формулировках или нарративах, которые привлекли бы внимание к проблеме и стали бы фундаментом для ее эффективного решения.

В эпоху постполитики все, на что мы можем рассчитывать и что наблюдаем на практике, — это вероятная фетишизация климатической катастрофы, превращение экологического кризиса в спектакль, в перформанс, эстетическое смакование риска дестабилизации климата на разные лады. За счет этого механизма нарративы об окружающей среде используют как инструменты «экологического страха». С точки зрения Свингедува, капиталистическая система извлекает выгоду из страха.

Немецкий журналист Кристиан Швегерль в книге «Антропоцен. Эра человека и ее влияние на нашу планету» (The Anthropocene. The Human Era and How It Shapes Our Planet) тоже отмечает, что в дискурсе антропоцена звучат эсхатологические интонации, которые находят огромный отклик. Особенно часто цитируют Апокалипсис американцы, демонстрируя тенденцию к мышлению в категориях катастрофы. Однако апокалиптическое мышление может принести вред, парализовав нас и не дав научиться мыслить длительными сроками, что в эпоху антропоцена совершенно необходимо. Нам не хватает представления о рациональности и ответственности в долговременной перспективе. Именно поэтому Швегерль надеется на формирование благого антропоцена[425]. Он говорит: скажем «нет» апокалипсису и начнем строить лучшее будущее; только такой антропоцен имеет смысл — созидание стабильного, справедливого будущего в надежде избежать апокалипсиса[426].

Глава 5. Лики антропоцена

Мы живем в мире, какого никогда еще не было[427].

Сон о прекрасном антропоцене

В апреле 2015 года восемнадцать исследователей и активистов, занимающихся охраной окружающей среды, выпустили совместно подготовленный ими «Манифест экомодернистов» (An Ecomodernist Manifesto)[428]. В группу экомодернистов (или экопрагматиков, а также экологических прагматиков, как их еще иногда называют) вошли Тед Нордхаус и Майкл Шелленбергер, основатели научного центра Breakthrough Institute, действующего с 2003 года, Джон Асафу-Аджайе, австралийский экономист, изучающий проблему климатических изменений, Рут де Врис, исследующая вопрос устойчивого развития, философ Марк Сагофф, который изучает движение в защиту окружающей среды, и физик Дэвид У. Кит, специалист по геоинженерии.

Нордхаус и Шелленбергер ранее опубликовали книгу «Прорыв. От смерти движения в защиту природы к политике возможности» (Break Through. From the Death of Environmentalism to the Politics of Possibility), которая послужила сигналом своего рода «выгорания» среди экологических активистов и вызвала бурную дискуссию[429]. Авторы задавались вопросом, как экономика могла бы продолжить существовать в будущем, неизбежно приспособившись к климатическим изменениям, и постулировали политику открытых возможностей и экологического прагматизма вместо «мертвого энвайронментализма», который необоснованно приписывает природе некие устойчивые глубинные свойства. Они поддерживали одновременно экономическое развитие и развитие экологического движения, выражая надежду, что эти процессы не являются взаимоисключающими. С их точки зрения, важнейшая и осуществимая задача — получение возобновляемой энергии как наиболее дешевой благодаря техническому прогрессу. Нордхаус и Шелленбергер ставили в книге вопрос о возможных стратегиях развития экологии и экономики в эпоху смуты и нестабильности.

На мой взгляд, экомодернизм — разновидность оптимистического мышления, сторонники которого делают ставку на технический прогресс и новые инвестиции в создание здоровой «зеленой» экономики. Для рассуждений экомодернистов характерна риторика беспрерывных обещаний. При этом экомодернисты не подвергают сомнению тезис о ведущей роли экономики США и других развитых стран в будущем переходе к устойчивому развитию[430].

В «Манифесте экомодернистов» воплощен рыночно-экологический оптимизм, предполагающий высокую оценку процессов модернизации. Остановимся на этом документе подробнее. В первую очередь экопрагматики подчеркивают пользу, которую до сих пор приносила модернизация. Благодаря ей увеличилась средняя продолжительность жизни, люди на Земле стали более здоровыми, а условия жизни — более благоприятными. Прогресс помог изжить крайнюю нищету во многих странах или хотя бы уменьшить ее масштабы. Авторы манифеста поясняют: «Говоря о модернизации, мы имеем в виду длительную эволюцию социальных, экономических, политических и технологических отношений внутри человеческих сообществ, которая привела к значительному улучшению в таких сферах нашей жизни, как жилищные условия, здравоохранение, эффективное использование ресурсов, экономическая интеграция, общая инфраструктура и права человека»[431]. Таким образом, они связывают прогресс не только с материальными и техническими достижениями, но и с процессами демократизации, такими как эмансипация женщин. При этом экомодернисты подчеркивают, что не следует отождествлять модернизацию с капитализмом, ростом экономического неравенства или чрезмерной властью крупных корпораций.

По словам авторов, не стоит романтизировать предшествующие эпохи как идиллические времена, когда человек жил в гармонии с природой. Плейстоцен и голоцен были эпохами, когда человек не только уничтожил крупную фауну, но к тому же активно выжигал и вырубал леса. В рассматриваемом документе подчеркивается, что целых три четверти лесных массивов были уничтожены еще до промышленной революции. Экомодернисты предостерегают против фантазий о каком-либо возврате к дикой природе. Приоритетом человечества, по их мнению, всегда должно оставаться благосостояние людей. В «Манифесте экомодернистов» сказано: «Не существует никакого конкретного состояния до вмешательства человека, на которое можно было бы сослаться и к достижению которого можно было бы стремиться»[432].

Авторы «Манифеста экомодернистов» заявляют, что экономическое развитие может не зависеть от влияния человека на окружающую среду. Беспрестанные усилия, направленные на повышение производительности, приведут нас к благому и даже прекрасному антропоцену[433]. Экомодернисты предлагают отказаться от прежних неэффективных моделей разработки климатической политики и провозглашают своего рода постэнвайронментализм, опирающийся на инвестиции в новые технологии, которые сформируют экономику нового типа. Они призывают отказаться от проектов устойчивого развития, направленных на уменьшение экологического следа (англ. footprint), который оставляет человечество, эксплуатируя ресурсы планеты. Авторы постулируют контроль степени загрязнения и адаптацию к климатическим изменениям.

Так как в развитых странах рождаемость уже снизилась, а в развивающихся странах такой сценарий тоже вероятен, экомодернисты выражают надежду, что интенсивность эксплуатации суши, лесов и природных ресурсов может достичь пика и начать снижаться уже в этом столетии. Мы можем похвастаться успехом в попытках восстановления лесов, в применении современных технологий для опреснения воды и в использовании атомной энергии, менее вредной для окружающей среды. Авторы данного документа высказываются за атомную энергию, напоминая, что ее производство требует меньших ресурсов, в том числе земельных, по сравнению с выработкой возобновляемой энергии[434].

Экомодернисты восхищаются аквакультурой, развитием городов (благодаря которому сельские местности «возвращаются к природе») и промышленным сельским хозяйством, которое позволяет прокормить растущее население. Авторы манифеста критикуют малые фермерские хозяйства как неэффективные и утверждают, что тракторы и искусственные удобрения вскоре позволят развивающимся странам модернизировать пищевую промышленность, повысив ее эффективность. Развитие аграрного сектора приведет к тому, что многие земли, которые сейчас использует человек, смогут вернуться к своему естественному состоянию.

В другом месте «Манифеста экомодернистов» читаем:

«Изменение климата и другие глобальные экологические проблемы не являются главной и непосредственной причиной огорчений для большей части населения. Они и не должны никого расстраивать. Новая угольная электростанция в Бангладеш загрязняет воздух и увеличивает объем выбросов углекислого газа в атмосферу, но в то же время существенно облегчает жизнь. Для миллионов людей, лишенных электрического света и вынужденных жечь навоз, чтобы подогреть пищу, доступ к электричеству и топливу — вне зависимости от их источника — означает улучшение качества жизни, хотя и усугубляет экологическую ситуацию»[435].

Экомодернисты сознают проблему возможных последствий климатической политики. Они отдают себе отчет в том, что издержки будут распределены неравномерно. Кто и кому имеет право указывать на необходимость экономить? Разве забота о климате не проблема, которую может «позволить себе» богатый белый средний класс, пекущийся скорее об эстетически безупречных, изящных садах, чем об окружающей среде, — и не интересующийся экономическими последствиями устойчивого развития, вся тяжесть которых ляжет на самых слабых? Кто уже сейчас выигрывает от политики устойчивого развития? Кто лишен возможности высказаться на эту тему? А ведь такие вопросы имеют, пожалуй, фундаментальное значение. В этом отношении трудно отказать экопрагматикам в здравом смысле.

Они добавляют:

«Мы понимаем, что государство играет важную роль в решении экологических проблем и стимулирует технологические разработки, в том числе за счет контроля над развитием технологий, дотаций и других средств, позволяющих выводить технологии на рынок, а также за счет законодательного регулирования, благодаря которому окружающая среда не подвергается риску. На наш взгляд, международное сотрудничество в области технологических инноваций и обмена технологическими разработками имеет определяющее значение для сельского хозяйства и энергетики»[436].

Экопрагматики пишут, что следует немедленно ускорить уже запущенные процессы декарбонизации. Они знают, что технический прогресс всегда требует эволюции институтов, которые связаны с конкретной технологией. Любое технологическое решение проблемы должно учитывать социальный, экономический и политический контекст.

Любопытно, что уже упомянутый Кристиан Швегерль в книге об антропоцене тоже описывает сценарий благого антропоцена, не загрязняющего атмосферу. Он признаёт, что в эпоху антропоцена мы живем за счет будущего[437], но нам нужны положительные примеры, картина благого антропоцена. Никто еще не знает, какой эпохой окажется антропоцен, пока что существует множество разных возможностей. Швегерль излагает развитие событий в духе политической фантастики: в его версии важную роль играют протесты жителей Китая, выступающих за охрану окружающей среды[438].

Швегерль справедливо отмечает, что проблема климата в эпоху антропоцена отсылает нас непосредственно к вопросу, в чьих руках сосредоточена власть. Он подчеркивает, что угле— и нефтедобывающие предприятия обладают слишком большим влиянием на людей[439]. Если бы энергетическим компаниям не предоставляли субсидии и льготы, возобновляемые источники энергии смогли бы составить им более серьезную конкуренцию, а инвестиции в это направление приносили бы больше прибыли.

Однако ответственность лежит не только на самих корпорациях, но и на их клиентах. Каждый день, принимая любое потребительское решение, связанное с расходом топлива, мы «голосуем за климатическую катастрофу»[440]. По мнению немецкого журналиста, нужен новый тип индивидуализма, носители которого будут оценивать любую покупку, доставляющую им удовольствие, с точки зрения ответственности за будущее планеты. В этом и заключается условие благого антропоцена[441]. В первую очередь необходимо ударить по механизмам, поощряющим потребительство. Ни к чему делить ответственность на семь миллиардов. Способность решить проблему климатических изменений — проверка человеческого рода на интеллект. В своей оптимистичной теории Швегерль подчеркивает, что мы в состоянии измениться, ведь человеческий мозг пластичен. Мы можем отказаться от погони за экономическим ростом, ценить только такие развлечения и стиль жизни, которые не ведут к загрязнению атмосферы, чинить сломавшуюся технику, оценивать экологический ущерб от производства, есть мясо раз в неделю, бережно относиться к экосистемам. Страховые фонды могут начать вкладывать средства исключительно в минимизацию вредоносных выбросов[442]. Как полагает Швегерль, сам по себе технический прогресс не решит наших проблем, как химическая и биогенетическая революции не уничтожили голод и недоедание.

Сокрушительная критика: самонадеянная фантазия или лживая пропаганда?

В мае 2015 года восемнадцать экологов, в том числе Джереми Карадонна (историк и специалист по устойчивому развитию), Филип Верграгт (философ, изучающий проблему ответственного потребления), Айрис Бороуи (историк и специалист по устойчивому развитию), Маттиас Шмельцер (исследователь, занимающийся концепцией антироста и социальной экономикой) и Питер Э. Виктор (экономист, исследующий вопросы экологии), ответили экомодернистам критикой, опубликовав документ под названием «Ответ сторонников антироста на „Манифест экомодернистов“» (A Degrowth Response to An Ecomodernist Manifesto)[443].

Критики «Манифеста экомодернистов» назвали представленный в нем подход технофильским и даже квазиимпериалистическим, подчеркнув, что в экомодернизме на самом деле нет ничего «эко»[444]. По мнению оппонентов, авторы «Манифеста экомодернистов» демонстрируют непонимание того, каковы нежелательные экономические и экологические последствия индустриализации, перехода к промышленному сельскому хозяйству и урбанизации[445].

«Манифест экомодернистов» и правда обнаруживает изрядную долю пагубного невежества как в социологическом, так и в историческом плане. Например, хотя три четверти леса, действительно, было уничтожено еще до промышленной революции, не стоит забывать, что на это у человечества ушло целых двести тысяч лет! Современный человек за 250 лет уничтожил 25 процентов лесных массивов — пугающими темпами и в масштабах, несопоставимых с медленными процессами обезлесения в доиндустриальную эпоху.

Согласно другим подсчетам исследователей, занимающихся историей окружающей среды, обезлесение нашей планеты почти на две трети приходится на ХХ век, причем одна шестая этого леса пошла на нужды деревообрабатывающей промышленности, в остальная часть была уничтожена ради освобождения земли под сельскохозяйственные угодья. За 1960–1997 годы мы утратили 10 процентов лесов Амазонии. За 1960–1990 годы сведено около 50 процентов тропических лесов в Африке[446]. Более того, наблюдаемое после 1945 года замедление обезлесения и даже частичное восстановление леса в зоне умеренного климата происходили за счет увеличивающихся масштабов уничтожения тропических лесов[447]. Аналогичным образом Японии удалось восстановить часть своих лесов (приблизительно к 1900 году на территории Японии древних лесов уже не оставалось), но достигла она этого, увеличив объемы импорта древесины, прежде всего из Индонезии. После 1965 года Япония стала крупнейшим в мире импортером древесины и продуктов ее переработки. К 1990 году в Индонезии, сделавшей интенсивную эксплуатацию лесов одним из ключевых источников дохода, была уничтожена треть всех лесных территорий. В 1997–1998 годах в Индонезии и Малайзии начались первые из целого ряда крупных пожаров: горели леса и торфяники, в результате чего в атмосферу было выброшено огромное количество парниковых газов[448].

Как указывают сторонники антироста, от индустриализации выиграли в первую очередь наиболее обеспеченные слои населения, а самые бедные оказались вытеснены в гетто и густонаселенные города по всему миру — от Китая до Бразилии. Авторы «Манифеста» не упоминают и, по-видимому, не принимают во внимание губительных для окружающей среды последствий промышленного сельского хозяйства, основанного на выращивании монокультур, использовании пестицидов и генно-модицифицированных организмов. Они не говорят о роли приватизации и монополизации рынка семян и получения патентов на генетический материал, как и о политике государственного финансирования сельского хозяйства по всему миру или о спекуляциях сельскохозяйственной продукцией на рынке ценных бумаг — спекуляциях, которые привели к голоду и нищете во многих регионах[449].

По мнению оппонентов, оптимистический лоск, который экомодернисты наводят на процессы модернизации и который лежит в основе их манифеста, напоминает позитивистскую социальную программу Герберта Спенсера, подвергшуюся критике в XIX столетии[450]. Эмансипация женщин, как и другие освободительные процессы, произошла не вследствие индустриализации. Новые технологии и экономическое развитие сами по себе не гарантируют демократизации обществ. Борьба за права человека и социальные свободы шла медленно, вовлекая широкие массы жителей разных стран, которые протестовали против существующего порядка. Промышленная революция строилась на использовании детского труда и эксплуатации представителей многих социальных групп. Несмотря на развитие здравоохранения и увеличение средней продолжительности жизни, деградация окружающей среды и загрязнение атмосферы, обусловленные индустриализацией и урбанизацией, пагубны для человека. Они ставят под угрозу здоровье и жизнь многих людей.

Авторы ответа на «Манифест экомодернистов» не мыслят безопасного будущего планеты Земля без радикального ограничения производства и потребления, особенно в развитых странах. Они постулируют устойчивый контролируемый построст и переход к экономике устойчивого состояния (англ. steady-state economy).

В настоящее время идея отделения экономического роста от эксплуатации окружающей среды — попросту фантазия. Как показывают данные о загрязнении атмосферы, количество вредоносных выбросов снижалось лишь в периоды экономических кризисов. Экономический рост всегда ведет к росту загрязнения. Об этом свидетельствует известный парадокс Джевонса, согласно которому рост энергоэффективности и технологический прогресс почти неизбежно влекут за собой рост, а не снижение потребления[451], а последний, в свою очередь, повышает уровень загрязнения.

С точки зрения критиков, экомодернисты, рассматривая чисто технологические решения проблемы, начисто забывают о какой бы то ни было осторожности. Они переоценивают значение и эффективность технологии улавливания и хранения углерода. Кроме того, авторы «Манифеста» не останавливаются подробно на щекотливом вопросе геоинженерии, хотя Дэвид У. Кит, подписавший этот документ, занимается разработкой ее методов.

Однако особенно много споров вызывает восторг экопрагматиков перед атомной энергией. Как отмечают критики «Манифеста экомодернистов», выступающие с позиций антироста, согласно данным Межправительственной группы экспертов по изменению климата, на атомные электростанции приходится лишь два процента вырабатываемой в мире энергии. По данным Международного энергетического агентства, эта цифра достигает 5,72 процента[452]. Атомная энергетика требует огромных вложений. Строительство электростанций, их обслуживание, добыча урана и накопление радиоактивных отходов, которые хранятся тысячелетиями, сопряжены с выбросом в атмосферу значительного количества парниковых газов. Еще до начала эксплуатации атомные электростанции потребляют большие объемы воды. Они повышают риск возможных аварий и террористических атак, не говоря уже об угрозе использования ядерных материалов в ходе вооруженных конфликтов. К тому же, по некоторым оценкам, запасы урана могут кончиться примерно к 2080 году[453].

В статье «Присвоение антропоцена» (Hijacking the Anthropocene) Иэн Ангус[454] называет Breakthrough Institute антиэкологическим, проядерным исследовательским центром, связанным с большим капиталом[455]. Breakthrough Institute пытается присвоить понятие антропоцена и одновременно дискредитировать экологических активистов. Как считает Ангус, говоря о благом или прекрасном антропоцене, «лоббисты» Нордхаус и Шелленбергер вредят науке, особенно наукам о Земле. Их теории совершенно нереалистичны и глубоко ошибочны. Они оптимистично утверждают, что экологический кризис — возможность обеспечить достаток и потребление всем гражданам благодаря дальнейшему техническому прогрессу и модернизации. Они не дают себе труда пояснить, в чем конкретно заблуждаются десятки экологов, отмечающих беспрецедентную опасность, в которой планета оказалась из‐за вмешательства человека. Ангус прямо обвиняет Breakthrough Institute в пропаганде, называя «фантазией» идею благого антропоцена. Авторы манифеста пропагандируют ложные идеи и искажают научные познания об окружающей среде.

Схожую оценку дает «Манифесту экомодернистов» и Клайв Хэмилтон. Рассуждая о благом антропоцене, экомодернисты, вместо того чтобы ужаснуться близорукости и алчности человеческого рода, заявляют, что нам представляется случай «гордиться планетой, которую мы сотворим»[456]. Слова о благом антропоцене и управлении «космическим кораблем под названием „Земля“»[457] приводят Хэмилтона в замешательство. Он даже высказывает предположение, что перед нами риторический прием тех, кто занимает выигрышное положение и старается обмануть обездоленных. Особенно поражает нежелание экомодернистов признать, что человечество не в состоянии создать социальные структуры и институты, обеспечивающие осознанное использование ресурсов биосферы[458].

В тексте, который он озаглавил «Теодицея „благого антропоцена“» (The Theodicy of the «Good Anthropocene»), Хэмилтон пытается проникнуть в загадку экомодернистского нарратива и утверждает, что идея прекрасного антропоцена — своего рода антроподицея[459]. В своих риторических ухищрениях экомодернисты подменяют апокалипсис теодицеей, уверяя, что вымирание видов и дестабилизация климата обернутся для человечества благом, ведь они предоставляют возможности для дальнейшего развития. Лишь безрассудная уверенность, что спровоцированный человеком экологический кризис имеет высший смысл, будучи проявлением божественного промысла, спасает от выводов наук об окружающей среде. Члены Breakthrough Institute пишут, что Землю можно превратить в «планетарный сад»[460]. Образ планеты как сада предполагает, что человек выступает в роли Бога. Подобные идеи призваны мистифицировать нас, затемнить реальную картину положения дел.

С точки зрения Хэмилтона, экомодернистская концепция благого антропоцена, как и гипотеза раннего антропоцена, умаляют значение самой идеи антропоцена, которую можно назвать революционной. Они не дают увидеть, что перед нами радикальный разрыв в истории планеты, обусловленный человеческой деятельностью. Понятие антропоцена относится не к влиянию человека на отдельные экосистемы, а к воздействию на планету в целом. Поэтому совершенно необязательно, чтобы стратиграфические данные играли в спорах об антропоцене ключевую роль. Суть дискурса антропоцена не в пятне на пейзаже, которое оставляет за собой человек, и тем более не в новом отношении человека к окружающей среде. Речь идет о серьезном сбое в процессах, определяющих динамику планеты[461].

Для Хэмилтона идея благого антропоцена, предложенная в 2011 году Эрлом Эллисом, — лишь искаженная трактовка того, на что пытаются указать исследователи планетарных систем[462]. Эллис заявляет, что люди всегда выполняли функцию распорядителей (англ. stewards) биосферы[463]. Хэмилтон сетует, что антропоцен воспринимают как эпоху, в которую мы можем формировать и контролировать различные системы планеты. Едва ли здесь есть повод для гордости, и не стоит упиваться тем, что homo sapiens стал фактором геологического значения[464]. Скорее возросла непредсказуемость.

Австралийский мыслитель в своем тексте решительно подчеркивает, что тезис о мнимой устойчивости природы, которая, по мнению экопрагматиков, после каждой резкой перемены быстро обретает равновесие, не находит подтверждения в научных исследованиях. Это полное искажение научных сведений о состоянии планетарных систем[465] — в настоящее время ученые отвергают, в частности, так называемую сильную версию гипотезы Геи (о чем я уже говорила). Заявления экомодернистов об эластичности экосистем и их способности к обновлению попросту не имеют никакого научного обоснования[466]. Локальные примеры обновления отдельных экосистем, которые они приводят, — риторический прием, направленный на то, чтобы сменить тему и отвлечь нас от сути проблемы.

События, доказывающие необходимость термина «антропоцен», произошли за такой краткий промежуток в истории Земли, что следует говорить скорее не о переменах, после которых планета вновь обретет равновесие, а о катастрофическом переломе. Явления, характерные для эпохи антропоцена и спровоцированные деятельностью человека, нельзя назвать переходными — речь о серьезных необратимых изменениях. Нельзя вернуть прежний состав атмосферы или Мирового океана. Как утверждает Хэмилтон, мы перешагнули порог, и пути назад нет[467]. Нельзя вернуться к состоянию эпохи голоцена[468].

По словам австралийского исследователя, экомодернисты могут надеть розовые очки и с воодушевлением приветствовать прекрасный антропоцен, но это не изменит картины, на которую они смотрят[469]. Экомодернизм свидетельствует о том, что технологически продвинутое общество выбирает катастрофу. Разумные белые американцы убеждают самих себя, что все будет хорошо. Название «антропоцен» должно скорее служить нам предостережением, а не вселять надежду и не укреплять нашу самонадеянность.

На тему экопрагматизма высказался и Бруно Латур. В тексте «Пятьдесят оттенков зеленого» (Fifty Shades of Green) он отмечает, что в любой политической дискуссии о людях и нечеловеческих субъектах категория антропоцена «меняет масштаб, темп, ритм, а также — что самое важное — наши представления о том, как расположены друг относительно друга рассматриваемые акторы»[470]. В эпоху антропоцена мы имеем дело с гетерогенными модусами бытия, которые не столько реагируют на перемены, сколько с обостренной чувствительностью откликаются на малейший признак кризиса. Общество неизбежно связано с природой. Тем временем авторы «Манифеста экомодернистов» по-прежнему пребывают в уверенности, что лишь человек является субъектом, способным действовать. По мнению французского социолога, это давно устаревшая точка зрения.

Как считает Латур, убежденность в близости экологической и даже геоисторической катастрофы совершенно обоснованна. «Именно поэтому энциклика папы Франциска Laudato si’, — пишет Латур, — звучит так актуально [по сравнению с „Манифестом экомодернистов“. — Э. Б.]: в ней всерьез обсуждается вопрос, что значит жить „на краю времени“, переосмысляется способность тех или иных субъектов к действию и вводится новый актор — „наша сестра и мать Земля“»[471]. Кроме того, подчеркивает Латур, экопрагматизм исходит из технологического императива. Его сторонники предполагают, что, если мы будем продолжать в том же духе — еще больше прогресса, роста, инноваций, — это нам поможет. Позиция Breakthrough Institute напоминает такие решения, как электронные сигареты, которые должны решить проблему никотиновой зависимости. Когда мы курим электронные сигареты, мы хотим продолжать курить, только без ущерба здоровью и на современный лад. Мы стремимся и дальше примирять экономический рост и эксплуатацию ресурсов с превращением Земли в прекрасный ухоженный сад[472].

Интересные соображения по поводу рассматриваемого нами спора высказывает Саймон Долби — исследователь, занимающийся проблемами экологической безопасности и мировой политики. В работе «Лики антропоцена: хороший, плохой, злой» (Framing the Anthropocene. The Good, the Bad and the Ugly) он замечает, что ни экомодернистская концепция благого антропоцена, ни катастрофическая картина ужасного антропоцена не говорят всей правды[473]. Те, кто оптимистично пишет о благом антропоцене, не дают себе труда реалистично оценить ситуацию в обществе. Какое чудо должно произойти, чтобы мы преобразили планету в сад всеобщего благосостояния, устранив экономическое неравенство и неравномерное распределение власти, которые мы наблюдаем сегодня? На сегодняшний день распределение климатического ущерба и потерь выглядит крайне несправедливым: под удар попадают самые слабые. Долби выражает опасения, что идея прекрасного антропоцена может стать оправданием для сохранения несправедливых механизмов современной политической экономики[474]. Это важная мысль, поскольку дискуссия об антропоцене влияет на дискуссию о климате и климатическую политику.

Вероятно, нас ожидает ужасный антропоцен. Долби уверен, что, продолжая придерживаться сегодняшней консервативной экологической политики, мы отдадим будущее планеты в руки богатых и могущественных. Политика и способ принятия решений в эпоху антропоцена могут оказаться страшными. Долби согласен с экомодернистами, что будущее антропоцена зависит от технологий. Однако важно, какие это будут технологии: аквакультура и солнечные батареи или более совершенные технологии наблюдения и геоинженерия? Технологии не рождаются сами по себе, их формирует наша политика. Страшный или благой антропоцен? На этот вопрос ответят нынешние и будущие властные отношения[475].

Метаболизм эпохи капиталоцена

События, сопутствующие антропоцену, такие как антропогенная дестабилизация климата, шестое массовое вымирание видов, смещение климатических зон и образование пластисферы, показывают, что в каком-то смысле оппозиция «природа — общество» уже неактуальна. Нельзя рассматривать природу как внешний ограничитель социальных систем. Уже упоминавшийся Джейсон У. Мур критикует понятие антропоцена прежде всего за то, что оно предполагает дуалистичное, поверхностное осмысление истории, упорно противопоставляя капитализм природе (под которой понимают ресурсы), а агентивность человека — агентивности природы[476]. В эпоху антропоцена нам, по всей видимости, необходимо пересмотреть отношения между капиталистической системой и природой. По этой причине, а также стремясь обозначить марксистские истоки своей модели, Мур использует термин «капиталоцен». Капиталоцен — это капитализм, понятый как способ управления природой.

В работе «Метаболический разрыв или метаболический сдвиг? От дуализма к диалектике в мире капиталистической экономики» (Metabolic Rift or Metabolic Shift? From Dualism to Dialectics in the Capitalist World Economy) американский социолог и философ утверждает, что можно трактовать капитализм как систему, развивающуюся благодаря природе, и не отделять сферу человеческой деятельности от внешней по отношению к ней природы[477]. В этом контексте он предлагает сосредоточиться на понятии метаболизма. Процесс метаболизма — это поддержание жизни на основе неорганических элементов. Под метаболизмом планеты подразумевают материальные циклы, которые регулируют жизнь на Земле, такие как фотосинтез, охота, воспроизводство, и в которые неизбежно вовлечен человек. Из истории мы знаем о разных этапах и формах метаболического сцепления человеческих практик, направленных на взаимодействие с окружающей средой, и экологии, которую эти практики меняют.

Капитализм всегда усваивал процессы биосферы, преобразуя их в капитал. Однако без биосферы нет и капитализма, как справедливо указывал в своих работах Джон Беллами Фостер, интерпретируя теорию Маркса в экологическом ключе[478]. Питательные вещества, минералы, как и все, что поддерживает жизнь, имеют метаболическое значение. История капитализма — цепь метаболических разрывов, таких как переход от обезлесения, истощения почв и сельского хозяйства к расширению городов и развитию промышленности, которые повлекли за собой появление отходов и сточных вод. В человеческой деятельности неизбежно присутствует географический аспект[479], наглядной иллюстрацией которого служит история экономических систем. По мнению Фостера, Маркс рассматривал капитал, классовое устройство общества и метаболизм как единый органический процесс.

Современные экологические проблемы следует рассматривать в их связи с вопросами рынка и экономики. Как мы уже видели, исследователи все чаще признают, что экологические проблемы — это, по сути, проблема деления общества на классы. Поэтому экологическое переосмысление модели Маркса представляется необходимым шагом. Однако нельзя просто добавить к рыночным моделям «эко−», подразумевая внешний экологический ущерб, который требуется учитывать. Как отмечает Мур, идеи, начинающиеся с «эко−», должны скорее перечеркнуть сами понятия капитала, общества и человечества. Нам нужно новое понимание богатства, а не просто другая модель его распределения. Важно поставить вопрос, что именно мы распределяем, что является условием воспроизводства[480].

Отношения капитала во многих подходах трактуются как онтологически первичные с точки зрения экологического ущерба, с которым они всегда сопряжены. Постмарксистские теоретики, в том числе тот же Фостер, обращаются к категории метаболического разрыва (англ. metabolic rift) между практикой человека и природными ограничениями. Такого рода дуализм внушает Муру беспокойство, поэтому он предлагает пересмотреть понятие метаболического разрыва и ввести диалектическую категорию метаболического сдвига (англ. shift). По мнению исследователя, в циклах развития капитализма не наблюдается резких разломов, которые предполагает понятие разрыва. Скорее имели место повороты, постепенная трансформация условий труда, отношение к земле и функционирование сообществ. Мы всегда имели дело с одним и тем же целостным метаболизмом капитала, неравенства, выселения, колониализма, власти и знания в паутине жизни[481].

В эпоху капиталоцена мы, по мнению американского социолога, неизбежно должны будем отказаться от оппозиции «природа — общество». Мы видим, что социальные отношения наносят некоторый ущерб окружающей среде, не замечая при этом, что экологические последствия могут менять общество и формировать социальные явления. В таком контексте представление о взаимодействии между социальным и природным выглядит весьма неубедительно. Заменим же его категорией диалектической, взаимной обусловленностью, предлагает Мур.

Согласно рассматриваемой концепции капиталоцена, в настоящее время (примерно с 1970‐х годов) мы наблюдаем конец «дешевой природы», которую использовала капиталистическая система. К «дешевой природе» относились труд рабов, женщин и животных, использование водных ресурсов, сырья и невозобновляемых, дешевых источников энергии[482]. Капитализм опирался на мобилизацию этих ресурсов в бесконечном процессе накопления. Разумеется, «дешевыми» они были лишь на первый взгляд, за счет истощения окружающей среды, а также эксплуатации и угнетения отдельных социальных групп. Однако в эпоху капиталоцена «даровые ресурсы» «дешевой природы», из которых неолиберальный капитализм извлекал дополнительную прибыль, перестали восстанавливаться. На это указывают отсутствие роста производительности в промышленном сельском хозяйстве, где применяются биотехнологии, отсутствие заметных открытий, связанных с эффективной добычей нового ископаемого топлива, и рост стоимости труда на мировых рынках[483]. Мы оказались в мертвой точке процесса накопления, финансируемого по неолиберальной модели, и это признак мир-экологического кризиса[484].

Поэтому капитализм — способ упорядочивания природы в сфере практики. В его рамках происходит плетение «паутины жизни» заново[485]. Однако Мур понимает жизнь не как жизненную силу. Скорее она составляет элемент классовой борьбы. Сама жизнь, как и «дешевая природа», подвергается отчуждению. Очевидно, присущие человеку способы организации в ходе этого процесса приобретают новые черты. Покоряя природу, мы меняемся сами. Социальные и экологические границы — это не два разных типа границ. Такие современные явления, как глобальное потепление или финансирование экономики, нельзя назвать ни чисто социальными, ни чисто экологическими процессами. Мур пишет: «Не почва, виды, леса или топливо, а отношения власти, производства и воспроизводства, функционирующие за счет лесов, топлива, почвы и видов, провоцируют мир-экологический кризис»[486]. Перед нами диалектическая связь между накоплением капитала, погоней за властью и процессами воздействия на природу. Ради освобождения жизни на Земле мы должны как можно скорее завершить эпоху капиталоцена. «Закроешь угольную электростанцию, — утверждает Мур, — и на день замедлишь глобальное потепление; разрушишь отношения, которые привели к строительству угольной электростанции, — и затормозишь этот процесс надолго»[487].

Смиренный антропоцентризм на своенравной планете

В книге «Своенравная планета. Судьба человечества в антропоцене» (Defiant Earth. The Fate of Humans in the Anthropocene), которую я упоминала в третьей главе, уже хорошо знакомый нам Клайв Хэмилтон излагает собственное философское понимание идеи антропоцена. Он размышляет о «строптивой», «своенравной» планете и предназначении человека в эпоху антропоцена[488]. Остановимся на этой книге подробнее.

Как нам уже известно, понятие антропоцена, с точки зрения австралийского исследователя, свидетельствует не о могуществе вида homo sapiens, а о серьезном, произошедшем совсем недавно сбое в стабильном до сих пор функционировании планетарных систем. Своенравие Земли, к которому отсылает название книги, проявляется главным образом в росте нестабильности и непредсказуемости. Земля обособляется от действий человека, все чаще удивляет нас и ведет себя скорее как не поддающийся контролю Другой, чем как «мать Земля». По словам Хэмилтона, хотя деятельность человека приобретает все больший размах, природа тоже открывается нам с неожиданной стороны. Все чаще приходится слышать, что Гея «атакует», «мстит», отыгрывается на нас, что природа упряма, климат — «страшный зверь» и нас ждут «грозные годы»[489]. Агентивность природы, которую раньше игнорировали, выходит на первый план и заставляет поставить под вопрос присущие постприродным нарративам конструктивистские тезисы о «конце природы», которые критикует Хэмилтон.

Австралийский эколог обращает внимание и на нашу растерянность, обусловленную современными темпами модификации планетарных систем. Масштаб нынешнего экологического кризиса повергает в изумление, которое действует на нас отупляюще: мы наблюдаем необычайно интенсивные, разрушительные изменения. Хэмилтон пишет: «Не исключено, что еще в этом столетии люди (прекрасно сознавая, что происходит) спровоцируют необратимую деградацию условий жизни на планете, которая является нашим домом. Более того, следует признать, что речь идет о реальной возможности нашего собственного исчезновения или по крайней мере упадка цивилизованной жизни»[490].

Мысль, что люди в состоянии влиять на планету в геологических масштабах, где время исчисляется десятками тысяч и миллионами лет, может показаться абсурдной. Но известно, что уже выброшенных в атмосферу вредоносных газов, таких как CO_2, с большой долей вероятности хватит, чтобы затормозить ледниковый период, наступление которого палеоклиматологи прогнозируют приблизительно через 50 тысяч лет[491]. Гипотетический процесс, обратный нынешнему разрушению горных ледников и ледяного покрова в Гренландии, занял бы в будущем десятки тысяч лет[492]. В силу перечисленных обстоятельств необходимо заново определить понятие истории и ввести категорию геоистории или постистории (в этом отношении Хэмилтон согласен с приведенными ранее высказываниями Дипеша Чакрабарти).

Дестабилизация разных систем планеты ставит под вопрос и будущее, каким мы привыкли его себе представлять. Разрыв, который происходит в эпоху антропоцена, перечеркивает все: стабильность мира в целом, погоды, смены времен года, прогнозируемость явлений в тех или иных климатических зонах, в океанах. Наша уверенность в непрерывном линейном развитии должна пошатнуться[493]. С философской точки зрения это серьезная фундаментальная задача.

Для Хэмилтона величайшая трагедия наших дней заключается в вошедшем в привычку отрицании трагедии. Как можно сегодня писать о мировой политике, развитии отдельных стран или технических угрозах, не касаясь проблем окружающей среды? Автор называет сложившуюся ситуацию заговором молчания, которого он не в состоянии понять[494]. Этому заговору сопутствует попытка отгородиться от проблем антропоцена мифами о прогрессе, хотя бы той же геоинженерией. Воплощенная в проекте геоинженерии надежда, что человеку удастся контролировать происходящие на Земле процессы в масштабах всей планеты, по мнению Хэмилтона, просто-напросто глупа. Этот проект олицетворяет человеческую гордыню и манию величия, а заодно служит успокоительным средством[495].

Хэмилтон перечисляет основные причины апатии антропоцена, о которой я уже говорила и которую автор книги «Своенравная планета» тоже отчасти затрагивает: власть энергетических компаний и топливного лобби, вера в простое, чисто техническое решение, которое быстро избавит нас от проблем, фетиш экономического роста, близорукость, типичная для современных политических структур, и своеобразная зацикленность культуры потребления на самой себе, основанная на отсутствии интереса к вопросу о неизбежных последствиях неограниченного производства и потребления на планете с ограниченными ресурсами[496]. Как подчеркивает Хэмилтон, в современной потребительской культуре общественное мнение апатично и аполитично. Кампании, направленные на распространение ложной информации о глобальном потеплении, разворачивались в благоприятной для них среде; кто-то их финансировал, и они ввели в заблуждение многих граждан. Никто не стремится к решительным действиям ради борьбы с изменением климата. В подобных обстоятельствах можно сказать, что экологические активисты и так добились поразительных результатов.

Как видно из книги «Своенравная планета», с этической точки зрения недостаточно заявить, что игнорировать дестабилизацию условий жизни на Земле аморально. Речь идет о чем-то гораздо более серьезном, чем преступления против человечества[497]. Апатия антропоцена — преступление против планетарных систем, против жизни в ее нынешней форме. Сила и могущество людей проявляются в том, что они представляют реальную угрозу для условий жизни, существовавших на Земле до сих пор. Более того, мы постоянно принимаем политические и экономические решения, которые наносят вред планете: выдвигаем на первый план топливную промышленность, разрабатываем планы добычи ископаемого топлива, разрешаем добывать нефть из битуминозных песков и прибегать к гидравлическому разрыву пласта, выступаем за высокоэнергетические технологические решения.

Хэмилтон полагает, что эпоха антропоцена лишена адекватных этических принципов, которые могли бы служить нам опорой[498]. Усугубляет ситуацию и то, что в теперешних условиях трудно создавать конструктивные утопические модели. Проблема выходит за рамки нравственных категорий и заставляет задуматься о нашем положении по отношению ко всему природному миру, по отношению к планете, где мы живем. За краткий промежуток длиной в несколько следующих десятилетий у нас есть шанс только сгладить процесс дестабилизации климата — предотвратить ее мы уже не можем[499]. Поэтому цивилизацией антропоцена управляет новая логика — логика адаптации, необратимости и минимизации ущерба.

Большое удивление вызывают в таких обстоятельствах футуристические картины космических полетов, запустения Земли, перенос цивилизации на Марс или другую планету. Это опасный риторический прием. Мне кажется достаточно убедительным возражение, что у нас нет морального права колонизировать Марс, пока мы не докажем, что способны гармонично существовать на Земле, не толкая планету к катастрофе. С точки зрения антропологии или экзистенциальной проблематики можно задаться вопросом: кто такой человек — вид, который, спровоцировав дестабилизацию условий жизни эпохи голоцена на Земле, обдумывает побег на космические станции и завоевание других планет?

В своей книге Хэмилтон призывает к новому, смиренному антропоцентризму: необходимо принять то обстоятельство, что homo sapiens обладает исключительной способностью воздействовать на окружающий мир. Человек выводит из строя различные системы планеты — это очевидный факт. Наша роль, к сожалению, уникальна, и назад к голоцену дороги нет. Однако это не уменьшает ценности других видов. Отказываться от антропоцентризма уже поздно, но необходимо отказаться от присущего нам самомнения.

Чтобы взять на себя ответственность, надо осознавать масштабы и размах человеческого влияния. В этом плане мы даже не слишком антропоцентричны, потому что не хотим смотреть в глаза тревожным эмпирическим данным. Хэмилтон, пожалуй, прав в том, что риторика антропоцена делает акцент на необратимом воздействии человека на планетарные системы. Такой антропоцентризм действительно можно назвать необходимой отправной точкой для дальнейших размышлений.

По мнению Хэмилтона, сохранить антропоцентризм следует и потому, что в XXI веке наша цель — уже не охрана природы, а скорее спасение самих себя[500]. Автор остается на позиции антропоцентризма, подчеркивая, что даже риторическая стратегия постантропоцентризма, хотя и нацелена на то, чтобы поставить под сомнение предвзятость, проистекающую из человеческого шовинизма, все равно строится на явно гуманистических по своей природе ценностях: терпимости к тем, кто от нас отличается, достоинстве личности, справедливости[501]. Трудно с ним спорить.

Изложенная точка зрения дает обоснование ответственности человека в эпоху антропоцена. Наличие власти само по себе предполагает ответственность. Других ответов на вопрос, чем вызван разговор об ответственности, не требуется. Хэмилтон пишет: «Можно сказать, что основания для морального обязательства охранять системы Земли и бережно относиться к ним кроются в нем самом; это обязательство проистекает из ответственности, которая сопутствует значительной власти»[502]. Доводы Хэмилтона — одна из вариаций антропоцентрических аргументов в пользу охраны природы, связанная с убеждением, что природу следует беречь ради нее самой и ее самостоятельной ценности. Позицию Хэмилтона и других исследователей, ссылающихся на неутешительные выводы наук о Земле, можно назвать наиболее близкой к холистическому (экосистемному) подходу в экологической этике. Его сторонники признают ключевой ценностью целостность и стабильность единой биотической общности, включая и неодушевленные элементы окружающей среды[503].

Как считает австралийский исследователь, постгуманизм и акторно-сетевая теория, в которых категория агентивности и даже интенциональности распространяется и на нечеловеческие субъекты, опасны с точки зрения политических задач антропоцена. В этом отношении Хэмилтон дистанцируется от концепций Латура, Харауэй и Цзин. По его мнению, эти подходы, в которых упор сделан на нечеловеческую агентивность, отвлекают от проблемы ответственности[504]. Выдвигая концепцию разрозненных действий множества элементов (людей и нечеловеческих субъектов), образующих сеть связей, сторонники постгуманизма отказывают человеку в исключительности[505]. А между тем кризис антропоцена — прямое следствие уникальной производительности человеческого труда, сверхактивности человека, его умения «делегировать» агентивность окружающей среде и задействовать разнообразные ресурсы в беспрецедентных масштабах. Если бактериям и грибам удается осуществить процесс терраформирования или переработки органических отходов по той же схеме, что и человеку, а компост одомашнивает человека, кризис антропоцена представляется естественным следствием эволюции. А как быть с проблемой политической ответственности? Если мы откажемся от представлений об исключительной человеческой агентивности, на чем основаны наши тезисы о климате как общем благе, о котором надо заботиться, и ответственности за планету? Может быть, мы окажемся бессильны? Может быть, постгуманизм только усугубит апатию? Разве постгуманизм не рассматривает исчезновение человечества как неизбежность?[506] Хэмилтон приходит к выводу, что «нам нужна скорее онтология, построенная на убеждении, что человек занимает в сети уникальное место, а не такая, которая отнимает у людей присущую им исключительную агентивность»[507].

Альф Хорнборг, на которого ссылается Хэмилтон, в статье «Предметы способствуют результатам, но не действуют» (Artifacts Have Consequences, Not Agency) различает три ключевых типа воздействия. Он пишет о 1) предметах, операции с которыми приводят к определенным результатам; 2) людях, которые руководствуются намерениями; 3) живых существах, у которых есть цели[508]. Когда мы утверждаем, что молоток, лишайник и человек действуют по одной и той же модели, это идет вразрез с нашими представлениями о власти, свободе и ответственности. На этом основании Хэмилтон и критикует постгуманистические трактовки действия[509].

Но, как мне кажется, критика Хэмилтона не затрагивает сути проблемы. К тому же она несправедлива, если рассматривать концепции Бруно Латура, Джейсона Мура, Филиппа Дескола, Анны Лёвенхаупт Цзин и Донны Харауэй в их целостности. В теоретических моделях Харауэй или Латура вопросы человеческой деятельности, эффективности сети акторов[510], характеризующих современную эпоху, и их политических последствий играют чрезвычайно важную роль. Признавая, что агентивность может распределяться между людьми и «нечеловеками», мы не отодвигаем автоматически в сторону проблему ответственности. Наоборот, акторно-сетевая теория позволяет понять, что такое агентивность, на чем строится эффективность действия на расстоянии, которое предполагает использование технологических инфраструктур и «делегирование» агентивности окружающему пространству. Ведь, не понимая принципов эффективной деятельности и механизмов агентивности, мы не сможем обоснованно рассуждать об ответственности. Многие понятия акторно-сетевой теории свидетельствуют о ее чувствительности к этико-политическим проблемам, связанным с последствиями тех или иных действий[511]. Говоря о нашей тесной связи с планетой и неотделимости от нее[512], Хэмилтон утверждает то же самое, что и Харауэй, Цзин и Латур.

Хэмилтон настороженно относится и к тезису об обращении к домодерным онтологиям, часто фигурирующему в постгуманистических теориях (в том числе у Филиппа Дескола). Здесь он усматривает другую угрозу — приверженцы такой позиции слишком опрометчиво игнорируют науку[513]. Хэмилтон ставит в упрек Цзин и Харауэй их скептическое отношение к естествознанию, понятому как проявление западного империализма и антропоцентричного модернизма. Но выживем ли мы в эпоху антропоцена, неизбежно будет зависеть от проверенных научных исследований[514]. Яркой иллюстрацией этого тезиса является следующая глава настоящей книги, где речь пойдет о распространении ложной информации, связанной с глобальным потеплением. Мы должны быть современными, поэтому нам нужны специалисты. С этим трудно не согласиться. Однако в ряде постгуманистических концепций выработан достаточно сложный подход к политической роли таких специалистов, которым перечисленные авторы, как правило, не отказывают в профессионализме, высоко оценивая достижения науки. Об этом не следует забывать.

Как полагает автор «Своенравной планеты», своего рода дух всепланетной солидарности и взаимной ответственности (несмотря на то что до сих пор Запад вел себя непростительно пассивно, не пытаясь предотвратить климатический кризис) стимулировал переговоры, которые привели к подписанию Парижского соглашения. Центральные банки развитых стран выразили беспокойство относительно возможных последствий дестабилизации климата. Представители государств богатого Севера, по-видимому, понимали, что их гражданам не избежать проблемы массовых миграций и политической нестабильности, которую сулят энергетические конфликты и войны за доступ к воде[515].

По мнению австралийского исследователя, планетарный кризис антропоцена способен объединить человечество, побудив к решительным мерам на благо окружающей среды. Это прекрасный повод для сплоченности и солидарности. Хэмилтон прямо говорит, что дискурс антропоцена должен стать центральным нарративом XXI века, без обиняков указывая на тщетность наших прежних усилий и на то, в какое положение нас в реальности ставит планетарный кризис. Однако это нарратив без счастливого финала, повествование о том, что, может быть, уже слишком поздно. Сможет ли благодаря такому метанарративу человечество, пребывающее в апатии, «вернуться на Землю»?[516]

Глава 6. Недостатки экологической рефлексии в эпоху антропоцена

Слишком поздно думать об осторожности. Теперь мы пытаемся управлять негативными последствиями[517].

Трудная задача

Несмотря на многочисленные успехи и необычайно интересные теоретические тенденции, современная экологическая рефлексия, на мой взгляд, по-прежнему обходит стороной, как это ни прискорбно, ряд важнейших недугов XXI века. Энциклика папы Франциска «Laudato si’. О заботе об общем доме», опубликованная в 2015 году, наглядно иллюстрирует эту проблему. Папа Франциск называет климат «общим благом». В пункте 203 этого документа читаем: «Поскольку рынок имеет тенденцию создавать механизм компульсивного потребления для сбыта своей продукции, люди в конечном счете оказываются увлечены вихрем излишних покупок и расходов. Навязчивое потребительство является субъективным отражением техноэкономической парадигмы». В энциклике отмечена слабость нынешней политической реакции на проблемы как экологии, так и глобальной несправедливости. Папа Франциск говорит о кризисе современного высокомерного антропоцентризма[518], необходимости экологического обращения и стремлении к справедливости в отношениях между поколениями, которая должна строится на умеренном использовании природных ресурсов. Такая позиция делает возможным отношение к природе как к субъекту. При этом папа подчеркивает, что не стоит пренебрегать научными прогнозами возможных катастроф, сформулированными в XXI веке. В энциклике цитируются слова Иоанна Павла II, который говорил: «Если охватить взглядом регионы нашей планеты, то сразу же станет очевидным, что человечество разочаровало ожидания Бога»[519].

Как следует из папской энциклики, проблема нынешнего столетия в том, что вопросы планетарного кризиса, растущего социального неравенства и разрушения демократии не рассматриваются в совокупности. На это с сожалением указывают и исследователи, занимающиеся темой климатических изменений и экологического кризиса[520]. Сегодня экология, политика и экономика неразрывно связаны друг с другом. В этой трудной ситуации нам крайне необходимо всеобъемлющее представление о состоянии мирового сообщества. Такого теоретического представления нам не дадут занимающиеся данной темой специалисты-практики, чья деятельность неизбежно направлена на решение локальных проблем. Однако, чтобы противостоять массовому вымиранию видов и дестабилизации климата, недостаточно решать конкретные локальные проблемы. В XXI веке мы, очевидно, столкнулись с беспрецедентными по своей сложности задачами. Вероятно, отчасти именно в этом причина охватившей нас апатии.

Опасные метафоры

Современная экологическая рефлексия нередко строится вокруг очень простых идей и образов. Шведский политолог Расмус Карлссон анализирует три основные метафоры, постоянно фигурирующие в дискуссиях об антропоцене: метафору экологического следа, к которой прибегает, в частности, Всемирный фонд дикой природы[521], метафору космического корабля, типичную для концепций благого антропоцена, и метафору взлетной полосы, на которой находится «самолет человечества»[522]. Оказывается, ко всем этим метафорам следует относиться с большой осторожностью.

По словам Расмуса Карлссона, постэкологический дискурс XXI столетия должен принять принципиально иной вид, расширив и углубив рассматриваемую проблематику, вплоть до того, чтобы поставить вопрос о самих нормативных основаниях проекта современности. Необходимость учитывать политические реалии эпохи антропоцена и климатических изменений наводит на мысль о совершенно новых формах политической мобилизации в доселе неслыханных масштабах. При этом важно избегать слишком идеалистических, утопических представлений и абстракций.

Метафора экологического следа в наше время выглядит попросту устаревшей, поскольку предполагает существование статичной, стабильной среды, состояние которой можно оценить и в которой отдельные индивиды и человечество в целом оставляют след использования ресурсов, упадка или загрязнений. Возместить ущерб можно было бы, уменьшив этот след, то есть ограничив потребление во имя своеобразного «климатического аскетизма» или «жертвы».

Однако в XXI веке такая теория уже никого не убеждает, особенно жителей развивающихся стран, которые в эпоху цифровых медиа прекрасно осведомлены о высоком уровне жизни в развитых странах. Кроме того, сейчас ясно, что декарбонизация процветающих экономических систем, например шведской экономики, и уменьшение их экологического следа не оказывают существенного влияния на экологическую ситуацию в развивающихся странах, равно как и на политику государств, которые выбрасывают в атмосферу все больше парниковых газов, в том числе Индии и Китая[523]. Поэтому радикально настроенные экологические активисты, в частности та же Наоми Кляйн, подчеркивают внутреннюю нестабильность мирового экономического порядка, ожидая краха или кризиса, с которым вскоре столкнется поздний капитализм[524]. Они надеются на кардинальные изменения, в результате которых стремление к высокому социальному статусу перестанет быть связано с материальными показателями. Маркерами успеха и видного положения в общественной иерархии должны быть не накопляемые материальные блага, из которых люди потребляют лишь часть, а свободное время и стиль жизни.

Метафора космического корабля, в свою очередь, намекает на возможность молниеносного взлета, преодоления препятствий, колонизации космоса. Она нередко сопряжена с воодушевлением по поводу технического прогресса, которое отчасти продиктовано осознанием, в каких трудных условиях жили предшествующие поколения и с какими опасностями им приходилось справляться. Карлссон связывает метафору космического корабля с уже рассмотренной нами экомодернистской идеей благого антропоцена и взглядами сторонников трансгуманизма, в том числе Ника Бострома, склонного прибегать к языку образов. Бостром использует метафору космического корабля, сравнивая нынешнее критическое состояние окружающей среды с нестабильным состоянием взлетающей ракеты. Запустить ракету — куда более здравое решение, чем оставить ее ржаветь на космодроме, ведь цель пуска — стабильный, продуманный полет в космос[525]. Такие исследователи, как Бостром, уверены, что человечество обладает почти астрономическим инновационным и трансформационным потенциалом: раз уж нам удалось перешагнуть столько недосягаемых границ, значит, удастся и в эпоху антропоцена. Тем не менее Карлссон замечает, что разумных оснований для такого оптимизма нет. Оптимистично настроенные экомодернисты склонны принимать желаемое за действительное, но не дают указаний, как перевести надежды, связанные с космическим полетом человечества, на язык реальной политики и глобальных социальных факторов[526]. К тому же оптимизм усыпляет нашу бдительность в отношении проблем, которые требуют нашего немедленного внимания.

Третья метафора — метафора взлетной полосы, на которой находится человечество (хотя не все люди осознают, что оказались в самолете). Длина взлетной полосы неизвестна, поэтому нельзя сказать наверняка, поднимемся ли мы на такой уровень цивилизации, что уже не будем ощущать ее недостатков, или замедлимся и резко затормозим, дорогой ценой удержав цивилизацию в состоянии вынужденной экономии. А может быть, человечество погибнет в авиакатастрофе? На подобной взлетной полосе мы оказались впервые за всю историю — мы не знаем технических возможностей своей машины, и у нас нет карты местности, к которой мы направляемся. Метафора взлетной полосы не приносит утешения, олицетворяя крайнюю степень неопределенности, типичной для эпохи антропоцена. Перед нами разные возможные сценарии будущего. Ждет ли нас климатический апартеид с акцентом на развитии системы безопасности и принятии антимиграционных законов в благополучных странах? Или нам удастся провести радикальную социальную реформу, которая приведет к более справедливому распределению экономических благ?[527] Метафора взлетной полосы отражает подвешенное состояние цивилизации. Как и Карлссон, я боюсь, что люди эпохи антропоцена могут слишком поздно очнуться от своего оптимистичного сна о полете в неведомое, исследовании космоса и еще не изобретенных потрясающих технических решениях.

Исчерпала ли себя парадигма устойчивого развития?

Участники спора об антропоцене отмечают, что парадигма устойчивого развития явно исчерпала себя[528]. Она помогла ввести в экологическую политику объективные научные критерии, близкие к экономическим. Отказ от субъективных духовных категорий и радикализма, свойственного экологам в 1970‐е годы, открыл простор для размышлений о возможностях равномерного развития и принес пользу в той мере, в какой способствовал достижению согласия между экологическими активистами, политиками и представителями промышленности. Это согласие, бесспорно, позволило претворить в жизнь множество ценных для окружающей среды проектов и решений. Но их оказалось недостаточно. Они не привели к эффективному устойчивому развитию, а неолиберальная рыночная система поставила экономику разных стран мира на грань экологического кризиса в масштабах планеты.

Главный недостаток экологической мысли в русле парадигмы устойчивого развития заключался в том, что под влиянием господствующих экономических тенденций технический и социальный прогресс оказался подчинен логике рынка. Чем больше экополитика отдельных сообществ зависела от выводов экономических экспертов, тем больше сужались рамки коллективного воображения. Сообщества были уже не в состоянии рассуждать о собственном будущем иначе, нежели в терминах очередных прибыльных технических новшеств, индивидуального потребительского выбора или торговли эмиссионными квотами[529].

Как пишет Люк Семаль, еще в 1970‐е годы и в начале 1980‐х в сфере «зеленой политической мысли» преобладало убеждение в необходимости отказаться от экономического роста. Учитывая доминирующие модели мышления, принять такую позицию было трудно, поэтому тех, кто выступал за защиту окружающей среды, причисляли к радикалам. Хотя в упомянутом ранее докладе «Наше общее будущее», представленном Международной комиссией по окружающей среде и развитию ООН, подчеркивалась связь между нищетой, экономическим неравенством и экологическим кризисом, официальное принятие концепции устойчивого развития оставляло место для погони за так называемым «зеленым ростом». Именно поэтому идея устойчивого развития представлялась более приемлемой с точки зрения экономической политики[530]. Однако опасности антропоцена, на которые указывают науки о Земле как системе, побуждают решительно отвергнуть экономический рост и начать борьбу с текущей экономической политикой, из‐за которой планетарные границы обозначаются со все большей — и все более болезненной — отчетливостью. Наблюдая невосполнимый ущерб, который мы день за днем наносим окружающей среде, мы осознаём, что сейчас имеют смысл только намного более последовательные экологические идеи и меры.

