Сара Мосс

Фигуры света

© Анастасия Завозова, перевод, 2022

© Андрей Бондаренко, оформление, макет, 2022

© «Фантом Пресс», издание, 2022

* * *

У нас есть клинические термины для тех, кто не в себе, но не для тех, от кого не по себе.

Р. Д. Лэнг, А. Эстерсон, «Безумие: семейные корни» (1964)

Глава 1

«Благовещение»

Альфред Моберли, 1856

Холст, масло, 72 × 68,

Подписана, датирована ʼ56

Провенанс: Джон Дэлби, Манчестер, после 1860; Джеймс Данн (арт-дилер, Лондон) 1872; сэр Фредерик Дорли, 1874; завещана Национальной галерее в 1918.

Женщина сидит за столом. В лужице свечного света на зеленом сафьяне отчетливо видна правая рука с зажатым в ней пером. Тисненая золотая кромка рассекает свет, будто тропинка – лесную поляну, и Моберли изобразил блики пламени на серебряной чернильнице и на ее лице. На руке нет колец, ничего не блестит на шее, где серый воротник скрадывает бледную кожу, впадинку между ключицами. Платье – это отсутствие самого света, хотя обычно Моберли любовно выписывал одежду, цвета и фактуру тканей, кожи. Волосы женщины сливаются с обступающей ее темнотой, прически не разглядеть. Она смотрит куда-то вверх, в сторону белой стены позади стола; судя по выражению лица, в дверь только что постучали. Наверное, какая-нибудь горничная зашла с банальным вопросом насчет стирки или ужина, хотя на самом деле единственная ее служанка уже давно должна спать. Из писем Элизабет Сандерсон Моберли мы знаем, что она ратовала за ранний отход ко сну – по крайней мере, когда речь шла о других людях. Моберли поймал выражение лица, не успевшее смениться вежливостью, миг до того, как она, сказав: «Войдите», приняла любезный вид. Кем бы ни был вошедший, создается впечатление, что мадонна ему не рада.

Любой на его месте, потом говорил он Джеймсу Стриту, любой художник, хоть прошлых времен, хоть ныне живущий, изобразил бы ангела. Но Моберли интересовали не призраки, а пробелы, следы отсутствия. Фантомы, тени, отголоски; настоящие истории, твердил он, начинаются после того, как все случилось. Он так и не сознался в том, что выявил недавний анализ холста: что начал рисовать Гавриила – охваченный пламенем, неземной образ – и затем передумал. Стрит вспоминает, как тот однажды писал «Благовещение» после какой-то пирушки, при свечах, чертыхаясь в темной студии, вздымавшейся над ним церковным сводом. Обычно он работал по утрам, предпочитая встать пораньше.

* * *

– Элизабет в гостиной, – говорит ему Мэри. – Мама снова вызвала ее на пару слов.

Она убегает, перескакивая с красной плитки на красную, стараясь не наступать на синие, оставив входную дверь нараспашку. В другом конце коридора открыта дверь в сад; когда он вешает шляпу, сквозняк ворошит лежащие на подносе письма, и входная дверь захлопывается. Ему это нравится – как дышат дома, как движутся в них вещи. Слева отворяется дверь, из-за нее выглядывает Элизабет. Он не может сдержать улыбки. Женщины нынче не могут высунуться из-за двери, не могут проскользнуть в комнату. Его друг Уильям уверяет, что летом его сестры сплющивали друг дружке кринолины, чтобы протиснуться к себе в спальни, что они больше не могут прилечь на кушетку после обеда – иначе их юбки будут глядеть в потолок. Он живо воображает себе младшую сестру Уилла, Луизу, в этом положении, вид снизу.

– Это ты, – говорит Элизабет.

Привстав на цыпочки, она легонько задевает его щеку своей. Отстраняется, и он берет ее за руки, любуясь кольцом ее волос, округлостью груди под палево-голубым платьем в мелкий цветочек. От нее пахнет лавандой и свежевыглаженным бельем. Она вся его.

– Это Альфред? – кричит миссис Сандерсон.

– Я только покажу ему розы, мама.

Она увлекает его за собой, в сад, и, оказавшись под ярким солнцем, он по-совиному моргает. Он пришел пешком, прямиком из конторы, и ему было хорошо в коридоре, где пол выложен плиткой и веерное окно в двери затенено широким крылечным козырьком и где поэтому всегда прохладно. Струйка пота снова бежит по спине.

– Я сейчас принесу тебе попить, – говорит она. – Мэри делает какую-то, как она говорит, лимонную воду. Мама рассердилась, она всю мяту оборвала. – Она стоит перед ним, ее тень – камея на колышущейся траве. Она трогает его за рукав. – Вы обо всем договорились? Он наш?

Он водит пальцем по тыльной стороне ее ладони, рисует завитушки, еле касаясь кожи. По ее плечам пробегает дрожь. Хорошо.

– Завтра подпишу все документы. Ты не передумала?

Она взглядом велит ему не говорить глупостей.

– Ты ведь понимаешь, что там будет пусто? Совсем не так, как в этом доме.

Она оборачивается, берет его под руку, и вместе они идут в тень, под ивы, ее юбка цепляется за его штанину.

– Мне хочется простора, – говорит она. – Не хочется много вещей. Хочется пройтись по комнате, ни на что не натыкаясь. И никаких штор. И ковров. Пусть будет просто голый пол.

– Согласишься ли ты на кровать? – Он обнимает ее за талию. Их тени сливаются, исчезают в тени листьев ивы. – На стол? Или спать и есть мы тоже будем на голом полу?

Она отталкивает его руку.

– Я ведь говорила, что письменный стол отдала мне бабушка. И старую кровать. Смастери нам обеденный стол. Время у тебя есть. – Она взглядывает на него, что-то прикидывая в уме. – И я решила насчет медового месяца. Мне бы хотелось поехать к твоей кузине в Уэльс.

Он кивает, ему хочется присесть, дать отдых ногам. Она права насчет Уэльса, он знает, если они поедут к ее дяде в Кембридж, то вскоре он все время будет проводить с Хенли, а не с ней. Они еще увидятся с Хенли. И она ошибается, у него нет времени на то, чтобы мастерить им стол, но он все равно его сделает, для нее, для них обоих, для их дома. Столы и кровати, думает он, еда и случка: жизнь.

* * *

Господи, даруй мне покаяние всецелое во всех моих прегрешениях, также и в тех, что не вижу я по слепоте моей. Открой мне волю Твою и помоги исполнять все, как Тебе угодно. И прошу Тебя, Господи, пусть через меня и Альфред придет к свету, чтобы мы, осененные Твоей милостью и добродетелью, вошли рука об руку в Царствие Твое, когда пробьет наш час. Аминь. Она поднимается с колен, встает на ноги одним резким движением. Господь рядом, Его присутствие ложится ей на плечи, будто нагретая у очага шаль. Она подходит к окну, отдергивает штору. От дыхания летней ночи дрожит огонек свечи, тени скачут по гобеленовым обоям. На западе, за ивой, еще светло. Шелестит высокий, вровень с домом, вяз, его листья чернеют в нерешительной темноте городского неба. С дороги доносится перестук лошадиных копыт, громыханье колес – никто никуда не спешит. В новом доме, думает она, наверное, не будет слышно уличного шума. Там будут два бука, все, что осталось от леса, на месте которого выстроили новые дома. Они посадят фруктовые деревья, мама всегда говорит, что глупо выращивать цветы и тратиться на фрукты с овощами. Яблони, шафранный пепин, который тут растет за каретником, и еще айву, потому что Альфреду понравилось варенье, которое она варила из нее в прошлом году. Сливы. Мэри потом поможет их собирать. Она кусает губу. Днем она стойко переносит мысли о расставании с Мэри, иногда даже радуется им. Не стоит пускать землю в огороде под лук и картофель, их круглый год можно задешево купить в любой лавке, а вот салат и горошек она высадит. Нужен ли для огурцов парник? Что ж, думает она, а почему бы мне, почему бы миссис Альфред Моберли, и не обзавестись парником, если ей вздумается? Она отпускает штору, собирается с духом, ложится в постель. Простыни ледяные. Бабушкин стол она поставит в маленькой спальне. Если женщина сидит в гостиной, говорит мама, всем кажется, будто она только и ждет, когда ее отвлекут от дел. Чтобы поработать, иди наверх да запри дверь. (Мама и сама поставила письменный стол у себя в спальне; только у папы, говорит она, хватает духу там появляться, но после двадцати пяти лет брака он знает, что этого лучше не делать.) Альфред не хочет показывать ей эскизы нового полога для бабушкиной кровати. Пусть будет сюрприз, говорит он, в честь первой ночи в доме, и, улыбаясь, поднимает брови. Она отводит взгляд. Об этом мама тоже с ней говорила.

* * *

Ее новое платье – свадебное, как поясняет Мэри, с упоением раздражая маму, – галечно-серое, сшитое из отреза шелка, который Альфред подарил ей на Рождество. Ты не хочешь ничего гладкого, сказал он, ничего блестящего, но, быть может, сделаешь исключение для шелка? Спряденного червями в китайских горах. Он показал ей набросок придуманного им платья, и она с удивлением вскинула на него глаза. Он любит рисовать женщин среди драпировок и складок, разглядывать их, конечно, интересно, но это наряды не для церкви или работы. Она боялась, что крой окажется непрактичным, ткань – недолговечной. Но он к ней пригляделся, подумал о том, как она себя видит. Платье такое же, как и все остальные ее платья, скроено как одежда работающих женщин – чтобы юбка не стояла колоколом, чтобы подол был выше сточных канав и гниющих навозных куч, через которые ей приходится перешагивать там, куда заводит ее работа. Неразумно, говорит она, когда одежда волочится по земле, даже дома, и у слуг от этого только прибавляется бессмысленного труда. Что толку заматывать одну маленькую женщину в материю, которой хватило бы на целый взвод солдатских палаток, да и жарко ведь. Поэтому платье простое, аккуратное, и от нынешних мод в нем остался только приталенный лиф клинышком, складки на корсаже и широкие, ниспадающие рукава. («Я ими буду еду зачерпывать, – сказала она. – Маме такие рукава не понравятся». «Зато они нравятся мне, – сказал он, – и это я буду видеть тебя каждый день».) И по краю подола, по кромке треугольных «ангельских» рукавов и целомудренного выреза распускаются, змеятся вышитые фрукты, цветы и листья, бутоны, усики и пышные лепестки, виноград, клубника и круглые корончатые плоды, которые зовутся гранатами. Вышивка тоже будет серой, сказал он. Ничего вычурного, никаких контрастов. Когда платье будет готово, сказал он, отошли его мне, а я отдам его в одну мастерскую вместе с законченными эскизами. А когда мы поженимся, ты будешь мне позировать и я тебя в нем нарисую.

Кто-то – Мэри – разложил платье на кровати, пока она принимала ванну. Она сбрасывает халат, находит в комоде чистые панталоны, сорочку, тонкие чулки, которые вчера подарил ей папа («маме об этом можно не говорить»), корсет, накорсетник, нижнюю юбку. Черные туфли совсем не подходят к платью, досадно. Нет, такие мысли недостойны ее внимания. Она встряхивает головой – мокрые волосы липнут к спине – и надевает первый слой одежды.

– Мэри, – зовет она, – Мэри, теперь ты можешь мне помочь. Он знает, что невесте полагается опаздывать, таков обычай, но Элизабет вряд ли опоздает, думает он, да и миссис Сандерсон не допустит никакого жеманства. Они с Эдмундом приехали рано и сидят на скамьях для певчих, чтобы видеть, кто входит в церковь. Конечно, он знал, что Элизабет пригласила женщин из своего Общества благоденствия. Она даже спросила его об этом. Хотела его испытать, проверить. Да, ответил он, среди них больше истинных христиан, чем среди моих друзей. И не сказал, что для дружбы с ним вовсе не обязательно быть христианином. Со временем, думает он, когда она больше узнает о его мире, ее кругозор станет шире родительского. Он покажет ей радость, красоту: северный свет, падающий сквозь высокие окна на белые мраморные фигуры, дуэт голосов, берущий здание оперы наскоком, будто волны – берег, свечи и красное вино в бокалах – удовольствия, которых она была лишена всю жизнь, и в лучах его знаний она распустится как цветок. Женщины из Общества тоже пришли рано, замельтешили дети, грязные ботинки, набитые сумки. Ходили за покупками, это в воскресенье-то? (У них нет других дней для этого, мысленно слышит он ответ Элизабет, они по шесть дней в неделю проводят на фабриках, и да, лавочники, к которым они ходят, торгуют и должны торговать в День Господень. Беднякам, Альфред, отдыхать некогда.) Женщины рассаживаются, будто птицы на лугу, беспокойно, выглядывая хищников. Это не их привычная среда обитания. Плачет младенец, мяуканье новорожденного, мать вытаскивает грудь и кормит его. В церкви. Он задумывается, и уже не впервые, была ли у Леонардо да Винчи модель, кормившая грудью, и не согласится ли заметно беременная и, насколько ему известно, незамужняя Шарлотта позировать ему вместе с ребенком. Младенец будет молчать, пока сосет грудь, думает он. И конечно, со временем у него появятся собственные… Эдмунд толкает его локтем. Его родители усаживаются на свои места, и Сандерсоны стоят в дверях.

* * *

Проход между рядами скамей кажется ей длиннее обычного, длиннее, чем вчера, когда она заглянула в церковь на минутку – собраться с мыслями. Витражное окно – крест пред зелеными холмами, ловцы человеков над синим морем – сияет на западной стене. В желтом солнечном свете мерцают ленты пылинок под алтарными окнами. Алтарь украшен лилиями. Люди оборачиваются. Здесь только женщины из клуба[1], мама с Мэри и родители Альфреда. Все, кто уже и так много раз ее видел. В серых лайковых перчатках потеют руки. Шпилька давит на кожу за ухом, и шею щекочет прядка волос, которой там быть не должно.

– Все хорошо? – тихонько спрашивает папа.

А если нет, думает она, если нет? Она берет его под руку, забывает, что другую руку, в которой она держит букет белых роз, надо поднять. Альфред стоит на самой верхней ступеньке у алтаря, лицом к прихожанам, будто священник. Она поднимает голову и идет к нему.

Все будет хорошо. Она об этом позаботится.

* * *

Ей не впервые, напоминает она ему, путешествовать поездом. Они с мамой ездили в Ливерпуль послушать миссис Хеншоу, которая рассказывала о своей работе, и несколько раз – три раза – папа брал ее с собой, когда ездил к члену правления в Олтрингем. И все равно, думает он, глядя на ее плечи под пелериной, на то, как она задирает голову, словно пытаясь учуять какой-то слабый запах, ей не по себе. Она, наверное, читала в газетах о том, что именно на этом направлении пассажиров уже несколько раз грабили, но, учитывая то, где она ходит почти каждый день и зачастую одна, он сомневается, что она боится преступников. Тогда чего же? Он вздыхает, придерживает для нее дверцу купе, протягивает руку, чтобы помочь подняться на ступеньку. Она обеими руками приподнимает юбки, и он видит кружевные вставки у нее на чулках. У молодой женщины найдется немало поводов для уныния в первое утро свадебного путешествия.

– Ты сидишь против движения, – говорит он ей.

Она не отводит взгляда от окна.

– А может, я хочу видеть, откуда уезжаю.

– И не смотреть, куда едешь? Не самое обнадеживающее начало, Элизабет.

Она отворачивается от окна, взглядывает себе под ноги и снова принимается наблюдать за носильщиками, которые грузят чемоданы в тележку, за одетой в розовый шелк дамой под вуалью, оживленно говорящей что-то мужчине, который слушает ее слишком внимательно, чтобы приходиться ей мужем.

– Ну конечно. Жене полагается обнадеживать мужа. Прошу прощения.

Он сидит напротив нее и со своего места заметит первые проблески моря, а когда пути будут изгибаться, увидит паровоз – радости, о которых он еще даже толком не думал.

– Ты сердишься на меня, – неуверенно говорит он.

– Альфред, даже в браке я не стану думать только о тебе. Я уезжаю из дома, разумеется, это сказывается на моем настроении. Неужели ты не взял с собой газету?

Газету он взял, сомневаясь, правда, уместно ли читать сегодня, в первый день, который они проведут одни, вместе. Он вытаскивает газету из саквояжа, разворачивает ее перед собой как ширму, принимается за чтение. Он перестал следить за тем, что происходит в Италии, а после вчерашнего разговора с отцом он опасается, что все-таки есть темы, о которых человеку просвещенному, похоже, полагается иметь мнение. Элизабет – которая теперь не отрывает взгляда от двух маленьких мальчиков, гоняющих по платформе мяч из скомканной газеты, – кажется, как раз такой человек. Правой рукой она нащупывает сквозь перчатку кольцо на левой руке и начинает пошатывать его, будто больной зуб.

– Можем отдать в переделку, – говорит он. – Если тебе неудобно.

Она вопросительно на него взглядывает.

– Кольцо, – уточняет он.

– Не нужно.

Правая ладонь Элизабет смыкается над левой, так обычно берут за руку вертлявого ребенка, чтобы перевести его через дорогу. Это как с милостыней, думает он, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая. Что-то в этом духе. Он откладывает газету, вытаскивает альбом и начинает зарисовывать ее руки.

* * *

Звучит свист, поезд рывком трогается. Карандаш подпрыгивает, Альфред чертыхается. В ее клуб женщин допускают только при условии, что они не будут сквернословить, – неважно, что они себе позволяют в других местах. Станционные плиты за окном начинают бежать быстрее. Она еще видит двух мальчишек, которым, как сказала бы мама, куда полезнее было бы поучиться какому-нибудь ремеслу. Мэри сказала, что хочет помочь Беатрис в клубе на этой неделе, и мама согласилась, пусть помогает, самое время ей увидеть, в каком мире она живет. Мэри, сказала мама, заметив ее восторги по поводу вышитого платья Элизабет, в последнее время слишком много думает о всяких безделушках, к четырнадцати годам пора бы это уже перерасти. Вокзальные часы на другом конце платформы становятся все меньше. Сегодня понедельник, мама поедет в Сэлфорд, в новую школу, чтобы потом написать еженедельный отчет учредителям. Журнал наказаний вызывает беспокойство, кажется, мисс Хелстон не поняла, что в отношении телесных наказаний у комитета очень твердая позиция. Насилие, говорит мама, учит только насилию, порывы своих страстей нужно обуздывать самим, а не полагаться в этом на других. Мост возносит поезд над позорными жилищами Хьюма. Под мостом спят люди, и не только пьяницы и уличные женщины, но и дети, которым больше некуда податься. Всего несколько ночей под этими сводами, и их детство закончится. Она вспоминает, как мама учила ее владеть собой. Сейчас, Элизабет, я повяжу тебе на руку ленту, чтобы ты, глядя на нее, вспоминала о своем проступке и знала, что я о нем тоже помню. Если свою службу она сослужит, то в воскресенье мы ее снимем. Знаешь что, Мэри, перед тем как выйти из дому, положи-ка вот этот камешек в ботинок и зашнуруй покрепче, чтобы каждый твой шаг напоминал тебе о том, как ты нас разочаровала. Мама собирает камешки в парке, складывает их в стоящую на столике у двери корзину, которую сплел кто-то из ее подопечных. Право же, мама, говорит Мэри, этак ты и власяницы велишь нам носить. Может, тебе станет легче, если ты попросту надерешь мне уши? И стоит маме отвлечься, как Мэри снимает ботинок, прямо на улице, и вытаскивает камешек. Мэри уже знает, что камешек надо сберечь, а вернувшись домой, притвориться, что он все время был у нее в ботинке; мамины методы не сказать чтобы жестокие, но она верит в целительную силу боли. Элизабет опасается, что в подобных случаях ей будет недоставать маминых наставлений. Нужно как можно строже следить за собой, строже обычного.

Она скрещивает ноги. Альфред, не спросив разрешения, рисует ее. Нужно чем-то заняться – шитьем, чтением или написать письмо. Мама дала ей новую книгу миссис Хеншоу, о женщинах и труде, чтобы она с пользой провела время в поездке. Они уже на окраине города, и небо светлеет. Вдали виднеются холмы, и она мысленно представляет себе школьный атлас. Вот хребет Англии, вздымается над Трентом и сбегает к Клайду. Она никогда не бродила по холмам, не бывала в Шотландии и, до сей поры, в Уэльсе. В рощице ерзают на ветках листья. Он, думается ей, не лицо ее рисует. Руки так и мелькают, для такого крупного мужчины у него очень тонкие пальцы. Она вспоминает тяжесть его тела в темноте, в гостиничном номере с непривычными формами и очертаниями, с накрахмаленными простынями, оказавшимися грубее домашних. Надеюсь, мадам, вы выспались, ухмыляясь, сказала горничная, которая принесла им утром чай. Надеюсь, вы тоже, с улыбкой ответила она, сидя в наглухо застегнутом пеньюаре. Как будто не могла, если б захотела, отпустить шуточку повульгарнее тех, что этой девушке приходилось слышать в людской. Она знала, чего ожидать, и реальность удивила ее разве что своей буквальностью. Он действительно засунул это туда. И он сделает это снова.

– Альфред, – говорит она, – ты слышал историю о девушке, которая в брачную ночь, оставив мужа в гостиной, поднялась в спальню и усыпила себя хлороформом? И оставила на подушке записку: «Мама сказала, можете делать все что вам угодно».

Карандаш зависает над бумагой.

– И это не слишком-то обнадеживает. – Он взглядывает на нее. – Тебе хотелось бы, чтобы и твоя мама снабдила тебя хлороформом?

Теперь они едут через поля, по чеширской пологости.

– Нет, и ты это прекрасно знаешь.

Карандаш снова приходит в движение.

* * *

Когда он замечает огни Пеннард-Хауса, уже давно стемнело. Вокруг чернеющие в летней ночи изгороди и кокосовый запах дрока, которым их обдает всякий раз, когда колеса повозки соскальзывают на обочину. Он даже решился приобнять ее, и хотя она по-прежнему сидит вытянувшись в струнку и все толчки и кочки отзываются в ее теле так, словно оно на шарнирах, она его не оттолкнула.

Она снимает капюшон.

– Нас кто-то дожидается.

– Миссис Брант. Экономка. Будет чай и бара брит[2].

Она оборачивается к огням на холме:

– В доме много прислуги?

К слугам она не привыкла. Миссис Сандерсон держит кухарку и всего одну горничную, полагая, что здоровому взрослому человеку ничто не мешает самостоятельно одеться и развести огонь в камине. Оно и к лучшему – учитывая его доходы.

– Никто не зайдет к тебе в спальню, пока ты сама из нее не выйдешь. Тут все живут по-деревенски. И еда здесь деревенская тоже.

По утрам – свежие яйца, а, может, еще и бекон с фермы. Домашний хлеб и только что сбитое масло. Он надеется, что после медового месяца Элизабет будет управляться с хозяйством получше, чем это делал он, пока жил холостяком.

– Есть мне хочется, – признается она.

* * *

Он мнется возле двери, соединяющей их комнаты. Все-таки в гардеробной стоит односпальная кровать, да еще разостланная, словно бы миссис Брант думает, что ночевать он будет здесь. Уже поздно. Элизабет устала. Он прижимает ухо к замочной скважине. Какая нелепость, говорит он сам себе, ты ведешь себя нелепо. Слышно, как льется вода, тяжелый кувшин со стуком ставят на мраморный умывальник. Струйки с дребезжанием стекают обратно в таз. Она умывается. Она уже надела ночную рубашку. Он постучит.

– Альфред? – говорит она. Пауза, шлепанье босых ног по половицам. Дверь открывается. – Я и не знала, что мужья стучат.

Он пожимает плечами.

– Ну вот, я стучу. Я думал, ты…

Он оглядывает ее с ног до головы. Босые ноги, с плеч сползает белая льняная рубаха, больше напоминающая саван, чем ночную сорочку новобрачной. Распущенные волосы, бледное и влажное лицо. Она очень похожа на темпл-смитовского Лазаря, только без бороды.

– Входи же, – говорит она. – Мы ведь теперь женаты.

* * *

Бекон и вправду есть, и миссис Брант в фартуке стоит у чугунной плиты, которая тянется вдоль всей кухни.

– Доброе утро, – говорит она. – Выспались? Будете завтракать? А что миссис Моберли?

Она взглядывает в сторону лестницы.

Он усаживается за выскобленный сосновый стол, древесное зерно под его пальцами кажется теплым, как кожа, как женские бедра. Кузина Фрэнсис, думает он, наверняка давным-давно встала. «Я вам обоим буду очень рада, – написала она, – и знаю, что вы меня простите, если я, как и прежде, буду заниматься своими делами. Вам с миссис Моберли, конечно, захочется гулять и рисовать, а я потом с удовольствием послушаю обо всех ваших приключениях. В июне у меня столько работы в саду».

– Жена скоро спустится, – говорит он.

Румянец заливает лицо до ушей.

Миссис Брант подмигивает:

– Вы это впервые сказали?

– Я и не думал, что это прозвучит так странно.

Мысленно он уже примеривался к этому. Моя жена.

– Эдвард, позволь мне представить миссис Моберли. Не его мать.

Она ставит перед ним чайник.

– Привыкнете.

Она возвращается к бекону, берет из миски на столе яйцо, разбивает его в сковороду. И еще одно. Из-за ее спины ничего не видно, но он слышит, как потрескивает раскаленный жир. Она, наверное, вспоминает собственную свадьбу, когда впервые услышала, как мистер Брант – который, думает он, уж сколько лет покойник – назвал ее «женой».

– И скоро?

– Быстрее, чем вы думаете. – Она приподнимает краешек яичницы деревянной лопаткой, опускает обратно на сковороду. – Люди ко всему привыкают, вот что удивительно. Даже к войне, как говаривал мой муж. Мне, правда, всегда казалось, что к младенцам привыкаешь до странного долго. И к тому, что кто-то умер. Тут уж годами удивляться можно. Жена ваша тоже яичницу будет, не знаете?

– Не знаю, – отвечает он. – Мы с ней завтракали только однажды.

* * *

Теперь она понимает, почему о свежих яйцах в Манчестере говорят так, будто это упавшие с неба звезды. Чревоугодие, и ничего более, говорит мама, когда тут же, рядом, живут семьи, которые уже лет пять не ели вообще никаких яиц. Желтки темно-оранжевые, почти красные, зажаренные на беконе белки похрустывают. Она вытирает тарелку наколотым на вилку кусочком хлеба с зернами овса на корочке и какими-то семечками в мякише.

– Это твоя кузина там, в саду? – спрашивает она. – В ситцевом платье и соломенном капоре?

Такие капоры в последний раз видели в городе, когда мама была еще девочкой.

– Фрэнсис очень любит свой сад. Если ты закончила, можем к ней выйти.

Она провела несколько вечеров с его родителями и знает, что они ее одобряют. Не мотовка. Спокойная, благовоспитанная, а ведь сплошь и рядом только и говорят о том, на какие немыслимые союзы осмеливаются молодые художники. С ней он остепенится. Они боялись, наверное, что он женится на какой-нибудь своей натурщице. Но хватит ли одной респектабельности, чтобы заслужить одобрение кузины Фрэнсис? Элизабет оправляет юбку. По крайней мере, кузина Фрэнсис – мисс Моберли? – одета очень просто.

Снаружи холоднее, чем она думала, ветер яростно тянет ее за юбку, зато между небом и деревьями виднеется море. Белые волны вскидываются, обрушиваются в синеву, плывет корабль с башенкой белых парусов, похожих на развешанные для просушки листки бумаги.

– Прогуляемся потом к берегу? – спрашивает она.

Море она, конечно, видела и до этого. В Ливерпуле и еще, однажды в детстве, в Моркаме, с папой, хотя и помнит только, что был сильный отлив и от этого сам океан казался очередной выдумкой взрослых, вроде того, что Земля вертится вокруг Солнца, а облака сделаны из воды.

– Можешь взять с собой краски, – предлагает она.

Тогда он сможет сесть где-нибудь и заниматься своими делами.

– Но мне хочется пройтись с тобой, – говорит он. – Миссис Брант, конечно же, соберет нам ланч.

Кузина Фрэнсис не слышит их шагов по траве. Он кашляет, затем касается ее руки.

– Альфред! – Она старше, чем думала Элизабет, под капором виднеются седые пряди, но стоит она совсем не горбясь и рыхлитель держит высоко, как иная старуха, бывает, держит веретено. – А вы, стало быть, Элизабет. Добро пожаловать, дорогая.

Она целует Альфреда в щеку, пожимает холодную руку Элизабет.

– Ну и как вам замужняя жизнь?

Я теперь никогда не бываю одна, думает Элизабет, и пока что мне совершенно нечего делать.

– Мы очень признательны вам за приглашение, – говорит она. – Я впервые в Уэльсе.

Кузина Фрэнсис похлопывает ее по руке.

– Надеюсь, воспоминания у вас останутся самые счастливые.

* * *

Они спускаются к морю по тенистой тропинке, и деревья у них над головами смыкаются в тоннель из яркой листвы. Альфред указывает на растущие вдоль обочины колокольчики и медвежий лук, замечает фиалки, спрятавшиеся в кустах ежевики. Дрок щетинится желтыми цветами и темными лезвиями шипов, издает непривычный аромат. Слышится птичье пение, но самих птиц не видно, словно бы это поет сам день. А в Манчестере коричневое марево и жара. Дома Мэри, наверное, сидит в саду, читает под ивой, и разглядеть ее за плакучими ветвями можно, только если подойти совсем близко. Мама заперлась у себя в комнате. На обед будет вареное мясо с картошкой, и запах еды потом еще долго будет висеть в воздухе. Тропинка делает поворот, и перед ними море. Плоские камни на берегу кажутся продолжением дороги и исчезают в воде, словно бы приглашая ее не останавливаться, уходить дальше, в море. В волнах вспыхивает солнце. Песок покрыт серой и розовой галькой, будто веснушками. Линия прилива исчеркана бурыми водорослями. Она подхватывает юбки и пускается бегом, вскакивает на нагретые солнцем камни, у ее ног плещется вода. Он ставит наземь корзинку с ланчем, смотрит на нее – как развеваются на ветру ленты ее шляпы и хлопают юбки, как она с улыбкой глядит на небо. Она оборачивается и замечает, что за ней наблюдают.

– Иди сюда, – кричит она. – Мы ведь женаты, значит, ноги помочить можем, правда?

Он подходит к ней, берет за руку.

– Мы можем даже искупаться, если захотим. Мы ведь женаты.

Они находят теплый плоский камень, залезают на него, усаживаются. Она открывает корзинку с ланчем; неудивительно, что она такая тяжелая. Там, в белой эмалированной посудине с голубой каемкой, лежат пирог с выпеченными на корке глянцевыми листочками, головка салата и голубой бумажный кулечек – наверное, с солью. Две бутылки пива – она еще ни разу не пила пива, мама не одобряет – и фрукты, похожие на желтые сливы, но с теплой ворсистой кожицей, от которых ей хочется отдернуть руку, словно бы от чего-то живого, и опять бара брит, хлеб с изюмом, намазанные маслом, сложенные вдвое куски. Пара тарелок, пара ножей, пара вилок, пара салфеток. Столовые приборы, которые свело вместе ее замужество. Право же, глаза режет, когда сидишь на солнце. Альфред ложится на спину.

– Прилив начинается, – говорит он.

Чтобы выложить пирог, нужна ложка, а ложек нет.

Она поддевает корку ножом.

– Это важно?

Он поднимает голову.

– Конечно, важно. Мы с тобой ниже границы прилива. Вода поднимется дальше нашего камня, и мы застрянем здесь на двенадцать часов, пока она снова не схлынет.

Он опускает голову, вытягивает руки, задевает ладонью ее спину. Они где-то в десяти футах от границы прилива.

– Или нам снова придется намочить ноги.

– Или мы можем остаться здесь, есть абрикосы и любоваться морским светом. Можешь декламировать стихи, пока я буду тебя рисовать.

Мясная начинка с крапинками зелени вываливается из пирога, когда она пытается переложить кусок ему на тарелку.

– Я ничего не смогу продекламировать. Мама говорит, зубрежка – главный враг женского образования. То есть я могу повторить склонения немецких существительных. Или проспрягать французские глаголы. Хоть все до единого. Но меня никогда не заставляли заучивать имена всех монархов в хронологическом порядке, и мама никогда не покупала всякие эти дамские поэтические хрестоматии. Она говорит, поэзию можно читать, можно не читать, но не стоит рубить ее на куски на потворство неразвитому интеллекту.

Он солит лист салата. Она кладет себе кусок пирога, поменьше, чем ему. Мама считает, что все мучное вредно.

– И ты с ней согласна? – спрашивает он.

Она отрывает себе немного салата.

– Да.

* * *

Ночью она просыпается. В комнате нет часов, да, сказать по правде, и не нужны они, поэтому миссис Брант с кузиной Фрэнсис как будто бы даже и не заметили, что она вчера проспала. Наверное, захоти она, и смогла бы всю жизнь спать до восьми и завтракать яичницей с беконом. От одной мысли по телу пробегает дрожь. Стараясь не слишком дергать одеяло, она переворачивается на другой бок, вытягивает ноги. Слышится вздох Альфреда, затем снова его ровное дыхание. Лунный свет пробирается под мятые занавески из набивного ситца со слишком тяжелым для такого материала подбоем, в зазор между ними. В доме тихо так, как дома никогда не было, это тишина старых каменных стен и темных полей, что тянутся до самого моря. Она пытается представить, как выглядит море в темноте. Поворачивает голову. От волос Альфреда пахнет помадой, от его ночной сорочки – хозяйственным мылом, не таким, как у нее. Со временем, думает она, когда у них будут общая кровать, общая прачка, общее мыло, они будут пахнуть одинаково. Мистер и миссис Моберли. Сзади на шее волосы у него растут так же густо, как и на груди; она и не знала, и мама ничего ей не сказала о том, что мужчины с головы до ног покрыты волосами, как обезьяны.

Ей хочется подойти к окну, поглядеть на деревья, на небо. Вечером они слышали сов, она никогда не видела сову. У нее чешется нога, и Альфред, похоже, притащил в кровать песок с берега. Теперь она еще долго не будет спать одна.

Альфред сделал новый полог для бабушкиной кровати. Спрашивал: цветы и плоды, цветы и птицы? Придумывал узор для обоев с пчелами и цветущей жимолостью. А нельзя ли, чтобы они были без узоров, спросила она, белые или палевые, чтобы заметнее были резные опоры для полога? Ах ты квакерша, сказал он, у жены художника – и такой вкус! Скажи-ка, Элизабет, картины на стенах должны тоже быть безо всяких рисунков, чтобы рамы были заметнее? Новый полог, говорит он, будет для нее сюрпризом, когда они приедут домой. К ним домой. Сейчас там красят стены, оклеивают их обоями. В каких-то комнатах почти не будет мебели, как ей и хочется, – до тех пор, пока они не смогут позволить себе правильные материалы, но ему важно, чтобы гостиная и столовая были обставлены, чтобы было где принимать будущих клиентов. Они ведь еще и поэтому купили дом, говорит он. Она не стала ему напоминать, что дом купил папа. Он, конечно же, ждет, что она станет давать обеды для всех этих людей, играть роль хозяйки. Он подарил ей книгу по домоводству, словно считает, что маминых наставлений будет недостаточно.

– Элизабет, – шепчет он.

– Ш-ш-ш. Еще ночь. – Она легонько поглаживает его, как когда-то, давным-давно, спавшую вместе с ней Мэри, которую мучили кошмары.

– Знаю. Ты не спишь.

– Я проснулась от лунного света, – говорит она.

Его лучи теперь клонятся в другую сторону, тянутся по черным половицам к петельчатой кромке умывальника.

Он садится в кровати. Волосы взъерошены, на левой щеке отпечаток смявшейся наволочки.

– Хочешь выйти? Посмотреть на луну как следует?

Хочет ли она?

– Что, прямо в ночных сорочках? Альфред, что скажет кузина Фрэнсис? И миссис Брант, разве она не здесь ночует?

– Нет. – Он откидывает одеяло. При виде его торчащих из-под сорочки ног она снова думает об обезьянах, об обезьянах в белом ситце. – Не удивлюсь, если кузина Фрэнсис сама сейчас в саду, разговаривает с розами, что-нибудь в этом роде.

Он отдергивает занавеску.

– Великолепие. Ты только посмотри. Идем!

Она отводит взгляд, когда он надевает брюки, натягивает одеяло до самой шеи. Мама настояла на том, чтобы из свадебных обетов убрали ее клятву во всем покоряться мужу. Тебе нужно быть свободной, чтобы делать то, что должно, сказала мама Элизабет, а мы с тобой знаем, что Альфред не сможет, по крайней мере поначалу, наставлять тебя в делах духовных. Это тебе надо привести его к Богу. Но свобода эта дана ей вместе с обязанностью не идти на поводу у собственного упрямства и своеволия. Слушайся мужа, когда речь идет только о твоих интересах, чтобы добиться независимости там, где это действительно важно. Мама не предвидела, что ее будут уговаривать окунуться в море в одной сорочке и панталонах или выйти во двор посреди ночи в ночной рубашке. Она переворачивается на бок, ловко встает – так, чтобы подол не задрался выше лодыжек.

– Подай мне накидку, – говорит она.

* * *

Я перестану все это замечать, думает она. По этой дороге я буду ходить каждый день и не буду видеть, какие деревья высокие, как сквозь листья каштанов пробивается небо. Не замечу кирпичного узора на дымоходе, который выложили расстаравшиеся строители, не увижу желтой лепнины на колоннах, каменных ананасов на воротных столбах. Этот фонарь ночью будет светить в окно нашей спальни, а изгородь с годами разрастется так, что за глицинией не будет видно шпалер. Экипаж останавливается, и клевавший носом Альфред вскидывает голову.

– Добро пожаловать домой, – говорит он.

Она вылезает из экипажа, не дожидаясь, пока кто-нибудь подаст ей руку, распахивает кованую калитку, идет, хрустя гравием, к парадной двери. Ключа у нее нет. Ее так и тянет толкнуть дверь, дергать за ручку, пока та не поддастся. Альфред еще расплачивается с кучером. Она заворачивает за угол, где меж двух эркерных окон – столовой и гостиной – находится зимний сад. Альфред так и не успел переделать витражные панели над окнами. Она знает, что и эта дверь на замке, она и должна быть на замке, но все равно ее толкает, а затем идет дальше, к черному ходу, мимо высоких кухонных окон. Дверь покрасили в темно-зеленый, оттенок ей не нравится, и здесь тоже заперто. Позади слышится хруст гравия.

– Лучше ключом, – говорит он, протягивая ей ключ. – Это от парадной. Остальные в доме.

Она берет ключ, обгоняет Альфреда, проходит меж живых изгородей обратно – на выложенное плиткой крыльцо. Оно шире, чем крыльцо у нее дома, здесь поместятся несколько человек с зонтами или, прикидывает она, смогут встать рядом две женщины в кринолинах. Ключ не поворачивается. У нее дрожат руки. Не надо ей помогать. Он стоит на ступеньках, у нее за спиной. Она входит в дом под бряцанье медного дверного молотка.