До сих пор одно из важнейших, хотя и ошибочных, направлений экологической мысли строилось на отсутствии достаточно убедительных аргументов против отделения экономического роста от материальных условий производства. В неоклассической экономической теории на первый план вышла концепция, в которой экономический рост предстает как усиление интенсивности денежного оборота на данной территории, а не как взаимодействие человека с его материальным окружением. Такое мышление помешало экономистам уделить должное внимание метаболическим процессам. Обмен питательных веществ между растениями и животными, плодородность почв, циркуляция продуктов и ресурсов между городом и деревней остались за рамками доминирующих экономических моделей.

И все же, как показывает, например, Жан-Батист Фрессо, альтернативная терминология существовала. Экономический рост можно было рассматривать в категориях взаимозависимости экосистем. Если бы только мы сделали упор на понятие экосистемы как совокупности живых организмов, которые вместе борются за выживание на конкретной территории, успешно существуют в различных симбиозах и общими усилиями создают себе жилище (греч. «ойкос»[531])! Возможно, если бы мы мыслили в категориях циркуляции, равновесия и необходимости возобновления ресурсов, дело бы не дошло до истощения планеты и отчуждения человека от окружающей среды[532].

Авторам работ об устойчивом развитии вменяют в вину, что они редко ставят фундаментальные этические вопросы в отношении господствующих экономических моделей[533]. А нам между тем жизненно необходима чуткая к проблемам окружающей среды этичная экономика, которая бы рассматривала стимулирование потребления и пропаганду гипериндивидуализма как позорные, скандальные явления[534].

По мнению таких философов, как Рут Ирвин, в спорах о климатической политике отсутствует решительная критика чрезмерного потребления[535]. Эти споры ведутся на языке традиционной экономики. Тот факт, что нам необходимо переосмыслить саму этику современности, не проговаривается достаточно отчетливо. Современные общества должны в корне изменить свои привычки[536]. В этом плане устойчивая экономика не модная утопия для избранных, а единственный шанс человечества хоть на какое-то будущее.

О том, что нынешний экологический дискурс по большей части не проблематизирует ни консюмеризм, ни индивидуализм, свидетельствуют, например, исследования Бетси Л. Верховен[537]. Она анализирует экологическую риторику газеты The New York Times[538]. Выясняется, что, хотя в публикуемых материалах об охране окружающей среды декларируется неприязненное отношение к потребительству, в них прослеживается явная поддержка рыночной экономики и даже коммерческий аспект. В период дестабилизации различных систем нашей планеты The New York Times пишет о спасительных «зеленых» технологиях, новых устройствах и стратегиях, которые помогут нам построить дружелюбную среду. Такие описания попросту косвенно побуждают читателей вкладывать средства и делать покупки. Издание знакомит аудиторию с методами оценки собственного экологического следа и рассказывает о преимуществах удаленной работы для окружающей среды. Здесь можно прочитать о выдающихся новаторах, которые внедряют полезные для климата технологии (то есть речь опять же об инвестициях и продвижении каких-либо товаров). В конечном счете риторика The New York Times оправдывает потребительское сознание и индивидуализм, агитируя при этом за осознанное отношение к окружающей среде и подталкивая читателей к самолюбованию[539].

К изложенным выше мнениям по поводу недостатков экологической рефлексии присоединяется и британский социолог Стивен Йерли. Он считает, что нам недостаточно экономических концепций устойчивого развития, преобладающих сегодня. Цель политики устойчивого развития — ограничить эксплуатацию нами природных ресурсов, чтобы наши потомки тоже могли удовлетворить свои потребности. Эта идея подразумевает гармонию между охраной окружающей среды и принципами социальной справедливости. Но экономический рост, которого ныне живущие поколения добиваются за счет климатического кредита, взятого у тех, кто еще не родился, справедливым не является.

Оппоненты политики устойчивого развития часто называют ее чисто косметическим решением. Ее указания настолько расплывчаты, что допускают самые разные интерпретации. По словам Йерли, экономические модели устойчивого развития слабо соотносятся с проблемой неравного доступа к ресурсам. В них слишком много внимания уделяется микроэкономическим решениям, а этого недостаточно. Не хватает глобального подхода, который учитывал бы долгосрочную перспективу и позволил бы подкорректировать сегодняшние принципы функционирования рынка и минимализировать истощение ресурсов на планете. В частности, когда речь заходит о новых источниках энергии, крайне редко возникает вопрос, кто будет владеть этими источниками, продавать эту энергию, пользоваться ею. А ведь эти проблемы нельзя рассматривать отдельно друг от друга. Подобных вопросов избегают и в дискуссии о дестабилизации климата, и — как мы увидим в следующих главах — в спорах о геоинженерии.

Поднимая вопрос об устойчивом развитии как залоге будущего, участники экологической дискуссии не размышляют, в каком обществе такое будущее в принципе возможно. Йерли отмечает: «Игнорирование социологического фактора ведет к тому, что картины будущего экологии слишком часто выглядят нереалистично»[540]. Я совершенно согласна с британским социологом: не учитывая важнейших социально-политических факторов (таких, как типы власти и ее носители, энергетическая независимость, деятельность наднациональных организаций), мы не создадим сколько-нибудь жизнеспособных концепций антироста или устойчивого развития. Современная экологическая рефлексия происходит в очень узких рамках: нынешние экономические и социальные условия зачастую воспринимаются как единственно возможные. Сегодняшняя расстановка сил по умолчанию выступает неизменной отправной точкой дальнейших рассуждений, поэтому возможные альтернативы не попадают в поле зрения исследователей. Традиционная экономика, построенная по неоклассической модели, тоже не готова к дискуссиям о правах отдельных стран на возмещение экологического ущерба и климатические компенсации[541].

По мнению уже упоминавшегося Хорнборга, еще один недостаток экологической мысли обусловлен тем, что мы закрываем глаза на неизбежные следствия «капитализма ископаемого топлива» (англ. fossil-fuel capitalism). Мы не замечаем, какой густой сетью оплетают Землю технологии, в основе которых лежит ископаемое топливо, и какую важную роль дешевое топливо играет в глобальной расстановке сил и сложившемся положении дел[542]. Наш мир держится на машинах и инфраструктурах, которые не работают без бензина и электричества. Без доступа к нефтяным месторождениям и сети дорог трактор бесполезен. Социальные отношения, политика, власть, нормы и ценности «делегируются» среде обитания, в том числе материальной и технологической. Привычное для нас общество не может существовать без ископаемого топлива. За счет процессов экономической глобализации и современного торгового права сегодняшнее общество построено еще и на вредной для атмосферы транспортировке продукции на большие расстояния. Наша зависимость от торговли удерживает нас в климатическом тупике.

Вот почему, как полагает Хорнборг, к концу XVIII века сформировался не антропоцен, а техноцен — эпоха неравномерного накопления технологий и неравномерного расходования ресурсов. Только когда мы будем отдавать себе отчет, кто производит технику, которой мы пользуемся, кто обеспечивает нас электроэнергией и контролирует работу базовых инфраструктур, мы поймем, в чьих руках сосредоточены влияние и власть. Однако неравномерное распределение энергии, труда и биофизических ресурсов в мире не находит отражения в экономических теориях[543]. Идеи чистого, безубыточного «технического прогресса», «когнитивного капитализма» и «общества власти» иллюзорны. За чистый информационный прогресс в развитых странах платят развивающиеся страны, которым поручают тяжелую промышленность и ответственность за утилизацию отходов[544]. По словам Хорнборга, «современные технологии в большинстве своем воплощают „социальный принцип перекладывания проблем“, касающихся как рабочей силы, так и экологического ущерба»[545]. От издержек когнитивного капитализма страдают развивающиеся страны, которые заодно обеспечивают дешевую рабочую силу.

В статье «Политическая экология техноцена» (The Political Ecology of the Technocene) Хорнборг подчеркивает, что капитализм ископаемого топлива и система распределения ресурсов, которые действуют на сегодняшний день, не являются биологической необходимостью[546]. Исторические исследования показывают, что промышленной революции, модернизации и глобализации не было бы без постоянной эксплуатации наиболее слабых в разрастающейся, костенеющей и замыкающейся в себе метасистеме глобального неравенства, которому во многом способствовали колонизация и рабство. Но это не значит, что другой мир невозможен, только он требует серьезной технологической трансформации.

Ошибочные действия экологических активистов

Размышляя о недостатках экологической рефлексии, исследователи, занимающиеся проблемой антропоцена, во многом опираются на анализ самой истории движения в защиту экологии. Эту тему затрагивают, в частности, уже не раз упоминавшаяся Наоми Кляйн и Джеймс Густав Спет — американский юрист, изучающий законы об охране окружающей среды.

Из истории экологического движения видно, что тактика активистов претерпела заметные изменения. В 1969 году была основана организация «Друзья Земли» (Friends of the Earth), в 1971 году — «Гринпис» (Greenpeace). Принципы охраны окружающей среды, существующие, например, в Соединенных Штатах, возникли не сами по себе, и тем более неправда, что возникли они с подачи представителей бизнеса. В 1970‐е годы был учрежден Фонд защиты окружающей среды (Environmental Defense Fund, далее — EDF), который занимался тем, что возбуждал иски против крупных компаний, использующих ядовитые вещества. Так, EDF подал в суд на производителей опасного для окружающей среды пестицида ДДТ. В 1970‐е годы в США вышло целых двадцать три постановления, связанных с экологией.

Однако уже в следующее десятилетие обозначились новые стратегии, в том числе сотрудничество с производителями ядовитых веществ, которое практиковал и EDF под руководством Фредерика Круппа. В основе новой тактики экологических активистов лежало стремление убедить предприятия, что экологичные решения позволяют сокращать затраты и выходить на новые рынки. Такой подход отвечал философии устойчивого развития, понятой с позиций рынка. В 2009–2013 годах EDF получал щедрое финансирование от семьи Уолтон, владельцев фирмы Walmart. Доходы фонда в этот период существенно выросли.

Как я уже говорила, Наоми Кляйн отрицательно относится к тому, что многие экологические организации в США поддержали соглашение, которое привело к созданию Североамериканской зоны свободной торговли (Североамериканское соглашение о свободной торговле, или НАФТА — от North American Free Trade Agreement). Я согласна, что пренебрегать экологическими последствиями глобализации торговли было большой ошибкой. Важно отметить, что первые постановления, направленные на охрану климата, по времени практически совпали с решениями, касающимися глобальной свободной торговли. В 1994 году была создана Всемирная торговая организация (ВТО), в которую в 2001 году вступил Китай. За 1995–2015 годы интенсивность движения грузовых товарных судов выросла на четыреста процентов. Хотя развитые страны не считаются ответственными за загрязнения, обусловленные международной торговлей (и производством в Китае товаров для ее нужд), наибольшую выгоду эта торговля приносит именно западным государствам, в значительной мере влияя на рост выбросов парниковых газов. Ангус, в свою очередь, указывает на ущерб, который причиняет экологии транспортировка товаров на большие расстояния. Если представить международный транспорт как отдельную страну, она заняла бы шестое место в мире по выбросам парниковых газов — после Японии[547]. Это больше, чем вся Африка[548]. На объемы выбросов влияет не только транспортировка товаров, но также их упаковка, охлаждение и хранение (например, пищевых продуктов).

При этом, как считает Кляйн, есть основания утверждать, что при подписании международных торговых соглашений проблемы климатических изменений целенаправленно и последовательно избегают. Однако крупнейшие американские организации по охране окружающей среды, которые Кляйн называет «зеленым истеблишментом» (исключая «Гринпис», «Сьерра-клуб» и «Друзей Земли»), в период президентства Билла Клинтона, и даже по рекомендации Эла Гора, поддерживали договоренности о свободной торговле, в том числе НАФТА, и упорно молчали, не привлекая внимания к реальному вреду, который свободная торговля причиняет экологии[549].

Более того, международные торговые соглашения, особенно предписания ВТО, ставят под угрозу будущее возобновляемой энергии. В 2010 году Соединенные Штаты оспорили одну из программ финансирования ветроэнергетики в Китае, обвинив ее в протекционизме. В 2012 году аналогичное обвинение было выдвинуто в адрес программы развития солнечной энергетики в Индии. По инициативе Японии и стран Европейского союза ВТО заблокировала чрезвычайно перспективные программы зеленых тарифов, обеспечивавшие приоритетный доступ к сети и стабильные цены для поставщиков возобновляемой энергии в Канаде[550].

С точки зрения международного права льготы для местных предприятий являются формой дискриминации. Но рынок возобновляемой энергии может существовать только при целенаправленной поддержке, иначе у него нет шансов. Как отмечает канадская журналистка, Дания, где 40 процентов электроэнергии в настоящее время получают из возобновляемых источников, еще в 1970‐е годы, до появления договоров о «свободной торговле», при активной финансовой поддержке со стороны правительства внедрила ряд инвестиционных программ.

Поэтому международное торговое право следует переписать. Это радикальный тезис, но, если он не найдет поддержки, нам не выбраться из климатического тупика. Торговое право в значительной мере разрабатывалось без участия общества и до сих пор определяет жизнь человечества и влияет на будущее планеты. В частности, вопросы вызывают правила, на основании которых энергетические компании могут подать в суд на правительство страны, если считают, что оно ущемило их в получении прибыли. А финансирование еще больше укрепляет позиции энергетических предприятий[551].

Эпоха свободной торговли — неблагоприятное для климата время. Трудные времена наступили и для множества мелких производителей и фермеров в странах, которые не обладали серьезным влиянием на международное сообщество и экономическая зависимость которых из‐за глобализации только усилилась. По мысли Кляйн, нам следует вернуться к продаже основных товаров на локальных рынках, радикально ограничив энергозатратные перевозки на большие расстояния.

Подчеркнем, что канадская журналистка не одинока в своем мнении о необходимости пересмотреть правила международной торговли. Другие авторы тоже призывают создать Всемирную экологическую организацию, или ВЭО (World Environment Organization), по модели ВТО[552] и внести кардинальные изменения в современное международное торговое право. Уильям Нордхаус пишет, что существующие соглашения по международной торговле требуют «климатических поправок»[553]. Питер Ньюэлл и Мэттью Петерсон, в свою очередь, выступают за учреждение Всемирной экологической организации, равноценной ВТО[554].

Неэффективным и ошибочным оказалось и решение экологов сосредоточиться на борьбе за введение системы торговли эмиссионными квотами в период президентства Барака Обамы. Эта тема отвлекла внимание общества, например, от мер по введению налога для компаний, причиняющих серьезный ущерб окружающей среде. К тому же торговля эмиссионными квотами породила множество патологий. Автор книги «Это меняет все» (This Changes Everything) описывает способы паразитировать на системе компенсаций за отказ от загрязнения. В книге Кляйн затрагивает и проблему выгодной продажи углеродных кредитов предприятиями, которые загрязняют окружающую среду. По ее словам, во многих странах «леса, являющиеся общим достоянием, превращают в частные лесные хозяйства и питомники, владельцы которых могут получать так называемые „угольные кредиты“»[555]. Это связано с уже упоминавшейся проблемой двойного учета выбросов парниковых газов.

С точки зрения канадской журналистки, опасность заключается и в узком понимании мер по стабилизации климата, характерном для основного направления экологического активизма[556]. Майкл Шелленбергер и Тед Нордхаус, приверженцы экомодернизма, о которых я уже писала в пятой главе, в книге «Прорыв. От смерти движения в защиту природы к политике возможности» (Break Through. From the Death of Environmentalism to the Politics of Possibility) справедливо заметили, что сторонники популярных экологических движений не предлагают плана действий, который бы вдохновлял на какие-то меры в нынешней критической ситуации[557]. Это один из главных симптомов апатии, свойственной эпохе антропоцена. Еще одна серьезная проблема — нежелание экологических активистов создавать какие-либо структуры и институты, особенно в Северной Америке[558].

Схожего мнения придерживается и Спет, полагая, что экологическое движение до сих пор опиралось по большей части на решения, которые претворялись в жизнь средствами политического контроля. Оно носило прагматический и преобразовательный характер. Его сторонники шли на компромиссы. Но переговоры по экологической обстановке не принесли ничего, кроме разочарований, а соглашения оказались лишены конкретики и никого ни к чему не обязывали[559]. Выяснилось, что недостаточно доверять правительству, действуя в рамках существующей экономической системы и властных отношений. Аналитические центры, связанные с идеологией рыночного фундаментализма, получали больше поддержки и более щедрое финансирование. Им удалось эффективно препятствовать введению экологических мер и попыткам сократить объем выбросов парниковых газов. Основные силы экологического движения почти ничего не добились, а сотрудничество с правительством США в условиях лоббистской политики не принесло желанных результатов[560]. Вот почему многие экологические активисты и мыслители, сознавая слабость американской демократии, пытаются вести борьбу за охрану окружающей среды на уровне локальных сообществ. Они стремятся отстаивать права этих сообществ на конкретные экосистемы, воду или участки суши[561]. Вот только продиктованы эти стратегии скорее безысходностью.

В книге «Это меняет все» Наоми Кляйн подробно описывает не менее опасный и, как оказалось, скорее вредный «союз крупного бизнеса и зеленого истеблишмента»[562]. В частности, она упоминает деятельность организации Nature Conservancy. Компания ExxonMobil подарила этой организации землю в штате Техас, на которой она порекомендовала пробурить скважину и наладить добычу нефти и газа. Представители «зеленого истеблишмента» сотрудничают с энергетическими концернами. Так, WWF сотрудничала с Shell, а Nature Conservancy — с BP и Shell. Но хуже всего, что ключевые природоохранные организации, такие как та же Nature Conservancy, по меньшей мере до 2013 года вкладывали миллионы долларов из своего бюджета в энергетические предприятия, потому что они приносили наибольшие доходы! В 2007–2010 годах уже упомянутый «Сьерра-клуб», в свою очередь, принимал миллионы долларов от известной газовой компании. Организации зеленого истеблишмента инвестировали средства в акции Shell и BP. Только в 2013 году под давлением общественного мнения они начали принимать меры, которые должны были положить конец их отношениям с топливной промышленностью.

Решение первое: экологизация гуманитарных наук

Трудно предложить конструктивные решения обеих проблем: как климатического тупика, так и слабости современной экологической мысли. На их поиск направлены усилия многих интеллектуалов и активистов. Безусловно, это тема для отдельной дискуссии. В этом разделе я хотела бы выборочно обсудить лишь часть тех постулатов, которые выдвигались в контексте обозначенных выше проблем.

Не подлежит сомнению, что на теоретическом уровне преодоление трудностей антропоцена потребует экологической корректировки гуманитарных наук. Она должна охватить одновременно множество уровней, и сделать это будет нелегко. Но как нам оптимально скорректировать свои концепции и теории с поправкой на климат в условиях проблематизации самого понятия природы наряду с антропоцентризмом? Могут ли современные гипотезы и установки ученых охватить во всей сложности связи между человеком, климатом в состоянии дестабилизации, необратимыми потерями и такими технологиями, как геоинженерия? Хотя, вероятно, гуманитарные науки будут неизбежно учитывать экологическую проблематику, этот сдвиг происходит в трудных условиях постоянного ускорения[563].

На какие тенденции следует обратить внимание в первую очередь? Это чрезвычайно сложный вопрос. Компетентности одного автора, разумеется, не хватит, чтобы оценить состояние гуманитарной экологической мысли и климатических предпосылок XXI века. Поэтому я касаюсь лишь отдельных тенденций, анализируя методологические трудности и понятийные проблемы, с которыми они связаны.

Говоря об экологизации гуманитарных наук в эпоху антропоцена, прежде всего, пожалуй, следует обратить внимание на оформление так называемых экологических гуманитарных наук. Ноэль Кастри, британский профессор географии и эколог, определяет экологические гуманитарные науки как междисциплинарные исследования и практики, направленные на изучение отношений и взаимозависимости человека и нечеловеческого мира. К этой области, в частности, относятся экологическая философия, экологическая история[564], антропология, социальная география, политическая экология (в том числе политика природы) и экокритика, которую я уже упоминала во введении. Они занимаются анализом форм восприятия, способов оценки, идей и эмоциональных позиций, связанных с отношениями людей и нечеловеческих субъектов[565]. Результаты исследований в области экологических гуманитарных наук обсуждаются, например, в заслуживающем внимания журнале Environmental Humanities, который выходит с 2012 года[566]. Как отмечает Кастри, экологические гуманитарные науки развиваются благодаря исследованиям, которые проводят австралийские институты.

Любопытно, что к экологическим гуманитарным наукам можно отнести и экоэкономику. Однако следует иметь в виду, что существует два направления: так называемая экономика окружающей среды (англ. environmental economics) и экологическая экономика (англ. ecological economics). Эти две дисциплины принципиально отличаются друг от друга. Экономика окружающей среды прекрасно вписывается в основное русло неоклассической экономической теории, не подвергая сомнению методологию анализа издержек и выгод. Экологической экономике, зародившейся в 1980‐е годы, присущ гораздо более радикальный подход, предполагающий решительное внедрение принципов устойчивого развития. Она изучает коэволюцию природных систем и экономики и провозглашает необходимость охраны природного капитала. Экономические модели этой дисциплины не допускают замены природного капитала капиталом, который создает человек. Экологическая экономика восходит к теории экономики устойчивого состояния, сформулированной американским экономистом Германом Дэйли[567], и уже упоминавшимся концепциям антироста (англ. degrowth), которые разрабатывали такие экономисты, как Николас Джорджеску-Реген, Жак Гринвальд и Серж Латуш. Она предполагает нормативный аспект, поскольку отмечает ценность справедливости и межпоколенческого равенства, а также необратимость процессов деградации окружающей среды.

В свою очередь, экологическая история, зародившаяся в 1970‐е годы, применяет методы экологии к историческим исследованиям[568]. Историческая география исследует ландшафт, который может служить достоверным историческим источником. Одинаково актуальные в эпоху антропоцена проблемы смещения климатических зон и миграции населения требуют пересмотра некоторых принципов, которыми до сих пор руководствовалась география. Развивается история климата, стимулом к чему послужили исследования Фернана Броделя и Эммануэля Ле Руа Ладюри[569]. Биоистория занимается проблемами географических условий, колонизации тех или иных территорий определенными видами, влиянием флоры и фауны, рек, лесов, морей и запасов топлива[570]. В рамках культурных исследований животных (англ. animal studies, human-animal studies, anthrozoology) вырабатывается непредвзятый, неантропоцентричный подход, при котором акцент делается не на том, что важно для человека, а на интересах животных как живых существ[571].

С упомянутыми дисциплинами тесно связана другая область — экологическая социология. Экосоциология как научная дисциплина оформилась в конце 1980‐х годов в результате рефлексии над деятельностью экологических движений. Она изучает наиболее популярные в обществе понятия и взгляды, связанные с окружающей средой, а также практики и позиции экологических активистов, кампании, нацеленные на охрану природы, примеры сотрудничества или конфликтов между разными экологическими организациями и движениями[572].

На необходимость переосмыслить отношения между человеком и окружающей средой в эпоху антропоцена откликнулись и приверженцы постгуманитарных наук[573]. Постгуманитарные, или экогуманитарные, науки — междисциплинарная область теоретических и методологических подходов, разрабатываемых в русле постантропоцентрических тенденций. Представители этой сферы все чаще предлагают свои решения, часто очень несхожие между собой.

На мой взгляд, важнее всего, что критические постантропоцентрические модели, которые возникают в ходе экологизации гуманитарных наук, формируются прежде всего как ответ на опасное самомнение, присущее антропоцентрическим концепциям[574]. Но, возможно, характерный для экологических гуманитарных наук постантропоцентризм лишь отражает потребность в постепенном отказе от антропоцентризма — отказе, который позволит занять более взвешенную позицию? Как мне кажется, скорее речь идет о внутренней реорганизации самих гуманитарных наук в ответ на экзистенциальные и политические проблемы XXI века. Уже упоминавшийся постгуманизм, который отвергает антропоцентризм, тоже весьма неоднороден внутренне. Постгуманистические концепции роднит интенсивная рефлексия на тему возможности преодолеть бинарные оппозиции, раньше считавшиеся бесспорными: «нечеловеческое — человеческое», «природа — общество», «животное — человек», «живое — искусственное», «сознание — машина»[575]. Отчасти постгуманистические модели возникают в ответ на необходимость оценки новых цифровых или биомедицинских технологий, которые испытывают в лабораториях[576]. Имеются в виду технологии, благодаря которым люди смогут вступить в постчеловеческую эру или по крайней мере в переходную трансгуманистическую эпоху. Представители этого течения осмысляют и активно переоценивают такие фигуры, как андроиды, химеры, симбионты, монстры и гибриды[577]. При этом к ценностям, больше всего занимающим постгуманистическую мысль, следует отнести ответственность и осторожность[578].

Решение второе: политика природы

Еще один способ преодоления трудностей для современной экологической мысли — политика природы, концепцию которой сформулировал Бруно Латур[579]. По сравнению с экологизацией гуманитарных наук этот проект носит гораздо более практический характер. Он предполагает серьезный пересмотр политических целей современных экологических движений и собственно экологической политики. Как утверждает французский социолог, в эпоху антропоцена мы должны строить политику на совершенно иных основаниях, нежели до сих пор. Остановимся подробнее на его теории.

Латур в своих работах давно уже подчеркивает, что нам нужны новые категории, модели и метафоры. Еще не выработаны политические стратегии репрезентации насущных общественных вопросов эпохи антропоцена, потому что до сих пор мы не сталкивались с такими серьезными проблемами, как дестабилизация климата, нарушение гомеостаза океанов или необходимость перевести экономику на возобновляемые источники энергии.

Данная модель отрицает традиционное понимание политики или же требует его модификации, для которой надо отказаться от эссенциалистских надежд на определенность, позволяющую принимать политические решения. Цель политической экологии Латура не забота о природе, а забота о стабильном будущем сообщества. В то же время политика антропоцена должна наделить политическим голосом нечеловеческих акторов (например, климат, отдельные экосистемы или виды) и учитывать права следующих поколений (в соответствии с принципом климатической и межпоколенческой справедливости).

По мысли Латура, сейчас уже нет смысла прибегать к природоохранной риторике (нерефлексируемой). Хотя справедливости ради стоит отметить, что внимание экологических активистов никогда не было направлено на абстрактную природу, а скорее на конкретные биотопы, ситуации и проблемы. Главное достоинство политической экологии — в том, что она не выделяет и не возводит в абсолют никакой уровень: с ее точки зрения что угодно, кажущееся незначительным, например пчелы, устье реки или тающий ледник, может оказаться важнейшим политическим приоритетом.

Как предполагает проект политики природы, следует сделать акцент на том, что истинный предмет экологических споров составляют неоднородные онтологические связи между разными элементами, такими как кольцевая дорога в большом городе, инвесторы, вымирающие виды животных, расходы местных жителей на транспорт, количество сжигаемого бензина, пробки в центре, политика органов городского управления, чьи-то дома и сады, которые строительство дороги ставит под угрозу. Когда начинаются подобные споры, оценивают возможные перспективы, прибегают к экспертизам и количественным измерениям, обращаются к законодательству, учитывают интересы потребителей и т. д. Внимание направлено уже не на охрану природы (от промышленности или человека), а на бдительное отслеживание все более разнообразных связей, из которых складывается наш мир.

По мнению Латура, надо сознавать, что ни одно политическое экологическое движение на сегодняшний день не в состоянии дать универсальное определение общему благу для природы «вообще». Поэтому в эпоху антропоцена необходимо сделать целью экологической политики стабильное будущее сообщества людей и нечеловеческих акторов, находящихся в отношениях взаимозависимости.

Думаю, можно с уверенностью назвать понятие стабильности ключевым для модели политики природы, ее главным стержнем. Но что именно имеет в виду Латур, говоря о стабильном, гармоничном будущем сообщества? Вероятно, будущее без напряженности, конфликтов и хаоса. Задача осторожной и дальновидной глобальной политики — не допустить краха и уничтожения тех институтов и моделей жизни, которые мы сегодня ценим. Подразумевает ли постулат о стабильном будущем консервативное видение копии привычного для нас мира? По всей вероятности, необязательно. Полагаю, данная модель допускает и стабильное будущее, выгодно отличающееся от настоящего.

Как показали многочисленные споры и публичные дебаты на экологические темы, экспертам, к которым обращаются как руководящие чиновники, так и активисты, часто не удается прийти к единому мнению. Сегодня, когда отношения между обществом, природой и новыми технологическими возможностями все более усложняются, у нас не получится точно определить риск, последствия или причинно-следственные связи. И, как считает Латур, мы должны отдавать себе в этом отчет: в периоды кризисов планетарного масштаба решения нередко приходится принимать в условиях ограниченной осведомленности.

По мысли Латура, подходящим инструментом для описания нашего теперешнего положения могла бы служить секулярная, многоплановая с онтологической точки зрения метафора Геи (вместо таких вариантов, как уже обсуждавшаяся «природа» или гармоничная «природная система»). Мы уже не имеем дело с объективными законами природы, от имени которой могут определенно высказываться представители точных наук. Одновременно речь не идет о природе как управляемой кибернетической системе с предсказуемыми реакциями.

Однако не следует понимать Гею как онтологически однородный объект. Она представляет собой мозаику не универсальных, а скорее локальных зависимостей[580]. Любое насекомое, бактерия, организм, пытаясь завладеть территорией или стремясь к размножению, сталкивается со множеством опасностей. Материальное, природное, политическое и техническое, нарративы и институты сплетаются в единый клубок ответных реакций. Гея автономна, неподвластна контролю и непредсказуема: ничего нельзя знать заранее, всегда возможны неожиданности.

Как ни парадоксально, Гея может оказаться чрезвычайно чувствительной к нашему вмешательству, но может и остаться безучастной. Ведь сохранение человеческого рода не является обязательным условием биологического равновесия на нашей планете. Гея будет существовать и дальше — в соответствии с принципом самоподдержания равновесия; экологическая опасность угрожает скорее человечеству. Гея — понятие максимально далекое от антропоцентризма. Поэтому политика природы — постантропоцентрический подход. Помогут ли метафора Геи и сформулированная Латуром концепция политики природы нам выйти из апатии в эпоху, когда разнородные связи утратили структуру и уже близки к хаосу? Вскоре мы это узнаем.

Глава 7. Риторика дезинформации

Мы ставим свое будущее под удар[581].

Введенные в заблуждение

С 2008 года Соединенные Штаты занимают второе (после Китая) место по количеству выбрасываемых в атмосферу парниковых газов. Следующие места в этом позорном списке занимают Индонезия и Бразилия[582]. В 2006 году 35 процентов американцев полагали, что глобальное потепление объясняется не человеческой деятельностью, а естественными природными явлениями. В 2007 году около 40 процентов жителей Америки были убеждены, что ученые до сих пор спорят, вызвано ли повышение средней температуры на Земле деятельностью человека[583]. В 2009 году доля тех, кто считает, что глобальное потепление не связано с деятельностью человека, выросла в этой стране до 44 процентов[584]. 2011 год не принес особых изменений: 35–40 процентов американцев по-прежнему не соглашались с утверждением, что климат меняется и уж тем более что это происходит по вине человека[585]. Как такое возможно?

В 2007 году доля тех, кто был уверен, что, продолжая сжигать топливо, человек спровоцирует изменение климата, составляла среди американцев 71 процент. Годом позже только 59 процентов опрошенных разделяли эту точку зрения[586]. В 2011 году их количество сократилось до 44 процентов. Как подчеркивает директор Исследовательского центра Пью, перед нами один из наиболее серьезных наблюдаемых сдвигов в общественном мнении за столь короткий промежуток времени[587]. Что же привело к такой перемене?

Энтони Гидденс в книге «Политика климатических изменений» (The Politics of Climate Change, 2009) отметил, что те, кто не верит в изменение климата, оказывают поразительное, непропорционально огромное влияние на общественное мнение, — особенно если учитывать, что в самой климатологии очень немного тех, кто придерживается подобных скептических взглядов[588]. Благодаря современным исследованиям в области науки и технологий мы теперь можем объяснить этот феномен[589]. Так как за указанным явлением скрывается целая система риторики дезинформации, составляющей неотъемлемый элемент экологической риторики антропоцена, проанализируем подробно ее специфику[590].

Неверие по заказу: global warming denial movement

В литературе по исследованиям науки и технологий описано множество примеров впечатляющих кампаний по дезинформации: кампаний, задача которых — сеять сомнения по заказу. Самые яркие из них касались вреда курения: утверждений, что употребление табака ведет к раку легких, что никотин вызывает привыкание и что так называемое пассивное курение тоже опасно[591]. Другие подчеркивали неоднозначность проблемы так называемых кислотных дождей, ставили под вопрос опасность асбеста, озоновой дыры и подвергали сомнению разрушительное воздействие фреонов (CFC) на озоновый слой. Кроме того, в ходе таких кампаний систематически выражается неуверенность в целесообразности некоторых экологических мер и скептически оценивается не только деятельность Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК), но и действующего с 1970 года Агентства по охране окружающей среды США. Все слабее звучат критические высказывания ученых-экологов в адрес проекта так называемых «звездных войн» и противоракетной обороны США в космическом пространстве (Стратегическая оборонная инициатива, СОИ), в результате чего сомнению подвергают саму вероятность ядерной зимы[592]. Наконец, с недоверием отзываются о правильности наложения запрета на пестицид ДДТ, указывая на проблемы экономического и цивилизационного характера, вызванные этим запретом[593].

К числу работ о поддержании скептического отношения к изменению климата, основанных на наиболее обширном материале, принадлежит эмпирическое исследование «Торговцы сомнениями. Как несколько ученых скрывали истину о разных проблемах — от курения до глобального потепления» (Merchants of Doubt. How a Handful of Scientists Obscured the Truth on Issues from Tobacco Smoke to Global Warming)[594]. Оно в значительной мере основано на данных, увидевших свет одновременно с публикацией материалов судебных процессов против табачных компаний, проходивших в Соединенных Штатах в 1990‐е годы. Материалы этих процессов опубликовал Калифорнийский университет в Сан-Франциско под названием «Библиотека документов табачной промышленности» (Legacy Tobacco Documents Library)[595]. Они позволили выявить связи между табачными предприятиями и отдельными научными институтами и аналитическими центрами, а также воссоздать механизмы функционирования заказных кампаний, цель которых — поставить под сомнение объективность фактов[596]. Сегодня известно, что представители табачной промышленности уже в 1950‐х годах отдавали себе отчет в том, что курение приводит к раку. В судебных процессах, которые американское правительство вело против табачных предприятий (США против Philip Morris Inc. и др.), решение было вынесено не в пользу этих компаний именно потому, что они утаили известную им информацию (RICO Act: Racketeer Influenced and Corrupt Organizations)[597].

Упомянутые выше материалы показывают, что в кампаниях, направленных на распространение ложной информации о вреде сигарет и о климатических изменениях, используются схожие стратегии. Обращение к собственным экспертам, юристам и специалистам по созданию имиджа помогало бросить тень на неудобные научные утверждения. В «Библиотеке документов табачной промышленности» можно найти пособия с инструкциями, как сеять сомнения и подчеркивать противоречивость тех или иных тезисов, и списки экспертов, готовых давать заказные комментарии[598]. В документах приводились и инструкции, объясняющие, как подорвать доверие к неудобным заявлениям правительственных организаций, в первую очередь Агентства по охране окружающей среды США. Особое внимание в них уделялось тому, как поставить под вопрос научный авторитет экспертиз.

Отрицание проблемы климатических изменений — один из примеров более широкого явления «индустрии защиты продуктов» (англ. product defence industry), то есть «поощрения скептицизма и неведения на заказ»[599]. В этот процесс вовлечены эксперты, исследовательские центры, научные институты, консалтинговые компании, PR-агентства, профессионально занимающиеся поддержанием в обществе уверенности в безопасности определенных продуктов или стратегий. Они подчеркивают неубедительность исследований, которые могут навредить тем или иным игрокам (например, табачным, топливным или биотехнологическим предприятиям). Среди исследователей, анализирующих механизмы распространения заказной информации, которая призвана поставить под вопрос существующие факты, следует упомянуть американского историка науки Роберта Н. Проктора. Он одним из первых высказался против табачных предприятий в Соединенных Штатах. Область своих научных интересов он назвал «агнотологией»[600]. В польской литературе применительно к обозначенным тенденциям постепенно распространяются термины «дениализм» и «негационизм». Джеймс Хансен в уже упоминавшейся книге «Бури моих внуков. Правда о надвигающейся климатической катастрофе и наш последний шанс спасти человечество» называет представителей таких групп «контрариями» (англ. contrarians), то есть противниками преобладающей точки зрения и противниками консенсуса[601].

Стремление опровергать факты и сеять сомнения — типичные риторические стратегии эпохи антропоцена. Они выполняют политические функции. Они приводят к значительной задержке или даже длительной блокировке мер против опасных продуктов, законодательных процессов и политических решений. Тактика массового распространения заблуждений строится на многочисленных возражениях и сомнениях, которые высказываются на уровне национальной или международной дискуссии. Налаживается профессионально организованный процесс генерирования противоречий, направленный на то, чтобы подорвать авторитет научных фактов, невыгодных для конкретных участников рынка. Как показывает этот феномен, хотя многие из тех, кто выражает сомнения в научных данных, не приводят аргументированных доказательств своей правоты, хор противоречащих друг другу голосов успешно поддерживает в обществе уверенность, что сами исходные факты спорны.

Механизм гиперотрицания: действующие лица

Если говорить о проблеме климатических изменений, то наиболее влиятельные организаторы кампаний по дезинформации — это прежде всего консервативные исследовательские институты и аналитические центры: Институт Джорджа К. Маршалла, Исследовательский комитет по табачной промышленности, Институт Катона, Институт Хартленда и Американский институт нефти[602]. Их щедро финансировали табачные предприятия и такие корпорации, как ExxonMobil Corporation, Philip Morris Corporation, Rio Tinto Group и General Motors[603]. Некоторые из них, как указывает в своей книге Кляйн, проводят политику непрозрачности, даже не публикуя фамилий спонсоров. Именно такой тактики придерживается, в частности, Институт Хартленда. Псевдонаучные институты, такие как Исследовательский комитет по табачной промышленности, проводили собственные, как правило, недостоверные исследования.

Из опубликованных в 1990‐е годы и проанализированных Питером Жаком, Рили Данлапом и Марком Фрименом пятидесяти шести книг, авторы которых скептически высказывались об антропогенных причинах потепления, 92 процента оказались написаны авторами, связанными с правыми, консервативными организациями США, которые получали финансирование от табачных и энергетических корпораций. В 1980‐е годы было издано тринадцать таких книг, и все они были связаны именно с этими заинтересованными группами[604]. В следующее десятилетие книг, в которых выражались сомнения в антропогенном характере климатических изменений, вышло уже в пять раз больше.

В США наиболее авторитетные участники кампаний, направленных на отрицание антропогенных факторов потепления, были физиками, а не климатологами. Никаких серьезных исследований в области климатологии они не проводили[605]. Среди них наибольшую известность получили Фредерик Зейтц, Роберт Ястроу (астрофизик), Уильям Аарон Ниренберг и Зигфрид Фред Сингер. Они составили небольшую группу ушедших на покой светил естественных наук, успешно поддерживая противоречия в общественном мнении, когда среди специалистов не оставалось никаких разногласий[606]. К тому же эти ученые сыграли важную роль в период холодной войны и обладали значительным влиянием в Белом доме[607]. Все они были связаны с консервативным Институтом Джорджа К. Маршалла[608]. Зейтц и Сингер работали в табачной промышленности и принимали участие в исследовательских программах по разработке оружия (в том числе атомной бомбы) в период холодной войны.

Фред Сингер, в частности, ловко использовал авторитет Роджера Ревелла — уже упоминавшегося климатолога, который подчеркивал значимость проблемы потепления, вызванного человеческой деятельностью, и оказал огромное влияние на Эла Гора. После того как в 1990 году, когда ему был восемьдесят один, Ревелл пережил сердечный приступ, Сингер начал добиваться того, чтобы в соавторстве с известным климатологом написать статью об изменении климата. Ревелл не смог решительно отклонить его предложение. Обсуждая правки в текст, Сингер не учел замечаний Ревелла и в 1991 году опубликовал в нерецензируемом журнале Cosmos текст, где утверждалось, что глобальное потепление маловероятно. Во время предвыборной кампании 1992 года, в которой принял участие Гор, СМИ ссылались на статью Сингера и Ревелла, заявляя, что даже учитель Гора, Ревелл, к концу жизни изменил мнение о причинах потепления. Эти события возмутили родных и друзей Ревелла, который к тому моменту уже умер[609].

Фредерик Зейтц[610], в свою очередь, выступил с публичными обвинениями в адрес Бенджамина Дэвида Сантера, климатолога и одного из авторов доклада МГЭИК за 1997 год. В ответ на аргументы, связанные с влиянием солнечной активности на наблюдаемое потепление, Вирабхадран Раманатан, специалист в области изучения атмосферы и климатолог, предложил проанализировать вертикальную структуру температуры географической оболочки Земли. Если причина глобального потепления в Солнце, то нагреваться должны как расположенная выше стратосфера, так и наиболее близкая к поверхности Земли тропосфера. Но если глобальное потепление вызывают парниковые газы, выбрасываемые в нижние слои атмосферы, то тропосфера будет нагреваться, а стратосфера должна, наоборот, охлаждаться. Одним из климатологов, которые подтвердили это предположение заслуживающими доверия наблюдениями и исследованиями, был именно Сантер. Из них следовало, что причиной повышения температуры на Земле не может быть изменение солнечной активности. Наблюдения показали, что стратосфера охлаждается. Открытия Сантера и других ученых послужили поводом к пересмотру границы между стратосферой и тропосферой (температура этих слоев — главный критерий различия между ними). Опирающийся на факты и пространный ответ Сантера на нападки Зейтца (который, будучи физиком, не знал нюансов климатологии) был опубликован на страницах The Wall Street Journal в сильно урезанном виде. Более того, из текста убрали фамилии еще сорока климатологов, участвовавших в работе над докладом МГЭИК и поддержавших тезисы Сантера[611].

Еще один из наиболее заметных и «заслуженных» деятелей, распространяющих ложные сведения о глобальном потеплении, — Стивен Миллой, ведущий Fox News. Борясь с определенными научными теориями, он окрестил их «лженаукой» (англ. junk science). Пытаясь опровергнуть результаты некоторых исследований, он исказил их и представил совершенно необоснованными, якобы содержащими в себе противоречия и неадекватными с методологической точки зрения. Как потом выяснилось, Миллой был связан с Институтом Катона и Philip Morris Corporation, а кроме того, получал средства от табачных и нефтяных компаний (в том числе ExxonMobil). Других наиболее активных дениалистов перечисляет Наоми Кляйн: это Марк Морано, основатель портала Climate Depot, пропагандирующего скептическое отношение к проблеме дестабилизации климата, Патрик Майклс из Института Катона и Крис Хорнер из Института конкурентного предпринимательства, преследующий климатологов утомительными судебными исками[612].

Как показали в своей статье Чарльз Херрик и Дейл Джеймисон, в описываемых процессах участвовали также американские СМИ, которые в 1995–2000 годах (как и Миллой) систематически прибегали к понятию junk science, хотя в эмпирических науках об окружающей среде не наблюдалось никаких признаков эпистемологического кризиса[613]. Херрик и Джеймисон подчеркивают, что клеймо junk science сыграло роль мощного, сбивающего с толку риторического инструмента. Его использование помогло эффективно поддержать идеологию и стратегии кампании против экологических мер. В лженаучности обвинили как раз те исследования, которые указывали на необходимость принять законы или масштабные меры, направленные на охрану окружающей среды или здоровья. К понятию лженауки обычно апеллировали авторы, добивавшиеся отказа от каких-либо мер: в 84 процентах рассмотренных статей содержались явные призывы против законодательного регулирования ситуации[614]. Многие авторы, выступавшие против такого регулирования, постулировали возвращение к «серьезной науке», словно бы в силу неких мнимых причин сейчас она таковой не является.

Как отмечают Херрик и Джеймисон, не только легко доказать «лженаучность» этих исследований в силу их несоответствия методологическим и процедурным критериям (отсутствие библиографических ссылок, отсутствие публикаций в рецензируемых научных изданиях, некомпетентность автора в рассматриваемой области, тенденциозная подача фактов), но и предъявленные в них упреки не подтверждаются сколько-нибудь достоверными аргументами. В таких статьях преобладают обвинения и туманные намеки на некие прискорбные экономические или социальные последствия предполагаемых мер. Ученым ставят в укор излишнее внимание к научным исследованиям, свидетельствующим о наличии риска, который требует каких-то ограничений. Исследователи подвергаются нападкам за то, что якобы игнорируют доводы потенциальных оппонентов (которые редко при этом приводятся). Звучат голословные обвинения в том, что такие исследования попросту сфальсифицированы либо проводятся экспертами, связанными с учреждениями, которым выгодны те или иные меры[615].

Анализируя развитие конкретных конфликтов вокруг доступных нам сегодня знаний о климате, мы наблюдаем прежде всего неравное распределение сил между климатологами, представляющими результаты исследований, и хорошо организованными группами заинтересованных лиц, которые умело использовали доступные им способы влияния, эффективно воздействуя на общественное мнение. Особенно поражают приводимые исследователями в области науки и технологий данные о финансовых средствах, направленных на поддержку научных институтов, опровергающих научные утверждения, которые могли бы угрожать интересам табачных концернов, энергетических корпораций и военной промышленности[616].

Механизм гиперотрицания: риторические стратегии

Примечательно, что инициаторы заказных кампаний по дезинформации ведут с наукой борьбу, пользуясь ее же собственным риторическим оружием и ее приемами[617]. Поддерживать атмосферу споров вокруг отдельных сложных научных проблем им удается именно благодаря тому, что ключевой элемент публичного образа науки — открытость к критическим высказываниям. Сам характер проблем — обширность явления, уровень сложности, необходимость междисциплинарного подхода, отсутствие универсальной методологии — тоже создает благодатную почву для сомнений. Как я уже говорила, сложность проблемы климатических изменений и междисциплинарность климатологии вызывают понятные споры (методологические, теоретические и даже касающиеся компетентности исследователей). Допускают гибкость интерпретаций выводы по многим пунктам, из которых складывается сложный исследовательский процесс, позволяющий судить о состоянии климата.

Те, кто пытался сеять сомнения на заказ, выдвигали конкурирующие гипотезы (например, о влиянии прионов, стресса или генетических факторов на риск заболеть раком легких). Они делали упор на невозможность подтвердить тот или иной тезис внятными доказательствами в области медицинских или экологических наук (прибегая к тактике, известной как there is no proof — «нет доказательств»). Они игнорировали эмпирические свидетельства и неудобные результаты, обвиняли оппонентов, если те не предъявляли доказательств, цитировали своих противников, вырывая их слова из контекста, регулярно обращались к скрытому самоцитированию для подтверждения своих высказываний, повторяя собственные точки зрения и, по сути, не ссылаясь на тезисы других исследователей[618].

Еще один прием, многократно опробованный в ходе кампаний по дезинформации, — «анализировать, чтобы парализовать»[619]. Он заключается в том, чтобы беспрестанно настаивать на необходимости дальнейших, более конкретных исследований, просить уточнить и подробнее рассмотреть некоторые детали, указывать на сложность проблемы.

Кроме того, институт науки, построенный на механизмах экспертной оценки узкоспециальных текстов в научных журналах для не слишком широкого круга читателей, оказывается беззащитным перед целенаправленными попытками подорвать его авторитет в массмедиа. В результате «ненаучные утверждения получили широкое распространение, а аргументы ученых, которые их опровергали, публиковались там, где увидеть их могли только другие исследователи»[620]. В кампании против информации о глобальном потеплении решающую роль сыграли именно СМИ, такие как The New York Times, The Washington Post или Newsweek. В погоне за сенсацией они охотно печатали мнения скептиков. Они не смогли или не захотели разглядеть, что перед ними организованная и специально финансируемая кампания, направленная на распространение ложных сведений. Доводы обеих сторон публиковались в одинаковых пропорциях[621].

Причина эффективности кампаний по дезинформации в медиа не только в консерватизме мейнстримных СМИ в Соединенных Штатах, например The New York Times или The Washington Post. Важную роль сыграло требование объективности со стороны СМИ, которое теперь дискредитировано. В американском законодательстве оно появилось в 1949 году и предполагает, что в любой дискуссии обе стороны должны быть представлены в равной мере. Это требование вытекает из принятого в тот период Закона о коммуникациях (Communications Act), касавшегося публикации текстов на общественно значимые темы. Но следует подчеркнуть, что, когда речь идет об утверждениях, относительно которых в научных кругах нет разногласий и которые подвергаются сомнению организованными группами заинтересованных лиц во главе с несколькими учеными знаменитостями, беспристрастность может обернуться предвзятостью. Вот почему СМИ в подобных спорных вопросах должны освещать мнения конфликтующих сторон не равноценно, а скорее адекватно ситуации: если два процента исследователей сомневаются в правильности данной гипотезы, то их голоса и должны занимать в СМИ два процента, а не пятьдесят. По словам Орескес и Конуэя, представители медиа не поняли, что имеют дело с хорошо организованными, проплаченными кампаниями по дезинформации, а не с реальной полемикой[622].

Как показывает исследование, посвященное способам репрезентации проблемы глобального потепления в СМИ, в 1988–2002 годах в США 53 процента проанализированных автором текстов составляли «объективные» статьи, где скептикам и ученым, признающим антропогенные причины глобального потепления, отводилось одинаковое количество места. Еще 35 процентов — статьи, в которых представлено мнение климатологов, подчеркивающих, что потепление вызвано деятельностью человека, но скептическим высказываниям все равно уделяется должное внимание. В исследовании американских радиопередач об изменении климата, опубликованном в 2007 году, отмечалось, что среди них 91 процент носил скептический характер[623]. Описываемый механизм привел к тенденциозной подаче информации: хотя среди ученых нет расхождений в этом вопросе, СМИ продолжали представлять его как спорный[624].

Скептическое отношение к глобальному потеплению в Соединенных Штатах свидетельствует, по-видимому, о своеобразном сбое научной коммуникации. Ученые широкого профиля, занимающиеся естественными науками, не были заинтересованы в том, чтобы вмешиваться в публичную дискуссию или защищать данные научных исследований от обвинений скептиков. Зачастую американские СМИ просто не предоставляли им пространства для таких высказываний.

Можно попытаться перечислить вероятные причины бездействия научной общественности в отношении подобных потоков дезинформации. Орескес и Конуэй считают, что эксперты находились в некоторой изоляции от остального общества (они не понимали механизмов массовой коммуникации, то есть принципов работы СМИ). Нередко им не удавалось отчетливо выразить свое негодование, потому что они ограничивались выступлениями в академических кругах, публикациями в профильных журналах, а заявления, которые они делали, публиковались научными сообществами[625].

Ученые полагали, что истина откроется сама собой, поэтому нет необходимости тратить время на публичные дискуссии, бросаясь на ее защиту (явный отголосок философских установок эссенциализма[626]). Существенную роль сыграл и страх ученых перед санкциями со стороны самого академического сообщества в ответ на их попытки высказываться от лица всех представителей своей дисциплины. Определенное значение имела и боязнь публичных нападок в свой адрес или затратных судебных разбирательств, которые могли начать фирмы или исследовательские центры, заинтересованные в поддержании сомнений. Важно отметить, что судебных процессов опасались часто не только ученые, но и представители СМИ[627].

Организаторы кампаний, направленных на то, чтобы сеять сомнения, старались подорвать и авторитет самой науки, уверяя, что она всегда политически ангажирована, идеологизирована, обслуживает чьи-то интересы. Когда потребовалось, они без колебаний поставили под вопрос значение Нобелевской премии (во время нападок на Фрэнка Шервуда Роуленда — химика, занимавшегося исследованием озоновой дыры и в 1955 году получившего Нобелевскую премию вместе с Паулем Крутценом и Марио Молиной). Зейтц не упустил случая раскритиковать Национальную академию наук США. Дениалисты придерживались правила, согласно которому, если наука встает на сторону поборников экологических мер, необходимо во что бы то ни стало ее ослабить[628].

Среди конкретных риторических стратегий, применяемых для отрицания глобального потепления, следует назвать: 1) нежелание признавать проблему, которая преподносится как выдумка «экотеррористов» или инструмент политической борьбы для сторонников атомной энергии; 2) уход от темы, то есть отказ признавать антропогенные причины климатических изменений и поиск альтернативных объяснений (таких, как активность Солнца, Марса, вулканов, космическое излучение или развитие городов); 3) попытку закрыть глаза на то, что опасность заключается не столько в самом потеплении, сколько в дестабилизации климата, и увидеть положительные стороны в глобальном потеплении; 4) размывание проблемы за счет сосредоточения на тех ее аспектах, относительно которых еще нет полной уверенности и ясности; 5) утверждение, что проблема неразрешима, а проекты, нацеленные на ее решение, утопичны; 6) опору на восходящие к эпохе Просвещения надежды, основанные на идеологии прогресса и на развитии техники; предполагается, что нас спасут некие еще не существующие технические достижения: будущее само найдет выход, хотя мы и мало что для этого делаем[629]. Лондонское королевское общество, в свою очередь, опубликовало разбор самых распространенных доводов против утверждения об антропогенных причинах климатических изменений и риторических приемов, к которым чаще всего прибегают скептики[630].

Еще одна тактика, которую использовали организаторы кампаний, отрицающих глобальное потепление, — создание на заказ якобы «народных» и гражданских экспертных организаций. Ей нередко сопутствовал риторический ход, основанный на выборе «экологических» названий для учреждений, которые на деле препятствуют принятию мер, направленных на охрану окружающей среды. Пол и Анна Эрлих в книге «Предательство науки и разума. Антиэкологическая риторика как угроза нашему будущему» (Betrayal of Science and Reason. How Antienvironmental Rhetoric Threatens Our Future) назвали поведение такого рода псевдоэкологических организаций «агрессивной мимикрией»[631].

Например, Канадская коалиция сторонников ответственного отношения к окружающей среде (Canadian Coalition for Responsible Environmental Solutions) боролась с мерами, направленными на противодействие глобальному потеплению, а Гражданский союз за ответственную энергетику (Citizens’ Alliance for Responsible Energy) предлагал начать добычу нефти на территории заповедников Арктики[632]. Можно привести и другие примеры подобных организаций с нейтральными или даже намекающими на заботу об окружающей среде названиями: «Друзья науки» (Friends of Science), Проект управления природными ресурсами (Natural Resources Stewardship Project), Международная коалиция климатологов (International Climate Science Coalition), IceCap или Институт науки и общественной политики (Science and Public Policy Institute)[633], а также «Сахара-клуб» (The Sahara Club) и Национальный институт дикой природы (The National Wilderness Institute)[634].

Торговцы сомнениями прибегли и к совершенно неизвестному в научных кругах оружию. В качестве примера Орескес и Конуэй приводят петицию Зейтца (так называемую «Орегонскую петицию»), в которой отрицается влияние человека на изменение климата и которая с 1997 года гуляет по просторам интернета. Зейтц подписал эту петицию, когда занимал пост президента Национальной академии наук США, из‐за чего создавалось впечатление, что за ней стоит научный авторитет. Академии наук пришлось провести специальную пресс-конференцию, чтобы заявить о своей непричастности к инициативе Зейтца. Однако вред уже был причинен (а влияние петиции, собравшей несколько тысяч подписей, ощущается по сей день).

Фред Сингер, в свою очередь, основал собственную организацию, задуманную им как альтернатива МГЭИК — анти-МГЭИК; спонсировал ее Институт Хартленда. Те, кто стремился искусственно поддерживать атмосферу неопределенности, не остановились и перед созданием симулякров науки — «табачных» журналов (их финансировали табачные предприятия), имитирующих рецензируемые научные издания[635].

Интересна тактика, к которой прибег для защиты своей позиции Бьорн Ломборг, автор известной и неоднократно подвергавшейся критике книги «Эколог-скептик» (The Skeptical Environmentalist)[636], у которого есть связи с Институтом Хартленда и Гуверовским институтом. В своей работе Ломборг меняет тему — он не пишет о реальности угрозы, сопряженной с дестабилизацией климата, подчеркивая, что глобальные проблемы, например голод, сейчас намного важнее. Датский экономист разделяет оптимистичное отношение к техническому прогрессу и уже упоминавшиеся надежды на технологии будущего, которые должны решить наши проблемы. Когда книгу Ломборга начали критиковать, министр науки Дании выступил в ее защиту, подчеркивая, что это не научная работа, а раз так, она может содержать неверные утверждения, ошибочные сведения и случаи некорректного использования статистических данных[637]. В конце концов в 2003 году Датский комитет по научной недобросовестности признал, что в книге Ломборга присутствуют сфабрикованные данные[638].

В силу очевидных причин особенно яростным нападкам торговцев сомнениями подвергается МГЭИК[639]. Чаще всего организацию обвиняют в предвзятости и конфликте интересов (2010), отсутствии реакции на упреки в конфликте интересов (2011), некомпетентности экспертов[640] и (реже) ошибках в докладах. Недоверие вызывала и сама процедура рецензирования докладов этой организации. В докладах МГЭИК бывают спорные с точки зрения политических акторов вступления, содержание которых оговаривается с представителями правительств[641]. Более того, поскольку МГЭИК — крупная международная организация, ей часто не хватает независимых рецензентов. Трудно спорить с тем, что в интересах МГЭИК как организации не ставить под вопрос изменение климата и даже преувеличивать угрозу его дестабилизации. Эксперты в области исследований науки и технологий подчеркивают, что оценка наших знаний о состоянии климата — научное предприятие совершенного нового типа. В таком обширном учреждении, как МГЭИК, возникают неизвестные прежде механизмы отбора среди разных вариантов интерпретаций полученных результатов и достижения консенсуса относительно рассматриваемых фактов[642].

Аарон Маккрайт и Рили Данлап в статье «Против Киотского протокола. Влияние консерваторов на позицию США в вопросе климатических изменений» (Defeating Kyoto. The Conservative Movement’s Impact on U. S. Climate Change Policy)[643] утверждают, что в 1990–1997 годах консерваторы в США успешно вводили общество в заблуждение относительно глобального потепления. По мнению Маккрайта и Данлапа, представители консервативного крыла находятся под сильным влиянием элиты, связанной с сетью частных организаций, аналитических центров, активистов и отдельных фигур, отстаивающих принципы свободного рынка и традиционный уклад жизни[644]. Маккрайт и Данлап особо отмечают, что консервативные взгляды плохо уживаются с экологическими инициативами, предполагающими, как правило, принятие мер для охраны окружающей среды и активную государственную политику[645].