Оказавшись в квадратном холле с тиковыми полами, пружинистыми, как сказал строитель, для танцев – хотя танцевать тут негде, – она останавливается. Вокруг ждут своего часа пустые комнаты. Ждут, когда начнется их жизнь. Здесь были строители, думает она, они ели сэндвичи из бумажных пакетиков и пили пиво у меня в гостиной, ходили вверх-вниз по моей лестнице в пыльных ботинках, насвистывали у меня в спальне. Только у Адама и Евы был по-настоящему новый дом.

– Можно войти? – спрашивает он, выглядывая из-за двери.

Она оборачивается:

– Прости. Это же твой дом. Но ты здесь часто бывал, а я видела его только однажды.

Он входит, решает, что, пожалуй, не надо брать ее за руку. Она отходит в сторону, идет в гостиную.

– О.

Разумеется, она знала, что эту комнату он уже велел покрасить и оклеить обоями. Все равно что в лесу заблудиться, в сумеречном осеннем лесу. Теснятся пожухлые лозы, тянутся, извиваются их бледные усики, и просветы меж темных листьев складываются для нее в какое-то подобие глаз, вытянутых носов. Картинные рейки – как же можно вешать картины на таких-то обоях? – буро-коричневые, будто сырая глина, ни в одном доме она прежде не видела такого цвета, и стены над ними – еще темнее, словно торф, словно разверстая могила. Даже потолок тут цветной, цвета лужи на грязной дороге.

Он подходит к ней.

– Над шторами я еще работаю, – говорит он. – Нравится?

В окне искрится залитый солнцем сад, его зелень слишком пестрая, слишком яркая для этой подземельной комнаты.

– Здесь довольно темно, – говорит она. – Даже в июле.

– Зимой растопим камин. Зажжем свечи, повесим бархатные шторы.

И будем себя чувствовать, думает она, будто лисы в подлеске, только вот лисьи норы не служат им еще и витринами.

– Тебе не нравится.

Он ее муж. Это ее дом. Может быть, со временем он научится – она его научит – ценить более простую жизнь.

– Я к такому не привыкла, – отвечает она. – Сам знаешь, какие простые у мамы вкусы. Я не приучена разбираться в такой пышности. Такой броскости.

(Он тянется к ее руке.) Покажи мне столовую.

* * *

Он смотрит на нее – она идет впереди, вскинув голову, покоряясь неизбежному.

– Дорогая, ты же знаешь, это моя работа. Наше пропитание.

Она останавливается в потоке солнечного света, у эркерного окна. Там стоит его стол, сделанный из древесины рухнувшего пять лет назад грецкого ореха, которую сберег для него отец. Столяр из него не блестящий, он и сам это знает, но старшина в мастерской помог ему с пазами. Никаких львиных лап, никаких будто искривленных рахитом ножек, он только – памятуя о задуманных им обоях с жимолостью – вырезал на одной из двух подстольных опор цветок и пчелу, что-то вроде подписи. Стульев пока нет, ни одного.

Она делает вдох, движутся плечи, она хочет что-то сказать, умолкает, опускает руку на блестящую столешницу. Пробует снова.

– Этот мне нравится. Он попроще. Удобнее.

Она может представить, как шьет здесь или читает, не чувствуя себя будто на сцене. На стенах бледный яблоневый цвет, листья и ветви, и в каждом узоре дважды по маленькой коричневой птичке.

– Когда обставим комнату, это приглушит обои, – говорит он. – И я думал на лето вешать здесь муслиновые занавески, а на зиму, наверное, бархатные шторы цвета листвы.

– Да, – говорит она. – Да, Альфред, я согласна.

Она подходит к нему, дотрагивается до пиджака.

– И мне понравилась твоя пчела, твоя пчела-работница. А полог для кровати уже привезли?

Они поднимаются по голым ступеням, ее юбки задевают колосья балясин. На столбцах перил резные желуди.

* * *

Возвращаться в клуб все равно что первый раз выйти из дома после болезни. Обручальное кольцо то и дело бросается в глаза, как ленточки, которые мама повязывала ей на руку. Она знает, что женщинам захочется послушать о ее медовом месяце. Она сворачивает во двор и не подносит к лицу платок, хотя в такую жару здесь пахнет еще хуже обычного. А люди живут здесь, дышат этим воздухом, пьют эту воду. Она вспоминает валлийские колокольчики.

– Лиззи!

Это Мэри, дожидается ее на крыльце вместе с другими женщинами. Черная юбка запылилась, лицо под соломенной шляпкой взмокшее, красное. Они обнимаются, щеки у Мэри прохладнее, чем у нее.

– Мама отпустила тебя одну?

Мэри берет ее за руку.

– Она меня привела. Она пошла в школу, а потом пойдет в больницу, к миссис Хейтер. Сказала, что до трех часов не вернется. Ох, Лиззи, как я по тебе скучаю. С мамой так трудно. Можно я буду жить с вами?

Элизабет гладит растрепавшуюся косичку Мэри.

– Нет, дружок. И ты сама знаешь почему. Но, если мама разрешит, можешь прийти к чаю. Альфред любит, когда у нас к чаю пироги и сэндвичи. А потом он проводит тебя домой.

Потому что у Элизабет и Альфреда полно работы. Потому что Мэри еще учится. Потому что папа будет слишком по ней скучать. Но в основном потому что мама этого не допустит, потому что мама с Мэри еще не закончила.

Элизабет отпирает дверь.

– Входите же, – говорит она. – Миссис Браун, миссис Хэмпсон. Миссис Дженкин, как там малыш? А вы, миссис Мерфи, оправились ли от болезни? Простите, но вы очень похудели.

Мэри растапливает печь, наливает в чайники воду из бутылок, которые по распоряжению Элизабет доставляют сюда три раза в неделю. Она прекрасно знает, что попадает в реку.

– Садитесь, прошу вас. Миссис Мерфи, вот стул пониже.

Миссис Мерфи, которая накануне свадьбы Элизабет потеряла третьего ребенка, откидывается назад, прислоняет голову к деревянной спинке стула. Глаза у нее ввалились. Прежде она чинила всю свою одежду, но теперь сквозь прореху в юбке торчит голое колено. На ней мужские ботинки, один расшнурован, рыжие волосы сбились в колтун на затылке. Баюкающая младенца миссис Дженкин встречается взглядом с Элизабет, качает головой.

– Чаю, миссис Мерфи? Печенья?

Мэри выкладывает иголки, нитки, наперстки. Открывает ящики, где у них лежит раскроенная, готовая для шитья ткань – они шьют не верхнюю одежду, которую носят взрослые, с таким эти женщины не справятся, а детскую и еще нижнее белье, которое для пристойности куда важнее. Уличным женщинам зачастую нечего надеть под платье. Женщины из клуба, может, и ходят в обносках, но зато у них, по выражению Мэри, «солидные устои». Элизабет старается не думать о том, что некоторые ее солидные устои остались лежать под камнями на валлийском берегу. Она берет книгу с полочки под окном – «Проповеди для матерей». Если почитать им подольше, то на личные вопросы времени почти не останется.

– Мэри, найди банку для печенья, – говорит Элизабет. – Что же, миссис Дженкин, вы ничего не раскроили на прошлой неделе?

* * *

– Так что, миссис Моберли, вы напишете учредителям?

Внутри что-то сжимается, болит. Может быть, все обойдется. Перед выходом из дома она проверять не стала, запретила себе, потому что проверяла и проснувшись, и после завтрака. От проверок ничего не изменится. Но теперь – она делает еще глоток чаю, – теперь ей действительно нужно в уборную. По крайней мере, разумно будет заглянуть туда перед выходом.

– Миссис Моберли?

– Да-да, конечно. Прошу прощения.

Все собравшиеся обмениваются улыбками. Новоиспеченная жена с новоиспеченным именем. Пусть так и думают. Она ерзает. Кажется, потекло? У нее побаливает грудь. Прошла всего-то неделя. Или две. Человеческое тело ведь не железнодорожные часы. У нее и раньше бывали задержки.

Нет, снова проверять она не станет, проверит, когда ей и вправду придется выйти по нужде. Новый тротуар к осени замостили плиткой. Если она ни разу не наступит в зазор между плитками, нет, если она наступит в каждый зазор. Если успеет досчитать до двадцати, прежде чем мимо проедет телега. Предстоят расходы. Оплатить врача, наверное, поможет папа, дома на чердаке лежит старая колыбелька Мэри, а уж до чего они с Мэри поднаторели в шитье одежды для младенцев, но ведь им придется – придется ведь? – нанять служанку-сиделку[3]. А еще приданое для новорожденного и какая-то мебель для служанки. И для детской. Глупо говорить, что ребенок им не по средствам. Доходы Альфреда в десять раз выше, чем у самых зажиточных семей в ее клубе, а там почти в каждой не меньше четверых детей. Но она не понимает, сейчас не понимает, откуда эти средства возьмутся.

Можно сесть на омнибус, но это стоит денег. Она пойдет пешком. Она переходит дорогу, отвечает на приветствие дворника. Мама всегда говорила, что женщины сгущают краски, говоря о родах, как солдаты, у которых байки при каждом пересказе обрастают новыми подробностями. Они не приучены себя контролировать, говорит она, ну и разумеется, им не обеспечен должный уход. Позволь мы себе при каждом удобном случае кричать и плакать, то убедили бы и себя, и окружающих в том, что наше положение невыносимо; мы так себя не ведем, если ошпарили руку, – Мэри тогда как раз ошпарила руку и разрыдалась – и мы так себя не ведем, если нам нездоровится. У бедных женщин нет твоего воспитания и твоей самодисциплины, а богатых женщин приучили считать себя хрупкими, болезненными существами, которые не могут встать с кресла, не подвергая себя опасности. Если ты окажешься в положении, Элизабет, живи, как и жила раньше, уделяй моциону столько же времени, сколько и обычно, питайся как можно умереннее, и тогда, я уверена, тебе, как и мне, это не причинит никаких неудобств, которых рациональный человек не смог бы вынести. Большинство женщин, привыкших трудиться на свежем воздухе, чье здоровье не подорвано ни городом с городской едой, ни роскошью и бездельем, переносят это время без особых страданий, и дети у них почти всегда рождаются здоровыми и крепкими.

У нее стерты ноги. Когда она придет домой, то, может быть, заварит чаю и посидит в саду, всего пару минут. Кажется, у нее не такой рациональный ум, как у мамы.

* * *

Он, как обычно, просыпается на рассвете. В их спальне по-прежнему нет штор, он подготовил эскизы – как полог, только чуть посветлее, – но признает, что пройдет время, пройдут месяцы, прежде чем ему удастся их заказать. Мама предлагает их старые шторы, говорит Элизабет, но он не доверяет временным решениям, он слишком часто видел, как клиенты оставляли картины повисеть пока что, пока они не дойдут до багетчика, и три года спустя эти картины висели на тех же местах и в тех же уродливых рамах. Если он разрешит Элизабет повесить этот ситчик, то будет смотреть на него каждое утро всю оставшуюся жизнь.

Листья на буках начинают желтеть, вертеться в такт шелесту ветра. Пусть кто-нибудь потом сгребет их с лужайки, не то осенью они залепят ее всю, точно мокрая бумага. По его мнению, буки хорошо соседствуют с другими буками, а не с тщательно подстриженной травой и розовыми кустами. В их саду будет идти вечная битва за то, чтобы насадить человеческие представления о порядке в пространстве, которое, если его оставить в покое, скорее всего, снова станет непролазной чащей, лесом, что рос здесь когда-то. Он был бы не прочь жить в лесу. Элизабет уже заговаривала о фруктах и овощах. Нужно будет найти кого-то, кто почистит им лужайку, подровняет изгородь. Нужно будет оплачивать эти услуги. Ему пора вставать, поработать над эскизами для миссис Чемберлен. Он осторожно откидывает одеяло, чтобы не разбудить ее, но она спит как убитая. Даже дыхание не меняется. Ему не хочется будить ее, но когда он касается ее руки, в ответ ни звука, ни движения. Может, конечно, и забавно, что сейчас, в это лето их медового месяца, у них нет мебели, но теперь он начинает понимать, что зимой им будет уже не так весело, что контраст между публичным и частным пространством в доме может стать своего рода высказыванием на тему сравнительной важности его работы и их брака. Она этого не говорила – пока. В конце концов, она сама много времени проводит вне дома, трудясь в трущобах. Она лучше него знает, какие богатые они на самом деле бедняки. Она не из тех женщин, что падают духом из-за каких-то штор. Ведь правда? Она шьет. Что-то белое, размером не больше салфетки, но заметно сложнее, стереометрия на тонком ситце. Она часто разговаривает, когда шьет, наверное, это занятие требует меньше вдумчивости, меньше сосредоточенности, чем живопись. Скорее как столярничество. Может, и он когда-нибудь научится. Неплохо было бы работать по ткани самому. Он снова взглядывает на «Манчестер таймс», которую держит в руках. Смеркается. Хоть она и сидит под окном, ей, наверное, все труднее различать белые стежки на белом материале. Она разглядывает шитье, легонько его дергает, хмурится.

– О чем ты думаешь, – спрашивает он, – когда шьешь?

Она делает еще стежок, тянет нитку мимо листьев в окне.

– В этот раз – о смерти и загробном мире. – Она поднимает голову, улыбается ему. – Но это мне не свойственно. Наверное, гораздо чаще я думаю о том, как бы так приготовить обед, чтобы обойтись без похода по лавкам, не лучше ли было выбрать моим женщинам другой отрывок для чтения или по-другому с ними этот отрывок обсудить и осмелюсь ли я сказать хоть что-нибудь маме насчет Мэри. Обычные блуждания праздного ума.

– Но сегодня ты думаешь о смерти?

Он складывает газету.

– Сегодня мне сказали, что одна из женщин потеряла сына. Ему было десять. Несчастный случай на фабрике. Не смогли унять кровотечение.

В окне подрагивают листья. Птица пересекает квадратик бумажного неба.

– Ох, Элизабет. Ты пойдешь к ней?

Она откладывает шитье. Теперь, должно быть, совсем темно.

– Через пару дней. Пойду на похороны.

Голова у нее клонится вниз. Руки наконец-то перестали двигаться.

– Элизабет? Может, попозируешь мне? Для портрета.

Он не в первый раз спрашивает. Она то слишком занята, то слишком устала. Может, на следующей неделе. Разве ему больше нечего рисовать?

– Сейчас?

Он встает, протягивает руку:

– Давай хотя бы начнем. Отыщем позу. В новом кресле?

Она убирает шитье в стоящую на полу корзинку.

– Хорошо. Но я очень устала. И я не стану сидеть в кресле без дела. Или у себя за столом, или нигде.

Это уже что-то. Потом, когда она привыкнет к самой идее позирования, к его взгляду и разделяющему их холсту, он всегда сможет уговорить ее пересесть. Он поднимается вслед за ней на второй этаж, где по углам прячется тьма.

– Но ты надень платье, – говорит он. – Пожалуйста. Свадебное платье.

– Уже поздно, Альфред. У меня был тяжелый день. Надену в следующий раз.

* * *

Он зажигает для нее свечу, встает на колени, чтобы расправить юбки.

– Ты и с натурщицами себя так ведешь? Поправляешь им одежду?

Она знает, что его натурщицы не всегда одеты. Знала с того самого дня, когда встретила его в галерее, где мама говорила о ничем не скованных женских формах, свободных от китового уса и стальных пластин.

– Так же, как и Вермеер, несомненно, раскладывал цветы и фрукты.

– Значит, они для тебя – цветы и фрукты? И Шарлотта?

Шарлотта родила на прошлой неделе и позировала до самого конца.

– Когда они позируют мне, я вижу только линии фигур и света, цвета и формы. Ты же знаешь.

Да. Он не ищет красивых лиц и изящных рук, ему нужен яркий контраст, «интересный угол». Он не смотрит на них так, как на нее. Он встает, делает шаг назад.

– Вот так и сиди. Сиди и не двигайся.

Это напомнило ей классную комнату. Мы так ерзаем, Элизабет, когда отвлекаемся на свое низменное тело. Ты думаешь о своих волосах, о заусенце на пальце, о застежках лифа, а когда наш разум занят подобными вещами, он закрыт для света и благодати. Тебе нужно приучиться думать о вещах более возвышенных. Мама сшила парусиновые варежки и надевала их Мэри, чтобы отучить ее накручивать пряди волос на указательный палец.

Она держит голову неподвижно.

– Ты не против, если я буду писать? Какой смысл мне сидеть за столом, если нельзя работать.

Он уже рисует.

– Посиди тихонько хотя бы один вечер. Потом будешь писать.

Ей нужно написать учредителям, всем двадцати двум, попросить еще денег, потому что женщины просили ее купить для клуба буквари и письменные принадлежности. Ей нужно переписать протокол последнего собрания. Ей нужно, вспоминает она, закончить подсчет домашних расходов, потому что Альфред в пятницу захочет на них взглянуть. Он хмурится, похоже, из-за ее талии. Что ж, неудивительно. Она борется с зевотой. Ей в жизни так не хотелось спать. Если вдруг во второй половине дня она оказывается дома, ей приходится гулять по саду, чтобы не уснуть, писать и шить стоя.

Он перестал рисовать. Он ждал, что ей будет не по себе, думал изобразить ее замешательство. Он знает, что, позируя ему, она признает свое поражение, – она ведь не его натурщица, которая делает свою работу, не заказчица двух нарисованных им портретов, которой хочется увидеть себя его глазами, она позирует ему, потому что он ее муж и он этого потребовал.

Ему хочется написать ее поражение. Но тут что-то еще, в линиях ее подбородка, в том, как она глядит на страницы, на которых он велел ей ничего не писать, не только покорность, но и тревога. Печальный секрет.

– Элизабет, ты хорошо себя чувствуешь?

Она поворачивается к нему, глядит прямо в глаза.

– Хорошо, спасибо. Но мне бы хотелось поскорее лечь спать. Когда ты закончишь.

На то, чтобы закончить, уйдет несколько недель, думает он. И тогда он уже будет знать о том, чего она ему не говорит.

Глава 2

«Спящая Дженни»

Альфред Моберли, 1857

Холст, масло, 58 × 64

Подписана, датирована ʼ57

Провенанс: семья Моберли, передана в дар Фалмутскому политехническому институту Алетейей Моберли Кавендиш в 1898 г.

Одна туфля соскользнула и лежит на ковре, черное пятно на фоне размытой геометрии синего и зеленого. Другая свисает с ноги, вот-вот свалится, половинка ее тени – под креслом. Справа сквозь ситцевые занавески пробивается солнечный свет, позади нее на стене расплывчатое пятно цветка. Тело Дженни – темно-синяя дуга, потому что она свернулась в кресле, перекинув ноги через подлокотник, пристроив голову на другом. Темные волосы убраны назад, но отдельные пряди сползают по бледному лицу и шее, отчего создается впечатление, что у картины есть черно-белый центр, постепенно растворяющийся в цветном круговороте обоев и персидского ковра по краям холста. Загорелая рука свисает с кресла, ладонь перевязана белой тряпицей. Она спит – глаза закрыты, да и кто намеренно уляжется в такую позу, но лежать ей явно неудобно, словно ее швырнули в это кресло или будто она пытается выспаться в железнодорожном вагоне.

Считается, что моделью послужила домохозяйка Моберли, других изображений которой не сохранилось. Нет никаких записей о том, что подтолкнуло его к созданию этой картины, да и личность модели установлена лишь гипотетически; насколько нам известно, другой Дженни в окружении Моберли в то время не было.

* * *

Она уже долгое время не находит себе места, медленно расхаживает по комнате под привычный скрип половиц. Вот уже несколько недель она по ночам вставала с кровати, спускалась вниз – поесть, думает он – и читала, сидя в кресле, когда лежать было совсем неудобно. Она бродит по его снам, будто призрак, словно бы ей, не знающей отдыха, невыносим его покой. Будь у них еще одна кровать, он спал бы там. Он переворачивается на другой бок, прикрывает уши одеялом. Она наступает на расшатанную половицу у окна, и вместе с ее выдохом до него доносится легкое постанывание. Он садится.

– Элизабет?

Она согнулась, держась за подоконник, грузная фигура вырисовывается на фоне ночного неба. Штор по-прежнему нет.

– Кажется, тебе пора идти за мамой. Прямо сейчас.

Он не мешкает. Но и не бежит. Первый ребенок – это долго, сказала миссис Сандерсон, даже если Элизабет и покажется, что действовать нужно срочно, пусть они запомнят – нет, не нужно, во время первых родов женщины ошибочно полагают, будто надо поторапливаться. Естественные роды, сказала она, отмахиваясь от кувшинчика со сливками, которые он предложил ей за чаем, проходят безо всякой спешки и мелодрамы. Осложнения начинаются вместе с беспокойством. С Элизабет ничего не случится, сказала его теща, если она побудет дома одна, пока ты сходишь за помощью, и уж конечно, женщинам не стоит держать дома повитуху, как это принято у богатых дам. Он вспоминает, как исказилось лицо жены, когда она, закрыв глаза, привалилась к перилам, и звук его шагов по заиндевевшей мостовой переходит в дробь. Но все равно этот миг, эта дорога – одна из редких в его жизни апорий, пауза перед тем, как все переменится. Ночной воздух обжигает ему нос и грудь. Брусчатка оперена ажурным инеем, который напоминает ему о павлиньих гардинах Стрита. В вышине под звездами плывет облако, и город вокруг молчит, закрыв окна будто глаза, деревья, изгороди – все неподвижно.

Черное сажистое небо становится блекло-серым. Пусть, как обычно, идет на работу, говорит миссис Сандерсон. Еще даже доктора звать не пора, Элизабет, как и опасалась ее мать, забила тревогу гораздо раньше, чем следовало. Работающие женщины в первые часы родов продолжают заниматься своими делами, миссис Сандерсон и сама поступила точно так же. Она останется в доме и пошлет за ним, когда действительно придет время. Нет, ему не стоит подниматься к Элизабет перед уходом на работу. Элизабет позволила себе распуститься, не нужно делать ей поблажек – так будет лучше и для нее, и для ребенка. Сверху доносятся шаги, стон.

– Прошу прощения, – говорит она. – Я попробую ее образумить. Я думала, она проявит больше выдержки. Идите на работу, Альфред. Помочь вы тут ничем не сумеете, а деньги вам сейчас пригодятся как никогда.

И все равно он мнется в коридоре, ноги готовы идти, но тело не двигается с места. Почему нельзя делать поблажек женщине, которая испытывает боль? Ведь, наверное, даже в Книге Бытия рожающим женщинам дозволяется кричать, когда они испытывают страдания, оправдать которые можно только грехопадением. Возможно, надо остаться. И делать что? А у него встреча в конторе с клиентом, с богатым клиентом, который зайдет, чтобы обсудить интерьер своего нового дома и бальной залы в том числе. Миссис Сандерсон права, им нужны деньги. Ребенку будут нужны деньги. И он ничего не знает о родах. Сама Элизабет, конечно, сказала бы, что женщины лучше разбираются в таких вещах. Он медленно открывает дверь, притворяет ее за собой. Встало солнце. На траве сверкает роса, и возле клумбы, которую Элизабет вскопала у ворот, торчат яркие подснежники. Хороший день, чтобы родиться, думает он.

* * *

Ребенок плачет, его ярость расползается по дому будто дым, сворачивается кольцами под потолком. Она потеряла промокашку. Наверное, Альфред взял. Она размахивает письмом вверх-вниз, словно подает кому-то сигнал. Но тут никого нет. Дома холодно; увидев последний счет за уголь, она теперь разжигает огонь только вечером, когда Альфред возвращается домой. Она надписывает конверт. Три готовы, осталось восемнадцать. Ребенок плачет. Она запечатывает письмо, начинает следующее. Грудь покалывает, молоко течет. Низ сочится кровью. Ребенок прохудил ее, продырявил. Осквернил. Дорогая леди Хиткот, пишет она, я пишу Вам от имени всех женщин Манчестерского Общества благоденствия, чтобы выразить нашу глубочайшую признательность за Ваш вклад. Когда допишет это письмо и следующее, то посмотрит, что там у нее на обед, и покормит ребенка. Ребенок плачет. Все никак не поймет, что криком нам желаемого никогда не добиться.

* * *

– А вам не кажется, что серый слишком темный, мистер Моберли?

– Будет очень впечатляюще. Золото в гардинах будет сиять на всю комнату, лилии буквально запылают. Ваши друзья потеряют дар речи. Но мебель должна быть очень незамысловатой. Для таких эффектов важна простота.

Когда она поворачивается к нему, жар от камина разносит ее аромат. Потрескивают дрова. Часы на каминной полке вызванивают мелодию.

– Останетесь к чаю, мистер Моберли? Муж, наверное, захочет к нам присоединиться.

Она идет к звонку, шурша узорчатыми юбками, за ней тянется зыбкий шелковый след. Элизабет не носит дамасского шелка, не шелестит платьем, не притязает на пространство вокруг себя. Он никогда не видел ног миссис Дэлби. Весьма сомнительно, чтобы Джон Дэлби сознался в том, что у него есть время чаевничать с декоратором; состояние, которое он сколотил совсем недавно на железнодорожных ценных бумагах, отчего-то требует его постоянного внимания.

– С превеликим удовольствием, миссис Дэлби.

Горничная в белом оборчатом чепце вносит поднос с угнездившимся на кружевной салфетке пузатым серебряным чайником и двумя чашками с торчащими из-под блюдечек кружевами. Служанка помоложе тащит переполненную фарфоровую конфетницу и что-то под серебряным колпаком. Он втискивает свои эскизы между рядком растений в горшках и выводком дагерротипов в серебряных рамочках, стоящих на задрапированном рояле. Ему придется многому научить миссис Дэлби. Она разливает чай, держа чайник обеими руками, а затем снимает с блюда серебряный колпак. Ему вдруг хочется ударить по нему ложкой, словно это камертон.

– Для вас я велела приготовить тост с анчоусами. Джентльмены часто предпочитают его пирожным.

Он усаживается с ней рядом, берет чашку – чашку из такого тонкого фарфора, что ее можно раздавить двумя пальцами.

– Но я, миссис Дэлби, испытываю слабость к сладкому.

Она смеется. Огонь отбрасывает дрожащий свет на ее шелка и завитые волосы. После чая она сыграет для него на рояле, а на Пасху ее муж выпишет ему солидный чек, которого хватит, чтобы расплатиться со всеми зимними долгами и заказать ковер в их с Лиззи спальню.

* * *

До нее доносится хруст гравия под ногами Альфреда, и она торопливо подхватывает ребенка. Когда он вставляет ключ в дверь, она уже сидит в кресле-качалке. Она вытаскивает грудь, но ребенку сейчас важнее кричать, чем есть. Этот растущий рот, львиная пасть, яма, преследует ее во сне, пожирает ее, а, проснувшись, она еще и обязана подносить ему грудь. Десны ребенка у ее соска будто лезвия. Альфред поднимается по лестнице. Лицо у него румяное, он выглядит сытым, гладким. Ребенок тычет ей в грудь, рука холодная – может, потому и плачет. Он целует ее в щеку, поглаживает пальцем лицо ребенка. Ребенок поворачивается к его руке, тянется к ней ртом с таким отчаянием, будто рядом и нет никакой груди. От мужа пахнет внешним миром, дымом, небом и мостовыми.

– Она так весь день и проплакала? – спрашивает он. – Бедняжка Алли.

Ребенка зовут Алетейя, пришлось пойти на компромисс, потому что он носился с идеей о греческом имени, а она настаивала на том, что имя должно служить ребенку четким моральным ориентиром. Пенелопа, скажите на милость. Кому только в голову придет назвать дочь в честь богатой язычницы, о которой и помнят лишь потому, что она вечно распускала сотканное ею за день? Марта, говорит она, мама предлагает – Марта. Но библейская Марфа, сказал он, была святошей-поденщицей. Она была труженицей, сказала она, труженицей, которой воздалось за усердие и скромность. Алетейя, говорящая истину. Истина сделает тебя свободной.

Он проводит пальцем по ее груди и отдергивает руку, словно прикоснувшись к змее.

– И конечно, бедняжка Лиззи, – слишком поздно добавляет он.

– Днем она всегда плачет, – говорит она. – И почти всю ночь. Возьмешь ее?

– Минутку.

На нем щегольской рабочий костюм – костюм, который он носит, чтобы казаться преуспевающим. Ребенок любит срыгивать, выплевывать, тратить попусту молоко, которое она с таким трудом и болью производит. У ребенка на голове короста, и она отковыривает ее, бросает меж половиц, где ее не заметит Альфред, и ей не придется потом убирать. Вместе с коростой она вырывает немного тонкого пуха. Из одной ранки проступает кровь. Она размазывает ее пальцем, задевает щеку ребенка растрескавшимся соском, который снова закровоточит, когда ребенок начнет сосать; кровь в рвоту ребенка, заверил ее доктор, попала из ее груди, а не из его желудка. Это известная беда, и ее кровь никак не вредит ребенку. Ребенок плачет и не хочет есть. Она прячет грудь, приходит Альфред и забирает ребенка.

– Бедная детка. – Он похлопывает ребенка по спине, и тот пытается присосаться к его щеке. – Бедненькая Алли-баба. Лиззи, а ей не холодно? Она такая холодная.

Элизабет встает.

– Она тепло укутана, – говорит она. – Жара в доме вредна для здоровья. Но теперь ты пришел, и я разожгу камин внизу.

На лестнице, на пару мгновений, пока Альфред не придет к ней в столовую, она свободна от ребенка.

* * *

Ему нравится его контора, хоть сам бы он спроектировал ее совсем по-другому. В каменных блоках и затейливых фронтонах, ананасах и завитушках резных акантовых листьев иногда, мельком, в лучах солнца ему видится Кембридж. За тяжелой дверью, ключ от которой он иногда бессознательно поглаживает, возвращаясь домой, к Элизабет, темно-красный ковер лежит на широких половицах, в мраморных каминах пылает огонь. У всех троих декораторов кабинеты в глубине здания, на самом верху, где сквозь окна, которые выше Альфреда, льется северный свет. Клиентов не пускают дальше первого этажа, откуда те пытаются разглядеть виднеющуюся в лестничном пролете многоярусную серебряную вазу работы самого Джеймса Стрита, в которой всегда стоит пышный букет оранжерейных цветов. Процесс творения, говорит Стрит, должен быть скрыт за завесой тайны. Это ведь все равно что начинять колбасу, но покупателям нравится думать, что в деталях кроется что-то тайное, переворотное.

И может, так оно и есть. Он уже несколько дней думает о рябиновых деревьях, о рисунке блестящих листьев и темных плодов, о соразмерности промежутков и углов между листьями, о гроздьях ягод. Он даже не знает, где бы еще в природе встречался такой цвет, такой насыщенный оранжево-красный. Женское платье такого цвета назвали бы «огненным» – у миссис Дэлби есть вечернее платье почти такого же оттенка, – но даже в бесконечном многоцветье пламени нет той глубины, какая есть у спелых ягод рябины. На севере считают, будто рябина отпугивает духов. Или, может, призывает их, он точно не помнит, но в любом случае связь с народными поверьями ему нравится. Фон ему, наверное, потребуется палевый, но вначале он хочет опробовать голубой, ту самую бледную голубизну робкого весеннего неба, цвет, который в других условиях он назвал бы «цветом яиц дрозда». (Когда он в последний раз видел яйцо дрозда? Он не помнит, видел ли он его вообще, как знать, может, цвет, о котором он думает, к дроздам не имеет никакого отношения.) И крепкая летняя зелень листвы – он вспоминает валлийские изгороди – смелый подрамник для его пламенеющих ягод. Он отпирает дверь и взбегает по лестнице, в уме уже смешивая краски для карандашного наброска, что лежит у него в кармане.

* * *

Мама сказала, что ей не стоит ходить в клуб, пока она кормит ребенка грудью. Пусть, говорит мама, клубом займется Мэри. Мэри полезно быть за что-нибудь в ответе. А Элизабет теперь обязана заботиться о ребенке. Мама не одобряет нянек-кормилиц, которые опаивают детей, чтобы те не плакали, ленятся вставать к ним по ночам и потому спят с ними в одной постели, а значит, могут заспать, а потом еще и учат грубостям и суевериям. Женщина, которая не может заботиться о собственном ребенке, которая не ставит образование ребенка и его моральное развитие превыше всего в жизни, недостойна быть матерью. Неудивительно, что столько девушек сбиваются с истинного пути, ведь за их воспитание, да что там, за спасение их душ отвечают нищие, необразованные слуги, в то время как матери этих девушек пребывают в праздности и уделяют больше внимания своим нарядам и болонкам, чем вверенным им бессмертным душам. Элизабет взглядывает на плачущего в колыбельке ребенка. Разумеется, у него есть душа, но эта мысль кажется ей невероятной. Пока что ребенок только и делает, что высасывает из нее молоко напополам с кровью острыми, как лезвия, деснами или – иногда на протяжении совершенно непредсказуемых промежутков времени, когда она боится браться за дела, чтобы не бросать все, если ребенок проснется, – спит. Ребенок кажется ей не человеком – животным, и даже не домашним зверьком, что мурлычет или виляет хвостом от радости, а каким-то насекомым. Ядовитым насекомым. Рептилией, разве что рептилии, кажется, обычно не издают никаких звуков. Она понимает, почему няньки опаивают младенцев. Ребенок по-прежнему плачет. Внизу, на кухне, Тэсс – «поденщица», которую они наняли по настоянию Альфреда, – громыхает посудой. Она спустится и попросит чашку чаю, а если ребенок все еще будет плакать, когда она вернется, как раз пройдет четыре часа, и тогда она его покормит. Опять.

* * *

Насчет голубого он был прав. Он вносит диссонанс в гармонию зеленого и оранжевого. Он нарисовал листья в движении, будто бы ветер пронесся по стенам, а теперь он работает над падающим на ягоды светом. Из соседней комнаты доносятся голоса, Стрит разговаривает с РДС, через пару минут придется спуститься и обсудить с Филипом Сидфордом его столовую, куда рябиновый узор, кажется, превосходно впишется. Можно попробовать выкрасить стены над картинными рейками в насыщенный терракотовый, на несколько тонов темнее ягод. Он подбавляет жженой умбры, подбавляет желтого. В дверь стучат.

– Да?

Тон выдает его истинные чувства. Нет, проваливайте.

Она просовывает голову в дверь. Они совсем не похожи, эти сестры, ни волосами, ни сложением, но в ее лице ему внезапно видится Элизабет, какой она была десять лет тому назад.

– Мэри?

Она входит в комнату. На ней темное куцее платьишко, его теща ратует за такой фасон, волосы собраны в косичку.

– Я тебе очень помешала? Прости, я просто не знала, как еще с тобой увидеться. Мама думает, я помогаю в школе.

В школе?

– Ну, сам знаешь, Альфред, в школе Святой Катерины. Она тут, за углом.

Он не знает. Туда, где улицы грязные и немощеные, где карманники прячутся в темных подворотнях, он не заглядывает.

– Но ты туда не пошла, – напоминает он ей.

– Сейчас пойду. Я волнуюсь за Элизабет. И за Алли. По-моему, Элизабет не слишком-то ее любит.

– Мэри!

Она переминается с ноги на ногу, опускает голову.

– Прости. Я не так выразилась. Я хотела сказать, что Лиззи, похоже, не в себе. По-моему, ей очень плохо, и я волнуюсь, что ребенку тоже очень плохо. Алли все время плачет.

Он промывает кисть. Еще минута – и пора будет идти вниз, и Мэри нужно увести отсюда, пока не пришли клиенты.

– Она не разжигает камина, пока меня нет, – говорит он. – Я сказал ей, что у нас есть деньги, что ребенку не нужно мерзнуть.

Мэри теребит юбку.

– Мама не одобряет, когда люди делают себе поблажки. И не только себе, кстати.

Он взглядывает на часы, она перехватывает его взгляд.

– Я уже ухожу. Прости.

Она исчезает, будто дух, от которого его спасла рябина. Или не спасла. Он собирает рисунки, дожидается, пока снизу хлопнет дверь, и затем спускается.

* * *

Мистер Сидфорд попросил его съездить в его новый дом в Боудене, захватить образцы и показать их миссис Сидфорд. Мистер Сидфорд с энтузиазмом отнесся к рябиновым эскизам – Стрит попросил Альфреда принести их, пробормотав что-то о гениальности, о художественном даре. Его жена, сказал мистер Сидфорд, придет в восторг, когда увидит, что может заказать нечто настолько новое, чего еще нет в каталогах. Альфред шагает быстро, его подгоняет успех, предвкушение новых клиентов, новых заказов и, конечно же, – денег. Правильно он сделал, что купил дом, который ему было не по карману обставить, правильно, что поверил в свою фирму, в свою работу, в себя. После рябины он займется кувшинками – может быть, основной узор стоит чередовать с высовывающейся из воды рыбой. Стрит недавно купил японскую гравюру, на которой изображен пруд с золотыми рыбками, ее автор сумел передать расходящиеся по воде круги. Но ему хочется обои с кувшинками, где тесно от листьев и ярко от лепестков. Никакой водянистости.

Прошел дождь. На дороге еще не просохли лужи, и его брюки заляпаны дорожной грязью, но он ждал, не уходил с работы, пока не выглянуло солнце, и вот оно. Деревья вдоль дороги, еще не переросшие людей, покрываются сочной сине-зеленой листвой, конские каштаны воздевают к небу свечи бело-розовых цветов, похожих на парящие в воздухе гиацинты. Говорят, маленьким детям нравится разглядывать деревья, может, как-нибудь он возьмет сюда Алетейю. Или прогуляется с ней по парку, по Королевским садам, которые всего-то в пяти минутах ходьбы от дома. Потом она будет играть там с обручем и скакалкой, будет прятаться в кустах и кормить птиц. Ему одновременно видится и коляска, и трех- или четырехлетняя Алли. Теперь у него хватит денег и на большую семью.

* * *

Она впервые рада тому, что Тэсс на кухне. Она проснулась с мыслями о ножах, на завтрак ела только кашу, потому что опасалась даже ножа для масла. И она до сих пор думает о ножах. Ребенок до сих пор плачет. Постыдись, Элизабет, говорит мама, вспомни о женщинах из клуба, которые заботятся о четверых, о восьмерых детях в жилище меньше этой гостиной, которые разводят огонь только для того, чтобы приготовить еду, да и то когда у них есть деньги на уголь, которые работают целыми днями, а по ночам встают к младенцам. Ты меня разочаровываешь, говорит мама. Моя дочь оказалась лентяйкой и трусихой! Мама права, мама всегда права. Она слабая. Она лентяйка. Ребенок взял над ней верх. Она боится выйти из дому, чтобы не купить ненароком лауданум, но если останется, то здесь есть ножи. А еще очаг и лестница. И окна – высоко, под самым коньком крыши. Ребенок плачет. Она не может взять его на руки – из-за окон, из-за лестницы, – и она не может от него отойти – из-за ножей, из-за лауданума. Поэтому она стоит тут, в дверях, а ребенок плачет. Ребенок наводит ее на недобрые мысли. Своими бесконечными криками он может обречь ее на вечные муки. До того, как он родился, она была исполнена света.