В июле 1997 года администрация Билла Клинтона оказалась вынуждена прекратить усилия, направленные на ратификацию Киотского протокола. В 2001 году Джордж Буш объявил, что США не берут на себя обязательств по сокращению выбросов парниковых газов и не будут соблюдать этот протокол. Маккрайт и Данлап полагают, что здесь сыграли свою роль несколько наложившихся друг на друга стратегий. Первая из них строилась на попытке пересмотреть и переформулировать проблему глобального потепления как явления, недостаточно подтвержденного научными доказательствами, и процесса, сулящего не катастрофические, а выгодные изменения. К тому же консерваторы называли предполагаемую климатическую политику набором проектов, которые принесут больше вреда, чем пользы, особенно для экономического роста, свободного рынка и национального суверенитета[646].

В основе второй стратегии лежала мобилизация ресурсов за счет опоры на исследовательские центры, связанные с консерваторами. Маккрайт и Данлап проанализировали роль четырнадцати наиболее влиятельных консервативных исследовательских центров в США, таких как Фонд Джона М. Олина, Фонд «Наследие», Институт Джорджа К. Маршалла, Американский институт предпринимательства, Фонд «Граждане за здоровую экономику», Институт Катона, и ученых, скептически относящихся к проблеме глобального потепления (здесь надо назвать прежде всего астрофизика Салли Балюнас, Роберта Баллинга-младшего, специалиста по изучению атмосферы Ричарда Линдзена, Патрика Майклса и эколога З. Фреда Сингера). Как показывают исследования, к той же стратегии консерваторы ранее прибегали при проведении многих других политических кампаний, связанных с реформами в области миграционной политики и образования, ограничением социальной политики и позитивной дискриминации. Консервативные исследовательские центры в Соединенных Штатах успешно воздействуют на настроения в обществе и манипулируют общественным мнением — в первую очередь благодаря росту финансирования, получаемого ими от частных лиц и крупнейших предприятий[647]. В 1990–1997 годах они опубликовали и распространили 224 документа, посвященные изменению климата: редакционные материалы в журналах, статьи в прессе, книги, аналитические отчеты. Эти публикации размещались вне традиционных для естественных наук каналов коммуникации. Авторы документов намеренно и регулярно ссылались на скептиков, не составлявших большинство среди климатологов. В напряженном 1997 году консервативные организации заказали на радио и телевидении еще и рекламу серии документальных передач, где был представлен критический взгляд на экологические меры и политику, в том числе Against Nature, 70 °Club и Firing Line Debate телевещательной компании PBS.

Третья стратегия, которую описывают Маккрайт и Данлап, строилась на лоббистской политике и системе спонсируемых консультаций, дискуссионных панелей, открытых лекций и пресс-конференций, а также инициатив, направленных на продвижение в СМИ. Маккрайт и Данлап сравнили медийное присутствие упомянутых выше скептиков, связанных с консервативными организациями, с узнаваемостью научной климатологической элиты, которую представляли такие известные и публиковавшиеся в рецензируемых научных журналах климатологи, как Стивен Шнейдер, Фрэнк Шервуд Роуленд, Берт Болин, Джеймс Хансен и Бенджамин Сантер. Маккрайт и Данлап проанализировали интернет-архивы американских СМИ с наиболее обширной аудиторией: The Wall Street Journal, USA Today, The New York Times, The Los Angeles Times, The Washington Post, Chicago Tribune и Newsday. В рассмотренных ими статьях на тему дестабилизации климата в 1995 и 1996 годах скептиков цитировали чаще, чем выдающихся климатологов, а в 1997 году обе группы сравнялись по количеству цитирований[648].

Описываемая кампания сопровождалась нападками на климатологов, указывающих на антропогенные причины климатических изменений и публикующихся при этом в рецензируемых научных журналах, и обвинениями их в научной недобросовестности. Их упрекали в том, что они необоснованно претендуют на правительственные исследовательские гранты, а консервативные аналитические центры создавали этические комиссии для расследования возможных нарушений такого рода.

Четвертая стратегия была основана на систематических разбирательствах и работе специальной комиссии при Конгрессе США (где в 1994 году преимущество получила республиканская партия, занявшая 52,9 процента мест). В 1995 году в Конгрессе США состоялось три слушания, касающихся якобы неэтичного поведения ученых, занимающихся проблемами озоновой дыры, дестабилизации климата и диоксинов[649]. Маккрайт и Данлап проанализировали материалы тридцати семи слушаний по глобальному потеплению в Конгрессе за 1990–1997 годы, в ходе которых было представлено 287 докладов. Ключевую роль сыграл Комитет Конгресса по вопросам науки, поставивший под сомнение ценность уже существующих экологических программ и мер. Авторы исследования приводят текст одного из докладов 1995 года, в котором политик назвал ссылки на авторитет системы научного рецензирования чепухой и попыткой пустить пыль в глаза. В 1992 году доля выступлений специалистов в области естественных наук в Конгрессе на слушаниях по изменению климата составляла 47,9 процента, постоянно и резко сокращаясь и к 1997 году снизившись до 3,8 процента. Одновременно возросла доля участников из числа представителей промышленности: в 1997 году они составляли 53,8 процента всех докладчиков. На протяжении всего периода представители экологических организаций оставались в меньшинстве — на их долю приходилось 8,4 процента всех выступлений. Статистические данные, приведенные Маккрайтом и Данлапом, показывают и непрерывный рост числа «экспертов», скептически относящихся к проблеме климатических изменений и связанных с аналитическими центрами правого толка. Если в 1992 году на слушаниях выступало тридцать четыре научных эксперта и два скептика, то в 1995 и 1997 годах на одного скептика приходилось по одному ученому, а в 1996 году скептиков было четыре, а серьезных исследователей — шесть[650].

По мнению Маккрайта и Данлапа, пассивное отношение общества к проблеме климата объясняется тем, что это слишком сложный вопрос, который воспринимается как относящийся к отдаленному будущему и возможное решение которого требует невероятных затрат. Подобная апатия вызвана деятельностью дениалистов и эффективными кампаниями консервативных аналитических центров. В конечном счете американское общество пришло к выводу, что дестабилизация климата — проблема, не требующая никакой политической реакции[651].

Как сохранить авторитет науки?

Те, кто пропагандировал скептическое отношение к проблеме климатических изменений, безусловно, преуспели. В 1990‐е годы лица, связанные с Институтом Джорджа К. Маршалла, оказали влияние на администрацию президента Соединенных Штатов, спровоцировав (вопреки выводам первого доклада МГЭИК) отказ правительства от идеи ввести энергетические налоги. Сфабрикованный скандал «Климатгейт»[652], наделавший шума перед конференцией ООН по изменению климата в Копенгагене в декабре 2009 года, способствовал дипломатическому провалу этого предприятия: не было принято никакого решения о реакции на опасность климатических изменений.

Вред, нанесенный описанными выше кампаниями, которые пропагандировали скептические взгляды, затрагивает более обширные области и таит в себе опасность с точки зрения механизмов циркуляции научного знания. Ученые стали очень осторожны в оценке климатического и экологического риска из‐за страха перед нападками и обвинениями со стороны мейнстримных СМИ[653].

Феномен «торговцев сомнениями» свидетельствует о том, что в обществе риска привычная роль независимого эксперта в области фундаментальных наук претерпевает серьезные изменения. Наряду со специалистами в тех или иных научных дисциплинах появляются профессионалы в нагнетании сомнений и неопределенности. Оказывается, сомнения можно генерировать и закупать, а полемика тоже продается. Однако не следует забывать, что эксперты МГЭИК или ученые, выступающие за охрану окружающей среды, работают в тех же условиях, что и специалисты консервативного толка. Любого эксперта можно обвинить в конфликте интересов или политической ангажированности. Наука всегда в определенной мере связана с чьими-то интересами, результаты всех научных исследований допускают разные варианты истолкования. Вполне можно ожидать, например, что те, кто заинтересован в продолжении производства каких-либо товаров или сохранении привычного порядка, будут подчеркивать риск, сопряженный с новыми предложениями, и попытаются затормозить внедрение новых решений.

И все же в эпоху антропоцена нельзя ставить политические решения в зависимость от надежд на достижение учеными полной уверенности. У нас нет доступа к объективной природе, абсолютной научной истине или общечеловеческому видению высшего блага. Спор, который происходит у нас на глазах, показывает, что патерналистские модели научной точности следует (руководствуясь здравым смыслом) поставить под вопрос как нереалистичные. Как видно из истории скептического отношения к климатическим изменениям, риторика научной определенности послужила обоснованием как статуса экспертов МГЭИК, так и массового насаждения сомнений[654].

Как полагает Латур, мы пребываем в заблуждении, считая, что наука обособлена от политики. Пока мы уверены, что наука просто сообщает объективные, однозначные факты, а политические практики автоматически следуют за экспертными научными знаниями, мы бессильны (как и было до сих пор) против дезинформации и лоббизма, щедро финансируемых энергетической и автомобильной промышленностью.

Наука по природе своей склонна к полемике, сомнениям и переоценкам. Даже когда речь идет о лабораторных исследованиях, мы можем лишь взвешенно, чутко подгонять свои теории под материалы и эмпирические данные, полученные с помощью точно откалиброванных приборов[655]. Только осознание, что наука откликается на политическую обстановку и что климатология не исключение, может дать желанный целительный эффект. Один из создателей акторно-сетевой теории пишет:

Когда встречаешь тех, кто не верит в глобальное потепление и имеет наглость называть МГЭИК «лобби», куда лучше ответить им: «Ну разумеется, это лобби, только ты покажи нам, сколько вас, скептиков, и откуда у вас деньги… в каком мире вы живете, где, благодаря каким ресурсам, сколько намереваетесь еще прожить, каким видите будущее своих детей, какое образование хотели бы им дать, какие ландшафты хотите им оставить»[656].

Из анализа исследований научных споров, которые проводятся специалистами по изучению науки и технологий, следует, что оценка достоверности того или иного факта всегда опирается на выявление институциональных групп профессиональной поддержки в научных кругах (что позволяет, в свою очередь, оценить и надежность экспертов, которые высказываются по поводу исследования). Помимо анонимного рецензирования в специальных журналах и суждений организаций, распределяющих научные гранты, мы никогда ничем не располагали и не будем располагать. Можно считать эти механизмы обязательным условием организованного скептицизма, присущего этосу науки в понимании Роберта Мертона (неважно, насколько американский социолог в своей концепции принимал желаемое за действительное и насколько нормативной она является). Такие механизмы не гарантируют ни Истины, ни Объективности. Желательно, чтобы общество умело распознавать признаки научного профессионализма, а главное — понимало значимость рецензирования. Однако и СМИ, которые в прозрачном демократическом обществе обязаны сигнализировать о конфликтах интересов в науке, должны предоставлять обществу достоверную информацию. Следует осознавать, насколько неоднозначны высказывания исследователей, которые берутся судить о предметах, далеких от их специальности, равно как и тех, чьи предшествующие научные достижения уже подвергались сомнению в научных кругах.

Исследования в сфере науки, авторы которых говорят о социальном конструировании знания, упрекают как политически опасные и безответственные[657]. Но важно помнить, что тезисы о знании как социальном конструкте принимали разные формы[658], а конструктивистскую десакрализацию привилегированного эпистемологического статуса науки часто мотивировали именно беспокойством о публичной ответственности экспертов в обществе риска.

Впрочем, как полагают Гарри М. Коллинз и Роберт Эванс, размышляющие о третьей волне в области исследований науки, необходимо разграничивать разные типы экспертного и непрофессионального знания[659]. У профессионализма есть разные грани: лауреаты Нобелевской премии по физике необязательно должны вызывать доверие как эксперты в климатологии. И все-таки следует еще раз подчеркнуть, что публикации скептиков о глобальном потеплении не проходили процедуру анонимного рецензирования в научных изданиях. Скептики выражали свое мнение в первую очередь в интернете, а не в рецензируемых журналах[660].

Орескес и Конуэй решительно выступают в защиту авторитета науки, который зиждется на институциональных нормах. В обществе риска, где научная полемика переходит на уровень политики, нам требуется больше, а не меньше обоснованного доверия к экспертам. Хотя наука не гарантирует доступа к истине, она дает надежный фундамент, на котором можно выстроить стратегию действий. Наука «обеспечивает нам лишь консенсус среди экспертов, основанный на организованном сборе и анализе доступных свидетельств»[661]. Мы в состоянии отличить научные теории от дезинформации, распространяемой, чтобы ввести нас в заблуждение. Однако мы должны сознавать значимость институциональных принципов, гарантирующих успех научного познания. К ним относятся прежде всего надежные механизмы рецензирования, а также установленные критерии содержательной, критической дискуссии на страницах журналов и в ходе научных конференций. Именно механизмы анонимного рецензирования в первую очередь гарантируют, что наука остается наукой и отличается от обычных мнений.

При этом, как мы уже убедились, достижение однозначного консенсуса среди ученых не приводит автоматически к принятию политических мер по стабилизации климата. Такая стратегия неэффективна, на что специалисты в области изучения науки и технологий указывали и ранее[662]. Результаты исследований, где в количественных показателях было представлено единодушие ученых в вопросе об антропогенных причинах климатических изменений, начали публиковаться примерно с 2004 года. Наибольший общественный резонанс вызвала статья Джона Кука в соавторстве с еще несколькими исследователями, которые подсчитали, что в области климатологии в 97,1 процента статей прямо утверждается или принимается как аксиома тезис, что изменение климата вызвано деятельностью человека[663]. Оказалось, что ссылки на не подлежащее сомнению научное знание не разрешили публичных споров о дестабилизации климата. Сейчас известно, что участники таких дискуссий и те, кто за ними наблюдает, руководствуются прежде всего не знаниями о фактах, а политическими установками и идеологиями[664].

По мнению таких социологов науки, как Латур, мы не выйдем из безнадежной (с эпистемологической точки зрения) ситуации, в которой оказались из‐за пропаганды скептицизма, если будем полагаться на однозначное разграничение сферы фактов и сферы мнений[665]. Проблема климатических изменений напоминает нам, что в эпоху антропоцена факты, научные инструменты, статистические модели, институты, политические взгляды, ценностные установки и надежды переплетены между собой гораздо теснее обычного. Один из главных выводов, которые можно сделать из представленной здесь дискуссии, заключается в том, что в эпоху антропоцена трудно выделить объективные факты, но и позволить себе руководствоваться субъективными мнениями мы не можем. В обществе риска надежная экспертная оценка — благо, за которое и дальше будет вестись политическая борьба. В контексте глобального потепления мы, хотим мы того или нет, проводим экспериментальную политику природы, пытаясь выстроить гармоничное будущее общества на основании тех «гибких» данных о состоянии климата, которыми мы располагаем. Осознав значимость и объективность конкретных научных проблем, мы поймем, о каком будущем для наших потомков мы мечтаем и кто станет нашим союзником на пути к нему.

Глава 8. Аварийные планы антропоцена

Мы пишем этот текст в уверенности, что знания и технологии, если пользоваться ими мудро, способны привести нас к благому, если не к прекрасному антропоцену. Для благого антропоцена требуется, чтобы люди употребили свои возрастающие социальные, экономические и технические возможности для улучшения качества человеческой жизни, стабилизации климата и охраны окружающей среды[666].

Климатическая инженерия: набросок проекта

Споры о климатической инженерии как возможной реакции на риск климатической катастрофы носят, по сути, философский и нормативный характер. За ними кроется попытка ответить на вопрос, каким мы хотим видеть человечество и общество и даже как понимаем человеческую природу[667]. Участники споров прибегают к интересным риторическим стратегиям, построенным на использовании широко распространенных метафор и образов. Эта дискуссия наряду с дискурсами утраты природы, благого антропоцена, критики антропоцентризма и риторическими приемами дезинформации составляет экологическую риторику антропоцена. Безусловно, современная климатическая инженерия (геоинженерия) — наиболее амбициозный и масштабный проект из всех прежних планов вмешательства в погодные условия. Для начала посмотрим, в чем суть этого проекта, а затем перейдем к альтернативному аварийному плану антропоцена — инженерии человека.

По всей видимости, термин «геоинженерия» возник в 1977 году. Чезаре Маркетти обозначил этим словом технологии улавливания углерода[668]. В 1992 году Национальная академия науки США опубликовала доклад «Политические последствия парникового эффекта. Смягчение, адаптация и научные принципы» (Policy Implications of Greenhouse Warming. Mitigation, Adaptation, and the Science Base), где были перечислены такие способы климатической инженерии, как управление солнечным излучением с помощью распыления специального порошка в стратосфере или установления зеркал на орбите[669].

Среди наиболее авторитетных на сегодняшний день сторонников климатической инженерии или ее изучения следует назвать, в частности, Дэвида Кита, физика по образованию, уже упоминавшегося Пауля Крутцена, специалиста по химии атмосферы, а также климатологов Кена Калдейру и Джона Шепарда[670]. Они прагматически отмечают, что в случае неэффективности других решений, особенно неудачи проводившейся до сих пор климатической политики, равно как и незаинтересованности инвесторов в снижении объема выбросов[671], рано или поздно человечеству понадобится надежный «аварийный план». По словам исследователей, предложенные ими варианты позволят нам «выиграть время»[672], необходимое для трудного перехода к низкоуглеродной экономике, особенно в ситуации, когда нам будут угрожать критические, необратимые изменения (например, таяние вечной мерзлоты в Сибири). Их предложения вызывают все больший интерес у СМИ, которые охотно рассуждают о простых технических решениях сложных социально-политических проблем[673]. По мнению перечисленных ученых, мы должны заниматься исследованиями в области климатической инженерии в качестве одного из возможных вариантов, на всякий случай. Такие исследования необходимо проводить в демократических государствах. Не исключено, что у нас уже сейчас нет другого выхода: перешагнув критический порог изменений, ведущих к дестабилизации атмосферы Земли, мы оказались в крайне незавидном положении.

В докладе «Геоинженерия. Управление наукой и неопределенность» (Geoengineering the Climate. Science Governance and Uncertainty), опубликованном Королевским обществом в 2009 году, выделены два типа климатической инженерии: солнечная, предполагающая управление солнечной радиацией (англ. solar radiation management) с целью повышения альбедо Земли[674], и углеродная (улавливание CO_2 из воздуха и его безопасное хранение). К технологиям солнечной климатической инженерии относятся: 1) внедрение в стратосферу мелких частиц, отражающих солнечные лучи (англ. stratospheric aerosol injection), — этот метод основан на распылении в стратосфере аэрозоля, поглощающего излучение; 2) разведение в океанах водорослей, которые бы поглощали избыток углекислого газа, а затем оседали бы на дно, за счет чего CO_2 естественным образом откладывался бы в глубине океана; 3) перекрашивание тротуаров, дорог и крыш в белый цвет, чтобы они отражали солнечные лучи; 4) «отбеливание» облаков, находящихся низко над поверхностью океана, с помощью распыления воды с кораблей[675]; 5) размещение на орбите триллионов крохотных зеркал, отражающих солнечное излучение[676]. Существуют и другие методы геоинженерии: насыщение океанов известью, попытки извлечь пользу из разрушения силикатосодержащих горных пород и даже традиционное лесовосстановление[677].

Меры, которые принято называть углеродной климатической инженерией и которые основаны на улавливании и хранении углерода — собирании его непосредственно из воздуха и складывании под землей или в глубине океана, — в настоящее время оцениваются как малоперспективные и малоэффективные. Технологии улавливания и хранения углерода пока требуют огромных затрат энергии и сжигания еще большего количества парниковых газов[678]. Их неэффективность особенно бросается в глаза, если сравнить их с методами распыления в стратосфере аэрозоля, поглощающего солнечные лучи[679]. В свою очередь, методы солнечной климатической инженерии считаются краткосрочными и более рискованными по сравнению с долгосрочными углеродными технологиями и лесовосстановлением. Они предполагают действия в совершенно незнакомых климатических условиях: сначала мы допускаем рост количества выбросов, а потом пытаемся увеличить количество солнечного излучения, которое Земля в состоянии отражать[680].

Точное определение критериев, на основании которых можно отнести те или иные технологии и способы вмешательства к геоинженерии, сопряжено с некоторыми трудностями. Климатическая инженерия всегда предполагает целенаправленное и осуществляемое при помощи неких технологий воздействие на климатическую систему; изменение погодных условий — меры меньшего масштаба, применяемые конкретными странами[681]. Несомненно, ключевой критерий в данном случае — цель: приостановка процессов, способствующих дестабилизации климата. Кроме того, климатическая инженерия подразумевает обширный комплекс мер по воздействию на климат в масштабе всей планеты. Лесовосстановление в этом списке стоит особняком: оно не требует применения неизвестных нам мер, а оценить его эффект нам легче. Вот почему лесовосстановление как метод геоинженерии я здесь рассматривать не буду.

В публичных дискуссиях термин «геоинженерия» начал ассоциироваться с другими понятиями, такими как «экохакинг», «климатический хакинг» и даже «терраформирование». Эти понятия связаны с масштабными научными проектами изменения окружающей среды или модификации условий жизни на планете с целью предотвратить последствия климатических изменений. Но «экохакинг», пожалуй, не совсем подходящий термин, потому что вызывает ассоциации с разного рода манипуляциями в цифровой среде, главным образом экологическими. В этом контексте уместнее бы звучал термин «геохакинг». Что касается терраформирования, под ним понимают такое изменение климата других планет, что на них оказывается возможным создать и поддерживать пригодные для жизни условия.

Из всех перечисленных выше решений проект распыления в стратосфере аэрозолей, поглощающих солнечные лучи, привлекает к себе наиболее пристальное внимание и считается самым реалистичным. Многие полагают, что его проще всего осуществить и он требует наименьших расходов. Понижение температуры на Земле на несколько градусов за несколько лет обошлось бы всего приблизительно в десять миллиардов долларов ежегодно. Для вмешательства такого рода необходимо было бы задействовать около одного процента ресурсов современного коммерческого авиационного транспорта[682]. Применять эту технологию могла бы небольшая группа субъектов, возможно, даже одно государство[683]. Распыление в стратосфере поглощающих излучение аэрозолей аналогично природным явлениям, к которым приводят извержения вулканов. Ученые всерьез обдумывают такой вариант решения проблемы. Потребовалось бы распылить в стратосфере значительное количество сероводорода или диоксида серы (SO_2) (около 1–1,5 миллиона тонн серы). Она бы сохранялась там на протяжении нескольких лет, постепенно окисляясь, в результате чего мелкие частицы сульфатных аэрозолей рассеивали бы солнечные лучи.

Как я уже упоминала, такое решение поддержал и Крутцен, за что, впрочем, подвергся резкой критике. Однако он оговаривает, что климатическая инженерия с тем же успехом может ухудшить положение человечества. Кроме того, ученый опасается, что сами исследования в области геоинженерии охладят энтузиазм в отношении попыток сократить выбросы парниковых газов и что внедрение подобных технологий рискованно с политической точки зрения[684]. В написанной в 2007 году статье Стеффен, Крутцен и Макнил отмечали, что, несмотря на неоднозначность геоинженерии — «лекарства, которое может оказаться хуже болезни», — распыление серы в стратосфере — метод воздействия, последствия которого исчезают через несколько лет, поэтому уже в течение десятилетия атмосфера могла бы вернуться в прежнее состояние[685].

В 2015 году Дэвид У. Кит говорил о распылении в стратосфере уже не серы, а порошка из синтетических алмазов, уверяя даже, что такая тактика обошлась бы относительно дешево[686]. Участники дискуссии о разбрасывании в стратосфере алмазов могли бы прибегнуть к совершенно иным риторическим приемам. Сера загрязняет и отравляет, тогда как алмазы символизируют нечто дорогостоящее, точное, обладающее высочайшей ценностью и качеством. Возможность преобразовать технологию распыления в стратосфере вещества, поглощающего солнечные лучи, в технологию, для которой применяются алмазы, с высокой вероятностью увеличила бы число сторонников геоинженерии.

Одна из первых международных встреч, посвященных геоинженерии, состоялась в 2009 году в Лиссабоне[687]. В том же году Американское метеорологическое общество утвердило стратегию климатической инженерии. Год спустя в Пасифик-Гроув в Калифорнии прошла научная конференция на эту тему. По мнению Джеймса Флеминга, проекты, обсуждавшиеся в ходе этой конференции, носили скорее спекулятивный, чем научный характер[688]. Негосударственные организации и исследовательские институты начали публиковать доклады о возможных перспективах, связанных с этой областью исследований.

Под влиянием уже упоминавшегося доклада Королевского общества и конференции в Пасифик-Гроув в Оксфордском университете в Великобритании в 2010 году были приняты «Правила проведения исследований в области геоинженерии», сформулированные Стивом Райнером, Кэтрин Реджвелл, Джулианом Савулеску, Ником Пиджоном и Тимом Крюгером. Они гласят: 1) геоинженерию следует регулировать как общественное благо; 2) решения, касающиеся геоинженерии, должны приниматься в соответствии с принципами вовлеченности общества; 3) исследования в этой области должны проводиться открыто, а их результаты необходимо обнародовать; 4) независимые эксперты должны оценивать методы геоинженерии на предмет возможных последствий; 5) сначала следует научиться управлять методами геоинженерии, а потом уже применять их[689].

В 2010 году Королевское общество объявило Программу по управлению солнечной радиацией (Solar Radiation Management Governance Initiative) настоящей целью разработки правил и моделей наиболее эффективных практик в области изучения технологий управления солнечным излучением. До 2013 года ни одно государство не сформулировало никаких официальных правил, касающихся климатической инженерии. Однако все чаще говорят о необходимости реалистичного регламента, разработанного не правительством, а самими учеными, занимающимися геоинженерией, так как они лучше всех осведомлены о побочных эффектах подобных технологий[690]. В таком случае речь шла бы уже не о независимой оценке, отвечающей принципам прозрачности и вовлеченности, а о принятии некой формы добровольного саморегулирования. Это решение, очевидно, навлекло бы на создателей регламента обвинения в конфликте интересов.

В 2011 году МГЭИК организовала в Лиме специальные семинары на тему геоинженерии[691]. В пятом докладе МГЭИК, опубликованном в 2014 году, уже подводились итоги всего, что ученые на тот момент знали о климатической инженерии. В докладе перечислено несколько видов таких технологий и указано, как дальше проводить исследования в этой области.

Эксперименты с погодой

Человечество издавна мечтало научиться управлять погодой, так что само по себе это желание совсем не ново. Профессор Джеймс Р. Флеминг, американский специалист по истории метеорологии, занимающийся также исследованиями в области науки, технологий и общества, в книге «Починка неба. Бурная история погоды и климатического контроля» (Fixing the Sky. The Checkered History of Weather and Climate Control) излагает историю попыток воздействия на погоду и фантазий о контроле над ней в литературе[692]. Так как реконструкция этой истории, проведенная Флемингом, и его тезисы исключительно важны для моих размышлений в этой главе, остановимся на них подробнее.

Флеминг описывает, в частности, обряды и звон, которыми вызывали грозу, и молитвы, призванные влиять на погодные условия. Из истории Америки известно и о так называемых «собирателях гроз» (Эдварде Пауэрсе, Дэниэле Рагглзе, Роберте Сент-Джордже Диренфорте), и о шарлатанах, которые брались вызвать дождь и обманом выманивали у фермеров деньги за свои услуги (Альберте Стайгере, Чарльзе Хэтфилде). Идею поставить ритуалы вызывания осадков на коммерческую основу в Соединенных Штатах поддерживал Джеймс Поллард Эспи (1785–1860)[693]. Уже упомянутый Диренфорт (1844–1910), девятнадцатилетний американский предприниматель и юрист, пытался искусственно вызвать дождь, используя для этого полеты на воздушном шаре и контролируемые взрывы[694]. Он даже получил поддержку от правительства США для своих экспериментов с применением взрывчатых веществ. Самым же знаменитым мошенником, якобы умевшим вызывать дождь, был Чарльз Хэтфилд, прибегавший к квазихимическим методам.

Я согласна с Флемингом, который, комментируя современные аварийные планы климатической инженерии в ответ на угрозу внезапных климатических изменений, пишет: «Если мы в самом деле столкнулись с беспрецедентными трудностями, имеет смысл обратиться к историческим примерам»[695]. Прежде чем пропагандировать распыление серы в стратосфере как способ на несколько лет задержать глобальное потепление, задумаемся о судьбе идей такого рода в прошлом. В своей работе, основанной на большом количестве документальных источников, Флеминг приводит внушительное количество подобных примеров. История фантазий на тему контроля климата полна спекуляций, которые стали ответом как раз на самые насущные проблемы предшествующих эпох. Чаще всего эти предположения были тесно связаны с военной промышленностью[696].

Многие известные люди участвовали в дискуссиях о возможных попытках контроля над климатом. Назовем хотя бы знаменитого математика Джона фон Неймана, в статье 1955 года «Можем ли мы пережить технологии?» (Can We Survive Technology?) размышлявшего о потенциальных достоинствах и недостатках управления солнечной радиацией с помощью химикатов. Он не считал, что следовало бы запретить такую инженерию, но сознавал, что она могла бы пошатнуть существующий политический порядок. В 1945 году Владимир Зворыкин, восхищавшийся развитием метеорологии и технологий компьютерного моделирования, в работе «Набросок погодного проекта» (Outline of Weather Proposal) выразил надежду на эффективное управление погодными условиями, предполагающее, например, использование атомных бомб для борьбы со штормами. В том же 1945 году известный ученый Джулиан Хаксли рассматривал возможность применения ядерного оружия для формирования ландшафта и раскалывания полярных льдов. Схожие решения предлагали такие исследователи, как американский метеоролог Гарри Векслер и Росс Хоффман. Однако они сознавали риск милитаризации такого рода стратегий. О воздействии на климат размышляли и советские авторы, в том числе Николай Русин и Лия Флит, авторы книги «Человек меняет климат»[697].

Обозначенным идеям сопутствовали смелые проекты океанической инженерии. Они касались, в частности, растопления ледников Арктики и управления океанскими течениями. В 1930‐х годах немецкий архитектор Герман Зёргель предлагал проложить так называемый «второй Нил» для ирригации Сахары водами Средиземного моря. Во второй половине ХХ века обсуждалось и поджигание больших пятен нефти на поверхности океана, которое позволило бы направлять ураганы и контролировать траекторию торнадо. Известны и фантазии на тему избавления от засух или изобретения технологий, которые могли бы блокировать град или метели. Еще относительно недавно, в 2009 году, Билл Гейтс тоже объявил о начале исследований, направленных на борьбу с ураганами за счет перенаправления теплых океанских вод из верхних слоев в глубину океана[698].

Значение книги Флеминга трудно переоценить: она показывает, что мы не первое поколение, которое разрабатывает проекты изменения погоды и различных систем планеты. Так, предложение разместить на орбите зеркала, чтобы контролировать излучение Солнца и влиять на погодные условия, озвучил еще в 1923 году Герман Оберт. Известно, что во время Второй мировой войны этим проектом заинтересовались нацисты, хотевшие использовать его в военных целях. В 1913 году Уильям Джексон Хамфрис упоминал возможность воздействовать на климат с помощью вулканического пепла[699]. Рассматривался и вариант с размещением на орбите частиц калия.

В годы Второй мировой войны Великобритания исследовала способы рассеивать туман во время бомбардировок. Во второй половине ХХ столетия началась разработка (и постепенная реализация) проектов вмешательства в климатические условия: возводили плотины, для частичного растопления ледяного покрова меняли направление течения рек. Осушение болот и вырубку лесов, проводившиеся в целях борьбы с эпидемиями, тоже можно истолковать как форму воздействия на климат[700].

Впервые технологию искусственного провоцирования осадков — засева облаков (англ. cloud seeding) — успешно применила американская корпорация General Electric Company. За 1947–1952 годы она провела около 250 испытаний. Иодид серебра эффективно стимулировал осадки. Предпринимались попытки оберегать отдельные территории от наводнений и засух искусственно вызванными осадками.

Надежды на изобретение эффективных технологий управления погодными условиями вспыхнули с новой силой, когда СССР в 1957 году запустил на орбиту «Спутник-1», а США в 1958 году — «Эксплорер-1». Американские вооруженные силы продолжали испытания бомб и ядерного оружия в мезосфере и стратосфере, в том числе над Тихим и Атлантическим океанами[701]. В тот период астрономы и другие представители научных кругов протестовали против помех, которые эти действия создавали для наблюдений. В 1960‐е годы Министерство обороны США поддерживало проект геоинженерии, предполагавший разбрасывание на орбите миллионов тонн мельчайших частиц медной проволоки, которые бы образовывали тучи и играли роль радиоантенн, обеспечивая армии стабильную коммуникацию.

В те же 1960‐е годы в Соединенных Штатах проводили передовые исследования по оценке теплового баланса Земли, в ходе которых рассматривались и возможные стратегии воздействия на погоду. Для сверки спутниковых измерений с данными, на основе которых создаются метеорологические прогнозы, в 1963 году была создана международная организация World Weather Watch, существующая по сей день.

Как отмечает Флеминг, уже упоминавшийся Векслер сознавал опасности, сопряженные с масштабным вмешательством в атмосферные условия. В частности, он был осведомлен о риске загрязнения, который таили в себе космические ракетные испытания. Векслер участвовал и в дискуссии о возможности на время проделать «отверстия» в озоновом слое, чтобы улучшить условия наблюдения для астрономов. Отсюда можно сделать вывод, что не современные сторонники климатической инженерии, а еще Векслер почти полвека назад убеждал, что человек научится контролировать климат[702]. Рассуждения Векслера предвосхитили более поздние исследования, касающиеся причин возникновения озоновой дыры.

В 1962–1983 годах во время конфликтов и войн в Лаосе, Вьетнаме и Индокитае армия Соединенных Штатов осуществила проект Stormfury, направленный на изменение погодных условий. Его главная задача заключалась в том, чтобы ослабить негативное влияние тропических циклонов. Технологии стимулирования осадков применялись также в Израиле, Китае (в том числе во время Олимпийских игр 2008 года), Объединенных Арабских Эмиратах, Австралии, России и Индонезии (в последней — в период борьбы с лесными пожарами 2013 года).

Использование технологий, влияющих на погодные условия, вскоре вызвало споры о праве данных сообществ на естественную, немодифицированную погоду. Некоторые участники споров заявляли, что в процессе таких технических экспериментов «чей-то» дождь без всякого на то права орошал чужие поля[703]. Сейчас применение таких технологий регламентирует Конвенция о запрещении военного или любого иного враждебного использования средств воздействия на природную среду (The Environmental Modification Convention, ENMOD), принятая ООН. Ее приняли в 1977 году, а годом позже она вступила в силу. К 2015 году ее ратифицировали семьдесят семь государств. Она запрещает влияние на погодные условия в военных или иных враждебных целях. Однако формулировки в ней не отличаются конкретностью. В частности, из нее не вытекает необходимость приостановить любые исследования в области климатической инженерии.

Приостановка экспериментов

Не так легко точно определить, где именно начинается экспериментальное, геоинженерное воздействие на климат. Алан Робок — профессор экологических наук, изучающий влияние извержений вулканов на климат, и один из авторов стандартов для экспериментов в области климатической инженерии — не считает, что эту технологию будут применять в дальнейшем[704]. Климатическая инженерия слишком неоднозначна и не соответствует нормам международного права. Мы никогда не добьемся осознанного согласия всего мира на подобное вмешательство. При финансовой поддержке американского Национального научного фонда Робок с группой коллег работает над сравнительными компьютерными моделями в области геоинженерии (The Geoengineering Model Intercomparison Project, GEoMIP). По мнению ученого, в первую очередь необходимо смоделировать эти процессы.

Возможные исследования в сфере климатической инженерии, скорее всего, противоречат международному морскому праву (принятой в 1972 году Конвенции по предотвращению загрязнения моря сбросами отходов и других материалов, известной еще как Лондонская конвенция), уже упоминавшейся Конвенции о запрещении военного или любого иного враждебного использования средств воздействия на природную среду, Конвенции о трансграничном загрязнении воздуха на большие расстояния (The Convention on Long-Range Transboundary Air Pollution, CLRTAP, 1979), Монреальскому протоколу (1987) и Конвенции о биологическом разнообразии (1992)[705]. В 2010 году, в соответствии с Конвенцией о биологическом разнообразии, был наложен мораторий на геоинженерные эксперименты на море или в воздухе, правда, с исключением для научных исследований небольшого масштаба[706]. Но как определить, какие эксперименты в области климатической инженерии считать масштабными, а какие — нет? Где именно проходит граница? Трудно оценить, какие локальные исследования в стратосфере или в океане следовало бы уже запретить или ограничить.

Климатическая инженерия противоречит и так называемому принципу предосторожности (англ. precautionary principle). Первым международным документом, опирающимся на принцип предосторожности, стала Всемирная хартия природы, принятая Генеральной Ассамблеей ООН в 1982 году. Этот принцип оговорен и в Монреальском протоколе. Декларация по окружающей среде и развитию, принятая в 1992 году в Рио-де-Жанейро, распространяет тот же принцип на все страны. Принцип предосторожности, как он прописан в Вингспредском соглашении (Wingspread Consensus Statement) 1998 года, гласит:

Если некая деятельность представляет угрозу для здоровья человека или для окружающей среды, необходимо принять меры предосторожности, даже если нет несомненного научного доказательства причинно-следственных связей. В таких случаях не общество, а инициатор данной деятельности должен нести расходы по проверке ее безопасности. Соблюдение принципа предосторожности предполагает открытый, прозрачный и демократичный процесс, который к тому же должен учитывать интересы сторон, затронутых данной деятельностью[707].

Как следует из принципа предосторожности, если климатическая инженерия влечет за собой катастрофические последствия, мы не должны прибегать к ней даже для того, чтобы противодействовать катастрофическим последствиям дестабилизации климата[708]. Согласно принципу предосторожности, сторонники тех или иных методов климатической инженерии обязаны перед их внедрением представить доказательства, что методы эти совершенно безопасны. Если это им не удастся, технологии геоинженерии просто не должны использоваться.

Однако дискуссии о необходимости геоинженерных экспериментов и даже попытки их проведения продолжаются. В 2009 году в России под руководством Юрия Израэля проводился эксперимент, который его авторы назвали геоинженерным. Его цель заключалась в том, чтобы исследовать возможные изменения солнечной радиации в случае распыления в стратосфере аэрозолей. Но де-факто испытания проходили не в стратосфере, а на максимальном расстоянии от поверхности земли. По мнению Флеминга, эти эксперименты не позволяли сделать какие бы то ни было выводы[709].

Один из первых случаев более масштабного геоинженерного вмешательства относится к тому же 2009 году и связан с совместным проектом Германии и Индии LOHAFEX. Непосредственно проведением эксперимента занимался немецкий Институт полярных и морских исследований имени Альфреда Вегенера. Эксперимент состоял в обогащении океанских вод шестью тоннами железа в виде сульфата железа (англ. iron fertilization). Он проводился в заливах Атлантического океана, в юго-западной его части. Такое вмешательство должно было ускорить процесс размножения водорослей, способных поглощать углекислый газ. Результаты исследований показывали, что такое «удобрение» океана не оказывает негативного воздействия на морские организмы. Тем не менее значительного поглощения углекислого газа после эксперимента LOHAFEX не наблюдалось.

В 1995–2012 годах было проведено около десяти аналогичных экспериментов. Из-за отсутствия интереса со стороны инвесторов компания Planktos в 2011 году прекратила попытки насыщения океанских вод железом[710]. Противники «засеивания» океанов утверждали, что такие опыты могут привести к образованию в океанах биологически мертвых зон, нарушить жизнедеятельность морских экосистем и засорить океанские глубины химическими соединениями железа. В 2008 году, в соответствии с Лондонской конвенцией, коммерческие эксперименты по «удобрению» океанов были признаны загрязнением[711]. Исследования пробовали приостановить и со ссылкой на уже упоминавшуюся Конвенцию о биологическом разнообразии 1992 года. «Гринпис» предложил сделать условием проведения экспериментов по насыщению океанских вод железом сознательное согласие всех восьмидесяти шести стран, подписавших Лондонскую конвенцию. Понятно, что необходимость заручиться таким согласием представляла бы серьезное, возможно, даже непреодолимое препятствие для исследователей[712].

Первые внелабораторные эксперименты по распылению серы в стратосфере должны были начаться в Великобритании, в Норфолке, в августе 2011 года. В течение месяца было принято решение от них отказаться. В 2012 году организация, ответственная за испытания, Stratospheric Particle Injection for Climate Engineering (SPICE) с Мэттью Уотсоном во главе, окончательно закрыла проект. Этот случай выявил проблемы, связанные с законностью исследований в области изменения климата или даже погоды. Как так получилось? Узнав о проекте SPICE, группа канадских экологических активистов направила британским властям петицию, требуя запретить исследования[713]. Стало очевидно, что, если все же начать эксперименты, любая погодная аномалия в регионе может вылиться в расследование и выплату значительных компенсаций. Из-за публичной дискуссии спонсоры отказались от проекта. Эпизод с неосуществленным проектом демонстрирует, что, скорее всего, любой план проведения внелабораторных испытаний, меняющих атмосферные условия, вызвал бы крайне серьезные политические, юридические и социальные конфликты.

Важно отметить, что, даже если бы мы могли проводить полевые исследования в области геоинженерии, такие эксперименты, как полагают многие критики, вовсе не гарантировали бы нам точного знания о том, каковы будут последствия нашего вмешательства. Количество переменных, которые требуется принимать во внимание, и потенциальных ответных реакций ставит в тупик, даже если создать огромное количество компьютерных моделей. Зачастую эксперты вынуждены оставлять без однозначного ответа даже простейшие вопросы об окружающей среде[714].

Важно, что проблема транснационального согласия на какие-либо локальные эксперименты в сфере климатической инженерии имеет большое политическое значение. Такое согласие ознаменовало бы серьезный перелом, закрыв обратный путь. Даже ранние испытания и этапы исследований могут играть существенную роль. Они определят, кто получит патент на данные технологии и права на их применение, равно как и то, останутся ли исследования прозрачными.

На теоретические исследования в области геоинженерии выделяются не слишком значительные средства. В бюджетах Великобритании, Соединенных Штатов, Германии и России предусмотрены расходы на несколько проектов такого рода. В 2009 году федеральные органы власти США выделили около миллиона долларов на проекты, связанные с климатической инженерией. Еще несколько миллионов долларов предоставили частные фонды, основанные, в частности, миллиардерами Биллом Гейтсом, Ричардом Брэнсоном и Мюрреем Эдвардсом[715]. Известно, что вплоть до 2012 года Кит и Калдейра получили от Гейтса 4,6 миллиона долларов на Фонд инновационных исследований в области климата и энергетики (The Fund for Innovative Climate and Energy Research), руководителями которого они являются[716].

Инженерия человека

В 2012 году трое исследователей — Мэтью Ляо, Андерс Сандберг и Ребекка Роуч — предложили необычную, поразительную альтернативу геоинженерии. В статье «Инженерия человека и изменение климата» (Human Engineering and Climate Change)[717] они высказали мысль, что ввиду риска климатических изменений следует биомедицинскими средствами преобразовать человеческую природу.

Рефлексия на тему инженерии человека относится к ультраантропоцентричному направлению внутри трансгуманизма, с воодушевлением воспринимающего прогресс в технонауке. Стоит отметить, что двое из перечисленных исследователей ранее публиковали работы в соавторстве с Ником Бостромом — одним из наиболее заметных трансгуманистов[718]. В одной из недавних работ на тему многообещающих перспектив инженерии человека Эрик Сидхаус перечисляет будущие технологии синтетической биологии, клонирования органов или их «печати» (англ. bioprinting). Автор рисует оптимистичные картины усовершенствования спортсменов, улучшения детей, проектирования людей, способных жить под водой или адаптированных к космическим полетам, нечувствительных к отсутствию сна и невосприимчивых к боли, сверхвыносливых солдат[719].

В упомянутой статье Ляо, Сандберг и Роуч называют климатическую инженерию чрезвычайно рискованным предприятием. Они также сетуют на неэффективность принимавшихся до сих пор транснациональных политических решений, таких как углеродные налоги или программы, ограничивающие выбросы парниковых газов. Перед лицом угрозы климатического коллапса биомедицинская трансформация человека представляет собой, по мнению авторов, меньшее зло, потому что ее последствия более предсказуемы. Ее внедрению, разумеется, могли бы сопутствовать другие решения (политические, экономические, лесовосстановление и т. д.), реализуемые параллельно. Однако недостаток инженерии человека в том, что она предполагает опосредованный способ реакции на проблему климатической катастрофы. И все же, по мнению приверженцев данной стратегии, не стоит от нее отказываться, потому что мы имеем дело с беспрецедентной опасностью и непостижимым бездействием политиков, а в случае инженерии человека эффективность в достаточной мере гарантирована.

Инженерия человека носила бы, по словам исследователей, добровольный характер; возможно, государства поощряли бы ее налоговыми льготами или на ее стимулирование работала бы система здравоохранения в отдельных странах. Ляо, Сандберг и Роуч напоминают, что технологии такого рода мы уже принимали, когда подвергались биополитическому воздействию со стороны государства: например, соглашались на вакцинацию или на добавление фторидов в воду, которую получают жители страны, чтобы у населения улучшилось состояние зубов[720]. Мы склонны совершенно добровольно прибегать и к самым разным средствам, «улучшающим» познавательные способности человека, и пробовать их даже на наших совсем маленьких детях. В качестве аргумента авторы ссылаются на исследование, в ходе которого родители высказались за то, чтобы давать здоровым детям риталин[721] — лекарство, используемое для коррекции синдрома дефицита внимания и гиперактивности и вызывающее целый веер побочных эффектов, — для улучшения концентрации. Поборникам инженерии человека трудно отказать в убедительности.

Авторы предлагают непредвзято оценить несколько инноваций в области инженерии человека, основанных на частично применявшихся ранее (в меньших масштабах) биомедицинских процедурах. Для начала можно было бы отвратить людей от потребления красного мяса, на промышленное производство которого приходится значительная часть парниковых газов, выбрасываемых человеком в атмосферу на сегодняшний день[722]. Для этого следовало бы вызвать у них своего рода аллергию на красное мясо, чтобы его употребление в пищу сопровождалось неприятными ощущениями (например, тошнотой). Простимулировать иммунную систему человека так, чтобы она реагировала на белок, содержащийся в мясе определенных видов животных, вполне реально. Люди могли бы добровольно пользоваться мясными пластырями, как пользуются никотиновыми.

Кроме того, следовало бы, вероятно, физически уменьшить следующие поколения, сократив рост отдельных индивидов на пятнадцать сантиметров. Благодаря экономии, к которой привело бы такое решение, снизились бы выбросы парниковых газов. Для этого мы могли бы использовать усовершенствованную гормональную терапию, к которой в настоящее время прибегают во многих американских клиниках для прекращения роста слишком высоких детей. Можно было бы опробовать и технологии снижения веса детей, которым предстоит появиться на свет.

Наконец, авторы предлагают рассмотреть такую стратегию, как усиленное ограничение рождаемости. Ведь чем меньше людей на планете, тем меньше парниковых газов выбрасывается в атмосферу. С этой целью сторонники инженерии человека предлагают поднимать уровень образования среди женщин, поскольку, как показывают многие широко известные социологические исследования, повышение этого уровня тесно связано с сокращением рождаемости.

Ляо, Сандберг и Роуч анализируют и фармакологические средства усиления эмпатии и альтруизма. Такие средства способствовали бы большей заинтересованности граждан в переходе к низкоуглеродной экономике. Они приводят исследования, подтверждающие «социальную» функцию гормона окситоцина и ингибиторов обратного захвата норадреналина. Авторы статьи подчеркивают, что окситоцин уже сейчас выписывают как лекарственный препарат, призванный стимулировать у пациентов способность к эмпатии.

Ознакомившись с перечисленными предложениями, читатель невольно ловит себя на мысли, что авторы зло подшутили над ним, сопоставляя свои идеи с куда более опасными фантазиями геоинженеров. Однако упомянутый текст вместе с дискуссией, в которой приняли участие многие другие ученые, был опубликован в солидном журнале Ethics, Policy and the Environment, выпускаемом издательством Routledge. Логика приверженцев инженерии человека выглядит убедительно: о последствиях конкретных технологий климатической инженерии еще ничего не известно, тогда как инженерия человека опирается на уже используемые инновации. Поэтому авторы просят нас воспринимать предлагаемые ими решения всерьез и отмечают, что успешный выход этих технологий на рынок и их введение в обиход социальных практик вполне осуществимы. Как оценивать риторическую функцию таких предложений, как биомедицинская модификация человека, в ответ на риск дестабилизации климата? Этой теме посвящена последняя глава настоящей книги.

Глава 9. Риторические ловушки технооптимизма

Богатые, словно боги, блуждают среди фантомов[723].

Риторика статей о геоинженерии в СМИ

В 2014 году два шведских исследователя, Йонас Ансхельм и Андерс Ханссон, подробно проанализировали риторические приемы в ста трех (из найденных полутора тысяч) статьях о геоинженерии, опубликованных в СМИ в 2005–2013 годах[724]. Авторы рассматривали метафорику, способы выстраивания нарратива и посылки, содержащиеся в текстах о геоинженерии[725]. 75 процентов текстов написаны на английском языке в США и Великобритании, остальные — тексты на датском, немецком, норвежском и шведском языках. Чаще всего они затрагивали две технологии: управление солнечной радиацией за счет распыления серы в стратосфере, а также улавливание и хранение углерода. Остановимся на выводах Ансхельма и Ханссона подробнее.

По их мнению, в рассмотренных статьях геоинженерия была представлена неоднозначно, как решение, которое не гарантирует изменений к лучшему и не вполне подкрепляется объективными, достоверными научными знаниями. Авторы многих текстов призывают не применять такие технологии, а «лишь» продолжать их дальнейшее изучение[726]. При этом весьма любопытно (и одновременно настораживает), что, по мнению шведских социологов, сторонники геоинженерии, подчеркивая ненадежность этой стратегии и сопряженный с ней риск, вызывали большее, а не меньшее доверие[727].

Ансхельм и Ханссон указывают на то, что большинство прежних исследований, посвященных дискурсу климатической инженерии, носили количественный, предварительный, типологический характер. Они пошли чуть дальше. Социологи выделили четыре основных вида дискурсов в поддержку климатической инженерии, попытавшись их интерпретировать: 1) дискурс «удвоенного страха» ученых, сознающих, что мы оказались в ловушке: есть апокалиптическая вероятность, что уже слишком поздно для эффективной реакции на дестабилизацию климата, из чего вытекает пугающая неизбежность геоинженерии; 2) дискурс, в котором на первый план выходят провал международной климатической политики и цинизм промышленного фатализма; 3) дискурс, где акцент делается на том, что чисто техническое решение, каким является климатическая инженерия, может нас спасти; 4) нарратив, в котором геоинженерия предстает как естественный процесс, напоминающий последствия извержений вулканов.

Дискурс «удвоенного страха» отсылает к аргументу, что геоинженерия — «наименьшее из зол», решение на крайний случай, аварийный план для чрезвычайной ситуации, когда выбора не остается. Такой нарратив ничего не обещает и строится на негативных, мрачных картинах будущего. Исследования в области геоинженерии оправданы драматическими, беспрецедентными обстоятельствами, в которых мы оказались.

Отмечу, что Флеминг в книге «Починка неба», о которой я уже говорила и в которой прослеживаются фантазии о влиянии на погоду на протяжении истории человечества, поставил под вопрос именно такой способ мышления. Думаю, стоит добавить: дискурс «удвоенного страха» совершенно игнорирует тот факт, что в настоящее время человечество располагает техническими и практическими возможностями для перехода к низкоуглеродной политике, поэтому совсем необязательно заниматься рискованными экспериментами с распылением серы в стратосфере. Интересно при этом, что риторика климатической инженерии исходит из убежденности, что создатели этого направления находятся в драматических, полных противоречий обстоятельствах: такие люди, как Кит или Калдейра, изображаются героями, избавителями человечества, которое не сможет обойтись без аварийного плана[728].

Во втором из перечисленных дискурсов подчеркивается несостоятельность международной климатической политики. Ее называют «пустой тратой времени». Все равно не получится ввести какие-либо ограничения или перевести мировую экономику на путь развития низкоуглеродной модели. Это фаталистический дискурс, призывающий смириться с нынешней ситуацией. Учитывая цинизм, присущий действиям топливных и автомобильных корпораций и известный в литературе как business as usual, климатическая инженерия — «цена, которую мы вынуждены заплатить», зло, которого нам не избежать[729]. Дискурс бессилия климатической политики наиболее ярко иллюстрирует цинизм риторики антропоцена.

Третий тип дискурса очень близок к уже обсуждавшейся точке зрения, которую в философии техники принято называть «технологическим императивом». Климатическая инженерия — чисто технический «план для аварийной ситуации», «последняя соломинка», «последний шанс в безвыходном положении», «парашют» или «подушка безопасности» для цивилизации и даже «мост» к обществу, свободному от ископаемого топлива. Политические проблемы, сопряженные с внедрением и контролем этой супертехнологии, в таких нарративах не упоминаются[730]. Следует обратить внимание, что конкретно этому типу дискурса свойственна унаследованная от эпохи Просвещения вера в нейтральность научных открытий и технических достижений, которые сами по себе суть несомненное благо с точки зрения человеческого прогресса.

Еще больше тревожит, что, хотя, как подчеркивают критики, окончательная научная проверка методов геоинженерии по определению невозможна[731] и они с высокой вероятностью приведут к непредвиденным последствиям, данный дискурс опровергает эти утверждения, поддерживая оптимистическую уверенность, что речь о безопасном техническом решении, которое необходимо всего лишь доработать. Некоторые даже подчеркивают эстетику проекта управления климатом — в духе своего рода технического романтизма[732].

Последний из выделенных шведскими исследователями типов дискурса строится на доводах «обычного продолжения естественных процессов». В таком контексте технологию распыления серы чаще всего сравнивают с извержением вулкана Пинатубо на Филиппинах в 1991 году. Оно привело к выбросу в стратосферу приблизительно двадцати миллионов тонн диоксида серы (SO_2). Так как серные аэрозоли поглощали солнечные лучи, средняя температура на Земле снизилась на 0,5 °C[733]. Приверженцы этого дискурса уверяют, что мы неминуемо перенимаем решения, к которым прибегает сама природа. Все тот же Калдейра даже заявляет, что «природа уже проверила методы геоинженерии»[734]. Риторика «природного» происхождения климатической инженерии делает ее правомерной, скрывая от аудитории тот факт, что перед нами глобальная сверхтехнология, чреватая непредсказуемыми последствиями.

По словам Ансхельма и Ханссона, с течением времени климатическая инженерия изображается в прессе во все более выгодном свете, как чисто техническое и даже квазиестественное решение. Драматический дискурс удвоенного беспокойства ученых постепенно затухает[735]. По мнению социологов, неоднозначный образ геоинженерии в публичной сфере создается за счет сочетания фатализма и пессимизма (сопряженных с осознанием нашей неспособности принять какие-либо серьезные политические меры перед лицом приближающейся катастрофы) с необоснованным оптимизмом в отношении опасных технологий. Причем тот факт, что распыление серы в стратосфере позволит нам «выиграть время» лишь на короткий, призрачный срок, никого не волнует. Авторы проанализированных Ансхельмом и Ханссоном статей не интересовались этой проблемой.

Сознание, что речь идет о непроверяемой и в значительной мере непредсказуемой технологии глобальных масштабов, сосуществует с надеждой, что она, несмотря ни на что, окажется «надежным аварийным планом». Еще одно противоречие связано с неоднократно встречающимся в рассмотренных статьях утверждением о необходимости дальнейших исследований — хотя известно, что полевые исследования климатической инженерии, которые позволили бы точно оценить ее эффект, попросту невозможны. Наконец — и, пожалуй, это противоречие с философской точки зрения особенно значимо, — риторика сторонников геоинженерии свидетельствует об отсутствии единства в вопросе о контроле. С одной стороны, человек не желает хотя бы частично взять на себя ответственность за дестабилизацию климата (не внося в свое поведение необходимые коррективы), с другой — он не останавливается перед тем, чтобы контролировать климат, попытавшись отрегулировать «термостат Земли».

Шведские исследователи предложили прекрасные трактовки, проанализировав многие линии аргументации, типичные для экологической дискуссии об антропоцене. Так как проект распыления серы в стратосфере — ключевая идея благого антропоцена с присущим ему технооптимизмом, попробуем критически проанализировать риторические приемы, ему сопутствующие.

Опасное упрощение

Начнем с того, что в публичной дискуссии о геоинженерии возникает необычайно простая метафора термостата Земли. Представление о климатической инженерии как инструменте для регуляции термостата Земли основано на появившемся еще раньше понятии глобальной температуры (рост которой мы хотим остановить). В спорах об антропоцене эту величину обычно упоминают не задумываясь, хотя ее использование может таить в себе серьезную опасность. Как полагает Майк Халм, британский исследователь из Королевского колледжа в Лондоне, изображение климатических изменений как проблемы, требующей регулирования температуры, — небезобидный риторический прием. Акцент на показателях глобальной температуры не только не отражает реальной картины, но и опасен с политической точки зрения[736]. Такая риторика маскирует сложность проблемы.

Дестабилизация климата предполагает не только изменение температуры, которое можно было бы рассматривать в отрыве от других факторов: влажности, давления, химического состава атмосферы и Мирового океана, сложных отношений и процессов в атмосфере, различных экосистемах, морских течениях и т. д. Халм сравнивает показатель глобальной температуры с ВВП в экономике. Оба прискорбным образом упрощают проблему[737]. Когда упор делают на проблему глобальной температуры, возникает опасная иллюзия управляемости, за которой стоит мысль, что проблема незначительна, поэтому решается простыми средствами, такими как регуляция термостата Земли. Этот показатель превращается в своего рода фетиш[738]. Когда мы говорим о сложных взаимоотношениях между человеком и климатом, поиск решения в терминах понижения температуры ведет к заблуждению: «На второй план отодвигается все, что в контексте проблемы погоды имеет значение для людей и явлений, от которых они зависят: дождь, обеспечивающий урожай, ветер, приводящий в движение турбины, циклоны, от которых необходимо защищаться»[739].