– Мадам?

Она не поднимает головы. Не стоит Тэсс видеть ее глаза.

– Мадам? Вам нехорошо?

Она расправляет плечи. Представь, что между макушкой и потолком натянута струна, всегда говорила мама.

– Немного устала, Тэсс. Спасибо. Я, наверное, повезу ребенка на прогулку.

Она входит в комнату, вынимает ребенка из кроватки. Он мокрый, от него пахнет. Она держит ребенка в вытянутых руках. Ребенок кричит.

– Тэсс, не поменяешь ли ты ей пеленки, пожалуйста? Всего разок.

Тэсс глядит на нее во все глаза.

– Конечно, мадам.

– Ну-ка, иди сюда, – говорит Тэсс ребенку. Она прижимает его к себе так, будто он вовсе и не промок насквозь от мочи, не покрыт где-то там, под слоем пеленок, засохшими экскрементами. – Иди ко мне, маленькая. Пойдем-ка, девчоночка, сейчас мы с тобой будем чистенькие и хорошенькие, да?

Тэсс уходит, и становится тихо. Она делает вдох, делает выдох – по-прежнему тихо. Она слышит, как шуршат на ветру листья вязов, как катятся по дороге колеса. Сегодня, думает она, четверг. На улице солнечно. Она отвезет ребенка в клуб. Сегодня мамин черед работать в амбулатории. Женщины захотят взглянуть на ребенка. Кажется, все они любят детей. Она и сама думала, что любит детей.

Альфред купил коляску, очень дорогую. Он говорит, что теперь у них больше денег, что теперь они могут позволить себе хорошо жить и уж точно могут позволить себе вывозить ребенка на прогулки. А еще им по карману платить няньке, предложил он, если она пожелает. Она не желает. Может, она лентяйка и трусиха, но она – пока что – не настолько распустилась, чтобы отдать ребенка чужому человеку, чтобы отречься от вверенных ей обязанностей. Да, она согласна, ей сейчас тяжело приходится, но он что же, думает, что женился на женщине, которой не под силу сносить тяготы? Он что же, считает ее слабой, или ему кажется, что она, соблазнившись деньгами, примется глупо подражать богатым дамам? Она надеется, что у нее все-таки хватит сил поставить свою бессмертную душу превыше сиюминутного отдыха. Больше он об этом не заговорит, думает она. Она и против коляски возражала, истраченных на нее денег женщинам из клуба хватило бы, чтобы несколько недель кормить семью. Если Альфреду хочется помочь детям, заметила она, пусть лучше потратится на уголь и суп для многих, чем на ненужную роскошь для одного. Но этот один ребенок – мой, сказал он, и потому мне хочется на нее тратиться. Ребенок, разумеется, от коляски в восторге. Там он воздерживается от плача, не то что у нее на руках, у ее груди или в колыбели. Тэсс возвращается, ребенок молчит, только икает.

– Уложи ребенка в коляску, пожалуйста, – говорит она и глядит, как Тэсс спускается с ребенком по лестнице, укладывает его в гнездышко из одеял, будто хрустальную вазу, будто диадему на шелковую подушечку. – Спасибо, Тэсс, дальше я сама.

Она закрывает за собой дверь, стаскивает коляску вниз по ступенькам – колеса тотчас же увязают в гравии, и она изо всех сил напрягает руки и колени, чтобы проложить дорожку к воротам. Ребенок снова принимается плакать, но на улице, даже возле дома, плач кажется тише. Может быть, она пойдет в восточную часть города, в фабричный район, шум которого заглушит даже этого младенца. Мама всегда велит ей побольше двигаться.

* * *

Он снова сидит за чайным столиком миссис Дэлби. Она пригласила его взглянуть на столовую, которая наконец готова.

– Даже не верится, что она моя, – говорит она. – Знаете, мистер Моберли, – она кладет руку – белее, меньше, чем у Элизабет, – на его рукав, – знаете, я захожу сюда каждое утро, совсем одна, и я стою тут и все смотрю, смотрю и думаю о том, что это все – мое и я могу приходить сюда и любоваться вашей прекрасной работой, когда мне только будет угодно. Мне кажется, она даже слишком прекрасна, чтобы ей пользоваться, что приводить сюда броско одетых людей, наполнять ее ароматами, запахами еды и шумом бесед – это святотатство. Разумеется, все от нее без ума – я рассказала о вас половине Чешира, – но вряд ли они смогут смотреть на нее так, как вы научили меня. О, мистер Моберли, я и передать не могу, до чего она мне нравится!

Лесть, думает он, опиум для художника. Глупые слова глупой женщины. Но он вложил много труда в эту комнату, думал о ней, шагая по улицам, бодрствуя во время беспокойных ночей Элизабет, просыпался, отчетливо видя все эти цвета мысленным взором. И он оказался прав. Золотые лилии сияют промеж изогнутых листьев, масляно-желтый цвет стен под потолком перекликается с исходящим от цветов свечением, и сероватая зелень, темнее, чем хотелось миссис Дэлби, обрамляет ее и ее новые простые стулья со столом. Высокие окна выходят на запад, и хорошо было бы увидеть комнату такой, какой она ему представлялась, – в сумерках, на заходе солнца. Она показывает свое невежество, восхищаясь ей по утрам, если она и впрямь так делает. Тем не менее она говорит, что теперь стыдится остального дома, что теперь ей хочется, чтобы каждая комната была под стать ее новой великолепной столовой, и что мистер Дэлби сказал, чтобы она наказала ему выслать эскизы для гостиной (это там, думает он, где рояль и дагерротипы). И вот он снова здесь, снова пьет чай, на этот раз с глазированными кексами вместо тоста с анчоусами.

– Вот видите, – говорит она. – Я все запомнила и специально послала Джейн к Дэниэлсу, правда ведь, Джейн?

Джейн, в чепце, в переднике, как и в прошлый раз, кивает:

– Да, мадам. Рано утром, пока не раскупили.

– Так что вам придется остаться и съесть их вместе со мной.

Огня в этот раз нет, один процеженный через кружевные занавески солнечный свет, но сквозь его пелену открывается недурной вид в сад. С его места видны побеги растущей под окном жимолости, которые подрагивают возле оборок машинного кружева – кстати, не слишком-то белого. От кружева он избавится, а заодно и от салфеточек, от ткани, которой отчего-то задрапирован рояль, от почти всех беспорядочно расставленных столиков, которые как будто нужны лишь для того, чтобы на них могли возвышаться пыльные растения в серебряных горшках с рельефными розами и ангелочками. Позволят ли ему переделать камин?

Она замечает его взгляд.

– Я почти стыжусь того, что вы рассматриваете мой дом, ведь теперь я знаю, на какие преображения вы способны! Но вы должны дать мне точные указания, что нужно купить и что нужно выбросить, вот увидите, я буду очень, очень покорной. С молоком или с лимоном?

Боже правый, думает он. На ней платье с глубоким вырезом, на полдюйма глубже, чем подобает времени суток, и она так туго зашнурована, что, наверное, еле дышит. Такую талию можно обхватить ладонями. Если на такой женщине расшнуровать корсет, примет ли она моментально прежнюю форму, будто разжатая губка, засвистят ли ее сдувшиеся легкие, вновь наполняясь воздухом? Элизабет говорит, что женщины, которые носят корсеты, слабеют, потому что их тела полагаются на силу китового уса вместо собственных мышц, и в конце концов они даже стоять не могут без опоры. Быть может, миссис Дэлби, напротив, осядет на пол, словно платье, и будет лежать, не двигаясь. Очень, очень покорно.

Их взгляды встречаются.

– С лимоном, пожалуйста.

– И прошу вас, ешьте кексы.

Он ест. Кексы вкусные. Они с Элизабет могут себе позволить покупать пирожные у Дэниэлса, но Лиззи о таком и слышать не захочет. Любая порядочная женщина может все испечь сама, только она ничего не печет. От пирожных портится пищеварение, да и вообще она слишком занята – заботится о ребенке, пишет благотворителям. Он оглядывается, представляя себе пустую комнату, обнаженную до дерева и штукатурки. Ужасные картины маслом в пышных золоченых рамах, наверное, фамильные портреты, но, может быть, если действовать тактично, их удастся сослать на лестницу. И затем он начнет все сначала. Для обоев с кувшинками здесь достаточно света. Может быть, у него получится убедить Дэлби разбить на газоне пруд с настоящими кувшинками. Этот чайный столик с клубневидными ножками на львиных лапах можно заменить чем-нибудь светлым, дубовым, где, может, найдется место и для крошечной шутки вроде вырезанной на ножке лягушки или стрекозы. Стрекозы. Занавески со стрекозами? Радужные переливы, ярчайший синий, мелькание крылышек, тельца – косые линии. Пол пусть останется непокрытым, и, может, стоит повесить на дальней стене гобелен с плакучими ивами и тенистым прудом, с кувшинками и стрекозами?

– Вижу, вы задумались. Мистер Моберли. Прилив вдохновения?

Он допивает чай, промахивается мимо блюдечка. Все равно что начинять колбасу, говорит Стрит.

– Возможно. Миссис Дэлби, покорно прошу меня извинить. Кажется, я начинаю кое-что для вас придумывать. Тогда я зайду на следующей неделе?

Она встает, будто ее потянули за ниточки.

– Разумеется, мистер Моберли. Поспешите! Как насчет следующего четверга, и тогда Джейн снова сходит к Дэниэлсу?

Он кланяется:

– Миссис Дэлби, вы сама доброта. Благодарю вас.

* * *

С коляской можно ходить только там, куда сама она обычно не заглядывает. Колеса узкие, их, конечно, делали для нянек, прогуливающихся по лондонским паркам, и они уж точно не предназначены для утопающих в грязи рабочих районов Манчестера. Так что она не может пойти в клуб, не может заглянуть ни в школы для бедняков, ни в больницу, куда мама, впрочем, и так запретила приносить ребенка. В любом случае, говорит мама, возить такую дорогую вещь по улицам, где дети отродясь не ели ничего горячего, будет совершеннейшим дурновкусием, не говоря уже о том, какой это соблазн для нуждающихся. Оно, конечно, стыдно и грешно бояться ближнего своего, но если Элизабет и Альфред так и дальше будут выставлять напоказ свое благосостояние, то в определенных местах ей лучше не появляться. Элизабет никого не боится, тем более теперь, ведь тот, кому вздумается пырнуть ее ножом, избавит ее от бесконечных мысленных разговоров о том, не сделать ли это самой, а тот, кому захочется забрать ребенка, поможет осуществиться намерению, которое сама она претворить в жизнь не может. Пусть его не будет, повторяет она как молитву, хотя с тех пор, как родился ребенок, она почти не молилась. Господи, забери ребенка, верни мне мою прежнюю жизнь, и я сделаю все что угодно, все, что ни потребуешь. Но чего требует от нее Господь, она знает, потому что видит, сколько ей дано. Она знает, ей дано то, о чем тысячи женщин по всей стране молятся еженощно: добрый муж, уютный дом и здоровый ребенок. Она неблагодарное дитя, она недостойна ниспосланных ей благ. Тебе бы встать коленями на камни, говорит мама, да возносить Богу хвалы и вымаливать прощение за свою неблагодарность. Мы с тобой сейчас вместе преклоним колени и будем просить Господа даровать тебе покаяние.

Но Он не дарует ей покаяния. Ребенок разлучил ее с Богом.

Она идет по улицам, ее сдержанный наряд и коляска служат ей защитой. Мужчины по-прежнему обращаются к ней с непристойными предложениями, и она отвечает так, как десять лет тому назад научила ее мама: «Да смилостивится над вами Господь». Вряд ли эта молитва будет услышана, зато она сбивает с толку и дает ей время уйти. Она идет по маршруту омнибуса, по мощеной дороге, отсчитывая лавки, будто бусины четок. Ленты, шляпы, мясо (кровь капает в подставленные эмалированные подносы). Скобяная лавка, на окнах, словно бумажные рождественские гирлянды, висят гроздья железных цепей. Зачем жителям Чорлтона столько железных цепей? Сапожник, обувные колодки выставлены в витрине, будто мясо в лавке за углом. Торговец фруктами, на пыльном ворсе незрелых слив виднеются отпечатки пальцев. Ребенок плачет. Еще один мясник, галантерейщик, цветочник. Она идет дальше, волосы под черной соломенной шляпой намокают от пота. У коляски есть капюшон, но раз уж ребенок все время плачет не переставая, она и не думает его поднимать. Пусть у ребенка будет повод для плача. Она переходит дорогу, хотя на другой стороне улицы нет ничего интересного, и идет дальше. Тени покосились, день близится к вечеру. Иногда ей кажется, что она слышит медленную капель уходящих секунд, каждый умерший миг – как ползущая по стеклу ниточка дождя. От брусчатки исходит жар, иссиня-черные мухи ползают по лежащему на дороге навозу, копошатся на одеяле ребенка. Наверное, снова обмарался.

Она идет дальше. Уличное движение становится плотнее, громыханье колес по булыжнику взвивается в воздух, будто шум прядильных станков из-за ворот фабрики. Она, как плугом, прокладывает коляской дорогу сквозь толпу мужчин в шляпах и костюмах темного сукна, женщин в платьях с яркими узорами – некоторые покачиваются в своих кринолинах как в лодках, под парусами зонтиков. Витрины здесь больше и чище, солнце полыхает в них, как в зеркалах. Ей хочется пить, ей всегда хочется пить.

– Мисс Сандерсон?

Уличная женщина. Заношенное платье розового шелка, заскорузлая кромка подола, дырка на груди. Из-под исцарапанного лба на нее глядит подбитый глаз, на подбородке синяк, и все же…

– Дженни? Это ты?

Дженни была… Дженни – дочь одной из ее женщин. Дженни раньше ходила в школу.

– Слыхала, вы замуж вышли. – Дженни заглядывает в коляску. – Ой, на ней муха! Бедная детка.

Если б Элизабет давали по пенни всякий раз, когда кто-то говорит «бедная детка», она бы уже купила в клуб швейную машинку. Никто не говорит «бедная Элизабет», уставшая, изнывающая от жажды Элизабет, которой все опостылело.

– Дженни, тебя кто-то ударил? У тебя на лице…

Дженни смеется:

– И не только на лице, милая. Сколько ей? Как назвали? Слыхала, что вы в положении. Да и вы ведь больше не мисс Сандерсон.

– Миссис Моберли. Ей около трех месяцев. Ее зовут Алетейя. Дженни, что случилось?

– Имечко красивое. Ничего. Работу потеряла. Тяжко вам с ней пришлось?

– Значит, тебе нужна работа? Я могу помочь, ты же знаешь.

Дженни может пойти к ним. Если Альфреду можно приводить домой клиентов, то почему бы ей не привести своих?

Дженни склоняется над коляской, гладит ребенка по голове. Плач немного стихает, ребенок взглядывает на нее.

– Это уж вряд ли. Нет, теперь не можете.

Элизабет роется в сумке. Альфред хочет, чтобы она всегда носила с собой его карточку, вдруг она с кем-то разговорится и ее собеседник захочет обратиться в его фирму, только она никогда ни с кем не разговаривает.

– Держи. Это карточка мужа, но тут мой адрес. Приходи. Если захочешь, поиграешь с ребенком.

* * *

Он слышит Алетейю первым, потому что комната, которая слишком мала, чтобы называться студией, находится рядом с комнатой, которую они зовут детской спальней, хотя ребенок почти не спит. Он занес кисть, ждет; к ней подойдет Элизабет. Внизу, где она, кажется, шьет, тихо. Он делает фон погуще. Алли берет нотой выше. Ночи снова становятся длиннее. Совсем скоро стемнеет, а при свечах ему эту часть делать не хочется. Он снова окунает кисть, держит ее над горшком с водой, куда шлепаются капли. Когда она только родилась, ее плач был похож на мяуканье кошки, и он не понимал, как это Элизабет слышит ее с другого этажа, но теперь у Алли лучше получается до них докричаться. Плач сердитый, тот же возмущенный тон, что и у миссис Дэлби, когда горничная не отозвалась на звонок. Он улыбается себе под нос, встает. Крошка Алли, принцесса Аль. Он отнесет ее Лиззи, Лиззи не надо будет подниматься по лестнице.

У Алли в комнате, которая окнами выходит на восток, гораздо темнее, и поначалу он не может ее разглядеть. Он на ощупь подходит к колыбельке и видит, что она перевернулась, лежит, вжавшись лицом в деревянные перекладины, и, похоже, не может повторить свое достижение и перевернуться обратно.

– Бедная детка.

Он берет ее на руки, хотя Элизабет считает, что не стоит вынимать Алли из колыбельки после того, как ее уложили спать. Она утыкается мокрым лицом ему в шею, он похлопывает ее по спине, и плач умолкает.

Он стоит, переминаясь с ноги на ногу, как человек, подпирающий стену на балу, и вдыхает млечный запах, исходящий от волос дочери.

– Бедная детка. Папина принцесса Алли. Ш-ш-ш. Ну-ну-ну. Папочкина радость.

Я говорю как нянька, думает он. Неудивительно, что их считают дурами.

– Ну-ну, детка. Тихо, тихо.

Он начинает тихонько напевать себе под нос – вальс, и ребенок затихает у него на руках. Не нужно беспокоить Элизабет. Он и сам справится.

Не успел он взяться за кисть, как раздается звон дверного колокольчика. На этот раз он слышит ее шаги – сначала в столовой, затем в коридоре. До него доносится ворчанье из соседней комнаты – в этот раз обходится без плача, – стук входной двери, женские голоса. Она не говорила, что ждет сегодня гостей; наверное, это кто-нибудь из этого ее Общества. Угасающего света есть еще на пару минут.

Но он все работает и работает – все-таки при свечах. Пусть и неподвижные, кувшинки не кажутся застывшими, и ему хочется передать их прерывистое движение, блеск капель и лужиц воды на их и без того блестящих листьях и еще, наверное, наметить кипящую под водой жизнь. Наконец одна свеча окончательно оплывает, другая тихонько гаснет, и когда он поднимает голову, в комнате темно и сквозь растущие за окном вязы виднеется полосатое небо. Он встает, потягивается, хрустит плечами. У Алли по-прежнему тихо.  Какая-то женщина приходила к Элизабет, вспоминает он, но сейчас внизу тоже тихо. Наверное, ушла, а он и не услышал. Легла ли Лиззи спать? Он выходит из комнаты, стараясь не наступать на скрипучие половицы, перевешивается через перила. Из-под дверей столовой виднеется свет, поэтому он спускается. Элизабет сидит на своем обычном месте и читает Библию, но напротив нее, на его обычном месте, спит женщина, лицо которой скрыто волосами. На растрепанных прядях засохло какое-то темное вещество – кровь? – и, войдя в комнату, он замечает, что в крови перепачкано и ее розовое платье, подол разорван и почти до самых колен забрызган грязью.

Лица женщины почти нельзя разглядеть за волосами, да еще в тусклом свете свечей, но с ним тоже что-то не так. Элизабет переворачивает страницу.

– Э-э… Лиззи?

– Ее зовут Дженни. – Она не поднимает глаз от книги. – Она дочь одной женщины из моего клуба, и она поживет у нас пару дней. Ее избили, очень сильно, и она очень устала.

– Лиззи?

Теперь она поднимает голову:

– Что?

– Но, Лиззи, что нам с ней делать?

Она откладывает Библию.

– Тебе делать ничего не нужно. Я посижу с ней, пока она не проснется, а потом приготовлю ей ванну, найду какую-нибудь приличную одежду и, наверное, позову к ней доктора, чтобы осмотрел ее раны.

Он стоит перед ней, кувшинки все не идут у него из головы, наверху спит их маленькая дочь, он так устал. Если он предложит помочь, она, скорее всего, отправит его искать в ночи доктора, который согласится осмотреть немытую уличную девку, или попросит уступить ей свою постель. Тебе, Альфред, не помешало бы вкусить хотя бы крупицу тех страданий, что ежечасно претерпевают десятки тысяч людей, живущих в каких-нибудь двух милях отсюда.

– Тогда спокойной ночи, – говорит он.

– Спокойной ночи, Альфред.

* * *

Когда он просыпается, комнату заливает серым светом, в детской плачет ребенок, ее рядом нет. Он откидывает одеяло – холодно; хочет того Элизабет или нет, и пусть ему придется самому опрашивать и нанимать девушку, но зимой у них будет служанка, которая будет по утрам приносить им чай и разжигать камин, прежде чем ему придется вылезти из постели. Шарлотта заходила к нему на днях, надеялась подзаработать, потому что отец ребенка ее бросил и уехал в Лондон. Он ее выпроводил, какая теперь из нее натурщица, с висящими, как пустые мешки, полосатыми от растяжек грудями и животом. Если она отошлет собственного ребенка на вскармливание в деревню, то сможет присматривать за Алли и заодно помогать Лиззи по дому. Он свешивается через перила, босой, в ночной сорочке, и кричит:

– Элизабет! Лиззи! Где тебя черти носят?

Дома тихо, Алли по-прежнему плачет. Когда он к ней подходит, она протягивает к нему руки. Он вынимает ее из колыбельки, она вся мокрая, да и голодная тоже. Бедная детка. Он заворачивает ее в одеяло, чтобы не испачкать сорочку, и укачивает ее, прижимая к плечу.

– Элизабет! Иди сюда!

Она не идет. Он кладет завывающего ребенка на собственную кровать, надевает халат и шлепанцы, несет ее вниз, в холодную пещеру коридора. Никого нет ни в гостиной, ни в столовой, ни на кухне. Из погреба на его окрик тоже никто не отзывается (впрочем, он и не думал, что она там). Алли по-прежнему плачет. Мужчина, который может смастерить стол, конечно, сумеет поменять ребенку пеленки. Они возвращаются в детскую, он кладет Алли в колыбельку, находит стопку чистых пеленок под креслом-качалкой Элизабет, какие-то крохотные одежки в шкафу. На одежках есть завязки, и он не очень понимает, куда просовывать ручку ребенка, куда ножку, впрочем, самое главное, чтобы Алли было удобно. Верхний слой одежды с нее снимается просто. Под ним что-то, что нужно стягивать через голову. Он тянет, кофточка застревает где-то на уровне глаз, плач перерастает в истерику. Бедная детка. Господи, да где же ее мать? Он опоздает в контору. Он побеждает кофточку, на следующей вещи – завязки сбоку, а на той, что под ней, – пуговицы. Когда он стаскивает с Алли носки и штанишки и разматывает пеленку, она не протестует, и он, успокоившись, рассматривает, как сложена пеленка, прежде чем кинуть ее на пол. Понятно – треугольник, сложенный вдвое. Мужчину, который знает, как задрапировать женщину, чтобы та походила на богиню Афину, не испугаешь сложенной в несколько раз тканью. Ему немного боязно из-за булавки, но и с этим он справляется. Алли дрыгает красными от холода ногами, набирает воздуху и втягивает живот, готовясь издать очередной вопль. Слеза стекает у нее по виску, и он утирает ее рукавом, чтобы не закатилась в ухо. Бедная детка. Но вот покормить ее он никак не сможет. Он надевает на нее чистые штанишки, просовывает ладошки – мокрые морские звезды – в рукава штуки с завязками. Он растягивает горлышко кофточки, чтобы было проще надевать через голову, и у него получается ее натянуть. С верхним слоем – тонкой хлопковой вещицей, от которой нет никакого тепла, – он даже не думает возиться, бросает все мокрое на пол и снова заворачивает ее в одеяло. Ему лучше, а вот ей, похоже, нет. Где, черт побери, Элизабет?!

Когда они с Алли спускаются – одетые, весьма готовые завтракать, – с улицы слышится хруст гравия, но это всего лишь Тэсс. Завтрак всегда готовит миссис Моберли, объясняет она. Миссис Моберли велит, чтобы Тэсс приходила к половине девятого, и сейчас как раз половина девятого. Завтракать он не будет, говорит он, но ему уже пора на работу. Возьмите ребенка. Миссис Моберли, кажется, вызвали помочь какой-то попавшей в беду женщине. Похоже, она задерживается, но, наверное, скоро будет дома. Если жена не вернется к обеду, пусть Тэсс, пожалуйста, пошлет за ним, вот адрес. С ребенком, видимо, тоже пока ничего не поделаешь, если до обеда Элизабет не вернется, он пойдет к миссис Сандерсон, которая знает, что делать.

* * *

Он сидит за столом у себя в кабинете. Пишет печатнику насчет обоев с кувшинками, пытаясь объяснить, какие цвета нужно подготовить к его следующему визиту, но чернила высохли, и он глядит в огонь, в камин, который впервые растопили этой осенью. Нельзя позволять Элизабет и дальше так себя вести. Особенно теперь, когда он получил два новых заказа и зарабатывает столько, что холодные комнаты и отсутствие слуг уже кажутся не признаком бережливости, а какой-то рисовкой. Но, как бы то ни было, если Элизабет не согласится на кормилицу, он сам договорится с Шарлоттой, и кто-нибудь – может быть, мать – должен поговорить с Лиззи о том, что она обязана хотя бы кормить ребенка. Он не собирается отказывать себе в удобствах, которые ему по карману, и он не собирается морить собственного ребенка голодом, отказывая ему в простейшей заботе. Он разворачивает записку, которую принесли час назад, перечитывает ее.

Дорогой Альфред, беспокоиться решительно не о чем. Я всего лишь отвела Дженни к доктору Дэвенпорту, который из милосердия принимает бедных пациентов перед началом рабочего дня; в этом мире еще остались люди, готовые пожертвовать собственным сном и временем ради облегчения чужих страданий. Сегодня четверг, поэтому рано я тебя не жду.

Элизабет.

Что ж, значит, так тому и быть. Он и впрямь пойдет пить чай с миссис Дэлби.

* * *

К чаю в этот раз эклеры, и в камине снова горит огонь. Он смахивает с рояля дагерротипы, переставляет на пол горшки с цветами и раскладывает на их месте эскизы с кувшинками, и она, рассматривая эскизы, придвигается ближе к нему. Она снова надушилась туалетной водой. Оправленные в тончайшее золото бриллианты свешиваются с ее розовых мочек, теряются в блестящих волосах, и она опять так туго зашнурована, что он, наверное, мог бы обхватить пальцами ее талию.

Он и вправду может обхватить пальцами ее талию.

Она смеется, но не уворачивается от него.

– Вам этого давно хотелось?

– Быть может, – говорит он.

Она берет его руку, кладет ее себе на грудь, на обнаженную кожу над корсажем.

– Быть может, мистер Моберли, вам давно хотелось чего-нибудь еще?

– Быть может, миссис Дэлби, быть может.

* * *

Он остается ужинать, чтобы обсудить с мистером Дэлби пруд с кувшинками. Четыре перемены блюд, три перемены вин. Стемнело еще за ужином, омнибусы уже не ходят, поэтому ему приходится взять кэб. Он старается ступать по гравию как можно бесшумнее, надеясь, что Элизабет уже спит, что завтра он сможет рано утром ускользнуть в контору и подумать о том, что он натворил. Подумать о миссис Дэлби – Эмилии, – от которой пахнет пудрой и фиалками, чья плоть так нежна, что кажется, пальцы могут пройти сквозь нее. Он осторожно открывает входную дверь, вешает пальто и шляпу на стойку перил, чтобы не скрипеть дверцей шкафа. Он крадется наверх. В их с Лиззи спальне горит свет. Он заглядывает к Алли, вслушивается, затаив дыхание, но в комнате есть еще кто-то, кроме нее, кто-то лежит, свернувшись на полу, и теперь поднимает голову.

– Сэр? Это я, сэр, Дженни. Миссис Моберли сказала, я могу тут поспать. Я пригляжу за девочкой, если она проснется посреди ночи.

Он уходит. Шлюха в комнате Алли, которая спит вместе с его маленькой дочкой? Он идет к себе в спальню, закрывает дверь. Элизабет читает Библию, сидя в постели.

– Лиззи, – говорит он, – Лиззи, чтобы завтра же утром этой женщины в нашем доме не было. Я заберу Алетейю, мы с ней переночуем внизу, и когда я завтра вернусь домой, чтобы этой уличной потаскухи тут не было. Поняла?

Она опускает книгу.

– Эта уличная потаскуха, Альфред, – пятнадцатилетняя девочка, над которой джентльмены сначала надругались, а затем избили. Точнее – двое джентльменов, одновременно, во вторник. И они оставили ее в таком состоянии, что даже исполни я твою просьбу и выгони ее обратно на улицу, она более не сможет заниматься ремеслом, которым в последние полгода спасалась от голодной смерти. Как по мне, самое малое, что джентльмены среднего класса могут для нее сделать, – это обеспечить на пару дней едой и кровом. Рассказать тебе, Альфред, что сделали с ней такие мужчины, как ты?

– Элизабет!

– Мужчины, от которых закон не может ее защитить и которые, может быть, прямо сейчас измываются над ее сестрами, не боясь правосудия, даже не рискуя репутацией. Мужчины, которые знают, что на улицах полно девочек, с которыми они могут сколь угодно предаваться своим извращенным наклонностям. А ты хочешь оградить свою дочь от нее? От нее, а не от них?

Он садится с ней рядом, осторожно протягивает к ней руку. Ее трясет.

– Альфред, если ты вышвырнешь Дженни на улицу, я уйду вместе с ней.

И Алли, думает он, ты заберешь Алли?

– Я не говорил, что ее нужно вышвырнуть на улицу. Я не хочу, чтобы она спала с Алетейей.

– Она сама попросилась. Она любит детей. Она ни разу в жизни не спала одна. Она сама еще ребенок.

– Ребенок? Который полгода провел на улицах?

Элизабет подтягивает к себе колени, упирается в них подбородком. Волосы у нее заплетены в косу, и он вспоминает их первую ночь в Уэльсе.

– На улицах есть дети и помладше нее. И да, они дети, хоть детство у них и украли.

Он пытается представить, что сказал бы на это Стрит, или Эдмунд, или РДС. Жена привела к нам пожить уличную девку. В комнате дочери на полу спит шлюха.

– Завтра подыщи ей какое-нибудь другое место. И мне не нравится, что она спит с Алли. Я отнесу колыбельку вниз и посплю на кушетке.

* * *

Назавтра он возвращается домой, и Дженни уже нет. Но два дня спустя он приходит, Элизабет куда-то вышла с Алетейей – в коридоре нет коляски, – и Дженни, одетая в платье Лиззи, снова спит на его месте. Солнце скользит по обоям с яблоневым цветом, одна туфля свалилась с ноги на персидский ковер, и ее бледное лицо, темные волосы и синее платье выделяются на фоне света и нежной расцветки столовой. Рука у нее по-прежнему перебинтована; Лиззи говорит, что она пыталась – безуспешно – закрыться от осколков стекла. Он приносит со второго этажа бумагу и пастель, садится за стол и начинает рисовать.

Глава 3

«Этюд в серых тонах»

Обри-Уэст, 1866

Холст, масло, 192 × 127

Подписано – О.Б.У., датировано 1866

Провенанс: сэр Фредерик Дорли, 1867; Элайза Мортон – подарок на свадьбу, 1881; Джеймс Данн (арт-дилер), 1891; после 1897 – миссис Джеймс Кингсли (Нью-Йорк); в собственности семьи Кингсли.

Две девочки в одинаковых платьях и туфлях сидят в одном кресле. Их юбки сливаются, и кажется, что в кресле сидит какое-то серое ситцевое существо с четырьмя обутыми в черные сандалики ногами, двумя парами сложенных рук и двумя головами – одна чуть выше и темнее другой. Вольтеровское кресло обито серым бархатом, девочки привалились головами к его крылышкам. Волосы у них не убраны, спадают на плечи. Девочка помладше вытянула ноги. За ними – уголок рояля и серо-лиловая стена. Вся картина пронизана светом, но его источник определить невозможно, это как с пасмурным английским небом – время года, время суток может оказаться каким угодно. Девочки глядят прямо на зрителя. Художник даже не попытался скрыть их скуку.

* * *

Уткнувшись подбородком в перила, Алли смотрит вниз. Красное дерево кажется теплым, но у него ледяная отполированная поверхность, и стоять босиком тоже холодно. Она прячет руки в рукава ночной рубашки и проверяет, можно ли открыть рот, если подбородком упираешься в перила. Она двигает челюстью из стороны в сторону, словно бы она – частичка дерева, которая пытается высвободиться. Внизу, в коридоре, горят свечи. Папа отказывается устанавливать газовые рожки, тогда цвета станут совсем другими. Она перевешивается через перила, вытягивает губы в трубочку, изо всех сил дует, чтобы пламя заколыхалось. Прицеливаться трудно. Из столовой доносится папин смех, и голоса взмывают за ним вслед, будто стайка вспугнутых птиц.

– Ну что, вышли?

Мэй висит на ручках дверей их спальни, готовясь оттолкнуться от пола.

– Тсс. Нет еще. Все разговаривают.

– Они никогда не встанут из-за стола. Никогда-никогда.

– Тсс. Ты что, думаешь, они тут до утра будут сидеть? Дженни зайдет подмести, а они там так и сидят, в вечерних нарядах?

Мэй перестает раскачиваться на дверях.

– Да. Сидят, и пьют вино из красных бокалов, и смеются. И когда мы спустимся к завтраку, они там будут сидеть, и в обед тоже.

– Тэсс принесет новые блюда, а они и не заметят! – говорит Алли. – Папа скажет, угощайтесь овсянкой, миссис Сидфорд. И будут разговаривать дальше. Наверное, надо идти спать.

Мэй хмурится.

– Ты говорила, нам достанется десерт, когда его унесут. Говорила. Ты говорила, там засахаренные сливы и рахат-лукум.

Алли выпрямляется, как будто крючок тянет ее голову к потолку.

– Смиряясь с разочарованием, мы показываем силу нашего характера, – говорит она. – Ладно. Подождем еще немного. Я буду Обри, а ты будешь РДС, и мы встретили призрака в Венеции.

– Можно я буду призраком?

– Нет. Ты опять забудешь, что завывать надо шепотом.

– Не забуду. Я запомнила. После прошлого раза.

Алли помнит тоже. Воровать сладости – очень дурная затея, такое обычно проделывают дети в книжках, которые дарит ей Обри, но в настоящей жизни ни за что не получится.

– Ладно. Ты будешь призраком. Но давай уйдем в спальню и закроем дверь. Если они все-таки встанут из-за стола, мы услышим.

Этой осенью они больше всего любили играть в венецианского призрака Обри. Иногда папа разрешает им брать реквизит в студии, и тогда Алли любит наряжаться принцессой с копии портрета Луизы Урбинской, которую сделал Обри, – заворачивается в красный бархат, накручивает на голову бутафорские ожерелья, потому что Обри сказал, что призрачная дама была богато одета и усыпана драгоценностями. Чаще всего, правда, им приходится довольствоваться заурядным призраком в ночной рубашке. Первые несколько дней в Венеции Обри и РДС жили в отеле, но отель был дорогой и кишел блохами, поэтому они отправились искать жилье. День выдался жарким, и РДС хотел рисовать отражения в каналах, но Обри заставлял его идти дальше, сверяясь со списком адресов, который им дала какая-то сердобольная дама. Почти все комнаты были уже сданы, потому что многие любят ездить в Венецию, глядеть на воду и рисовать красивые церкви и дворцы. (Да, сказал папа, поедем когда-нибудь, когда подрастешь. Если мама разрешит.) Наконец, уже на исходе дня, когда оба они уже взмокли и устали и тени дворцов скрыли все отражения, они постучались в дверь, которую открыла дама и сказала, да, у нее есть свободная комната, на самом верху, прямо под крышей. Обри и РДС вошли в деревянную дверь и оказались в холодном каменном коридоре, больше похожем на амбар, чем на часть дома, отсюда же открывался спуск к маленькому каналу, чтобы живущие здесь люди могли подплыть к самому входу. Дама провела их еще через одну дверь, и они принялись взбираться по каменной лестнице, такой исхоженной, что, несмотря на ясный день, карабкаться по скользким ступеням было непросто. Они все поднимались и поднимались, выше и выше, на лестнице становилось все теснее и теснее, и Обри уже не осмеливался поглядеть вниз, но дама по-прежнему шла впереди, держа спину прямо, совсем как мама, и шурша черными юбками. На каждом этаже были двери, которые, как думал Обри, вели в мраморные залы, где камины размером с мамину кладовую, а окна занавешены ветхими бархатными занавесями. Но дама вела их не в эти залы, а все выше и выше по лестнице и привела наконец к сводчатой двери. На лестничном пролете для всех троих не было места, поэтому Обри остался стоять на ступеньках, по-прежнему не решаясь посмотреть вниз. Она вытащила огромный железный ключ, величиной с половник, и они вошли вслед за ней в открытую дверь. После полутемной лестницы свет, северный свет, льющийся сквозь слуховые окна, ослепил их. Она сказала, что чердак – это одна комната, без перегородок, и что он занимает пространство целого этажа. Им пришлось подныривать под потолочные балки, Обри прежде не видел столь массивных стволов, из таких, наверное, строили венецианские галеоны, которые плавали по Средиземному морю до самой Африки и Святой земли. Когда Обри шагнул во фронтон, то через слуховое окно увидел гнездо с голубятами – нет, не с голубчиками, Мэй, – под колпаком трубы, с другой стороны стекла, которое не мыли с тех самых пор, когда эти самые галеоны загромождали наш узкий мир собою[4] (это Шекспир, Алли, когда-нибудь мы с тобой его почитаем). За голубями начинались волны красных черепичных крыш, и вдали виднелся купол Сан-Джорджо-Маджоре. Они в любом случае сняли бы эту комнату, но оказалось, что здесь еще и чисто, есть две кровати и другая вполне приличная мебель, а на маленькой печке можно греть воду и готовить. Дама сказала, что стирать белье им может ее прислуга, а за углом есть превосходная траттория, откуда им могут носить обеды по сходной цене. Свое, отдельное жилье в Венеции! Обри готов был ее расцеловать, тем более когда она – пока они подписывали документы – рассказала им, что какие-то люди уверяли, будто видели тут призрака, знатную даму, жившую здесь двести лет назад. Сама она не знала, с чего бы знатным дамам разгуливать по чердакам, при жизни или после, но, как бы то ни было, призрачная дама была совсем безобидной и даже хорошенькой. Английские джентльмены ведь не испугаются?