Важно отметить, что не все считают рост температуры воздуха в мире самым тревожным симптомом (по сравнению с показателями температуры в океанах, периодами аномальной жары, меняющимися свойствами и таянием арктических льдов или повышением уровня моря). К тому же не следует забывать, что измерение глобальной температуры — очень сложное научное предприятие. Его начали проводить относительно недавно. Всемирная сеть метеорологических измерений возникла только после Второй мировой войны. С 1970‐х годов начали использовать расчеты и компьютерные симуляции, без которых мы бы не смогли разработать удовлетворительных климатических моделей. В 1986 году были впервые опубликованы результаты измерений температуры воздуха на суше и на море. Что касается спутниковых измерений, то они не слишком полезны в этом отношении, потому что не позволяют узнать температуру на поверхности Земли. Халм пишет: «Именно из‐за своей глобальности глобальная температура как таковая — эмпирически невозможное явление. Ее нигде не существует, и никто не может ее узнать»[740].

Следует решительно подчеркнуть, что все доступные модели широко обсуждаемого сегодня метода климатической инженерии — распыления в стратосфере аэрозолей, поглощающих излучение Солнца, — предполагают серьезную трансформацию существующего сейчас регионального и локального распределения климатических условий[741]. Такое масштабное вмешательство однозначно привело бы к ошеломляющим, непредсказуемым, нежелательным побочным эффектам[742]. Если бы нам удалось понизить температуру стратосферы, нас ожидали бы не только локальные погодные аномалии, но и нежелательные изменения в атмосфере, равно как и на уровне отдельных экосистем[743]. В процессе фотосинтеза растений произошел бы сбой.

Понятно, что распыление в стратосфере аэрозолей, поглощающих излучение, ограничит возможность получения возобновляемой солнечной энергии. Скорее всего, начались бы сбои в работе спутниковых и электрических сетей, равно как и при полетах в стратосферу[744]. К ущербу, уже нанесенному на сегодняшний день окружающей среде, прибавился бы вред от технологий, необходимых для выброса серы в стратосферу (самолетов, ракет, артиллерии и т. п.). Большинство геоинженерных проектов на практике предлагают чисто военные методы.

Как отмечает Кристофер Дж. Престон в статье «После конца природы. Мониторинг выбранных реакций и две истории об искусственности в антропоцене» (Beyond the End of Nature. SRM and Two Tales of Artificity for the Anthropocene), климатическая инженерия олицетворяет совершенно новый тип вторжения человека в окружающую среду; это сверхтехнология, ведь все на Земле зависит от климатических условий[745]. Приверженцы этого нововведения предлагают человечеству вступить в эпоху создания климата[746]. Небеса, в которых до сих пор видели обиталище богов и неподвластных человеку сил, можно постоянно менять, управляя ими. Такого рода вмешательство придется непрерывно контролировать, что означает новый вид ответственности — неотступную экзистенциальную тревогу[747].

Отсюда вытекает, что аварийный план, изображаемый как вполне надежный и «меньшее из зол», на деле положит начало эре нескончаемых экспериментов. Весьма вероятно, что нам потребуется и дальше вторгаться в окружающую среду, хвататься за новые «соломинки». Если мы перестанем распылять аэрозоли, последует небезопасный скачок температуры[748]. Последствия подобного технологического вмешательства, по-видимому, необратимы. Вместо того чтобы нормализовать температуру на Земле, мы рискуем оставить в наследство потомкам глобальный террариум, в котором им придется жить[749]. Возможны и другие последствия, которых мы сегодня просто не в состоянии вообразить. Представляем ли мы себе, что будет, если после распыления серы в стратосфере произойдет извержение вулкана и температура упадет слишком сильно?[750]

Отсутствие политического воображения

Все тот же Флеминг отмечает, что авторы большинства известных ему исследований упускают из виду или сводят к минимуму этические и политические проблемы, сопряженные с геоинженерией[751]. В частности, они закрывают глаза на вопросы о компенсациях для тех, кому будет причинен ущерб, о возможных ошибках в процессе применения таких технологий, об экономической выгоде и затратах в долгосрочной перспективе, об ответственности за принятие решений и их претворение в жизнь. Флеминг подчеркивает, например, что посвященный геоинженерии специальный выпуск журнала Philosophical Transactions of the Royal Society («Философские труды Королевского общества») за 2008 год под редакцией Брайана Дж. Лондера, а также математика и физика Дж. Майкла Т. Томпсона содержит одиннадцать статей, среди которых нет ни одной написанной специалистом по этике, историком или социологом[752].

Однако нельзя разграничивать методы, позволяющие регулировать среднюю температуру на Земле, и проблемы экономического или политического характера. Указанные методы вмешательства в окружающую среду могут привести к уничтожению сельскохозяйственных регионов и к укреплению господства стран, продвигающих геоинженерию. Потенциальные побочные эффекты явно не будут сводиться к воздействию на природу. Они повлияют на безопасность отдельных государств — вполне вероятно, что мы рискуем вступить в эру тирании нового типа[753].

В настоящее время нет оснований для надежд на достижение транснационального политического консенсуса относительно способа управления так называемым «термостатом Земли». Могло бы некое неопределенное неформальное объединение государств создать базу, достаточную для принятия политических решений, направленных на внедрение климатической инженерии? Или это была бы ООН? А может быть, перевесил бы односторонний договор, который означал бы главенство одной державы? Несомненно только, что контроль над технологиями геоинженерии наделит тех, кто будет его осуществлять, неслыханными полномочиями[754]. Очевидно также, что климатическая инженерия принесет невероятную прибыль некоторым субъектам. Попадет ли она в руки частных лиц или же достанется наиболее могущественным государствам? Кто должен будет принимать такие решения? Какими именно критериями мы будем руководствоваться, выбирая, когда следует начать геоинженерное вмешательство? Как поймем, что мы уже близки к критическому порогу? Как убедимся, что достигли успехов? Процесс внедрения такой технологии, как распыление серы в стратосфере, сопряжен с рядом серьезных вопросов, на которые нелегко будет дать однозначный ответ[755].

Когда мы начнем налаживать климатическую инженерию, вред неизбежен. Но кто понесет убытки от этого вреда?[756] Как в ходе выплаты компенсаций мы будем различать ущерб от дестабилизации климата и ущерб от климатической инженерии? Важно рассмотреть сценарии, учитывающие крайне тяжелую политическую ситуацию, в которой окажутся развивающиеся страны, ведь именно они с высокой вероятностью будут в наибольшей мере и наиболее болезненно испытывать на себе последствия погодных аномалий (ураганы, засухи, наводнения, изменения уровня моря). Вполне реалистичной выглядит сегодня и перспектива геоинженерной гонки вооружений. Распыление серы в стратосфере таит в себе опасность для озонового слоя[757], угрожая к тому же исчезновением муссонных осадков в Африке и Азии и засухами в Амазонии[758]. Есть мнение, что проект распыления серы в стратосфере серьезно ухудшит погодные условия в Субсахарской Африке[759].

Понятно, что при принятии любых решений, касающихся внедрения данной технологии, появятся те, кому они выгодны, и те, кто останется в убытке. От этого никуда не уйти. У нововведений всегда есть разрушительный аспект: их успешное внедрение означает отказ от прежних решений, которые деградируют или полностью отмирают, а тем, кто ими пользовался, приходится нести убытки в процессе адаптации к новым условиям[760]. Но, судя по тому, что мы рассуждаем о науке и технике исключительно в категориях прогресса, мы попросту не принимаем этого в расчет. Особенно остро такие проблемы встают в случае геоинженерного проекта.

Стоит обратить внимание, к чьим голосам уже сейчас почти не прислушиваются в дискуссии о климатической инженерии. Мы видим, что такие дискуссии ведутся только в развитых странах, главным образом представителями точных наук. В них не участвуют ни представители рядовых граждан, проживающих на территориях, которые подвергаются наибольшему риску, ни ассоциации фермерских хозяйств, ни гражданские объединения из тех или иных государств, ни те, кто представляет интересы будущих поколений. Как я уже отмечала, в самой проблеме климатических изменений кроется недопустимое с этической точки зрения отсутствие симметрии: не те, на чью долю приходится больше всего выбросов парниковых газов, наиболее болезненно ощутят последствия климатических изменений. Аналогично, скорее всего, произойдет и с геоинженерией: она нанесет ущерб не тем, кто выступит ее инициаторами.

Как подчеркивает Кайл Поуис Уайт, изучающий воздействие климатических изменений на коренные народы, можно было бы изначально разрабатывать политические модели контроля над солнечным излучением с учетом интересов и при участии тех социальных групп, которые применение этой технологии в наибольшей степени поставит под удар. Между тем, хотя формально первые проекты управления климатической инженерией и провозглашают необходимость получить согласие рядовых граждан на внедрение этой технологии, участвовать в принятии решения могут только стороны, заинтересованные в такой стратегии[761].

Вероятно, в случае внедрения геоинженерии от потенциальных последствий погодных аномалий в первую очередь пострадает коренное население таких регионов, как Арктика, Тропическая Африка или, например, Индонезия. Но представители этой части человечества не участвуют в дискуссии о геоинженерии[762]. Местные охотники и земледельцы лишены возможности самостоятельно принимать решения, на которые имеют право. Из истории мы знаем, что локальные этнические группы зачастую больше всех страдают от технических или промышленных катастроф. Повседневные практики коренных народов во многом строятся на отношениях с окружающей средой, другими видами и климатом. К тому же среди аборигенов выше риск климатических миграций. При этом коренные народы редко выигрывают от технических достижений модернизированных обществ.

В то же время стоит отметить, что исследователи, работающие над проектами управления солнечной радиацией, ведут себя все более осторожно, сознавая серьезность проблем, сопряженных с внедрением такого рода технологий, и их вероятные побочные эффекты. В частности, Кит напоминает, что геоинженерия обязательно должна быть на институциональном уровне связана с низкоуглеродной политикой, а ее изучение должно оставаться прозрачным и подлежать демократическому контролю[763].

Само собой, политическим приоритетом должен стать вопрос о компенсациях тем, кто понесет убытки. Пострадавшие потребуют признания их ущерба[764]. Уже сегодня ведется оживленная дискуссия о корректных с этической и политической точек зрения правилах компенсаций и о способах институционализации самого процесса таких выплат[765]. Но мы сегодня знаем, насколько сложно устроена атмосфера как система, поэтому в цепочке причинно-следственных связей мы не сможем с уверенностью выделить последствия применения конкретных геоинженерных технологий, если мы все же пойдем по этому пути. Нам не удастся определить, какая из них вызвала негативные последствия в том или ином регионе, а значит, появится еще один источник неопределенности. Иначе говоря, геоинженерию уместно сравнить с ящиком Пандоры[766].

Другой вопрос: не попытаются ли страны из регионов, наиболее пострадавших от неожиданных погодных аномалий, в качестве контрмер провести свои геоинженерные эксперименты? Ведь проект распыления серы в стратосфере подразумевает осуществление вмешательства с территории одного государства. А если бы конфликтующие государства направили такие действия друг против друга? Если мы не разработаем транснациональных, четких и строго соблюдаемых правил климатической инженерии, подобные сценарии вполне реальны[767].

Ученые предостерегают против излишнего энтузиазма по поводу климатической инженерии, поскольку этому проекту сопутствуют мания величия и отсутствие предусмотрительности. Геоинженерия может обернуться «мировой культурной катастрофой»[768]. Но, что еще более существенно, современный проект геоинженерии, каким он сложился в XXI веке, нельзя, как показывает тщательное изучение истории, назвать ни новым, ни революционным, ни пророческим, ни особенно удивительным для историка[769]. Нарративы, связанные с идеей антропоцена и делающие акцент на исключительности нашего положения с точки зрения дестабилизации планетарных систем (представление о критическом пороге, после которого нет пути назад, о крае времен или убежденность, что уже слишком поздно), порой служат оправданием радикальных проектов, в том числе и геоинженерии. Но, как полагает Флеминг, нельзя обосновывать климатическую инженерию тем, что мы оказались в беспрецедентной ситуации. Именно такие аргументы приводили и раньше, когда речь заходила о воздействии на погоду. Не следует сводить геоинженерию и к чисто техническому вопросу[770]. Нет никаких исключительных (на фоне истории) обстоятельств, которые бы нас торопили. Ничто не вынуждает нас исследовать такие опасные глобальные технологии, как распыление серы в стратосфере.

Как утверждает автор «Починки неба» со ссылкой на Уильяма Р. Коттона, специалиста по изучению атмосферы, климатическая инженерия — своего рода политическое плацебо, а не надежный аварийный план[771]. Получить точную оценку методов геоинженерии, исследуя их во внелабораторных условиях, попросту невозможно. Их нельзя повторить в тех же граничных условиях, зато их «побочные эффекты», включая возможный ущерб гражданскому населению, скорее всего, неминуемы. Флеминг советует выбрать наиболее безопасный средний путь. Он решительно призывает не поддерживать такое радикальное решение, как климатическая инженерия, и не усугублять ситуацию настолько, чтобы пришлось прибегать к крайним мерам. Тем не менее Флеминг выражает надежду, что нам удастся преодолеть нынешнюю апатию и бездействие в отношении проблемы климата[772].

На сторонников климатической инженерии ложится ответственность не только за то, как будут испытывать и внедрять их методы, но и за то, какие конфликты эти методы спровоцируют. Вопреки тезису технологического инструментализма, согласно которому разработанные в лабораториях методы «невинны» с социальной и политической точек зрения, климатическая инженерия не нейтральна. Представители технологического инструментализма полагают, что не сама технонаука, а неправомерное использование ее достижений и открытий теми, кто не принадлежит к сфере науки, но обладает определенными полномочиями, ведет к дестабилизации социальной и политической обстановки, влечет за собой разрушительные или вредные последствия. Технологический инструментализм выводит лабораторию из зоны политических прогнозов и внимания, называя контроль над исследованиями безосновательным. Как показывает проблема климатической инженерии, технологический инструментализм может оказаться весьма опасной философской позицией.

Риторика контроля и управляемости, маскирующая беспорядочные эксперименты

Стоит подчеркнуть, что опасения вызывает сама метафора инженерии в контексте уже обсуждавшейся реакции на проблему климатических изменений. Она все чаще применяется к новым направлениям технонауки: мы слышим не только об известной социологическим наукам социальной инженерии, геоинженерии и инженерии человека, но также о тканевой и генетической инженерии[773]. В одной только работе Джозефа Бронзино и Дональда Питерсона «Инструменты медицины и инженерия человека» (Medical Devices and Human Engineering) упомянуты биомедицинская инженерия, реабилитационная инженерия и инженерия человеческих способностей (возможностей) (англ. human performance engineering). Перечисленные дисциплины включают исследования таких медицинских приборов, как кардиостимуляторы или наружные дефибрилляторы, создание биоматериалов, биосенсоров, искусственных органов, искусственных вакцин и диагностических тестов[774].

Метафора инженерии отсылает нас к образу творческого применения человеческой изобретательности и изощренных способностей человека. Она восходит к сложившейся в эпоху Просвещения более широкой картине, в которой научно-технический прогресс обладает положительными коннотациями. Нас всегда восхищают творческие способности, воображение и профессионализм инженеров. В рамках таких представлений именно инженеры человека и климата смогут ловко вывести человечество из безнадежной ситуации, в которой мы оказались и в которой необходимо снизить выбросы парниковых газов. Инженеры — специалисты по поддающимся расчету и, как правило, безопасным механическим технологиям, служащим нам подспорьем. Инженерам можно доверять, потому что они находят оптимальный, рациональный способ решения технических проблем. Однако сфера профессиональной деятельности инженера — то, что сотворено человеком. Часто нам кажется, что, коль скоро мы сами что-то создали, нам легко будет взять это под контроль. Но так ли обстоит дело с риском климатической катастрофы? Исследователи, занимающиеся науками о Земле, в ходе дискуссии об антропоцене заявляют, что это огромное заблуждение.

Обратим внимание, что метафора инженерии к тому же позволяет закрывать глаза на проблему истощенной и опустошенной планеты. Вместо того чтобы задуматься о разрушении, мы говорим о научно-техническом прогрессе, который благодаря инженерии человека или геоинженерии перешагнет очередную границу. Саму метафору термостата Земли — сконструированного человеком прибора, который безопасным и предсказуемым образом позволит нам поддерживать комфортную для нас постоянную температуру, — можно назвать квинтэссенцией мечты о контроле, присущей данному проекту. Понятие «климатическая инженерия» вводит в заблуждение и в том смысле, что подобные проекты касаются не только инженеров и ученых, а носят глобальный характер, одновременно политический, экономический, социальный и экологический, затрагивая интересы фермеров, политиков, всех нас.

Геоинженерия создает иллюзию, что у нас есть шанс в очередной раз взять под контроль созданную человеком проблему: мы совладаем с климатом, будем его «регулировать», «стабилизировать», «оберегать» или даже «исправлять» и «лечить». Инженерия человека, в свою очередь, предлагает нам чисто техническое, не представляющее никакой проблемы решение — уменьшить рост людей на пятнадцать сантиметров. Между тем, как подчеркивают специалисты в области исследований науки и технологий, глядя в будущее, мы никогда не можем с полной уверенностью гарантировать успех того или иного решения — из‐за множества вариантов и траекторий изменений. Оценка сущности конкретных аспектов некоего технического решения может не соответствовать действительности. Общество, меняющееся под воздействием новых технологий, никогда не развивается линейно. Поэтому не стоит доверять преувеличенным обещаниям успеха какой-либо инновации. Мы можем разве что рационально выбирать наилучшие потенциально успешные решения, опираясь на знания, которыми на сегодняшний день обладаем. Но есть ли у нас такие возможности в случае геоинженерии или инженерии человека?

Сторонники климатической инженерии заявляют, что будущие технологии, разработанные в критической ситуации, позволят людям выбрать меньшее зло, чем дестабилизация климатической системы и ее драматические последствия. Поборники инженерии человека опять же уверяют, что предлагаемые ею решения — безопасный аварийный план, который при этом уж точно «меньшее зло», чем настораживающие и рискованные возможности геоинженерии. Аналогичную функцию выполняет и само понятие «аварийный план»[775]. Риторика «меньшего из зол» вполне может прийтись по душе людям прагматичным и свободным от иллюзий. Однако залог ее успеха в том, чтобы мы сначала убедились, что другого выхода уже нет.

Философ политики Джон Грей в одном из эссе пишет: «Современный мир — огромная, брошенная без присмотра лаборатория, где проводится множество экспериментов одновременно»[776]. Алан Робок, занимающийся изучением атмосферы, четко систематизирует причины, в силу которых климатическая инженерия — плохое решение: 1) уничтожение региональных климатических условий, засухи в Африке и Азии; 2) разрушение озонового слоя; 3) непредсказуемые экологические последствия; 4) резкое потепление при отказе от этих мер; 5) невозможность быстро ликвидировать последствия; 6) еще большее закисление воды в Мировом океане; 7) изменение цвета неба на белый; 8) серьезные препятствия для астрономических наблюдений, проводимых с Земли; 9) снижение шансов на получение солнечной энергии; 10) вероятность ошибки из‐за человеческого фактора; 11) обессмысливание проектов, направленных на снижение выбросов парниковых газов; 12) потенциальные негативные последствия коммерциализации этой технологии; 13) потенциальные негативные последствия ее милитаризации; 14) риск конфликта с действующими международными договорами; 15) проблема контроля над климатической инженерией; 16) проблема морального обоснования для подобного вмешательства; 17) другие непредсказуемые последствия[777].

Климатическая инженерия и инженерия человека сулят контроль и управляемость там, где нас ждет обилие побочных эффектов, предугадать которые трудно[778]. Имеем ли мы право экспериментировать, поставив на кон собственное существование и существование других видов на Земле?[779] Выбрав климатическую инженерию, мы радикально вмешаемся в известный нам процесс медленной адаптации природы к меняющимся условиям.

Тем не менее следует признать, что обе утопии вдохновляют на постановку важных вопросов, касающихся самой сути долгосрочного стратегического планирования и выстраивания будущего по привлекательному для нас сценарию. Получается, что климатическая инженерия таит в себе куда больше непредсказуемых и нежелательных последствий, чем инженерия человека.

Аргументы сторонников как климатической инженерии, так и инженерии человека звучат весьма убедительно, так как они отсылают к надеждам на контроль, заложенным еще в эпоху Просвещения. Сложившаяся тогда же сциентистская позиция предполагает, в частности, что наука дает знания, которые сами по себе безусловное благо[780], а развитие науки приносит исключительно ценные плоды. Сциентизм утверждает, что деятельность экспертов и ученых безупречна с моральной точки зрения, потому что они стремятся к Истине, искореняя вредные предрассудки. Если исходить из допущения, что экспериментальные науки заняты исключительно постижением реальности, их деятельность нельзя оценивать по этическим критериям. Поэтому они не должны подчиняться и никакому политическому регламенту. Подобная точка зрения попросту не принимает в расчет тот факт, что в современных лабораториях мы прежде всего успешно манипулируем отдельными аспектами окружающей среды и разрабатываем различные способы вмешательства в нее, открывая перед человечеством ранее неведомые, поразительные возможности[781].

Следуя логике сциентистского оптимизма, сторонники климатической инженерии предлагают в ответ на антропогенные климатические изменения «еще немного того же самого» — еще более активное вмешательство в окружающую среду или в человеческий организм[782]. Зачастую именно так и происходит: перед лицом ошеломляющих нежелательных последствий научно-технического прогресса мы возлагаем надежды на дальнейший… прогресс. Обозначенная точка зрения, которую называют технологическим императивом, унаследовала от эпохи Просвещения доверие к технонауке. Мы не в состоянии помыслить другие решения или обратиться к тем, которые нам уже известны: технологический императив зиждется на вере в добрые плоды неограниченного научно-технического прогресса. Безусловным благом считается не только наука, но и техника.

Оба проекта — инженерия человека и климатическая инженерия — разрабатываются и обсуждаются в рамках более обширной системы принципов уже упоминавшегося технологического инструментализма как стратегии, касающиеся главным образом природной среды (атмосферы или же человеческого тела и медицины). Инструментализм утверждает, что научные открытия — несомненное благо, поэтому технические новшества по определению полезны для человечества. В итоге упускаются из виду острые социально-политические вопросы, связанные с открытиями. Технологический инструментализм представляет любые достижения технонауки по меньшей мере как нейтральные.

Ляо, Сандберг и Роуч, поддерживающие инженерию человека, принимают во внимание некоторые опасности, сопряженные с внедрением предлагаемых ими биомедицинских инноваций. Однако прежде всего они говорят о медицинском риске, об опасности для здоровья. Упоминают они (правда, вскользь) и два типа социальной угрозы: вероятность того, что склонные к эмпатии сообщества подвергнутся эксплуатации со стороны тех, кто сам не пройдет модификацию, и неравномерное распределение технологий инженерии человека (из‐за царящего в мире экономического неравенства).

Уже само существование проектов климатической инженерии и инженерии человека указывает на неадекватность сциентистского, восходящего к эпохе Просвещения тезиса, согласно которому в лабораториях мы занимаемся лишь не представляющим никакой проблемы изучением законов природы. Очевидно, мы работаем и над решениями, которые могут необратимо изменить наши практики, касающиеся наиболее фундаментальных вопросов жизни планеты и человека.

Рискну предположить, что риторика обоих проектов под прикрытием мечты о контроле уже причиняет непоправимый вред. Данные концепции отвлекают наше внимание от институциональных, транснациональных решений в поддержку низкоуглеродной политики, осуществить которые все еще возможно. Само продвижение геоинженерии или инженерии человека усугубляет уже описанную склонность недооценивать последствия: мы сосредоточены на текущих проблемах и в то же время умаляем значение будущих опасностей, ведь «не стоит беспокоиться раньше времени». Недооценка последствий — в какой-то мере оправданная с эволюционной точки зрения психологическая тенденция, в силу которой люди переносят потенциальные угрозы для цивилизации в отдаленное будущее, концентрируясь в первую очередь на теперешней пользе[783]. Мы привыкли интересоваться сиюминутной выгодой, откладывая на потом решения, сопряженные с долгосрочными обязательствами или трудностями. Мы часто признаемся, что нас просто «не хватает» на то, чтобы переживать за будущие поколения[784]. Именно склонность недооценивать последствия мешает принимать эффективные меры, которые привели бы к системной институционализации таких политических решений, как выработка единой глобальной стратегии для решения экологических проблем. Этот механизм превращает любое стратегическое планирование в бесплодную аномалию[785].

Как отмечает Флеминг, уже в 1992 году, когда был опубликован упоминавшийся в этой книге доклад Национальной академии наук США, где рассматривались возможности климатической инженерии, публичное обсуждение таких стратегий привело к губительным политическим последствиям, поставив под сомнение целесообразность низкоуглеродной политики[786]. В дискуссии о необходимости сократить выбросы парниковых газов к геоинженерии в качестве отговорки прибегали такие экономисты, как Уильям Нордхаус[787] или Роберт Алан Фрош, получавший финансирование от General Motors.

И все же ни геоинженерия, ни инженерия человека не освободят нас от необходимости кропотливой разработки транснациональной низкоуглеродной политики. Зато они могут успешно отвлечь наше внимание от изменения климата. Позволяя «выиграть время», они потакают нашей склонности недооценивать последствия. Мы отодвигаем насущную проблему климатических изменений в неопределенное будущее.

Ляо, Сандберг и Роуч в своей статье признают, что реализация их предложений сократит ресурсы, направляемые на изучение альтернативных путей. Исследования в обеих рассматриваемых здесь областях, несомненно, могут ослабить импульс и политическую волю к принятию мер для декарбонизации мировой экономики.

Технологии гордыни

Как отмечает Хэмилтон, идея климатической инженерии встречает поддержку у консервативных политических сил, включая аналитические центры, насаждающие скептическое отношение к глобальному потеплению[788]. Исследование, проведенное в 2009 году в Великобритании по поручению Королевского общества, показало, что на тысячу опрошенных 47 процентов считают совершенно нерелевантной такую геоинженерную стратегию, как распыление серы в стратосфере[789]. Общество воспринимает подобные предложения с недоверием.

По мнению немецкого ученого Армина Грунвальда, работающего в направлении оценки технологий (англ. technology assessment), эксперименты с новыми решениями должны быть постепенными, между ними необходимо соблюдать временную дистанцию. «Обучающемуся обществу», о котором пишет исследователь, требуется время на изучение и оценку последствий внедряемых изменений[790]. В свою очередь Шейла Джасанофф, занимающася исследованиями в области науки и технологий, в вызвавшей широкий резонанс статье «Технологии смирения. Вовлеченность граждан в управление наукой» (Technologies of Humility. Citizen Participation in Governing Science) противопоставляет «технологии смирения» «технологиям гордыни»[791]. «Технологии смирения» строятся на признании неизбежной ограниченности человеческого знания и познания. Они предполагают, что мы принимаем во внимание сложность, присущую связям между обществом и технологиями. Приоритет при этом отдается моральным решениям. «Технологии гордыни», наоборот, подразумевают оптимистическую веру в технологический императив, то есть в то, что наука способна решить любую проблему. Вероятно, и инженерию человека, и климатическую инженерию следует причислить к технологиям гордыни, а не смирения. Проект климатической инженерии относится скорее к парадигме контроля и управления, а не уважения[792].

Однако печальнее всего, что оба проекта — климатическая инженерия и инженерия человека — предлагают по определению временные решения. Ни уменьшение роста наших потомков, ни даже охлаждение атмосферы не остановят процессов загрязнения воздуха, почвы и океанских вод, расположенных ниже стратосферы, если мы не изменим своих привычек. Но, как представляется, речь идет о еще более масштабном риске, коль скоро мы работаем над весьма серьезными стратегиями: регуляцией климата или сокращением выбросов парниковых газов за счет понижения рождаемости и создания склонных к эмпатии обществ. Имеем ли мы право подвергать опасности гомеостаз океана или ставить под угрозу разрушения региональные климатические условия, руководствуясь тривиальной целью сохранения удобной для нас нынешней ситуации, в какой находится общество потребления?

Более того, раз мы до сих пор не смогли выработать единых транснациональных стратегий, на институциональном уровне ограничивающих выбросы парниковых газов, где гарантия, что мы договоримся в вопросе об управлении климатом? Есть ли у нас право оставлять еще не родившимся поколениям мир, обремененный огромным количеством экологических и политических проблем, спровоцированных климатической инженерией, когда у нас еще есть другие альтернативы?[793] А поскольку маловероятно, чтобы мы смогли рационально управлять внедрением климатической инженерии, стоило бы полностью отказаться от исследований в этой области[794]. Неужели следует прибегать к такому аварийному плану, если уже сегодня многие факторы указывают на то, что он положит начало эпохе хаоса и бесконечных экспериментов?

На мой взгляд, перед лицом столь серьезной глобальной проблемы, как изменение климата, нам требуется больше, а не меньше (обоснованного) доверия к экспертам. Однако следует тщательно выбирать экспертные оценки, на которые мы опираемся, выстраивая стабильное будущее. Если уж мы так находчивы, что мечтаем регулировать так называемый «термостат Земли», почему бы нам не придумать эффективную программу, позволяющую снизить выбросы парниковых газов? Мы могли бы направить в иное русло свойственный технологическому императиву сциентистский оптимизм, чтобы минимизировать риск.

Более ранние технологии создания гибридов, киборгов или изменения погодных условий, не говоря уже о современных проектах климатической инженерии и инженерии человека, дают возможность перейти очередную, прежде считавшуюся священной онтологическую границу: между природным и рукотворным, то есть тем, что человек создает техническими средствами, что контролирует и использует в политических целях. Это отличительная черта постнатурализма. Внедрению инженерии человека и климатической инженерии будет сопутствовать радикальный сдвиг в системе взаимозависимостей, связывающих на сегодняшний день сообщество людей с нечеловеческими акторами. Думаю, тщательный анализ возможных последствий реализации каждого из этих проектов — наш долг перед цивилизацией.

Несомненно, эффективное внедрение обозначенных стратегий будет означать нарушение граничных условий нашей прежней деятельности. Климатическая инженерия — воздействие одновременно на климат и на политику на пока неизвестных основаниях. А ведь чем стабильнее ситуация, тем более она предсказуема. Любой сценарий возможных изменений строится вокруг лишь отдельных переменных на неизменном фоне стабильных условий (демократического общества, видовых ограничений человека, законодательного порядка, рынка, функционирующего в соответствии с предписанными правилами, существующих институтов, социальных связей и т. д.). Стабильность климата, равно как и неизменность физических и когнитивных характеристик человека, до сих пор обеспечивали некоторую управляемость. Стоит ли удивляться, если в условиях полнейшего хаоса эффективное планирование будущего станет попросту невозможным и уж тем более нельзя будет оценить ни затрат, ни преимуществ, ни риска, сопряженных с данным проектом?

Когда мы внедряем ту или иную новую технологию, нам нужно время на адаптацию к ее возможным последствиям, их изучение и тестирование, будь то последствия намеренно заложенные или же неожиданные и нежелательные. Нередко случается, что они проявляются в областях, далеких от тех, которые мы подвергаем изменениям. Специалисты в технической сфере подчеркивают, что любое нововведение несет с собой и разрушение: привычные модели уступают место новым. Предусмотрительность подсказывает, что следует старательно избегать резких изменений глобального масштаба.

Между тем в случае как геоинженерии, так и инженерии человека мы имеем дело со множеством разнообразных факторов. Вмешательство обоих типов, скорее всего, было бы необратимым. К тому же климатическую инженерию нельзя было бы внедрять постепенно. Действительно ли мы уже сейчас находимся в ситуации, срочно требующей осуществления столь радикальных аварийных планов? Будучи не в силах отказаться от привычных экономических и производственных стратегий, из‐за которых выбросы парниковых газов только растут, мы ищем альтернатив, кратчайших путей и пытаемся выбрать между бóльшим и меньшим злом.

Контраргумент «игр с природой», часто используемый применительно к трансгуманизму, не относится к инженерии человека, потому что ее целью считается лишь поддержание стабильности природы (климата, планеты), не более и не менее. На этом примере видно, насколько проблематичным оказывается само понятие природы. Мы противопоставляем одну природу другой. Представители постнатурализма правы: это понятие утратило роль авторитетной инстанции, к которой мы могли бы апеллировать в своих оценках и политических решениях.

Рассуждая о геоинженерных технологиях сегодня, уже трудно ссылаться на то, что они «противоречат природе». Само осмысление этой проблемы в контексте оппозиции «природа — артефакт» может ввести в заблуждение. Пытаясь решить проблему климатической катастрофы, мы ставим целью восстановление исторических атмосферных условий допромышленной эры. Понятие природы в таком контексте нельзя считать адекватным.

Размышляя о политических сложностях антропоцена, мы остаемся в сфере гуманистической аксиологии. Более того, это гуманизм того же типа, какой существовал в эпоху Просвещения. Мы по-прежнему относимся к научно-техническому прогрессу с безусловным, огромным доверием. Линейный технологический оптимизм до сих пор не подвергается сомнению и преобладает в публичных дискуссиях[795]. По словам Пола Эрлиха, мы все еще ждем спасительных технологий, которые рассчитываем извлечь из ниоткуда, как фокусник вытаскивает из шляпы кролика, и которые остановят экологический кризис, выпавший нам на долю[796]. Мы уверены, что в лабораториях вырабатываются нейтральные стратегии, а ученые делают лишь безусловно полезные открытия. Мы редко ставим технологический инструментализм под вопрос. Мы даже не задумываемся, что могли бы успешно снизить выбросы парниковых газов, введя ограничения для рынка, мясной, военной, деревообрабатывающей промышленности. Поразительно, но пессимизм Ляо, Сандберга и Роуч относительно введения каких бы то ни было транснациональных ограничений на выбросы парниковых газов доходит до гротеска: вместо обложения мясной промышленности приемлемыми налогами они предлагают биополитическое решение — выработать у людей непереносимость красного мяса.

Одна из главнейших трудностей, мешающих держать технонауку под наблюдением, — так называемая дилемма контроля[797]. Она заключается в том, что, пытаясь регулировать внедряемые инновации, мы постоянно оказываемся в невыгодном положении: либо слишком рано, чтобы правдоподобно спрогнозировать влияние данного открытия или технологии (и поэтому мы попросту бессильны), либо слишком поздно, так как сформировалась настолько прочная связь между нововведением и другими элементами культуры и общества, что от него невозможно отказаться без серьезного вреда. Инвестиции в отвергнутые проекты необходимо как-то окупать. Это неизбежно блокирует или с самого начала ограничивает анализ технологий, направленный на скрупулезную оценку затрат.

В случае климатической инженерии мы, вероятно, находимся в первой из двух ситуаций, предусмотренных дилеммой контроля: еще слишком рано, чтобы оценить ее возможные последствия. Поэтому сценарии будущего, построенные с ее учетом, могут казаться малоправдоподобными. Геоинженерные исследования пока проводятся в сравнительно небольших масштабах, выборочно, сразу вызывают вопросы и часто приостанавливаются. Так что отказ от этой технологии по-прежнему обойдется нам относительно дешево. Выработка долгосрочных альтернативных стратегий по-прежнему представляется вполне возможной. Следует согласиться, что инженерия человека при этом основана на проверенных, отчасти уже используемых инновациях. Ее последствия — социальные, политические, экономические, — без сомнения, более предсказуемы. Изменение человеческого организма по сравнению с геоинженерией в меньшей степени угрожает международной безопасности.

Однако ключевая проблема, которую высвечивают оба проекта, — чрезмерная человеческая активность: мы дошли до того, что обсуждаем, целесообразно ли модифицировать биологию человека, нарушать гомеостаз океана и регулировать климат с помощью распыления серы в стратосфере. Из-за риска климатической катастрофы нарушение граничных условий привычного существования человека в окружающей среде на наших глазах превращается в практику, опыт и одновременно в главную проблему антропоцена. В этом и состоит ключевая черта эпохи человека.

Заключение

Кризис, связанный с изменением климата, заставляет академических ученых подняться над предрассудками своих дисциплин, поскольку у него много измерений[798].

Уникальный потенциал дискуссии об антропоцене

В этой книге я попыталась показать, что сама категория антропоцена и дискуссия, с ней связанная, обладают огромным философским и дискурсивным потенциалом, в то же время отражая конфликты нестабильного XXI столетия. В рассмотренных нарративах особый акцент делался и на многих философских понятиях: природы, человека, антропоцентризма, агентивности, истории, ответственности и привычного мира (которому противостоят беспрецедентность ситуации и непоправимость ущерба).

Исключительный потенциал дискуссии об антропоцене обусловлен тем, что она стимулирует глубокую философскую рефлексию, заставляя ставить важные теоретические и методологические вопросы в контексте разных дисциплин. Поэтому спор об антропоцене может оказаться одной из наиболее значимых дискуссий XXI века (не только на уровне экологической мысли), и вполне вероятно, что правы те, кто пишет о междисциплинарном повороте в сторону антропоцена. При этом спор об антропоцене — катализатор начавшегося гораздо раньше и более общего спора об антропоцентризме. В книге я неоднократно демонстрировала, в чем заключается уникальный потенциал категории антропоцена и связанных с этой идеей дискуссий. В заключение я хотела бы упорядочить и систематизировать выводы, относящиеся непосредственно к данному вопросу.

Во-первых, понятие антропоцена поразительным образом сопоставляет друг с другом две временные шкалы — истории человека и геологической истории. Такое сопоставление порождает любопытные риторические эффекты и привлекает внимание к внушающей опасения чрезмерной активности человека, деятельность которого провоцирует последствия планетарного масштаба, аналогичные тем, что возникают под воздействием геологических сил. Введение категории антропоцена требует переосмыслить историю как геоисторию, в которой естественная история и социальные изменения оказываются двумя сторонами одной медали.

Во-вторых, идея антропоцена и дискуссия о периодизации, предложенной Крутценом и Стормером, обязаны своим авторитетом и весом престижу естественных наук и вдохновляют не только гуманитариев, но и самих геологов, климатологов и специалистов по наукам о Земле как системе. Понятие антропоцена побуждает к дискуссии представителей очень далеких друг от друга дисциплин, ранее не вступавших в диалог. Это позволяет прибегать к тезисам точных наук в рассуждениях о переменах в обществе, о климатической и экологической политике. В силу планетарного, геологического (а не только социального или исторического) уровня проблематики этот разговор принимает еще более универсальный характер.

В-третьих, дискуссия о возможном признании новой геологической эпохи требует занять определенную политическую позицию. Как я уже показала, сам выбор термина «антропоцен» (а не «англоцен», «техноцен» или «капиталоцен») — шаг в политической игре, имеющий серьезные последствия. Он позволяет говорить о вине и ответственности за разрушение различных систем нашей планеты и потенциальную дестабилизацию (климата, гидросферы, экосистем). Никакое терминологическое решение не даст исследователям сохранить нейтралитет. Поэтому спор о названии неотделим от политических споров.

В-четвертых, дебаты об антропоцене — возможность выразить возмущение по поводу непоправимого ущерба. Климатологи и исследователи, изучающие различные системы Земли, устали твердить о серьезности проблемы будущего нашей планеты, их угнетает апатия политиков, которые верят дениалистам, в то время как Земля уже на грани нелинейных катастрофических изменений[799]. Имеется в виду утрата природы, биоразнообразия, коралловых рифов, стабильности океанов и климата, отдельных аспектов привычного для нас мира. Нормативный характер дискуссии сочетается с оригинальным философским осмыслением категории необратимости и с рассуждениями о политическом контроле над необратимостью и неизбежностью. Представление о непоправимом ущербе, вызывающем своего рода экзистенциальный страх, выходит в дискуссии об антропоцене на первый план.

В-пятых, дискуссия, о которой здесь идет речь, носит и явно эсхатологический характер, потому что указывает на исключительность нашей эпохи (именно благодаря таким понятиям, как «критические пороги» и «беспрецедентная ситуация»). Нынешнее поколение предстает как единственное в своем роде, живущее «на краю времени», у черты, за которой «уже нет пути назад». Эсхатологический аспект сопряжен еще и с надеждой на пробуждение нового типа сознания, проникновение в смысл истории или существования человека на Земле.

Дискурс антропоцена, в особенности климатический дискурс, усиливает и хорошо знакомый нам ужас перед апокалипсисом и наказанием. Неужели мы живем в эпоху непрерывной мировой катастрофы, которая уже началась? Хотя ряд исследователей обратили внимание на то, что некоторые могут извлекать выгоду из нашего страха и что многие создатели упрощенных популистских нарративов используют апокалиптические картины в своих интересах, нелегко совсем закрыть глаза на тему катастрофы в дискуссии об антропоцене.

В-шестых, уникальный дискурсивный потенциал дискуссии об антропоцене объясняется тем, что ее трактуют как назидательное предостережение[800] или скорее даже решающий, последний шанс отвести нависшую над человечеством угрозу, предотвратить катастрофу и даже упадок цивилизации. Поэтому ведутся споры, что именно нам должен открыть кризис антропоцена. С одной стороны, изменение климата оказывается предлогом для революционных и радикальных (ввиду своего подрывного потенциала) нарративов. С другой — климатические изменения рождают оптимизм отчаяния и надежду, будучи долгожданным серьезным стимулом, который невозможно игнорировать и который свидетельствует о необходимости пересмотреть правила экономической игры, лежащие в основе современной цивилизации. Наоми Кляйн говорит о картине климатической катастрофы как уникальном катализаторе социальных и экономических изменений. Она пишет: «Изменение климата — троянский конь, который уничтожит капитализм»[801]. Только «коварная» проблема климатических изменений в состоянии вывести нас из апатии. Свидетельствуют ли такие взгляды о бескомпромиссности мышления Кляйн или скорее о ее отчаянии?[802]

В-седьмых, проект антропоцена неизбежно заставляет задуматься об ответственности за планету. Перед кем мы несем ответственность? Ради кого мы должны думать об осторожности и умеренности: ради будущих поколений, других видов, нечеловеческих акторов, нашей планеты, стабильных условий голоцена, благодаря которым возможна привычная для нас жизнь, или ради себя самих? Моральная рефлексия антропоцена происходит в жестокой борьбе с такими антиценностями, как высокомерие, самонадеянность, пренебрежительное отношение к другим и алчность. Ставка в игре — принятие вины или отказ ее признавать. Но на кого именно возложить вину? Кто окажется в роли обвиняемого, когда специалисты по стратиграфии наконец установят время начала антропоцена? Дискуссия о необходимости взять на себя ответственность ведется в трудных условиях, когда наряду с ней сильна тенденция опровергать кризис антропоцена и преобладают разнообразные стратегии отрицания (дениализма). Спор об антропоцене требует дальнейших исследований, касающихся причин апатии и механизмов, которые укрепляют дениализм.

В-восьмых, дискуссии, рассмотренные в книге, необратимо меняют наши представления об агентивности. К ключевым темам этого направления можно отнести чрезмерную агентивность человека, агентивность, делегируемую нечеловеческим акторам, распределяемую между ними, и, наконец, возвращение к представлениям об агентивности природы, которую мы прежде игнорировали (а они перекликаются с проблемой потери контроля и способности делать прогнозы в условиях кризиса планетарного масштаба). Разговор об агентивности, в свою очередь, отсылает к размышлениям о степени свободы человека и — опять же — его ответственности.

И наконец, как я уже отмечала, дискуссия об идее антропоцена неразрывно связана с начавшимся намного раньше спором об антропоцентризме. В разных нарративах выстраиваются соперничающие друг с другом подходы: 1) радикальный постантропоцентризм, разочарованный в самонадеянности homo sapiens или даже питающий отвращение к ней; 2) смиренный, критичный и сдержанный антропоцентризм; 3) технооптимистический ультраантропоцентризм, присущий экомодернизму, который надеется насадить планетарные сады в эру прекрасного антропоцена. Вокруг понятия антропоцена ведется такая бурная и широкая дискуссия, потому что для человечества это очередная возможность самовлюбленно вглядываться в собственное отражение. Споря об антропоцентризме в эпоху антропоцена, мы снова можем поговорить о самих себе. Как мы видим, к этой теме не утратили живого интереса ни представители естественных, ни представители гуманитарных наук.

Кроме того, дискуссия об антропоцене обладает почти неисчерпаемым философским потенциалом: размышления о новой геологической эре, где homo sapiens оказывается фактором геологического значения, подводит нас к парадоксам, которые стимулируют друг друга и обновляются в процессе аутопоэзиса. Главный парадокс в том, что проблематизируются одновременно понятия природы и антропоцентризма. С точки зрения философии это выливается в своего рода «расшатывание» теоретических представлений, в первую очередь центральной для нарративов такого типа оппозиции «человек — природа», то есть противопоставления искусственного и естественного, изначально данного. В этой связи можно выделить по меньшей мере четыре интересные теоретические тенденции в дискуссии об антропоцене.

1) Оппозиция «человек — природа» порой вызывает серьезные сомнения, в том числе когда мы размышляем о роли, независимости, автономности или агентивности человека с позиций натурализма, рассматривающего вид homo sapiens как один из множества существующих в природе видов, а начало эпохи антропоцена — как прямое следствие неотвратимой эволюции. Такая постановка вопроса была связана с уже упоминавшимися риторическими попытками создать натуралистский нарратив, в котором одна лишь природа оставалась бы предметом споров, а политические дискуссии об ответственности заглушались бы.

2) Под вопросом оказываются также роль, независимость, автономность и агентивность природы, как мы наблюдали в дискуссиях о постнатурализме, участники которых обращались к проблеме утраты природы. По их мнению, природа — наше творение, потому что человек всегда занимался ее преобразованием, меняя окружающую среду для нужд своей практической деятельности. В XXI веке мы до такой степени втянули природу в человеческую деятельность, что она стала нашим артефактом — делом человеческих рук. На арене остались только человек, культура и общество. Оппозиция «человек — природа» в очередной раз поставлена под сомнение, но теперь уже на других основаниях.

3) В то же время, как мы видели в предшествующих главах, дискуссия об антропоцене серьезно укрепила оппозицию «человек — природа», если говорить об усилении независимости, агентивности и автономии обоих ее членов. Человек стал мыслиться отдельно от природы, и между ними растет пропасть. Эту тенденцию мы наблюдаем, например, в экомодернизме, представители которого полагают, что человечество полностью возьмет под контроль планетарный сад и будет регулировать термостат Земли. В экомодернистском нарративе о благом антропоцене на первый план вышла сверхагентивность человека — актора, создающего погоду, «собственную биосферу» и исполненного гордости за свои достижения. Тот, кто управляет климатом и даже всей биосферой в целом, благодаря невероятной власти и изобретательности отделился от природы и перестал от нее зависеть.

4) Однако в нарративах об антропоцене подчеркивается и агентивность природы, равно как и тот факт, что Гея может нам отомстить: сбои в различных системах нашей планеты ошеломят нас, а дестабилизация климата превратит его в непредсказуемое чудовище. Природа может отыграться на человеке. В данном случае между обоими членами оппозиции сохранялось значительное расстояние, и пропасть между ними вот-вот должна была стать еще более глубокой.

Отмечу, что непрерывная смена парадоксов в споре об антропоцене, о которой я упоминала ранее, возможна потому, что в процессе дискуссии постоянно переосмысляется понятие природы. Четыре конкурирующие между собой тенденции, перечисленные выше, можно назвать побочными эффектами таких преобразований. В натуралистских нарративах под природой понимали буквально всё: материальный мир, включая человека и все им созданное, вплоть до пластисферы и радиоактивных осадков. Понятие природы интерпретировали в духе греческого «фюсис», означающего физическую материю, стабильную и развивающуюся по определенным законам. В дискуссиях об утрате природы под этим словом стали понимать дикую природу — первозданную, еще не тронутую человеком, не изменившуюся под влиянием человеческой деятельности. В экомодернизме или нарративах, связанных с геоинженерией, природа по умолчанию понималась как окружающая среда, которую мы способны контролировать. В данном случае она интерпретируется как подлежащий преобразованию ресурс — то, что человек еще не освоил, — как потенциал среды, в которой действует homo sapiens. Наконец, в нарративах о возможной мести Геи природа изображалась как система взаимосвязанных процессов, от которых зависит поддержание жизни и которые на многих уровнях определяются ответными реакциями. Схожее толкование присуще и экомарксистским подходам, в центре которых — метаболизм Земли или материальные условия воспроизводства жизни на планете.

Усиление таких оппозиций, как «человек — природа», «социальное — естественное», «рукотворное — первозданное», в дискуссии об антропоцене привело к тому, что конфликты, связанные с отношениями между человечеством и природой, предельно обострились. В этих спорах еще резче проступает парадоксальность нашего положения: мы одновременно меняем окружающую среду (природа — наше творение, а дикая природа просто исчезает) и составляем ее часть, потому что зависим от процессов метаболизма планеты, в которые мы полностью погружены. Описанные выше теоретические тенденции, очевидно, наводят на мысль, что проблемой в дискуссии об антропоцене является не столько сама оппозиция «человек — природа», сколько постоянные споры об иерархии ее членов[803].

Еще одна важная и парадоксальная черта спора об антропоцене заключается в том, что, когда из‐за кризиса планетарного масштаба сокращаются доступные нам стратегии действия и сужается спектр наших возможностей, каждое наше решение, любой предпринимаемый нами шаг и даже бездействие (его последствия) приобретают беспрецедентное значение. В каком-то смысле поколения антропоцена — жертвы прежней чрезмерной активности собственного вида, сталкивающиеся с тем, что набор альтернатив, из которых они могут выбирать, становится все меньше и меньше. Как справедливо отметили Боннёй и Фрессо, антропоцен — «символ нашей власти и одновременно нашего бессилия»[804]. Указанные конфликты, несомненно, побуждают к дальнейшей философской рефлексии[805].

Апатия… и другие аксиологические проблемы эпохи человека

Еще один важный вопрос, затронутый в книге, касался причин и истоков апатии XXI века. О том, что мы застряли в состоянии бессилия и оцепенения, свидетельствуют климатический тупик и отсутствие конкретных программ и мер, призванных предотвратить экологический кризис на планете. Подробное описание многих причин апатии, несомненно, осталось за рамками этого анализа. С одной стороны, апатия антропоцена связана с иррациональностью, свойственной господствующей экономической системе. Поздний, неолиберальный капитализм упорно не понимает, какой ущерб он причиняет окружающей среде. Эту мысль образно выразил Фостер, перефразировав индийскую пословицу: «Система поймет, что деньгами сыт не будешь, не раньше, чем спилят последнее дерево»[806]. Карл Поланьи еще в 1947 году подчеркивал, что, когда в обществе воцаряются логика прибыли и рыночное мышление, социальное воображение демонстрирует признаки усталости. В результате в экологической рефлексии возникают пробелы. Господство логики рынка толкает нас в пучину апатии[807]. Орескес и Конуэй в этой связи говорили о рыночном фундаментализме. Мы сосредоточены на инвестициях в добычу ископаемого топлива и продолжаем финансировать подобные проекты, поддерживаем вредную для климата торговлю на больших расстояниях и мясную промышленность, вырубаем девственные леса под плантации для выращивания масличных пальм. Поэтому можно говорить о своего рода аутизме доминирующих экономических моделей, зацикленных на фетише безостановочного экономического роста[808]. Альтернативные — по отношению к экономическому росту — ценности, например свободное время или атмосфера благополучия в обществе, недостаточно принимаются в расчет.

С другой стороны, апатии способствуют геополитические условия. Отсутствие воли к действиям, доверия и солидарности на межгосударственном уровне, как и нынешняя скандальная антиклиматическая политика США, ослабляют надежду на эффективность Парижского соглашения по климату. Огромная власть и влиятельность энергетического лобби (поддерживающего мощные отрасли горнодобывающей, автомобильной и отчасти военной промышленности) позволили необычайно успешно распространить ложные сведения об изменении климата и предполагаемых экологических мерах. Эта дезинформация серьезно усугубила апатию и дениализм. Как мы видели в седьмой главе, капитализм, опирающийся на добычу ископаемого топлива, старательно заботится о том, чтобы все оставалось по-прежнему. Весьма существенную роль здесь сыграли также лоббисты в американском Конгрессе и ведущие СМИ, которые умело использовали торговцы сомнениями и проплаченные скептики. В популярных медиа тема опасности, в которой находится планета, до сих пор занимает вопиюще незначительное место.

К другим причинам апатии и климатического тупика следует отнести слабость современных демократических систем. На этой теме я также не останавливалась подробно — она требует отдельного скрупулезного анализа. Однако участники дискуссии об экологическом кризисе на планете отмечают, что политическая апатия граждан может объясняться замкнутостью культуры потребления в развитых странах на себя саму: в ней преобладает крайний индивидуализм, не оставляющий места для заботы об общем благе. По каким-то причинам семена сомнений, которые сеют кампании, направленные на распространение скептицизма, падают на благодатную почву[809]. Далеко не последнюю роль в этом контексте играет отмеченная Гардинером неадекватность существующих институтов, в которой заключается причина нашей беспомощности перед угрозами, нависшими над планетой.

В книге меня занимали прежде всего философские предпосылки и психологическая подоплека апатии, охватившей нас в эпоху человека. Я имею в виду механизмы мышления, оправдывающие бездействие и пассивность. К ним относятся оптимизм человека, уверенного, что он сможет приспособиться к новым условиям, склонность недооценивать последствия, дениализм привилегированных (чувство вины и рациональное объяснение бездействия), предрасположенность к аморальным установкам в том, что касается изменения климата, попытка определить «безопасные» пределы риска и сосредоточиться на надежных технических аварийных планах, бэконизм (замкнутость группы экспертов, придерживающихся строгих методологических требований и принципа профессионализма), уверенность, что наше спасение в будущих достижениях техники (так называемый технологический императив), нигилизм и даже цинизм. Как мы уже неоднократно наблюдали, не только экономический постулат неограниченного роста, но и модели мышления, унаследованные от эпохи Просвещения, блокируют наше воображение, содействуя упадку, угрожающему стабильности различных систем нашей планеты.

Как я уже говорила во второй главе, нормы общения, принятые в западных странах, осуждают эмоциональность и наивность, поэтому климатических «алармистов» воспринимают как истеричных субъектов, и чрезвычайно затруднительно рисовать какие-то картины действительного прогресса. Отсутствие конкретного плана действий способствует разочарованию и отрицанию. Граждане прекрасно понимают, что их возможности что-либо изменить ограничены. Апатию антропоцена усугубляют также крайняя отвлеченность и сложность такой проблемы, как планетарный кризис (большая временная дистанция между причинами и следствиями, о которой писал Гардинер). Никто не хочет столкнуться с задачами такого масштаба, что они парализуют интеллект. Поэтому эсхатологические, апокалиптические и трагические интонации в дискуссии об антропоцене и изменении климата могут принести больше вреда, чем пользы. Это серьезный риск, сопутствующий полемике, развитие которой я здесь прослеживаю.

Кроме того, эпоха человека сопряжена с важными ценностными дилеммами. Авторы многих обсуждавшихся выше текстов подчеркивают, что обратного пути нет. Многие говорят о страхе перед утратой. На мой взгляд, нравственное состояние антропоцена — ощущение непоправимого ущерба, упущенных возможностей, утраты планеты, утраты будущего. Антропоцен — эпоха неконтролируемых и необратимых изменений. Поскольку чувство утраты стало ее лейтмотивом, в разговоре о ней зазвучали меланхолические (связанные с печалью о потере) и ностальгические (тоска по безвозвратно ушедшему) ноты. Страх утраты накладывает отпечаток и на ключевые понятия дискуссии об антропоцене: «критические точки», «пороги», «эффект храповика». Весьма существенно, что сосредоточенность на утрате и растерянность тоже сковывают и одурманивают, преграждая путь смелым, оптимистичным размышлениям о возможных сценариях будущего, кардинально отличающихся от того, к чему мы привыкли. А ведь именно такие картины будущего нам нужны.

В несколько ином контексте в дискуссии вокруг предложения Крутцена и Стормера высказывались мысли о страхе перед утратой привычного мира, перед радикальными переменами. Здесь имеет место консервативная привязанность к тому, что близко и знакомо и что поэтому надо удержать любой ценой. Предметом беспокойства в данном случае оказываются стабильность и предсказуемость, сохранение на Земле условий жизни, сложившихся в эпоху голоцена. Многие авторы выступали против хаотических экспериментов, против неопределенного будущего, построенного на новых отношениях между людьми и нечеловеческими акторами, против того, что трудно себе представить и что пока неизвестно. В то же время многие подчеркивали ценность разнообразия и плюрализма. Это отчетливо проявилось в споре о массовом вымирании видов.

Дейл Джеймисон, профессор философии Нью-Йоркского университета, размышляя об антропоцене, делает акцент на утраченной любви[810]. В этом нет ничего удивительного. Современные люди осознали, что могут навсегда утратить дорогие им ощущения, связанные с индивидуальным, эмоциональным восприятием природы: дуновение морского бриза, запахи разных времен года, прикосновение к листьям и травам. По словам Джеймисона, пока мы росли в привычной для нас среде, наша личность формировалась в контакте с почвой, флорой и фауной конкретной местности. На этом пути нас, как правило, сопровождали самые близкие люди: родители, бабушки и дедушки, братья и сестры. Утрата экосистем — невосполнимая личная утрата, отказ от части самих себя, части собственной личности. Получается, что в эпоху антропоцена мы на самом деле не хотим терять самих себя — таких, какими мы себя знаем. Любовь эпохи антропоцена — это влюбленность человека в самого себя, в мир дорогих ему чувств. Такая трактовка проблемы утраты вновь открывает нам нарциссический аспект спора об антропоцене.

Трудности антропоцена выходят за рамки традиционной моральной проблематики. Антропоцен — эпоха, в которую появляется слишком много доказательств того, что наши поступки противоречили известной нам системе ценностей. Об этом свидетельствуют масштабы опустошения, до которого мы довели планету. Когда влияние человека достигает невиданного размаха, равновесие заметно нарушается[811]. Если в этом смысле и согласиться с тем, что, пожалуй, нет ничего плохого в искусственных парках, садах и управлении экосистемами, то мы должны также признать, что сама дестабилизация различных систем Земли уже перешла на другой уровень. Большинство участников спора об антропоцене хорошо знают, что мы перестарались. Данные эмпирических исследований ошеломляют. Ключевую роль играют количественные и эстетические критерии разочарования или отвращения[812]. Решающий голос здесь принадлежит простому здравому смыслу, который говорит, что это чересчур.

Дискуссию об антропоцене стимулируют и опасения — выражаются ли они прямо или косвенно, — касающиеся потери контроля, потери равновесия. Тема человеческой мощи и огромного влияния удивительно часто оказывалась в центре внимания. Может быть, мы уже зашли слишком далеко и мир нам больше неподвластен? Насколько серьезным было наше вмешательство до сих пор? Осознаём ли мы его побочные эффекты? Некоторые доводы указывают на то, что в ближайшем будущем нас ждут не столько потери, сколько хаос и дестабилизация. Программы низкоуглеродной политики, устойчивого развития, политики природы, антироста или благого антропоцена строятся вокруг общих ценностей гармоничного сосуществования в соответствии с принципами, поддающимися стабильному планированию: без конфликтов, кризисов и коллапсов. Ставка делается на управляемость и предсказуемость в социальной, политико-правовой и организационной сферах. Дискуссия об антропоцене касается и вопроса, можем ли мы достичь подобного уровня управляемости или хотя бы удержать ее на теперешнем несовершенном уровне.

В наших руках будущее условий, которые позволят нам сохранить привычные формы организации общества и экономики. В частности, мы можем сберечь экосистемы, на которых основано сельское хозяйство, а значит, и экономику, составляющую часть нашей жизни. Важно, чтобы повышение уровня моря, засухи, наводнения и погодные аномалии не привели к конфликтам, которые разрушат известные нам политические или правовые структуры. В этом смысле угроза дестабилизации климата касается в первую очередь общества, мира людей, а не планеты или природы вообще. Разумеется, один из аспектов климатических изменений — окончательная утрата отдельных видов, экосистем, прежней стабильности океанов. Однако такого рода изменения происходили на нашей планете много раз.

В ходе этических и теоретических споров об антропоцене обсуждается и возможность встать на альтернативную, неантропоцентрическую точку зрения. Возможно ли это в принципе? По словам Чакрабарти, последовательный антропоцентризм — всего лишь иллюзия[813]. Что может служить законным основанием для антиантропоцентризма? Всеобщая эмпатия, солидарность в масштабах планеты или же разочарование, вызванное осознанием того, куда нас привела цивилизация? Насколько все-таки антропоцентричен антропоцен? Если в своих моральных принципах мы сосредоточимся на заботе о следующих поколениях, мы останемся на позициях антропоцентризма. Можно ли последовательно двигаться в сторону биоцентризма, экоцентризма или Гея-центризма? Не стоят ли за ними все равно отвращение человека к переменам, страх потерять контроль и надежда на иное будущее? Подлинная альтернатива антропоцентризму должна была бы представлять собой последовательный экоцентризм. Подобные взгляды отстаивает, например, уже знакомый нам Вашингтон. Экоцентризм признает самостоятельную, автономную и неутилитарную ценность природы и экосистем. Но возможен ли сам по себе последовательный экоцентризм и даже постгуманизм без примеси антропоцентризма? Скорее всего, это неосуществимые, а может быть, даже бессмысленные проекты. Экоцентрические взгляды формулируют люди. Забота о нечеловеческих акторах и ответственность за них требуют человеческого участия. Поэтому на когнитивном уровне мы вряд ли когда-нибудь уйдем от антропоцентризма. Не исключено, что полностью отказаться от него нельзя и в аксиологическом плане. Однако мы можем постараться, чтобы наш антропоцентризм был как можно более критичным, смиренным и осмысленным.

В одной из своих не так давно опубликованных статей Эва Доманьска пишет о гуманитарных науках, которые способны были бы предвидеть будущее. Она называет их префигуративными гуманитарными науками. Доманьска призывает уйти от мрачной критики и безысходных антиутопий[814]. Исследовательница говорит о знании и сценарии будущего, выстраиваемых «наперекор времени»[815]. В каком-то смысле нам надо научиться думать о том, что невозможно помыслить. Я полностью согласна с ее тезисами и поддерживаю их. Эпоха антропоцена действительно требует рефлексивной надежды и уверенности, что конструктивные изменения возможны. Надеюсь, что после всего сказанного в предшествующих главах такое требование стало очевидным и для читателей. Поэтому уместно было бы завершить книгу обзором множества вдохновляющих утопических сценариев. К сожалению, анализируя дискуссию об антропоцене, я на них не наткнулась. Я всецело разделяю мнение Эвы Доманьской, что такие утопии необходимы нам в качестве своего рода защиты на случай провала. Если бы мы только сумели разглядеть альтернативные версии будущего, не дожидаясь катастрофы…

Библиография

Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М.: Прогресс-Традиция, 2000.

Джеймисон Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. М.: Издательство Института Гайдара, 2018.

Карсон Р. Безмолвная весна. М.: Прогресс, 1965.

Колберт Э. Шестое вымирание. Неестественная история. М.: Corpus, 2019.

Папа Римский Франциск. Энциклика Laudato Si’. О заботе об общем доме. М.: НО Издательство Францисканцев, 2015.

Поланьи К. Великая трансформация: Политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002.

Русин Н. П., Флит Л. А. Человек меняет климат. Л.: Гидрометеоиздат, 1962.

Харауэй Д. Антропоцен, Капиталоцен, Плантациоцен, Ктулуцен: создание племени // Художественный журнал. Moscow Art Magazine. 2016. № 99:http://moscowartmagazine.com/issue/39/article/771 (дата обращения: 05.01.2021).

Цзин А. Л. Гриб на краю света. О возможности жизни на руинах капитализма. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017.

Чакрабарти Д. Об антропоцене: Климат истории: четыре тезиса. Планета: новая категория гуманитарных наук. М.: V-A-C press, Artguide Editions, 2020.

Adamson J., Gleason W., Pellow D. (eds.). Keywords for Environmental Studies. New York: New York University Press, 2015.

Adler S. How Do You Put a Price On Nature. Radiolab podcast. 2016:http://www.radiolab.org/story/what-dollar-value-nature/ (дата обращения: 25.10.2016).

Alcorn S., Solarz B. The Autistic Economist // Post Autistic Economics Review. 2006. Vol. 38 (1). P. 13–19.

Angus I. Hijacking the Anthropocene // Climate & Capitalism. 19 May 2015:http://climateandcapitalism.com/2015/05/19/hijacking-the-anthropocene/ (дата обращения: 01.02.2017).

Angus I. Facing the Anthropocene. Fossil Capitalism and the Crisis of the Earth System. New York: Monthly Review Press, 2016.

Anshelm J., Hansson A. The Last Chance to Save the Planet? An Analysis of the Geoengineering Advocacy Discourse in the Public Debate // Environmental Humanities. 2014. Vol. 5. P. 101–123.

Arias-Maldonado M., Trachtenberg Z. (eds.). Rethinking the Environment for the Anthropocene. Political Theory and Socionatural Relations in the New Geological Epoch. London, New York: Routledge, 2019.

Arias-Maldonado M., Trachtenberg Z. Introduction // Arias-Maldonado M., Trachtenberg Z. (eds.). Rethinking the Environment for the Anthropocene. Political Theory and Socionatural Relations in the New Geological Epoch. London, New York: Routledge, 2019. P. 1–16.

Asafu-Adjaye J., Blomqvist L., Brand S., Brook B., de Vries R., Ellis E., Foreman C., Keith D. W., Lewis M., Lynas M., Nordhaus T., Pielke R., Jr., Pritzker R., Roy J., Sagoff M., Shellenberger M., Stone R., Teague P. An Ecomodernist Manifesto. 2015:http://www.ecomodernism.org/ (дата обращения: 07.09.2017).

Asdal K. The Problematic Nature of Nature. The Post-Constructivist Challenge to Environmental History // History and Theory, Theme Issue. 2003. Vol. 42. P. 60–74.

Badiou A. Live Badiou — Interview with Alain Badiou. Paris, December 2007 // Feltham O. (ed.). Alain Badiou — Live Theory. London: Continuum, 2008. P. 136–139.

Baker S. Novel Ecosystem and the Return of Nature in the Anthropocene // Arias-Maldonado M., Trachtenberg Z. (eds.). Rethinking the Environment for the Anthropocene. Political Theory and Socionatural Relations in the New Geological Epoch. London, New York: Routledge, 2019. P. 51–64.

Bakke M. Bio-transfiguracje. Sztuka i estetyka posthumanizmu. Poznań: Wydawnictwo Naukowe UAM, 2012.

Ballard G. et al. Special Report on Oil // The Economist. 26 November 2016. P. 3–12.

Baratay É. Le Point de vue animal. Une autre version de l’ histoire. Paris: Éditions de Seuil, 2012.

Barcz A., Łagodzka D. Zwierzęta i ich ludzie. Zmierzch antropocentrycznego paradygmatu. Warszawa: Wydawnictwo Instytutu Badań Literackich PAN, 2015.

Barry J. Afterword. The Anthropocene or Welcome to our Fluxed Futures // Arias-Maldonado M., Trachtenberg Z. (eds.). Rethinking the Environment for the Anthropocene. Political Theory and Socionatural Relations in the New Geological Epoch. London, New York: Routledge, 2019. P. 201–215.

Baskin J. Global Justice in the Anthropocene: Reproducing a Development Story // Biermann F., Lövbrand E. (eds). Anthropocene Encounters. New Directions in Green Thinking. Cambridge: Cambridge Univesity Press, 2019. P. 150–168.

Beck U. Society of Risk: Towards a New Modernity. Trans. Mark Ritter. New Delhi: Sage, 1992.

Beck U. The Metamorphosis of the World. How Climate Change is Transforming our Concept of the World. Cambridge, MA: Polity Press, 2016.

Bendyk E. Świat bez węgla // Polski węgiel. Warszawa: Wydawnictwo Krytyki Politycznej, 2015. S. 7–69.

Bendyk E. Odzyskać wizję // Niezbędnik Inteligenta: Magia utopii. Polityka. 2016. Wol. 2. S. 113–114.

Bendyk E. Witajcie w antropocenie // Niezbędnik Inteligenta: Wielkie Post. Polityka. 2017. Wol. 1. S. 102–105.

Biermann F., Lövbrand E. (eds.). Anthropocene Encounters. New Directions in Green Thinking. Cambridge: Cambridge University Press, 2019.

Biermann F., Lövbrand E. Encountering the «Anthropocene»: Setting the Scene // Biermann F., Lövbrand E. (eds.). Anthropocene Encounters. New Directions in Green Thinking. Cambridge: Cambridge Univesity Press, 2019. P. 1–16.

Bińczyk E., Derra A. (red.). Studia nad nauką oraz technologią. Wybór tekstów. Przekład zbiorowy. Toruń: Wydawnictwo Naukowe UMK, 2014.

Bińczyk E. Technonauka w społeczeństwie ryzyka. Filozofia wobec niepożądanych następstw praktycznego sukcesu nauki. Toruń: Wydawnictwo Naukowe UMK, 2012.

Bińczyk E. Posthumanist Tendencies in Science and Technology Studies // Political Dialogues. Journal of Biopolitics and Contemporary Political Theories. 2013. Vol. 1 (15). P. 8–17.

Bińczyk E. Problem sceptycyzmu wobec zmiany klimatycznej a postkonstruktywizm // Przegląd Kulturoznawczy. 2013. Wol. 1 (15). S. 48–66.

Bińczyk E. Calming down the Enthusiasm about New Media, trans. O. Drenda // Drygalska E. (red.). Interfejsy, kody, symbole. Przyszłość komunikowania. Wrocław: Miasto Przyszłości, Laboratorium Wrocław (e-book), 2016. S. 70–78.

Birnbacher D. Verantwortung für zukünftige Generationen. Stuttgart: Reclam, 1988.

Biuro Nauki i Technologii (Parliamentary Office of Science and Technology, POST). Usuwanie gazów cieplarnianych. Przeł. A. Pol, Ł. Żołądek // Infos. Biuro Analiz Sejmowych. 2014. Wol. 4 (164). S. 1–4.

Blühdorn I. A Much-Needed Renewal of Environmentalism? // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 156–167.

Bonneuil C. The Geological Turn. Narratives of the Anthropocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 17–31.

Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene. The Earth, History and Us. Trans. D. Fernbach. London, New York: Verso, 2016.

Borowski M., Sugiera M. Postscriptum. Spory o antropocen // Borowski M., Sugiera M. Sztuczne natury. Performance technonauki i sztuki. Kraków: Księgarnia Akademicka, 2016. S. 479–496.

Bostrom N., Sandberg A. The Wisdom of Nature. An Evolutionary Heuristic for Human Enhancement // Savulescu J., Bostrom N. (eds.). Human Enhancement. Oxford, New York: Oxford University Press, 2011. P. 375–417.

Bostrom N., Roache R. Ethical Issues in Human Enhancement // Rydberg J., Petersen T., Wolf C. (eds.). New Waves in Applied Ethics. London, New York: Palgrave Macmillan, 2007. P. 120–152.

Boykoff M. T., Boykoff J. M. Balance as Bias. Global Warming and the US Prestige Press // Global Environmental Change. 2004. Vol. 14. P. 125–136.

Boykoff M. T. Who Speaks for the Climate? Making Sense of Media Reporting on Climate Change. Cambridge, MA: Cambridge University Press, 2011.

Brennek M. (red.). Zmiany klimatyczne — impas i perspektywy. Punkt widzenia krajów globalnego Południa. Przeł. G. Przewłocki. Warszawa: Wydawnictwo Polskiej Akcji Humanitarnej, 2011.

Broeker W. Cooling for the Tropics // Nature. 1995. Vol. 376. P. 212–213.

Bronzino J. D., Peterson D. R. Medical Devices and Human Engineering. London, New York: CRC Press, 2015.

Brooke J. L. Climate Change and the Course of Global History. A Rough Journey. Cambridge, MA: Cambridge University Press, 2014.

Broome J. Climate Matters. Ethics in a Warming World. New York: W. W. Norton, 2012.

Brundtland G. H. Our Common Future. Report of the World Commission on Environment and Development. Oxford: Oxford University Press, 1987.

Bunzl M. Geoengineering Harms and Compensation // Stanford Journal of Law, Science & Policy. 2011. Vol. 4. P. 69–75.

Caldeira K., Keith D. W. The Need For Climate Engineering Research // Issues in Science and Technology. 2010. Vol. 26 (1). P. 57–62.

Caldeira K. Geoengineering. It Could be a Money-Making Opportunity for Business // The Guardian. 11 February 2015:http://www.theguardian.com/sustainable-business/2015/feb/11/climate-engineering-money-opportunity-business (дата обращения: 02.11.2015).

Callendar G. The Artificial Production of Carbon Dioxide and its Influence on Temperature // Quarterly Journal of the Royal Meteorological Society. 1938. Vol. 64. P. 223–240.

Callon M. Éléments pour une sociologie de la traduction: La domestication des coquilles Saint-Jacques et de marins-pêcheurs dans la baie de Saint-Brieuc // L’ Année Sociologique, Troisième série. 1986. Vol. 36. P. 169–208.

Callon M. Society in the Making. The Study of Technology as a Tool for Sociological Analysis // Bijker W., Hughes T., Pinch T. (eds.). The Social Construction of Technological Systems. New Directions in the Sociology and History of Technology. Massachusetts: MIT Press, 1987. P. 83–103.

Caparrós M. El Hambre, Barcelona: Editorial Anagrama, 2015.

Caradonna J., Borowy I., Green T., Victor P. A., Cohen M., Gow A., Ignatyeva A., Schmelzer M., Vergragt P., Wangel J., Dempsey J., Orzanna R., Lorek S., Axmann J., Duncan R., Norgaard R. B., Brown H. S., Heinberg R. A Degrowth Response to An Ecomodernist Manifesto. 2015:http://www.resilience.org/articles/General/2015/05_May/A-Degrowth-Response-to-An-Ecomodernist-Manifesto.pdf (дата обращения: 20.01.2018).

Carson R. Silent Spring. Boston, MA: Houghton Mifflin, 1962.

Carty T., Magrath J. Growing Disruption. Climate Change, Food, and the Fight Against Hunger. London: Oxfam, 2013.

Castree N. Making Sense of Nature. London, New York: Routledge, 2014.

Castree N. The Anthropocene and the Environmental Humanities // Environmental Humanities. 2014. Vol. 5. P. 233–260.

Chakrabarty D. The Climate of History. Four Theses // Critical Inquiry. 2009. Vol. 35 (2). P. 197–222.

Chakrabarty D. The Anthropocene and the Convergence of Histories // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 44–56.

Changements climatiques: impasses et perspectives. Points de vue du Sud. 2006. Vol. XIII.

Ciążela H. Problemy i dylematy etyki odpowiedzialności globalnej. Warszawa: Wydawnictwo Wyższej Szkoły Pedagogiki Specjalnej im. M. Grzegorzewskiej, 2006.

Clark P. U., Shakun J. D., Marcott S. A. et al. Consequences of Twenty-First-Century Policy for Multi-Millenial Climate and Sea Level Change // Nature Climate Change. 2016. Vol. 6 (April). P. 360–369.

Clark T. Ecocriticism on the Edge. The Anthropocene as a Treshold Concept. London: Bloomsbury, 2015.

Cochet Y. Green Eschatology // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 112–119.

Cohen S. States of Denial. Knowing about Atrocities and Suffering. Cambridge, MA: Polity Press, 2001.

Collingridge D. The Social Control of Technology. London: Printer, 1980.

Collins H. M. An Empirical Relativist Programme in the Sociology of Scientific Knowledge // Knorr-Cetina K., Mulkayr M. (eds.). Science Observed. Perspectives on the Social Study of Science. London: SAGE Publications, 1983. P. 85–113.

Collins H. M. Are We All Scientific Experts Now? Cambridge, Malden: Polity Press, 2014.

Collins H. M., Evans R. The Third Wave of Science Studies. Studies of Expertise and Experience // Social Studies of Science. 2002. Vol. 32. P. 235–296.

Cook J. et al. Quantifying the Consensus on Anthropogenic Global Warming in the Scientific Literature // Environmental Research Letters. 2013. Vol. 8:http://iopscience.iop.org/article/10.1088/1748-9326/8/2/024024/pdf (дата обращения: 15.03.2018).

Coward H., Hurka T. Ethics and Climate Change. The Greenhouse Effect. Ontario: Wilfred Laurier University Press, 1993.

Craps S., Crownshaw R., Wenzel J. et al. Memory Studies and the Anthropocene. A Roundtable // Memory Studies. 2018. Vol. 11 (4). P. 1–18.

Crist E., Rinker B. H. (eds.). Gaia in Turmoil. Climate Change, Biodepletion, and Earth Ethics in the Age of Crisis. Cambridge, MA, London: The MIT Press, 2010.

Crist E., Rinker B. H. One Grand Organic Whole // Crist E., Rinker B. H. (eds.). Gaia in Turmoil. Climate Change, Biodepletion, and Earth Ethics in the Age of Crisis. Cambridge, MA, London: The MIT Press, 2010. P. 3–18.

Crist E. On the Poverty of Our Nomenclature // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 14–33.

Crosby A. W. The Colombian Exchange. Westport: Praeger Publishers, 2003.

Crosby A. W. Ecological Imperialism. The Biological Expansion of Europe 900–1900. Second edition. New York: Cambridge University Press, 2004.

Crouch C. Postdemocracy. Cambridge: Polity Press, 2004.

Crouch C. Knowledge Corrupters. Hidden Consequences of the Financial Takeover of Public Life. Cambridge, Malden: MA Polity Press, 2016.

Crutzen P. J. Geology of Mankind // Nature. 2002. Vol. 415. P. 23.

Crutzen P. J. Albedo Enhancement by Stratospheric Sulfur Injections. A Contribution to Resolve a Policy Dilemma // Climate Change. 2006. Vol. 77. P. 211–219.

Crutzen P. J., Stoermer E. F. The «Anthropocene» // Global Change Newsletter. 2000. Vol. 41. P. 17–18.

Dalby S. Framing the Anthropocene. The Good, the Bad and the Ugly // The Anthropocene Review. 2016. Vol. 3 (1). P. 33–51.

Daly H. E., Farley J. Ecological Economics. Washington, DC: Island Press, 2004.

Demeritt D. The Construction of Global Warming and the Politics of Science // Annals of the Association of American Geographers. 2001. Vol. 91 (2). P. 307–337.

Demeritt D. Science Studies, Climate Change and the Prospects for Constructivist Critique // Economy and Society. 2006. Vol. 35 (3). P. 453–479.

Derra A. Sztuczna natura, czyli naukowe modyfikowanie świata // Derra A. Kobiety (w) nauce. Problem płci we współczesnej filozofii nauki i w praktyce badawczej. Warszawa: Wydawnictwo Naukowe Scholar, 2013. S. 176–203.

Diamond J. Guns, Germs, and Steel. The Fates of Human Societies. New York: W. W. Norton & Company, 1997.

Domańska E. Historia w kontekście posthumanistyki // Historyka. Studia metodologiczne. 2015. Wol. 45. S. 5–21.

Domańska E. Sprawiedliwość epistemiczna w humanistyce zaangażowanej // Teksty Drugie. 2017. Wol. 1. S. 41–59.

Drucker P. F. Post-Capitalist Society. New York: Harper Collins, 1994.

Dryzek J. S. The Politics of the Earth. Environmental Discourses. Oxford: Oxford University Press, 1997.

Dunlap R. E., Jacques P. J. Climate Change Denial Books and Conservative Think Tanks. Exploring the Connection // American Behavioral Scientist. 2013. Vol. 57 (6). P. 705–706.

Dyer G. Climate Wars. Toronto: Random House, 2008.

Edwards P. N. A Vast Machine. Computer Models, Climate Data, and the Politics of Global Warming (Infrastructures). Cambridge, MA: MIT Press, 2010.

Edwards P. N., Schneider S. H. Self-Governance and Peer Review in Science-for-Policy. The Case of the IPCC Second Assessment Report // Miller Clark A., Edwards P. N. (eds.). Changing the Atmosphere. Expert Knowledge and Environmental Governance. Cambridge, MA: MIT Press, 2001. P. 219–246.

Ehrlich P. R. The Population Bomb. New York: Ballantine Books, 1968.

Ehrlich P. R. Paul Ehrlich and the Population Bomb. An Interview with Paul Ehrlich. Generation Anthropocene podcast. 2012:http://web.stanford.edu/group/anthropocene/cgi-bin/wordpress/rebroadcast-paul-ehrlich-and-the-population-bomb/ (дата обращения: 26.10.2016).

Ehrlich P. R., Ehrlich A. H. Betrayal of Science and Reason. How Antienvironmental Rhetoric Threatens Our Future. New York: Island Press, 1998.

Ellis E. C. The Planet of No Return. Human Resilience on an Artificial Earth // Breakthrough Journal. 2011. Vol. 2 (Autumn). P. 37–44.

Ellis E. C. Neither Good nor Bad // New York Times. 23 May 2011.

Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 75–108.

Fleming J. R. Fixing the Sky: The Checkered History of Weather and Climate Control. New York: Columbia University Press, 2010.

Foster J. B. The Ecological Revolution. New York: Monthly Review Press, 2009.

Fremaux A. The Return of Nature in the Capitalocene // Arias-Maldonado M., Trachtenberg Z. (eds.). Rethinking the Environment for the Anthropocene. Political Theory and Socionatural Relations in the New Geological Epoch. London, New York: Routledge, 2019. P. 19–36.

Fremaux A., Barry J. The «Good Anthropocene» and Green Political Theory: Rethinking Environmentalism, Resisting Eco-modernism // Biermann F., Lövbrand E. (eds.). Anthropocene Encounters. New Directions in Green Thinking. Cambridge: Cambridge Univesity Press, 2019. P. 171–190.

Pope Francis. Encyclical letter Laudato si’ of the Holy Father Francis. Vatican City: Vatican Website, 2015.

Fressoz J.-B. Losing the Earth Knowingly // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 70–83.

Gardiner S. M. Ethics and Global Climate Change // Ethics. 2004. Vol. 114. P. 555–600.

Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. Climate Change, Intergenerational Ethics and the Problem of Moral Corruption // Environmental Values. 2006. Vol. 15. P. 397–413.

Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. The Ethical Tragedy of Climate Change. New York: Oxford University Press, 2011.

Gardiner S. M., Caney S., Jamieson D., Shue H. Climate Ethics. Essential Readings. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Garvey J. The Ethics of Climate Change. London: Continuum, 2008.

Gemenne F. The Anthropocene and its Victims // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 168–174.

Gibbons M., Limoges C., Nowotny H., Schwartzmann S., Scott P., Trow M. The New Production of Knowledge. The Dynamics of Science and Research in Contemporary Societies. London: Sage, 1994.

Giddens A. The Politics of Climate Change. Malden, MA: Polity Press, 2009.

Gifford R. The Dragons of Inaction. Psychological Barriers That Limit Climate Change Mitigation and Adaptation // American Psychologist. 2011. Vol. 66 (4). P. 290–302.

Gilding P. The Great Disruption. Why the Climate Crisis Will Bring on the End of Shopping and the Birth of a New World. New York: Bloomsbury Press, 2011.

Gilding P. The Earth is Full. TED Talks. 2012:https://www.ted.com/talks/paul_gilding_the_earth_is_full?language=pl (дата обращения: 15.02.2017).

Gillis J. Trzeci dzwonek klimatyczny. Trans. M. Orliński // Przekrój. 2017. Wol. 2 (3557)/17. S. 136.

Goodland R., Anhang J. Livestock and Climate Change. What If the Key Actors in Climate Change Are… Cows, Pigs and Chickens? // World Watch. l November/December 2009. P. 10–19.

Grunwald A. Technology Policy Between Long-Term Planning Requirements and Short-Ranged Acceptance Problems. New Challenges for Technology Assessment // Grin J., Grunwald A. (eds.). Vision Assessment. Shaping Technology in 21st Century Society. Towards a Repertoire for Technology Assessment. Berlin, Heidelberg, New York: Springer, 2000. P. 99–147.

Grygieńć J. Demokracja na rozdrożu. Deliberacja czy partycypacja polityczna? Kraków: Univeristas, 2017.

Hacking I. The Social Construction of What? Cambridge, London: Harvard University Press, 1999.

Hallmann C. A., Sorg M., Jongejans E., Siepel H., Hofland N. et al. More than 75 Percent Decline over 27 Years in Total Flying Insect Biomass in Protected Areas // PLOS ONE. 2017. Vol. 12 (10):http://journals.plos.org/plosone/article?id=10.1371/journal.pone.0185809 (дата обращения: 15.03.2018).

Halpin J. The Structural Imbalance of Political Talk Radio. Washington: The Center for American Progress, Free Press, 2007.

Hamilton C. Requiem for a Species. Why We Resist the Truth about Climate Change. London, Washington: Earthscan, 2010.

Hamilton C. Theories of Climate Change // Australian Journal of Political Science. 2012. Vol. 47 (4). P. 721–729.

Hamilton C. Earthmasters. The Dawn of the Age of Climate Engineering. New Haven, London: Yale University Press, 2013.

Hamilton C. The Delusion of the Good Anthropocene. 17 June 2014:http://clivehamilton.com/the-delusion-of-the-good-anthropocene-reply-to-andrew-revkin/ (дата обращения: 19.05.2017).

Hamilton C. Getting the Anthropocene so Wrong // The Anthropocene Review. 2015. Vol. 2. P. 102–107.

Hamilton C. The Theodicy of the ‘Good Anthropocene’. 1 June 2015:http://clivehamilton.com/the-theodicy-of-the-good-anthropocene (дата обращения: 01.02.2017).

Hamilton C. Human Destiny in the Anthropocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 32–43.

Hamilton C. The Anthropocene as Rupture // The Anthropocene Review. 2016. Vol. 3 (2). P. 93–106.

Hamilton C. Defiant Earth. The Fate of Humans in the Anthropocene. Cambridge, MA: Polity Press, 2017.

Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015.

Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. Thinking the Anthropocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 1–13.

Hamilton C., Grinevald J. Was the Anthropocene Anticipated? // The Anthropocene Review. 2015. Vol. 2 (1). P. 59–72.

Hansen J. et al. Climate Impact of Increasing Carbon Dioxide // Science. 1981. Vol. 213. P. 957–966.

Hansen J. Storms of My Grandchildren. The Truth about the Coming Climate Catastrophy and Our Last Chance to Save Humanity. New York: Bloomsbury Press, 2009.

Haraway D. J. The Companion Species Manifesto. Dogs, People, and Significant Other. Chicago: Prickly Paradigm, 2003.

Haraway D. J. Anthropocene, Capitalocene, Plantationocene, Chthulucene. Making Kin // Environmental Humanities. 2015. Vol. 6. P. 159–165.

Haraway D. J. Staying with the Trouble. Anthropocene, Capitalocene, Chthulucene // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 34–76.

Hardin G. Tragedy of the Commons // Science. 1968. Vol. 162. P. 1243–1248.

Hartley D. Anthropocene, Capitalocene, and the Problem of Culture // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 154–165.

Hartzell-Nichols L. Precaution and Solar Radiation Management // Ethics, Politics and Environment. 2012. Vol. 15 (2). P. 158–171.

Hawken P., Lovins A., Hunter Lovins L. Natural Capitalism. Creating the Next Industrial Revolution. New York: Little, Brown and Company, 1999.

Hegerl G. C., Solomon S. Risks of Climate Engineering // Science. 2009. Vol. 325. P. 955–956.

Herrick C. N., Jamieson D. Junk Science and Environmental Policy. Obscuring Public Debate with Misleading Discourse // Philosophy & Public Policy Quarterly. 2001. Vol. 21 (2–3). P. 11–16.

Hoggan J., Littlemore R. Climate Cover-Up. The Crusade to Deny Global Warming. Vancouver: Greystone Books, 2009.

Hornborg A. The Political Ecology of the Technocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 57–69.

Hornborg A. Artifacts Have Consequences, Not Agency. Towards a Critical Theory of Global Environmental History // European Journal of Social Theory. 2017. Vol. 20 (1). P. 95–110.

Hossay P. Unsustainable. A Primer for Global Environmental and Social Justice. London: ZED Books, 2006.

Hughes D. J. What is Environmental History? Cambridge, MA: Polity Press, 2006.

Hulme M. The Conquering of Climate. Discourses of Fear and Their Dissolution // The Geographical Journal. 2008. Vol. 174 (1). P. 5–16.

Hulme M. Can Science Fix Climate Change? A Case Against Climate Engineering. Cambridge, MA: Polity Press, 2014.

Hunter Lovins L., Cohen B. Climate Capitalism. Capitalism in the Age of Climate Change. New York: Hill and Wang, 2011.

Intergovernmental Panel on Climate Change (IPCC). 2007. Climate Change 2007. Synthesis Report:https://www.ipcc.ch/pdf/assessment-report/ar4/syr/ar4_syr_full_report.pdf (дата обращения: 15.03.2018).

Intergovernmental Panel on Climate Change (IPCC). Synthesis Report. Contribution of Working Groups I, II and III to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change. Pachauri R. K., Meyer L. (eds.). Genewa: IPCC, 2014:http://www.ipcc.ch/pdf/assessment-report/ar5/syr/SYR_AR5_FINAL_full_wcover.pdf (дата обращения: 15.03.2018).

Intergovernmental Panel on Climate Change (IPCC). Summary for Policymakers // Climate Change 2014. Impacts, Adaptation, and Vulnerability. Part A: Global and Sectoral Aspects. Contribution of Working Group II to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change. Field C. B. et al. (eds.). Cambridge, UK, New York: Cambridge University Press, 2014. P. 1–32.

Irwin R. Heidegger, Politics and Climate Change. Risking It All. London: Continuum Press, 2008.

Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010.

Irwin R. Introduction // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 1–17.

Irwin R. Reflections on Modern Climate Change and Finitude // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 48–72.

Jackson T. An Economic Reality Check. TED talks. 2010:https://www.ted.com/talks/tim_jackson_s_economic_reality_check (дата обращения: 15.02.2017).

Jackson T. Prosperity without Growth. Economics for a Finite Planet. London, Sterling, VA: Earthscan. 2009.

Jacobson M. Z., Delucchi M. A. A Plan to Power 100 Percent of the Planet with Renewables // Scientifc American. 2009. November. P. 58–59.

Jacques P. J., Dunlap R. E., Freeman M. The Organisation of Denial. Conservative Think Tanks and Environmental Scepticism // Environmental Politics. 2008. Vol. 17 (3). P. 349–385.

Jameson F. Postmodernism, Or the Cultural Logic of Late Capitalism. Durham: Duke University Press, 1991.

Jamieson D. Love in the Anthropocene. TEDxLUISS, 11 June 2015:https://www.youtube.com/watch?v=ZzM5Bwh2ESU (дата обращения: 24.09.2016).

Jasanoff S., Martello M. L. (eds.). Earthly Politics. Local and Global in Environmental Governance. Cambridge, MA: MIT Press, 2004.

Jasanoff S. Technologies of Humility. Citizen Participation in Governing Science // Minerwa. 2003. Vol. 41 (3). P. 223–244.

Jevons W. S. The Coal Question. Second edition. London: Macmillan, 1866.

Junger S. The Perfect Storm. A True Story of Men against the Sea. New York; W. W Norton & Company, 1997.

Kaniewska M. Etyczno-prawne aspekty zmian klimatycznych. Józefów: Wydawnictwo Wyższej Szkoły Gospodarki Euroregionalnej im. Alcide de Gasperi, 2017.

Karlsson R. Three Metaphors for Sustainability in the Anthropocene // The Anthropocene Review. 2016. Vol. 3 (1). P. 23–32.

Keith D. W. A Case for Climate Engineering. Cambridge, MA: MIT Press, 2013.

Keith D. W., Parson E., Morgan M. G. Research on Global Sun Block Needed Now // Nature. 2010. Vol. 463 (7280). P. 426–427.

Kielos K. Jedyna płeć. O tym, dlaczego prześladuje cię homo oeconomicus i jak niszczy twoje życie, nie mówiąc już o światowej gospodarce. Przeł. M. Haykowska. Warszawa: Wydawnictwo Czarna Owca, 2014.

Kieniewicz J. Odpowiedź na wyzwania przyszłości // Historyka. Studia metodologiczne. 2015. Wol. 45. S. 117–126.

Kijewska B. Gender, Environment and Climate Change // Mrozowska S. (ed.). Social Science and Energy Issues. Gdańsk: Wydawnictwo Naukowe Libron, 2016. P. 179–191.

Kintish E. Hack the Planet. Science’s Best Hope — or Worst Nightmare — for Averting Climate Catastrophe. Hoboken, NJ: Wiley & Sons, 2010.

Klein N. This Changes Everything. Capitalism vs. The Climate. New York: Simon & Schuster, 2014.

Kolbert E. The Sixth Extinction. An Unnatural History. New York: Henry Holt and Company, 2014.

Kolmes S. A. Climate Change. A Disinformation Campaign // Environment. Science and Policy for Sustainable Development. 2011. Vol. 53 (4). P. 33–37.

Krauthammer C. The New Socialism // The Washington Post. 2009:http://www.washingtonpost.com/wpdyn/content/article/2009/12/10/AR2009121003163.html (дата обращения: 11.12.2009).

Langmuir C. H., Broecker W. C. How to Build a Habitable Planet. Princeton: Princeton University Press, 2012.

Latour B. Technology is Society Made Durable // Law J. (ed.). A Sociology of Monsters: Essays on Power, Technology and Domination. London: Routledge, 1991. P. 103–131.

Latour B. Politics of Nature. How to Bring Sciences into Democracy. Cambridge, Mass., London: Harvard University Press, 2004.

Latour B. Waiting for Gaia. Composing the Common World through Arts and Politics. Lecture at The French Institute, London, November 2011:http://www.bruno-latour.fr/node/446 (дата обращения: 05.03.2013).

Latour B. Anthropology at the Time of the Anthropocene — a Personal View of What is to Be Studied. Distinguished lecture, American Association of Anthropologists, Washington, December 2014:www.bruno-latour.fr/sites/default/files/139-AAA-Washington.pdf (дата обращения: 16.10.2016).

Latour B. Fifty Shades of Green. Presentation to the panel on modernism at the Breakthrough Dialog. Sausalito, 21–23 June 2015:http://www.bruno-latour.fr/sites/default/files/downloads/00-BREAKTHROUGH-06-15_0.pdf (дата обращения: 29.10.2016).

Latour B. Telling Friends from Foes in the Time of the Anthropocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 145–155.

Launder B. J., Thompson M. T. (eds.). Geoscale Engineering to Avert Dangerous Climate Change // Philosophical Transactions of the Royal Society. 2008. Special issue A 366.

Law J. Notes on the Theory of the Actor Network: Ordering, Strategy and Heterogeneity // Centre for Science Studies, Lancaster University, Lancaster, 1992:https://www.lancaster.ac.uk/fass/resources/sociology-online-papers/papers/law-notes-on-ant.pdf (дата обращения: 24.11.2019).

Lewis J. Beyond Consumer Capitalism. Media and the Limits to Imagination. Cambridge, MA: Polity Press, 2013.

Lewis S. L., Maslin M. A. Defining the Anthropocene // Nature. 2015. Vol. 519. P. 171–180.

Lewis A. (directed by). This Changes Everything. Tribeca Film Institute, 2015.

Liao M. S., Sandberg A., Roache R. Human Engineering and Climate Change // Ethics, Policy and the Environment. 2012. Vol. 15 (2). P. 206–221.

Lomborg B. The Skeptical Environmentalist. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

Lovelock J. Gaia (revised and expanded edition). New York: Oxford University Press, 2000.

Lovelock J. The Revenge of Gaia. Earth’s Climate Crisis and the Fate of Humanity. New York: Basic Books, 2006.

Lovelock J. The Vanishing Face of Gaia. A Final Warning. New York: Basic Books, 2009.

Low S., Moore N., Chen Z., McManamen K., Blackstock J. J. Geoengineering Policy and Governance Issues // Lenton T., Vaughan N. (eds.). Geoengineering Responses to Climate Change. Selected Entries from the Encyclopedia of Sustainability Science and Technology. New York: Springer Science+Business Media, 2013. P. 169–191.

Luke T. W. Education at the End of Nature. Learning to Cope with Climate Change // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 109–130.

MacMartin D. G., Kravitz B., Keith D. W. Geoengineering. The World’ s Largest Control Problem // Proceedings, American Control Conference. 2014. P. 2401–2406.

Macnaghten P., Urry J. Contested Natures. Theory, Culture & Society. London, Thousand Oaks, New Delhi: Sage Publications, 1998.

Malm A., Hornborg A. The Geology of Mankind? A Critique of the Anthropocene Narrative // The Anthropocene Review. 2014. Vol. 1/1. P. 1–8.

Mandel E. Late Capitalism. London: Humanities Press, 1976.

Margulis L. The Symbiotic Planet. A New Look at the Evolution. London: Phoenix, 1999.

Maris V. Back to the Holocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 123–133.

Matthews D. H., Cao L., Caldeira K. Sensitivity of Ocean Acidification to Geoengineered Climate Stabilization // Geophysical Research Letters. 2009. Vol. 36 (10).

McBrien J. Accumulating Extinction. Planetary Catastrophism in the Necrocene // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 116–137.

McCright A. M., Dunlap R. E. Defeating Kyoto. The Conservative Movement’s Impact on U. S. Climate Change Policy // Social Problems. 2003. Vol. 50 (3). P. 348–373.

McDonald H. P. Denying Climate Change — Still! // Capitalism, Nature, Socialism. 2011. Vol. 22 (2). P. 125–128.

McKibben B. The End of Nature. New York: Random House, 1989.

McKibben B. Eaarth. Making Life on a Tough New Planet. New York: Times Books, 2010.

McKibben B. Presentation at the Environmental Humanities Initiative conference The World in 2050: Creating/Imagining Just Climate Futures, University of California, Santa Barbara. 2016:http://ehc.english.ucsb.edu/?p=15197 (дата обращения: 12.12.2016).

McNeill J. R. Something New Under the Sun. An Environmental History of the Twentieth-Century World. New York: W. W. Norton & Company, 2000.

McNeill J. R. Can History Help Us with Global Warming? // Campbell K. M. (ed.). Climatic Cataclysm. The Foreign Policy and National Security Implications of Climate Change. Washington, DC: The Brookings Institution, 2008. P. 26–48.

McNeill J. R. Has Humanity Pushed Earth into a New Geological Epoch — the «Anthropocene»? Podcast interview. 2016:http://www.historicalclimatology.com/interviews/a-conversation-with-j-r-mcnei (дата обращения: 29.10.2016).

Meadows D. et al. The Limits to Growth. A Report for the Club of Rome’s Project on the Predicament of Mankind. New York: Potomac Assotiates — Universe Books, 1972.

Michaels D. Doubt Is Their Product. How Industry’s Assault on Science Threatens Your Health. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Minteer B. A., Collins J. P. Move It or Lose It? The Ecological Ethics of Relocating Species Under Climate Change // Ecological Applications. 2010. Vol. 20 (7). P. 1801–1804.

Mitchell T. Czy komar może (prze)mówić? Przeł. E. Fiksa // Prace Kulturoznawcze. 2015. XVIII. S. 17–58.

Monastersky R. Biodiversity. Life — a Status Report // Nature. 2014. Vol. 516. P. 158–161.

Mooney C. Whatever Trump Decides on Paris, He’s Already Taken the U. S. out of the Climate Game // The Washington Post. 30 May 2017.

Moore C., Philips C. Plastic Ocean. How a Sea Captain’s Chance Discovery Launched a Determined Quest to Save the Oceans. New York: Avery, 2011.

Moore J. W. Metabolic Rift or Metabolic Shift? From Dualism to Dialectics in the Capitalist World Economy. 2014:https://worldecologynetwork.files.wordpress.com/2016/09/moore-metabolic_rift_or_metabolic_shift-final-2016.pdf (дата обращения: 12.08.2014).

Moore J. W. The Capitalocene. Part I: On the Nature & Origins of Our Ecological Crisis. 2014:http://www.jasonwmoore.com/uploads/The_Capitalocene__Part_I__June_2014.pdf (дата обращения: 27.10.2016).

Moore J. W. Kryzys ekologiczny czy ekologicznie-światowy? Przeł. A. W. Nowak, K. Abriszewski // Praktyka Teoretyczna. 2014. Wol. 4 (14). S. 259–267.

Moore J. W. Capitalism in the Web of Life. Ecology and the Accumulation of Capital. London: Verso, 2015.

Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016.

Moore J. W. Introduction // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 1–11.

Moore J. W. The Rise of Cheap Nature // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 78–115.

Morgan M. G., Ricke K. Cooling the Earth Through Solar Radiation Management. The Need for Research and an Approach to its Governance. Geneva: International Risk Governance Council, 2011.

Mucha J. Uspołeczniona racjonalność technologiczna. Naukowcy z AGH wobec cywilizacyjnych wyzwań i zagrożeń współczesności. Warszawa: Wydawnictwo IFiS PAN, 2009.

Murphy R. Sociology as if Nature Did Not Matter. An Ecological Critique // The British Journal of Sociology. 1995. Vol. 46 (4). P. 688–707.

Myers N., Kent J. Perverse Subsidies. How Tax Dollars Can Undercut the Environment and the Economy. Washington, DC: Island Press, 2001.

National Academy of Science. Policy Implications of Greenhouse Warming. Mitigation, Adaptation, and the Science Base. Washington, DC: National Academy Press, 1992.

Newell P., Peterson M. Climate Capitalism. Global Warming and the Transformation of the Global Economy. Cambridge, New York: Cambridge University Press, 2010.

Nixon R. The Anthropocene. The Promise and Pitfalls of an Epochal Idea // Edge Effects. October 2014:http://edgeeffects.net/anthropocene-promise-and-pitfalls/ (дата обращения: 07.09.2017).

Nordhaus T., Shellenberger M. Break Through. From the Death of Environmentalism to the Politics of Possibility. Boston: Houghton Mifflin, 2007.

Nordhaus W. D. The Climate Casino. Risk, Uncertainty and Economics for a Warming World. New Haven, London: Yale University Press, 2013.

Nordhaus W. D. Climate Clubs. The Central Role of the Social Sciences in Climate Change Policy. Debate with Michael Grubb, David W. Keith, Richard Zeckhauser, moderated by Sheila Jasanoff. Harvard University, 4 November 2015:https://vimeo.com/146673776 (дата обращения: 24.09.2016).

Norgaard K. M. Living in Denial. Climate Change, Emotions and Everyday Life. Cambridge, MA, London: MIT Press, 2011.

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. How a Handful of Scientists Obscured the Truth on Issues from Tobacco Smoke to Global Warming. New York: Bloomsbury Press, 2010.

Oreskes N., Conway E. M. The Collapse of Western Civilization. A View from The Future. New York: Columbia University Press, 2014.

Oreskes N. Metaphors and Warfare and the Lessons of History. Time to Revisit a Carbon Tax? // Climatic Change. 2011. Vol. 104. P. 223–230.

Osborne M., Traer M. Generation Anthropocene Is Upon Us. TEDxStanford, 20.06.2013:https://www.youtube.com/watch?v=dAozZds7FRs (дата обращения: 24.09.2016).

Papuziński A. Filozofia Raportu Brundtland // Sadowski R. F., Łepko Z. (red.). «Theoria» i «praxis» zrównoważonego rozwoju. 30 lat od ogłoszenia Raportu Brundtland. Warszawa: Towarzystwo Naukowe Franciszka Salezego, 2017. S. 127–142.

Paris Climate Agreement. 2015. United Nations Framework Convention on Climate Change:http://unfccc.int/files/essential_background/convention/application/pdf/english_paris_agreement.pdf (дата обращения: 24.11.2016).

Parliamentary Office of Science and Technology (Biuro Nauki i Technologii). Raport POST z października 2013 roku: Usuwanie gazów cieplarnianych // Infos. Biuro Analiz Sejmowych. 2014. Vol. 4 (164). S. 1–4.

Passmore J. Enwironmentalizm. Pzeł. C. Cieśliński, M. Poręba // Goodin R. E., Petit F. (red.). Przewodnik po współczesnej filozofii politycznej. Warszawa: Książka i Wiedza, 2002. S. 606–627.

Pearce W., Grundmann R., Hulme M. et al. Beyond Counting Climate Consensus // Environmental Communication. 2017. Vol. 11 (6). P. 723–730.

Pellizzoni L. Emancipation, Capture, and Rescue? On the Ontological Turn and Its Critics // Arias-Maldonado M., Trachtenberg Z. (eds.). Rethinking the Environment for the Anthropocene. Political Theory and Socionatural Relations in the New Geological Epoch. London, New York: Routledge, 2019. P. 37–55.

Perelman M. Manufacturing Discontent. The Trap of Individualism in Corporate Society. London, Ann Arbor, MI: Pluto Press, 2005.

Piątek Z. Ekofilozofia. Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego, 2008.

Pimm S. L. et al. The Biodiversity of Species and Their Rates of Extinction, Distribution, and Protection // Science. 2014. Vol. 344. P. 6187.

Plumwood V. Nature in the Active Voice // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 32–47.

Polanyi K. Our Obsolete Market Mentality. Civilization Must Find a New Thought Pattern // Commentary. 1947. Vol. 3. P. 109–117.

Polanyi K. The Great Transformation. The Political and Economic Origins of Our Time. Boston: Beacon Press, 1957.

Popkiewicz M. Polska bez węgla // Polski węgiel. Warszawa: Wydawnictwo Krytyki Politycznej, 2015. S. 71–172.

Popkiewicz M. Świat na rozdrożu. Katowice: Wydawnictwo Sonia Draga, 2016.

Potsdam Institute for Climate Impact Research and Climate Analytics (PICIRCA). Turn Down the Heat. Confronting the New Climate Normal. Washington, DC: World Bank, 2014.

Praczyk M. Czy historia się ekologizuje? Polska historiografia współczesna wobec natury // Historyka. Studia metodologiczne. 2015. Wol. 45. S. 39–54.

Preston C. J. Beyond the End of Nature. SRM and Two Tales of Artificity for the Anthropocene // Ethics, Policy and Environment. 2012. Vol. 15 (2). P. 188–201.

Proctor J. Saving Nature in the Anthropocene // Journal of Environmental Studies and Sciences. 2013. Vol. 3. P. 83–92.

Proctor R. N. Cancer Wars. How Politics Shapes What We Know and Don’t Know about Cancer. New York: Basic Books, 1995.

Purdy J. After Nature. A Politics for the Anthropocene. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015.

Raffnsøe S. Philosophy of the Anthropocene. The Human Turn. Hampshire, New York: Palgrave Macmillan, 2016.

Rasmussen Reports. 2009. 44 % Say Global Warming Due To Planetary Trends, Not People. Rasmussen LLC, 19 January 2009:http://www.rasmussenreports.com (дата обращения: 10.10.2013).

Rasmussen Reports. 2012. Energy Update:http://www.rasmussenreports.com/public_content/politics/current_events/environment_energy/energy_update (дата обращения: 10.10.2013).

Revkin A. An Anthropocene Journey. 2016:http://www.anthropocenemagazine.org/anthropocenejourney/ (дата обращения: 27.11.2016).

Ripple W. J., Wolf C., Newsome T. M. et al. World Scientists’ Warning to Humanity. A Second Notice // BioScience. 2017. Vol. 67 (12) P. 1026–1028.

Risbey J. S. The New Climate Discourse. Alarmist or Alarming? // Global Environmental Change. 2007. Vol. 18 (June). P. 26–37.

Rittel H. W. J., Webber M. M. Dilemmas in General Theory of Planning // Policy Sciences. 1973. Vol. 4. P. 155–169.

Robertson M. M. The Neoliberalization of Ecosystem Services. Wetland Mitigation Banking and Problems in Environmental Governance // Geoforum. 2004. Vol. 35. P. 361–373.

Robinson M. Why Climate Change Is a Threat to Human Rights? TED talks. 2015:http://www.ted.com/talks/mary_robinson_why_climate_change_is_a_threat_to_human_rights#t-675936 (дата обращения: 16.03.2017).

Robock A. 20 Reasons Why Geoengineering May Be a Bad Idea // Bulletin of the Atomic Scientists. 2008. Vol. 64. P. 14–18, 59.

Robock A. Will Geoengineering With Solar Radiation Management Ever Be Used? // Ethics, Policy and Environment. 2012. Vol. 15 (2). P. 202–205.

Robock A., Bunzl M., Kravitz B., Stenchikov G. L. A Test for Geengineering? // Science. 2010. Vol. 327. P. 530–531.

Robock A., Kravitz B., Boucher O. Standardizing Experiments in Geoengineering. GeoMIP Stratospheric Aerosol Geoengineering Workshop, New Brunswick, New Jersey // EOS. 2011. Vol. 92. P. 197.

Rockström J. et al. A Safe Operating Space for Humanity // Nature. 2009. Vol. 46 (September). P. 472–475.

Roser D., Huggel C., Ohndorf M., Wallimann-Helmer I. Advancing the Interdisciplinary Dialogue on Climate Justice // Climatic Change. 2015. Vol. 133. P. 349–359.

Ruddiman W. Plows, Plagues, and Petroleum. How Humans Took Control of Climate. Princeton: Princeton University Press, 2005.

Rusin N. P., Flit L. A. Man Versus Climate. Moscow: Peace Publishers, 1960.

Sabin P. «The Ultimate Environmental Dilemma». Making a Place for Historians in the Climate Change and Energy Debates // Environmental History. 2010. Vol. 15. P. 76–93.

Sadowski R. F. Thomas Berry — prorok ery ekozoicznej // Studia Ecologiae et Bioethicae. 2009. Wol. 7 (2). S. 205–216.

Sandom C., Faurby S., Sandel B., Svenning J.-C. Global Late Quaternary Megafauna Extinctions Linked to Humans, not Climate Change // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2014. Vol. 281:http://rspb.royalsocietypublishing.org/content/royprsb/281/1787/20133254.full.pdf (дата обращения: 16.03.2018).

Sandvik H. Public Concern over Global Warming Correlates Negatively with National Health // Climatic Change. 2008. Vol. 90 (3). P. 333–341.

Schmidt G., Wolfe J. Climate Change. Picturing the Science. New York: W. W. Norton, 2009.

Schneider S. H. Science as a Contact Sport. Inside the Battle to Save Earth’s Climate. Washington, DC: National Geographic, 2009.

Schönfeld M. Field, Being, Climate. Climate Philosophy and Cognitive Evolution // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 21–31.

Schwägerl C. The Anthropocene. The Human Era and How it Shapes Our Planet. Trans. L. Renner Jones. Foreword P. J. Crutzen. Santa Fe, London: Synergetic Press, 2014.

Scranton R. Learning to Die in the Anthropocene. Reflections on the End of a Civilization. San Francisco: City Lights, 2015.

Seedhouse E. Beyond Human. Engineering our Future Evolution. Berlin, Heidelberg: Springer, 2014.

Semal L. Anthropocene, Catastrophism and Green Political Theory // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 87–99.

Smil V. Harvesting the Biosphere. The Human Impact // Population and Development Review. 2011. Vol. 37 (4). P. 613–636.

Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. Capitalism, the Environment, and Crossing from Crisis to Sustainability. New Haven, London: Yale University Press, 2008.

Steffen W. The Anthropocene. TEDxCanberra. 14.11.2010:https://www.youtube.com/watch?v=ABZjlfhN0EQ (дата обращения: 24.09.2016).

Steffen W. et al. Global Change and the Earth System. A Planet Under Pressure. Stockholm: Springer The IGBP Series, 2004.

Steffen W., Crutzen P., McNeill J. R. The Anthropocene. Are Humans Now Overwhelming the Great Forces of Nature? // Ambio. 2007. Vol. 36 (8). P. 614–621.

Steffen W., Grinevald J., Crutzen P., McNeill J. R. The Anthropocene. Conceptual and Historical Perspectives // Philosophical Transactions of the Royal Society. Series A. 2011. Vol. 369. P. 842–867.

Steffen W. et al. The Anthropocene. From Global Change to Planetary Stewardship // AMBIO. A Journal of the Human Environment. 2011. Vol. 40. P. 739–761.

Steffen W., Broadgate W., Deutsch L., Gaffney O., Ludwig C. The Trajectory of the Anthropocene. The Great Acceleration // The Anthropocene Review. 2015. Vol. 2 (1). P. 81–98.

Stengers I. Au Temps des catastrophes. Paris: Les Empêcheurs de penser au rond/La découverte, 2009.

Stengers I. Accepting the Reality of Gaia // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 134–144.

Stephenson N. Innovation Starvation // World Policy Journal. 2011. Vol. 28 (3). P. 11–16.

Stern C. Selection and Eugenics // Science. 1949. Vol. 110. P. 201–208.

Stern N. The Global Deal. Climate Change and the Creation of a New Era of Progress and Prosperity. New York: Public Affairs, 2009.

Stevens F. (directed by). Before the Flood. The Science is Clear, the Future is Not. Scenario Mark Monroe, production Martin Scorsese. 2016.

Stibbe A. Ecolinguistics. Languge, Ecology and the Stories We Live By. London, New York: Routledge, 2015.

Sundberg M. Making Meteorology. Social Relations and Scientific Practice. Stockholm: Stockholms Universitet, 2005.

Suryanarayanan S., Kleinman D. L. Be(e)coming Experts. The Controversy over Insecticides in the Honey Bee Colony Collapse Disorder // Social Studies of Science. 2012. Vol. 43 (2). P. 215–240.

Swyngedouw E. Apocalypse Forever? Post-political Populism and the Spectre of Climate Change // Theory, Culture & Society. 2010. Vol. 27 (2–3). P. 213–232.

Swyngedouw E. Anthropocenic Promises. The End of Nature, Climate Change and the Process of Post-politicization. Lecture at The Center for International Studies and Research (CERI), Sciences Po, Paris, 2 June 2014.

The Pew Research Center. 2009. Fewer Americans See Solid Evidence on Global Warming:http://pewresearch.org./pubs/1386/cap-and-trade-global-warming-opinion (дата обращения: 02.11.2015).

The Pew Research Center. 2011. Modest Rise in Number Saying There is «Solid Evidence» of Global Warming:http://www.people-press.org/files/legacy-pdf/12-1-11%20Global%20warming%20release.pdf (дата обращения: 02.11.2015).

The Royal Society. Climate Change Controversies. A Simple Guide. London: The Royal Society, 2007:http://royalsociety.org/~/media/Royal_Society_Content/policy/publications/2007/8031.pdf (дата обращения: 21.10.2017).

The Royal Society. Geoengineering the Climate. Science Governance and Uncertainty. London: Royal Society, 2009.

Trenberth K. E., Dai A. Effects of Mount Pinatubo Volcanic Eruption on the Hydrological Cycle as an Analog of Geoengineering // Geophysical Research Letters. 2007. Vol. 24 (15):http://onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1029/2007GL030524/full (дата обращения: 16.03.2018).

Tsing A. L. Unruly Edges. Mushrooms and Companion Species // Environmental Humanities. 2012. Vol. 1. P. 141–154.

Tsing A. L. The Mushroom at the End of the World. On the Possibility of Life in Capitalist Ruins. Princeton: Princeton University Press, 2015.

Tuana N., Sriver R. L., Svoboda T., Olson R., Irvine P. J., Haqq-Misra J., Keller K. Towards Integrated Ethical and Scientific Analysis of Geoengineering. A Research Agenda // Ethics, Politics and Environment. 2012. Vol. 15 (2). P. 136–157.

Turner R. Weather Modification. Trust, Science, and Civic Epistemology, presentation at 4S-EASST conference, European Association for the Study of Science and Technology, Paris, 2004.

Tyburski W. Dyscypliny humanistyczne i ekologia. Toruń: Wydawnictwo Naukowe UMK, 2013.

Union of Concerned Scientists. Smoke, Mirrors, and Hot Air. How ExxonMobil Uses Big Tobbaco Tactic’s to Manufacture the Uncertainty on Climate Science. 2007:http://www.ucsusa.org/assets/documents/global_warming/exxon_report.pdf (дата обращения: 15.02.2013).

Veland S., Lynch A. H. Scaling the Anthropocene. How the Stories We Tell Matter // Geoforum. 2016. Vol. 72. P. 1–5.

Verhoeven B. L. «New York Times» Environmental Rhetoric. Constituting Artists of Living // Rhetoric Review. 2011. Vol. 30 (1). P. 19–36.