Обри понял, что ждет появления призрака, особенно поздними вечерами, когда они с РДС сидели за столом при свечах, писали в дневниках, отвечали на письма и обсуждали случившееся за день. Бывало, он просыпался ночью и вдруг понимал, что силится разглядеть что-то в комнате, где всегда что-нибудь поскрипывало или потрескивало. Днем чердак сильно прогревался, окон было не открыть, и поэтому дверь на лестницу они ночью не закрывали. Может быть, через нее призрак и войдет? Этого, конечно, не случилось. Он знал, что она не появится, ведь призраков не существует. По крайней мере, в дождливой и практичной Англии. Но однажды утром, средь бела дня, РДС встал рано и ушел рисовать, а Обри слонялся без дела, потому что проспал и проснулся с головной болью, как это иногда бывает со взрослыми. Он пытался разложить одежду по местам, как вдруг заметил какое-то движение на другом конце комнаты, прямо возле фронтона. Да, Мэй, там, где были голубята. Треклятая головная боль, подумал он, но фигура не исчезала, и когда он наконец поднял голову, то увидел темно-синее шелковое платье, цвета самого темного оттенка синего на павлиньем хвосте, с пышными, будто паруса, юбками и глубоким квадратным вырезом. Лица ее он отчего-то разглядеть не мог, в утреннем свете оно казалось каким-то размытым, хотя платье он видел так же ясно, как видит сейчас Алли, – но заметил жемчуга в темных волосах и кружевной чепец из того же павлиньего шелка. Страшно ему не было. Она расхаживала взад и вперед по комнате, как это делают встревоженные или погруженные в свои мысли люди, сложив перед собой руки в молитвенном жесте, а может, просто рукава у нее были узкие и женщины раньше так и ходили. Обри стоял там как дурак, так и держа в руках некоторые предметы туалета, – да, Алли, это вежливый способ сказать «нижнее белье». Бог знает, что об этом бы подумала призрачная дама, но она, похоже, его не замечала. И потом она вот так – пуфф! – и исчезла, а он уселся на кровать, гадая, не задремал ли он, часом, не сошел ли немножко с ума. Может, и сошел, потому что больше он ее не видел, и, кажется, РДС на самом деле ему не верит. А мы верим, сказала Алли, мы верим, правда, Мэй?

* * *

– День новый сияет над брегом морским. День новый скользит по лугам заливным.

Папа тянет последнюю ноту, пока у него не сорвется голос. Он поет эту песню почти каждое утро, но поет так ужасно, что Алли толком не знает, какой тут полагается быть мелодии. Она натягивает одеяло на голову.

– Свет в город летит и летит по холмам. К железным дорогам и в Англию к нам. Девочки, неужели мне нужно спеть еще куплет?

Он стягивает с Алли одеяло. Он раздернул шторы, и свет бьет в глаза.

– Ну же, принцесса Аль. Опять засиделась до ночи, пока мы ужинали? Пора вставать.

Мэй садится в кровати и оглядывается, как будто никогда прежде не видела их спальни. Она оклеена обоями с шиповником, которые папа придумал специально для них, словно бы не хотел, чтобы ночью к ним пробрались принцы, и на полу лежит шелковистый ковер – по мнению мамы, слишком дорогой для детской, – на котором они иногда летают в Аравию или на Северный полюс. Над столом мама повесила текст в большой черной рамке, против которой возражает папа. Она нарушает узор и перетягивает все внимание на себя. Алли уже выучила текст наизусть – от Матфея, глава шестая, сразу после «Отче наш».

Ты же, когда постишься, умойся и помажь голову твою, чтобы люди не замечали, что ты постишься. Пусть только твой Небесный Отец, Который невидимо находится с тобой, знает об этом, и тогда Он вознаградит тебя, ведь Он видит и то, что делается втайне.

Не копите себе богатств на земле, где их портят моль и ржавчина и где воры могут обокрасть ваш дом.

Копите лучше себе сокровища на небесах, где их не испортят ни моль, ни ржавчина и куда воры не смогут проникнуть и украсть.

Ведь где твое богатство, там будет и твое сердце.

Глаз – это светильник всего тела. Если твой глаз ясен, то и все твое тело будет полно света.

Но если глаз у тебя дурной, то все твое тело будет полно тьмы. Если свет, который в тебе – тьма, то какова же тогда тьма![5]

Она снова читает текст в рамке, шевеля губами. Как же она узнает, что ее тело полно тьмы? Последние листочки еще цепляются за ветви растущего под окнами бука. Алли слышно, как мама у себя в комнате открывает дверцу гардероба.

– Я налью вам воду, – говорит папа. – Жду внизу через десять минут.

Алли садится и смотрит, как папа льет горячую воду, от которой идет пар, в умывальник с нарисованными внутри розами. Если не коснулась роз обеими ладонями, значит, не помыла руки как следует.

– Вставайте, лежебоки. Чтобы вылезли из кроватей, прежде чем я уйду.

Иногда он уходит и Мэй снова сворачивается в кровати клубочком, опаздывает к завтраку, и поэтому ее оставляют без ужина. Алли встает, чтобы умыться первой.

* * *

– Мэй, мы стараемся есть бесшумно, – говорит мама. – Тебе тост с маслом или с джемом?

– С джемом, – говорит Мэй.

– С джемом?

– Пожалуйста, с джемом, мама.

– То-то же.

Мама сама варит джем из слив, которые растут в саду, и разрешает Алли и Мэй помогать. Им нужно капать джемом с ложки по капельке в холодную воду, чтобы проверить, достаточно ли он схватился.

– Я сегодня утром иду в приют. – Мама протягивает Мэй тост. – Алли, ты можешь пойти со мной. К сожалению, там недавно появилась девочка всего лишь на год старше тебя.

– А как же я? – спрашивает Мэй.

Папа опускает газету:

– Десять? Ей десять лет?

Мама кивает – и все, будто бы тут больше нечего сказать.

Папа встряхивает газету, складывает ее.

– И ты хочешь познакомить Алли с этим ребенком?

– Кэтрин нужна подруга. Женщины слишком уж с ней носятся.

– Тогда найди ей в друзья ровню. Алли такая подруга не нужна.

Мама выпрямляется.

– Алли нужно понять, в каком мире она живет. Ей нужно учиться приносить пользу.

– Ты слишком маленькая, – говорит Алли Мэй.

Мама впервые предложила взять Алли в приют.

– Как-нибудь потом, – говорит папа. – Она ведь может избрать и другую стезю, и через десять лет выбор у нее будет куда больше. А пока что она еще ребенок, вот пусть ребенком и остается. Мне пора в контору.

– Долг детей – учиться. – Это мамино любимое выражение, и еще: «Наш долг – научить детей». Тетя Мэри говорит, что мама с бабушкой любят это слово, «долг». – Я не позволю девочкам думать, будто все живут так, как они.

– А я не позволю им вместо игр таскаться по трущобам. Алли, ты никуда сегодня не пойдешь с мамой.

– Алетейя, ты сделаешь так, как я скажу. Пора тебе побывать в приюте.

Алли смотрит то на мать, то на отца. Каша у нее во рту вдруг стала такой густой, что ее никак нельзя проглотить.

Папа встает.

– Ну хорошо. Алетейя, ты хочешь пойти с мамой в грязное место, где живут плохие женщины, или остаться здесь, помочь Дженни и поиграть с Мэй?

Мама ставит кофейную чашку на стол.

– «Плохие женщины», Альфред? Вероятно, потому, что их покупают хорошие мужчины? И я, по-твоему, вожусь с грязью?

Алли не может вымолвить ни слова. Она разламывает языком кашу во рту и сглатывает комок за комком. Кажется, ее сейчас стошнит. Она смотрит на маму, которая не сводит взгляда с обрубков розовых кустов за окном.

– Ну?

Горло у нее сжимается. Последний комок никак не получается проглотить. Они оба на нее смотрят. Мама рассердится. Она вонзает ногти в ладонь.

– Пожалуйста, папа, я, наверное, сделаю, как велит мама.

Папа уходит. Хлопает входная дверь.

– Впрочем, я все-таки возьму вас обеих. – Мама подливает себе еще кофе из высокого серебряного кофейника. – Некоторые вещи увидеть никогда не рано.

* * *

В приют они идут пешком. Физические нагрузки – лучшее средство от нервических болезней, которыми часто страдают женщины, ведущие праздный образ жизни, а хорошие привычки нужно вырабатывать с юных лет. Холодно, зато над деревьями голубое небо. Алли старается наступать на мамину тень. Мостовая усыпана конскими каштанами в восковой бело-зеленой скорлупе.

– Поторопись, Мэй. Мы не каштаны собирать вышли.

Мэй пытается засунуть каштан в карман, но шипы мешают.

– Ай! – говорит она.

– Вот что бывает, когда мешкаешь и подбираешь с земли всякий мусор, – говорит мама. – Давай, живее.

Алли берет Мэй за руку, они семенят за мамой и, оставив позади большие дома и высокие деревья, сначала идут по улице, куда они с Дженни иногда ходят за покупками, а затем по совсем незнакомой Алли дороге.

– А это далеко от папиной конторы? – спрашивает она.

Папа однажды брал ее с собой на работу, и Обри поил ее чаем и угощал пирогом, потому что папа уходил поговорить с кем-то важным.

– Не так далеко, как ему хотелось бы, – отвечает мама.

Не надо было Алли вспоминать папу после того, что случилось за завтраком.

* * *

– У меня ноги устали, – бубнит Мэй.

– Тсс, – говорит Алли, хотя и ей уже кажется, что если они не остановятся, то она протрет дыру в ботинках.

Мама шагает впереди, спрятав руки в муфту, отчего создается впечатление, будто она несет что-то ценное. Лавки, мимо которых они проходят, совсем не такие, как те, что возле дома. Все здания ниже, будто окружающий их мир уменьшается в размерах. Вскоре улицы сделаются в самый раз для Алли, а затем и для Мэй – не больше домика для игр их подруги Элис, – а потом для Розамунды, большой куклы Алли, которую Обри подарил ей на Рождество, а потом и для феечек-с-пальчик, которые он дарил Мэй. Экипажи величиной с мышь будут хрустеть под мамиными ботинками. У этих лавок облупившиеся фасады, а окна очерчены толстым слоем копоти, который истончается к центру, будто дыхание на холодном стекле. Продают здесь вроде бы то же, что и везде: мясо, овощи, одежду, горячие пирожки. Здесь им чаще приходится через что-нибудь перешагивать, а в дверных проемах виднеются груды старого тряпья и грязной одежды. Она не видела ни деревьев, ни травы с тех самых пор, как они вышли из дома.

– Мне здесь не нравится, – говорит Мэй.

Мама останавливается:

– Что ты сказала, Мэй?

Мэй глядит себе под ноги, ковыряет пыльную мостовую носком ботинка.

– Ничего, мама.

– Тебе здесь не нравится. Как и тысячам живущих здесь детей. Они хотели бы жить в твоем доме, играть в твои игрушки, есть вкусную горячую еду, которую ешь ты. Они хотели бы спать в твоей чистенькой кровати, проснувшись, видеть розы на стенах и умываться в твоем красивом умывальнике.

У Мэй округляются глаза. Алли сжимает ее руку, воображая спутанные волосы на своей подушке, грязные пальцы, которые тянутся к Розамунде.

– А теперь пойдемте, и вы увидите, как этим детям живется.

Они снова шагают за ней. Мэй моргает, чтобы не расплакаться. Склонившись к ней, Алли шепчет:

– Она совсем как три медведя. «Кто спал в моей кровати?»

– Она ведь не пустит их к нам домой, правда?

– Папа ей не позволит, – отвечает Алли. – Обои с розами он сделал только для нас.

Где-то в этих карликовых домишках прячутся дети, которые заслуживают всего, что папа делает для Алли и Мэй.

* * *

Когда приходит Обри, они как раз летят на шелковом ковре-самолете в Америку. Папа читал им про первопроходцев, которые преодолевают прерии, сотни и сотни миль, больше, чем Алли может себе представить, в крытых парусиной деревянных фургонах, запряженных лошадьми. Дети тоже путешествуют в этих фургонах и вместе с родителями ночуют под открытым звездным небом. Волки воют на луну, то и дело приключаются смерчи и ураганы, но первопроходцы все едут и едут на запад, где их ждут горные фермы и спускающиеся к морским берегам густые леса. Из маминого кабинета Алли и Мэй позаимствовали глобус, и теперь он стоит подле них на полу, пока они пересекают Атлантический океан. Когда Мэй видит внизу кита, выпускающего фонтан воды, а Алли удается разглядеть вдали побережье Новой Англии, начинает трезвонить дверной колокольчик. Папа отправился к клиентке, миссис Дэлби, у нее есть пруд с кувшинками, который когда-нибудь, может, увидят и девочки, а мама в своем приюте, так что некому велеть им спуститься и вежливо себя вести с гостями.

– А еще я вижу дельфинов! – кричит Мэй.

– Только не рядом с китами, – говорит Алли. – Некоторые киты едят дельфинов.

– Мои дельфины убегают, они прыгают, прыгают по волнам, я вижу!

– Не убегают, а уплывают.

Алли хочется есть. Мама, наверное, велела Дженни не подавать чай, пока она не вернется.

– Вообще-то этот кит не ест дельфинов. Это дружелюбный кит.

– Не надо, чтобы он был слишком дружелюбным. Я вижу китобойное судно.

У папы есть книжка про китобойные суда в Арктике. Алли толком ее не читала, но ей нравятся картинки.

– Мэй, ты хочешь есть?

– Нет, – отвечает Мэй. – Мой кит на самом дне моря, и там много китов, с которыми можно играть.

– С ковра-самолета самого дна не видно.

На лестнице раздаются шаги. Несут чай? Стук в дверь. Никто не стучится в детскую.

– Добрый день, – говорит Обри. – Можно войти?

Мэй подбегает к нему, обнимает за ноги.

– Поиграй с нами.

– Останься к чаю, – говорит Алли.

– Это ковер-самолет. – Мэй берет его за руку и тянет за собой. – Мы летим в Америку, посмотреть на бизонов и первопроходцев.

Обри садится.

– Бизоны мне нравятся. И где вы сейчас?

Вслед за ним они пролетают побережье Лабрадора и Гудзонов залив, где трапперы сплавляются на каноэ по ледяным рекам и ровные струйки дыма из стоящих кругами вигвамов растворяются в морозном воздухе. Когда они снижаются над Новой Англией, время поворачивает вспять и склоны холмов усеяны яркими листьями, медными, как у буков в саду, красными, как у кленов в дендрарии, и коричневыми, которыми уже через пару недель покроются каштаны. Листья в саду скользкие и влажные, уже гниют, превращаясь в компост, которым мама в следующем году будет удобрять растения, а в голубом небе Новой Англии ярким белым светом сияет солнце, дети в школьных дворах играют в американские игры, и на крышах полощутся американские флаги. Если хотите, можем приземлиться, говорит Обри, и купить по миске чаудера и по порции тыквенного пирога. Чаудер – это такой суп, Мэй, а тыквенный пирог, по-моему, сладкий, и его готовят с чем-то вроде пряного соуса. Мама однажды сказала, что Обри слишком много думает о еде.

– Соус несладкий? – спрашивает Алли.

– Может, и сладкий. Ладно, летим дальше.

Сверившись с глобусом, они взмывают над подножиями Аллеганских гор, над фермами и садами, где сверкают красные яблоки. Чем выше они поднимаются, тем холоднее становится, и они жмутся к Обри, пристраивая ледяные ноги под его твидовым пиджаком. На горных вершинах лежит снег, а вот следы семейства медведей, которые, Алли, просто ищут место, чтобы впасть в спячку, и тут Дженни в столовой звонит в колокольчик. Наконец-то чай. Всего лишь хлеб с маслом и чайник слабого чая, потому что мама не ждала гостей, а Дженни не считает Обри за гостя, и они пьют чай из ложечек, как будто бы это чаудер, Обри складывает хлеб горкой, посыпает его сахаром и нарезает на порции, как тыквенный пирог, а затем вытаскивает блокнот, берет стоящую в столовой чернильницу и рисует пером бизона для Мэй, которая, как выясняется, представляла его себе больше похожим на крокодила, чем на быка. После того как Дженни убрала чайную посуду, Обри, вытащив из кармана спички, разводит огонь в камине; мама, говорит он, не захочет, чтобы они замерзли. За окнами темнеет, вспыхивают уличные фонари, высвечивая почерневшие после дождя, но еще цепляющиеся за ветки листья. Обри садится у огня в огромное папино кресло, Алли и Мэй залезают к нему на колени, и он рассказывает им историю про двух маленьких венецианок, которые каждое утро плывут в школу на гондоле, пробираясь сквозь туман, поднимающийся с зимнего Гранд-канала.

* * *

Мэй размазывает простоквашу по всей миске. Все, что тебе положили, надо доесть, зато выскребать еду с тарелки запрещается. Папа отодвигает свою порцию. Он не доел простоквашу, а к сливам даже не притронулся. Алли глотает. Одно хорошо, когда ешь простоквашу с фруктами, – она не застревает в горле.

– Девочки, у нас есть для вас новости, – говорит он.

Ложка Алли падает в простоквашу со звонким щелчком – будто шлепок по голой ноге. По папиному лицу не скажешь, что новости плохие. Может, они поедут с ним в Лондон на следующей неделе?

– Вы знаете, – говорит мама, – что вам обеим нужно научиться зарабатывать себе на жизнь. И еще вы знаете, что когда вы станете взрослыми, у женщин будет гораздо больше возможностей себя обеспечить.

– Да, мама.

– Мисс Джонсон и мисс Ли открывают новую школу для девочек, чтобы приучить хоть какое-то их число к самостоятельному труду. Школу, где девочки смогут изучать не только музыку и французский, но и латынь с математикой. И эта школа в Дидсбери. Вы сможете добираться туда пешком.

– Там вы сможете играть с другими девочками, – говорит папа. – А еще мисс Джонсон уговорила мистера Стотта продать ей свое поле, так что девочкам будет где побегать, поиграть, разбить садики. Вы ведь знаете, что у мамы много дел, и не только в приюте, и она больше не сможет учить вас дома.

– Я могу учиться сама. – Вытащить ложку из простокваши не так-то просто, и она выскакивает с неприличным звуком. – Я еще даже не начинала читать твои книжки, папа. Обри сможет учить нас.

– Вам уже пора ходить в школу, – говорит мама. – Там вас научат всему, что поможет вам стать полезными для общества, независимыми женщинами. И все, хватит об этом.

Мэй взглядывает на Алли. У нее слезы в глазах. Алли тычет ложкой в простоквашу.

– А разве Мэй не слишком мала для школы?

– Нет, – отвечает мама. – Иначе я бы ее туда не отправила. Так, Алетейя, хватит играть с едой. Вспомни детей, которых ты видела на прошлой неделе, и скажи спасибо, что эта еда у тебя есть.

* * *

В первый день в школу их отводит Дженни. Мама в приюте, папа у клиента. Идет дождь, новая юбка Алли забрызгана грязью.

– Как разведаем дорогу, будем ходить переулками, – говорит Дженни. – Там почище и потише. Но в первый день не хочется заблудиться и опоздать.

– Мы ведь можем просто пойти в парк. – Мэй прыгает через лужу, но совсем перепрыгнуть у нее не получается.

– Мэй, негодница, ты всю юбку себе грязью заляпала. Тебе повезло, что ты можешь ходить в школу и учиться. Подружишься там с другими девочками.

– А мне нравится играть с Алли. И еще мы дружим с Обри.

Алли вчера поняла, что они теперь будут реже видеться с Обри, который часто заходит днем, когда им надо быть в школе. Она надеется, что папа ему все рассказал, и еще что они, как говорит Дженни, почти всегда будут дома к четырем.

– А как же обед? – спрашивает она.

– Ваша мама говорит, что в школе есть кухарка. Наверное, будут вас там пудингами кормить.

Мэй подпрыгивает. Мама разрешает подавать на обед пудинги, только если папа дома. Растущим девочкам сладкое вредно, от этого у них портится аппетит и появляется склонность к сибаритству.

* * *

Школа – обычный дом, стоящий среди таких же обычных домов. Здания тут меньше, чем на их улице, хотя стиль тот же: красный кирпич, витражные стекла. Папа недавно начал придумывать узоры для витражей. У ворот школы Дженни останавливается, поправляет Мэй растрепавшуюся косу и велит Алли заново завязать шнурки, и чтобы в этот раз как следует. Затем они идут к двери по дорожке из плиток, усаженной поникшими обрубками подрезанных розовых кустов. Когда Дженни звонит в дверь, Мэй хватает Алли за руку и прячется у нее за спиной.

Дженни уходит, горничная в черном платье и белом фартуке забирает промокшие пальто, а их отводит в большую комнату. Половицы тут начищены до блеска, а на стенах, выкрашенных в цвет, который папа называет шалфейным, белые деревянные филенки и какие-то картинки в рамках, но у стоящей в дверях Алли толком не получается их рассмотреть. Мэй еще крепче вцепляется ей в юбку. В эркерном окне на бамбуковых опорах-лесенках стоят растения, и в комнате очень много девочек. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать девочек. Они все разговаривали, но теперь разом смолкли и глядят на Мэй с Алли.

Алли глядит на них. Дверь за ними закрылась, не то она схватила бы Мэй в охапку и выскочила на улицу. К ним подходит взрослая девочка, одетая в ситцевое платье.

– Меня зовут Кейт Крэншоу. А вы, наверное, новенькие?

Алли кашляет. У нее что-то случилось с голосом.

– Я Алли, – пищит она. Пробует снова: – Алетейя Моберли. Это моя сестра Мэй. Мне девять лет, а ей шесть.

Кейт Крэншоу наклоняется к Мэй:

– Здравствуй, Мэй. Скоро ты со всеми здесь познакомишься. Ты у нас самая младшая, так что мы все будем за тобой приглядывать.

Мэй прижимается головой к руке Алли.

– Мы в первый раз в школе, – объясняет Алли. – Она стесняется.

Кейт Крэншоу обходит с ними всю комнату и рассказывает Алли, как зовут каждую девочку. Алли слушает вполуха. Почти все они выше ее. У Кейт и еще одной девочки волосы уже убраны в прически, юбки почти закрывают ботинки, а талии перетянуты гораздо туже, чем нравится маме. В камине горят угли, ширмы перед ним нет. Ей невыносимо жарко. Она прижимает к себе Мэй.

– Мы все ждем первого звонка, – говорит ей Кейт. – После него мы расходимся по классам. Вас, наверное, вызовет к себе мисс Джонсон. Она строгая, поэтому ведите себя хорошо.

Раздается звонок, громче, чем дома звонят к ужину, и девочки всей гурьбой выходят из комнаты. Алли идет за ними, держа за руку Мэй. Одни девочки поднимаются по лестнице, покрытой ковровой дорожкой, другие идут дальше по коридору.

– Пойдем с нами наверх, – говорит девочка ростом с Алли. – Внизу старшие остаются.

Они входят в комнату над той, куда их привели сначала, она тоже шалфейно-зеленая, с маленьким камином и тоже без ковров на полу. Перед квадратом из девяти парт, три на три, стоит заваленный книгами стол, за которым сидит женщина.

– Входите, девочки, рассаживайтесь и не шумите.

Ее темные волосы собраны в низкий узел на затылке, она одета в темно-синее шелковое платье с рюшами, которые мама сочла бы излишеством. Не забывай, что у бедных женщин нет ни теплой одежды, ни денег на уголь.

– Алетейя? – спрашивает женщина. – И Мэй? Подойдите ко мне, пожалуйста.

Алли приходится тащить Мэй за собой. Женщина улыбается.

– Меня зовут мисс Джонсон. Мы очень рады, что вы будете ходить в нашу школу, и надеемся, вам здесь понравится. Мэй, я понимаю, что тебе очень страшно, но если ты выпрямишься и перестанешь держаться за сестру, тебе сразу станет легче.

Она ждет. Мэй поднимает голову, но по-прежнему стоит зажмурившись и не выпускает руки Алли.

– Хорошо. Сейчас я раздам учебники, а потом мы с вами поговорим и решим, с чего начать.

Остальные девочки уселись за первые шесть парт. Мисс Джонсон дает каждой девочке по книге в голубом матерчатом переплете.

– Девочки, пожалуйста, внимательно прочтите четвертую главу. Алетейя и Мэй, идите сюда, в уголок, и мы с вами тихонько поговорим.

Мисс Джонсон дает Алли несколько примеров и просит решить их в уме. Сначала у нее получается, но она не умеет делить числа больше 144, потому что это самое большое число в таблице умножения, которую мама всегда велит ей повторять вслух во время прогулок. Мисс Джонсон дает Алли пьесу «Сон в летнюю ночь», которую им читал Обри, пока мама не сказала, что это неподобающее чтение, и просит ее прочесть одну из речей Титании, а потом объяснить смысл написанного. Она просит Алли прочесть стишок про королей и королев – с самого начала, а потом сказать ей, что она знает о каждом из них[6]. Алли знает про Альфреда и лепешки и про принцев в башне и помнит куда больше, чем ей казалось, про Реформацию и роспуск монастырей, потому что РДС часто говорит об этом, когда они с папой обсуждают витражи. Она немного знает про кавалеров и круглоголовых, но больше об их одежде, чем о том, из-за чего они воевали, и еще она знает про Французскую революцию, потому что Одри читал им отрывки из «Повести о двух городах», но мисс Джонсон говорит, что спрашивала ее о правителях Англии, а не Франции. Мисс Джонсон говорит, что задаст ей на дом сочинение. Она тоже дает Алли голубую книжку и велит ей садиться и читать четвертую главу, но тут Мэй хватает Алли за юбку и держит так крепко, что она не может уйти.

– Мэй, отпусти Алетейю, – говорит мисс Джонсон.

Алли пытается разжать пальцы Мэй, и Мэй начинает плакать.

– Мэй, сейчас же прекрати. Ты не в детской, и ты больше не маленькая.

Мэй хочет домой.

– Она робеет, – говорит Алли. – Мы с ней всегда были дома.

– Алетейя, если я захочу узнать твое мнение, я спрошу. Я велела тебе сесть.

Алли выдергивает юбку из пальцев Мэй, уходит. Мэй ревет. Мисс Джонсон встает.

– Мэй, если так будет продолжаться и дальше, значит, ты еще маленькая и не готова к школе. Мне придется послать за твоей мамой и сказать ей, что ты не можешь вести себя как подобает ученице и чтобы она забрала тебя домой, пока ты не подрастешь. Мне кажется, твоей маме это не понравится. Так мне послать за ней или ты прекратишь рыдать как младенец?

Алли боится, что Мэй так хочется вернуться домой, что она и не подумает о том, как рассердится мама. Когда Мэй в прошлый раз не могла унять рыданий, мама на весь день завязала ей рот. Мэй закусывает губы. У нее по-прежнему вырываются удушенные всхлипы.

– Вот и отлично, – говорит мисс Джонсон. – А теперь сядь за парту и успокойся. Если ты, Мэй, сумеешь просидеть весь урок молча, мы с тобой поговорим, когда у остальных девочек будет перемена. Если же нет, я пошлю за твоей мамой. Ясно?

Мэй кивает и, пошатываясь, идет к парте. На Алли она не смотрит.

* * *

Алли пишет сочинение о роспуске монастырей и о том, как Генрих Восьмой вызволил английскую духовность из папистского рабства. Миссис Джонсон ставит ей 11/20, но внизу делает приписку «очень хорошо». Алли приходится десять раз написать слово Dissolution [7] – четким почерком и с двумя S, но Кейт Крэншоу говорит, что 11/20 – это хорошая оценка и что Алли надо радоваться и не говорить об этом другим девочкам в классе, потому что им будет завидно. Над следующим сочинением Алли трудится еще усерднее. Голубые учебники называются «История Великобритании для мальчиков, том 4», и в них написано про царствование Елизаветы Первой и Якова Первого, про Пороховой заговор и Карла Первого. Мисс Джонсон просит девочек написать одно сочинение в поддержку Марии Стюарт и одно – в поддержку Елизаветы. Алли обсуждает это с Обри, а потом пишет свои сочинения, пока Обри пытается обучить Мэй таблице умножения, раскладывая стеклянные шарики на ковре-самолете. Смотри, говорит он, вот три шарика, и вот три шарика, и вот еще три шарика. Сколько всего шариков? Мэй считает сама. Девять. И это очень красивые шарики. Там внутри – огонечки, она сама видит. Да, говорит Обри, огонь отражается в стекле. А сколько тут наборов троек? Мэй смотрит на него. Девять, отвечает она. Обри снова раскладывает шарики. Сколько троек?

Алли знает, что Мария Стюарт была не права, но она ей нравится, а властная рыжая Елизавета не нравится. Марии жилось бы полегче, притворись она, что во всем согласна с Елизаветой, но она не хотела притворяться. Алли пишет, что Мария жила по совести. В камине вспыхивают желтые искры, кудрявые струйки дыма вспархивают с углей в трубу.

– Обри, – спрашивает она. – Обри, а если совесть велит тебе поступить плохо?

Обри поднимает взгляд от шариков. Мэй тотчас же начинает выкладывать их змейкой.

– Об этом, наверное, тебе лучше спросить маму. Но, по-моему, если ты знаешь, что поступаешь плохо, то это совсем не совесть велит тебе так поступить.

Алли рисует на промокашке скрипичный ключ. В школе их учат еще и музыке, хотя мама считает, что это пустая трата времени.

– А если ты думаешь, что права, а потом люди говорят, что ты поступила неправильно?

Обри пожимает плечами:

– Человеку свойственно ошибаться. А может, это как раз потом люди ошибаются.

Она откладывает карандаш.

– Как же что-то может быть сначала правильным, а потом неправильным?

Змейка Мэй теперь ползет по ковру, один горящий огнем шарик за другим.

– Потому что людям, которые живут в каком-нибудь определенном месте и в определенное время, кажутся правильными вещи, которые другим людям, живущим в другом месте и в другое время, кажутся неправильными. Наверное, римляне думали, что поступают правильно, когда распяли Христа. Что они борются с суевериями, как и Генрих Восьмой, который жег на кострах еретиков.

– И кстати, – говорит Мэй, – если бы Иисуса не убили, он бы нас не спас, да ведь? Так что его надо было распять, а значит, кто-то должен был его распять. Так что они вроде как поступили правильно. А чай скоро?

Алли и Обри смотрят на Мэй. Потом – друг на друга. Змейка Мэй, уже больше похожая на гусеницу, ползет дальше.

– Скоро, – отвечает Обри. – Я купил торт в кондитерской. Подумал, стоит вас угостить после школы. Мама ведь по средам поздно приходит, верно?

* * *

За сочинение Алли получает 12/20 и еще одно «очень хорошо». Мисс Джонсон просит ее составить букет для стола, за которым девочки каждый день обедают. Никаких пудингов, потому что взгляды мисс Джонсон на аппетит девочек схожи с мамиными, зато здесь на хлеб можно намазывать больше масла, чем дома, а вместо чая им иногда дают какао. Алли правильно решает все примеры и переходит к следующему разделу «Математики для мальчиков». Если для того, чтобы покрыть одну сторону крыши, нужно 2640 черепиц, а новых домов – 23, сколько черепиц нужно заказать строителю? В экспедицию отправились 12 мужчин, каждому нужно по три унции чая в неделю. Им предстоит проделать 437 миль, а в день они будут проходить по 11 миль. Сколько чая нужно купить? Каждая цифра, правильная или нет, на своем месте, цифры легко проверить, легко понять, где она ошиблась.

Она может посмотреть на накрытый к приходу гостей стол и высчитать количество приборов. Если каждая вилка весит по пол-унции, сколько фунтов серебра лежит на столе? Она пытается научить и Мэй: вот восемь ложек. Если разложить восемь ложек по четырем местам для гостей, сколько ложек будет у каждого гостя? Мэй смотрит на разложенные приборы и недоумевает, с чего бы кому-то за ужином понадобились две ложки. Мисс Джонсон не одобряет телесных наказаний для девочек, поэтому Мэй половину утренней перемены проводит в углу, лицом к стене, заложив руки за голову, пока мисс Джонсон, сидя у себя за столом, проверяет работы. Остальные девочки приберегают для Мэй печенья и первой пускают прыгать через скакалку. Сидел король на лавочке, считал свои булавочки. Алли запутывается ногами в скакалке еще до того, как начинают считать.

* * *

За окном еще темно. Алли отодвигает занавеску. Горят фонари, на дороге ни души. Ветер гнет оголившиеся деревья. Алли переворачивает подушку, снова ложится. Вчера ее отправили спать в одно время с Мэй – за то, что плакала. Ей исполняется десять, да еще и в субботу, когда после обеда уже выходной. После школы мама отведет ее в клуб Общества благоденствия, где она раздаст детям воскресные книжки[8], а потом к ним на чай придет бабушка. Тетя Мэри прислала ей подарки, и если Алли и Мэй будут себя хорошо вести – хорошо, с точки зрения бабушки, – то им разрешат остаться на первую часть ужина с Обри и РДС. Но если бабушка сделает им даже самое малюсенькое замечание, их отправят спать сразу после бабушкиного ухода, а испеченный ко дню рождения Алли пирог с розовой сахарной глазурью отдадут детям, которые умеют быть благодарными за ниспосланные им радости. Мама надеется, что ей не будет за них стыдно.

Папа поет «Какой замечательный праздник», когда приходит их будить, вместо песни про новый день. Дженни ставит возле ее чашки вазу с оранжерейным цветком и сорванными в саду веточками папоротника, и еще есть письмо, которое каждый раз ей пишет ко дню рождения мама.

– Прочти не торопясь, – говорит мама. – И завтра мы с тобой поговорим.

В прошлогоднем письме было сказано, что Алли – нервная, эмоциональная и легко поддается искушениям и что ей всегда надлежит следовать голосу разума и не позволять чувствам брать над собой верх. Мама ей поможет, Алли будет рано вставать, есть простую пищу и делать много физических упражнений. Алли смотрит на пухлое письмо в гладком конверте. Она надеется, что мама написала его до того, как вчера ее отругала.

* * *

Алли и Мэй ведут себя плохо.

Как только Алли с мамой возвращаются из клуба – Алли даже пальто не успела снять, – как Дженни зовет вниз Мэй и отправляет их с Алли играть в саду, пока не пора будет умываться и переодеваться к чаю. Дженни хочет, чтобы все, что она вычистила, так и осталось чистым до самого прихода бабушки.

– Я наведу порядок у себя на столе, – говорит мама Дженни. – И нужно завесить картину на мольберте у мистера Моберли.

Алли кажется, что у мамы на столе всегда порядок, уж точно лучше, чем на столе в детской, за которым Алли и Мэй учат уроки и где Мэй сегодня утром пришлось убираться. Папа рисует картину маслом про святую даму – она связана, и под одеждой у нее все болит. Алли и самой не хочется на нее смотреть, хоть папа и говорит, что самое интересное в том, что на картине не видно главного, того, что происходит. Это картина о том, чего нельзя разглядеть, но мама, скорее всего, права, и бабушка все отлично разглядит.

Дождь идет с тех самых пор, как рассвело. Трава чавкает под ногами, а галоши есть только у Алли.

– Может, вернемся и попросим мои? – Мэй стоит на гравиевой дорожке, тычет ботинком хлюпающую траву.

Алли взглядывает на парадную дверь, на их с Мэй мокрые следы на выложенных красной плиткой ступенях.

– Они, наверное, рассердятся. И потом, к чаю мы ведь все равно переобуемся. Просто постарайся не ходить по траве.

Она оглядывается. Только у рододендронов еще есть листья, где капли дождя собираются будто ртуть, которую ей показывал папа, когда разбился термометр. Ветер исхлестал кирпичные стены косыми темными струями дождя, с оранжереи свисает усеянный мелкими брызгами клематис. Возле бука прыгает сорока. Мама говорит, что это все глупые суеверия, но Алли все равно выискивает взглядом еще одну сороку, чтобы вышло к радости[9]. Может быть, эту сороку надо просто запомнить и посчитать ее потом, когда попадется другая сорока, – как числа в арифметике, которые можно держать в уме. У нее в уме будут сороки.

Мэй тянет ее за руку, к которой липнет сырая перчатка.

– Пойдем лис поищем. И там будет посуше.

Мэй раньше боялась лис. Ей часто снилось, что в саду живут лисы, которые по ночам пробираются в дом и, пока все спят, стучат когтями по половицам и щелкают острыми зубами. Лисы Мэй прятались под кроватью, чтобы наброситься на нее, стоит ей пошевелиться или заговорить. Обри узнал об этом, когда читал им басни Эзопа и сидевшая у него на коленях Мэй застыла от ужаса при упоминании лисицы, поэтому на следующий день он рассказал им о семействе лис, которые и вправду живут под рододендронами. Мистер Лис выходил из дома по ночам, но не затем, чтобы забираться в чужие дома, а чтобы добывать еду для миссис Лисицы и маленьких лисят. Лисиное семейство жило здесь еще до того, как построили дома, еще когда здесь был лес, где водилось полным-полно всякой живности. Но теперь ему приходится ходить далеко-далеко, до самых городских окраин, а миссис Лисице тем временем нелегко приходится с четырьмя лисятами, которые совсем не умеют тихонько играть в норе, а вечно выскакивают на лужайку, чтобы резвиться под луной. Лисы думали перебраться в горы – да, в те самые горы, по которым папа с Обри гуляли прошлым летом, – там чище воздух и у лисят будет больше простора для игр, а мистеру Лису не придется каждый день так далеко ходить. После этого лисы перестали приходить по ночам к Мэй, а летом она соорудила под кустами шалаш для лисят, чтобы им было где играть, но теперь уже давно про них не вспоминала. Рододендроны разрослись, и Алли, пробираясь под свисающими ветвями, оцарапала щеку и испачкала рукава о мокрую кору. Даже Мэй приходится нагнуться, зато трава здесь только чуть-чуть пружинит от сырости, а дождь почти не просачивается сквозь листву. Алли пробует выпрямиться, и за шиворот льется струйка воды.

– Это пещера, – говорит Мэй, – а мы – беглецы и скрываемся в лесу. Нужно сидеть очень тихо, пока мимо ходят враги.

– Они ищут нас уже несколько недель, – говорит Алли. – Но тут мы в безопасности. Мы пролезли в расщелину в скале. Пока они не уйдут, огня разжигать нельзя, но мы набрали орехов и ягод, а на рассвете, пока они не проснулись, поймали рыбу, которую мы приготовим потом. Если понадобится, мы можем просидеть тут хоть несколько дней, чтобы набраться сил для предстоящей дороги.

Они расчищают себе место для сна, огораживают место для костра, разводят огонь. Алли сворачивает чашечки из листьев, чтобы набрать дождевой воды. Дважды они слышат шаги в лесу, и один раз со стороны реки до них доносится обрывок песни и хриплый смех. Они заворачивают коренья в листья, чтобы запечь их на огне. И тут появляется Дженни и тычет в листву зонтом. Что это они творят, куда попрятались, знают ведь, что бабушка придет в гости. Каково приходится их бедной маме, они подумали? Дженни облазила весь сад, перемазала чулки и туфли, промокла до нитки и уж хотела сказать маме, что они убежали на улицу. Домой, сейчас же, – через заднюю дверь, – немедленно переодеваться, вот уж не хотела бы она оказаться на их месте, когда бабушка уйдет и мама хоть немного опомнится. Господи боже, Мэй, да ты посмотри на свои ботинки! Значит, так, мыть их будешь сама. Алли, ты что, сидела в грязи, дрянная девчонка? О чем вы только думали? Бедная ваша мама! Вот негодницы.