Vidal J. Bil Gates Bakcs Climate Scientists Lobbying for Large-Scale Geoengineering // The Guardian. 8 February 2012:http://www.theguardian.com/environment/2012/feb/06/bill-gates-climate-scientists-geoengineering (дата обращения: 02.11.2015).

Wagar W. W. Terminal Visions: The Literature of Last Things. Bloomington: Indiana University Press, 1982.

Wagner G., Weitzman M. L. Climate Shock. The Economic Consequences of the Hotter Planet. Princeton: Princeton University Press, 2015.

Washington H. W. Human Dependence on Nature. How to Help Solve the Environmental Crisis. New York: Earthscan/Routledge, 2013.

Washington H. W. Demystifying Sustainability. Towards Real Solutions. New York: Earthscan/Routledge. 2015.

Washington H. W., Cook J. Climate Change Denial. Heads in the Sand. London: Earthscan Press, 2011.

Waters C. N., Zalasiewicz J., Summerhayes C. et al. The Anthropocene is Functionally and Stratigraphically Distinct from the Holocene // Science. 2016. Vol. 351. P. 137–147.

Webb D. Thinking the Worst. The Pentagon Report // Cromwell D., Levene M. (eds.). Surviving Climate Change. London: Pluto Press, 2007. P. 59–81.

Welzer H. Climate Wars. What People Will be Killed for in the 21st Century. Cambridge: Polity Press, 2012.

White D. Critical Design, Hybrid Labor, Just Transitions: Moving Beyond Technocratic Ecomodernisms and the It’s-too-late-o-cene // Arias-Maldonado M., Trachtenberg Z. (eds.). Rethinking the Environment for the Anthropocene. Political Theory and Socionatural Relations in the New Geological Epoch. London, New York: Routledge, 2019. P. 180–200.

Whyte K. P. Now This! Indigenous Sovereignty, Political Obliviousness and Governance Models for SRM Research // Ethics, Policy and the Environment. 2012. Vol. 15 (2). P. 172–187.

Wilson E. O. The Creation. An Appeal to Save Life on Earth. New York: W. W. Norton, 2006.

Wilson E. O. Pół Ziemi. Walka naszej planety o życie. Przeł. B. Baran. Warszawa: Aletheia, 2017.

Winner L. Do Artifacts Have Politics? // Winner L. The Whale and the Reactor. A Search for Limits in an Age of High Technology. Chicago, London: Chicago University Press, 1986. P. 19–39.

Wolff C. Aerometria Elementa in quibus aliquot aeris vires ac proprietates iuxta methodum Geometrarum demonstrantur. Leipzig, 1709.

World Economic Forum (WEF). The New Plastics Economy. Rethinking the Future of Plastics. 2016:http://www3.weforum.org/docs/WEF_The_New_Plastics_Economy.pdf (дата обращения: 10.04.2017).

Worster D. (ed.). The Ends of the Earth. Perspectives on Modern Environmental History. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Wright S. Preparing for Mass Refugee Flows. The Corporate Military Sector // Cromwell D., Levene M. (eds.). Surviving Climate Change. London: Pluto Press, 2007. P. 102–122.

Wróblewski Z. Natura i cele. Dyskusja argumentu teleologicznego na rzecz ochrony przyrody. Lublin: Wydawnictwo KUL, 2010.

Wynne B. When Doubt Becomes a Weapon // Nature. 2010. Vol. 466. P. 441–442.

Yearley S. Cultures of Environmentalism. Empirical Studies in Environmental Sociology. Hampshire, New York: Palgrave Macmillian, 2005.

Yearley S. How Many «Ends» of Nature. Making Sociological and Phenomenological Sense of the End of Nature // Nature and Culture. 2006. Vol. 1. P. 10–21.

Yearley S. Nature and the Environment in Science and Technology Studies // Hackett E. J., Amsterdamska O., Lynch M., Wajcman J. (eds.). The Handbook of Science and Technology Studies. Cambridge, MA: MIT Press, 2008. P. 921–947.

Yearley S., Mercer D., Pitman A., Oreskes N., Conway E. M. Perspectives on Global Warming. Book Symposium // Metascience. 2012. Vol. 21 (1). P. 1–29.

Zacher L. W. Transformacje społeczeństw. Od informacji do wiedzy. Warszawa: Wydawnictwo C. H. Beck, 2007.

Zalasiewicz J. et. al. Are We Now Living in the Anthropocene? // GSA Today. A Publication of Geological Society of America. 2008. Vol. 18 (2). P. 4–8.

Zalasiewicz J., Williams M. The Goldilock Planet. The Four Billion Year Story of Earth’s Climate. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Zalasiewicz J. et al. Where Did the Anthropocene Begin? A Mid-Twentieth-Century-Boundary Level is Stratigraphically Optimal // Quaternary International. 2015. Vol. 383 (October). P. 196–203.

Zehr S. C. Public Representations of Scientific Uncertainty about Global Climate Change // Public Understanding of Science. 2000. Vol. 9. P. 85–103.

Zerubavel E. The Elephant in the Room. Silence and Denial in Everyday Life. London: Oxford University Press, 2006.

Žižek S. Censorship Today. Violence, or Ecology as a New Opium for the Masses. 2008:http://www.lacan.com/zizecology1.htm (дата обращения: 20.07.2016).

Zwierzchowski M. Śnimy już tylko koszmary // Niezbędnik Inteligenta: Magia utopii. Polityka. 2016. Wol. 2. S. 100–104.

Zybertowicz A. «W przyszłość wkraczamy tyłem». Uwagi o cywilizacji współczesnej // Kowalski A. P., Pałubicka A. (red.). Konstruktywizm w humanistyce. Bydgoszcz: Oficyna Wydawnicza Epigram, 2003. S. 99–102.

Приложение 1. Основные дискурсы антропоцена

• Естественно-научный дискурс натурализма: Юджин Ф. Стормер (биология), Пауль Крутцен (химия атмосферы), Уилл Стеффен (климатология), Ян Заласевич (геология), Джеймс Лавлок (биология, науки о Земле), Йохан Рокстром и его группа (теория устойчивого развития, изучение планетарных границ), Уильям Руддиман (палеоклиматология), Элизабет Колберт (популяризация науки).

• Гуманистический дискурс постнатурализма: Донна Дж. Харауэй (философия, исследования в области науки и технологий), Бруно Латур (философия, социология, исследования в области науки и технологий), Изабель Стенгерс (философия), Дипеш Чакрабарти (история).

• Дискурс экомарксизма: Джейсон Мур (социология, философия), Джон Беллами Фостер (социология), Иэн Ангус (экосоциализм), а также ученые, критикующие понятие антропоцена, в том числе антропологи: Альф Хорнборг, Андреас Мальм; историки: Кристоф Боннёй, Жан-Батист Фрессо; специалисты по социальной географии: Саймон Л. Льюис, Марк Э. Мэслин; и представители других дисциплин: Саймон Долби (география, науки об окружающей среде).

• Дискурс экологической катастрофы: Клайв Хэмилтон (экономика, теория устойчивого развития), Джеймс Хансен (климатология), Эйлин Крист (социология), Джастин Макбрайан (история), Эрик Свингедув (социальная география), Наоми Орескес и Эрик М. Конуэй (исследования в области науки и технологий, история науки).

• Дискурс экомодернизма и благого антропоцена: Тед Нордхаус (вопросы экологической политики), Майкл Шелленбергер (вопросы экологической политики), Дэвид У. Кит (физика).

• Дискурс сторонников исследований в области геоинженерии: Пауль Крутцен (химия атмосферы), Дэвид У. Кит (физика), Кен Калдейра (климатология).

• Дискурс критиков геоинженерии: Майк Халм (климатология), Эли Кинтиш (популяризация науки), Джеймс Флеминг (исследования в области науки и технологий).

Примечания

1

Caparrós M. El Hambre, Barcelona: Editorial Anagrama, 2015. P. 694.

2

Crutzen P. J., Stoermer E. F. The «Anthropocene» // Global Change Newsletter. 2000. Vol. 41. P. 17–18.

3

См. также Crutzen P. J. Geology of Mankind // Nature. 2002. Vol. 415. P. 23.

4

Angus I. Facing the Anthropocene. Fossil Capitalism and the Crisis of the Earth System. New York: Monthly Review Press, 2016. P. 53.

5

Антропоцентризм — способ мышления, в котором центром Вселенной считается человек, а наибольшее значение придается тому, что с ним связано. Думаю, можно выделить как минимум четыре основных типа антропоцентризма: когнитивный, онтологический, аксиологический и методологический. Сущность когнитивного антропоцентризма, наименее спорного в этом списке, состоит в том, что мы неизбежно подходим к любым проблемам с человеческой точки зрения. Мы обречены оставаться в рамках человеческой перспективы, идет ли речь о мышлении или о моральном выборе. Онтологический (метафизический) антропоцентризм — концепция, сторонники которой уверены, что человек занимает исключительное, привилегированное место в иерархии живых существ. Они считают, что только человек является существом разумным, наделенным сознанием и самосознанием, и что лишь человека можно назвать нравственным субъектом. Аксиологический антропоцентризм, в свою очередь, касается иерархии наших ценностей, приоритетов и целей, которые мы перед собой ставим. Он неизбежно ведет к оправданию того, что мы всё подчиняем интересам человека. С этой точки зрения сохранение и благополучие человеческого рода — главные, не подлежащие обсуждению цели. Наконец, методологический антропоцентризм присущ таким теориям в сфере гуманитарных и общественных наук, проблематика и аргументы которых строятся вокруг деятельности и роли человека, без учета влияния и самой активности внечеловеческих факторов.

6

Latour B. Politics of Nature. How to Bring Sciences into Democracy. Cambridge, Mass., London: Harvard University Press, 2004; Latour B. Waiting for Gaia. Composing the Common World through Arts and Politics. Lecture at The French Institute, London. November 2011:http://www.bruno-latour.fr/node/446.

7

Castree N. Making Sense of Nature. London, New York: Routledge, 2014. P. 237n.

8

Steffen W. The Anthropocene. TEDxCanberra. 14 November 2010:https://www.youtube.com/watch?v=ABZjlfhN0EQ. См. также Osborne M., Traer M. Generation Anthropocene Is Upon Us. TEDxStanford. 20 June 2013:https://www.youtube.com/watch?v=dAozZds7FRs; Jamieson D. Love in the Anthropocene. TEDxLUISS. 11 June 2015:https://www.youtube.com/watch?v=ZzM5Bwh2ESU.

9

См. Angus I. Facing the Anthropocene.

10

См.https://uk.sagepub.com/en-gb/eur/journal/anthropocene-review;http://www.journals.elsevier.com/anthropocene;https://www.elementascience.org. См. также сайт Стэнфордского университета, где можно найти аудиоматериалы, связанные с проблемой антропоцена, — Generation Anthropocene:http://anthropocene.stanford.edu/, а также Ted Radio Hour, Anthropocene:http://www.npr.org/programs/ted-radio-hour/494774287/anthropocene. Существует и электронный журнал Innovation in the Human Age. Anthropocene (переработанная версия журнала Conservation), который издается при поддержке научного объединения Future Earth, финансирующего исследования, направленные на разработку инновационных подходов в области устойчивого развития. См.http://www.anthropocenemagazine.org.

11

По состоянию на 26 сентября 2017 года.

12

По состоянию на 24 ноября 2019 года.

13

Nixon R. The Anthropocene. The Promise and Pitfalls of an Epochal Idea // Edge Effects. October 2014:http://edgeeffects.net/anthropocene-promise-and-pitfalls.

14

Понятие «среда» еще в XIX веке использовалось как синоним «окружения», «внешней обстановки». В научный обиход этот термин вошел благодаря Герберту Спенсеру. В 70‐е годы ХХ века, когда в США было основано Агентство по охране окружающей среды, а ООН утвердила экологические программы, это понятие стало общеупотребительным. Уже в XVIII веке окружающую среду воспринимали и как нечто опасное, и как то, что само находится в опасности. Существовало общее представление о ее вредоносном для здоровья загрязнении и об опасности, которую связывали с испарениями и дымом в перенаселенных городах, что увеличивало интерес ученых к гигиене и эпидемиям. См. Fressoz J.-B. Losing the Earth Knowingly // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 72–73.

15

Bonneuil C. The Geological Turn. Narratives of the Anthropocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 22.

16

Fressoz J.-B. Losing the Earth Knowingly. P. 82–83.

17

Разговор о границах природы явно рифмуется с одним из важнейших событий 70‐х годов ХХ века, когда благодаря публикации подготовленного в рамках Римского клуба доклада (Meadows D. et al. The Limits to Growth. A Report for the Club of Rome’s Project on the Predicament of Mankind. New York: Potomac Assotiates — Universe Books, 1972) началась дискуссия о пределах роста. Представленные в докладе расчеты долгое время недооценивали, полагая, что применение еще неизвестных научных открытий и разработка новых технологий помогут «обойти» проблему истощения природных ресурсов.

18

Wróblewski Z. Natura i cele. Dyskusja argumentu teleologicznego na rzecz ochrony przyrody. Lublin: Wydawnictwo KUL, 2010. S. 19–29.

19

См., например, Dryzek J. S. The Politics of the Earth. Environmental Discourses. Oxford: Oxford University Press, 1997; Asdal K. The Problematic Nature of Nature. The Post-Constructivist Challenge to Environmental History // History and Theory, Theme Issue. 2003. Vol. 42. P. 60–74; Castree N. Making Sense of Nature.

20

См. Proctor J. Saving Nature in the Anthropocene // Journal of Environmental Studies and Sciences. 2013. Vol. 3. P. 83–92.

21

К сожалению, у употребляемого здесь понятия кризиса есть серьезный недостаток: оно не выражает всей сути проблем, с которыми мы столкнулись в XXI веке. Оно отсылает к линейному времени: кризис — это перелом, сложная, напряженная ситуация, из которой можно выйти, и тогда все встанет на свои места. Но, учитывая, что нанесен непоправимый вред, а критические пороги и переходные стадии давно остались позади, в эпоху антропоцена мы не можем «утешать» себя кризисом. Дело приняло очень серьезный оборот.

22

Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. Thinking the Anthropocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 5–8; Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene. The Earth, History and Us. London, New York: Verso, 2016. P. 40–42.

23

Терраформирование — изменение климатических условий другой планеты, спутника или какого-либо другого небесного тела с целью сделать их пригодными для обитания человека. — Прим. пер.

24

В книге я говорю о дениализме, подразумевая, как правило, «скептическое отношение к изменению климата». Такое употребление устоялось в польской литературе на эту тему. Однако в некоторых местах речь идет именно о «дениализме» в широком смысле — иррациональных убеждениях, которые строятся на игнорировании выводов науки, их отрицании и нежелании принимать их в расчет.

25

В оригинале автор использует другое слово греческого происхождения — marazm («истощение», «увядание»). — Прим. пер.

26

Эйлин Крист, американский специалист по социологии окружающей среды, придерживается примерно такого же подхода, однако предметом ее внимания являются только естественно-научные работы Крутцена и Стеффена, а также размышления на тему так называемого благого антропоцена. Crist E. On the Poverty of Our Nomenclature // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 14–33.

27

См., например, Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015; Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016; Angus I. Facing the Anthropocene; Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene; Hamilton C. Defiant Earth. The Fate of Humans in the Anthropocene. Cambridge, MA: Polity Press, 2017. Французский историк Кристоф Боннёй, например, упоминает следующие основные типы дискурсов, сформировавшихся вокруг идеи антропоцена: 1) натуралистический естественно-научный дискурс; 2) постнатуралистическая критика антропоцена; 3) дискурс экологической катастрофы; 4) экомарксистский дискурс, утверждающий идею капиталоцена (Bonneuil C. The Geological Turn. Narratives of the Anthropocene). Все эти типы учтены в настоящей книге (а кроме того, в ней рассмотрены характерный для экомодернизма дискурс благого антропоцена и риторика геоинженерии). Моя оценка и интерпретация этих дискуссий отличаются от подхода Боннея; к тому же я рассматриваю их более подробно. Приводя примеры, французский историк часто относит несхожие, на мой взгляд, позиции к одному типу дискурса. Например, теории Латура, Ульриха Бека, Энтони Гидденса и дискурс благого антропоцена он называет элементами «большого постнатуралистического нарратива» (см. Bonneuil C. The Geological Turn. Narratives of the Anthropocene. P. 24–25).

28

Говоря о «натуралистических» перспективах или дискурсах, я имею в виду подходы, в основе которых лежит философская и методологическая традиция эмпирического экспериментального естествознания.

29

Подобные методы анализа можно применять в двух других научных областях — экокритике (Clark T. Ecocriticism on the Edge. The Anthropocene as a Threshold Concept. London: Bloomsbury, 2015) и уже упоминавшейся эколингвистике (Stibbe A. Ecolinguistics. Languge, Ecology and the Stories We Live By. London, New York: Routledge, 2015). Однако они не вписываются полностью ни в одно из упомянутых направлений. Экокритика (исследование литературы об окружающей среде) изучает отношения между литературой и окружающей средой. Предметом ее размышлений являются восприятие дикой природы и изображение взаимодействия человека с природной средой в литературе. В свою очередь, эколингвистика, становление которой началось в 90‐е годы ХХ века, анализирует роль языка в отношениях человека с другими видами и экосистемами. Эколингвистика воспринимает человека как элемент природных экосистем. При этом она также поднимает интересующий меня вопрос о том, как сформулировать проблему изменения климата и климатической справедливости.

30

См. Latour B. Anthropology at the Time of the Anthropocene — a Personal View of What is to Be Studied. Distinguished lecture, American Association of Anthropologists, Washington, December 2014. P. 11:http://www.bruno-latour.fr/sites/default/files/139-AAA-Washington.pdf.

31

Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 75–108; Yearley S. Cultures of Environmentalism. Empirical Studies in Environmental Sociology. Hampshire, New York: Palgrave Macmillian, 2005; ср. Bińczyk E., Derra A. (red.). Studia nad nauką oraz technologią. Wybór tekstów. Przekład zbiorowy. Toruń: Wydawnictwo Naukowe UMK, 2014.

32

Castree N. The Anthropocene and the Environmental Humanities // Environmental Humanities. 2014. Vol. 5. P. 234; Adamson J., Gleason W., Pellow D. (ed.). Keywords for Environmental Studies. New York: New York University Press, 2015.

33

См. Dalby S. Framing the Anthropocene. The Good, the Bad and the Ugly // The Anthropocene Review. 2016. Vol. 3 (1). P. 34. «Зеленый камуфляж» (англ. greenwashing) — экологическая подделка, «зеленый» пиар, цель которого — ввести аудиторию в заблуждение, без каких-либо оснований представляя свою деятельность или товары как безвредные для окружающей среды, производимые в экологически чистых условиях или приносящие пользу природе.

34

Понятие биосферы ввел в 1875 году австрийский геолог Эдуард Зюсс, а в 30‐е годы ХХ века популяризовал советский геохимик Владимир Вернадский. Оно подразумевает единство связей между океанами, почвой, свойствами атмосферы и всем живым на планете. Иными словами, биосфера включает в себя гидросферу, литосферу и атмосферу.

35

Критическими порогами (tipping points) в климатологии называют моменты резкого перехода от одного стабильного состояния климата к другому (моменты изменения факторов, критических для состояния климата). Речь идет об относительно небольших изменениях с далекоидущими или необратимыми последствиями. К этому понятию я еще вернусь в следующих частях книги.

36

О генной инженерии как возможной реакции на риск климатической катастрофы речь пойдет в восьмой главе.

37

См., например, Piątek Z. Ekofilozofia. Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego, 2008; Tyburski W. Dyscypliny humanistyczne i ekologia. Toruń: Wydawnictwo Naukowe UMK, 2013.

38

Piątek Z. Ekofilozofia. S. 23.

39

Среди мыслителей, внесших наиболее заметный вклад в формирование традиции экофилософии и экологической этики, можно назвать Ральфа У. Эмерсона, Генри Д. Торо, Альдо Леопольда, Холмса Ролстона III, Пола У. Тейлора, Альберта Швейцера, Арне Несса и Генрика Сколимовского.

40

Первым документом ООН, посвященным проблеме деградации окружающей среды, был доклад Генерального секретаря ООН У Тана под названием «Человек и его среда» (1969).

41

Brundtland G. H. Our Common Future. Report of the World Commission on Environment and Development. Oxford: Oxford University Press, 1987.

42

Papuziński A. Filozofia Raportu Brundtland // Sadowski R. F., Łepko Z. (red.). «Theoria» i «praxis» zrównoważonego rozwoju. 30 lat od ogłoszenia Raportu Brundtland. Warszawa: Towarzystwo Naukowe Franciszka Salezego, 2017. S. 132.

43

Tyburski W. Dyscypliny humanistyczne i ekologia. S. 83–91.

44

Ciążela H. Problemy i dylematy etyki odpowiedzialności globalnej. Warszawa: Wydawnictwo Wyższej Szkoły Pedagogiki Specjalnej im. M. Grzegorzewskiej, 2006. S. 52 n.

45

О формировании идеи ответственности за будущие поколения см. Birnbacher D. Verantwortung für zukünftige Generationen. Stuttgart: Reclam, 1988.

46

Об этом я писала раньше в работе, посвященной контролю нежелательных последствий научно-технического прогресса: Bińczyk E. Technonauka w społeczeństwie ryzyka. Filozofia wobec niepożądanych następstw praktycznego sukcesu nauki. Toruń: Wydawnictwo Naukowe UMK, 2012. S. 271–375.

47

Schönfeld M. Field, Being, Climate. Climate Philosophy and Cognitive Evolution // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 21–23.

48

Тема дестабилизации климата, увы, оказалась отодвинута на второй план и в академических программах по этике науки и техники. Так продолжалось по меньшей мере до 2010 года! Как отмечено в одном из исследований программ по дисциплинам, изучающим связь науки, техники и общества, в пяти англосаксонских странах тема изменения климата упоминалась всего четыре раза в документах общим объемом 1031 страница. Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 105–106.

49

См. Plumwood V. Nature in the Active Voice // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 34.

50

См.http://faculty.cas.usf.edu/mschonfe. См., например, Coward H., Hurka T. Ethics and Climate Change. The Greenhouse Effect. Ontario: Wilfred Laurier University Press, 1993; Gardiner S. M. Ethics and Global Climate Change // Ethics. 2004. Vol. 114. P. 555–600; Garvey J. The Ethics of Climate Change. London: Continuum, 2008; Gardiner S. M. et al. Climate Ethics. Essential Readings. Oxford: Oxford University Press, 2010; Broome J. Climate Matters. Ethics in a Warming World. New York: W. W. Norton, 2012; см. также журнал Climate Philosophy Newsletter, издававшийся в 2007–2012 годах.

51

Kaniewska M. Etyczno-prawne aspekty zmian klimatycznych. Józefów: Wydawnictwo Wyższej Szkoły Gospodarki Euroregionalnej im. Alcide de Gasperi, 2017.

52

Irwin R. Heidegger, Politics and Climate Change. Risking It All. London: Continuum Press, 2008; Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010.

53

Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. Climate Change, Intergenerational Ethics and the Problem of Moral Corruption // Environmental Values. 2006. Vol. 15. P. 397–413; Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. The Ethical Tragedy of Climate Change. New York: Oxford University Press, 2011.

54

Raffnsøe S. Philosophy of the Anthropocene. The Human Turn. Hampshire, New York: Palgrave Macmillan, 2016. P. viii n.

55

Latour B. Anthropology at the Time of the Anthropocene.

56

Термин ввел польский специалист по социологии техники Лех В. Захер. Технологический императив — это убеждение, что еще неизвестные нам открытия и будущие достижения техники станут панацеей от экономических, социальных и экологических недугов человечества: Zacher L. W. Transformacje społeczeństw. Od informacji do wiedzy. Warszawa: Wydawnictwo C. H. Beck, 2007. S. 171. В англоязычной литературе такую позицию называют technological fix («техническое решение проблемы») или technological shortcut («быстрое решение техническими средствами»).

57

Popkiewicz M. Świat na rozdrożu. Katowice: Wydawnictwo Sonia Draga, 2016. S. 393.

58

Понятие климата обладает особым онтологическим статусом и историей. В отличие от погоды, климат представляет собой функциональный континуум окружающей среды и в то же время динамичную, развивающуюся структуру отношений: Schönfeld M. Field, Being, Climate. Climate Philosophy and Cognitive Evolution. P. 24. В эпоху Просвещения о нем писали Христиан фон Вольф (Wolff C. Aerometria Elementa in quibus aliquot aeris vires ac proprietates iuxta methodum Geometrarum demonstrantur. Leipzig, 1709) и Иммануил Кант, хотя работы, где они рассматривали идею климата, не вызвали широкого резонанса. Климат — условие существования всего живого. Поначалу, в XVIII веке, понятие климата ассоциировалось прежде всего с топографией. Интересно, что понятие общепланетарного, мирового климата появилось лишь относительно недавно. В обиход естественных наук оно вошло незадолго до Второй мировой войны, ранее же климат считался региональным явлением. См. Hamilton C. Defiant Earth. P. 11.

59

Edwards P. N. A Vast Machine. Computer Models, Climate Data, and the Politics of Global Warming (Infrastructures). Cambridge, MA: MIT Press, 2010. Без новейших компьютерных технологий создание удовлетворительных климатических моделей оказалось бы попросту невозможным. См. Yearley S. Nature and the Environment in Science and Technology Studies // Hackett E. J. et al. (ed.). The Handbook of Science and Technology Studies. Cambridge, MA: MIT Press, 2008. P. 923.

60

Ср. Pearce W., Grundmann R., Hulme M. Beyond Counting Climate Consensus // Environmental Communication. 2017. Vol. 11 (6). P. 7.

61

См. Collins H. M. An Empirical Relativist Programme in the Sociology of Scientific Knowledge // Knorr-Cetina K., Mulkayr M. (ed.). Science Observed. Perspectives on the Social Study of Science. London: Sage Publications, 1983. P. 85–113. Имеется в виду невозможность подкрепить теорию эмпирическими данными — проблема, на которую указывают многие современные ученые, — и неточность результатов лабораторных исследований, о которой писали с точки зрения социологии научного познания и постконструктивизма. См. Bińczyk E. Technonauka w społeczeństwie ryzyka. S. 92–112.

62

При положительной обратной связи следствия способствуют сохранению причины (самоподдержка), а при отрицательной — противостоят причине (саморазрушение).

63

Ср. Raffnsøe S. Philosophy of the Anthropocene. P. 13.

64

Edwards P. N. A Vast Machine. P. 438–439; см. также Chakrabarty D. The Anthropocene and the Convergence of Histories // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 47.

65

Библиография работ в области точных наук, посвященных перечисленным исследованиям, слишком обширна, чтобы приводить ее здесь. Ее можно найти, например, в подробных отчетах Межправительственной группы экспертов по изменению климата. Следует отметить, что систематические измерения уровня CO_2 в атмосфере проводятся только с конца 1950‐х годов. Среди работ, показывающих катастрофические последствия глобального потепления, заслуживает внимания книга «Изменение климата. Иллюстрированная наука» (Climate Change. Picturing the Science) Гэвина Шмидта — климатолога, сотрудничающего с НАСА. Его соавтором выступил известный фотограф Джошуа Вольф: Schmidt G., Wolfe J. Climate Change. Picturing the Science. New York: W. W. Norton, 2009.

66

IPCC. Climate Change 2007. Synthesis Report. R. K. Pachauri, A. Reisinger (ed.):https://www.ipcc.ch/pdf/assessment-report/ar4/syr/ar4_syr_full_report.pdf; IPCC. Climate Change 2014: Synthesis Report. Contribution of Working Groups I, II and III to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change. R. K. Pachauri, L. Meyer (ed.). Geneva, 2014:http://www.ipcc.ch/pdf/assessment-report/ar5/syr/SYR_AR5_FINAL_full_wcover.pdf; IPCC. Summary for Policymakers. Climate Change 2014. Impacts, Adaptation, and Vulnerability. Part A: Global and Sectoral Aspects. Contribution of Working Group II to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change. C. B. Field et al. (ed.). Cambridge, UK, New York: Cambridge University Press, 2014. P. 1–32.

67

Разумеется, существуют и естественные выбросы парниковых газов, не связанные с деятельностью человека.

68

Yearley S. et al. Perspectives on Global Warming. Book Symposium // Metascience. 2012. Vol. 21 (1). P. 11.

69

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. How a Handful of Scientists Obscured the Truth on Issues from Tobacco Smoke to Global Warming. New York: Bloomsbury Press, 2010. P. 214.

70

См.http://www.kgeof.pan.pl, вкладка Aktualności i wydarzenia («Новости и события»; в настоящее время вкладка неактивна). См. такжеhttp://www.kgeof.pan.pl/images/stories/pliki/Stanowisko_Komitetu.doc. Подобные доводы в пользу тезиса об антропогенных причинах климатических изменений и серьезности этой проблемы предоставили в том числе Всемирная метеорологическая организация, океанографические организации, академии наук (в ряде стран, в том числе Польская академия наук), научные общества и советы, Европейский научный фонд.

71

См.http://www.ipcc.ch. 12 октября 2007 года МГЭИК и Альберт Арнольд Гор-младший были удостоены Нобелевской премии мира «за деятельность по изучению и распространению информации об антропогенных причинах изменения климата» и за работу, нацеленную на борьбу с глобальным потеплением.

72

По оценкам экспертов, уничтожение лесов увеличивает объем выбросов парниковых газов, обусловленных деятельностью человека, на 15–20 процентов, причем почти половина выбросов, связанных с вырубкой лесов, приходится на долю двух стран — Бразилии и Индонезии. Stern N. The Global Deal. Climate Change and the Creation of a New Era of Progress and Prosperity. New York: Public Affairs, 2009. P. 165 ff. Последовательное сведение лесов объясняется высоким спросом на такие товары, как пальмовое масло и соя, которые выращивают на очищенных от леса землях. Как отмечает Спет, за последние полвека Индонезия потеряла более 40 процентов лесов и из‐за частых лесных пожаров заняла третье место в мире по выбросу парниковых газов. Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. Capitalism, the Environment, and Crossing from Crisis to Sustainability. New Haven, London: Yale University Press, 2008. P. 30–31.

73

«С вероятностью Х процентов» — техническая формулировка, употребляемая в докладах МГЭИК.

74

При этом в первую очередь затопило бы Бангладеш и острова в Тихом океане, например Тувалу.

75

См.http://climate.nasa.gov/vital-signs/global-temperature. Результаты исследований НАСА совпадают с выводами отделения климатологии Университета Восточной Англии и Национального управления океанических и атмосферных исследований США.

76

IPCC. Summary for Policymakers. Climate Change 2014. P. 12.

77

Доклады МГЭИК — международные документы ООН, написанные официальным языком. Степень единодушия среди ученых, точности, доверия к результатам, а также подтвержденности указанных обстоятельств эмпирическими данными и выводами из приведенных исследований выражена в документе с помощью таких формулировок, как уже упомянутое выражение «с вероятностью Х процентов», «очень высокая / высокая / средняя / низкая / очень низкая степень вероятности» (или «уверенности», или «единодушия»). Ср. Kaniewska M. Etyczno-prawne aspekty zmian klimatycznych. S. 107. Кроме того, в докладе использованы сокращения, которые, на мой взгляд, смягчают драматизм содержания, придавая сообщению формальную, нейтральную интонацию, ассоциирующуюся с объективностью. Например, мы читаем: «RFC 2 and 4» — то есть данная проблема относится к числу «поводов для беспокойства» (reasons for concern), перечисленных в докладе под номерами 2 и 4. Из-за официального языка, которым написаны доклады МГЭИК, неспециалисты, читая их, не осознают в полной мере опасности климатических изменений: Gifford R. The Dragons of Inaction. Psychological Barriers that Limit Climate Change Mitigation and Adaptation // American Psychologist. 2011. Vol. 66 (4). P. 292.

78

В книге я использую эти выражения как синонимы.

79

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 64–70.

80

Zalasiewicz J., Williams M. The Goldilock Planet. The Four Billion Year Story of Earth’s Climate. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 204–205, со ссылкой на: Angus I. Facing the Anthropocene. P. 69.

81

IPCC. Summary for Policymakers. Climate Change 2014. P. 12.

82

См.http://www.kgeof.pan.pl, вкладка Aktualności i wydarzenia (сейчас эта вкладка неактивна). См. такжеhttp://www.kgeof.pan.pl/images/stories/pliki/Stanowisko_Komitetu.doc.

83

См.http://www.planetaziemia.pan.pl/GRAF_aktual/Stan_ZO-PAN.pdf.

84

См. Yearley S. Nature and the Environment in Science and Technology Studies. P. 928.

85

Stern N. The Global Deal. P. 32.

86

Интересно, что о возможных климатических изменениях, обусловленных деятельностью человека, говорил еще древнегреческий философ Феофраст (около 370–287 до н. э.). См. Hulme M. The Conquering of Climate. Discourses of Fear and Their Dissolution // The Geographical Journal. 2008. Vol. 174 (1). P. 5–16. В начале XIX века было много написано о климатических катастрофах, причиной которых являются люди, — например, о последствиях вырубки лесов. Французское правительство порекомендовало Парижской академии наук проводить совместно с Королевским обществом в Лондоне исследования вероятных изменений климата, вызванных преобразованием природного ландшафта. Fressoz J.-B. Losing the Earth Knowingly. P. 74–75.

87

Callendar G. The Artificial Production of Carbon Dioxide and Its Influence on Temperature // Quarterly Journal of the Royal Meteorological Society. 1938. Vol. 64. P. 223–240. Каллендар развивал гипотезу, сформулированную в XIX веке Сванте Августом Аррениусом. См. Kaniewska M. Etyczno-prawne aspekty zmian klimatycznych. S. 40–41.

88

Fleming J. R. Fixing the Sky. The Checkered History of Weather and Climate Control. New York: Columbia University Press, 2010. P. 226.

89

Hulme M. The Conquering of Climate. P. 10.

90

Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 238. В то время технологии компьютерного моделирования климатических явлений еще только зарождались.

91

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 78–88.

92

Ibid. P. 86.

93

McNeill J. R. Can History Help Us with Global Warming? // Campbell K. M. (ed.). Climatic Cataclysm. The Foreign Policy and National Security Implications of Climate Change. Washington, DC: The Brookings Institution, 2008. P. 43.

94

Pearce W. et al. Beyond Counting Climate Consensus // Environmental Communication. 2017. Vol. 11 (6). P. 724.

95

Hansen J. et al. Climate Impact of Increasing Carbon Dioxide // Science. 1981. Vol. 213. P. 957–966.

96

Norgaard K. M. Living in Denial. Climate Change, Emotions and Everyday Life. Cambridge, MA, London: MIT Press, 2011. P. 183.

97

См. Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 225.

98

В 1992 году этот документ подписали 154 государства и Европейское экономическое сообщество, а в 1994 году он вступил в силу.

99

Luke T. W. Education at the End of Nature. Learning to Cope with Climate Change // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 109.

100

Irwin R. Reflections on Modern Climate Change and Finitude // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 66. Говорить об обратимости таких перемен можно лишь в случае, если мыслить в перспективе сотен тысяч лет.

101

Irwin R. Reflections on Modern Climate Change. P. 49.

102

См. Gillis J. Trzeci dzwonek klimatyczny // Przekrój. 2017. Vol. 2 (3557)/17. S. 136.

103

Gilding P. The Great Disruption. Why the Climate Crisis Will Bring on the End of Shopping and the Birth of a New World. New York: Bloomsbury Press, 2011; Gilding P. The Earth is Full. TED Talks. 2012:https://www.ted.com/talks/paul_gilding_the_earth_is_full?language=pl. В настоящее время (с 2016 года) президентом Республики Кирибати является Танети Маамау.

104

Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. 24, 34; Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 80; Norgaard K. M. Living in Denial. P. 185. Билл Маккиббен — американский журналист, занимающийся охраной окружающий среды, — подчеркивает, что за летний период 2012 года мы потеряли 80 процентов постоянного ледяного покрова Арктики. К 2020 году, отметил он, она может растаять полностью. McKibben B. The World in 2050. Creating/Imagining Just Climate Futures. Лекция на онлайн-конференции Environmental Humanities Initiative. University of California, Santa Barbara. 2016:http://ehc.english.ucsb.edu/?p=15197. Авторы фильма «Спасти планету» (Before the Flood, 2016, реж. Ф. Стивенс) считают, что в 2040 году Северный полюс, лишенный ледяного покрова, можно будет переплыть (см. 14–15-ю минуты фильма).

105

Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. 40.

106

Ср. Stern N. The Global Deal. P. 4

107

Более ранняя договоренность, достигнутая в 1989 году в Торонто, предусматривала сокращение выбросов CO_2 на 20 процентов к 2005 году. К сожалению, ни одно государство этого обязательства не выполнило. Jackson T. Prosperity without Growth. Economics for a Finite Planet. London, Sterling, VA: Earthscan, 2009. P. 135. Note 32.

108

См. McCright A. M., Dunlap R. E. Defeating Kyoto. The Conservative Movement’s Impact on U. S. Climate Change Policy // Social Problems. 2003. Vol. 50 (3). P. 348–373.

109

Irwin R. Reflections on Modern Climate Change and Finitude. P. 61; Lewis J. Beyond Consumer Capitalism. Media and the Limits to Imagination. Cambridge, MA: Polity Press, 2013. P. 30.

110

Jackson T. Prosperity without Growth. P. 174, 184.

111

Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 103.

112

Klein N. This Changes Everything. Capitalism vs. The Climate. New York: Simon & Schuster, 2014. P. 543.

113

Blühdorn I. A Much-Needed Renewal of Environmentalism? // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 156–167.

114

Latour B. Telling Friends from Foes in the Time of the Anthropocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 153.

115

Nordhaus W. D. Climate Clubs. The Central Role of the Social Sciences in Climate Change Policy. Harvard University. 4 November 2015:https://vimeo.com/146673776.

116

Irwin R. Introduction // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 5, 14; Irwin R. Reflections on Modern Climate Change and Finitude. P. 51.

117

См. Haraway D. J. Staying with the Trouble. Anthropocene, Capitalocene, Chthulucene // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 71, n. 40.

118

Jacobson M. Z., Delucchi M. A. A Plan to Power 100 Percent of the Planet with Renewables // Scientifc American. November 2009. P. 58–59; ср. Angus I. Facing the Anthropocene. P. 172 n.; Klein N. This Changes Everything. P. 183–184.

119

Stern N. The Global Deal. P. 87.

120

Ibid. P. 86. В силу причин эволюционного характера человеку свойственно принимать во внимание прежде всего опасности и выгоды, которые он различает в настоящем, и игнорировать отдаленные и слишком абстрактные проблемы. О механизмах недооценки риска, расположенного на большом временном и пространственном расстоянии, см. Gifford R. The Dragons of Inaction. P. 290–302.

121

CO_2e — эквивалент диоксида углерода для других парниковых газов, таких как метан, фреоны или закись азота. Ppm (англ. parts per million, «частей на миллион») — миллионная доля.

122

Stern N. The Global Deal. P. 48.

123

Как подчеркивает Стерн, бездействие — отсутствие реакции — тоже своего рода выбор. Важно отдавать себе отчет, какова ставка в игре, когда речь идет о цене бездействия в отношении проблемы климата. Вот что пишет об этом, в частности, Марцин Попкевич: «Затопленные порты, островные государства и дельты рек, мертвые океаны, сокращение урожая в Африке на 50 процентов, постоянная засуха в Средиземноморье, голод, от которого пострадают миллионы людей, упадок целых стран, рост терроризма, десятки миллионов отчаявшихся беженцев (из стран, доля которых в общем объеме выбросов ничтожна), которые хлынут в Европу, и, наконец, вымирание множества видов». Popkiewicz M. Polska bez węgla // Polski węgiel. Warszawa: Wydawnictwo Krytyki Politycznej, 2015. S. 163. См. также Popkiewicz M. Świat na rozdrożu. Katowice: Wydawnictwo Sonia Draga, 2016.

124

Stern N. The Global Deal. P. 94.

125

Brooke J. L. Climate Change and the Course of Global History. A Rough Journey. Cambridge, MA: Cambridge University Press, 2014. P. 563.

126

Klein N. This Changes Everything. P. 86. Наоми Кляйн — автор важной в контексте моей работы книги «Капитализм против климата. Это меняет все» (This Changes Everything: Capitalism vs. the Climate). См. также Lewis A. This Changes Everything. Tribeca Film Institute, 2015 (фильм). Кляйн состояла в правлении 350.org, организации, которая занимается защитой окружающей среды и одним из основателей которой был уже упоминавшийся Билл Маккиббен.

127

Scranton R. Learning to Die in the Anthropocene. Reflections on the End of a Civilization. San Francisco: City Lights, 2015.

128

Moore J. W. Metabolic Rift or Metabolic Shift? From Dualism to Dialectics in the Capitalist World Economy. 2014. P. 19:https://worldecologynetwork.files.wordpress.com/2016/09/moore-metabolic_rift_or_metabolic_shift-final-2016.pdf. Ссылка дана на последнюю версию текста Мура. Цитируемое предложение содержалось только в черновой версии, в 2014 году размещенной на странице автора:https://jasonwmoore.com.

129

Klein N. This Changes Everything. P. 68.

130

См. Lewis J. Beyond Consumer Capitalism. P. 34–35.

131

Gifford R. The Dragons of Inaction. Благодарю Адриана Вуйчика с кафедры психологии Университета Николая Коперника за то, что он указал мне на эти исследования.

132

Ibid. P. 297.

133

Gifford R. The Dragons of Inaction. P. 293–294.

134

См. Schwägerl C. The Anthropocene. The Human Era and How It Shapes Our Planet. Santa Fe, London: Synergetic Press, 2014.

135

Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. 78.

136

Ibid. P. 42.

137

Этот принцип прописан в Рамочной конвенции ООН об изменении климата.

138

Двойной учет — искажение процедуры, в ходе которой происходит подсчет сокращения выбросов парниковых газов, в рамках системы торговли квотами на такие выбросы. Такое искажение происходит, когда выбросы парниковых газов, являющиеся результатом определенных видов деятельности, приписываются нескольким субъектам в цепочке поставок, вследствие чего объем выбросов, обозначенный в отчете, превышает реальный объем выбросов в результате данных видов деятельности.

139

Ballard G. et al. Special Report on Oil // The Economist. 26 November 2016. P. 5. При этом следует иметь в виду, что исследования, касающиеся предполагаемых запасов ископаемого топлива, всецело находятся под контролем энергетических корпораций. См. Bendyk E. Świat bez węgla // Polski węgiel. Warszawa: Wydawnictwo Krytyki Politycznej, 2015. S. 26.

140

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 96.

141

Ibid. P. 89.

142

Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. Thinking the Anthropocene. P. 4; Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene. P. 6.

143

PICIRCA. Potsdam Institute for Climate Impact Research and Climate Analytics. 2014. Turn Down the Heat. Confronting the New Climate Normal. Washington, DC: World Bank, 2014.

144

Ср. Klein N. This Changes Everything. P. 23–24.

145

Ср. Latour B. Telling Friends from Foes in the Time of the Anthropocene. P. 145.

146

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 181.

147

См. Mooney C. Whatever Trump Decides on Paris, He’s Already Taken the U. S. out of the Climate Game // The Washington Post. 30 May 2017.

148

Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. Climate Change, Intergenerational Ethics and the Problem of Moral Corruption. P. 397–413; Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. The Ethical Tragedy of Climate Change.

149

Junger S. The Perfect Storm. A True Story of Men against the Sea. New York; W. W. Norton & Company, 1997. В 2000 году режиссер Вольфганг Петерсен снял по книге Джангера одноименный фильм.

150

См. Kolbert E. The Sixth Extinction. An Unnatural History. New York: Henry Holt and Company, 2014. P. 97.

151

Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. P. 403. Известно, например, что около 56 миллионов лет назад количество CO_2 в атмосфере Земли резко возросло из‐за извержения вулкана либо столкновения с кометой, вследствие чего средняя температура повысилась на 5–9 °C. Процесс абсорбции выброшенного тогда в атмосферу углекислого газа занял целых двести тысяч лет.

152

Как отмечало в 2011 году Международное энергетическое агентство (World Energy Outlook), если к 2017 году не остановить рост объемов выбросов по всему миру, то достаточно пользоваться уже существующей инфраструктурой (электростанциями, шахтами, автомобильным транспортом, авиасообщением, заводами), чтобы перешагнуть критический порог глобального потепления, то есть повышения температуры более чем на 2 °C. Popkiewicz M. Polska bez węgla. S. 157.

153

Hardin G. Tragedy of the Commons // Science. 1968. Vol. 162. P. 1243–1248.

154

Gardiner S. M. A Perfect Moral Storm. P. 402.

155

Ibid. P. 401–402.

156

Ibid. P. 406.

157

Cochet Y. Green Eschatology // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 119.

158

До среднестатистического потребителя информации сведения о глобальном потеплении зачастую доходят в форме сигналов со стороны Голливуда и индустрии развлечений, которая таким образом решает проблему отсутствия зимних пейзажей в таких сериалах, как «Игра престолов» (Game of Thrones), или, еще раньше, в фильме «Выживший» (The Revenant) с Леонардо Ди Каприо.

159

Cochet Y. Green Eschatology. P. 114.

160

Zerubavel E. The Elephant in the Room. Silence and Denial in Everyday Life. London: Oxford University Press, 2006.

161

Cohen S. States of Denial. Knowing about Atrocities and Suffering. Cambridge, MA: Polity Press, 2001; ср. Norgaard K. M. Living in Denial. P. 10; Washington H. W. Human Dependence on Nature. How to Help Solve the Environmental Crisis. New York: Earthscan, Routledge, 2013. P. 91. Добавим, что Коэн не занимался тематикой климатических изменений, а писал о дениализме в контексте нарушения прав человека.

162

Washington H. W. Human Dependence on Nature. P. 93–96.

163

Norgaard K. M. Living in Denial.

164

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 12

165

Ibid. P. 178.

166

Ibid. P. 11, 215.

167

Ibid. P. 61.

168

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 61.

169

Ibid. P. 120 n., 186–187.

170

На «коварных» проблемах я остановлюсь подробнее в четвертой главе.

171

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 190.

172

Norgaard K. M. Living in Denial. P. xix.

173

Ibid. P. 217.

174

Как отмечает Гиффорд, люди понимают, что их индивидуальные усилия, направленные на снижение вредоносных выбросов, на самом деле не дают удовлетворительного результата, из‐за чего и возникает фатализм. Этот фатализм порожден ощущением бессилия. См. Gifford R. The Dragons of Inaction. P. 297. Кроме того, люди настороженно относятся к авторитетам, призывающим их действовать на благо экологии (переходить на возобновляемые источники энергии, отказываться от воздушного транспорта), поскольку видят, что предлагаемые программы по охране окружающей среды часто неэффективны и трудноосуществимы.

175

Исследование, проведенное норвежским биологом Ханно Сандвиком на материале данных из сорока шести стран мира, показало, что готовность населения поддерживать политику снижения выбросов обратно пропорциональна ВВП данного государства и объему уже выброшенных им в атмосферу парниковых газов. Чем выше ВВП страны и ее доля в мировом объеме выбросов парниковых газов, тем меньше энтузиазма ее жители испытывают в отношении проектов, направленных на стабилизацию климата. Sandvik H. Public Concern over Global Warming Correlates Negatively with National Health // Climatic Change. 2008. Vol. 90 (3). P. 333–341.

176

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 195. В нарративах об изменении климата, построенных на риторике вины, встречается и другая поразительная метафора — «экологический Холокост». Понятие Холокоста в этом контексте употребляется как синоним абсолютного зла. Craps S. et al. Memory Studies and the Anthropocene. A Roundtable // Memory Studies. 2018. Vol. 11 (4). P. 9.

177

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 202.

178

Ibid. P. 177–183.

179

Разумеется, способ подачи материала в СМИ и в заявлениях различных авторитетов в равной мере влияет на то, какие именно темы оказываются вытеснены из публичной сферы.

180

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 201.

181

Ibid. P. 208.

182

Norgaard K. M. Living in Denial. P. 221–222.

183

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt.

184

Oreskes N., Conway E. M. The Collapse of Western Civilization. A View from The Future. New York: Columbia University Press, 2014.

185

Ibid. P. 64–66.

186

В повести Орескес и Конуэй к тому же напрямую отсылают к категории антропоцена. Авторы высказывают предположение, что будущее докажет архаичность понятия «окружающая среда», которое безосновательно отделяет человека от того, что вне его.

187

Любопытно, что к аналогичному риторическому приему прибегла и Рейчел Карсон в книге «Безмолвная весна» (Silent Spring), где автор с позиций гипотетического будущего задается вопросом, как получилось, что весна стала безмолвной — не слышно пения птиц: Carson R. Silent Spring. Boston, MA: Houghton Mifflin, 1962. Русский перевод: Карсон Р. Безмолвная весна. М.: Прогресс, 1965. По тому же принципу строится повествование в парадокументальном научно-фантастическом фильме Фрэнни Армстронг с красноречивым названием «Век глупцов» (The Age of Stupid, 2009), где изображены последствия климатической катастрофы.

188

Oreskes N., Conway E. M. The Collapse of Western Civilization. P. 12.

189

Oreskes N., Conway E. M. The Collapse of Western Civilization. P. 13.

190

Ibid. P. 78.

191

Известно, что у исследователей, занимающихся точными науками, намного больше шансов на внимание скептиков и что они обладают бóльшим авторитетом, нежели представители гуманитарных дисциплин: Castree N. The Anthropocene and the Environmental Humanities. P. 250–251. При этом в академической системе наград недостаточно учитываются заслуги, выходящие за рамки университетской среды, в том числе консультационная деятельность (например, участие в разработке эффективных программ охраны окружающей среды).

192

Oreskes N. Metaphors and Warfare and the Lessons of History. Time to Revisit a Carbon Tax? // Climatic Change. 2011. Vol. 104. P. 223. Пожалуй, особенно трогательны в этом отношении тексты Джеймса Хансена. В книге «Бури моих внуков. Правда о надвигающейся климатической катастрофе и наш последний шанс спасти человечество» (Storms of My Grandchildren. The Truth about the Coming Climate Catastrophy and Our Last Chance to Save Humanity) (Hansen J. Storms of My Grandchildren. The Truth about the Coming Climate Catastrophy and Our Last Chance to Save Humanity. New York: Bloomsbury Press, 2009) он неоднократно размышляет, какие, например, совершил ошибки, пытаясь еще с 1980‐х годов обратить внимание представителей власти и Конгресса США на серьезность проблемы климатических изменений.

193

Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene. P. 41.

194

См. Angus I. Facing the Anthropocene. P. 11, 27.

195

Revkin A. An Anthropocene Journey. 2016:http://www.anthropocenemagazine.org/anthropocenejourney/; ср. Dalby S. Framing the Anthropocene. P. 36.

196

См. Wilson E. O. The Creation. An Appeal to Save Life on Earth. New York: W. W. Norton, 2006; McBrien J. Accumulating Extinction. Planetary Catastrophism in the Necrocene // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 116–137; Revkin A. An Anthropocene Journey. Американский экотеолог Томас Берри в другом контексте писал об экозое — эре, «дающей прибежище жизни»: она должна наступить, когда человек будет проявлять подлинную заботу о планете. См. Sadowski R. F. Thomas Berry — prorok ery ekozoicznej // Studia Ecologiae et Bioethicae. 2009. Vol. 7 (2). P. 205–216.

197

См. Steffen et al. The Trajectory of the Anthropocene. The Great Acceleration // The Anthropocene Review. 2015. Vol. 2 (1). P. 81–98. При этом любопытно, что, определяя точку отсчета антропоцена, мы должны учитывать уже начавшиеся необратимые изменения, а их главные последствия (указывающие, в какой мере человек уже вмешался в экологию) мы сможем наблюдать лишь в следующие десятилетия или столетия. Понятно, что, поскольку углекислый газ задерживается в атмосфере на сотни лет, наше безразличие к сегодняшним опасностям серьезно затрудняет решение климатической проблемы нашим потомкам. Stern N. The Global Deal. P. 12.

198

Термин «великое ускорение» (или «период большого ускорения» — Great Acceleration) впервые прозвучал в 2005 году в Берлине на конференции, посвященной истории отношений человека и окружающей среды. Выражение отсылает к названию книги Карла Поланьи «Великая трансформация» (The Great Transformation), в которой описаны процесс формирования и внутренние слабости рыночного общества в Англии XVIII–XIX веков (Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002). Steffen et al. The Trajectory of the Anthropocene. P. 82; McNeill J. R. Has Humanity Pushed Earth into a New Geological Epoch — the «Anthropocene»? 2016.http://www.historicalclimatology.com/interviews/a-conversation-with-j-r-mcnei.

199

Экоцид — антропогенная катастрофа, разрушение экосистем на определенной территории, вызванное человеческой деятельностью (см., например, Hossay P. Unsustainable. A Primer for Global Environmental and Social Justice. London: Zed Books, 2006). Важно подчеркнуть, что дискуссия об антропоцене предполагает концепцию экоцида в масштабах планеты.

200

См. Lewis S. L., Maslin M. A. Defining the Anthropocene // Nature. 2015. Vol. 519. P. 177.

201

В переносном смысле я употребляю слова «эпоха», «эра», «век», «период» как синонимы, когда пишу, например, об «эре разрушения», «эпохе отрицания» или «веке затмения». Однако, говоря об антропоцене с точки зрения геологии, следует использовать термин «эпоха».

202

См. Zalasiewicz J. et al. Are We Now Living in the Anthropocene? // GSA Today. A Publication of Geological Society of America. 2008. Vol. 18 (2). P. 4–8; Steffen et al. The Anthropocene. Conceptual and Historical Perspectives // Philosophical Transactions of the Royal Society. Series A. 2011. Vol. 369. P. 842–867.

203

См. Hamilton C. Defiant Earth. The Fate of Humans in the Anthropocene. P. 1.

204

См. Lewis S. L., Maslin M. A. Defining the Anthropocene. P. 172.

205

См. Waters et al. The Anthropocene is Functionally and Stratigraphically Distinct from the Holocene // Science. 2016. Vol. 351. P. 137–147; Craps et al. Memory Studies and the Anthropocene. P. 2; ср. Bendyk E. Witajcie w antropocenie // Niezbędnik Inteligenta: Wielkie Post, Polityka. 2017. Vol. 1. P. 102–105.

206

Как шутил Бруно Латур на одной из лекций в 2016 году, более семи миллиардов жителей Земли уже не первый год ждут, пока геологи определятся, какой дух времени, Zeitgeist, нам ныне сопутствует. Ирония заключается еще и в том, что заседания РГА в Берлине проходили при частичной поддержке Дома культур мира — международного музея современного искусства. Таким образом, представители творческих профессий финансировали научные дискуссии о сущности духа времени. См. Latour B. Anthropology at the Time of the Anthropocene — a Personal View of What is to Be Studied. Из лекции Бруно Латура: On Not Joining the Dots. Land… Earth… Globe… Gaia… / Radcliffe Institute for Advanced Study. Harvard University, Cambridge, MA. 20.10.2016.

207

Экономист и эколог Кейт Рэйуорт подчеркивает, что РГА состоит в основном из белых мужчин. Так как это симптом более обширной проблемы — угнетения женщин и ущемления их прав, Рэйуорт предлагает альтернативный термин — «мантропоцен».

208

McNeill J. R. Has Humanity Pushed Earth into a New Geological Epoch — the «Anthropocene»?

209

Lewis S. L., Maslin M. A. Defining the Anthropocene.

210

Sandom et al. Global Late Quaternary Megafauna Extinctions Linked to Humans, not Climate Change // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2014. Vol. 281:http://rspb.royalsocietypublishing.org/content/royprsb/281/1787/20133254.full.pdf; см. также Diamond J. Guns, Germs, and Steel. The Fates of Human Societies. New York: W. W. Norton & Company, 1997. Ch. 1.

211

Ruddiman W. Plows, Plagues, and Petroleum. How Humans Took Control of Climate. Princeton: Princeton University Press, 2005. Кстати, подобные процессы сопутствовали и гораздо более позднему распространению эффективных сельскохозяйственных практик, таких как севооборот с высаживанием клевера, который в Европе начали применять около 1750 года.

212

Ср., например, Hamilton C. The Anthropocene as Rupture // The Anthropocene Review. 2016. Vol. 3 (2). P. 95.

213

Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene. P. 15.

214

Steffen W., Crutzen P., McNeill J. R. The Anthropocene. Are Humans Now Overwhelming the Great Forces of Nature? // Ambio. 2007. Vol. 36 (8). P. 615.

215

Steffen W., Crutzen P., McNeill J. R. The Anthropocene. P. 91–93; Hamilton C. Defiant Earth. P. 15.

216

Crosby A. W. Ecological Imperialism. The Biological Expansion of Europe 900–1900. New York: Cambridge University Press, 2004; Crosby A. W. The Colombian Exchange. Westport: Praeger Publishers, 2003.

217

McNeill J. R. Something New Under the Sun. An Environmental History of the Twentieth-Century World. New York: W. W. Norton & Company, 2000. P. 266.

218

Ibid. P. 252–262.

219

Развитие человеческой цивилизации создало особенно благоприятные условия для размножения таких видов, как крыса, кролик, таракан, воробей, овца, коза и курица, равно как и для множества вирусов, вызывающих простудные заболевания. McNeill J. R. Something New Under the Sun. P. 263–264.

220

Kolbert E. The Sixth Extinction. Ch. 10.

221

Lewis S. L., Maslin M. A. Defining the Anthropocene. P. 175.

222

Hamilton C. Defiant Earth. P. 18.

223

На роль подходящих маркеров «великого ускорения» могли бы претендовать также изотопы олова, микропластик в Мировом океане и даже пыльца генно-модифицированных растений. В таком контексте принято говорить о «техноископаемых» (англ. technofossils). К ним относятся пластик, бетон и другие получаемые промышленным способом материалы.

224

Zalasiewicz J. et al. Are We Now Living in the Anthropocene?; ср. Borowski M., Sugiera M. Postscriptum. Spory o antropocen // Borowski M., Sugiera M. Sztuczne natury. Performance technonauki i sztuki. Kraków: Księgarnia Akademicka, 2016. S. 481.

225

См. Schwägerl C. The Anthropocene. P. 71.

226

Считается, что около 70 процентов ресурсов питьевой воды потребляет сельское хозяйство.

227

Steffen W. et al. Global Change and the Earth System. A Planet Under Pressure. Stockholm: Springer, IGBP Secretariat, 2004. См.http://www.igbp.net.

228

Кроме того, мы потеряли уже 20 процентов всех коралловых рифов, а еще 20 процентам нанесен серьезный ущерб. Angus I. Facing the Anthropocene. P. 35–46. За последние тридцать лет Большой Барьерный риф утратил половину кораллового покрова, а коралловый покров рифов у берегов Карибских островов сократился почти на 80 процентов. В последнем случае дополнительной причиной стала бактериальная инфекция, которую называют «белой чумой». Kolbert E. The Sixth Extinction. P. 107.

229

Hamilton C. The Anthropocene as Rupture.

230

См. Angus I. Facing the Anthropocene. P. 29–32.

231

Hamilton C. Defiant Earth. P. 12. Тем не менее в книге в силу устоявшейся языковой традиции я буду и дальше пользоваться терминами «окружающая среда» и «изучение окружающей среды».

232

См. Lovelock J. Gaia. New York: Oxford University Press, 2000; Lovelock J. The Revenge of Gaia. Earth’s Climate Crisis and the Fate of Humanity. New York: Basic Books, 2006; Lovelock J. The Vanishing Face of Gaia. A Final Warning. New York: Basic Books, 2009; Margulis L. The Symbiotic Planet. A New Look at the Evolution. London: Phoenix, 1999.

233

См. Crist E., Rinker B. H. One Grand Organic Whole // Crist E., Rinker B. H. Gaia in Turmoil. Climate Change, Biodepletion, and Earth Ethics in the Age of Crisis. Cambridge, MA, London: The MIT Press, 2010. P. 4 n.

234

На это, в частности, указывает Изабель Стенгерс в работе «Принимая реальность Геи» (Accepting the Reality of Gaia). Stengers I. Accepting the Reality of Gaia // Hamilton Clive, Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 134–144. По словам Стенгерс, в той мере, в какой гипотеза Геи говорит об оптимизации и стабилизации, ее не следует принимать на веру: существующие на планете системы необязательно всегда возвращаются к прежнему состоянию равновесия.

235

Pimm S. L. et al. The Biodiversity of Species and Their Rates of Extinction, Distribution, and Protection // Science. 2014. Vol. 344. P. 6187. «Массовым» принято называть вымирание не менее чем 75 процентов населяющих Землю видов живых существ. Подобный процесс происходил на нашей планете уже пять раз. Однако отметим, что в силу методологических причин чрезвычайно сложно назвать точное количество всех обитающих на планете видов.

236

Как оптимистично полагают авторы, современный экологический активизм, развивающийся с 1960‐х годов, может задать рамки третьего этапа антропоцена: осознанного, опирающегося на транснациональную коммуникацию и знания об окружающей среде и климатических изменениях. Steffen W., Crutzen P., McNeill J. R. The Anthropocene. P. 618–619.

237

См. Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene. P. 12.

238

Steffen W., Crutzen P., McNeill J. R. The Anthropocene. P. 620.

239

Zalasiewicz J. et al. Where Did the Anthropocene Begin? A Mid-Twentieth-Century-Boundary Level is Stratigraphically Optimal // Quaternary International. 2015. Vol. 383. P. 196–203.

240

Замедление или стабилизация имеют место в случае лишь двух показателей влияния человека на планету — проектов строительства дамб на крупных реках, а также вылова рыбы и добычи морепродуктов в океане. Однако сокращение инвестиций в дамбы объяснялось тем, что не осталось подходящих мест для их строительства. В свою очередь, в 1970‐е годы стабилизировалось количество рыбы и морепродуктов, вылавливаемых в океанских водах, — главным образом потому, что места рыболовного промысла пришли в упадок. Как подсчитал Макнил в 2000 году, около миллиарда людей живут за счет рыболовства и зависят от него. McNeill J. R. Something New Under the Sun. P. 246. Но в ХХ веке локальные промысловые районы претерпели экологический кризис, который истощил их: это касается районов добычи краба, сельди и трески. Этому процессу способствовало внедрение технологий промышленного лова рыбы. Мировой спрос на рыбу и морепродукты на сегодняшний день удовлетворяет морское рыбоводство. В 1970‐е годы аквакультура превратилась в крупный бизнес. Сейчас этот сектор пищевой промышленности развивается наиболее интенсивно, обеспечивая целых пятьдесят процентов поставок рыбы и морепродуктов по всему миру.

241

Hamilton C. Defiant Earth. P. 2; см. также Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. Thinking the Anthropocene. P. 1.

242

Как отмечает Элизабет Колберт, ежедневно среднестатистический американец «добавляет» в Мировой океан три килограмма углерода, понижая pH поверхностных вод. Критической точки, когда pH равен 7,8, что ведет к дестабилизации экосистем в их прежней форме, мы можем достичь уже в 2100 году. Kolbert E. The Sixth Extinction. P. 90–92.

243

Rockström J. et al. A Safe Operating Space for Humanity // Nature. 2009. Vol. 46. P. 472–475.

244

См.http://stockholmresilience.org/research/planetary-boundaries.html.

245

См. Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. Thinking the Anthropocene. P. 3.

246

См. Latour B. Anthropology at the Time of the Anthropocene — a Personal View of What is to Be Studied. P. 12.

247

Chakrabarty D. The Anthropocene and the Convergence of Histories // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 44.

248

Steffen et al. The Trajectory of the Anthropocene. P. 94.

249

Dalby S. Framing the Anthropocene. P. 35.

250

Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. Thinking the Anthropocene. P. 4; Maris V. Back to the Holocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 124.

251

Эсхатология — раздел богословия, занимающийся последними событиями в истории человечества и мира. В этой области ставятся вопросы о пророчествах, связанных с концом времен и участью человечества. Эсхатология строится на представлениях о Страшном суде и достижении нового уровня сознания в последние времена.

252

См. Hamilton C. Defiant Earth. P. 6.

253

См. Hamilton C. The Anthropocene as Rupture. P. 96.

254

См. Lewis S. L., Maslin M. A. Defining the Anthropocene. P. 171.

255

Об экомодернизме речь пойдет в следующих главах.

256

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 54.

257

Hamilton C., Grinevald J. Was the Anthropocene Anticipated? // The Anthropocene Review. 2015. Vol. 2 (1). P. 59–72.

258

Hamilton C. The Anthropocene as Rupture. P. 101.

259

Veland S., Lynch A. H. Scaling the Anthropocene. How the Stories We Tell Matter // Geoforum. 2016. Vol. 72. P. 1–5.

260

Malm A., Hornborg A. The Geology of Mankind? A Critique of the Anthropocene Narrative // The Anthropocene Review. 2014. Vol. 1/1. P. 63, 66.

261

Crutzen P. J. Geology of Mankind // Nature. 2002. Vol. 415. P. 23.

262

При этом стоит отметить: Крутцен изначально обращал внимание на то, что за изменения, обусловившие антропоцен, ответственно лишь 25 процентов населения планеты. Ср. Angus I. Facing the Anthropocene. P. 37, 227.

263

Malm A., Hornborg A. The Geology of Mankind? P. 64.

264

Chakrabarty D. The Anthropocene and the Convergence of Histories. P. 4.

265

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 112.

266

Steffen W. et al. The Anthropocene. From Global Change to Planetary Stewardship // AMBIO. A Journal of the Human Environment. 2011. Vol. 40. P. 746.

267

Неудивительно, что в рамках этических дискуссий, посвященных ответственности за антропогенные выбросы парниковых газов, помимо доли выбросов «на человека», вскоре стали разграничивать выбросы «ради выживания» и выбросы «ради роскоши», то есть те, причиной которых служит избыточное и неоправданное потребление. Разумеется, не так просто определить, какое именно количество выбросов парниковых газов необходимо для удовлетворения базовых потребностей человека.

268

Malm A., Hornborg A. The Geology of Mankind? P. 63.

269

Fressoz J.-B. Losing the Earth Knowingly. P. 70–71.

270

Malm A., Hornborg A. The Geology of Mankind? P. 65. Однако нельзя не упомянуть, что социально-политические изменения, которые уже привели к «великому ускорению» и могут привести к катастрофе антропоцена, включают в себя и множество процессов, рассматриваемых как значимые достижения: деколонизацию, эмансипацию женщин, развитие социальной справедливости и трудового права во многих странах. Их результатом стал резкий скачок потребления в привилегированных обществах и слоях, связанный с техническим прогрессом. Ср. Chakrabarty D. The Anthropocene and the Convergence of Histories. P. 52.

271

Malm A., Hornborg A. The Geology of Mankind? P. 65–66.

272

См. Hartley D. Anthropocene, Capitalocene, and the Problem of Culture // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 157.

273

Crist E. On the Poverty of Our Nomenclature // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 32. Note 17.

274

И все же, несмотря на перечисленные затруднения, такие философы, как Латур, возлагают надежду на понятие антропоцена, полагая, что оно поможет нам избежать восприятия сложившейся ситуации как естественной. Latour B. Telling Friends from Foes in the Time of the Anthropocene. P. 145. Здесь, в работе «Как отличить друзей от врагов во времена антропоцена», Латур подчеркивает, что эпоха антропоцена — неподходящее время, чтобы считать естественными процессами «великое ускорение» или алчность и жажду эксплуатации, присущую капиталистической рыночной системе.

275

Steffen et al. The Trajectory of the Anthropocene.

276

Тем не менее следует признать, что социалистические страны наносили окружающей среде не меньший ущерб, чем капиталистические, ставя на первое место материальное благосостояние своих граждан. Ср. Hamilton C. Theories of Climate Change // Australian Journal of Political Science. 2012. Vol. 47 (4). P. 722 n.

277

Moore J. W. Kryzys ekologiczny czy ekologicznie-światowy? // Praktyka Teoretyczna. 2014. Vol. 4 (14). P. 261.

278

По словам Джейсона М. Мура и Альфа Хорнборга, понятие капиталоцена ввел Андреас Мальм на одном из своих семинаров в 2009 году. Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. xi, 5; Hornborg A. The Political Ecology of the Technocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 67. Note 4. С 2012 года его начали употреблять Донна Харауэй и Джейсон Мур.

279

Moore J. W. The Capitalocene. Part I: On the Nature & Origins of Our Ecological Crisis. P. 3:http://www.jasonwmoore.com/uploads/The_Capitalocene__Part_I__June_2014.pdf.

280

См. Castree N. The Anthropocene and the Environmental Humanities. P. 235.

281

Stengers I. Accepting the Reality of Gaia. P. 138.

282

Moore J. W. Introduction // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 3. Как отмечает Мур, в 1990‐е годы такой же интерес вызвало понятие глобализации. Думаю, оба понятия — «антропоцен» и «глобализация» — достаточно универсальны, чтобы выполнять функцию унификации.

283

McNeill J. R. Has Humanity Pushed Earth into a New Geological Epoch — the «Anthropocene»?

284

См. Chakrabarty D. The Anthropocene and the Convergence of Histories. P. 50.

285

Hamilton C. Defiant Earth. P. 30–31. Автор обращает внимание и на то, что именно беднейшие слои населения (как в развивающихся, так и в развитых странах) в наибольшей мере ощущают на себе негативные последствия антропоцена. Как саркастически замечает Хэмилтон, замена названия «антропоцен» на «капиталоцен» и даже «ктулуцен» не принесет облегчения живущим в нищете людям в развивающихся странах, которые принимают на себя удар погодных аномалий и другие негативные последствия климатических изменений. Hamilton C. Defiant Earth. P. 65, 93. Нужно что-то более существенное.

286

Hamilton C. Defiant Earth. P. 59.

287

Папа Римский Франциск. Энциклика Laudato Si’. О заботе об общем доме. М.: НО Издательство Францисканцев, 2015. Пункт 217. С. 165.

288

В русскоязычных публикациях нет устоявшегося эквивалента термина wicked problem: можно встретить варианты «зловредная», «коварная», «злая» и т. д. В книге это понятие переведено как «коварная проблема». — Прим. пер.

289

Rittel H. W. J., Webber M. M. Dilemmas in General Theory of Planning. Policy Sciences // 1973. Vol. 4. P. 155–169.

290

IPCC. Climate Change 2014: Synthesis Report.

291

См.http://www.thelancet.com/climate-change.

292

Robinson M. Why Climate Change Is a Threat to Human Rights? TED talks. 2015:http://www.ted.com/talks/mary_robinson_why_climate_change_is_a_threat_to_human_rights#t-675936. Первую резолюцию (№ 7/23) по вопросу прав человека и изменения климата ООН приняла 28 марта 2008 года. Kaniewska M. Etyczno-prawne aspekty zmian klimatycznych. S. 121.

293

Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М.: Прогресс-Традиция, 2000.

294

Ср. Irwin R. Introduction. P. 12.

295

См. Carty T., Magrath J. Growing Disruption. Climate Change, Food, and the Fight Against Hunger. London: Oxfam, 2013.

296

Ср. Angus I. Facing the Anthropocene. P. 176.

297

См. Webb D. Thinking the Worst. The Pentagon Report // Cromwell D., Levene M. (ed.). Surviving Climate Change. London: Pluto Press, 2007. P. 59–81; Wright S. Preparing for Mass Refugee Flows. The Corporate Military Sector // Cromwell D., Levene M. (ed.). Surviving Climate Change. London: Pluto Press, 2007. P. 102–122; Dyer G. Climate Wars. Toronto: Random House, 2008; Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. 31 n.; Welzer H. Climate Wars. What People Will be Killed for in the 21st Century. Cambridge: Polity Press, 2012; Stern N. The Global Deal. P. 56–57.

298

Crist E., Rinker B. H. One Grand Organic Whole. P. 14.

299

О том, что в плане климатических изменений мы подошли на опасно близкое расстояние к критическому порогу, предупреждают самые заметные сторонники решительной климатической политики, в том числе Джеймс Хансен (см. Hansen J. et al. Climate Impact of Increasing Carbon Dioxide // Science. 1981. Vol. 213. P. 957–966), Джеймс Густав Спет (основатель Совета по защите природных ресурсов, в прошлом — советник Джимми Картера и Билла Клинтона, а также руководитель направления международного развития в ООН, главный экономист и вице-президент Всемирного банка) и Николас Стерн, бывший главный экономист Европейского банка реконструкции и развития. Стерн пишет: «Мы не можем ждать климатического кризиса, а потом пытаться с ним справиться. Чтобы избежать катастрофы, мы должны предупредить ее». Stern N. The Global Deal. P. 3.

300

Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 91.

301

Антропопрессия — отрицательные последствия нерациональной человеческой деятельности. — Прим. пер.

302

Ср. Chakrabarty D. The Anthropocene and the Convergence of Histories. P. 45–46.

303

Oreskes N., Conway E. M. The Collapse of Western Civilization. P. 75.

304

Irwin R. Reflections on Modern Climate Change and Finitude. P. 64.

305

Конфликт в суданском Дарфуре называют первой климатической войной. Newell P., Peterson M. Climate Capitalism. Global Warming and the Transformation of the Global Economy. Cambridge, New York: Cambridge University Press, 2010. P. 186.

306

Brooke J. L. Climate Change and the Course of Global History. P. 555.

307

Stern N. The Global Deal. P. 56.

308

Norgaard K. M. Living in Denial. P. xv.

309

См. Revkin A. An Anthropocene Journey.

310

См. Nixon R. The Anthropocene. The Promise and Pitfalls of an Epochal Idea // Edge Effects. 2014:http://edgeeffects.net/anthropocene-promise-and-pitfalls.

311

О климатическом неравенстве и последствиях климатических изменений в развивающихся странах см. сборник статей на французском языке: Changements climatiques: impasses et perspectives. Points de vue du Sud. 2006. Vol. XIII.

312

См. Stern N. The Global Deal. S. 69.

313

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 184.

314

Beck U. The Metamorphosis of the World. How Climate Change is Transforming Our Concept of the World. Cambridge, MA: Polity Press, 2016. P. 79 n.

315

См. Weston D. The Political Economy of Global Warming. The Terminal Crisis. London, New York: Routledge, 2014; Wagner G., Weitzman M. L. Climate Shock. The Economic Consequences of the Hotter Planet. Princeton: Princeton University Press, 2015.

316

Steffen et al. The Trajectory of the Anthropocene. The Great Acceleration. P. 89.

317

Irwin R. Introduction. P. 7; Stern N. The Global Deal. P. 185; Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 82. По подсчетам Фонда ООН в области народонаселения на конец 2018 года, на Земле живет 7,6 миллиарда человек. Любопытно, что 2100 год, так часто фигурирующий в нарративах об антропоцене, свидетельствует об ограниченности мышления, которую критикуют многие интеллектуалы, занимающиеся проблемой климатических изменений. За ней стоит упорное сужение временного горизонта, в данном случае — до одного столетия. См. Risbey J. S. The New Climate Discourse. Alarmist or Alarming? // Global Environmental Change. 2007. Vol. 18. P. 26–37.

318

Steffen et al. The Trajectory of the Anthropocene. P. 91.

319

Stern N. The Global Deal. P. 13.

320

Gemenne F. The Anthropocene and its Victims // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 168–174.

321

Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. 24–25.

322

Gemenne F. The Anthropocene and its Victims. P. 169.

323

Ibid. P. 172.

324

Климатические причины миграции долгое время оставляли без внимания, в том числе и в документах ООН. В настоящее время миграцию рассматривают не столько как катастрофу, сколько как способ адаптации к изменению климата. Поэтому климатические беженцы лишаются статуса жертв. Процесс климатической миграции не воспринимают как политическую проблему.

325

Gemenne F. The Anthropocene and its Victims. P. 172.

326

Swyngedouw E. Anthropocenic Promises. The End of Nature, Climate Change and the Process of Post-politicization. The Center for International Studies and Research (CERI), Sciences Po, Paris. 2 June 2014, см. Gemenne F. The Anthropocene and its Victims. P. 168.

327

Kijewska B. Gender, Environment and Climate Change // Mrozowska S. (ed.). Social Science and Energy Issues. Gdańsk: Wydawnictwo Naukowe Libron, 2016. P. 183–184; см. также Angus I. Facing the Anthropocene. P. 176.

328

См. выпуск журнала Climatic Change («Климатические изменения»), посвященный проблеме климатической справедливости: Roser et al. Advancing the Interdisciplinary Dialogue on Climate Justice // Climatic Change. 2015. Vol. 133. P. 349–359. Во вступительном слове к этому номеру редакторы признают, что среди его авторов и рецензентов 70 процентов — европейцы, а 20 процентов — американцы, и уже сам этот факт следует рассматривать как призыв к климатической справедливости (Ibid. P. 357). Как мы видим, точка зрения развивающихся стран чаще всего не представлена должным образом, что само по себе противоречит принципу климатической справедливости.

329

См. Latour B. Anthropology at the Time of the Anthropocene — a Personal View of What is to Be Studied.

330

См. Washington H. W. Human Dependence on Nature. P. 77.

331

См. Roser et al. Advancing the Interdisciplinary Dialogue on Climate Justice. P. 354.

332

Проживающие в Канаде и США инуиты в 2005 году даже решили через Межамериканскую комиссию по правам человека призвать Соединенные Штаты к ответственности, обвинив их в действиях, которые наносят вред окружающей среде и нарушают права инуитов на землю, здоровье, жизнь, собственность и безопасность.

333

Roser et al. Advancing the Interdisciplinary Dialogue on Climate Justice. P. 355.

334

См. Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. 226.

335

Klein N. This Changes Everything. P. 13.

336

Ibid. P. 532.

337

См. Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene. P. 235.

338

Smil V. Harvesting the Biosphere. The Human Impact // Population and Development Review. 2011. Vol. 37 (4). P. 613–636.

339

Monastersky R. Biodiversity. Life — a Status Report // Nature. 2014. Vol. 516. P. 159.

340

Hallmann et al. More than 75 Percent Decline over 27 Years in Total Flying Insect Biomass in Protected Areas // PLOS ONE. 2017. Vol. 12 (10):http://journals.plos.org/plosone/article?id=10.1371/journal.pone.0185809.

341

Kolbert E. The Sixth Extinction. P. 129, 142. Речь идет о так называемом фоновом вымирании, которое выражается в количестве вымерших за миллион лет видов. В случае млекопитающих этот показатель составляет 0,25 от миллиона видов ежегодно, то есть один вид в семьсот лет (Ibid. P. 17).

342

Ср. Crist E., Rinker B. H. One Grand Organic Whole. P. 14.

343

McBrien J. Accumulating Extinction. P. 116–137. Макбрайан в данном случае отсылает к понятию «запланированное устаревание» (planned obsolescence), которое означает намеренное производство товаров таким образом, чтобы через какое-то время они устарели, вышли из моды или стали непригодны к эксплуатации. Perelman M. Manufacturing Discontent. The Trap of Individualism in Corporate Society. London, Ann Arbor, MI: Pluto Press, 2005. P. 27–30. Популяризации термина в 1950‐е годы способствовал Клиффорд Брукс Стивенс — американский специалист по промышленному дизайну.

344

Kolbert E. The Sixth Extinction. P. 201. Книга переведена на русский язык: Колберт Э. Шестое вымирание. Неестественная история. М.: Corpus, 2019.

345

Crist E., Rinker B. H. One Grand Organic Whole. P. 15.

346

Wilson E. O. Pół Ziemi. Walka naszej planety o życie. Warszawa: Aletheia, 2017.

347

Понятие «практика», восходящее к работам Карла Маркса, обозначает деятельность человека в историческом контексте, действия, всегда подкрепляемые познанием и теоретическими размышлениями. Эта концепция преодолевает дихотомию «теория — практика».

348

Passmore J. Enwironmentalizm // Goodin R. E., Petit F. (red.). Przewodnik po współczesnej filozofii politycznej. Warszawa: Książka i Wiedza, 2002. S. 608.

349

См. Dalby S. Framing the Anthropocene. P. 33–51.

350

McKibben B. The End of Nature. New York: Random House, 1989; McKibben B. Eaarth. Making Life on a Tough New Planet. New York: Times Books, 2010; ср. Yearley S. How Many «Ends» of Nature. Making Sociological and Phenomenological Sense of the End of Nature // Nature and Culture. 2006. Vol. 1. P. 10–21.

351

Raffnsøe S. Philosophy of the Anthropocene. P. 14.

352

Minteer B. A., Collins J. P. Move It or Lose It? The Ecological Ethics of Relocating Species Under Climate Change // Ecological Applications. 2010. Vol. 20 (7). P. 1801–1804.

353

IPCC. Summary for Policymakers // Climate Change 2014. Impacts, Adaptation, and Vulnerability. Part A: Global and Sectoral Aspects. Contribution of Working Group II to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change. Field C. B. et al. (ed.). Cambridge, UK, New York: Cambridge University Press, 2014. P. 15.

354

Maris V. Back to the Holocene. P. 127–128.

355

Moore C., Philips C. Plastic Ocean. How a Sea Captain’s Chance Discovery Launched a Determined Quest to Save the Oceans. New York: Avery, 2011; ср. Lewis J. Beyond Consumer Capitalism. P. 28.

356

World Economic Forum. 2016. The New Plastics Economy. Rethinking the Future of Plastics:http://www3.weforum.org/docs/WEF_The_New_Plastics_Economy.pdf; ср. Angus I. Facing the Anthropocene. P. 167.

357

О спорах вокруг права конкретных обществ на не подверженную изменениям погоду см., например, Turner R. Weather Modification. Trust, Science, and Civic Epistemology. 4S-EASST, European Association for the Study of Science and Technology. Paris, 2004. О конфликте, связанном с вымиранием пчел в Соединенных Штатах и применением пестицидов, см. Suryanarayanan S., Kleinman D. L. Be(e)coming Experts. The Controversy over Insecticides in the Honey Bee Colony Collapse Disorder // Social Studies of Science. 2012. Vol. 43 (2). P. 215–240. История садоводства в Китае, где пчелы тоже погибли от переизбытка вредоносных для них пестицидов, показывает, что труд человека мог заменить действия пчел. Новые садоводы стали сами заниматься опылением, что не только привело к появлению новых вакансий на рынке труда, на которые последовало много откликов, так как специалисты по опылению получали солидную зарплату, но даже повысило плодоносность садов. Поскольку искусственное опыление было гораздо более систематическим и аккуратным, урожаи выросли на 30 процентов. Adler S. How Do You Put a Price Tag On Nature. Podcast Radiolab. 2016:http://www.radiolab.org/story/what-dollar-value-nature.

358

Macnaghten P., Urry J. Contested Natures. Theory, Culture & Society. London, Thousand Oaks, New Delhi: Sage Publications, 1998. P. 23.

359

Preston C. J. Beyond the End of Nature. SRM and Two Tales of Artificity for the Anthropocene // Ethics, Policy and Environment. 2012. Vol. 15 (2). P. 195.

360

Этот тезис присутствует и в концепции пермакультуры (англ. permaculture, от permanent agriculture — «постоянное сельское хозяйство»), которую Роберт Хопкинс попытался претворить в жизнь в английском городе Тотнес и которая вылилась в сеть инициатив Transition Towns, стартовавшую в 2006 году. Это локальные инициативы, цель которых — опробовать возможные способы перехода к будущему без загрязнений, уменьшив зависимость от ископаемого топлива на уровне отдельных городов или поселков.

361

Ср.: Preston C. J. Beyond the End of Nature. P. 194–195.

362

Hamilton C. Human Destiny in the Anthropocene. P. 35.

363

На постгуманизме я подробнее остановлюсь в пятой и шестой главах.

364

См., например, Winner L. Do Artifacts Have Politics? // Winner L. The Whale and the Reactor. A Search for Limits in an Age of High Technology. Chicago, London: Chicago University Press, 1986. P. 19–39; Latour B. Technology is Society Made Durable // Law J. (ed.). A Sociology of Monsters: Essays on Power, Technology and Domination. London: Routledge, 1991. P. 103–131; Callon M. Society in the Making. The Study of Technology as a Tool for Sociological Analysis // Bijker W., Hughes T., Pinch T. (eds.). The Social Construction of Technological Systems. New Directions in the Sociology and History of Technology. Massachusetts: MIT Press, 1987. P. 83–103; Callon M. Éléments pour une sociologie de la traduction: La domestication des coquilles Saint-Jacques et de marins-pêcheurs dans la baie de Saint-Brieuc // L’ Année Sociologique, Troisième série. 1986. Vol. 36. P. 169–208.

365

Plumwood V. Nature in the Active Voice. P. 36.

366

Термин Джейсона У. Мура, на концепции которого я остановлюсь в следующей главе.

367

Ср. Crist E. On the Poverty of Our Nomenclature. P. 29.

368

Robertson M. M. The Neoliberalization of Ecosystem Services. Wetland Mitigation Banking and Problems in Environmental Governance // Geoforum. 2004. Vol. 35. P. 361–373; ср. Maris V. Back to the Holocene. P. 123, 127.

369

Maris V. Back to the Holocene. P. 128.

370

Adler S. How Do You Put a Price Tag On Nature.

371

См. Murphy R. Sociology as if Nature Did Not Matter. An Ecological Critique // The British Journal of Sociology. 1995. Vol. 46 (4). P. 688–707.

372

Washington H. W. Human Dependence on Nature. P. 77.

373

Murphy R. Sociology as if Nature Did Not Matter. P. 691.

374

Эту тему я подробнее рассматриваю в пятой главе, см. раздел «Смиренный антропоцентризм на своенравной планете».

375

Washington H. W. Human Dependence on Nature.

376

Washington H. W. Human Dependence on Nature. P. 79 n.

377

Hamilton C. Human Destiny in the Anthropocene. P. 36.

378

Ehrlich P. R. The Population Bomb. New York: Ballantine Books, 1968; Meadows D. et al. The Limits to Growth. Сценарий, изложенный полвека назад в докладе «Пределы роста», очень точно характеризует реальные тенденции. Эти прогнозы подверглись яростной критике, но она оказалась безосновательной. Popkiewicz M. Świat na rozdrożu. S. 102–103.

379

Chakrabarty D. The Climate of History. Four Theses // Critical Inquiry. 2009. Vol. 35 (2). P. 197–222. На русском языке: Чакрабарти Д. Об антропоцене: Климат истории: четыре тезиса. Планета: новая категория гуманитарных наук. М.: V-A-C press, Artguide Editions, 2020.

380

Chakrabarty D. The Climate of History. P. 199.

381

Castree N. The Anthropocene and the Environmental Humanities. P. 240.

382

Chakrabarty D. The Climate of History. P. 197–198.

383

Chakrabarty D. The Climate of History. P. 212–213.

384

О позиции экомодернизма я скажу в одной из следующих глав.

385

Chakrabarty D. The Climate of History. P. 217.

386

Ibid. P. 220.

387

Latour B. Waiting for Gaia; ср. Raffnsøe S. Philosophy of the Anthropocene. P. 11.

388

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 226, 230.

389

Lovelock J. The Revenge of Gaia. P. 13.

390

Ср. Raffnsøe S. Philosophy of the Anthropocene. P. 4.

391

На это обращает внимание Латур, вводя в словарь антропоцена понятие наземных (и потому приземленных) существ — the Earthbounds: Latour B. Telling Friends from Foes in the Time of the Anthropocene. P. 148.

392

Ср. Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. Thinking the Anthropocene. P. 10–11.

393

Hamilton C. Human Destiny in the Anthropocene. P. 39.

394

Blühdorn I. A Much-Needed Renewal of Environmentalism? P. 165.

395

Ср. Haraway D. J. Anthropocene, Capitalocene, Plantationocene, Chthulucene. Making Kin // Environmental Humanities. 2015. Vol. 6. P. 160.

396

Харауэй Д. Антропоцен, Капиталоцен, Плантациоцен, Ктулуцен: создание племени // Художественный журнал. Moscow Art Magazine. 2016. № 99:http://moscowartmagazine.com/issue/39/article/771.

397

Имеется в виду метод гидравлического разрыва пласта, которым добывают сланцевый газ и сланцевую нефть.

398

Харауэй Д. Антропоцен, Капиталоцен, Плантациоцен, Ктулуцен.

399

Haraway D. J. Anthropocene, Capitalocene, Plantationocene, Chthulucene. Making Kin. P. 34.

400

Если нам все же было бы необходимо остановиться на каком-то одном термине, таким термином, считает Харауэй, должен стать капиталоцен — насколько это понятие ведет к приятию модернистских предпосылок, касающихся истории и прогресса и связанных с марксизмом. Haraway D. J. Staying with the Trouble. Anthropocene, Capitalocene, Chthulucene // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 51–53.

401

Haraway D. J. Anthropocene, Capitalocene, Plantationocene, Chthulucene. Making Kin. P. 162.

402

«Плантациоцен» — более точное понятие, чем унифицирующий термин «антропоцен», не учитывающий особой ответственности белого человека и западной цивилизации за разрушение окружающей среды. Я уже упоминала об этом в третьей главе в связи с книгой Хэмилтона «Своенравная планета».

403

Haraway D. J. Staying with the Trouble. P. 35.

404

Ibid. P. 48.

405

Tsing A. L. Unruly Edges. Mushrooms and Companion Species // Environmental Humanities. 2012. Vol. 1. P. 144.

406

Цзин А. Л. Гриб на краю света. О возможности жизни на руинах капитализма. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017.

407

Ср. Tsing A. L. The Mushroom at the End of the World. On the Possibility of Life in Capitalist Ruins. Princeton: Princeton University Press, 2015. P. 19.

408

См. Veland S., Lynch A. H. Scaling the Anthropocene. How the Stories We Tell Matter // Geoforum. 2016. Vol. 72. P. 4.

409

Tsing A. L. The Mushroom at the End of the World. P. 20.

410

Цзин А. Л. Гриб на краю света. С. 63.

411

Харауэй Д. Антропоцен, Капиталоцен, Плантациоцен, Ктулуцен: создание племени.

412

Ср. Raffnsøe S. Philosophy of the Anthropocene. P. 6.

413

См. Irwin R. Introduction. P. 5.

414

Hulme M. The Conquering of Climate. Discourses of Fear and Their Dissolution // The Geographical Journal. 2008. Vol. 174 (1). P. 5–16.

415

Hulme M. The Conquering of Climate. P. 9.

416

См. Sundberg M. Making Meteorology. Social Relations and Scientific Practice. Stockholm: Stockholms Universitet, 2005.

417

Semal L. Anthropocene, Catastrophism and Green Political Theory // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 95.

418

Swyngedouw E. Apocalypse Forever? Post-political Populism and the Spectre of Climate Change // Theory, Culture & Society. 2010. Vol. 27 (2–3). P. 213–232.

419

Ср. Swyngedouw E. Apocalypse Forever? P. 222.

420

Swyngedouw E. Apocalypse Forever? P. 221 n.; ср. Žižek S. Censorship Today. Violence, or Ecology as a New Opium for the Masses. 2008:http://www.lacan.com/zizecology1.htm.

421

Badiou A. Live Badiou — Interview with Alain Badiou // Feltham O. (ed.). Alain Badiou — Live Theory. London: Continuum, 2008. P. 136–139.

422

Swyngedouw E. Apocalypse Forever? P. 225.

423

Ср. Crouch C. Postdemocracy. Cambridge: Polity Press, 2004.

424

Swyngedouw E. Apocalypse Forever? P. 223.

425

Следует оговорить, что подход этого автора тем не менее отличается от концепции благого антропоцена в экомодернизме, о которой речь пойдет в следующей главе.

426

Schwägerl C. The Anthropocene. P. 72–74.

427

Steffen et al. The Trajectory of the Anthropocene. P. 94.

428

Asafu-Adjaye et al. An Ecomodernist Manifesto. 2015:http://www.ecomodernism.org.

429

Nordhaus T., Shellenberger M. Break Through. From the Death of Environmentalism to the Politics of Possibility. Boston: Houghton Mifflin, 2007.

430

Как указывает Тимоти У. Люк, все те же привычные приоритеты мы находим в широко обсуждаемых в США постулатах устойчивого развития Эла Гора и Томаса Л. Фридмана. Luke T. W. Education at the End of Nature. Learning to Cope with Climate Change // Irwin R. (ed.). Climate Change and Philosophy. Transformational Possibilities. New York: Continuum, 2010. P. 109–130. Тот же подтекст угадывается в концепции природного капитализма Пола Хокена, Эмори Ловинса и Л. Хантер Ловинс. В книге «Природный капитализм. На пороге новой промышленной революции» (Natural Capitalism. Creating the Next Industrial Revolution) (Hawken P., Lovins A., Hunter Lovins L. Natural Capitalism. Creating the Next Industrial Revolution. New York: Little, Brown and Company, 1999) эти авторы утверждают, что можно преобразовать промышленность так, чтобы она продолжала естественные процессы, постепенно избавляясь от отходов. Хантер Ловинс в своих работах, например в книге «Климатический капитализм. Капитализм в эпоху климатических изменений» (Climate Capitalism. Capitalism in the Age of Climate Change), опубликованной в 2011 году в соавторстве с Бойдом Коэном (Lovins L. H., Cohen B. Climate Capitalism. Capitalism in the Age of Climate Change. New York: Hill and Wang, 2011), пытается убедить читателей, что рынок способен стать средством восстановления природы. Она уверяет, что необходимо с помощью продуманных инвестиций изменить экономику, направив ее в русло производства услуг, а не товаров. Эмори Ловинс, в свою очередь, принадлежит к числу ключевых представителей технократической оптимистической теории устойчивого развития в Соединенных Штатах.

431

Asafu-Adjaye et al. An Ecomodernist Manifesto. 6.

432

Ibid. 5.

433

Ibid. 3, 6. Среди других известных оптимистов, возлагающих надежды на благой антропоцен, можно назвать уже упоминавшегося Эрла Эллиса, члена Рабочей группы по антропоцену, журналиста и популяризатора науки Марка Линаса и Рональда Бейли, автора работ о биотехнологии, экономике и окружающей среде. Ср. Nixon R. The Anthropocene. The Promise and Pitfalls of an Epochal Idea.

434

Asafu-Adjaye et al. An Ecomodernist Manifesto. 3.

435

Ibid. 4.

436

Ibid. 6.

437

Schwägerl C. The Anthropocene. P. 203.

438

Ibid. P. 208 n.

439

Ibid. P. 194.

440

Ibid. P. 197.

441

Ibid. P. 198.

442

Ibid. P. 201.

443

Caradonna et al. A Degrowth Response to An Ecomodernist Manifesto. 2015:http://www.resilience.org/articles/General/2015/05_May/A-Degrowth-Response-to-An-Ecomodernist-Manifesto.pdf. Концепцию антироста можно отнести к области экологической экономики, о которой речь пойдет в следующей главе.

444

Caradonna et al. A Degrowth Response to An Ecomodernist Manifesto. P. 14, 16.

445

Другие исследователи также критикуют экономическую программу Нордхауса и Шелленбергера как слишком расплывчатую и в целом неудовлетворительную: Luke T. W. Education at the End of Nature. P. 126. Наоми Кляйн ставит им в укор и то, что они не исключают использования геоинженерии: Klein N. This Changes Everything. P. 80, fn. 62.

446

McNeill J. R. Something New Under the Sun. P. 236.

447

Ibid. P. 229–230.

448

Ibid. P. 236.

449

Ср. Caparrós M. El Hambre.

450

Caradonna et al. A Degrowth Response to An Ecomodernist Manifesto. P. 5.

451

Jevons W. S. The Coal Question. London: Macmillan, 1866.

452

The Economist приводит следующие данные: в 2014 году 31 процент мирового потребления энергии пришелся на нефть, 29 процентов — на уголь, 21 процент — на газ и только один процент — на возобновляемые источники: Ballard G. et al. Special Report on Oil. P. 3. Попкевич, в свою очередь, отмечает, что 80 процентов потребляемой в мире энергии дают нефть, уголь и газ, 2 процента — возобновляемые ресурсы, 2,5 процента приходится на ядерную энергетику, 3 процента — на гидроэнергетику, а вот на биомассу, которую сжигают в беднейших странах, — около 10 процентов: Popkiewicz M. Świat na rozdrożu. S. 77.

453

Caradonna et al. A Degrowth Response to An Ecomodernist Manifesto. P. 10–11.

454

Иэн Ангус — редактор интернет-журнала Climate and Capitalism («Климат и капитализм»):http://www.climateandcapitalism.com. Сторонник экосоциализма — движения, которое обвиняет капитализм в его нынешнем виде в том, что такая система по определению провоцирует экологические кризисы: Angus I. Facing the Anthropocene. P. 19. Ангус саркастически замечает, что «Манифест экомодернистов» увенчал собой конференцию Breakthrough Institute в роскошном калифорнийском отеле: Angus I. Hijacking the Anthropocene // Climate & Capitalism. 19 May 2015. P. 3:http://climateandcapitalism.com/2015/05/19/hijacking-the-anthropocene.

455

Angus I. Hijacking the Anthropocene. P. 1.

456

Ellis E. C. Neither Good nor Bad // New York Times. 23 May 2011.

457

Метафора Земли как космического корабля возникла, когда был сделан первый снимок нашей планеты из космоса, и этот образ по сей день остается неисчерпаемым источником вдохновения для размышлений на тему защиты окружающей среды.

458

Hamilton C. Defiant Earth. P. 71.

459

Теодицея — теологическое оправдание Божьего творения и промысла как неизменно ведущих к конечному благу — была подвергнута критике Вольтером, Кантом и другими просветителями, антроподицея — аналогичное оправдание деятельности человека. — Прим. ред.

460

Hamilton C. The Theodicy of the «Good Anthropocene». 2015. P. 4:http://clivehamilton.com/the-theodicy-of-the-good-anthropocene.

461

Hamilton C. The Anthropocene as Rupture. P. 98–99; ср. Hamilton C. Getting the Anthropocene so Wrong // The Anthropocene Review. 2015. Vol. 2. P. 102–107.

462

Hamilton C. The Anthropocene as Rupture. P. 99; ср. Ellis E. C. The Planet of No Return. Human Resilience on an Artificial Earth // Breakthrough Journal. 2011. Vol. 2. P. 37–44.

463

Понятие environmental stewardship обычно переводят как «управление окружающей средой». Такой перевод показывает, что речь идет об отношениях, основанных на контроле, даже на господстве. Однако, вместо того чтобы говорить об управителях, распорядителях или даже властителях, мы могли бы говорить о «хранителях и надежных защитниках», как предлагает, например, в своих работах Генрик Сколимовский: Skolimowski H. Technika a przeznaczenie człowieka. Warszawa: Wydawnictwo Ethos, 1995; ср. Tyburski W. Recenzja książki Henryka Skolimowskiego Technika a przeznaczenie człowieka (Warszawa: Wydawnictwo Ethos, 1995) // Mazowieckie Studia Humanistyczne. 1996. Vol. 2. S. 197–201.

464

Hamilton C. The Anthropocene as Rupture. P. 101.

465

Hamilton C. Defiant Earth. P. 25 n.

466

Hamilton C. The Anthropocene as Rupture. P. 100.

467

Hamilton C. The Theodicy of the «Good Anthropocene». P. 7.

468

Hamilton C. The Anthropocene as Rupture. P. 100.

469

Hamilton C. The Delusion of the Good Anthropocene. 2014:http://clivehamilton.com/the-delusion-of-the-good-anthropocene-reply-to-andrew-revkin.

470

Latour B. Fifty Shades of Green. Presentation to the panel on modernism at the Breakthrough Dialog. Sausalito, 21–23 June 2015. P. 5:http://www.bruno-latour.fr/sites/default/files/downloads/00-BREAKTHROUGH-06-15_0.pdf.

471

Ibid.

472

По словам Виржини Марис, уверенность, что мы можем взять на себя роль архитекторов планеты, — своего рода безумие тиранов: Maris V. Back to the Holocene. P. 130.

473

Dalby S. Framing the Anthropocene. P. 33–51.

474

Ibid. P. 36, 43.

475

Dalby S. Framing the Anthropocene. P. 46.

476

Moore J. W. Capitalism in the Web of Life. Ecology and the Accumulation of Capital. London: Verso, 2015; Moore J. W. The Rise of Cheap Nature // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 78–115. В акторно-сетевой теории, сформулированной Бруно Латуром совместно с Мишелем Каллоном и Джоном Ло, подобный дуализм тоже отсутствует. Авторы теории говорят об агентивности как о гетерогенной сети отношений, о делегировании агентивности инфраструктурам, которым свойственны разные степени стабильности. См., например, Latour B. Technology is Society Made Durable; Callon M. Éléments pour une sociologie de la traduction; Law J. Notes on the Theory of the Actor Network: Ordering, Strategy and Heterogeneity // Centre for Science Studies, Lancaster University, Lancaster, 1992:https://www.lancaster.ac.uk/fass/resources/sociology-online-papers/papers/law-notes-on-ant.pdf.

477

Moore J. W. Metabolic Rift or Metabolic Shift?

478

Foster J. B. The Ecological Revolution. New York: Monthly Review Press, 2009.

479

Moore J. W. Metabolic Rift or Metabolic Shift? P. 26.

480

Moore J. W. Introduction // Moore J. W. (ed.). Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, Kairos, 2016. P. 3.

481

Moore J. W. Metabolic Rift or Metabolic Shift? P. 12. Хэмилтон видит проблему несколько иначе: климатический кризис не следствие искажения рыночной системы, а результат того, что рыночная модель оказалась чересчур успешной. Метаболизм рынка попросту протекает слишком быстро по сравнению с метаболизмом планетарных систем: Hamilton C. Human Destiny in the Anthropocene. P. 35.

482

Moore J. W. The Rise of Cheap Nature.

483

Moore J. W. The Rise of Cheap Nature. P. 113.

484

Moore J. W. Kryzys ekologiczny czy ekologicznie-światowy? S. 263–266. Употребляя такой термин, Мур, очевидно, отсылает к понятию миросистемы (и к мир-системной теории) Иммануила Валлерстайна.

485

Moore J. W. Capitalism in the Web of Life.

486

Moore J. W. Kryzys ekologiczny czy ekologicznie-światowy? S. 263.

487

Moore J. W. The Rise of Cheap Nature. P. 94.

488

Hamilton C. Defiant Earth.

489

Broecker W. Cooling for the Tropics // Nature. 1995. Vol. 376. P. 212–213; Stengers I. Au Temps des catastrophes. Paris: Les Empêcheurs de penser au rond/La découverte, 2009; Hamilton C. Defiant Earth. P. 45 n. В посмертно изданной книге «Метаморфоза мира. Как климатические изменения меняют наше мировоззрение» (The Metamorphosis of the World. How Climate Change is Transforming Our Concept of the World) Ульрих Бек высказывает мысль, что природа переживает метаморфозу, делающую ее опасной для цивилизации. Beck U. The Metamorphosis of the World. P. 106.

490

Hamilton C. Defiant Earth. P. 37.

491

Ibid. P. viii — ix.

492

Ibid. P. 3.

493

См. также Craps et al. Memory Studies and the Anthropocene. P. 5–6.

494

Hamilton C. Defiant Earth. P. x.

495

Ibid. P. 51, 72–73.

496

Hamilton C. Defiant Earth. P. 60–61. В той же книге Хэмилтон замечает, что «великого ускорения» не произошло бы без потребительства и власти топливного лобби (Ibid. P. 29).

497

Ibid. P. 148.

498

Ibid. P. 155.

499

Clark et al. Consequences of Twenty-First-Century Policy for Multi-Millenial Climate and Sea Level Change // Nature Climate Change. 2016. Vol. 6. P. 360–369, см. Hamilton C. Defiant Earth. P. 4.

500

Hamilton C. Defiant Earth. P. 48.

501

Ibid. P. 90.

502

Ibid. P. 55.

503

Tyburski W. Dyscypliny humanistyczne i ekologia. S. 120–130. Аргументы в пользу охраны природы весьма разнообразны. Существует антропоцентрическое обоснование ответственности человека перед природой, которое указывает на необходимость оберегать существование человека как высшего вида, и биоцентрическое, которое исходит из необходимости охранять жизнь в силу внутренне присущей ей неутилитарной ценности. Помимо антропоцентрических и биоцентрических обоснований, есть еще и теоцентрические. С их точки зрения моральный императив охраны природы продиктован тем, что она сотворена Богом. Здесь могут фигурировать такие понятия, как экологическая совесть и экологический грех, связанные с нарушением целостности творения. Оговорюсь, что теоцентрические доводы появляются в рассматриваемых в этой книге дискуссиях лишь как маргинальные. Что касается антропоцентрических аргументов, они неоднородны и сами по себе: иногда их приверженцы утверждают, что природу надлежит беречь, так как она составляет условие жизни и удовлетворения потребностей человека, телесное бытие которого неразрывно связано с природой. Иногда говорят, что природу следует беречь, потому что она является предметом эстетического созерцания и завораживает человека своей неповторимостью и непредсказуемостью. Сторонники неантропоцентрических аргументов заявляют, в частности, что необходимость охраны природы обусловлена самоценностью жизни, уважением к базовым потребностям других существ, помимо человека, или желанием уменьшить их страдания. Те, кто отталкивается от теологических доводов, наделяют природу ценностью на основании ее целесообразности (ее стремления к сложным структурам, биологическому разнообразию, гармонии, красоте). Наконец, некоторые говорят об уважении к природе или об абсолютных и объективных ценностях, которые в ней заключены. См. Wróblewski Z. Natura i cele. S. 62 n.

504

Hamilton C. Defiant Earth. P. 56.

505

Кроме того, следует задаться вопросом: не получится ли так, что, несмотря на переосмысление агентивности, постулируемое акторно-сетевой теорией, подобная постановка проблемы еще больше подчеркнет, что нечеловеческие субъекты только направляют человеческую деятельность, препятствуют ей или очерчивают ее рамки, изначально не обладая самостоятельной интенциональностью?

506

Hamilton C. Defiant Earth. P. 115.

507

Ibid. P. 99.

508

Ср. Hornborg A. Artifacts Have Consequences, Not Agency. Towards a Critical Theory of Global Environmental History // European Journal of Social Theory. 2017. Vol. 20 (1). P. 95–110.

509

Hamilton C. Defiant Earth. P. 100–101.

510

В данном контексте актор — любая сущность, обладающая способностью действовать, препятствовать чужим действиям или направлять их.

511

К таким понятиям относятся, в частности, «материя фактов» и «политика природы». См. Latour B. Politics of Nature; Latour B. Technology is Society Made Durable. P. 369 ff.

512

Hamilton C. Defiant Earth. P. 52.

513

Как пишет Хэмилтон, мы «устроили бардак», и возвращение к недуалистичным, домодерным онтологиям, к которому призывает Дескола, нам вряд ли поможет. Коренные народы тоже не могут решить проблемы антропоцена — более того, из‐за нанесенного окружающей среде вреда их мир все чаще вращается вокруг нашего (Ibid. P. 106–107).

514

Ibid. P. 57.

515

Ibid. P. 76 n.

516

К сожалению, и сам Хэмилтон несвободен от присущей антропоцентризму гордыни. Он делает акцент на «явной исключительности» homo sapiens по сравнению с остальными видами. Его тезисы звучат весьма самонадеянно: «мы стали ключом к природе как целому», человека, «по всей видимости, надлежит считать самым высокоразвитым из живых существ» (Ibid. P. 141, 144). В двух последних главах своей книги Хэмилтон подчеркивает, что с онтологической точки зрения исчезновение человеческого рода было бы событием иного порядка, чем, например, вымирание шимпанзе. Речь шла бы о трагедии «космических масштабов», потому что человек — единственное разумное живое существо, способное «осмыслять мир» (Ibid. P. 114–116). Подобные утверждения явно противоречат принципам постантропоцентризма. Однако следует признать, что в предшествующих главах той же книги Хэмилтон скептически отзывается о телеологических вариантах антропоцентризма (Маркса и Гегеля), приписывающих человеку на Земле особую роль, суть которой якобы состоит в реализации потенциала природы (Ibid. P. 53–54). Ультраантропоцентризм Хэмилтона явно расходится с его же собственными выводами, в чем и состоит, на мой взгляд, главный недостаток книги «Своенравная планета».

517

Oreskes N., Conway E. M. The Collapse of Western Civilization. P. 75.

518

Упомянутая энциклика написана под заметным влиянием теологии освобождения, вдохновлявшейся критикой капитализма. Франциск приводит высказывание Иоанна Павла II: «…Любая частная собственность всегда опирается на социальную ипотеку, чтобы блага служили общему предназначению, сообщенному им Богом» (пункт 93). Отметим, что проблема возможной дестабилизации климата в энциклике представлена в одном ряду с другими опасностями так называемой «культуры смерти» (пункт 213).

519

Папа Римский Франциск. Энциклика Laudato Si’. О заботе об общем доме. М.: НО Издательство Францисканцев, 2015. Пункт 61. С. 49. Важно отметить, что аналогичный взгляд изложен в Исламской декларации об изменении климата, принятой в 2015 году в Стамбуле. См. Bendyk E. Świat bez węgla. S. 49.

520

Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. xi; Stern N. The Global Deal. P. 8, 73; Jackson T. Prosperity without Growth. Economics for a Finite Planet; Purdy J. After Nature. A Politics for the Anthropocene. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015. P. 6. Схожие размышления можно найти в текстах наиболее выдающихся современных социологов: Зигмунта Баумана, Бруно Латура, Энтони Гидденса, Петера Слотердайка, Ульриха Бека и Иммануила Валлерстайна. См. Bińczyk E. Technonauka w społeczeństwie ryzyka. S. 271–382.

521

Всемирный фонд дикой природы (в настоящее время — Всемирный фонд природы, World Wide Fund for Nature) — негосударственная экологическая организация, основанная в 1961 году для борьбы с экологическими проблемами и охраны вымирающих видов животных.

522

Karlsson R. Three Metaphors for Sustainability in the Anthropocene // The Anthropocene Review. 2016. Vol. 3 (1). P. 23–32.

523

Karlsson R. Three Metaphors for Sustainability in the Anthropocene. P. 30.

524

Термины «поздний капитализм», «неолиберальный рыночный капитализм» и «посткапитализм» относятся к господствующей в наше время социально-экономической модели. Эта модель строится на ценности частной собственности, принципе конкуренции, избыточном потреблении, приоритете прибыли, новизны и инвестиций. Термины «поздний капитализм» и «посткапитализм» стали популярны благодаря следующим работам: Mandel E. Late Capitalism. London: Humanities Press, 1976; Джеймисон Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. М.: Издательство Института Гайдара, 2018; Drucker P. F. Post-Capitalist Society. New York: Harper Collins, 1994. Но здесь мы отчасти наблюдаем путаницу понятий. Некоторые определяют поздний капитализм как современный этап когнитивного капитализма, экономики знаний и сотрудничества (которую олицетворяет «Википедия»), отождествляя поздний капитализм с аналогично понимаемым посткапитализмом. При этом иногда посткапитализмом называют социально-экономический порядок, которому еще только предстоит наступить (после кризиса позднего капитализма), — новую «зеленую» модель, где экономика будет основана на вовлеченности и базовом доходе.

525

Karlsson R. Three Metaphors for Sustainability in the Anthropocene. P. 27–28.

526

Ibid. P. 28.

527

Karlsson R. Three Metaphors for Sustainability in the Anthropocene. P. 24.

528

Blühdorn I. A Much-Needed Renewal of Environmentalism? P. 158; см. также Washington H. W. Demystifying Sustainability. Towards Real Solutions. New York: Earthscan, Routledge, 2015.

529

Blühdorn I. A Much-Needed Renewal of Environmentalism? P. 160.

530

См. Semal L. Anthropocene, Catastrophism and Green Political Theory. P. 94.

531

Само слово «экономика» образовано путем сложения двух греческих слов: «ойкос» (дом, окружающее пространство, жилище) и «номос» (закон, правило). В древности оно означало принципы организации домашнего хозяйства.

532

Fressoz J.-B. Losing the Earth Knowingly. P. 77–81.

533

Irwin R. Reflections on Modern Climate Change and Finitude. P. 60.

534

Анджей Папужиньский — польский исследователь, изучающий философию устойчивого развития, — замечает, что, так как основным принципом устойчивого развития является внутри— и межпоколенческая справедливость, суть которой в том, что нельзя лишать нынешние и будущие поколения возможности удовлетворять свои потребности, идея устойчивого развития настойчиво требует внимания к проблеме нищеты и экономического неравенства: Papuziński A. Filozofia Raportu Brundtland. S. 132. Поэтому можно предположить, что участникам дискуссии об антропоцене следовало бы говорить не столько об устаревании парадигмы устойчивого развития, сколько о разочаровании, сопряженном с попытками воплотить в жизнь указанный принцип и политическими решениями, которые были приняты под прикрытием призывов к «зеленому росту». Папужиньский пишет: «Проблема не столько в самой философии, сколько в ее политических трактовках и применениях. Подчинение принципов устойчивого развития диктату неолиберальной экономической политики неизбежно вело к поражению этой экосоциальной концепции из‐за ее очевидных расхождений с неолиберализмом». Он также предостерегает: «Та же участь может ожидать концепции, опирающиеся на теорию антропоцена» (частная переписка, январь 2018 года).

535

Как подчеркивает Тим Джексон, британский специалист по проблеме устойчивого развития, в одной из своих лекций на портале TED (Ideas Worth Spreading), следуя императивам потребления и индивидуализма, мы, по сути, «приобрели привычку тратить деньги, которых у нас нет, на вещи, которые нам не нужны, чтобы произвести мимолетное впечатление на людей, до которых нам нет никакого дела»: Jackson T. An Economic Reality Check. TED talks. 2010:https://www.ted.com/talks/tim_jackson_s_economic_reality_check.

536

Irwin R. Introduction. P. 4–8.

537

Verhoeven B. L. «New York Times» Environmental Rhetoric. Constituting Artists of Living // Rhetoric Review. 2011. Vol. 30 (1). P. 19–36.

538

Однако следует оговорить, что автор делает выводы на основе весьма скромного объема материалов: Верховен анализирует семь статей за 2007 год, в том числе текст известного американского публициста Томаса Л. Фридмана.

539

Verhoeven B. L. «New York Times» Environmental Rhetoric. P. 31, 33.

540

Yearley S. Cultures of Environmentalism. P. 184.

541

Ibid. P. 178–179.

542

Hornborg A. The Political Ecology of the Technocene // Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. (ed.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis. Rethinking Modernity in a New Epoch. London, New York: Routledge, 2015. P. 60–61.

543

Ibid. P. 65.

544

На эту тему я уже писала: см. Bińczyk E. Ostudzenie entuzjazmu wobec nowych mediów // Drygalska E. (red.). Interfejsy, kody, symbole. Przyszłość komunikowania. Wrocław: Miasto Przyszłości, Laboratorium Wrocław (e-book), 2016. S. 70–78.

545

Hornborg A. The Political Ecology of the Technocene. P. 65.

546

Ibid. P. 62.

547

Первые четыре места занимают Китай, США, Индонезия и Бразилия. — Прим. пер.

548

Angus I. Facing the Anthropocene. P. 167.

549

Klein N. This Changes Everything. P. 113–114.

550

Ibid. P. 89–95.

551

См. Myers N., Kent J. Perverse Subsidies. How Tax Dollars Can Undercut the Environment and the Economy. Washington, DC: Island Press, 2001.

552

Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. xvi, 178.

553

Nordhaus W. D. Climate Clubs. The Central Role of the Social Sciences in Climate Change Policy. Panel discussion. Harvard University. 4 November 2015:https://vimeo.com/146673776.

554

Newell P., Peterson M. Climate Capitalism. P. 186.

555

Klein N. This Changes Everything. P. 18, 286–296.

556

Ibid. P. 209–211.

557

Nordhaus T., Shellenberger M. Break Through. From the Death of Environmentalism to the Politics of Possibility. Boston: Houghton Mifflin, 2007.

558

Klein N. This Changes Everything. P. 211.

559

Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. 71–72.

560

Ibid. P. 220–221.

561

Ср. Jasanoff S., Martello M. L. (ed.). Earthly Politics. Local and Global in Environmental Governance. Cambridge, MA: MIT Press, 2004.

562

Klein N. This Changes Everything. Ch. 6.

563

Ср. Domańska E. Historia w kontekście posthumanistyki // Historyka. Studia Metodologiczne. 2015. Vol. 45. S. 7.

564

См. Sabin P. «The Ultimate Environmental Dilemma». Making a Place for Historians in the Climate Change and Energy Debates // Environmental History. 2010. Vol. 15. P. 76–93.