Дженни вытаскивает Мэй за руки, с размаху отвешивает ей две пощечины. Алли вылезает сама – торопливо, на четвереньках – и получает затрещину, еще не успев встать на ноги. Дженни выросла в другой среде, говорит мама, поэтому в гневе она иногда дает волю рукам. Не сомневаюсь, что вы получили по заслугам. Алли прижимает холодную ладонь к щеке.

– Живо домой! – Дженни хватает их за руки, тащит за собой по мокрой траве. – Не будет вам никакого пирога.

* * *

Алли велят завернуть пирог, чтобы назавтра отнести его детям в воскресную школу при церкви Святого Иоанна. Подарки от тети Мэри, в облачках папиросной бумаги и лент из лондонских магазинов, отправятся в детскую больницу. Бабушка сказала маме, что весьма удручена тем, какие у нее непослушные и дурно воспитанные дочери, но этого и следовало ожидать, раз она отправила их учиться в школу, где поощряют мирские устремления и где новые знания ценят выше, чем заветы Христа. Мама уделяет больше времени безнравственным уличным женщинам, чем спасению душ, за которые она в ответе пред Господом. Вашей маме, говорит Дженни, которая приходит ровно в пять, чтобы задернуть шторы и запереть дверь, пришлось выйти из комнаты, потому что ей сделалось дурно. Как посмели Алли и Мэй так обойтись со своей мамой? И чтобы ни единого звука, до завтрашнего утра их и слышать никто не желает. Им еще повезло, что у них такая добрая мама, других детей за подобные выкрутасы выпороли бы так, что они сидеть не могли.

* * *

Но кое-кто желает их слышать. После того как приходят гости, кто-то тихонько поднимается по лестнице и дергает ручку их двери.

– Алли?

Это Обри.

– Мы не спим, – отвечает она. – Мы плохо себя вели.

Обри заходит в комнату, закрывает за собой дверь.

– Я знаю.

Мэй отодвигается в сторону, шлепает ладошкой по одеялу. Обри садится.

– Ваш папа попросил меня как следует поглядеть на картину в его студии. Он уже показывал мне ее вчера, так что, наверное, он знает, что я заглянул к вам. Счастливого дня рождения, Алли.

Она снова кладет голову на подушку.

– Никакой он не счастливый.

– Похоже на то. Может, вот это его исправит?

Он вытаскивает что-то из-за пазухи – сверток, два свертка.

– РДС тоже вам кое-что принес. Он постарается к вам пробраться попозже, когда ваша мама уйдет к себе. А ваш папа разрешил мне в следующую субботу сводить вас куда-нибудь выпить чаю. Так что не унывай, принцесса Аль.

Она развернет свертки завтра. Сейчас ей не хочется никаких подарков. Может быть, если она утром отдаст их маме – для бедных детей, мама поймет, что она совсем не хотела вести себя плохо. Но тогда мама захочет узнать, когда Обри отдал ей подарки, и рассердится на Обри и папу.

Мэй размеренно дышит, но Алли все вглядывается в темноту, вслушивается в доносящиеся снизу голоса. Им велели идти в сад, значит, тут она ничего плохого не сделала. Дженни отругала бы их, если бы играли на лужайке, промокли и наследили, но, может быть, мама простила бы их, успей они вернуться и переодеться до бабушкиного прихода. Или, может, они правильно сделали, что спрятались в кустах, надо только было повнимательнее следить за одеждой и ботинками. Впрочем, неважно, что именно она сделала не так, потому что мама снова убедилась, что она плохая. Она не заслуживает подарков Обри.

* * *

Обри отводит их к Дэниэлсу. У девочек в школе только и разговоров об этой кондитерской, но Алли и Мэй ни разу здесь не были. Мама будет в детской больнице до самого вечера, и Алли почти не сомневается в том, что ни папа, ни Обри не сказали ей об этой их вылазке. Они садятся на омнибус, доезжают до торговой части города – папина контора находится неподалеку – и выходят на площади возле Королевской биржи, там, где фонтан. Впервые за много недель не идет дождь, и они ступают своими самыми нарядными туфлями по пыльной брусчатке. Прижавшись к Обри, Алли запрокидывает голову, чтобы взглянуть на самый верх биржи, которая высокой горой – хоть Алли не видела ни одной горы – вырисовывается на фоне серого неба. Голуби, крошечные, как камешки, гнездятся на уступах крыши. Вверх-вниз по лестницам с муравьиным усердием бегают мужчины в темных костюмах. Папа объяснял, что тут происходит, и не раз, и Алли даже казалось, что она все поняла, но запомнить не запомнила. Люди покупают и продают вещи, которых там нет. Мэй прыгает с камня на камень, играет, наверное, сама с собой в классики. Из фонтана брызжет вода, оставляя на булыжниках темные разводы. Женщин здесь немного, несколько одетых в лохмотья нищенок сидят под аркой, куда их ведет Обри, и еще двое – в шляпках и длинных юбках – идут по другой стороне площади. Алли хочется остановиться и все рассмотреть.

– Идем, – говорит Обри. – Вы будете меренги или эклеры? И, если хотите, можете выпить французского шоколада вместо чая.

Мэй, застыв на маленьком камешке с поднятой ногой, вскидывает голову и принимается делать такие огромные шаги, что, кажется, вот-вот упадет. Обри, пальто у которого распахнулось и хлопает на ветру, вытягивает руку, Мэй подпрыгивает, хватается за нее и с хохотом повисает на Обри.

– Мэй, – говорит Алли. – Не выставляй себя напоказ.

Обри и Мэй кружатся по биржевой площади, держась за руки, закинув головы назад.

– Именно это я и делаю, принцесса Аль, – кричит Обри. – Это и есть работа художника, выставлять себя напоказ. Себя и своих друзей.

* * *

Когда они едут домой, сидящий позади Обри наклоняется к ним:

– Алли и Мэй, я хочу попросить вас об одолжении. Об очень большом одолжении.

Они оборачиваются к нему, три их лица у закопченного окошка складываются в трясущийся треугольник.

– Нас? – переспрашивает Алли.

Она никогда толком не знает, не шутит ли он, не попросит ли он их слетать с ним в Тимбукту на ковре-самолете или пойти на праздник по случаю дня рождения живущих в саду лисят.

– Я хочу вас зарисовать.

– Зарисовать нас? – переспрашивает Мэй. – Как пиктов, что ли?

Папа рассказал им, что пикты были самыми первыми англичанами, еще до того, как сюда стали приходить люди из Рима или Франции или, например, Дании и Нидерландов. Папе нравятся пикты. Они зарисовывали себя синей краской с ног до головы, чтобы напугать римских солдат, только это все равно не сработало.

– Зарисовать вас для картины, – говорит Обри. – Помните, как я нарисовал картину с Дженни? Вот что-то в этом роде.

По мнению Алли, картина с Дженни – на самом деле картина с платьем и пианино. Обри рисует так, как папа рассуждает о живописи, словно бы вовсе неважно, кто создает все эти образы.

– И во что нам нужно одеться? – спрашивает она.

Обри улыбается ей.

– Мне кажется, в серое. И я хочу, чтобы вы сидели в том сером кресле, которое ваш папа купил на аукционе. Я спросил папу, он согласен.

– А маму? – спрашивает Мэй.

– Она сказала, что позирование приучит вас к дисциплине. Особенно тебя, Мэй. Лишь бы не мешало вашему учению.

* * *

Поэтому всю следующую неделю Алли и Мэй возвращаются домой из школы, переодеваются в серые платья, которые для них уже приготовил Обри, идут в гостиную и садятся в серое кресло. Папа разрешил Обри завесить обои серым шелком. Садятся и сидят. Мэй думала, что Обри будет с ними разговаривать, рассказывать им разные истории, пока он рисует, но он молчит, а когда Мэй спрашивает Алли, что сказала Кейт Крэншоу Шарлотте Хейз, которая принесла в школу куклу, Обри хмурится и велит ей сидеть тихо.

– Когда закончу, мы с вами поиграем, – говорит он. – И я принес вам угощение к ужину, в знак благодарности.

Алли повторяет в уме таблицу умножения до самых «двенадцать на двенадцать». Затем переходит к простым числам. Конечно, чем больше числа, тем их становится меньше, потому что простые числа, разумеется, кратны сами себе, но мисс Джонсон говорит, что их ряд бесконечен, а это значит, что Алли никогда не доберется до их конца, даже когда вырастет и сможет держать в уме самые большие числа.

– Пожалуйста, посиди тихонько, Мэй, – говорит Обри. – Я знаю, что это скучно, но мне нужно, чтобы ты не шевелилась. Притворись-ка для меня статуей.

В мамином письме было сказано, что мама рада успехам Алли в учении и что мама надеется, что если Алли и дальше будет так же усердно трудиться, то сумеет найти работу и стать независимой женщиной. Но Алли слишком много думает о себе и должна помнить, что истинная работа – лишь та, что помогает облегчить ужасы страдания и нищеты, о которых Алли пора бы уже узнать получше. Маму беспокоит, что Алли выказывает признаки нервического, изнеженного характера, и она боится, что если эти наклонности не пресечь, то вся работа Алли пойдет насмарку, потому что от глупой, нервной женщины нет никакой пользы, она живет лишь чужими трудами и силами. Алли должна приучить себя к самодисциплине, как приучила к ней себя мама.

Затем мама погладила Алли по голове. Мама сказала, что хочет, чтобы Алли доказала себе и ей, что она сумеет причинить себе боль и сумеет потом эту боль вынести, не жалуясь, не закатывая истерик. Мама взяла свечу со стола и зажгла ее от камина. Она велела Алли закатать рукав выше локтя, потому что мы не выставляем напоказ испытаний, которые избрали себе сами, а храним их молча, глубоко в себе. И Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно[10].

У Алли затекла нога. Кажется, Обри смотрит на Мэй. Она медленно вытягивает ногу, ставит ее обратно. Не двигая головой, косится в сторону сада. Глазам от этого делается больно, зато она видит дрозда, сидящего на трубе соседнего дома, и прилетевшую к нему другую птицу. Смеркается. Похоже, на улице дождь.

Глава 4

«Персефона и Деметра»

Альфред Моберли, 1872

Холст, масло, 103 × 134 Подписано, датировано 1872

Провенанс: Джеймс Данн (арт-дилер), 1874; Джон Дэлби (Манчестер), 1875; Уильям Дэлби (по наследству); «Крауч и Сандерсон» (арт-дилеры), 1949; галерея «Виктория», 1950.

В кружке Моберли Персефона в то время была излюбленной темой, но Моберли создал неоднозначную и сложную ее вариацию, передав через подростковую угловатость своей дочери всю межмирность центральной фигуры. Спускаясь в ад, его Персефона оглядывается на мать – на зрителя, на художника – за пределами картины. Здесь нет ни цветов, ни плодов, никаких рогов изобилия, и Моберли, что для него весьма необычно, уделяет больше внимания пейзажу подземного мира, нежели женскому образу. Ноги ведут ее в пещеру с тенями, с темными фигурами во тьме, которые не каждый зритель сумеет разглядеть. Осенний мир, который она покидает, уже охвачен тленом. Три листка – три тонких, как вены, скелетика – кружат на переднем плане, поникшие деревья стоят обнаженные, неподвижные. Птицы не поют. Здесь больше незачем оставаться, и она смотрит на этот мир таким опустошенным взглядом, возможно обернувшись в последний раз не к нему, а к матери Деметре, которая давно ушла.

* * *

Здесь душно. Перед началом выступления миссис Батлер[11], когда люди еще проталкивались меж рядов в поисках последних свободных мест, какой-то мужчина, вскарабкавшись на стул, открыл окна. Алли вертит головой, задевая шляпкой мамино плечо. Сзади толпятся стоящие слушатели, еще ряда три, и мужчины, и женщины, чьи юбки спорят друг с дружкой, будто плохо подобранные цветы в букете.

Мама склоняет голову, шепчет:

– Слушай, что она говорит, Алли.

Алли слушает. Миссис Батлер рассказывает, что происходит в Париже, откуда она только что вернулась. Police des Moeurs (полиция нравов, думает Алли, вот только moeurs означает еще и «уклады»; возможно, эта двусмысленность поможет ей что-то понять о французах?) рыщет ночами по улицам, хватают всех, кто может быть уличен в проституции, то есть всех женщин, которые не могут доказать, что они не проститутки. Одетым в штатское платье полицейским, которых набирают в основном из отставных солдат, необходимо выполнить определенную норму. Даже присутствие мужа не считается убедительным доказательством добродетельности, и поэтому в полиции оказались несколько высокородных дам с безупречной репутацией, которые просто шли по улице к своему экипажу после спектакля или бала. Миссис Батлер рассказывает собравшейся публике о молодой матери, у которой захворал ребенок, когда ее муж, железнодорожный служащий, уехал по рабочей надобности в другой город. Ребенку становилось все хуже и хуже. Мать решила сбегать за доктором, хоть для этого ей и пришлось оставить ребенка на полчаса одного в колыбельке, но на улице ее схватили полицейские, связали, затолкали в фургон с попавшимися им в тот вечер другими женщинами и отвезли в Сен-Лазар, где женщин подвергают насильственному осмотру, якобы для того, чтобы диагностировать у них венерические заболевания, назначить лечение и не позволять им более заражать парижских джентльменов. И хотя эта женщина немедленно согласилась на осмотр, чтобы вернуться к ребенку, ее продержали взаперти пять дней. Ребенок, голодный и беспомощный, умер в одиночестве. Agents des moeurs обязаны произвести определенное количество арестов в день. Когда на улицах бывает мало женщин, полиция по ночам вламывается в дома бедняков, требуя предоставить им доказательства того, что хозяйка дома имеет законные средства к существованию. Но как это докажешь в три часа ночи? Поэтому парижские швеи и торговки частенько выпрыгивают в окна, заслышав у дверей полицию.

Миссис Батлер протягивает к публике руки. Слухи о ее красоте отнюдь не преувеличены, и мама потом непременно что-нибудь скажет о пышности ее наряда. Вот что бывает, когда закон устанавливает надзор за проституцией. Женщины лишаются даже тех немногих свобод, которые у них есть сейчас. Французская полиция теперь имеет право схватить на улице любую женщину и подвергнуть ее отвратительнейшей, позорнейшей процедуре, и любая женщина, которая вышла из дома без сопровождения мужа, теперь считается падшей, пока ее невиновность не будет доказана самым унизительным образом. Могут ли они, Алли и мама, скопище цветастых юбок позади них и несколько мужчин, чьи темные одежды сидят кляксами промеж покачивающихся шляп и росчерков платьев, могут ли они даже помыслить о том, что будет, предложи кто-нибудь принять такой же закон для мужчин? Что будет, если для мужчин выход из дома будет грозить арестом, заточением и телесным насилием? Если этому новому закону, закону о заразных заболеваниях, удастся осквернить английское законодательство, то позор Франции найдет свое отражение здесь, в Англии. Самые неоспоримые права британских подданных, вплоть до habeas corpus[12], отнимут у половины населения в наказание за то, что они родились женщинами. Согласны ли они, Алли и мама и все яркие женщины, присоединиться к ней и выступить против тех, кто хочет запятнать честь Британии?

У Алли дрожь пробегает по телу, публика вскакивает со своих мест, словно бы собираясь немедленно выйти на улицы Манчестера и пройти маршем всю страну до самого Лондона, где заседающие в парламенте мужчины в черных пиджаках, осоловев от послеобеденного портвейна, распоряжаются судьбами и телами женщин. Даже мама аплодирует, хоть и не меняясь в суровом лице.

Проходит много времени, прежде чем им удается уйти. Их окружают голоса, болтовня собравшихся женщин становится все громче. Юбки вертятся, трутся друг о дружку, шелк и ситец танцуют вдоль шеренг обшарпанных деревянных стульев. Мама то и дело встречает знакомых, останавливается поперек людского потока, который вихрится вокруг нее и постепенно утекает в другую сторону. Алли стоит, вжавшись в мамину юбку синей саржи, стараясь занимать как можно меньше места. Ей нужно уйти, нужно выйти, высвободиться из этого наплыва одежды и тел, и эта острая нужда подкатывает к горлу и давит на грудь, дергает за руки, которыми ей так и хочется, так и хочется всех растолкать, чтобы вырваться на улицу, к ветру и дождю, который брызжет в зарешеченные окна. Она расправляет плечи. Никак не получается набрать в грудь достаточно воздуху. Она напрягает каждую мышцу, держится. Сдерживается.

Проститутки – это женщины, которые продают свои тела мужчинам. Мама не вдавалась в подробности насчет того, что именно мужчины делают с женскими телами или как вообще можно купить или продать тело отдельно от живущей в нем души. Проститутки выглядят совсем как обычные женщины, а значит, что бы там ни делали с их телами мужчины, от этого не остается заметных или постоянных следов. Из-за мужчин, говорит мама, женщины болеют разными болезнями, а потом мужчины хотят унизить их и посадить в тюрьму за то, что они болеют. Она не объясняет, почему мужчинам хочется унижать женщин, почему им хочется, чтобы они болели. Алли не спрашивает. Закон о заразных заболеваниях запретил больным женщинам продавать себя мужчинам, а вот мужчинам покупать больных женщин не запретил. Единственный способ проверить, больна женщина или нет, – это ее осмотреть. Осмотр проводят в полицейском участке, где женщин привязывают. Любая порядочная женщина скорее умрет, нежели стерпит подобное. Поскольку женщин, которые торгуют собой, нельзя отличить от женщин, которые просто идут вечером по улице, то, согласно новому закону, любую женщину, вышедшую из дома в той части города, где применяют этот закон, – направляющуюся на собрание Общества благоденствия, например, или спешащую купить семье еды – полицейские могут подвергнуть насильственному осмотру. Цвета вокруг Алли дрожат и расплываются, словно кто-то плеснул водой на картину.

Дождь барабанит по зонтику, капает на плечо Алли. Дождем маму не загонишь в омнибус, а Алли еще слишком мала, чтобы не задевать зонтом других людей. Мама пробирается сквозь толпу, крепко сжимая локоть Алли, сейчас время обеда и на улицах полно фабричных рабочих, женщин в наброшенных на головы шалях и мужчин в картузах. Все смотрят себе под ноги, поэтому лиц Алли не видно, только промокшие насквозь подолы и плечи, которыми люди прокладывают себе дорогу. Она держится за маму. Мэй ушла в гости к своей подруге Эмили, у которой, по ее словам, в доме есть целая комната с игрушками, в том числе и кукольный дом размером с комод, в четыре этажа и с винтовой лестницей. Мэй говорит, что к чаю им в детскую подают особенное угощение, сэндвичи с обрезанными корочками, и еще фруктовый кекс, каждый день. Алли уже слишком взрослая для того, чтобы играть в игрушки. Она придет домой, съест хлеб с маслом, который им с мамой подадут к чаю, а потом, наверное, пока не вернется Мэй, будет учить заданные на понедельник уроки. Мама чуть разжимает руку. Здесь народу поменьше.

– Ну, Алли, что ты думаешь о миссис Батлер?

Алли перешагивает через лужу.

– Она очень красивая.

У мамы каменеет лицо.

– Я хочу сказать, мама, что женщине, наделенной таким богатством и привлекательностью, должно быть непросто посвящать жизнь спасению ближних. Ее соблазны, наверное, велики.

Мама кивает:

– Она сильна духом. Конечно, ее терзают соблазны, но мне кажется, показная роскошь и мирские блага не слишком прельщают Джозефину Батлер.

Будь это так, думает Алли, миссис Батлер одевалась бы как мама.

– Тогда какие соблазны ее терзают, мама?

Мама немного замедляет шаг.

– Не знаю даже. О таких вещах мы с ней не разговаривали. Но, думается мне, когда она видит все эти ужасы, ежедневно предстающие перед ее взглядом, когда слышит истории девочек не старше тебя, павших так низко, что свету к ним уже не пробиться, когда она снова и снова сталкивается с упрямством и насмешками мужчин, которые правят этой страной, ей, наверное, трудно бывает не поддаться отчаянию. В Париже, Алли, она видела девочек, которых полицейские бросали в подвалы без окон, на них надевали смирительные рубашки и запирали там на несколько дней, в темноте, им оставляли хлеб и воду, но руки у них были связаны, и они не могли пользоваться никакими удобствами. В наказание за то, что сопротивлялись осмотру. Когда же она рассказала об этом начальнику полиции, он сказал, что эти женщины привыкли жить в грязи и что она, посетив их, опустилась до их уровня. Нужна огромная сила духа, Алли, чтобы видеть и слышать такое и все равно продолжать трудиться, не теряя надежды и любви к ближнему. Она – пример для всех нас, и я надеюсь, что ты этому примеру последуешь.

Вода хлюпает у Алли в левом ботинке.

– Да, мама, – говорит она.

Она не спрашивает, что это за осмотр, которому сопротивляются девочки, кажется, она уже кое-что понимает.

* * *

Кто-то кричит, и она вскакивает, садится в кровати, удары сердца грохочут у нее в голове. Дыхание остановилось. Ночная сорочка вся промокла на шее и под мышками. Открывается дверь, и она хватает ртом воздух, чтобы закричать снова. Мэй тоже сидит и смотрит на нее.

– Алетейя. Сейчас же прекрати. – Это мама, со свечой в руках. – Ты заболела?

– Там были мужчины. – Алли срывается на визг. – В темноте. Они шли за мной.

Мама оборачивается:

– Мэй, марш в постель и спи. Ничего не случилось. Алли, вставай, идем со мной.

Алли встает. Мужчины по-прежнему здесь, у нее в голове. Мама берет ее за плечо, выводит на лестницу, заводит в детскую. Ставит свечу на стол, садится в кресло. Алли стоит перед ней.

– Тебе нехорошо, Алли? – Прохладная мамина рука ложится ей на лоб. – Температуры нет.

– Нет, мама.

– Отчего тогда такие истерические вопли?

– Ни отчего, мама. Плохой сон приснился. – Алли снова дрожит. – Я кричала во сне, мама.

– А теперь ты еще и дрожишь.

Алли пытается унять дрожь, но у нее не получается. Она стискивает зубы так, что болят челюсти.

– Прости, мама.

– Тебе нужно сдерживать подобные наклонности, Алетейя. Нервозность и истерия – признаки слабости и глупости. Так и с ума сойти недолго. Надеюсь, ты понимаешь, что в подобном поведении нет ничего романтического, ничего заслуживающего внимания?

– Да, мама.

– Иди спать. Утром мы подумаем о том, как еще приучить тебя к сдержанности.

Мама остается в детской – вместе со свечой, Алли на ощупь возвращается в спальню, споткнувшись обо что-то на пути.

Она долго не может согреться и еще дольше – снова уснуть. Она знает, что разумный человек не стал бы бояться маминых уроков. Тот, кто силен духом, только обрадуется возможности стать лучше, ее страх лишь доказывает, что ей недостает дисциплины.

* * *

– Тебя зовет мисс Джонсон.

Перед ней стоит Шарлотта Эванс, завитой рыжий локон спускается на плечо. Шарлотта Эванс улыбается во весь рот, она думает, что Алли сейчас попадет.

Алли помечает закладкой страницу, на которой она остановилась, и закрывает «Очерки» Эмерсона, которые она даже вроде как понимает. Она вспоминает, как мама благодарит Дженни, чтобы та ушла, и встает.

– Спасибо, Шарлотта. Можешь идти.

Рыжий локон подскакивает, Шарлотта вприпрыжку убегает, стуча по полу ботинками на пуговичках, шурша оборками юбки. Тут ситца хватит на целое окно, думает Алли, если вдруг кому-то нужны занавески такого цвета, – никому, разумеется.

Со временем она полюбила здание, в котором находится школа. В маленьких комнатах больше света, чем дома, и во всем – в звуках шагов на лестнице, в скрипе перьев, в голосах среди цветов в гостиной – чувствуется какой-то смысл, какой-то толк. Только теперь, проводя много времени в школе, Алли стала замечать, что дома комнаты почти всегда пустые, что когда она дома, в соседней комнате никого нет, и наверху тоже, и частенько – внизу. Она проходит мимо Мэй, которая в облаке растрепанных волос и взлетающих юбок прыгает с подружками через скакалку, здоровается с идущей в кухню кухаркой. Дела в школе мисс Джонсон обстоят хорошо, и теперь девочек каждый день кормят горячими обедами. Алли ума не приложит, в чем она провинилась, с чего бы Шарлотте так ухмыляться. У нее всегда хорошие оценки, и она первая ученица после старших девочек из подготовительной группы мисс Джонсон, которых готовят к поступлению в Женский колледж при Лондонском университете. Мисс Джонсон жертвует деньги на то, чтобы в Кембридже появился колледж для женщин; есть надежда, что Алли, когда вырастет, уже сможет получить образование в Кембридже.

Она взбегает по лестнице, ее тень мелькает меж теней от перил на стене. У мисс Джонсон открыта дверь, и солнце высветляет темно-зеленые стены, цвета джентльменских клубов и кожаных кресел.

– Добрый день, – говорит Алли.

Она ни в чем не провинилась. Мисс Джонсон отрывает взгляд от лежащих на столе бумаг, улыбается.

– Алетейя. Заходи, садись.

Алли ступает по начищенным половицам, усаживается на честерфилдский диван, аккуратно скрещивает ноги. Мисс Джонсон, обогнув журнальный столик с фигурными ножками, которых папа бы не одобрил, садится с ней рядом. С ней рядом! Алли ждет.

– Алетейя, вчера ко мне заходила твоя мама. Она тебе уже обо всем рассказала?

Алли кажется, будто она летит в пропасть и ее внутренности летят быстрее нее.

– Нет.

– Ты меня удивила. Так она не говорила с тобой о движении за то, чтобы женщины тоже могли быть врачами?

Алли поднимает голову. Значит, речь не о ее истерических наклонностях. Она осторожно дотрагивается пальцем до болячки на ноге. Ожоги, говорит мама, – традиционное средство от слабых нервов, и если человек упорствует в своей слабости, то прижигание надо повторить.

– О том, что осмотр врачей-мужчин унижает женщин и лишает их той самой чувствительности, которая оберегает женскую чистоту? И о том, что многие приличные женщины предпочитают годами терпеть невыносимую боль и мириться с неудобствами, нежели обратиться к мужчине-врачу по поводу определенных болезней, в особенности тех, что связаны с осложнениями при родах?

Мисс Джонсон резко выпрямляется:

– Боже правый. Алли, и от кого ты только этого наслушалась?

Алли переплетает пальцы.

– От мамы. И в ее приюте для женщин. Она водила меня послушать миссис Батлер.

На коврике у мисс Джонсон спуталась бахрома. Алли хочется опуститься на колени и расчесать ее пальцами.

– Миссис Батлер? Ясно. – Мисс Джонсон глядит в окно. На востоке маячит синюшная туча. – Тебе ведь тринадцать?

Алли кивает:

– С половиной. В мамином приюте есть девочки и помладше меня.

– Да, наверное, есть и помладше. И все же…

Наступает молчание. Туча движется так медленно, думает Алли, что доберется до этой части Дидсбери не раньше, чем начнутся послеобеденные занятия.

– Мама говорила с тобой о том, какие надежды у нее связаны с твоим будущим?

– Мы должны стать способными, независимыми женщинами и приносить пользу не только в домашнем кругу.

– Верно.

Алли поднимает голову:

– Мама сказала, что я буду врачом?

– Она на это надеется. Ты выказываешь необходимое упорство и прилежание. Но, Алли, это будет непросто. Боюсь, для этой стези недостаточно одной способности к учению и желания трудиться, тем более для женщины.

Алли сглатывает ком в горле.

– Мне хочется принести пользу представительницам своего пола. Мне хочется избавить женщин хотя бы от небольшой толики унижений и боли, уготованных нам судьбой.

Мисс Джонсон касается руки Алли:

– Разумеется, моя дорогая. Иначе и быть не может. Я не сомневаюсь, что ты готова к этой работе. Но очень многие против того, чтобы женщины получали медицинское образование. Тебе, быть может, придется уехать в Америку или во Францию. Возможно, тебе не удастся даже добиться того звания, которое может получить мужчина. Сейчас ты решаешься стать не только врачом, но и первопроходцем, бойцом авангарда, и я боюсь, что на это у тебя уйдет не меньше сил, чем на то, чтобы научиться исцелять людей. Ты еще очень юна, Алли. Не связывай себя никакими обязательствами, даже в мыслях, знай только, что если ты поступишь так, как хочет твоя мама, то изберешь для себя, наверное, самый тернистый путь.

У Алли гора падает с плеч. В голове делается совсем легко, как тогда, когда папа водил их с Мэй на выставку Обри и налил каждой по маленькому бокалу шампанского. Мама в нее верит. Мама возлагает на нее надежды. Она сумеет оправдать себя в ее глазах.

– Я смогу, – говорит она. – Я буду врачом.

Мисс Джонсон улыбается.

– Алли, у тебя в запасе есть еще несколько лет. Так что не надо прямо сейчас становиться маленькой святой. Пока что нам нужно составить план твоего обучения на ближайшие три года. Твоя мама хочет, чтобы вкупе с ботаникой ты занялась химией и анатомией и начала изучать латынь. Латынь ты сможешь учить вместе с моими девочками из подготовительной группы, и еще ты будешь посещать общественные лекции доктора Хэйтера о естественных науках. На лекции я буду сопровождать тебя сама, а когда не сумею, будешь ходить туда с Полли. Ей это точно понравится больше, чем вытирать пыль. – Мисс Джонсон задумчиво умолкает. – Ну ладно, беги, Алли. В конце концов, многие мальчики в твоем возрасте уже выбирают свой жизненный путь.

Алли встает.

– Мисс Джонсон, я старше многих девочек, которых насильно заставили выбрать жизненный путь – фабрику или улицу.

– Знаю, знаю. Но не всегда стоит полагаться на то, как все бывает в жизни, чтобы поступить как должно. Увидимся сегодня после обеда на твоем первом уроке латыни.

* * *

Алли нравится латынь. Она скорее напоминает математику, чем французский, это язык, живущий по законам логики. Английские слова увертливы, они цепляются смыслами друг за дружку, за невысказанное, за призраков. В латыни же все так плотно связано, что пунктуация почти не нужна, отношения между словами до того ясные, что их порядок совершенно неважен. Жизнь была бы проще, говори мы все на латыни.

Обри считает, что светская жизнь в Древнем Риме была уж точно не проще, чем в Манчестере девятнадцатого века. Недомолвки сильнее любого языка, говорит он, люди лгут и, что гораздо интереснее, молчат на всех языках мира, в том числе и на греческом, который зависит от падежной системы еще сильнее, чем латынь. И вообще как раз призраки и делают английский язык интереснее, все эти тени норманнов и викингов, витающие в наших фразах и нашей поэзии. Он угощал Алли чаем, на этот раз – ее одну. Он говорит, по Алли видно, что ее нужно побаловать, что кто-то должен ради нее бросаться деньгами. Она совсем исхудала и больше похожа на фабричную работницу, чем на цветущую дочь самого выдающегося манчестерского художника. Это цитата из недавней статьи о папе, которая стала чем-то вроде семейной шутки: долить ли самому выдающемуся манчестерскому художнику молока в чай и не найдется ли у самого выдающегося манчестерского художника минутки на то, чтобы рассчитаться с мясником? Мэй теперь часто бывает в гостях у подружки, так что ей теперь проще выкроить время для встречи с Обри.

– Мне все равно латынь нравится больше, – говорит Алли. – И математика.

Обри пожимает плечами:

– Прекрасно. Наверное, они тебе пригодятся. Ах, ты только посмотри!

К ним приближается официантка; она старше меня, думает Алли, но не старше девочек из подготовительной группы. Плавно ступая по мягкому ковру, она несет на подносе нечто, больше похожее на геологическую формацию, чем на торт. Другие посетители, почти все – женщины, почти все – в тяжело свисающих пышных шляпах, смотрят ей вслед.

– Крокембуш, – говорит Обри, словно приветствуя старинного друга.

Алли глядит на приближающийся торт. Ей вспоминаются каменные пирамиды, которые древние бритты строили вместо дорожных указателей.

– Ты же не думаешь, что мы все это съедим?

Обри улыбается торту.

– Сколько захочется, столько и съедим. Остатки можешь забрать домой. Угостишь Мэй.

Алли качает головой. Она ведь и сладкое не очень-то любит, уж точно не так сильно, как думает Обри. Или не так сильно, как он сам.

– А можно мы отнесем его в приют? Тут недалеко. Это почти по дороге домой.

Пирамиду водружают на кружевную салфеточку в самый центр стола, покрытого камчатной скатертью. Это груда сдобной гальки, склеенная, судя по всему, жженой карамелью и присыпанная сахарной пудрой. От нее исходит масляный запах.

– Куда захочешь, принцесса Аль. Давай сначала отведаем его сами, а уж потом подумаем, куда пойдет холодное.

«Гамлет», – думает Алли. От поминок холодное пошло на брачный стол[13]. Как-то дождливым субботним днем Обри читал ей и простуженной Мэй отрывки. Она пьет чай, пока Обри срезает верхушку торта.

– Это тебе, принцесса Аль. Я заказал его сразу, как только ты оказала мне честь и приняла мое приглашение. – Он отвешивает ей поклон. – Ага! Улыбка! Леди, вот и награда за мои труды.

Теперь она улыбается по-настоящему.

– Обри, перестань. И спасибо тебе. Прости, что я такая зануда. Прекрасное угощение, поступок, достойный доброго друга.

– Доброта тут ни при чем, миледи Алетейя. У меня сердце взыграло от радости, когда ты милостиво приняла мой скромный дар.

Она разглядывает торт. Похоже, ложкой его не возьмешь, а если ткнуть вилкой – укатится.

– Знаешь что, – говорит Обри. – Ешь-ка его руками. Эти милейшие дамы ни разу в жизни не видали крокембуша, они не знают, что с ним делать. Покажи-ка им, как едят в Париже.

Он думает, она не посмеет. Он думает, что она маленькая девочка, которая побоится все испортить. Глядя ему прямо в глаза, она с легкой улыбкой берет кусок торта и вонзает в него зубы. Обри, сидящий по другую сторону блестящей шелковой скатерти, беззвучно аплодирует.

Когда они уходят, он протягивает ей руку, чтобы помочь сойти по ступенькам. Она хватается за нее и спрыгивает.

– Алли!

– Что?

Он выставляет согнутый локоть.

– А мне казалось, ты совсем взрослая.

Она берет его под руку.

– Была, в кондитерской.

Они неспешно идут по улице, в другой руке Обри держит перевязанную ленточкой коробку, где лежит нижняя часть крокембуша. С неба на мостовую падают еле заметные тени, будто переливы на муаровом шелке.

– А на улице ты, значит, еще ребенок?

Она отнимает руку.

– Девочки на улицах детьми не бывают, Обри. Ты прекрасно это знаешь.

– И это тебя тревожит, Алли?

Она не останавливается.

– Не знаю, Обри. Столько всяких причин есть для тревоги, правда? В наше-то время. Особенно у женщин.

– Как и во все времена.

Он снова подставляет ей согнутый локоть. Ей бы идти одной, настоять на своем, но ее рука сама собой тянется обратно. Чувствует мускулы под шелковистым сукном. Как знать, может, не так уж и плохо мечтать о будущем, в котором о тебе кто-то заботится, а тебе всего и нужно, что готовить обеды и штопать носки. И не забивать голову тем, что творится за дверью дома.

– Знаешь, Аль, я часто думаю, что если б мог выбирать, в какое время родиться и в каком месте жить, то выбрал бы, наверное, здесь и сейчас. Ты только представь, какие сейчас открываются возможности – с пароходами-то и железными дорогами, – вся империя лежит у наших ног, а новые открытия, новые изобретения? Бурный рост промышленности. Времена, когда человек жил и умирал там же, где родился, когда он ел то же, что ели его деды и отцы, спал там же, где спали они, трудился там, где они трудились, и покорялся жизни так, как покорялись они, давно прошли. Представь текущий в Англию поток заграничных товаров и изделий, представь наши науки, наши ремесла, которые из нее изливаются! Дети, рожденные в нищете, даже, например, сын какой-нибудь женщины из вашего приюта, может отправиться в Индию, Канаду или даже в Австралию и вернуться домой достойным, обеспеченным человеком. Да, поводы для тревоги есть, но как же много и всего другого!

Она замечает пятнышко крема на юбке, от мельтешения булыжников под ногами вдруг немного кружится голова. Есть ли хоть какой-то во всем этом смысл?

– Он, – говорит Алли. – Сын. Отцы и деды, раз уж и о них зашла речь.

А как же женщины? – хочется ей спросить, женщины ведь даже не могут проголосовать против правительства, объявившего преступницами всех представительниц ее пола, которые могут доказать, что они честные женщины, только лишившись чести. Женщины, чей удел – и теперь куда чаще, чем в те времена, о которых так пренебрежительно отзывается Обри, – сводится к проституции, и узаконенной проституции в том числе, к черной работе, которую они выполняют наравне с мужчинами, но за меньшую плату, или к тому, чтобы обучать девочек, в сущности, бесполезным умениям, тем самым мешая им получить знания, которые помогли бы им обрести власть. Если Обри слушает, что говорит мама, – а слушать маму за столько-то лет ему приходилось часто и подолгу – и эти беды по-прежнему его не трогают, Алли вряд ли удастся его воодушевить. Да и он пригласил ее на чай не для того, чтобы слушать лекции.

– Ах, Алли, ты все-таки дочь своей матери. Теперь женщины точно добьются своего, с такими-то защитницами. Кстати, ведь и движения за эмансипацию женщин до наших дней не было, правда? Так что сейчас точно настает твое время.

– Может, в нем и нужды не было, – говорит она. – До тех пор, пока не наступил прогресс, которому ты так радуешься. Может, это мужчины оказались в выигрыше, а женщины проиграли.

– Твое время настает, принцесса Аль. Как же может быть иначе, с такими-то очаровательными защитницами?

Он взмахивает рукой, шаркает ногой, кланяется, будто какой-нибудь царедворец эпохи Возрождения. Мама права, мужчины отмахиваются от высказанных женщиной мнений, потому что говорящая женщина красива или дурна собой, потому что она стара или молода и, наконец, потому что считают, будто женские суждения не выходят за рамки частного. В таком случае каждая здравомыслящая женщина должна каждым своим словом демонстрировать, что она человек разумный, сдержанный и объективный, доказывать, что она, а следовательно, и другие представительницы ее пола, способны говорить без эмоций.

Обри пристраивает ее руку на своей талии.

– Ну что, отведешь меня в твой женский приют, принцесса Аль? Это будет мой первый визит. А затем я хочу показать тебе кое-что в своей студии, если ты, конечно, почтишь меня своим присутствием.

Это мамин приют, думает Алли. Но теперь и она не прочь присовокупить к нему свое имя.

В приюте Обри держится чопорно и неловко, словно ему кажется, что женщины вцепятся в него и съедят. Он с порога протягивает торт сестре-хозяйке и порывается уйти. Алли хватает его за руку и спрашивает про Бетти, у которой была лихорадка.

– Можно мы зайдем к Еве, сестра?

Еве шестнадцать, и на следующей неделе она покинет приют, отправится в услужение на ферму в Камбрии. У приюта связи по всему северу, очень важно, чтобы женщины не возвращались туда, где они жили раньше, где они, очутившись в привычной обстановке, снова возьмутся за старое.