565

Castree N. The Anthropocene and the Environmental Humanities. P. 234. Note 3; ср. Adamson J., Gleason W., Pellow D. (ed.). Keywords for Environmental Studies. New York: New York University Press, 2015.

566

См.http://environmentalhumanities.org.

567

См. Daly H. E., Farley J. Ecological Economics. Washington, DC: Island Press, 2004.

568

См. Worster D. (ed.). The Ends of the Earth. Perspectives on Modern Environmental History. Cambridge: Cambridge University Press, 1988; Hughes D. J. What is Environmental History? Cambridge, MA: Polity Press, 2006. В польской историографии эта дисциплина пока, к сожалению, представлена недостаточно. Среди польских историков до сих пор преобладают позитивистские подходы и дискурс политической истории: см. Praczyk M. Czy historia się ekologizuje? Polska historiografia współczesna wobec natury // Historyka. Studia Metodologiczne. 2015. Vol. 45. P. 41. Историографическая методология школы «Анналов» (во многом антропоцентричная, но рекомендующая учитывать материальный и природный контекст) оказала слишком слабое влияние на польскую историографию. Исключением можно назвать заслуживающие внимания книги Яна Тышкевича «Люди и природа в средневековой Польше» (Ludzie i przyroda w Polsce średniowiecznej) и Марчина Кулы «Гуманистическая экология» (Ekologia humanistyczna): Tyszkiewicz J. Ludzie i przyroda w Polsce średniowiecznej. Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1983; Kula M. Ekologia humanistyczna. Warszawa: Wydawnictwo Wyższej Szkoły Przedsiębiorczości i Zarządzania, 1999.

569

См. Baratay É. Le Point de vue animal. Une autre version de l’ histoire. Paris: Éditions de Seuil, 2012.

570

Имеется в виду попытка не просто вписать животных и разные объекты в историю или социальную теорию, а показать их агентивность, со-трудничество с человеком и соучастие в общей жизни, взглянуть на историю с другой точки зрения, отличной от человеческой. Эва Доманьска в этом контексте упоминает неевропоцентричную многовидовую историю, вдохновленную идеями Донны Дж. Харауэй, которая пользуется такими понятиями, как «сопутствующие виды» и «зоны контакта»: см. Haraway D. J. The Companion Species Manifesto. Dogs, People, and Significant Other. Chicago: Prickly Paradigm, 2003. Эрик Барате, французский историк и представитель animal studies (исследований животных), в книге «С точки зрения животных, или Другая версия истории» (Le Point de vue animal, une autre version de l’histoire) представляет проект периферийной истории, цель которой — привлечь внимание к тому, что переживают животные. Автор обращается к разнородным историческим источникам: свидетельствам ветеринаров, животноводов, зоотехников, охотников, солдат, организаторов сельскохозяйственных конкурсов и выставок породистых животных, агрономов, к архивам предприятий и отчетам инженеров. Барате интересуется поведением, эмоциями и положением голубей, лошадей и собак в окопах Первой мировой войны, ощущениями молочных коров на крупных фермах, ролью собак в человеческих семьях и, наконец, лошадей и быков в корриде, пытаясь представить животных самостоятельными субъектами исторического нарратива. Он уверяет, что животные — полноценные действующие субъекты, они настойчиво напоминают о своем присутствии, возражают, тянут время, меняют социальные практики и самосознание человека.

571

По словам редакторов книги «Животные и их люди. Закат антропоцентрической парадигмы» (Zwierzęta i ich ludzie. Zmierzch antropocentrycznego paradygmatu), неантропоцентричные гуманитарные науки «не возводят в абсолют значимость человека как объекта исследований и интерпретаций»: Barcz A., Łagodzka D. Zwierzęta i ich ludzie. Zmierzch antropocentrycznego paradygmatu. Warszawa: Wydawnictwo Instytutu Badań Literackich PAN, 2015. S. 12.

572

См., например, Yearley S. Cultures of Environmentalism. В книге «Культуры экологического активизма. Эмпирические исследования в области экосоциологии» (Cultures of Environmentalism. Empirical Studies in Environmental Sociology) Стивен Йерли поднимает проблему экологических движений в контексте глобальных социальных перемен и эволюции роли эксперта в наше время. Автор размышляет и об условиях эффективной деятельности экологических активистов в контексте партисипативного управления. Интересно, что, по мнению Йерли, деятельность природоохранных движений в огромной степени основана на сотрудничестве с представителями точных наук. Риторика экологических активистов в значительной мере (по сравнению с активистами других общественных движений) апеллирует к эмпирическим доказательствам и профессиональным научным исследованиям. Ср. McCright A. M., Dunlap R. E. Defeating Kyoto. P. 358. Note 12.

573

См. Praczyk M. Czy historia się ekologizuje? S. 41.

574

Любой дискурс, рассматривающий возможное нарушение климатического равновесия на планете, по определению является постантропоцентрическим дискурсом. Польский историк Ян Кеневич пишет: «Мы отдаем себе отчет, что оценка возможных климатических изменений выходит за пределы каких-либо рациональных размышлений о человеке» (Kieniewicz J. Odpowiedź na wyzwania przyszłości // Historyka. Studia Metodologiczne. 2015. Vol. 45. S. 123). Трудно с ним не согласиться.

575

Альф Хорнборг выражает удивление настойчивостью, с какой в дискуссиях об антропоцене после 2000 года разрушаются оппозиции «природа — человек» и «природа — общество», хотя как минимум с 1990‐х годов авторитет этих оппозиций уже был явно подорван разными постгуманистическими концепциями, включая экологическую антропологию и акторно-сетевую теорию (АСТ): Hornborg A. The Political Ecology of the Technocene. P. 57.

576

Ср. Derra A. Sztuczna natura, czyli naukowe modyfikowanie świata // Derra A. Kobiety (w) nauce. Problem płci we współczesnej filozofii nauki i w praktyce badawczej. Warszawa: Wydawnictwo Naukowe Scholar, 2013. S. 176–203.

577

См. Bakke M. Bio-transfiguracje. Sztuka i estetyka posthumanizmu. Poznań: Wydawnictwo Naukowe UAM, 2012.

578

К сожалению, в рамках этой главы не представляется возможным подробнее останавливаться на различиях между конкретными постгуманистическими и трансгуманистическими концепциями. Я уже затрагивала эту тему в работе «Постгуманистические тенденции в науке и изучении технологий» (Posthumanist Tendencies in Science and Technology Studies): Bińczyk E. Posthumanist Tendencies in Science and Technology Studies // Political Dialogues. Journal of Biopolitics and Contemporary Political Theories. 2013. Vol. 1 (15). P. 8–17.

579

Latour B. Politics of Nature. P. 20–25.

580

Latour B. Waiting for Gaia.

581

Ripple et al. World Scientists’ Warning to Humanity. A Second Notice // BioScience. 2017. Vol. 67 (12). P. 1026.

582

Rasmussen Reports. Energy Update. 2012:http://www.rasmussenreports.com/public_content/politics/current_events/environment_energy/energy_update; ср. Stern N. The Global Deal. P. 13.

583

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 241.

584

Rasmussen Reports. 44 % Say Global Warming Due To Planetary Trends, Not People. Rasmussen LLC, 19 January 2009:http://www.rasmussenreports.com.

585

The Pew Research Center. Modest Rise in Number Saying There Is «Solid Evidence» of Global Warming. 2011:http://www.people-press.org/files/legacy-pdf/12-1-11%20Global%20warming%20release.pdf.

586

The Royal Society. Geoengineering the Climate. Science Governance and Uncertainty. London: Royal Society, 2009.

587

Ср. Klein N. This Changes Everything. P. 51.

588

Giddens A. The Politics of Climate Change. Malden, MA: Polity Press, 2009. P. 101.

589

Клайв Хэмилтон в своем отклике не оставляет от книги Гидденса живого места: Hamilton C. Theories of Climate Change. P. 726 n. Он называет книгу европоцентричной (автор переоценивает роль Евросоюза в мировой экологической политике), многократно указывает на некомпетентность британского социолога в сфере климатологии и наук о Земле как системе, а также говорит, что тот не осознаёт, насколько серьезна опасность дестабилизации климата. Гидденс расценивает угрозу климатических изменений как нормальное явление, рассматривая ее как одну из множества тем, которыми занимается политология, тогда как для Хэмилтона изменение климата ставит под вопрос дальнейший экономический рост, мир на земле и даже возможность развития технологий. Риторика «Политики климатических изменений» свидетельствует, по мнению Хэмилтона, о том, что автор не имеет ни малейшего представления о спорах, касающихся причин провала климатической политики и роли дениализма (Гидденс, по словам Хэмилтона, дает дениалистам настолько ввести себя в заблуждение, что верит, будто существует целый спектр убедительных точек зрения на причины глобального потепления и вообще какие-либо разногласия по этому вопросу). Британский социолог печальным образом отодвигает на второй план политическую роль экологических движений и упрощает постулаты политики, направленной на снижение объема выбросов парниковых газов. Наконец, Хэмилтон упрекает автора «Политики климатических изменений» в том, что тот нескромно называет «парадоксом Гидденса» неумение воспринимать последствия как нечто реальное в контексте климатических изменений. На самом деле этот психологический механизм так хорошо описан в литературе (на которую Гидденс не ссылается), что не требует нового названия.

590

В другой работе я уже писала о попытках разуверить общество в том, что климат меняется: Bińczyk E. Problem sceptycyzmu wobec zmiany klimatycznej a postkonstruktywizm // Przegląd Kulturoznawczy. 2013. Vol. 1 (15). S. 48–66; см. также Popkiewicz M. Świat na rozdrożu. S. 402–409.

591

В 1992 году 25 процентов американцев по-прежнему не верили, что курение вредит здоровью. В 2007 году доля американцев, не уверенных в наличии научных доказательств, что курение может привести к смерти, тоже составляла 25 процентов: Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 33, 241.

592

Против опасности ядерной зимы как следствия «звездных войн» одним из первых публично предостерегал американский астроном Карл Саган. В 1986 году 6500 ученых подписали письмо протеста против американской программы СОИ.

593

В развивающихся странах еще в 1955–1969 годах ДДТ широко применялся в рамках Глобальной программы по искоренению малярии для борьбы с инфекциями, которые переносят насекомые, в том числе с малярией. В США использовать ДДТ запретили в 1972 году. К запрету привела дискуссия, спровоцированная выходом одной из первых работ, где открыто поднимались проблемы загрязнения окружающей среды. Речь идет об уже упоминавшейся книге Рейчел Карсон «Безмолвная весна» (Silent Spring, 1962), в которой автор обратила внимание на возможность существования долгосрочного риска, связанного с использованием ДДТ. Она отмечала, что это вещество угрожает другим насекомым в экосистемах и может способствовать биоаккумуляции в пищевых цепочках, негативно влияя на размножение некоторых видов птиц (например, соколов и орлов). Приблизительно в 2007 году Карсон подверглась резкой критике в интернете из‐за недовольства правилами, ограничивающими использование ДДТ. Подчеркивалось, что это решение привело к смерти миллионов людей, больных малярией. Карсон сравнивали с Гитлером. По мнению Наоми Орескес и Эрика М. Конуэя, это была целенаправленная кампания по дезинформации, направленная на то, чтобы поставить под сомнение рациональность каких-либо экологических мер. Авторы обращают внимание и на то, что Глобальная программа по искоренению малярии так и не принесла ожидаемых результатов: оказалось, что на протяжении семи — десяти лет после опрыскивания сельскохозяйственных посадок ДДТ у большинства насекомых сохраняется иммунитет против этого пестицида. О том, что у насекомых может выработаться иммунитет к ДДТ, было известно уже в 1947 году. На сегодняшний день опубликовано множество исследований, доказывающих опасность ДДТ и для человека. Применение ДДТ было полностью запрещено только в 2007 году, когда Мексика прекратила производство этого вещества: Mitchell T. Czy komar może (prze)mówić? // Prace Kulturoznawcze. 2015. XVIII. S. 53. В кампании, направленной на то, чтобы поставить под сомнение целесообразность отказа от ДДТ, участвовали Институт конкурентного предпринимательства, Институт Хартленда (финансируемый Philip Morris Corporation), Институт Катона, Стивен Миллой и некоторые СМИ (в том числе The Wall Street Journal): Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 216–239. Все участники этой кампании играли заметную роль в отрицании глобального потепления.

594

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. Книга — итог исторических исследований, которыми авторы занимались на протяжении пяти лет. Они проанализировали «сотни тысяч страниц разных документов». Как и немногочисленные ученые, выступавшие против кампаний по распространению ложной информации, описанных в работе, Орескес и Конуэй тоже подверглись нападкам в СМИ (Ibid. P. 242, 274, 264).

595

Они доступны по ссылке:http://legacy.library.ucsf.edu.

596

Об отрицании глобального потепления см. также следующие книги: Schneider S. H. Science as a Contact Sport. Inside the Battle to Save Earth’s Climate. Washington, DC: National Geographic, 2009; Hoggan J., Littlemore R. Climate Cover-Up. The Crusade to Deny Global Warming. Vancouver: Greystone Books, 2009; Hamilton C. Requiem for a Species. Why We Resist the Truth about Climate Change. London, Washington: Earthscan, 2010; Washington H. W., Cook J. Climate Change Denial — и статьи: Zehr S. C. Public Representations of Scientific Uncertainty about Global Climate Change // Public Understanding of Science. 2000. Vol. 9. P. 85–103; Demeritt D. The Construction of Global Warming and the Politics of Science // Annals of the Association of American Geographers. 2001. Vol. 91 (2). P. 307–337; McDonald H. P. Denying Climate Change — Still! // Capitalism, Nature, Socialism. 2011. Vol. 22 (2). P. 125–128; Kolmes S. A. Climate Change. A Disinformation Campaign // Environment. Science and Policy for Sustainable Development. 2011. Vol. 53 (4). P. 33–37 и дискуссию: Yearley et al. Perspectives on Global Warming. См. также отчет Union of Concerned Scientists за 2007 год и интернет-портал Skeptical Science:http://www.skepticalscience.com.

597

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 31–33.

598

Ibid. P. 6.

599

См. Michaels D. Doubt Is Their Product. How Industry’s Assault on Science Threatens Your Health. Oxford: Oxford University Press, 2008; Proctor R. N. Cancer Wars. How Politics Shapes What We Know and Don’t Know about Cancer. New York: Basic Books, 1995; Wynne B. When Doubt Becomes a Weapon // Nature. 2010. Vol. 466. P. 441–442.

600

Вероятно, провоцирование сомнений в определенной степени можно рассматривать как предмет исследований в области управления рисками. Однако важно помнить, что такого рода практики принципиально не выносятся на публику их участниками.

601

Hansen J. Storms of My Grandchildren. The Truth about the Coming Climate Catastrophy and Our Last Chance to Save Humanity. New York: Bloomsbury Press, 2009.

602

Demeritt D. Science Studies, Climate Change and the Prospects for Constructivist Critique // Economy and Society. 2006. Vol. 35 (3). P. 454; Giddens A. The Politics of Climate Change. P. 119.

603

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 232. В 2006 году Лондонское королевское общество направило письмо корпорации ExxonMobil, где осуждало деятельность концерна и призывало его прекратить спонсировать кампании, направленные на распространение ложных сведений о проблеме климатических изменений: Kolmes S. A. Climate Change. P. 36. Американская организация «Объединение неравнодушных ученых» (Union of Concerned Scientists) тоже раскритиковала ExxonMobil за «самую изощренную и самую эффективную кампанию по дезинформации за время существования табачной промышленности» («Объединение неравнодушных ученых» — некоммерческая организация, основанная в 1960‐х годах студентами Массачусетского технологического института и объединяющая 400 тысяч граждан и исследователей; см.http://www.ucsusa.org/about). В 2006 году корпорация ExxonMobil заявила, что больше не будет финансировать организации, который ставят под сомнение факт климатических изменений. Однако уже в 2013 году «Гринпис» отметил, что это обещание выполнено не было: см.http://www.greenpeace.org/usa/en/campaigns/global-warming-and-energy/stop-exxonmobil.

604

Jacques P. J., Dunlap R. E., Freeman M. The Organisation of Denial. Conservative Think Tanks and Environmental Scepticism // Environmental Politics. 2008. Vol. 17 (3). P. 349–385; см. также Dunlap R. E., Jacques P. J. Climate Change Denial Books and Conservative Think Tanks. Exploring the Connection // American Behavioral Scientist. 2013. Vol. 57 (6). P. 705–706; Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 253.

605

Лео Эльсхоф приводит в качестве примера деятельность Тимоти Болла — канадского скептика, оспаривающего антропогенный характер климатических изменений. Болл — географ, который, как и американские физики, не публиковал работ по климатологии: Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 89.

606

Demeritt D. Science Studies, Climate Change and the Prospects for Constructivist Critique. P. 460.

607

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 213. Опасения противников экологических мер (таких, как энергетические и климатические налоги или ограничения загрязнений) были связаны с потерей независимости и страхом перед тоталитаризмом. Они боялись, что новые формы централизованного планирования подорвут принципы свободных рыночных отношений. Безусловно, важную роль здесь сыграли идеологические и личные мотивы. Так, Фредерик Зейтц был не только президентом Национальной академии наук США и Рокфеллеровского университета, но также одним из инициаторов исследований атомной бомбы и сторонником войны во Вьетнаме. Из патриотических соображений он участвовал в разработке оружия массового поражения. Зейтц выступал за традиционные американские ценности: гражданские свободы, антикоммунизм, свободный рынок, право индивида на накопление личного капитала.

608

Институт Джорджа К. Маршалла был основан в 1984 году. С середины 1990‐х годов его открыто финансируют не только частные организации, в том числе консервативный Фонд Джона М. Олина, но и некоторые концерны.

609

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 190 n.

610

До 1979 года Фредерик Зейтц получал 43,4 миллиона долларов дохода от табачных предприятий — деньги он передавал на финансирование исследовательских грантов (Ibid. P. 29).

611

Ibid. P. 208.

612

Klein N. This Changes Everything. P. 47.

613

Herrick C. N., Jamieson D. Junk Science and Environmental Policy. Obscuring Public Debate with Misleading Discourse // Philosophy & Public Policy Quarterly. 2001. Vol. 21 (2–3). P. 11–16.

614

Herrick C. N., Jamieson D. Junk Science and Environmental Policy. P. 14.

615

Ibid. P. 13. Стоит добавить, что употребление понятия «лженаука» в целях дезинформации побудило Херрика и Джеймисона заявить в своей статье о необходимости просвещать граждан относительно того, как устроена наука и как ее можно использовать для формирования экологической политики.

616

В 2000–2005 годах корпорация ExxonMobil перечислила около восьми миллионов долларов некоторым ученым, «занимающимся» проблемой глобального потепления: Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 246. Данные о расходах энергетических корпораций на кампании, цель которых — манипулировать общественным мнением об изменении климата, поражают воображение: Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 95. BP и ExxonMobil до 2010 года тратили больше средств на рекламные кампании, создававшие им репутацию предприятий, которые заботятся об окружающей среде, чем на какие бы то ни было исследования в области альтернативных источников энергии (Ibid. P. 98–99). Коалиция по продвижению качественной науки (The Advancement of Sound Science Coalition, организация, которую спонсируют табачные компании), используемая теми, кто занимается распространением заблуждений, во время споров о вредности пассивного курения располагала сетью каналов в СМИ, открывавшей ей доступ к трехмиллионой читательской аудитории: Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 51. Важно постоянно подчеркивать, что мы имеем дело с очень влиятельными силами. По словам Спета, у ExxonMobil больше экономического веса, чем у заявлений ста восьмидесяти стран: Speth J. G. The Bridge at the Edge of the World. P. 62.

617

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 13.

618

Ibid. P. 166.

619

Ibid. P. 148.

620

Ibid. P. 195.

621

Упомянутые СМИ действовали под давлением: если они не придерживались в публикациях «беспристрастной» симметрии, издатели журналов получали письма с настойчивыми призывами пересмотреть свою политику (Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 214–215). Как отмечает Кляйн в своей книге, дениалисты регулярно пытаются запугать представителей медийных каналов. Любая заметка об изменении климата по-прежнему вызывает поток оскорбительных высказываний в адрес автора или издания в интернете и спам-атаки на почтовые ящики причастных к публикации журналистов: Klein N. This Changes Everything. Как отмечает Попкевич, когда CNN сообщала об изменении климата, нефтяные и автомобильные компании отреагировали на эти сообщения бурей протестов: Popkiewicz M. Świat na rozdrożu. S. 428.

622

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 7; ср. также McCright A. M., Dunlap R. E. Defeating Kyoto. P. 366; Crouch C. Knowledge Corrupters. Hidden Consequences of the Financial Takeover of Public Life. Cambridge, Malden: MA Polity Press, 2016. Ch. 2.

623

Halpin J. The Structural Imbalance of Political Talk Radio. Washington: The Center for American Progress, Free Press, 2007.

624

Boykoff M. T., Boykoff J. M. Balance as Bias. Global Warming and the US Prestige Press // Global Environmental Change. 2004. Vol. 14. P. 125–136; см. также Boykoff M. T. Who Speaks for the Climate? Making Sense of Media Reporting on Climate Change. Cambridge, MA: Cambridge University Press, 2011.

625

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 262–265.

626

Согласно такой позиции, научная деятельность направлена прежде всего на открытие законов природы — установление фактов. Однажды найденные истины в дальнейшем сами свидетельствуют в свою защиту. Знание — безусловное благо, его поиск политически нейтрален и с точки зрения интересов человечества даже благотворен в моральном плане. Такая уверенность — наследие эпохи Просвещения.

627

Как пишут Орескес и Конуэй, Исследовательский комитет по табачной промышленности оказывал давление на журналистов, вынуждая их «беспристрастно» освещать исследования, касающиеся вреда курения.

628

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 64–65.

629

В кампаниях, целью которых была дезинформация, аналогичные стратегии применялись и раньше. Так, кислотные дожди или озоновую дыру пытались объяснить активностью вулканов. Любопытно, что почти все перечисленные риторические приемы можно обнаружить в вызвавшем много споров фильме Мартина Даркина «История одного обмана, или Глобальное потепление» (The Great Global Warming Swindle), где тезис об антропогенных причинах климатических изменений был поставлен под сомнение. Фильм впервые вышел на экраны в 2007 году на британском телеканале Channel 4.

630

The Royal Society. Climate Change Controversies. A Simple Guide. London: The Royal Society, 2007:http://royalsociety.org/~/media/Royal_Society_Content/policy/publications/2007/8031.pdf.

631

Ehrlich P. R., Ehrlich A. H. Betrayal of Science and Reason. How Antienvironmental Rhetoric Threatens Our Future. New York: Island Press, 1998.

632

McDonald H. P. Denying Climate Change — Still! P. 126.

633

Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 89.

634

Washington H. W. Human Dependence on Nature. P. 88.

635

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 144.

636

Lomborg B. The Skeptical Environmentalist. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

637

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 258–260.

638

Washington H. W. Human Dependence on Nature. P. 89. Отметим, что Ломборг изменил точку зрения на проблему климатической катастрофы и перестал занимать позицию скептика.

639

Demeritt D. Science Studies, Climate Change and the Prospects for Constructivist Critique. P. 454.

640

Как заявил Чарльз Краутхаммер в своей колонке в The Washington Post, экологическое движение — это попросту замаскированный социализм: Krauthammer C. The New Socialism // The Washington Post. 2009:http://www.washingtonpost.com/wpdyn/content/article/2009/12/10/AR2009121003163.html. Питман, в свою очередь, жаловался: «Меня обвиняли одновременно в марксизме и в фашизме, в том, что я хочу разрушить австралийскую экономику и спровоцировать массовые миграции, выступаю за убийство людей (потому что я якобы призывал власти контролировать прирост населения — чего я не делал), поддерживаю единое (видимо, коммунистическое) мировое правительство, не говоря уже о множестве других, еще более удивительных обвинений» (Yearley et al. Perspectives on Global Warming. P. 12).

641

Неудивительно, что доклады МГЭИК в процессе их утверждения порой вызывают возражения со стороны представителей государств, которые производят ископаемое топливо, в частности Саудовской Аравии и Кувейта (как было, например, в 1995 году). Также доклады МГЭИК критиковали за неоправданное употребление экономических постулатов и категорий. Один из споров разгорелся вокруг моделей экономической оценки стоимости жизни граждан в той или иной стране. На основании анализа социальных последствий в докладах рассматривается два типа реакции на изменение климата: сокращение выбросов парниковых газов или адаптация. Обе процедуры требуют немалых затрат. По оценкам МГЭИК, среднестатистическая стоимость жизни в странах Восточной Азии в пятнадцать раз меньше, чем в западных странах (sic!). Если исходить из этой оценки, получается, что в развивающихся странах адаптация обойдется дешевле, а в пересчете на стоимость жизни расходы там будут меньше, чем экономические издержки из‐за потенциального повышения цен на эмиссионные квоты: Yearley S. Nature and the Environment in Science and Technology Studies // Hackett E. J. et al. (ed.). The Handbook of Science and Technology Studies. Cambridge, MA: MIT Press, 2008. P. 926–929. Добавим, что понятием «цена одной спасенной жизни» (англ. cost per life saved, CPLS) еще с 1970‐х годов оперировали международные программы, направленные на спасение жизней: Kaniewska M. Etyczno-prawne aspekty zmian klimatycznych. S. 246.

642

Edwards P. N., Schneider S. H. Self-Governance and Peer Review in Science-for-Policy. The Case of the IPCC Second Assessment Report // Miller C. A., Edwards P. N. (ed.). Changing the Atmosphere. Expert Knowledge and Environmental Governance. Cambridge, MA: MIT Press, 2001. P. 219–246.

643

McCright A. M., Dunlap R. E. Defeating Kyoto.

644

Ibid. P. 352. Note 6.

645

Ibid. P. 353. Интересно, что уже после подписания Киотского протокола крупные корпорации, включая DuPont и BP (еще в 1997 году), а также Shell, General Motors и Sun Oil (в 1998 году), публично признали проблему глобального потепления и ее антропогенный характер, когда представители консервативного крыла продолжали оспаривать этот факт и выражать сомнения в нем (Ibid. P. 369).

646

Ibid. P. 354.

647

McCright A. M., Dunlap R. E. Defeating Kyoto. P. 356.

648

Ibid. P. 356, 365.

649

Ibid. P. 358, 361.

650

McCright A. M., Dunlap R. E. Defeating Kyoto. P. 362–364.

651

Ibid. P. 367.

652

Скандалы «Глэсьергейт» (Glaciergate, от glacier — «ледник») и «Климатгейт» (Climategate) были связаны с деятельностью МГЭИК. В центре Glaciergate оказались ошибки в докладе МГЭИК за 2007 год. В 2009 году эта организация признала, что в разделе, посвященном таянию ледников, была допущена ошибка, касающаяся прогнозируемой даты таяния некоторых ледников в Гималаях. Вместо 2350 года был указан 2035‐й, к тому же использовались данные, не прошедшие рецензирование в научных журналах. При этом в 2010 году МГЭИК опубликовала заявление, что в одном из абзацев доклада 2007 года содержатся не вызывающие доверия научные данные. «Климатгейт», в свою очередь, был связан с перепиской между сотрудниками отделения климатологии Университета Восточной Англии. В 2009 году некто выложил в Сеть письма, которыми они обменивались по электронной почте. В одном из них руководитель отделения климатологии Филип Джонс сообщал, что прибег к «трюку, которым раньше пользовался Манн», и «скрыл снижение» температуры в последние десятилетия ХХ века. Джонса обвинили в фальсификации результатов исследований. Климатолог объяснял, что неудачно выразился в некоторых письмах, но подчеркивал при этом, что данные об изменении климата, публикуемые отделением климатологии, основаны на разных источниках, а не на единственном конкретном фрагменте исследования, который упомянут в письме. В 2010 году обвинения в адрес климатологов были опровергнуты. Комиссия парламента Великобритании, комиссия Лондонского королевского общества и Комиссия Университета Восточной Англии (в числе прочих) не обнаружили нарушений в деятельности отделения климатологии. Джонс смог вернуться к работе. Сегодня этот скандал считается сфабрикованным: Klein N. This Changes Everything. P. 59; см. также Popkiewicz M. Świat na rozdrożu. S. 408–409.

653

Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 93.

654

См. Yearley et al. Perspectives on Global Warming. P. 7.

655

О процессе установления обоснованной, учитывающей все факторы связи между теориями и данными см. Bińczyk E. Technonauka w społeczeństwie ryzyka. S. 106 n.

656

Latour B. Telling Friends from Foes in the Time of the Anthropocene. P. 151–152.

657

Demeritt D. Science Studies, Climate Change and the Prospects for Constructivist Critique. P. 456–457.

658

Ср. Hacking I. The Social Construction of What? Cambridge, London: Harvard University Press, 1999,

659

Collins H. M., Evans R. The Third Wave of Science Studies. Studies of Expertise and Experience // Social Studies of Science. 2002. Vol. 32. P. 235–296.

660

Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 88; Demeritt D. Science Studies, Climate Change and the Prospects for Constructivist Critique. P. 473.

661

Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 268.

662

Подробнее об уникальном вкладе исследований в области науки и технологий в современную политологию, в том числе в анализ политической роли экспертов в обществе риска, см. Grygieńć J. Demokracja na rozdrożu. Deliberacja czy partycypacja polityczna? Kraków: Universitas, 2017.

663

Cook J. et al. Quantifying the Consensus on Anthropogenic Global Warming in the Scientific Literature // Environmental Research Letters. 2013. Vol. 8:http://iopscience.iop.org/article/10.1088/1748-9326/8/2/024024/pdf; ср. Pearce et al. Beyond Counting Climate Consensus // Environmental Communication. 2017. Vol. 11 (6). P. 1.

664

Ibid. P. 2–3.

665

Latour B. Waiting for Gaia. Composing the Common World through Arts and Politics. The French Institute, London, 2011. P. 7:http://www.bruno-latour.fr/node/446.

666

Asafu-Adjaye et al. An Ecomodernist Manifesto. 2015. P. 1:http://www.ecomodernism.org.

667

Anshelm J., Hansson A. The Last Chance to Save the Planet? An Analysis of the Geoengineering Advocacy Discourse in the Public Debate // Environmental Humanities. 2014. Vol. 5. P. 104.

668

Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 242.

669

National Academy of Science. Policy Implications of Greenhouse Warming. Mitigation, Adaptation, and the Science Base. Washington, DC: National Academy Press, 1992. P. 433–464.

670

Crutzen P. J. Albedo Enhancement by Stratospheric Sulfur Injections. A Contribution to Resolve a Policy Dilemma // Climate Change. 2006. Vol. 77. P. 211–219; Matthews D. H., Cao L., Caldeira K. Sensitivity of Ocean Acidification to Geoengineered Climate Stabilization // Geophysical Research Letters. 2009. Vol. 36 (10); Caldeira K., Keith D. W. The Need For Climate Engineering Research // Issues in Science and Technology. 2010. Vol. 26 (1). P. 57–62; Keith D. W., Parson E., Morgan M. G. Research on Global Sun Block Needed Now // Nature. 2010. Vol. 463 (7280). P. 426–427; Keith D. W. A Case for Climate Engineering. Cambridge, MA: MIT Press, 2013. Некоторые из тех, кто «сочувствует» идее климатической инженерии, например Калдейра, подчеркивают, что выступают лишь за ее изучение, а не за саму геоинженерию: Vidal J. Bill Gates Backs Climate Scientists Lobbying for Large-Scale Geoengineering // The Guardian. 8 February 2012:http://www.theguardian.com/environment/2012/feb/06/bill-gates-climate-scientists-geoengineering. Кит, в свою очередь, признаёт, что общество живо реагирует на эту идею, воспринимая ее с неприязнью или с возмущением: Keith D. W., Parson E., Morgan M. G. Research on Global Sun Block Needed Now. P. 427; см. также Whyte K. P. Now This! Indigenous Sovereignty, Political Obliviousness and Governance Models for SRM Research // Ethics, Policy and the Environment. 2012. Vol. 15 (2). P. 179. В настоящее время Кит совместно с десятью другими учеными проводит исследования в области геоинженерии в рамках так называемой Группы Кита в Гарвардском университете. См.http://keith.seas.harvard.edu. Стоит отметить, что в 2009 году журнал Time присвоил Киту престижный титул Hero of the Environment («Герой экологии») именно за его деятельность по охране окружающей среды и разработку методов улавливания и хранения углерода.

671

Caldeira K. Geoengineering. It Could Be a Money-Making Opportunity for Business // The Guardian. 11 February 2015:http://www.theguardian.com/sustainable-business/2015/feb/11/climate-engineering-money-opportunity-business (спонсорский материал).

672

Упоминание о «климатическом аварийном плане» (climate emergency program), с помощью которого мы можем «выиграть необходимое время», встречается, например, в докладе «Климатическая инженерия как реакция на климатическую опасность» (Climate Engineering Responses to Climate Emergencies): Blackstock J. J. et al. Climate Engineering Responses to Climate Emergencies. 2009:http://arxiv.org/pdf/0907.5140. Как показывает Флеминг, приверженцы геоинженерии начали приводить этот довод намного раньше: Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 243.

673

На эту тенденцию указывает, в частности, Джастин Льюис, изучающий массмедиа и способы репрезентации в них проблемы климатических изменений (частная беседа, сентябрь 2017 года).

674

Альбедо (белизна) — отношение количества отраженного излучения к количеству падающего. Альбедо показывает способность данной поверхности отражать свет.

675

По оценкам экспертов, метод распыления океанской воды потребует около полутора тысяч кораблей. Они будут ежедневно плавать по океанам, разбрызгивая морскую воду. Важным достоинством этого метода является то, что через один-два дня от подобных мер не остается никаких следов: Preston C. J. Beyond the End of Nature. P. 190.

676

The Royal Society. Geoengineering the Climate.

677

См. Parliamentary Office of Science and Technology. Usuwanie gazów cieplarnianych // Infos. Biuro Analiz Sejmowych. 2014. Vol. 4 (164). S. 1–4.

678

Popkiewicz M. Polska bez węgla. S. 160–161.

679

MacMartin et al. Geoengineering. The World’ s Largest Control Problem // Proceedings, American Control Conference. 2014. P. 2401–2406.

680

Tuana et al. Towards Integrated Ethical and Scientific Analysis of Geoengineering. A Research Agenda // Ethics, Politics and Environment. 2012. Vol. 15 (2). P. 137.

681

Ср. The Royal Society. Geoengineering the Climate; Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 228; Low et al. Geoengineering Policy and Governance Issues // Lenton T., Vaughan N. (ed.). Geoengineering Responses to Climate Change. Selected Entries from the Encyclopedia of Sustainability Science and Technology. New York: Springer Science+Business Media, 2013. P. 169–170.

682

Caldeira K. Geoengineering.

683

Low et al. Geoengineering Policy and Governance Issues. P. 175–176.

684

Ср. Hamilton C. Defiant Earth. P. 29; Hulme M. Can Science Fix Climate Change? A Case Against Climate Engineering. Cambridge, MA: Polity Press, 2014. P. 4; Schwägerl C. The Anthropocene. P. 220.

685

Steffen W., Crutzen P., McNeill J. R. The Anthropocene. Are Humans Now Overwhelming the Great Forces of Nature? P. 620.

686

Nordhaus W. D. Climate Clubs.

687

Ее организовал Международный центр управления рисками (International Risk Governance Council): Kintisch E. Hack the Planet. Science’s Best Hope — or Worst Nightmare — for Averting Climate Catastrophe. Hoboken, NJ: Wiley & Sons, 2010. P. 211 n.

688

Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 255.

689

См.http://www.geoengineering.ox.ac.uk/oxford-principles/history.

690

Low et al. Geoengineering Policy and Governance Issues. P. 184–187.

691

В семинарах приняли участие около пятидесяти экспертов, выбранных правительствами государств — членов ООН. Половина из них были из США, Великобритании и Германии. Позиция развивающихся стран на этом мероприятии была представлена явно недостаточно. См. Hulme M. Can Science Fix Climate Change? P. 84.

692

Fleming J. R. Fixing the Sky.

693

Low et al. Geoengineering Policy and Governance Issues. P. 172–174.

694

Ср. также Hulme M. Can Science Fix Climate Change? P. 13.

695

Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 227.

696

Ibid. P. 267.

697

Русин Н. П., Флит Л. А. Человек меняет климат. Л.: Гидрометеоиздат, 1962.

698

Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 198.

699

Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 207.

700

Аналогичный характер носит обсуждавшаяся в ХХ веке идея транспортировки ледяных массивов в Японию, Соединенные Штаты, Саудовскую Аравию и Австралию для получения пресной воды.

701

Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 209–210.

702

Ibid. P. 223–224.

703

Yearley S. Nature and the Environment in Science and Technology Studies. P. 939; Turner R. Weather Modification. Trust, Science, and Civic Epistemology. 4S-EASST, European Association for the Study of Science and Technology, Paris, 2004.

704

Robock A. Will Geoengineering With Solar Radiation Management Ever Be Used? // Ethics, Policy and Environment. 2012. Vol. 15 (2). P. 202–205; см. также Robock A., Kravitz B., Boucher O. Standardizing Experiments in Geoengineering. GeoMIP Stratospheric Aerosol Geoengineering Workshop, New Brunswick, New Jersey // EOS. 2011. Vol. 92. P. 197.

705

Low et al. Geoengineering Policy and Governance Issues. P. 186–187.

706

Ср. Vidal J. Bill Gates Bakcs Climate Scientists Lobbying for Large-Scale Geoengineering.

707

Цит. по: Klaassen J. A. Contemporary Biotechnology and the New «Green Revolution»: Feeding the World with «Frankenfoods»? «Social Philosophy Today» // Science, Technology, and Social Justice, ed. by J. R. Rowan. Charlottesville, Virginia: Philosophy Documentation Center, 2007. Vol. 22. P. 108–109.

708

Hartzell-Nichols L. Precaution and Solar Radiation Management // Ethics, Politics and Environment. 2012. Vol. 15 (2). P. 158–171.

709

Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 255–256.

710

Ранее с предложениями проводить подобные эксперименты на средства инвесторов выступали и другие фирмы, в том числе Climos, Ocean Nourishment Corporation и GreenSee Ventures (Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 249).

711

Low et al. Geoengineering Policy and Governance Issues. P. 183.

712

Kintisch E. Hack the Planet. P. 217 n.

713

Hulme M. Can Science Fix Climate Change? P. 57 n.

714

Эли Кинтиш в качестве примера приводит невозможность точно узнать, как изменился темп роста леса в Питершеме, штат Массачусетс, в 2009 году. Хотя этой проблемой занимались профессиональные исследователи, прийти к однозначному заключению им не удалось, а этот вопрос намного проще проблемы климатических зависимостей.

715

Low et al. Geoengineering Policy and Governance Issues. P. 181–184; Vidal J. Bil Gates Bakcs Climate Scientists Lobbying for Large-Scale Geoengineering.

716

См. Klein N. This Changes Everything. P. 346. Наиболее заметным сторонникам климатической инженерии предъявляют обвинения в том, что у них де-факто возникает серьезный конфликт интересов. Поскольку они сами выступают за методы солнечной геоинженерии и получают на такие исследования солидную финансовую поддержку, они не должны участвовать в создании правил, регулирующих геоинженерию.

717

Liao S. M., Sandberg A., Roache R. Human Engineering and Climate Change // Ethics, Policy and the Environment. 2012. Vol. 15 (2). P. 206–221. Благодарю Януша Гузовского, докторанта Института философии при Университете Николая Коперника в Торуне, обратившего мое внимание на этот текст.

718

См. Bostrom N., Roache R. Ethical Issues in Human Enhancement // Rydberg J., Petersen T., Wolf C. (ed.). New Waves in Applied Ethics. London, New York: Palgrave Macmillan, 2007. P. 120–152; Bostrom N., Sandberg A. The Wisdom of Nature. An Evolutionary Heuristic for Human Enhancement // Savulescu J., Bostrom N. (ed.). Human Enhancement. Oxford, New York: Oxford University Press, 2011. P. 375–417.

719

Seedhouse E. Beyond Human. Engineering our Future Evolution. Berlin, Heidelberg: Springer, 2014. Печать органов, например клапанов сердца или почек, — технология, основанная на использовании биологических материалов (частиц, клеток, тканей) для создания новых элементов.

720

Однако это не означает, что подобные стратегии не нарушают прав и свобод граждан, будучи связаны с новыми типами биовласти.

721

«Риталин» — одно из торговых наименований метилфенидата, психостимулятора, применяемого для лечения СДВГ. В России (и некоторых других странах) полностью запрещен. — Прим. пер.

722

В одной из работ отмечено, что на промышленное животноводство приходится 51 процент всех парниковых газов: Goodland R., Anhang J. Livestock and Climate Change. What If the Key Actors in Climate Change Are… Cows, Pigs and Chickens? // World Watch. 2009. November/December. P. 10–19. По другим оценкам, производство мяса — источник примерно 18 процентов парниковых газов на планете: Stern N. Tha Global Deal. P. 126.

723

Kielos K. Jedyna płeć. O tym, dlaczego prześladuje cię homo oeconomicus i jak niszczy twoje życie, nie mówiąc już o światowej gospodarce. Warszawa: Wydawnictwo Czarna Owca, 2014. S. 206.

724

Anshelm J., Hansson A. The Last Chance to Save the Planet? P. 101–123.

725

К работе приложена обширная библиография текстов, посвященных метафорике и аргументации в нарративах об изменении климата: Ibid. P. 70. Note 3.

726

Anshelm J., Hansson A. The Last Chance to Save the Planet? P. 106.

727

Ibid. P. 114.

728

Ibid. P. 110.

729

Ibid. P. 111.

730

Anshelm J., Hansson A. The Last Chance to Save the Planet? P. 112.

731

Robock et al. A Test for Geengineering? // Science. 2010. Vol. 327. P. 530–531.

732

Anshelm J., Hansson A. The Last Chance to Save the Planet? P. 113.

733

См. Trenberth K. E., Dai A. Effects of Mount Pinatubo Volcanic Eruption on the Hydrological Cycle as an Analog of Geoengineering // Geophysical Research Letters. 2007. Vol. 24 (15):http://onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1029/2007GL030524/full.

734

Цит. по: Anshelm J., Hansson A. The Last Chance to Save the Planet? P. 114.

735

Ibid. P. 115.

736

Hulme M. Can Science Fix Climate Change? P. 116.

737

Ibid. P. 36.

738

Swyngedouw E. Apocalypse Forever? P. 219–220.

739

Hulme M. Can Science Fix Climate Change? P. 43.

740

Hulme M. Can Science Fix Climate Change? P. 39.

741

Ibid. P. 51. Американский климатолог Филип Раш, выступавший перед Конгрессом США в поддержку исследований в области климатической инженерии, прямо назвал эту технологию небезопасной: Vidal J. Bill Gates Bakcs Climate Scientists Lobbying for Large-Scale Geoengineering; Preston C. J. Beyond the End of Nature. SRM and Two Tales of Artificity for the Anthropocene.

742

Trenberth K. E., Dai A. Effects of Mount Pinatubo Volcanic Eruption on the Hydrological Cycle as an Analog of Geoengineering; Hegerl G. C., Solomon S. Risks of Climate Engineering // Science. 2009. Vol. 325. P. 955–956.

743

Имеются в виду в том числе и эстетические последствия: голубое небо стало бы исключительно редким явлением (скорее всего, небо было бы белым, зато рассветы и закаты — еще более впечатляющими).

744

Robock A. Will Geoengineering With Solar Radiation Management Ever Be Used? P. 202–205.

745

Preston C. J. Beyond the End of Nature.

746

Как подчеркивает Эрик Свингедув, западная капиталистическая система стремится к господству и не допускает альтернатив. Для нее, по всей видимости, характерна уверенность, что «капитализм может создать новый климат»: Swyngedouw E. Apocalypse Forever? P. 224. Геоинженерия воплощает именно такой образ мыслей.

747

Preston C. J. Beyond the End of Nature. P. 189, 197.

748

Robock A. Will Geoengineering With Solar Radiation Management Ever Be Used?

749

Kintisch E. Hack the Planet. P. 243.

750

Klein N. This Changes Everything. P. 366.

751

Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 232.

752

Ср. Launder J. B., Thompson M. T. (eds.). Geoscale Engineering to Avert Dangerous Climate Change // Philosophical Transactions of the Royal Society. 2008. Vol. 366 (1882).

753

Некоторые мыслители, например Лавлок, уже сегодня говорят о необходимости авторитарной политики — они полагают, что таких стратегий требует проблема климатических изменений. Ср. Hulme M. Can Science Fix Climate Change? P. 135. Подобная риторика свидетельствует, в какой мере эпохе антропоцена присуща нестабильность.

754

Low et al. Geoengineering Policy and Governance Issues. P. 179.

755

Tuana et al. Towards Integrated Ethical and Scientific Analysis of Geoengineering. A Research Agenda // Ethics, Politics and Environment. 2012. Vol. 15 (2). P. 136–157; ср. Stern N. The Global Deal. P. 39–40.

756

Речь идет о неравномерном распределении риска — проблеме, на которую указывает в своих работах Бек и которая более широко рассматривается в рамках социологии риска в целом: Бек У. Общество риска; см. также Bińczyk E. Technonauka w społeczeństwie ryzyka. S. 215–269.

757

Процесс истощения озонового слоя Земли стабилизировался около 2000 года: Steffen et al. The Trajectory of the Anthropocene. P. 90.

758

Robock A. Will Geoengineering With Solar Radiation Management Ever Be Used? P. 203–204.

759

Bunzl M. Geoengineering Harms and Compensation // Stanford Journal of Law, Science & Policy. 2011. Vol. 4. P. 71.

760

Grunwald A. Technology Policy Between Long-Term Planning Requirements and Short-Ranged Acceptance Problems. New Challenges for Technology Assessment // Grin J., Grunwald A. (ed.). Vision Assessment. Shaping Technology in 21st Century Society. Towards a Repertoire for Technology Assessment. Berlin, Heidelberg, New York: Springer, 2000. P. 102. Отметим, что ущерб часто касается и инфраструктур, принципов работы и каналов распространения, связанных с прежними, отвергнутыми решениями. Их сети разрушаются постепенно.

761

Whyte K. P. Now This! Indigenous Sovereignty, Political Obliviousness and Governance Models for SRM Research. P. 178; ср. Keith et al. Research on Global Sun Block Needed Now // Nature. 2010. Vol. 463 (7280). P. 426–427.

762

Whyte K. P. Now This! Indigenous Sovereignty, Political Obliviousness and Governance Models for SRM Research.

763

Nordhaus W. D. Climate Clubs.

764

По словам Кляйн, в ходе одного из своих выступлений Кит прокомментировал проблему засух, которые могут начаться после распыления серы в стратосфере, заявив, что можно будет с ними справиться, «слегка орошая» местность: Klein N. This Changes Everything. P. 351.

765

В дискуссии принимают участие наиболее авторитетные американские теоретики права, в том числе Касс Санстейн, Эрик Познер и Дэниэл Фарбер. Например, Мартин Банцл, философ из Ратгерского университета, сравнивает убытки канадского фермера, предположительно выигравшего от глобального потепления, с убытками фермера из Уганды, положение которого серьезно ухудшилось. Успешное применение геоинженерии, о последствиях которой размышляет философ, однозначно навредило бы канадцу, зато у угандийца дела бы отчасти наладились. Банцл подчеркивает, что при выплате компенсаций необходимо учитывать, что угандиец изначально находился в гораздо более трудной ситуации: Bunzl M. Geoengineering Harms and Compensation. Обсуждается и вопрос, кто и из каких средств мог бы выплатить эти компенсации. К сожалению, здесь я не могу подробнее остановиться на анализе динамики подобных дискуссий и того, насколько они вообще имеют смысл.

766

Launder J. B., Thompson M. T. (eds.). Geo-Engineering Climate Change: Environmental Necessity or Pandora’s Box? New York: Cambridge University Press, 2010.

767

Kintisch E. Hack the Planet. P. 220–222.

768

Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 234.

769

К сожалению, опровергаемую Флемингом уверенность, что до недавнего времени о климатической инженерии писали исключительно в научной фантастике, разделяют не только популяризаторы науки и техники, но нередко также исследователи техники и социальных наук (это касается, в частности, фрагмента написанной в 2014 году работы Йонаса Ансхельма и Андерса Ханссона, о которой я говорила выше).

770

Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 266.

771

Ibid. P. 262.

772

Ibid. P. 268.

773

Интересно, что сам термин «генетическая инженерия» появился в 1949 году и изначально относился к технологии воспроизводства, а не к молекулярной биологии: Stern C. Selection and Eugenics // Science. 1949. Vol. 110. P. 201–208; см. также Seedhouse E. Beyond Human. P. vi.

774

Bronzino J. D., Peterson D. R. Medical Devices and Human Engineering. London, New York: CRC Press, 2015.

775

Morgan M. G., Ricke K. Cooling the Earth Through Solar Radiation Management. The Need for Research and an Approach to its Governance. Geneva: International Risk Governance Council, 2011. P. 4.

776

Gray J. Herezje. Przeciwko postępowi i innym iluzjom. Wrocław: Wektory, 2015. S. 21.

777

Robock A. 20 Reasons Why Geoengineering May Be a Bad Idea // Bulletin of the Atomic Scientists. 2008. Vol. 64. P. 14–18, 59.

778

См. Hamilton C. Earthmasters. The Dawn of the Age of Climate Engineering. New Haven, London: Yale University Press, 2013.

779

Anshelm J., Hansson A. The Last Chance to Save the Planet? P. 118.

780

См. Zybertowicz A. «W przyszłość wkraczamy tyłem». Uwagi o cywilizacji współczesnej // Kowalski A. P., Pałubicka A. (red.). Konstruktywizm w humanistyce. Bydgoszcz: Oficyna Wydawnicza Epigram, 2003. S. 101.

781

Речь идет в первую очередь о тех областях науки, которые вызывают особое беспокойство с точки зрения будущего цивилизации, активно финансируются, существуют в переходных организационных формах и связаны с мировой промышленностью, — областях, где наблюдается рост международной конкуренции. См. Gibbons et al. The New Production of Knowledge. The Dynamics of Science and Research in Contemporary Societies. London: Sage Publikatiens, 1994. Чаще всего к ним относят биомедицину, нейронауки, фармакологию, информатику, материаловедение, нанотехнологии и изучение сверхпроводимости.

782

Hulme M. Can Science Fix Climate Change? P. 104.

783

Анекдот, который приводят в своей работе Орескес и Конуэй, наглядно иллюстрирует, как работает механизм недооценки последствий. По их словам, когда ученые, обеспокоенные возможными последствиями глобального потепления, которые должны были проявиться через пятьдесят лет, обратились по поводу этой проблемы к чиновникам в Вашингтоне, те попросили их напомнить об этом лет через сорок девять: Oreskes N., Conway E. M. Merchants of Doubt. P. 174.

784

Такую позицию выражали, в частности, сотрудники и студенты Горно-металлургической академии им. Станислава Сташица (Краков), когда их спрашивали об опасностях научно-технического развития: Mucha J. Uspołeczniona racjonalność technologiczna. Naukowcy z AGH wobec cywilizacyjnych wyzwań i zagrożeń współczesności. Warszawa: Wydawnictwo IfiS PAN, 2009. S. 170 n.; см. также Grunwald A. Technology Policy Between Long-Term Planning Requirements and Short-Ranged Acceptance Problems. P. 112.

785

Разумеется, существует множество долгосрочных этико-политических проектов, свободных от тенденции недооценивать последствия и направленных на сохранение ресурсов, защиту прав будущих поколений и других видов и переход к устойчивому развитию. См. Bińczyk E. Technonauka w społeczeństwie ryzyka. S. 349–382.

786

Fleming J. R. Fixing the Sky. P. 245–246.

787

Ср. Nordhaus W. D. The Climate Casino. Risk, Uncertainty and Economics for a Warming World. New Haven, London: Yale University Press, 2013. P. 73, 152 n.

788

Hamilton C. Defiant Earth. P. 24.

789

Kintisch E. Hack the Planet. P. 215.

790

Grunwald A. Technology Policy Between Long-Term Planning Requirements and Short-Ranged Acceptance Problems. P. 104.

791

Jasanoff S. Technologies of Humility. Citizen Participation in Governing Science // Minerwa. 2003. Vol. 41 (3). P. 223–244.

792

См. Hulme M. The Conquering of Climate. P. 13.

793

Аналогичную этическую проблему и трудность для будущих поколений представляют радиоактивные отходы. Процесс их распада длится до полумиллиона лет — по какому праву мы перекладываем эту проблему на плечи еще не родившихся поколений? Разве это не проявление вопиющего эгоизма с нашей стороны? Но современное «энергетическое расточительство» не ведает пределов. См. Plumwood V. Nature in the Active Voice. P. 37.

794

Hulme M. Can Science Fix Climate Change? P. 70.

795

Ср. Elshof L. Changing Worldviews to Cope with a Changing Climate. P. 99.

796

Ehrlich P. R. Paul Ehrlich and the Population Bomb. An Interview with Paul Ehrlich. Podcast Generation Anthropocene. 2012:http://web.stanford.edu/group/anthropocene/cgi-bin/wordpress/rebroadcast-paul-ehrlich-and-the-population-bomb.

797

Collingridge D. The Social Control of Technology. London: Printer, 1980.

798

Чакрабарти Д. Об антропоцене: Климат истории: четыре тезиса. С. 50–51.

799

Brooke J. L. Climate Change and the Course of Global History. P. 556.

800

Semal L. Anthropocene, Catastrophism and Green Political Theory. P. 87.

801

Klein N. This Changes Everything. P. 48.

802

По словам канадской журналистки, книга «Это меняет все. Капитализм против климата» далась ей труднее всех написанных ею работ. Кляйн признается: «Я каждый день сомневалась в осуществимости [радикальных решений, предложенных в книге]» (Klein N. This Changes Everything. P. 33).

803

Maris V. Back to the Holocene. P. 124.

804

Bonneuil C., Fressoz J.-B. The Shock of the Anthropocene. P. x.

805

См. Hamilton C. Defiant Earth. P. 129.

806

Foster J. B. The Ecological Revolution. P. 206; ср. Moore J. W. Metabolic Rift or Metabolic Shift?

807

Polanyi K. Our Obsolete Market Mentality. Civilization Must Find a New Thought Pattern // Commentary. 1947. Vol. 3. P. 115.

808

Ср. Alcorn S., Solarz B. The Autistic Economist // Post Autistic Economics Review. 2006. Vol. 38 (1). P. 13–19.

809

См. Hamilton C. Defiant Earth. P. 60 n.

810

Jamieson D. Love in the Anthropocene.

811

Ср. Raffnsøe S. Philosophy of the Anthropocene. P. 12.

812

Ср. Hamilton C., Bonneuil C., Gemenne F. Thinking the Anthropocene. P. 8.

813

Chakrabarty D. The Anthropocene and the Convergence of Histories. P. 53.

814

По оценкам исследователей, антиутопия как жанр преобладает в научной фантастике начала XXI века: Zwierzchowski M. Śnimy już tylko koszmary // Niezbędnik Inteligenta: Magia utopii. Polityka. 2016. Vol. 2. S. 100–104. В эпоху антропоцена люди, судя по всему, не возлагают надежд на будущее. Более того, звучат мнения, что не стоит ждать и крупных научно-технических проектов и что отсутствие воображения не позволяет надеяться на открытия большого социально-культурного значения. См. Stephenson N. Innovation Starvation // World Policy Journal. 2011. Vol. 28 (3). S. 11–16; Bendyk E. Odzyskać wizję // Niezbędnik Inteligenta: Magia utopii. Polityka. 2016. Vol. 2. S. 113.

815

Domańska E. Sprawiedliwość epistemiczna w humanistyce zaangażowanej // Teksty Drugie. 2017. S. 49–51.

Content

Эва Бинчик
Эпоха человека
Риторика и апатия антропоцена

Введение

Эпоха нестабильности на планете

Исследовательские задачи

Философия и задачи антропоцена

Структура работы

Глава 1. Изменение климата: проблема, которой мы не замечаем

Правдоподобная оценка состояния климата

Документы ООН

Глобальные катастрофы: осознать или игнорировать?

Глава 2. Эпоха апатии

Климатический тупик

Основание для надежды? Парижское соглашение по климату

Идеальный моральный шторм

Причины дениализма

Бессилие науки

Глава 3. Начало дискуссии об антропоцене

Два спора у истоков дискуссии

Ранний плейстоцен, Колумбов обмен, промышленная революция или 1950 год?

«Великое ускорение» как начало антропоцена: формирование науки о Земле как системе

Чисто геологический спор? Или идеологический тоже?

Глава 4. Формирование словаря эпохи человека

«Коварная» проблема

Политический аспект кризиса на планете

Конец природы

Незамеченная агентивность природы

Геоистория, новая концепция времени и ответственность за будущее

Границы воображаемого?

Непрерывный апокалипсис и фетишизация катастрофы

Глава 5. Лики антропоцена

Сон о прекрасном антропоцене

Сокрушительная критика: самонадеянная фантазия или лживая пропаганда?

Метаболизм эпохи капиталоцена

Смиренный антропоцентризм на своенравной планете

Глава 6. Недостатки экологической рефлексии в эпоху антропоцена

Трудная задача

Опасные метафоры

Исчерпала ли себя парадигма устойчивого развития?

Ошибочные действия экологических активистов

Решение первое: экологизация гуманитарных наук

Решение второе: политика природы

Глава 7. Риторика дезинформации

Введенные в заблуждение

Неверие по заказу: global warming denial movement

Механизм гиперотрицания: действующие лица

Механизм гиперотрицания: риторические стратегии

Как сохранить авторитет науки?

Глава 8. Аварийные планы антропоцена

Климатическая инженерия: набросок проекта

Эксперименты с погодой

Приостановка экспериментов

Инженерия человека

Глава 9. Риторические ловушки технооптимизма

Риторика статей о геоинженерии в СМИ

Опасное упрощение

Отсутствие политического воображения

Риторика контроля и управляемости, маскирующая беспорядочные эксперименты

Технологии гордыни

Заключение

Уникальный потенциал дискуссии об антропоцене

Апатия… и другие аксиологические проблемы эпохи человека

Библиография

Приложение 1. Основные дискурсы антропоцена

Примечания