Сестра оглядывает Обри с ног до головы. Мужчин, за исключением приходского священника, в приют обычно не пускают.

– Ева на кухне, мисс Алли. Мистер Уэст, не хотите ли взглянуть на наши картины? Все благодаря мистеру Моберли.

Когда дверь за ними захлопывается, Обри шумным выдохом сдувает волосы со лба.

– Господи, Аль, вот уж не думал, что мне придется беседовать с сестрой-хозяйкой. Как же хорошо, что моей жизнью она не распоряжается.

Алли снова берет его под руку.

– А может, Обри, такая жизнь была бы для тебя лучше? Да ей и положено быть строгой. Но еще она может быть очень доброй.

– А ты бы, значит, отправила меня в исправительный приют, неблагодарная ты девчонка? Как знать, может, ты и права. Строгий распорядок дня. Простая пища. Никаких крокембушей. Ладно, пойдем, принцесса Аль, покажу тебе мою новую игрушку.

Когда они возвращаются в центр города, показывается солнце и устраивает на мостовой театр теней: люди идут парами и поодиночке, с работы домой, в лавки – по необходимости или ради развлечения, купить, отдать, продать. Колышутся юбки, башмаки топают или шаркают, бодро вышагивают ботиночки на пуговицах, пощелкивают брючины. Плывут или покачиваются шляпы и картузы, и в чаще стен и окон, над головами прохожих воркуют и препираются голуби. Алли ловит свое отражение в витринах: вполне изящное. Неплохо. Теперь хотя бы видно, что она по возрасту не годится в дочери Обри, которого иногда принимают за ее отца. В деловой части города каменные здания купаются в солнечном свете, на дверях сверкают бронзовые таблички. Однажды она уже бывала у Обри, вместе с папой и Мэй, когда только что продавший картину Обри откупоривал шампанское и собирался ехать в Париж.

– Вот мы и пришли.

Дверь с его именем. Он отпирает ее, пропускает Алли вперед:

– Прошу.

Свет из высокого, во всю стену, окна в лестничном пролете падает на ячейки для почты у подножия лестницы и столик с чахлой аспидистрой. На широких дубовых половицах зеленая ковровая дорожка. Для Обри писем нет. Вслед за ней он поднимается по пологим ступеням, наверху ведет ее налево, отпирает еще одну дверь. Огромное зеркало в узеньком коридоре она помнит, только теперь коридор оклеен обоями с яблочным цветом, такими же, как дома в столовой, и на дальней стене висит светлый персидский ковер.

– Вторая дверь налево. Помнишь?

Наверное, тогда она была еще слишком мала, чтобы разглядывать обстановку, а может, все ее мысли были заняты печеньем и шампанским. Она помнит, что тут была комната, где им с Мэй разрешили побегать, и что потом они с ней сидели под столом, пока папа и Обри сверялись с картами и приходили все в больший и больший восторг. Она не помнит ни помоста под северным окном, где теперь стоит кушетка для модели, ни охапки тонкого ситца, лежащей подле нее. Она не помнит турецких изразцов, которыми выложен камин, но, впрочем, смутно припоминает историю их приобретения. Чем старше она становится, чем ближе она к человеческому росту, тем больше сужается пространство вокруг нее, но она совсем не помнит, чтобы среди этих высоких потолков и голых стен она казалась себе такой маленькой. Под высоким западным окном стоит статуя женщины-гречанки, гипсовый слепок в половину натуральной величины, и тень от нее лежит на полу, половицы в центре комнаты забрызганы краской, будто птичьим пометом. Обри открывает шкафчик в нише.

– Смотри, Алли. Фотографический аппарат. Это что-то вроде искусственного глаза.

Аппарат похож на коробку, на большую коробку из кожи и дерева с треногой, как у ружья или телескопа.

– И много ты сделал карточек? – спрашивает она, поглаживая прошитую кожу и гладкое дерево.

– Пока что я только практикуюсь. Между картинами. Если хочешь, я тебе покажу, как это делается. И, Аль, знаешь, я тут подумал, давай я сниму твой портрет? Ты очень быстро растешь, а мы сможем запечатлеть тебя такой, какая ты есть сейчас, и любоваться потом, когда ты станешь взрослой и все будет совсем по-другому. Ты такая красивая сегодня. Давай? Это все равно что позировать для картины. А если тебе не понравится карточка, мы ее никому не покажем.

Она вспоминает свое отражение в витринах, изящный промельк, исчезавший с каждым новым шагом, с каждым новым облачком. Она взглядывает на кушетку, на точеные руки Обри, на его узкие плечи и тонкую талию. Он улыбается ей:

– Да?

– Да, – отвечает она.

– И давай ты тоже для меня разденешься, самую малость, как для папы?

Она пожимает плечами:

– Давай, если хочешь.

Он помогает ей расстегнуть пуговицы на спине, до которых труднее всего дотянуться.

* * *

– А там будут трупы, как думаете?

Полли оборачивается, запирает за собой ворота.

– Трупы?

Алли видится призрачная публика, карикатурная, разваливающаяся на части толпа платьев наподобие тех, что собрались на лекцию миссис Батлер. На клумбе у мисс Джонсон вот-вот распустятся нарциссы.

Они идут по улице. Она выше Полли.

– Ну как это называется. Трупосечение.

– О нет. Вряд ли, Полли. Это же публичная лекция. И там будут дамы.

А бывали ли женщины в эдинбургских анатомических театрах? На столе – само собой, а среди публики? В книжках по анатомии, которые мама подарила ей на Рождество, все женщины нарисованы с широко раздвинутыми и отрезанными ногами, поперечный разрез проходит по середине бедра, даже когда речь идет о животе или полости груди.

– А, ну ладно.

Она искоса взглядывает на Полли, у которой осанка получше, чем у нее. Алли сутулится, говорит мама, ей нужно больше времени уделять физическим упражнениям.

– А ты хотела посмотреть на трупы?

– И да и нет. Внутри-то, наверное, у нас все то же самое, что и у животных, а животных я навидалась. В конце нашей улицы была скотобойня. Уж про требуху я все знаю.

Иллюстраторы учебников нарисовали вскрытые животы женщин – их матки – на всех стадиях беременности, показали, какими бывают зародыши – от трехмесячных куколок, в самый раз для кукольного домика, о котором так мечтает Мэй, до на удивление плотно утрамбованных младенцев, готовых появиться на свет и непонятно как выживших в этакой-то тесноте. Впрочем, те, что нарисованы в книжках, конечно, не выжили. Яичники похожи на раздвоенные ветки бука, растущего возле дома, а матка, шейка матки и влагалище – это ствол. Нет, наоборот. Корни должны быть запрятаны глубоко внутри, а плод пусть стремится к свету. Наверное. Ее передергивает.

– Вам нездоровится?

– Нет, все хорошо, Полли.

Им нужно перейти на другую сторону. Позади – кружевные салфетки для мебели, пальмы в горшках, ежемесячные журналы. Впереди, за закопченными окнами лавок, начинается край, где сточные воды подтапливают погреба, завшивленные люди спят на куче тряпья и каждый второй младенец не проживет и года.

Они переходят дорогу. У мальчишки-подметальщика вся голова в чирьях.

– Где ты живешь, Полли?

– У мисс Джонсон, где же еще. У меня на чердаке комната.

– Нет, где ты раньше жила? Когда была маленькой.

– В Уитингтоне. Отец работал на фабрике. Надзирателем, между прочим. А ваш?

Они огибают ползущую по мостовой струю нечистот.

– Он художник. И декоратор. Придумывает обои и занавески.

Полли морщит нос.

– Ну да, кто-то же должен это делать. Я про такое раньше и не думала.

* * *

Мимо нового университетского здания Алли ходила часто и не раз слышала, что думает папа по поводу его псевдоготических гаргулий и наверший. Стрит подавал проект на конкурс, отправил эскизы того, чего можно достичь при помощи местного кирпича и простой современной планировки, где нашлось бы место и просторным залам, и укромным уголкам, но проиграл вот этому мрачному уродству. Где-то здесь есть музей, куда их с Мэй обещали отвести и Обри, и папа, – когда-нибудь, когда у них будет время. У Обри времени больше, чем у папы.

Широкие ступени ведут к огромной деревянной двери под каменной аркой. Алли и Полли останавливаются, переглядываются. Мимо ходят мужчины.

– Нам сюда можно, – говорит Алли.

Она подбирает юбки – несмотря на то что ступеньки невысокие, а подол платья не прикрывает ботинок – и поднимается по лестнице. В огромную сводчатую дверь врезана прямоугольная дверца поменьше. Дверного молотка нет, и она берется за ручку и открывает дверь, хоть ей все равно кажется, что кто-то должен разрешить ей войти. Входить без приглашения – когда-нибудь этому все равно придется научиться. Заслышав позади шаги Полли, она переступает через порог. Каменный коридор вздымается над ней, будто собор. Сеть мозаичных плиток разбегается из-под ее пыльных ботинок по широкому проходу, который оканчивается деревянной лестницей. Свет пробивается сквозь узкие окна, прорезанные в пятидесяти футах от пола. Ей хочется развернуться и убежать обратно к свету, к угрюмой толчее улиц.

– Мисс Алли, – говорит Полли, и эхо разносит ее голос по коридору.

Под лестницей Алли замечает каморку с окошечком, в котором виднеется чья-то фигура. Она подходит к каморке. Окошко отодвигается, и привратник объясняет «мисс», куда идти; они вошли не в ту дверь, и теперь им надо или выйти и обойти здание, или в точности исполнить следующие указания: вверх по лестнице, после первой двери и не доходя до второй налево, потом по первой же лестнице, которая у них будет слева, спуститься вниз, потом по коридору и первая дверь справа после вторых двойных дверей, вы ее там сразу увидите, мисс. Теперь, когда она зашла так далеко, ей не хочется возвращаться обратно, да и лекция начнется только через пятнадцать минут.

– Идем, – говорит она Полли. – Это же целое приключение.

Они идут тихо, но шарканье кожаных ботинок по глазурованной плитке эхом отскакивает от каменных стен. Алли думает о том, сколько труда вложено в тысячи плиток у них под ногами: нужно было выкопать и сбить глину, спрессовать ее, чередуя грубую глину с глиной тонкого помола, придумать и нарисовать узор, подготовить глиняный раствор. Когда делаешь плитку, говорит папа, самое сложное – добиться того, чтобы она не только вышла плоской, но и такой осталась. Огонь во время обжига отыщет и укрупнит мельчайшую неточность или ошибку.

* * *

Она снова идет по коридору, в этот раз – одна. Теперь здесь темнее, на бледных стенах пылают газовые рожки. Они висят слишком высоко, высвечивая швы между каменными блоками, но плиточный пол и люди, идущие по нему, остаются в темноте. Люди – потому что у нее за спиной слышатся чьи-то шаги. Если не оглядываться, то можно по-прежнему думать, что это эхо. Она знает, что нервные люди пугаются по каждому пустяку. Она идет дальше, стараясь не торопиться, и позади слышно шарканье других шагов. Перед ней короткая деревянная лестница с вделанным в стену медным поручнем. Она спускается, не глядя себе под ноги, воображая, будто прицеплена к нитке, словно марионетка, как и должно держаться женщине, говорит мама. Перед ней двустворчатая дверь. Она толкает ее, чтобы не сбавлять шаг. Дверь со скрипом захлопывается у нее за спиной. По обе стороны коридора – сводчатые двери, возле каждой табличка с именем и передвижной индикатор, который указывает, «НА МЕСТЕ» человек или его «НЕТ». Никого нет. Впереди каменные ступени, на этот раз ведущие наверх, и тут дверь скрипит снова, шаги приближаются, очень быстро. Холодные руки закрывают ее лицо.

– Алетейя!

Мама. Свеча. Она сидит на кровати. Щека пылает. Мэй сидит тоже, у нее расплелась косичка, одеяло сбилось в ногах.

– Алетейя, у тебя истерика. Я этого не потерплю. Вставай.

Она дотрагивается до щеки.

– Пришлось дать тебе пощечину, чтобы ты перестала кричать. Идем со мной.

Мама хватает ее за руку и вытаскивает из кровати. Ноги не слушаются Алли, и когда она встает, у нее все кружится перед глазами, и комната вдруг исчезает.

Холодно. Ее трясет от холода. У нее мокрые волосы, вода в глазах и в носу, и рядом кто-то всхлипывает.

– Мэй, немедленно замолчи, или нам и тебя придется лечить от истерии.

Она пытается встать, но мама прижимает ее голову, снова опускает ее вниз. Она сопротивляется, брыкается, хватается за умывальник, пытается оттолкнуть раковину, но мама сильнее нее. В груди нет воздуха, от страха нельзя пошевелиться, мама давит на шею.

Холодная вода стекает по шее, пропитывает ночную сорочку. Она старается унять дрожь.

– Тебе лучше, Алетейя, или будут еще обмороки? Холодная вода – лучшее лекарство.

Как она ни старалась, зубы все равно стучат.

– Лучше. Не будет.

Мама кладет руку ей на шею:

– Лучше?

– Лучше, спасибо, мама. Прости, что я упала в обморок.

Мама встает, смотрит на нее сверху вниз. Сядь прямо. Не опускай головы.

– Мне жаль, что твоя истерия ухудшилась. Я надеялась, ты научишься себя сдерживать. Я не позволю тебе поддаться этой слабости, Алетейя. Видимо, мне снова придется посоветоваться с доктором Генри насчет того, что с тобой делать.

Это доктор Генри прописал прижигания.

– Нельзя, чтобы ты вот так поднимала на ноги весь дом. Идем-ка вниз.

Мама ведет Алли – вода так и течет у нее по лицу – вниз по лестнице, на первый этаж, а затем еще ниже, в чулан, где Дженни стирает белье. Здесь красная плитка на полу, две глубокие раковины с высокими медными кранами, гладильный каток. В окошке под самым потолком видны только ноги тех, кто идет по подъездной дорожке, но сейчас еще темно. Ее снова начинает трясти.

– Ты останешься здесь до утра. И эта комната, Алли, – роскошь по сравнению с домами, где нервы множества женщин и девочек подвергаются таким испытаниям, каких ты себе и представить не можешь, и которые они сносят не жалуясь, безо всяких ночных кошмаров. Нельзя делать себе никаких поблажек, ты должна этому научиться и научишься. Моя дочь не станет выдумывать себе модных болезней, я этого не допущу.

Алли входит в чулан, мокрая сорочка липнет к ногам, мама уходит и уносит с собой свечу. Все чуланы запираются снаружи, но мама знает Алли не так хорошо, как ей кажется: Алли бы ни за что отсюда не вышла. Она не хочет быть истеричкой.

* * *

Мэй взбегает наверх по лестнице, из коридора доносятся голоса. Доктор Генри и мама. Доктор спросил у мамы, можно ли осмотреть Алли, и Алли снова затрясло, но он всего-то померил ей пульс и заглянул в рот. Ей пришлось лечь на кровать, чтобы мама могла приподнять ее юбки и показать доктору ожоги. Потом они с мамой спустились вниз, чтобы решить, что дальше делать с Алли.

– Я подслушивала, – чуть запыхавшись, говорит Мэй. – Убежала, когда они уже выходили.

Алли поднимает голову от книги, которую она не читает.

– Ты же знаешь, что это нехорошо. Нельзя подслушивать.

Стоя на одной ноге, Мэй пытается удержать равновесие.

– А мне кажется, нельзя топить людей за то, что им что-то приснилось.

Об этом они уже разговаривали, и не раз.

– Не за то, что приснилось, а за то, что я кричала. И хлопнулась в обморок, будто дурочка, которая перетянула себя корсетом.

Мэй опускает ногу, медленно – как их учат в танцевальном классе.

– Ты кричала во сне. И на тебе не было никакого корсета, только сорочка. И она говорит, что насилию нет никакого оправдания, а сама тебя ударила.

– Так обычно поступают с истеричными людьми. Это как прижигания. Это больно, но это делается не для того, чтобы причинить мне боль, а чтобы мне стало лучше.

– В общем, я подслушивала. – Мэй теперь стоит как положено и водит пальцем по спиральному узору на дверной ручке. – Рассказать, что я узнала, или ты у нас теперь такая святоша, что тебе подслушанного не надо, даже когда это касается тебя?

Легкий ветерок скользит по листьям растущего за окном каштана, по их трепещущей зелени. Ей надо бы сказать «да».

– Нет, не такая. Рассказывай.

Доктор Генри сказал маме, что почти все его калеки («коллеги», поправляет ее Алли и пытается объяснить: collegium, как «колледж», но Мэй это не интересует) скажут, что Алли слишком много учится, а ведь известно, что умственный труд доводит молодых девушек до истерии. Но мама знает, что сам он другого мнения, хоть и считает, что ни мальчикам, ни девочкам не стоит жертвовать моральным и физическим развитием в угоду учению. Однако он уверен, что моральное совершенствование мама ставит превыше всего, поэтому не видит нужды в том, чтобы менять план занятий Алли. Он согласен с мамой в том, что истерия проистекает от вседозволенности, и ей страдают лишь праздные, богатые и, как правило, незамужние женщины, которым зачастую подражают девочки, желающие привлечь к себе внимание. Стоит отметить, что фабричные работницы и занятые домохозяйки, у которых нет прислуги, чтобы делать за них всю работу, кажется, совсем не подвержены нервным расстройствам. Он уверен, что мама не позволяет дочерям есть горчицу, соленья и излишне пряную пищу, но, кроме того, советует не давать Алли красного мяса, сладостей и выпечки, и никаких сырых фруктов. Чай, кофе или какао он тоже не рекомендует. Она должна рано ложиться и рано вставать и, например, помогать Дженни с работой по дому, потому что физический труд превосходно излечивает девочек от подобных недомоганий. Мытье полов станет для Алли прекрасным телесным упражнением. В отличие от многих своих калек, он не рекомендует физические наказания для девочек, подверженных этому недугу, так как от этого они делаются еще более нервными и чувствительными (вот бы мама сказала это Дженни, прибавляет Мэй, которая на прошлой неделе несколько раз попала Дженни под горячую руку), но нет ничего действеннее лечения холодной водой, когда нужно привести человека в чувство, и, конечно, пациента в истерическом припадке иногда необходимо ударить или как-нибудь напугать. Он надеется, что ожоги возымеют на Алли не только целительное, но и упреждающее действие, и вообще, когда Алли в очередной раз выкажет признаки слабости, он советует давать ей не меньше, а больше работы. Его собственные дочери сами стирают постельное белье, встают с петухами, подметают и разжигают огонь, а в наказание за свои проступки моют полы. Мы с вами знаем, миссис Моберли, кто находит бездельникам работу, а у Алли сейчас самый трудный возраст.

– Но мама хочет, чтобы я стала врачом. Не могу же я изучать анатомию и мыть полы.

Мэй пожимает плечами:

– Я просто передаю, что они сказали. Я бы на твоем месте поговорила с папой. Вряд ли он захочет, чтобы ты что-то там мыла.

Алли переворачивает страницу латинской грамматики.

– Нет. Я хочу, чтобы мама увидела, что мне это по силам. Что я не такая уж слабая.

* * *

Папа больше не поет по утрам – точнее, он больше не поет для Алли. Ее кровать по-прежнему стоит в их с Мэй спальне, и она по-прежнему делает уроки за круглым столом в комнате, которую больше не называют «детской», но мама сказала, что теперь она будет спать на полу в каморке на чердаке, по соседству с Дженни, чтобы Дженни не тревожила Мэй, когда будит Алли по утрам.

Мама говорит папе, что Алли сейчас очень быстро растет и доктор велел ей рано вставать и рано ложиться, чтобы поберечь здоровье, и что Мэй, которую Алли постоянно будит своими истерическими припадками, тоже прихварывает. Это всего на несколько недель, пусть спят порознь, и пусть Алли спит отдельно от всей семьи. Доктор объяснил Дженни, что нужно делать, и она сумеет со всем справиться. Мама не говорит папе, что Алли заводит будильник, чтобы проснуться раньше Дженни, и что у нее есть список дел, которые ей нужно сделать до завтрака: почистить каминные решетки и развести огонь; оттереть, вычистить и разжечь плиту; вымыть всю обувь и подмести или вымыть пол в какой-нибудь одной комнате. Список дел есть и у Мэй, она вытирает пыль, чинит одежду и помогает Дженни на кухне. Растущим девочкам вредно сидеть без дела. Каждая женщина должна знать, как вести хозяйство, и негоже здоровым людям перекладывать свои каждодневные заботы на других.

Алли скучает по своей комнате и по своей кровати. В чердачной комнате есть слуховое окно, в котором изредка мелькают птицы, но ей больше не видно деревьев, не слышно прохожих, повозок, лошадей, напоминающих ей, что за стенами ее безмолвного дома живут люди, которые ходят на вечеринки и возвращаются домой с работы. Лежа на полу, она чувствует себя беззащитной, слабой, как раненое животное. Мама хочет, чтобы матрас лежал в центре комнаты, потому что так проще заправлять постель. На этом этаже дом издает совершенно другие звуки, и ей кажется, будто кто-то ходит под крышей, хотя этого, конечно же, не может быть. Иногда она просыпается посреди ночи и ей хочется прокрасться вниз, просто чтобы послушать, как дышит Мэй. Но мама услышит ее шаги на лестнице.

Мэй жалеет, что на Алли свалилось столько домашних дел, и даже предложила помочь, пусть только Алли ее разбудит, но Алли не против такой работы. Все дела несложные. Продираясь сквозь алгебру, разбираясь в латыни или исследуя человеческое тело, она не замечает результатов сразу, в отличие от уборки. Холодная плита была полна золы, а теперь чистая и теплая. Линолеум возле черного хода был покрыт отпечатками грязных ботинок, а теперь их нет. Стоя на коленях, она ставит папины туфли на вчерашнюю газету и, вооружившись щеткой для обуви, добивается этой самой заметной разницы, так что весь ее фартук покрывается пылью. Она просыпается до будильника, до первых просветов зари, и работает еще усерднее, моет не только коридор, но и крыльцо, и ступеньки, полирует и начищает плиту, перед тем как ее разжечь, натирает воском не только перила, но и стойки перил. Она не показывает своей работы маме, потому что мама подумает, будто Алли напрашивается на похвалу, однако уверена, что мама, хоть и не подает виду, но все замечает и довольна Алли.

* * *

Папа поднимается по лестнице, у него самый быстрый и шумный шаг. Женщины, думает Алли, даже мама, даже Дженни, по собственному дому крадутся как воры.

Он стоит в дверях, штанины забрызганы грязью, на плечах, волосах, бакенбардах капли дождя. Он весь горит какой-то идеей, очередной новой задумкой, и, значит, теперь ему снова будут носить обеды и ужины в студию. Алли заучивает названия костей в кисти руки, а Мэй спрягает avoir в сослагательном наклонении на старой грифельной доске. Она дописывает, стирает и снова начинает писать то же самое; они выяснили – все, что напишешь вечером пятнадцать раз подряд и повторишь перед сном, то будешь помнить и утром.

– Милые мои дочери, учат ли вас шить в этой вашей школе?

Алли и Мэй переглядываются.

– Рукоделие – урок по выбору, – отвечает Алли.

– Алли в подготовительной группе, а у меня вместо рукоделия ботаника. Мама говорит, что…

Он качает головой:

– Да, да, мама говорит. Нечего тратить время на бессмысленное украшательство, сам знаю. Но я не прошу вас сшить кружевную нижнюю юбку. Для этого есть белошвейки. Идемте в студию.

В классной комнате холодно, у Алли занемели руки. Мэй встает и чуть не падает. В коридоре уже темно. В папиной студии горит огонь, они обе подходят к камину. Тепло расползается по спине Алли будто благословение. На мольберте – новая картина, портрет маслом женщины, которая недавно приходила на ужин. На женщине платье медяного цвета, и что-то красное извивается в ее темных волосах. Она полулежит в кресле, подняв ноги, глядя на полыхающие в камине дрова, и отсвет пламени теплится в шелке ее платья, в завитках ее волос, – легкая поза, у Алли такие никогда не получаются. В другом, полутемном углу комнаты папа роется в грудах сваленной на полу ткани.

– Я сейчас зажгу лампы. Смотрите, что прислал сын Стрита. Он в Швейцарии. Смотрите, смотрите.

Мэй еле слышно вздыхает. Никто из них не отходит от огня.

– Девочки, вы замерзли?

– Немножко, – отвечает Алли, а Мэй говорит: «Да, очень!»

Он приносит им охапку материи.

– Что же вы тогда не разожжете камин в детской?

Мэй трется щекой о его руку:

– Папа, ну только честно, ты правда думаешь, что мама позволит нам разжечь огонь? У нас есть прекрасные теплые шали и фланелевое белье, а другие дети носят обноски и живут в домах с дырами в стенах и не жалуются, что у них нет огня.

Алли стаскивает платье, переброшенное через руку отца.

– Папа, нам не нужен камин, правда. Огонь мы разжигали зимой. И – справедливости ради – днем мама тоже у себя не разводит огня. Если не сидеть долго на одном месте, то и не замерзнешь. Какое красивое. А как его носят? Это ведь сверху надевают, да?

Папа целует Мэй в макушку, сует в камин бумажный жгут, зажигает от него лампы. Желтый свет расцветает на столе, разливается по бумагам, исписанным папиным красивым почерком, по разнообразным печатным шрифтам, которые он примерял к новым стихотворениям, по складкам кашемирового шарфа, лежащего, будто рельефная карта какой-нибудь горной гряды, на видавшей виды дубовой столешнице. Жар разгорается и возле занавесей с кувшинками, бледных лучистых звезд на затейливом пунцово-зеленом фоне, который, кажется, создан для света лампы. Алли поднимает наряд повыше, чтобы Мэй могла его разглядеть, – белая ситцевая сорочка с оборками у шеи и рукавами-крылышками, спадающая до бедер свободными широкими складками. Она похожа на самую обычную сорочку, которую надевают под корсет, только оборки у нее красные, а рукава и воротник покрыты яркими цветами – красными, розовыми, желтыми, синими, вышитыми толстой нитью.

– Сумеете сделать что-то похожее? – спрашивает папа. – Я могу отдать заказ на сторону, но они будут все упрощать, стараясь изобразить деревенский стиль, а фальшивок мне не нужно. Попробуете? Я нарисую узор на ткани и дам вам эскиз с цветами. Это для подушек, в белую комнату с эркерами. Для миссис Монтгомери. Она сама только что вернулась из поездки по Альпам. Может, ничего и не получится. Наши несчастные крестьяне так долго живут в городах, что подлинной рустикальной вышивки уже и не сыщешь.

Мэй наклоняет голову.

– Это значит «простонародный», – объясняет Алли. – Деревенский, не модный. Например, рустикальный интерьер.

Мэй проводит пальцем по вышивке, выворачивает сорочку наизнанку, чтобы посмотреть на стежки изнутри. Алли заглядывает ей через плечо. Папа прав, это и рукоделием не назовешь, никаких стебельчатых швов, защипов, узелков или ажурной вышивки, ничего такого, чему мисс Фрост учит девочек, чьи родители хотят, чтобы их дочери не сидели без дела, но и не научились бы при этом чему-нибудь стоящему. Они с Мэй уже ловко шьют простые вещи, детскую одежду и собственное нижнее белье, и это, после нескольких проб и ошибок, у них тоже получится. Мэй, которая вечно вызывается шить кукольные одежки и тряпичные мячики для детей в больнице, с восторгом за такое возьмется.

Мэй садится на корточки, протягивает руки к огню.

– Мы сумеем, папа, вот только когда. У нас уже есть школа, уроки и домашние обязанности. Остаются только субботние вечера, но я в это время обычно хожу в гости, а Алли ходит с мамой в приют или в больницу. И Алли учится даже по воскресеньям. Мне хочется попробовать, мне всегда хотелось научиться вышивать, но у меня на это уйдет много времени. Если это нужно сделать быстро, тогда тебе придется попросить маму, чтобы она освободила меня от работы по дому.

– Это я смогу уладить. Так, значит, тебе больше хочется научиться вышивать, да, Мэй-соловей? – Папа нежно дергает Алли за косу: – Принцесса Аль?

Она водит ногой по краешку лежащего подле камина коврика. Папа ведь знает, что такое работа. Он поймет.

– Если честно, папа, это Мэй любит шить. А у меня много работы в школе, а после школы – анатомия, и еще утренняя работа по дому.

Он убирает руку.

– Так ты не поможешь папе в его работе?

Она дотрагивается до его руки. Что-то из груди подкатывает у нее к самому горлу.

– Я помогла бы тебе, папа, правда, но у меня нет времени. Совсем. Я и так рано встаю. Я не сижу без дела. Я сказала бы, что помогу, только я не знаю, когда смогу выполнить это обещание. Это все равно как если бы я попросила тебя после работы рисовать мне схемы по анатомии.

Он убирает ее пальцы со своей руки.

– Это не одно и то же. Разумеется, у мамы есть определенные виды на твое будущее, но эти твои занятьица, Алли, не идут ни в какое сравнение с моей работой. У тебя нет времени мне помогать? Прийти мне на выручку? Ты меня разочаровала.

– Прости, папа.

Он отворачивается от нее, и тут что-то, подкатившее к ее горлу, карабкается дальше и не дает ей дышать. Она хватает ртом воздух, и из ее горла вырывается рев, и кувшинки, и кашемировый шарф вдруг дробятся на мелкие частицы и рассыпаются в воздухе, и этот калейдоскоп вертится все быстрее и быстрее, и она не может дышать, и сердце у нее вдруг окаменело и толкается в грудину, будто кто-то колотит в окно кулаком, и слышно, как кто-то бежит, и крики Мэй, и она утыкается лицом в колени, прячась от маминых пощечин. И мамин голос говорит, Альфред, она сошла с ума, мы ее потеряли. Моя дочь сошла с ума. Все, это безумие.

Папа относит Алли в кровать, в ее кровать в их с Мэй спальне, несмотря на то что теперь она снова может дышать, а значит, преспокойно могла бы дойти туда сама. Ее трясет, она вся в испарине и чувствует запах пота даже сквозь одежду. Приходит доктор Генри, но в изножье кровати стоит Дженни, а не мама. Он щупает пульс Алли, просит открыть рот.

Приходит папа и глядит на нее почти так же, как в детстве, когда у нее была инфлюэнца и он приносил ей суп и иногда оставался посидеть с ней, рассказывая об особняке, где он делал библиотеку. Доктор Генри говорит, что Алли нужно на месяц оставить занятия в школе, лекции по анатомии и дополнительные уроки латыни. Приютским женщинам, разумеется, запрещено обсуждать свое прошлое друг с другом или с кем-либо еще, но их общество все равно может вызывать душевную тревогу, ведь их истории в любом случае будоражат слушателей, а манеры настораживают. (Это доказывает, думает Алли, что у доктора Генри маловато опыта: почти все женщины, которых она знает, рассказывают одну и ту же тоскливую историю – историю о том, как она была бедной, а потом стала еще беднее, пока у нее не осталось ничего, кроме тела.) Молодым женщинам свойственно испытывать сильные эмоции в присутствии тяжелобольных, поэтому в больницу ей ходить тоже не следует. Ее день должен быть расписан так, чтобы по возможности исключить любые поводы для волнения. Он настоятельно рекомендует работу по дому. Рукоделие позволит ей с пользой проводить время, привьет ей терпение и усидчивость и поможет не сидеть без дела. Ее диета должна быть простой и легкой: овсяная каша на завтрак, молоко и хлеб с маслом на обед, хлеб с молоком или молочный пудинг на ужин. Она должна рано ложиться и читать только религиозную литературу. Папа вскидывает брови, но когда доктор Генри просит дозволения поговорить с ним в другой комнате, они уходят вместе. Снизу доносится рокот их голосов. Алли поворачивается на бок, спиной к осуждающей ее Дженни, и закрывает глаза, зная, впрочем, что Дженни знает, что она притворяется. Она даже не представляет, что теперь будет, вернут ли ей хоть какое-то будущее, или отныне она совсем другой человек, не будущий доктор, а умалишенная. Она не открывает глаз, но понимает, что это все ей не снится.

Парадная дверь открывается, в коридоре раздаются голоса – папин и доктора Генри, а от мамы по-прежнему ни слова, потом дверь закрывается, и папины шаги снова слышны на лестнице и затем за дверью.

– Она не спит, притворяется, – говорит Дженни. – Стыд глаза ест.

Папа садится на кровать.

– Спасибо, Дженни. Можешь идти.

Дверь закрывается. Что-то наконец должно начаться. Она открывает глаза.

– Принцесса Аль. Слишком много всего?

Она не поворачивается к нему.

– Я не знаю, что случилось, папа. Я не могла дышать. Я сошла с ума?

Он гладит ее по плечу:

– Тебе стало нехорошо. На то не было никаких физических причин, поэтому доктор считает, все дело в нервах. Такое случается в твоем возрасте. Нам нужно за тобой приглядывать, принцесса Аль.

На обоях с шиповником видны размытые очертания его тени.

– А где мама?

– Ох. Мама очень огорчена. Ее очень тревожат такие происшествия.

– Она сердится. Она думает, что я сошла с ума. Что я слабоумная.

Он трет ей спину костяшками пальцев.

– Нас обоих беспокоят твои нервы. У мамы иногда слишком… черно-белый взгляд на мир. Тебе не кажется?

Она съеживается еще сильнее.

– Нет. Мама старается сделать мир лучше.

– Я знаю, Аль. Слушай, я сейчас попрошу Дженни принести тебе горячей воды для умывания, а потом нам принесут еду в студию и мы с тобой вместе пообедаем. Никакого хлеба и молока, на диете доктора Генри недолго и теленком стать. И следующие несколько дней будешь приходить в студию и мне позировать, побудешь немного Персефоной, а там уж мы посмотрим, как обстоят дела.

У самой двери он оборачивается:

– И постарайся не волноваться, Алли. Не огорчать больше маму.

Глава 5

«Наяды под ивами»

Альфред Моберли, 1873

Холст, масло, 186 × 214

Подписано, датировано 1873

Провенанс: сэр Фредерик Дорли, 1874; «Кристис» (Лондон), 1902; Франсуа Шевалье (Париж), 1902; после 1947 – музей Орсе.

Зелень и солнечный свет по-прежнему его завораживали, и он изобразил в воде тень от плакучей ивы, рябь бегущей воды сплетается с дрожью листьев на ветру, с пробивающимся сквозь листья светом. Вода и свет, не ограниченные внутренними рамками, струятся слева направо, маня зрителя тем, что находится ниже по течению и сокрыто от его взгляда. Река бежит по илистым камням, и их землистые тона отражаются в бутылочной прозрачности воды. Течение продирается сквозь длинные пряди растущего по краям тростника, который гнется, будто колосья на ветру. Концы ивовых листьев лениво елозят по поверхности воды, оставляя за собой спутанные следы, и под темью ветвей угадываются силуэты рыб. Наяды, две босоногие девочки на речном берегу, на самом краю картины, добавлены словно бы в последний момент. Их просторные белые одежды в беспорядке, у девочки постарше платье сползает с плеча, у девочки поменьше юбка задралась до самых бедер, она сидит в траве, прижав колени к груди, отвернувшись к воде, и солнце перебирает лучами ее спутанные волосы. Старшая девочка тоже вглядывается в воду; она сидит чуть завалившись набок, поджав ноги, под тканью просматриваются худенькие бедра. Девочка опирается на руку, мускулы которой тянутся единой линией от ее обнаженного плеча к шее. На затылке у нее – влажные завитки волос, спина обнажена, и ее лопатки над ниспадающим платьем кажутся крыльями. Зелень, земля, золото разливаются по полотну, и среди них сияют звездами белые платья и болотные ирисы на другом берегу реки.

* * *

Ей надо было остаться дома с мамой. В городской больнице дети могут гулять только по вымощенному брусчаткой дворику. Ветра почти нет, даже здесь, и с холма над деревней виден грязный коричневый туман, лежащий над городом, блеклая клякса посреди акварельного пейзажа. Под этой кляксой живут тысячи детей, которых может спасти чистая ключевая вода в кувшине, что стоит возле корзинки с едой, и пахнущий сеном воздух в легких у Алли, и прозрачная река, где возится Мэй, уже замочившая подол платья, пытаясь поймать рыбу руками, как ее учил утром фермерский сын. Многие приютские женщины никогда не видели леса, не знают запаха ромашек, выгоревшей на солнце травы или темноты, скрытой в сердцевинках болотного ириса. Мама сейчас с этими женщинами, она учит их и молится с ними среди пыли и удушливой вони из сточных канав – или даже не канав, – какая бывает в середине лета. Алли снова склоняется над книгой – по крайней мере, это обещание она сумеет сдержать. Троя в огне. Эней теряет Креусу и возвращается искать ее в город, где на улицах загустевают лужи крови, а в стенах бродят эхом стоны умирающих.

Обри закатывает штанины и присоединяется к Мэй, подхватывает ее, когда она наступает на неустойчивый камень, и однажды ему даже почти удается поймать рыбу. Мэй говорит, что замерзла, они вылезают из воды и ложатся на солнышке. Обри рассказывает ей историю о том, как однажды они с папой пытались грести на речке во Франции. Мэй снова принимается за вышивание, которое она оставила возле корзинки, и заполняет очертания маков красным шелком. Наверное, это самая медленная форма творчества. Стал бы папа заниматься живописью, если бы на одну восьмую дюйма у него уходило бы – Алли считает, наблюдая за руками Мэй, – по пятнадцать секунд? А Обри? Лишившийся царства Эней увозит своих отца и сына далеко от Трои, в неизведанные колдовские земли за городскими стенами. Ведомые промыслом Творца, думает она, хоть Троя и не была Эдемом[14]. Иногда вечно враждующие меж собой классические боги поступают куда понятнее Бога христианского. Так трудно сохранять веру в то, что в жизни есть справедливость, ясно ведь, что чаще всего люди страдают незаслуженно. Куда как проще верить в богов, которые, вспылив, швыряются молниями, то и дело друг с другом ссорятся и предают своих любимцев, поверив чьим-то наветам. Куда как проще верить, что иногда наши боги нас оставляют. На какой-то миг даже самому Иисусу это пришло в голову: «Для чего Ты меня оставил?»[15] Она молится: верую, Господи. Помоги моему неверию[16]. Но задаваться вопросами о страданиях, о том, почему боги умирают молодыми, – значит лишь испытывать свою веру, и это испытание уже выдержали и мама, и миссис Батлер, и многочисленные благотворцы по всему миру.

– Пора обедать, Аль.

Она оглядывается. Они расстелили скатерть под рябой тенью ивы, выложили на блюдо целый окорок, круглую и пузатую, как речной голыш, булку и прямо на клетчатой ткани – змейку из очищенных огурцов. На горшочке с горчицей пузырики глазури, лужица масла застыла в квадратной белой миске, будто витражное стекло. Папа еще за мольбертом, но Обри уже сидит на корзинке, Мэй примостилась у его ног, и у обоих такой вид, словно они собственноручно забили свинью и смололи муку.

– Моберли, – кричит Обри. – Обед!

Папа даже не оборачивается.

– Минуту.

– Я умираю с голоду. – Мэй кладет голову на колено Обри. – Мы миль двадцать карабкались по этому холму.

Алли закладывает страницы «Энеиды» тетрадкой, берет словарь и карандаш.

– Миль пять – от силы. И мне нельзя есть окорок. И горчицу тоже.

– Тогда ешь хлеб и воду, – говорит Мэй. – Как тебе будет угодно. Маме никто не скажет. Я набрала в саду слив нам на десерт, их ты тоже можешь не есть, если хочешь.

Обри дергает Мэй за косичку:

– Не все же такие хитрые лисички, как ты, Мэй-соловей. Если Алли хочет соблюдать правила, следует уважать ее выдержку. Но, Аль, ты же на отдыхе. Маленькие праздники даже церковь иногда разрешает, разве нет?

Алли усаживается с другой стороны скатерти, подтыкает юбку.

– Дело не в церкви. Доктор Генри говорит, что такая еда возбуждающе действует на нервы. Я не хочу, чтобы мне запретили учиться из-за куска окорока. Отрежешь мне хлеба, Обри?

Мэй протягивает Обри булку.

– А я думала, твоим нервам здесь будет получше. Я думала, бросить занятия на целую неделю полезнее, чем отказываться от вкусной еды.

– Папа же ничего не бросает, – замечает Алли. – Никто не запрещает Обри читать и писать. Да и как я могу бросить занятия, я много пропустила весной.

У Алли было три истерических припадка в начале марта, два из них – на публике. Она осрамила маму и сама опозорилась перед пришедшими на лекцию слушателями, среди которых были не только почти все мамины знакомые, но и жена какого-то папиного клиента, и два самых именитых манчестерских врача – быть может, через год-другой Алли у этих самых врачей придется учиться.

Маме пришлось потратиться на экипаж, и Алли потом неделями не разрешали выходить из дома, неделями она только и делала, что занималась домашней работой и позировала папе, который требовал, чтобы Алли стояла в очень неудобном положении, завернувшись в кусок ткани, который и не согревал ее, и, по мнению Алли, ничего не прикрывал. Картина так понравилась Обри, что папа ему ее подарил.

Обри водружает блюдо на колени, нарезает окорок. Мэй стоит возле него на коленках, будто собачка, ждущая подачки.

– Я отнесу папе тарелку, – говорит Алли. – Чтобы ему не пришлось бросать работу, если не хочется.

Но не успевает Мэй развернуть тряпицу со сливами, как папа подходит к ним, бросается на траву и возлежит теперь, опершись на локоть, будто римский сенатор на пиру.

– Побольше окорока и много-много горчицы. А пиво есть?

Мэй вскидывает брови:

– Пиво, папа? Опьяняющие напитки, когда у нас столько работы? Папа, можно Обри снимет с меня фотографию, ну пожалуйста? Он говорит, что на открытом воздухе у него тоже получится.

Папа перекатывается на спину, закладывает руки за голову. Кажется, она еще ни разу не видела, чтобы папа лежал. Его лицо скрыто тенью от листьев.

– Обри пусть делает что угодно. Пусть развлекается с механическими игрушками, если хочет, я мешать не стану. Это очередная блажь, Мэй. Летняя забава. В точности пойманное мгновение на самом-то деле мало о чем тебе скажет.

Она тянется к нему, ставит тарелку с окороком ему на живот.

– Знаю, папа. Но это интересно.

Обри щекочет Мэй шею ивовым листком.

– Весь смысл в том, Моберли, чтобы поймать мгновение, которое скажет о многом. И приказать технологии его запечатлеть.

Папа переставляет тарелку, садится. У него трава в волосах.

– Как скажешь. Что там Эней, Аль?

– Он унылый, – отвечает Алли. – И ветреный. Слишком уж быстро он оправился от потери жены.

– Наверное, ему было чем заняться, – говорит папа с набитым ртом.

– А почему чтение «Энеиды» поможет тебе стать врачом? – спрашивает Мэй.

– Потому что много книг написано на латыни, – отвечает Алли.

И это правда, но не вся. Потому что все ученые умеют думать на латыни. Потому что стать врачом означает примкнуть к миру людей – мужчин, – которые читали «Энеиду». Timeo Danaos et dona ferentes [17].

* * *

После того как Алли и Мэй завернули недоеденный окорок, слили в реку лужицу масла и бросили корки двум проплывавшим мимо камышницам, папа еще долго лежит под деревом. Алли снова принимается за Виргилия, но, добравшись до гарпий – безобразных чудовищ с головами прекрасных девушек, – продвигается гораздо медленнее. Обри и Мэй перебираются вброд на другой берег, чтобы нарвать болотных ирисов, Мэй ударяется ногой о камень и хнычет, а потом они уходят дальше, вниз по течению, таща на себе камеру Обри и прочее добро, чтобы отыскать подходящий для фотографии свет. Корабли Энея пристают к Строфадам. Тень от ивы ползет по траве, и лютики у ее ног больше не горят огнем. У Алли ноет спина. Она пересаживается – так, чтобы солнце грело плечи, перекладывает словарь с левой ноги на правую и читает дальше. Гарпии выхватывают яства у усталых путешественников. Они прилетают будто бы из ниоткуда, возникают из воздуха, их грубые голоса слышны прежде, чем их тени падают на поросший тимьяном пригорок, они беспрестанно алчут того, что им не принадлежит. Мерзкие ненасытные женщины. У Алли перехватывает дыхание, ива начинает расслаиваться. Не здесь, нельзя, чтобы это случилось здесь.

– Алли!

Она сглатывает.

– Да, папа?

– Сходи-ка за ними, ладно? Уже поздно, и непонятно, зачем нужно столько времени, чтобы поймать одно мгновение. Мне еще нужно написать несколько писем.

– Хорошо, папа.

Она встает, стараясь дышать как можно размереннее, стоит ей начать задыхаться – и все пропало, она снова обезумеет. Папа глядит на нее. Она собирает свои записи, закладывает страницы.

– Я сам все соберу, Аль. Поди-ка прогуляйся. Найди сестру.

Вдох.

– Да, папа.

– Зови, если понадоблюсь.

Она кивает. Господи, помилуй меня, презренную грешницу. Из глубины взываю к Тебе, Господи[18]. С чего бы Богу слушать ее, а не матерей умирающих младенцев? Выдох. Из-за игры света кажется, словно солнечные лучи протыкают деревья насквозь, как палки, словно она может за такой луч ухватиться. С воды доносится зов камышницы, легкие туфли увязают в жирной земле под хрустким слоем прошлогодних листьев. Она идет торопливо, как будто папа и вправду хочет уйти поскорее, как будто бы он рассердится, если сейчас же не засядет за свои письма. Робко пробивающаяся сквозь лес тропинка заросла тонкими побегами и усиками вьюнка. Колкая ежевика цепляется за юбки, оставляет на руках бусинки крови. За деревьями журчит река. В кустах возятся птицы, высоко над головой упреждающе кричит ворон. Боль в груди отступает. Далеко ли они ушли? Тяжело, наверное, было тащить сюда все приборы Обри, ведь для фотографии сгодится любая залитая солнцем полянка. Она останавливается, прислушивается; ее дыхание, стук ее собственного сердца эхом мечется от грудины к ушам, что-то копошится в листве, и что-то – на уровне ее плеча – зашуршит, перестанет, зашуршит снова. В кронах деревьев вздыхает ветер, отводит волосы с ее разгоряченного лица и меняет обступающий ее свет, вода еле слышным монологом течет по камням. И вдруг – смех Мэй, высокий и безудержный, какого она прежде почти не слышала.

Алли идет на звук и видит свисающий с ветки пиджак Обри – черное пятно среди золота и зелени. Она подныривает под ветку, ступает в крапиву и теперь идет еще осторожнее. Мама знает, как обращаться с крапивой. Камера Обри стоит как пугало, как ведьма меж деревьев, но Обри нет на его обычном месте, он не стоит, прильнув к ней. Он там, под деревьями, где на покрывале лежит Мэй. Алли узнает эту позу – на боку, одна нога поднята, согнута в колене, одна рука под головой, другая вытянута, – поза, которая подчеркивает изгибы бедра и талии и приподнимает грудь натурщицам, у которых все это уже есть. Такая поза только кажется удобной, а на самом деле после нее болит поясница и ноет рука, которой подпираешь голову. Одежда Мэй свалена в кучу возле камеры, а сама она совершенно голая, тень от листьев и солнечный свет гуляют по ее ногам, животу и костлявой груди, волосы рассыпались по земле веером. Обри сидит на корточках у нее за спиной, поправляет угол вскинутой руки, поднятого к солнцу лица, кладет зеленый побег на разметавшиеся волосы. Титания или Пак. Прилегший отдохнуть Ариэль. Отсюда видно, что руки и лицо у нее другого цвета, словно бы их только что выкрасили и краска еще не высохла. Тихо-тихо, как лесной зверек, Алли разворачивается и возвращается к папе и «Энеиде».

Алли и Мэй теперь можно одним ходить в школу и возвращаться домой. Алли почти семнадцать. Как сказала мама папе, если через два года она, одна, на поезде, уедет в Эдинбург и там будет сама ходить в университет, то уж какую-нибудь милю без сопровождения пройти точно сумеет. Папе, чья сестра, наверное, в жизни и мили не прошла без сопровождения, пришлось уступить. Ему хотелось поскорее вернуться в студию. Они не говорят папе, что у семерых женщин, которых зачислили в Эдинбургский университет, дела обстоят не слишком хорошо, что многие профессора отказываются их учить, что другие студенты оскорбляют их, преследуют, угрожают им. Если бы папу это интересовало, он прочел бы об этом в газетах. Мама еще думает, что в свое время Алли сможет учиться в Лондоне, но особых надежд не питает; после того как Элизабет Блэквелл[19] удалось не только получить диплом врача, но и войти в реестр, Медицинский совет всеми силами старается запретить женщинам легально заниматься врачебной практикой. Конечно, всегда есть Америка, где и в Нью-Йорке, и в Бостоне есть женские медицинские колледжи. Алли пытается вообразить себе, как переплывает океан, трясется неделями в деревянной коробке. Расходы на отдельную каюту мама вряд ли сочтет оправданными. В Америке нет таких трущоб, как здесь. В городе есть несколько благотворительных организаций, которые отправляют в Америку самых усердных и работящих мальчиков из трущоб, чтобы они обучились фермерству и в будущем обзавелись бы своей землей. Некоторые британские женщины уезжают учиться в Париж и Женеву.

Мэй дергает ее за руку:

– Алли, ты меня не слушаешь.

Мэй говорила о своих школьных подружках, о том, кто что сказал про новое платье Клариссы.

– Прости. Я просто не пойму, какое им всем дело до того, кто во что одет.

Мэй подпрыгивает, будто ее нетерпение сложно облечь в слова.

– Разумеется, это потому что мы все легкомысленные вертихвостки и больше думаем о ленточках, чем о спасении бедняков. Ну правда, Аль, по-твоему, миссис Батлер совсем не думает о том, как она одета? Еще как думает, скажу я тебе. Можно быть и доброй, и красивой. Но не без труда.

Алли оглядывает собственную одежду. Мама совсем запретила им носить корсеты, и под пальто ее тело расплывается, не держит форму. Жакет старый, мамин, кое-как перешитый Дженни. На юбке, которую она носит уже несколько лет подряд, заметны заломы от отогнутых подгибов, а у блузки немодный широкий воротничок и чернильные пятна на рукавах. Ее тело, спрятанное под пальто, жакетом, блузкой, нижней юбкой и сорочкой, никак не желает принимать те формы, которые она видит на картинах папиных друзей или у классических статуй, хоть мама и говорит, что только в современной Европе женское тело принято перетягивать потуже, а вот греческие и римские женщины были красивыми, потому что много двигались и находились на свежем воздухе. Мама не знает ни греческого, ни латыни.

– Ты прекрасно знаешь, что я восхищаюсь миссис Батлер. Но у нее есть деньги, а еще вкус и свободное время. И красивое лицо, кстати. Как мне добиться этого, да еще и стать врачом? Моим пациентам будет все равно, во что я одета.

Мэй оглядывает ее с ног до головы:

– Может, и нет. Врачам ведь нужно выглядеть преуспевающими, правда? Кому нужен врач, который себе и ботинки купить не может?

Кто знает, как женщине-врачу нужно одеваться? Мисс Найтингейл[20] настаивает на том, чтобы ее медсестры носили форму, якобы для того, чтобы иметь профессиональный вид, но в основном, понимает Алли, для того, чтобы их перестали принимать за проституток – единственных женщин, которых обычно видят в солдатских лагерях. Многих женщин, и в Библии, и в проповедях, клеймят позором за то, что они больше думают о собственных нарядах, чем о спасении души. Оказывается, заклеймить позором могут и за обратное. Мир снова зажимает ее в тисках, душит самой своей невозможностью.

– Тьфу ты! – говорит Мэй. – Фрост здесь.

Они уже у самых ворот, за угол не свернешь. Преподобный Фрост стоит на пороге, словно собираясь уходить.

– Он интересный человек, – говорит Алли.

Это правда, но сейчас ей больше всего хочется выпить чаю, а затем посидеть пару часов в покое, чтобы приготовиться к завтрашнему переводу с латыни и экзаменовке по математике.

– Работа у него, должно быть, интересная, но послушать его, так и носки штопать – и то веселее. Да он и не станет с нами разговаривать. Ему нравятся падшие женщины, мы для него слишком респектабельные. Улыбайся!

Мэй напускает на себя подчеркнуто скромный вид.

Преподобный Фрост – новый викарий в приходе Святой Екатерины, только недавно из Оксфорда. Едва приехав, он провел ночь в работном доме, чтобы лучше понимать, как живут люди, которым он будет служить, и теперь еще кормит супом учеников своей воскресной школы. Может, они и ведомы телесным голодом, но вскоре приучатся понимать, что живы они не хлебом единым. Он говорит, что никто не знает прихожан лучше, чем мама, и что он надеется с ее помощью предотвратить обнищание прихода, сделать так, чтобы благотворительность распространялась только на тех, кто способен к самосовершенствованию, и не расходовалась на то, чтобы поддерживать не заслуживающих ее бедняков в их лености. Он попросил маму возглавить новый кружок Дам-Посетительниц, которые будут регулярно посещать дома прихожан и делиться с ними советами и наставлениями по поводу того, как содержать дом в чистоте, обращаться с деньгами и воспитывать детей. Благотворительные средства и труды будут потрачены впустую, если выпивка, мерзость и непристойность так поглотили людей, что они не извлекут никакой пользы из преподанных им уроков.

Мама стоит у двери. Преподобный Фрост оборачивается к ним, берет в свои руки сначала руку Алли, затем – Мэй.

– Добрый день, мисс Моберли. И мисс Мэй. Надеюсь, вы в добром здравии?

Они что-то бормочут в ответ.

– Замечательно. Я как раз говорил вашей маме, что новому швейному кружку требуется помощь юных леди. Читать женщинам, может быть, играть с их детишками и тому подобное.

Алли и Мэй изо всех сил стараются не переглядываться.

– С радостью. – Мэй смотрит себе под ноги, словно бы от застенчивости не решается взглянуть ему в глаза. – Мы, правда, очень заняты в школе. И у сестры хрупкое здоровье. Но, может быть, на Рождество, на каникулах…

На Рождество они собираются ехать к тете Мэри в Лондон.

– Я поговорю с дочерями, – говорит мама. – Конечно, они помогут. Заходите, девочки. Мне нужно кое-что вам рассказать. Доброго вам дня, мистер Фрост. Разумеется, на помощь Мэй вы можете рассчитывать.

Он кланяется. Захлопывает за собой калитку.

* * *

Мама придерживает для них дверь и начинает говорить, прежде чем они успевают повесить пальто. Дверь так и стоит нараспашку, и с мостовой в дом влетают цоканье копыт, перестук колес, мужской смех и несколько листьев. Маме нужно, чтобы Алли и Мэй помогли ей. Она написала статью для «Манчестер таймс» о маленькой девочке по имени Эмили, и теперь некоторые люди говорят, что она написала неправду или что описываемые ею события – это нечто из ряда вон выходящее, а не самое обычное явление. Эмили попала в приют из венерической больницы, где ее целое лето – пока Мэй и Алли бездельничали в горах – лечили от ужаснейшей болезни. Эмили двенадцать. Отца она не знала, мать работала на фабрике и два года назад умерла от пыли в легких, оставив Эмили на попечении дяди, который продал ее миссис Крампсолл. Им ведь знакомо это имя? Миссис Крампсолл называет себя повитухой, однако известно, что она добывает девочек для заведений, которые обслуживают джентльменов с определенными наклонностями или попросту тех, кто старается избежать дурной болезни самым очевидным способом. Как обычно перед покупкой, миссис Крампсолл лично убедилась в нетронутости Эмили, за содействие ей пообещали – и потом дали – пирожок с мясом. Затем миссис Крампсолл искупала Эмили, одела ее в новую одежду и повезла в экипаже через весь город – Эмили впервые ехала в экипаже, впервые видела растущие в садах цветы – и привезла в какой-то дом в Натсфорде, где, как написала мама, в комнатах с толстыми коврами и двойными дверями джентльмены могут развлекаться, не опасаясь, что кто-то может услышать крики их юных жертв и помешать им. И, кстати, некоторые джентльмены даже получают удовольствие при виде девического смятения. В этой комнате Эмили и обесчестили. Миссис Крампсолл один раз удалось ее подштопать, но, потеряв девственность во второй раз, Эмили стоила уже не больше любой другой женщины и потому оказалась на улице, где выживала как умела, пока не попала в венерическую больницу. Мама написала, что в каждом городе Британии ежегодно появляются тысячи таких Эмили, и что это позор для нации, если мужчины, покупающие детей, не совершают преступления в глазах закона, и что позор взрослых женщин, вынужденных торговать собой, распространяется и на двенадцатилетних девочек, которые и не понимают толком того, к чему их понуждают. Мама написала, что надо повысить возраст согласия, чтобы те, кто продает и покупает маленьких девочек, понесли наказание за свои преступления.

Джентльмены писали письма в ответ на мамину статью и обсуждали ее на публичных сборищах и даже в парламенте. Они сказали, что этими рассуждениями мама только запятнала себя, что никакая достойная женщина о таком и знать не захочет. Они писали, что мама не в своем уме и как не стыдно редактору доверять больной женщине целую полосу в серьезном издании. Неприлично печатать столь грязные домыслы в газете, которую читают в христианских домах, а маме и ее историям самое место в лечебнице для умалишенных. Они тревожатся за папу и выражают ему свое сочувствие. Но мама знает, что среди джентльменов, писавших эти письма, есть двое завсегдатаев дома в Натсфорде. Мама считает, что многие заседающие в парламенте джентльмены не хотят менять закон, потому что на это у них есть очень личные причины. Она снова написала об Эмили, о том, что Эмили вылечили от телесных болезней, но она, судя по всему, повредилась в уме. Приютские женщины зовут ее дьявольским отродьем, потому что она то и дело заходится в ужасном крике, который никак нельзя унять, и потом набрасывается на всех с самыми немыслимыми обвинениями. Она с воплями бегает по дому и, если ее не связывать, разобьет все окна и поломает всю мебель. Похоже, она все-таки окончит жизнь в лечебнице для душевнобольных; тело исцелить можно, но никакая медицина не спасет от засевшей в мозгу скверны.

Мама не рассказывала всего этого Алли и Мэй, потому что не хотела их огорчить или взволновать, особенно Алли, и она рада, что слухи об этом скандале еще не добрались до школы. (Алли вспоминает какие-то перешептывания в школе пару дней назад и еще что некоторые девочки, дружившие с Мэй, кажется, совсем недавно с ней рассорились.) Но теперь маме нужна помощь Алли и Мэй, чтобы доказать, что в английских городах детская невинность действительно продается и покупается. С точки зрения закона Алли – доступная добыча для любого мужчины, и соверши она какое-то преступление, ее будут судить как взрослую, а вот у Мэй самый подходящий возраст для эксперимента. Выполнит ли Мэй мамину просьбу, не задавая никаких вопросов и никому ни о чем не рассказывая, чтобы помочь другим маленьким девочкам, таким как Эмили, которых все равно что убили и швырнули в придорожную канаву – лишили здоровья, будущего?

Мэй роняет пальто на пол. Мама не может оторвать от него взгляда, от лощинок в серой шерсти, от брызг грязи, попавших на пальто с ботинок Мэй. Очень жаль, что приходится огорчать маму, но Мэй на такое не согласна. Стоит маме немного поразмыслить, и она сама поймет, что одного упоминания имени Мэй в связи с этим планом достаточно, чтобы разрушить будущее самой Мэй; если ей придется зарабатывать себе на жизнь, добропорядочные наниматели вряд ли отнесутся с пониманием к подобной истории, а если она соберется замуж, любая семья девушку с таким прошлым отвергнет недолго думая. Мэй отказывается участвовать в подобной затее, тем более что публика уже проявляет к этому делу изрядный интерес.

Мама выпрямляется, будто кто-то дернул за крючок, которым ее голова крепится к потолку, но говорит только, что Мэй нужно выслушать ее план, прежде чем отказываться ей помогать, что такой поспешный отказ – признак несдержанности. Ну конечно же, она не предлагает подвергать Мэй опасности, более того, сама мысль о том, что Мэй не верит в мамино благоразумие, – оскорбительна; и как только маленькая девочка смеет судить о подобных вещах. Насильника Мэй изобразит преподобный Фрост, поэтому им совершенно нечего опасаться. Мама всего лишь просит Мэй переодеться нищенкой и остаться с миссис Крампсолл, которая ее осмотрит – очень бережно, разумеется, ведь от этого напрямую зависит ее заработок, – и затем, когда преподобный Фрост схватит ее или будет удерживать, чтобы сыграть свою роль, сопротивляться ему так, как это сделал бы изнуренный бездомный ребенок. И до тех пор, пока Мэй с преподобным Фростом не останутся одни, ей надлежит скрывать свой образованный выговор.

Алли прижимается к стойке перил, находя слабую опору в боли, с которой резная балясина впивается ей в позвоночник. Ногти правой руки вонзаются в левую ладонь. Но что, если на честное слово мистера Фроста – как и многих других порядочных с виду мужчин – нельзя полагаться? Он ведь будет не первым священником, который злоупотребит своей властью над юной девушкой, оказавшейся в компрометирующем положении, и кто потом поверит Мэй? И что, если какой-нибудь другой мужчина предложит миссис Крампсолл больше денег за Мэй? Уж ее-то словам точно верить нельзя. Мама права, Алли слишком взрослая, слишком созревшая, чтобы участвовать в подобном. Для этой роли нужна юность Мэй, ее хрупкость.

Мэй качает головой. Просто невероятно, что мама, которая столько лет посвятила борьбе против насильственного осмотра юных девушек, готова подвергнуть этой процедуре собственную дочь. Одно дело, если от медицинского осмотра зависело бы здоровье Мэй, но просто ради того, чтобы сыграть роль, чтобы что-то доказать, – нет, Мэй этого не допустит. И, кроме того, позволить известной своднице себя связать, а может, еще и заткнуть рот… Мэй сомневается, что у мамы есть на это папино разрешение – да и на всю затею в целом – и даже смеет предположить, что обратись она, Мэй, к папе за помощью, тот будет весьма огорчен маминым поступком. Мэй встречается взглядом с Алли. Она, конечно, может ошибаться, продолжает Мэй, но по нынешним законам именно папино, а не мамино согласие делает подобную покупку правомерной; мама ведь не раз им говорила, что мужчина может торговать своими дочерьми как скотом, но если женщина получает выгоду от подобной сделки, это сразу делает ее преступницей. Говорила, что мать совершенно бессильна перед законом. Мэй считает, что маму, вместе с мистером Фростом и миссис Крампсолл, обвинят в похищении. Если об этом деле узнают власти.

Мама выпрямляется. Входная дверь по-прежнему открыта, холодный воздух ползет по ступенькам.

– Ты, значит, мне угрожаешь? Защищаешь собственную репутацию от воображаемых будущих обид, вместо того чтобы помочь нам изменить закон и защитить целое поколение от страшных надругательств?

Мэй кивает:

– Так должно, мама. Ты не оставила мне выбора. Ради моей будущей работы. И речь сейчас идет даже не об опасности, которая, кстати, мне отнюдь не кажется пустячной. Но кто позволит мне учить, ухаживать за больными или просто находиться среди женщин и девушек, стремящихся встать на стезю добродетели, если все будут знать о том, как я поступила, исполняя твою просьбу?

Мама переступает с ноги на ногу. Алли хочется выбежать из дома на дневной свет, но ей некуда идти. Вот бы здесь был Обри или папа.

– Мэй, с тобой ничего не случится.

Мэй пожимает плечами:

– Я в этом не столь уверена, мама. Ты ведь знаешь, что как только речь заходит о чьем-либо «оскверненном девичестве», можно распрощаться с надеждами на приличный брак или благодетельный труд. Для такого, мама, тебе нужна какая-нибудь приходская девочка. А не я. И не Алли. И я не сомневаюсь, что папа с этим согласится.

Мэй поднимает пальто, отворачивается к гардеробу.

Алли сглатывает.

– Я помогу тебе, мама.

Мама взглядывает на нее.

– Ты слишком взрослая, Алетейя. Скажут, что ты торговала собой, как это делают другие женщины. И мы не можем допустить, чтобы в процессе с тобой приключился очередной истерический припадок. Ладно, Мэй. Пока мы не сели пить чай, вытри пыль в столовой. Ты меня разочаровала.

Мама идет в гостиную – не то место, куда она обычно уходит, чтобы побыть одной. Алли сползает вниз, пересчитывая позвонками резьбу на балясине, садится на нижнюю ступеньку.

Мэй смотрит на нее:

– Аль, тебе плохо?

Я думала, она тебя убьет, думает Алли. Я думала, она тебя проклянет.

– Я просто такого не ожидала. Я думала, она… не знаю. Я думала, она очень рассердится.

Она бы очень рассердилась, если бы Алли, а не Мэй отказала ей в просьбе. Но Мэй не слабая, ей не нужна моральная закалка.

– Да если бы и рассердилась, хлопаться в обморок на лестнице все равно без толку. Она кого-нибудь найдет. Уж она знает предовольно девушек, которым нечего терять. Но я не из их числа.

Алли кивает.

– Мэй… погоди! А девочки в школе знают? О том, что мама написала?

– А ты как думаешь, Алли?

Мэй уходит на кухню, чтобы помочь Дженни и отыскать метелку для пыли, а Алли остается думать о том, есть ли ей что терять.

* * *

Мама более не заговаривает про свой эксперимент, но папа, похоже, перестал приносить домой «Манчестер таймс». Теперь он приходит поздно, обычно уже после того, как девочки легли спать, и часто – после того, как мама погасила лампы и заперла все двери. Стрит выиграл заказ на проектирование «Коллингхэм Брауна», нового универсального магазина, который строят на Динсгейт[21]. Папа ездил в Лондон, и вскоре его могут даже отправить в Париж, чтобы он посмотрел там на огромные магазины с двойными лестницами и хрустальными люстрами, огромные сказочные дворцы, которые совсем не похожи на лавки, куда ходят за покупками жители Манчестера. «Коллингхэм Браун» не должен выглядеть пышно или вульгарно, но папе сказали, что на этой стадии – на ранней стадии, когда ему платят за то, чтобы он пока только представил, каким «Коллингхэм Браун» мог бы быть, – ему, в поисках идеального стиля, можно не жалеть расходов. Позже, разумеется, им придется пойти на какие-то компромиссы, но сейчас мистер Коллингхэм желает знать, на что способны «Стрит и Ко.», когда их ничто не ограничивает. Незаконченная картина на папином мольберте наглухо завешена, и кажется, будто вся студия забрызгана акварельными эскизами и лоскутами шелка. Прибираться здесь нельзя до тех пор, пока сам папа не разрешит. Иногда Стрит приходит к папе, чтобы вместе с ним поработать, – чаще всего по субботам, а иногда и по воскресеньям, хоть мама этого и не одобряет и подает на обед одни холодные закуски, которые готовят Алли и Мэй, чтобы Дженни могла утром сходить в церковь.

Алли тоже трудится не покладая рук. Жена местного профессора анатомии создала Манчестерскую ассоциацию женского высшего образования и уговорила нескольких коллег своего мужа читать там лекции, и не только по английской поэзии и истории искусств, но в этом году – и по математике, химии и философии. На эти лекции всех своих девочек из подготовительной группы сопровождает сама мисс Джонсон. Женщины теперь тоже могут держать вступительные экзамены в Кембридж, и мисс Эмили Дэвис сообщила мисс Джонсон, что она ведет переговоры о том, чтобы Кембридж предоставил им помещение для женского колледжа. Жена профессора Льюиса подходит поговорить с мисс Джонсон после очередной лекции своего мужа. Девочки ждут, беспокойно переступая с ноги на ногу, будто телята в загоне. Алли и Луиза целый час внимательно слушали лекцию, конспектировали, потом сопоставляли сказанное профессором Льюисом с тем, что им уже было известно, и домой они возвращаются, зная больше, чем знали еще утром, границы их мира чуть-чуть изменились, но остальные девочки всю лекцию накручивали на пальцы прядки волос, собирали складочками подолы платьев, думали об обеде, или о том, за кого они выйдут замуж, или как раскроить отрез ткани, купленный на прошлой неделе. И сейчас они перешептываются друг с дружкой, дожидаясь, когда их снова выпустят обратно в мир, где знать, что подадут к чаю и не простужен ли кто, гораздо важнее, чем понимать, каким образом глазное яблоко преобразует свет в перспективу, даль, красоту, ужас.

Алли прослушала несколько проповедей о том, что наука подрывает веру людей в Бога, что чем больше ученые понимают, как устроен мир, тем с меньшим почтением они относятся к его таинствам. Ей же пока кажется, что все ровно наоборот: кого может оставить равнодушным поразительная сложность человеческого глаза – и неважно, произошел человек от обезьяны или нет? Ведь если бы этот механизм встречался лишь у тех, кто создан по Божьему образу и подобию, если бы люди не делили его с птицами и, быть может, еще с насекомыми, было бы не так удивительно, правда? Отлаженная до тонкостей взаимосвязь позвоночника с черепом, которая позволяет (почти) всем нам протиснуться сквозь материнский таз, а потом ходить и держаться прямо, каким-то чудом работающая система ушных, горловых, носовых протоков, даже движение еды по кишечнику и, Господи Боже, биение человеческого сердца – все наше тело свидетельствует о непостижимой глубине Божьей заботы о мире, и сколько же всего нам еще предстоит узнать. Мозг – это сплошная серая масса, его вид не сообщает нам ничего о разных языках, мыслях и грезах, и все-таки он делится на области, управляющие разными способностями людей и животных. Воздействие электрического тока на обнаженные участки собачьего мозга вызывает сокращение мускулов и позволяет нам начертить карту невральных путей мозга, электрических маячков в теле млекопитающего. Одни повреждения головы могут привести к утрате речи при полном сохранении навыков письма, другие – вызвать вспышки ярости у прежде кротких людей, и наоборот. Кажется, вот-вот можно будет ткнуть пальцем в точку, где находится характер, поведение, да что там – само сознание. Быть может, когда-нибудь зло или тоску будут лечить хирургическими методами. Или истерию.

В падающем из высоких окон свете женские силуэты похожи на перевернутые винные бокалы, и тут мисс Джонсон оборачивается и подзывает к себе Алли.

– Миссис Льюис хочет с тобой познакомиться, Алетейя. Я ей рассказывала, что мы возлагаем на тебя большие надежды.

Миссис Льюис одета в лиловый шелк, на ее лиловой шляпе черное птичье крыло. Она протягивает Алли руку в перчатке:

– Моя дорогая, я так рада была узнать о ваших устремлениях. Поверьте же, мы все будем трудиться на ваше благо. Ассоциация женского образования есть теперь в каждом большом городе, так что мы своего добьемся. Я живу надеждой, что увижу еще, как женщины получают дипломы, начинают профессиональную деятельность и даже голосуют. Только подумайте! Если женщинам позволят получать образование, то позволят и голосовать. Вы можете стать одной из первых женщин в Британии, во всей Европе, что получат избирательные права. И еще при вашей жизни женщины будут заседать в парламенте.

Алли покачивает головой, припоминая историю Эмили. Мама как-то обмолвилась ей о том, что любят делать клиенты Эмили. В домах на тихих окраинах, в потайных комнатах за двойными дверями, во тьме своих сердец мужчины убеждены, что женщины – это не люди.

Миссис Льюис касается щеки Алли.

– Вы только вот что пообещайте мне, моя дорогая. Пообещайте никогда не сдаваться, никогда не впадать в отчаяние. А я обещаю, что мы никогда не перестанем трудиться на ваше благо.

Алли ежится под ее взглядом. Никому нельзя открывать того, что творится у нее в голове. Знай миссис Льюис о ее слабости, она не питала бы таких надежд.

– Обещаете?

Алли поднимает голову:

– Я постараюсь. Я обещаю стараться.

Миссис Льюис кивает:

– Дерзайте, милая. Мы вас поддержим. И если я могу хоть чем-то помочь, приходите в любое время. Сейчас отвлекаться совсем нельзя, нельзя допустить, чтобы вы погрязли в обыденных хлопотах, уж я-то знаю, как трудно женщине отвоевать время для собственной работы.

Алли взглядывает на мисс Джонсон.

– Мама хочет, чтобы я добилась успеха. Она и сама много работает.

– Учение в школе – огромное подспорье, – вступает в разговор мисс Джонсон. – Мне же очень жаль девочек, которые пытаются учиться дома. Им приходится постоянно прерываться, чтобы сбегать за посылкой, напоить чаем гостя, смотать шерсть в клубок для какой-нибудь тетушки. Девочкам дозволяется иметь увлечения, и если они желают изучать ботанику или французский, вместо того чтобы плести кружево или заниматься никому не нужным рукоделием, этакое чудачество еще, пожалуй, стерпят, но дома девочка вечно у кого-нибудь на побегушках. Только мужчины могут велеть людям не беспокоить их до тех пор, пока у них не найдется подходящего времени. Остальные девочки уже болтают не сдерживаясь, и их голоса становятся все громче и громче. Женщины отводят взгляды.

– Нам пора, – говорит мисс Джонсон. – Нельзя же, чтобы болтливые девицы навлекли позор на эти стены. Идем, Алетейя. Доброго вам дня, миссис Льюис.

Алли и Луиза идут к остановке омнибуса. Накрапывает дождь.

– Как по-твоему, мисс Джонсон училась в школе? – спрашивает Алли.

Луиза пожимает плечами:

– Она об этом ничего не говорила. Ты ее любимица, спроси у нее сама.

– Она ведь так никогда и не получит диплома, да? Даже теперь. Даже если у нас, у тех, кто младше нее, они будут. Ей останется только смотреть, как мы уезжаем и добиваемся того, чего ей никогда не добиться.

Мимо катится забрызганная грязью телега, Луиза подхватывает юбки.

– Поэтому она и стала учительницей, разве нет? В этом-то и есть весь смысл школы.

Прежде Алли никогда не приходило в голову, что женщины, чьими стараниями меняется мир, уже не смогут обратить эти перемены себе на пользу. Мисс Джонсон не получит диплома. У жены профессора Льюиса все время уходит на письма благотворителям, поиски средств и домашнее хозяйство, поэтому она может посещать только лекции мужа, но он ведь, наверное, и за обедом может ей все рассказать, а значит, она делает это, наверное, из чувства супружеского долга, а не ради самосовершенствования. Даже отец доктора Блэквелл запрещал ей брать деньги за работу, говоря, что медицину можно практиковать на досуге или из благотворительных побуждений, но работающая женщина срамит семью, позорит отца и мужа, которые и должны ее обеспечивать.

В тот же вечер Алли составляет себе распорядок дня: после школы – пятнадцать минут на то, чтобы умыться, переодеться и выпить чаю, пятнадцать минут на то, чтобы убрать со стола и вымыть посуду, а потом – три часа учиться, до самого ужина. И всю работу по дому тоже надо сделать. Мама говорит, что каждый человек в силах сам приготовить себе поесть или прибраться в доме. Никакие устремления Алли не могут служить оправданием гордыни, да и умственный труд не спасет ее от нервной слабости – не то что домашние дела. После ужина мама следит за тем, чтобы Алли непременно помогла Дженни вымыть посуду и прибраться на кухне, вычистила и наваксила всю обувь, починила свою одежду и одежду Мэй. Затем Алли отправляют в постель – пока что она снова спит в их общей спальне, – но Алли выяснила, что если усесться за занавеской на подоконник, то при свете фонарей за окном вполне можно читать, а фонари горят до самого рассвета. Алли ждет, пока Мэй заснет, потом стаскивает со своей кровати одеяла. Одно она оборачивает вокруг талии, чтобы не мерзли ноги и было мягко сидеть, а второе накидывает на плечи, поверх шали, которой она укутывает голову. Нельзя писать чернилами, когда ерзаешь на подоконнике в темноте, поэтому она берет из папиной студии мягкий карандаш, достаточно темный, чтобы в полумраке можно было разобрать написанное, и – одно за другим – выполняет все задания мисс Джонсон, все, о чем ее могут спросить на вступительном экзамене в университет. Иногда, съежившись за занавеской, она думает об этих людях, об этих мужчинах – мужчинах, которые владеют умами столь многих учеников и учителей, которые могут в один миг переменить чужие мечты и мысли. Она их одолеет. Она станет одной из них. Не спать – это еще и не видеть кошмаров. Заслышав, что мама запирает двери, она возвращается в кровать – вдруг мама решит заглянуть к ним – и иногда ненадолго засыпает, но в два часа просыпается от звона напольных часов, чтобы позаниматься в тишине, когда кажется, что город вокруг совсем уснул, и затем, с чувством исполненного долга, снова ложится еще немного вздремнуть, пока не придет время растапливать плиту на кухне. И у нее все получается. Она соблюдает этот режим, и истерические припадки прекращаются. Доктор Генри был прав. Строгий распорядок дня и усердный труд могут спасти человека от безумия. Дела у нее идут в гору, как у папы.

Но однажды ночью она видит папу. Теперь она умеет просыпаться к определенному часу. Ветер шуршит в кронах деревьев за окном, сквозняк шевелит занавески. Мэй вздыхает, переворачивается, снова затихает. У Алли холодный нос, и она помнит, каково будет встать на пол босыми ногами. Она вылезает из-под одеяла, быстро укутывается, берет со стола томик Горация, тетрадку и карандаш. Теперь она знает, что по крайней мере часть римлян относились к Риму так же, как папа – к Манчестеру, считая его не средоточием цивилизации, а людным, грязным местом, которое может сослужить художникам лишь одну службу – обратить их умы к тихим зеленым краям, куда они желали бы перенестись. Она представляет себе взгорья на окраине Рима: тугие виноградные лозы на залитых солнцем террасах, охряные и серые тени олив. Белые башни отбрасывают четкие тени на выжженную траву, и вдалеке, на холмах, виднеются белые фигурки людей. Быть может, когда-нибудь она побывает в Италии. Но тут за окном показывается экипаж. Мимо их дома редко кто проезжает в такой час, и она вытягивает шею, чтобы посмотреть, кто же еще делит с ней ее полуночный мир. Пара лошадей, колес – четыре, значит, приехали не на извозчике. Экипаж останавливается возле ворот. Она роняет карандаш. Никто не выходит. Деревья гнутся и вздыхают, но никто по-прежнему не выходит из экипажа, и тут она слышит женский смех и затем папин голос. Она сползает с подоконника, присаживается на корточки и только чуть-чуть высовывает голову, чтобы увидеть, как папа распахивает дверь экипажа, вылезает. Он оборачивается, говорит что-то в окошко, оттуда высовывается затянутая в перчатку рука, их ладони соприкасаются; он стягивает с протянутой руки перчатку, целует костяшки, делает шаг назад и машет вслед уезжающему экипажу. Затем тихонько отворяет калитку, идет к дому – не по гравиевой дорожке, а по подъездной аллейке, – ступает на лужайку, отпирает парадную дверь. Он притворяет за собой дверь и воровато, а не как подобает хозяину дома, поднимается по лестнице.

Глава 6

«Эрида и яблоко»

Альфред Моберли, 1874

Холст, масло, 126 × 87

Подписано, датировано ʼ74

Провенанс: Джеймс Данн (арт-дилер), 1876; Альберт Чемберлен, 1878;

Крауч и Сандерсон (арт-дилеры), 1882; после 1918 – в собственности семьи Джеймс (Бирмингем); выкуплено Бирмингемской художественной галереей в 1971 г.

Это не «Суд Париса», не популярный среди художников сюжет с тремя обнаженными богинями, а миг, предшествующий ссоре, когда богиня Раздора возвращается на свадьбу Пелея и Фетиды с золотым яблоком в руке. Моберли не стал прибегать к псевдоклассическому антуражу, который для подобных сцен любил использовать РДС, – никакой скульптурности, никакого условного флорентийства, никаких лавровых венков и оливковых ветвей. Откуда же нам знать, писал он, где боги могли сыграть свадьбу? В самом фоне таятся отзвуки северной версии этого сказания – о дурной женщине и проклятом ею плоде, о злой крестной, которая заявляется непрошеной на торжество и приносит с собой беду в виде яблока. На Эриде – просторные зеленые одежды, перехваченные на плече золотой брошью, контуры которой повторяют узоры ирландского кружева и такой тяжелой, что она оттягивает ткань. Жемчуга и рубины сверкают у нее в ушах, на шее, в темных волосах. Она стоит возле каменной арки, прорубленной в оплетенной плющом стене, сквозь которую виднеются юбки кружащихся в танце женщин и темнеют вертикальные формы наблюдающих за ними мужчин. Одной рукой она опирается на грубый арочный камень – известняк из проведенного на севере детства Моберли? – нежные пальцы выделяются на пористой резной кладке, а в другой она взвешивает яблоко, как мальчишка, который примеривается, перед тем как швырнуть камень. На блестящем боку яблока, тускло-желтого в падающем с низкого неба свете, виднеется надпись, будто на надгробии, но она не отрывает взгляда от арки, от празднества, с которого ее изгнали за плохое поведение.

* * *

Мама и папа едут в Париж. Папу пригласили на выставку в Musée de la République, а мама хочет встретиться с женщинами, которые стремятся реформировать Police des Moeurs. Случилось то, чего так опасались мама и миссис Батлер, закон о заразных заболеваниях – теперь часть английского законодательства. Подвергнувшись насильственному осмотру, добропорядочные женщины кончали жизнь самоубийством, девушки, не бывшие проститутками, становились ими, утратив после унижений в полицейском участке всю честь и достоинство. А ты все-таки хорошая девочка, сказал полицейский врач в Чатэме шестнадцатилетней девушке, которую схватили, когда она вышла купить отцу пинту пива. Видишь, расширитель в крови. Они развязали ремни, которые удерживали ее раздвинутые ноги и которыми ее руки были привязаны к столу, и она, даже не удосужившись поднять сорванную с нее одежду, отправилась прямиком к пирсу и, дойдя до самого его края, не стала останавливаться. Заболевшие проститутки виноваты в том, что заразились болезнью, которой мужчины могут наградить их на совершенно законных основаниях. Этот закон вторгся в тело каждой женщины, которая живет в портовом городе, – из-за боязни, что проститутки при помощи сифилиса поставят на колени весь Британский флот. И при этом стараниями Флоренс Найтингейл и ее медсестер в форменной одежде уровень солдатских смертей в Крыму снизился с тридцати до десяти процентов. До этого больше людей умирало от холеры, тифа и заражений, чем от полученных в боях ран. Мисс Найтингейл не поддерживает движение за медицинское образование для женщин. Чудовищный строй женщин и без того на каждом шагу.

Папа поговаривал о том, чтобы запереть дом, а Мэй и Алли на время их с мамой отсутствия отправить к тетке Мэри в Лондон, но у Алли экзамены через каких-нибудь пару недель. Разумеется, она все сдаст, говорит папа, а если и нет, то их прекрасно можно пересдать. Если надеяться только на то, будто успеешь что-то наспех зазубрить в последнюю минуту, значит, она на самом деле совершенно не готова к экзаменам. Алли смотрит себе под ноги до тех пор, пока с ее лица не сходит ужас, вызванный этим замечанием.

– Я знаю Мэри, – говорит мама. – Девочки там не будут трудиться, Альфред, совсем не будут. Боюсь, что Мэри теперь проводит жизнь в лени и праздности. А если и улучит минутку для письма, то у нее только и разговоров, что о концертах, обедах и нарядах.

Алли успевает заметить, как у Мэй от одной мысли об этом кривятся губы в улыбке.

– А как быть с приютом, мама? – спрашивает Алли. – Если я останусь дома, то смогу ходить туда и присылать тебе отчеты. Ведь вот-вот должна приехать новая сестра-хозяйка.

Мама кивает.

– Девочки уже взрослые, Альфред. Девушки помоложе Алли выходят замуж и растят детей. Как, по-твоему, она будет жить в Эдинбурге, если не сумеет две недели вести хозяйство в собственном доме? Каждый день они будут ходить в школу. Случись что, и мисс Джонсон сразу узнает.

– Я могу попросить Обри за ними приглядывать, – говорит папа. – Он сейчас, кажется, не слишком занят. Тебя это устроит, да, Алли?

– Да, папа. Я правда не могу пропускать занятия. Только не сейчас.

Я проделала такой путь, хочется сказать ей. Я так усердно трудилась. Но ни за что нельзя показаться истеричкой.

* * *

Вечером накануне отъезда мама зовет ее к себе. Сундук выжидающим псом караулит у изножья кровати, рядом с ним стоит мамин саквояж, и мамина спальня, лишившаяся щеток, домашних туфель, шпилек – привычных атрибутов сна и пробуждения, без которых даже мама не решается показаться миру, – выглядит спальней покойника. Когда-нибудь Алли закроет маме глаза и накинет простыню ей на лицо.

– Будь осторожнее, мама.

Мама хмурится в ответ. Она сидит за туалетным столиком на табурете с гнутыми ножками, спина у нее идеально прямая, а руки сложены на обтянутых серой саржей коленях, будто бы она позирует для портрета.

– Прошу тебя, Алетейя, не поддавайся глупой панике. Не стоит думать, будто в Париже может случиться то, чего не может произойти в Манчестере, – скорее наоборот.

Алли глядит себе под ноги, трогает боковые швы на юбке, чтобы не дергать нервно руками.

– Да, мама.

Мама берет со стола конверт:

– Вот десять шиллингов, которые должны прокормить вас троих до моего возвращения. В кладовой уже и так полно припасов, и я жду, что ты еще вернешь мне сдачу. В следующем году тебе придется самой распоряжаться небольшой суммой денег, поэтому папа велел Обри не подкармливать вас никакими лакомствами, пока нас не будет. Я жду, что к моему возвращению дом будет в том же виде, в каком я его оставляю, и не перекладывайте свою работу на Дженни. Она и так слишком много трудится, хоть жизнь у нее и без того тяжелая.

– Да, мама.

– Ты знаешь, папу беспокоит, что тебе предстоит одной ехать в Эдинбург. Он не желает тебя отпускать. Считай, это способ доказать ему, что тебе под силу справиться со своей слабостью.

Алли ежится.

– Да, мама. Я постараюсь.

Мама кивает:

– Будем надеяться, что ты справишься.

Мама встает, и на миг Алли кажется, что от этого внезапного движения по зеркалу должна пробежать удивленная рябь. Мама кладет руку на плечо Алли, и та, не сумев сдержаться, вздрагивает. Ее тело помнит мамины руки.

– Ты должна обуздать свои нервы, Алетейя. Утром тебя ждет работа по дому, поэтому мы попрощаемся сейчас. Я буду ждать твоих писем и надеяться, что вести из дома будут хорошими.

– Да, мама. До свидания, мама.

Она мешкает у двери, желая сказать что-то еще. Что обычно говорят люди, когда их матери уезжают?

– До свидания, Алли. Закрой за собой дверь, пожалуйста.

* * *

Мэй, лежа в кровати, читает при свечах. Но совсем не то, что мама велела ей читать на ночь, отнюдь не «Путешествие пилигрима».

Мэй замечает брошенный на книгу взгляд.

– Роман отличный. Молли дала почитать. А ей – сестра, которая замужем. Тебе не понравится.

Алли начинает раздеваться.

– Как и маме, полагаю.

Мэй взбивает подушку. «Путешествие пилигрима» лежит возле изголовья кровати, чтобы можно было, заслышав мамины шаги, быстро его схватить.

– Я и не думала ей предлагать. Что она тебе сказала?

Алли просовывает голову в ворот ночной сорочки.

– Дала десять шиллингов на еду. Они велели Обри не носить нам тортов.

– Вот уж неудивительно. Десять шиллингов?

– Это больше, чем…

– Знаю, Аль. Больше, чем многим семьям, живущим в какой-нибудь миле отсюда, посчастливится растянуть на месяц. Не забывай, что я туда тоже хожу.

Это правда. Теперь по средам и субботам Мэй помогает в больнице для детей и рожениц и иногда навещает дома бывших пациентов.

Алли застегивает пуговицы на сорочке.

– Уверена, что мы справимся.

Мэй переворачивает страницу.

– Придется. И, кстати, Обри сказал, что принесет нам окорок. Говорит, нам его надолго хватит.

– Папа же ему запретил.

– Мама велела папе ему запретить. Знаю, знаю.

* * *

Два дня спустя она слышит шаги Дженни на лестнице, позже обычного, когда уже пора будить Мэй. Алли уже вычистила все камины в доме, разожгла плиту и чуть было не вскипятила воду для маминого чая. Без мамы в доме все совсем по-другому, кажется, будто его якорь медленно ползет по дну. Она вытаскивает вчерашний хлеб, чтобы сделать тосты для Мэй.

– Доброе утро, Дженни.

– Доброе. Мисс Алли, меня тут пару дней не будет. Сестра вчера вечером послала за мной.

Рука с ножом замирает.

– Сестра?

Сколько Алли себя помнит, Дженни навещает семью раз в месяц, по воскресеньям.

– Ей худо. Мне надо приглядеть за детьми. За маленькими.

Никто не приглядывает за детьми, хочется сказать Алли. Они бегают по улицам, и их заманивают в благотворительные школы и общества благоденствия при помощи тарелки супа.

Она принимается резать хлеб. Булка черствая, они с Мэй слишком мало едят, чтобы каждый день покупать свежий хлеб.

– И долго тебя не будет?

Дженни распрямляется, будто бы она уже ушла, уже перестала быть прислугой.

– Это уж как сестра поправится. Но, наверное, я вернусь до того, как ваша мама приедет. Если хотите, могу к вам заглядывать, если надо будет помочь на кухне.

Алли отрезает еще кусок, они столько не съедят.

– Не утруждай себя, Дженни. В конце концов, в следующем году мне придется со всем справляться самой. А у тебя, наверное, будет полно хлопот с детьми. – Она взглядывает на нее. – Я, разумеется, напишу маме.

Дженни пожимает плечами:

– А как еще, мисс. Ваша мама всегда была добра к Энн. Посылала ей всякие вещички для детей.

– Мама ко всем добра, – говорит Алли. Не то что она. Ей кажется, что сейчас она вонзит нож в пухлый живот Дженни и даже глазом не моргнет. – Ты уйдешь прямо сегодня?

– Боюсь, что так, мисс. Сестра лежит, не встает.

– Хорошо, Дженни. Сообщи, если мы можем чем-то помочь.

Ей не хочется никому помогать. Ей придется безо всякой помощи справляться с домашним хозяйством, ходить в школу и готовиться к экзаменам, и она не позволит – не позволит! – этой якобы больной сестре Дженни поставить под удар свою будущую карьеру.

– Сообщу. До свиданья, мисс. Не забудьте про заказ у бакалейщика и про счет от мясника и смотрите, чтобы мисс Мэй снова не забыла мешочек с синькой в воде для полоскания. Вашей маме не понравится, если она вернется, а белье все синее.

Господи Боже, стирка. Им же придется стирать белье, целый день стирки. А потом еще и гладить.

– До свидания, Дженни. Надеюсь, твоя сестра скоро поправится.

– Уж конечно, мисс.

* * *

Она сразу идет будить Мэй.

– Дженни ушла. Ушла надолго. А завтра – стирка.

– Что?

Мэй садится в кровати, на лицо падают спутанные волосы, изо рта у нее кисловато пахнет. Алли рассказывает, в чем дело.

Мэй откидывает волосы, облизывает пересохшие губы.

– Странно, что и двух дней не прошло с отъезда мамы, как Энн взяла и заболела.

– Люди ведь болеют. Особенно в тех краях.

– Раз в шестнадцать лет и ровно тогда, когда мы не можем без нее обойтись?

– Бывали и другие случаи, когда мы не могли без нее обойтись. Когда ты родилась. Когда у папы высыпал лишай. Когда мы болели корью. Когда бабушка умерла.

– Но тогда с нами была мама. И она еще относила Энн суп.

Они переглядываются. Нет. Они не пойдут проверять, сказала ли Дженни правду. А толку?

– Нам придется стирать самим, – повторяет Алли.

Мэй скручивает волосы на затылке.

– Может, отошлем в прачечную?

– С десятью-то шиллингами? А есть мы тогда что будем?

Мэй опускает руки, волосы снова рассыпаются у нее по плечам.

– Есть можно поменьше. Пусть Обри нас покормит. Ему ведь кто-то стирает белье.

– Его хозяйка, – говорит Алли. – Думаешь, она не удивится, если вдобавок к белью Обри ей придется постирать шесть нижних юбок и восемнадцать панталон?

Они обе размышляют о белье Обри. Алли качает головой.

– Я хотела сказать, что Обри, наверное, знает, куда отдать белье в стирку, только и всего.

– Мама придет в ужас. Она никогда не отдавала белье в прачечную.

Мэй откидывает одеяла.

– Мамы здесь нет. Ей незачем об этом знать.

– Нет, Мэй. Она же нам доверяет. Мы должны доказать ей, что можем исполнить все ее пожелания.

– Никто, – отвечает Мэй, – не может исполнить всех маминых пожеланий.

* * *

В обед она остается сидеть в школьной гостиной, снова повторяя алгебру. Нужно ли снимать пуговицы с папиного белья, перед тем как его кипятить? Сколько нужно крахмалить наволочки? Раньше она никогда не гладила кружевные воротнички, которые папа подарил маме, как проверить, что утюг не перегрелся? Она встряхивается. Алгебра. Что бы там ни вышло со стиркой, сейчас нельзя забывать об уроках. Но нельзя, чтобы мама, вернувшись, подумала, что она и вправду ленивая и слабая, что ей не под силу даже позаботиться о себе и Мэй. Но ей нужно учиться, нужно всецело сосредоточиться на занятиях. Она снова решает задачу, и в этот раз у нее получается совсем другой ответ. Вот ведь! Начинай заново, теперь будь внимательнее.

Открывается дверь. Мэй.

– А, замечательно. Так и думала, что ты здесь. Шарлотта зовет меня к ним домой пить чай. Я подумала, так мы сэкономим на еде.

Она откладывает перо.

– А как же стирка? Одна я не справлюсь.

Мэй пожимает плечами:

– Завтра постираем. Или отошлем прачке. Не переживай, Алли, это просто стирка.

– Это не просто стирка, Мэй. Там мамин кружевной воротничок, и раньше я никогда не стирала папино белье, а еще все надо накрахмалить, подсинить, выколотить, отгладить, а вдруг пойдет дождь, а мы будем в школе и не сумеем занести белье домой, тогда придется его перестирывать. И даже когда ты в гостях, мне все равно надо есть. Ничего мы не сэкономим, только больше хлеба зачерствеет и испортится.

Мэй крутит дверную ручку, глядя, как задвижка ездит туда-сюда.

– Аль? Ты как будто нервничаешь. Другие люди ведь тоже стирают белье, и ничего.

– Нет, другие люди не стирают белье, когда готовятся к экзаменам. Не в одиночку. Мэй, мама очень рассердится, когда вернется и увидит, что мы не постирали белье, что дома грязь и беспорядок и что мы сидим без еды.

– Мама вернется только через две недели, у нас еще много времени. Хочешь, постираем в субботу? Когда я вернусь из больницы. И нет у нас никакого беспорядка.

Алли швыряет книгу на стол.

– Так будет. И грязь будет. Нельзя стирать в субботу, Мэй, ведь тогда нам придется сушить и гладить белье в воскресенье. И с каждым днем стирка только накапливается – полотенца, тряпки, простыни, одежда, в которой мы ходим. Ты не можешь вот так взять и уйти, а меня оставить со всем этим разбираться.

– Я уже пообещала Шарлотте. Чай будет детский[22], с сэндвичами. У меня, наверное, получится так наесться, чтобы потом не ужинать. Ее брат проводит меня домой.

– Мэй!..

Мэй уходит. Алли хочется подержать руку над свечой, прижечь кожу на бедрах до волдырей. Она прикусывает кожу у основания большого пальца – до крови, до расползающегося на языке железистого вкуса. И только потом спохватывается, что след укуса на руке выдаст в ней умалишенную.

* * *

Она ведь не впервые одна дома. Быть того не может, Дженни ведь часто уходит, то за покупками, то на почту, да и мама редко бывает дома. Но что-то в окружающей ее тишине, в равнодушии самого дома сковывает ее по рукам и ногам, будто сон. Она переобувается, вешает пальто, словно бы двигаясь сквозь толщу воды. Нужно вымыть руки, мама всегда велит им мыть руки после школы. Мыло размякло, потому что Мэй забыла его в воде, и оно расползается у нее по рукам длинными соплями. Если теперь положить его на место, в проволочную мыльницу, оно все вытечет. Может, положить его на промокашку? Полотенце сырое. Она идет в столовую, вроде бы в левом ящике буфета еще оставались промокашки. До заката еще несколько часов, но мрак уже собирается по углам, как пыль. Палец застревает в ручке ящика. Промокашки, наверное, под щеткой, которой смахивают крошки со стола, с потускневшей серебряной спинкой. В ящике одни крошки, промокашек нет. Надо начистить щетку. Маме не понравится, что она потускнела. Салфетка для серебра на кухне. Проходя мимо гардероба, она замечает, что у него приоткрыта дверца, потому что папин макинтош сполз с вешалки и не дает ей закрыться. Она вытаскивает макинтош и перевешивает его, на этот раз как надо, застегнув все пуговицы. Дом вокруг поскрипывает, два этажа и десять пустых комнат у нее над головой. Какую часть кубического объема дома она занимает? (Архимед подумал об этом, сидя в ванне, но, должно быть, тысячи людей до него видели, что тело вытесняет часть воды, и просто не считали это чем-то из ряда вон выходящим?) Не слишком-то большую, наверное. Она закрывает дверцу гардероба, идет на кухню. Салфетка для серебра. Мэй оставила на столе масло, прислонив к нему перемазанный в масле нож. Алли накрывает масленку крышкой, относит ее вниз, в кладовую, моет нож, вытирает, убирает в ящик. У раковины лежит чайное ситечко с остатками заварки, которую нужно вытряхнуть и разложить тонким слоем, чтобы она успела до завтра высохнуть, когда нужно будет чистить ковры. Что ей было нужно? Салфетка для серебра. Нужно сделать латынь на завтра и подготовиться к завтрашней лекции по анатомии – перечитать конспект с прошлой недели. Щетка потускнела. Мама рассердится. Она стоит в сумеречной кухне с салфеткой в руке, и в голове у нее роится латынь.

* * *

Алли разобрала белье для стирки и замочила его еще накануне вечером, когда Мэй уже спала. Она и раньше это делала для Дженни: простыни, скатерти, полотенца и салфетки замочить в теплой воде с содой; кухонные полотенца и тряпки прокипятить с хлорной известью, выполоскать и замочить в свежем растворе хлорной извести; белье, ночные сорочки, нижние юбки и папины рубашки замочить в холодной воде. На ее панталонах и одной нижней юбке кровь, почти все папины манжеты в чернилах, а на его выходной сорочке пятно – похоже, от красного вина. Она отпарывает от черной юбки лиф маминого уличного платья, который выкрашен синькой. Она потом попросит Мэй, которая лучше нее управляется с иголкой, пришить его обратно. Теперь она понимала, почему мама вечно настаивает на том, чтобы они одевались попроще, а кружева считает признаком морального разложения. Когда она просыпается, еще совсем темно, так темно, что она дожидается, когда напольные часы прозвонят четыре раза, чтобы убедиться, что ей и вправду пора вставать. Пока нашаривает туфли и пробирается вниз, холодный воздух кусает ее за ноги. Прежде всего нужно растопить плиту и нагреть котел. Спичка вспыхивает, выхватывает из темноты круглый чугунный бок с рыжим огоньком в центре. Дрожа и кутаясь в шаль, она помешивает щипцами замоченное белье. Ночью она решила, что лучше сразу выстирать постельное белье и скатерти и успеть выполоскать все в третий раз до того, как они уйдут в школу. Прополоскать вещи с синькой, выстирать остальное белье, полотенца и мамино платье, у которого на юбке снаружи пятна крови, а подол весь в грязи, они успеют и после школы – правда, есть им придется один хлеб с маслом, если у них вообще будет время поесть. Она идет наверх, чтобы разбудить Мэй, которая, даже засыпая, настаивала, что им нужно или «кого-то позвать» или «кому-то это все отнести».

* * *

– Мэй, снова пена собралась.

Пока нижнее белье кипятится, Мэй должна снимать грязную пену – Алли в это время выжимает простыни и полотенца, – но Мэй водит пальцем по запотевшему окну и что-то напевает себе под нос. Отнюдь не церковный гимн.

Мэй разок взмахивает шумовкой, стряхивает серую пену в раковину, а потом пытается написать свои инициалы на пене, оставшейся в котле.

– Теперь понятно, почему некоторые люди живут в грязи, да?

Алли изо всех сил старается поднять родительские широкие простыни.

– Нет.

– Ой, Аль, ну как тут не понять. Как можно таскать эти простыни, если ты, например, старая, больная или беременная.

Алли роняет простыни в корзину. Перед тем как она пропустит их через каток, нужно, чтобы Мэй помогла их сложить.

– Кто-нибудь поможет. Люди, живущие в грязи, только еще больше болеют и слабеют. Это ведь не живопись, Мэй, обычные домашние дела.

Мэй все это время пыталась расчистить кружок чистой воды посреди кипящей пены. Она зевает.

– Я, наверное, скоро пойду спать, Аль. Я устала.

Алли выжимает полотенце, разбрызгивая вокруг капли, находя какое-то удовольствие в том, как с полотенца бежит вода, как противится ее рукам грубая ткань.

– Нет, Мэй, не пойдешь. Я тоже устала. Мы не ляжем, пока все не доделаем.

– Ты можешь не ложиться. Я сразу говорила, что это глупая затея – двум девочкам устраивать стирку, да еще после школы. Надо было выстирать только наше с тобой нижнее белье, а маме сказали бы, что на все остальное у нас не было времени.

Алли выжимает полотенце для рук, будто шею сворачивает.

– Мэй Моберли, ты с ума сошла? Сказать маме, что у нас не было времени?

Мэй пожимает плечами:

– Сумасшедшая у нас не я. – Она снова зевает, бросает шумовку. – А еще я голодная. Яйца ведь еще остались, да?

– Мэй, мы не можем сейчас готовить еду. Не говори глупостей. Даже Дженни не готовит, когда у нее стирка.

– Дженни готовит всю еду накануне. А ты ничего не приготовила.

– Ты тоже! Это ведь тебе есть хочется.

– Мама оставила дом на тебя. Думаю, это значит, что и еда тоже на тебе.

Алли швыряет оставшиеся простыни в корзину – мокрыми.

– Хочешь есть – ешь хлеб. Если устала, значит, нужно быстрее все закончить и пойти спать.

– Мама, наверное, расстроится, если я скажу ей, что ты ничего не готовила и держала меня на одном хлебе, как думаешь?

Алли тянется к котлу с кипящей водой, но потом хватает шумовку и швыряет ее в Мэй. Она промахивается, и шумовка оставляет выбоину на штукатурке.

– А если я скажу ей, что у тебя снова была истерика и ты швырялась тяжелыми предметами? Тогда ты в больнице будешь не доктором, а пациенткой.

Рванувшись к Мэй, Алли спотыкается о корзину с бельем.

– Да еще и дерешься, как уличная оборванка. Как буйнопомешанная, – говорит Мэй. – Ты совершенно не умеешь владеть собой, Аль.

* * *

Из университета она возвращается на омнибусе. Так нельзя, она избалованная лентяйка и транжира, и пока не вернется мама, им будет нечего есть, но когда она повесила на веревку последний платок, серый утренний свет проник даже в подвал, и, поднявшись потом в кухню, она услышала, что в саду поют птицы, а с дороги доносится стук колес и цоканье лошадиных копыт. Плита, на которой они кипятили белье, еще не остыла, хватит, чтобы заварить чай, им бы надо поберечь уголь. Вечером нужно будет погладить белье, по крайней мере скатерти и простыни, которые развешаны в кухне, а значит, за день почти высохнут. И тогда можно будет перенести сюда из подвала, где даже летом толком нельзя ничего высушить, вещи поменьше и развесить их над плитой. Ни за что нельзя, вспоминает она, жарить бекон или копчушки, вообще ничего нельзя жарить, пока в кухне сушится белье. Но и копчушки, и бекон стоят дешево. Мэй что-то говорила о яйцах, может быть, ее удастся умилостивить омлетом, уговорить ничего не рассказывать маме? Перья на шляпе сидящей впереди нее женщины ниспадают фонтаном почти до самых коленок Алли. Как вообще чистят шляпы с перьями? Она оглядывается: накидка с атласными лентами, чепец с рюшами, юбка с кружевной отделкой, которая высовывается из-под пальто с тесемочными застежками-клевантами. Весь этот арсенал женской одежды – часть заговора, направленного на то, чтобы у женщин не было свободного времени, чтобы они погрязли в мелких ежедневных заботах о своих домах и своей внешности, чтобы заведенный порядок никогда не менялся. Она вспоминает, как в недавнем выпуске «Англичанки»[23] описывались «наряды свободы», что носят некоторые женщины в Америке. Они с Мэй потешались над короткими юбками и мешковатыми силуэтами, но их сестры за морем правы, что начали с одежды. И с медицины. Разумеется, женщинам не освоить никакой профессии до тех пор, пока тугие корсеты мешают им дышать, а узкие юбки – двигаться, пока им приходится тратить по целому дню в неделю на то, чтобы поддерживать в порядке сковывающие их одежды. Пока у них сдавлены и разворочены все внутренности, пока внутри у них все кровит и протекает, и пока помочь им могут лишь те, кто и причинил им этот вред. Она трет запотевшее стекло. Почти приехала.

* * *

Нашаривая в сумке ключи, она слышит доносящиеся из дома голоса – Мэй и чей-то еще. Обри.

Он открывает дверь.

– Добрый вечер, принцесса Аль. Ну что, вымокла насквозь и замерзла? В такую-то погоду, принцесса, надо было взять кэб.

Она подает ему руку.

– Я и так потратилась на омнибус. Боюсь, Обри, у нас тут все вверх дном. Я не смогу накормить тебя обедом. А к чаю у нас только черствый хлеб и масло.

Он берет ее пальто, встряхивает, расправляет на вешалке. Мужчина, который обращает внимание на ткань.

– А вот и нет. Я принес кекс с изюмом. И еще пирог с дичью. Ваша мама велела вас не кормить, вот я и подумал, что поесть вам не помешает. А Мэй еще говорит, что вы с ней всю ночь стирали белье? Бедная деточка. У нее такой же усталый вид, как и у тебя.

Они идут на кухню. Простыни еще влажные на ощупь, но их уже, пожалуй, можно досушить горячим утюгом. Она наливает воду в чайник, ворошит угли в плите.

– Мне сегодня некогда болтать, Обри. Нужно еще все это выгладить, а завтра мы вместе с мисс Джонсон будем разбирать экзаменационные задания за прошлый год. А где Мэй?

– Отдыхает. Я отправил ее в постель, нашу бедную крошку, Мэй-соловей. Давай-ка отнесем ей чаю? А потом она спустится и поужинает с нами.

Алли прислоняется к буфету, позволяет себе закрыть глаза, только на минуточку.

– Отнеси, если хочешь. Мне нужно гладить.

Не станет она собирать поднос для Мэй. Обри наливает чай в чашку из лучшего маминого сервиза, ждет, пока Алли нальет молока в самый маленький молочник, подаст ему сахарницу. Мама не разрешает им пить чай с сахаром. Обри просит у нее нож и тарелку, отрезает Мэй щедрый кусок кекса.

– А цветов у вас никаких не найдется? Моя мама всегда ставила на поднос букетик цветов, когда кто-нибудь болел.

Алли открывает дверцу плиты, ставит утюги разогреться.

– Мэй не болеет. В школе она себя прекрасно чувствовала. И нет, у нас нет никаких цветов. Октябрь на дворе.

– Не хочешь к ней подняться? Аль, вы что, поссорились?

Могла ли Мэй заболеть? В больнице есть пациенты с лихорадкой.

– Позовет – пойду. Когда выглажу простыни.

Обри снимает пиджак и отстегивает манжеты.

Кипенно-белые манжеты, которые кто-то часами замачивал, тер, полоскал.

– Давай-ка. Я помогу. То-то будет весело, я раньше ничего не гладил.

* * *

Мэй спускается, чтобы поужинать пирогом с дичью, с лестницы доносятся ее медленные шаги. Волосы у нее распущены, она одета в капот и кутается в шаль Алли, которую той подарила жившая в приюте женщина. Обри протягивает ей руку, словно бы с обеда, когда она играла в школе в салочки, она вдруг так внезапно ослабела, что не способна дойти от лестницы до обеденного стола.

– Алли, если Мэй завтра не станет получше, нужно будет написать твоей маме.

Мэй трется щекой о его руку.

– Я просто переутомилась, Обри, только и всего. Простыни были тяжелые.

Обри качает головой, протягивает ей наполненную до краев тарелку.

– Не надо было их поднимать, Мэй-соловей. Ты же не дюжая прачка, у которых руки что твои окорока.

Она пытается думать на латыни, просто в качестве эксперимента. На экзамене ей не придется рассказывать о том, как чернить плиту, мыть деревянные панели или выводить пятна с ночных горшков. Римляне, думает она, наверняка все это тоже делали, у них наверняка были для всего этого слова, но либо они их не записывали, либо не считали нужным сохранять для вечности. И конечно, им жилось легче, в теплом-то климате, где не было пепла и копоти от горящих углей, а выстиранное белье можно было сушить во дворе, не боясь бурого тумана. От гипокауста[24] в доме не было такой грязи, как от открытого огня. Да и вообще всю работу делали рабы. Были ли у древних римлян занавески? Во время строительства нового вокзала в центре города рабочие откопали развалины древнеримской виллы. Тогда, конечно, у них было больше дров для гипокауста, но все равно после Рима им, наверное, пришлось померзнуть в Манчестере – Манкуниуме. Кутались ли они зимами в тоги, жалуясь на то, что их откомандировали сюда, на эти северо-западные задворки цивилизации? Будут ли их призраки бродить по перронам станции Оксфорд-стрит? Она почти все может перевести, кроме разве что перронов и станции. Manes, призраки. Может, она даже поступит. Она никогда не была в Эдинбурге. Где кругом холмы, а меж высоких каменных домов посверкивает Ферт-оф-Форт. Трущобы там не лучше манчестерских, только кишат говорящими на гэльском людьми в клетчатых шалях и юбках, – этих людей выселили из родовых поместий в горах, и говорят они с распевностью горцев. Обри начал поговаривать о том, чтобы выехать в шотландские горы на пленэр. А впрочем, неважно – важно, что она должна стать врачом, в каком угодно городе.

– Ты давно на ногах, Аль?

Она перекатывается с колен на корточки.

– Часа три. Нам выходить через полчаса.

Мэй касается ее плеча:

– Ты не заболеешь?

– Мама рассердится, если этого не сделать. Если она вернется, а дома грязно.

Мэй вздыхает:

– Ладно. Слушай, я пойду приготовлю нам завтрак. Я пообещала после школы зайти в больницу, меня там дети будут ждать, но я вернусь и помогу тебе, обещаю. Просто скажи, что нужно сделать. И еще, Аль. Прости меня за вчерашнее. За то, что я сказала. Просто иногда меня это все так злит. Как серьезно ты ко всему относишься.

Алли окунает щетку в воду и снова принимается скрести полы.

– Не утруждайся, Мэй. Мы же не хотим, чтобы ты снова переутомилась. Просто постарайся ничего не испачкать.

Мама с папой возвращаются в понедельник. У нее не получится соблюсти день воскресный, только бы Мэй не рассказала об этом маме, но вообще, если Мэй не наследит на вымытом ею полу, не разожжет огня в вымытых ею каминах, не вытрет ботинок о вычищенные и выбитые ею коврики, мама, будем надеяться, вернется в такой же чистый дом, каким она его и оставила. Она написала маме о том, что сестра Дженни заболела, и мама ответила, что им следует послать Энн супа, а ее детям – пудинга и что мама ждет, что они достойно выдержат это испытание. Она надеется, что Алли как следует готовится к экзаменам. Она узнала в Париже много нового, и по возвращении домой ей многое предстоит обсудить со всеми своими обществами и комитетами.

* * *

Мама с папой приезжают пятичасовым поездом и на вокзале возьмут извозчика. Алли нужно заниматься. Мэй внизу, помогает Дженни на кухне (Алли боится, что Дженни устроит беспорядок на ее кухне, что мама увидит крошки на столе, пятна на столе и подумает, что это Алли их там оставила). «Высшая математика для мальчиков» лежит перед ней на столе, в раскрытое окно льется пахнущий дождем воздух. Ей хочется встать, заглянуть в папину студию – которую она отмыла, стараясь при этом не сдвинуть ничего с места, – заглянуть в их с Мэй спальню, снова все проверить. Но она никуда не пойдет, пока не решит еще три задачи. Никуда. Она как раз принимается за вторую, когда слышит стук колес, который стихает возле их ворот. Приехали. Сердце и желудок будто разом проваливаются куда-то вниз. Щеки ошпаривает румянцем, она считает – вдох-выдох, вдох-выдох. При одной мысли, что мама застанет ее во время истерического припадка, горло у нее сжимается еще сильнее. Держись, держись. Рокотание папиного голоса, стук калитки, решительные шаги по гравийной дорожке. Они приехали, а она не может пошевелиться, не может встать со стула. Засаленные выпуклые буквы Высшая математика словно бы пульсируют на потрепанной обложке красной кожи. Слышно, как Мэй с Дженни спешат к двери, из коридора доносятся голоса. Руки у нее как будто бы одеревенели, но она заставляет себя опереться на стол, заставляет себя оттолкнуться, встать. Она идет к двери на заплетающихся ногах. Алли щиплет себя за бедро, сильнее, еще сильнее, бьет себя кулаком по голове, и боль расковывает ее, позволяет идти дальше.

* * *

Вот что обнаруживает мама: беспорядок у Мэй в нижних ящиках комода, липкое пятно на полке в кладовой от прохудившегося мешка сахара, кусок сыра, засохший оттого, что его небрежно завернули, ржавчину на ручках столовых ножей, которые перед мытьем слишком долго замачивали. Хуже всего: Алли истратила все деньги и не пополнила кладовую. Сначала мама беседует с Мэй о комоде, и у Мэй на все находится ответ: они с Алли содержали дом в порядке, не потратили на еду больше, чем им было отпущено, и еще успевали делать все уроки. Если маме не нравится вид ее ящиков, мама может туда не заглядывать. Мама Шарлотты очень удивилась, узнав, что папа с мамой сочли возможным оставить их одних, и даже предложила ей пожить у них до возвращения родителей, чтобы за ней был надлежащий уход. Мама велит Мэй не дерзить и немедленно прибраться в комоде, Мэй убегает наверх. Не для того, чтобы прибираться в комоде, подозревает Алли, это, скорее всего, придется делать ей; даже когда мамин гнев направлен не на нее, ее подташнивает от самого выплеска этой ярости. Алли улавливает мамину злость как флюгер – то сильнее, то слабее, но от нее никуда не деться, все вращается вокруг нее. А вот у Мэй все, кажется, совсем не так.

– Алли, – говорит мама. – Иди сюда, садись.

Она складывает заштопанное белье в корзину, садится, куда велит ей мама, на табурет рядом с маминым стулом, – мама любит, чтобы они сидели там, когда она их отчитывает. Ей больше даже не нужно ничего говорить Алли. Едва усевшись туда, она уже хочет умереть. Она снова огорчила маму. Мотовством, расхлябанностью, леностью. Она плохо старается, и это скажется на ее будущем. Пусть теперь идет отмывать ножи и полки. Папа, сообщает мама, кажется, привез ей из Парижа какую-то побрякушку; надевая ее, Алли должна всякий раз вспоминать о своих недостатках и стараться исправиться.

* * *

Алли нет смысла ходить в школу после экзаменов. Мисс Джонсон говорит, что ей нужно отдохнуть, что каникулы – тоже часть студенческой жизни. Доктор Генри говорит о нервном истощении и вслед за мамой повторяет, что Алли необходим настоящий, регулярный труд, а не умственная деятельность, ведь праздность только подпитывает нервные заболевания. Обри хочет, чтобы она позировала ему вместе с Мэй, в последний раз, просит он, перед тем как она вырастет и заделается синим чулком, начнет резать людей и вправлять кости, и у нее не будет времени на всякие глупости вроде позирования, но папа тоже хочет, чтобы она ему позировала. Мэй предлагает папе и Обри рисовать одну и ту же сцену с разных углов, но эта идея не нравится ни тому ни другому. А потом миссис Льюис, жена профессора, как-то заходит к ним на чай, когда мама в приюте, и предлагает отправить – нет, даже настаивает на том, чтобы куда-нибудь отправить Алли. К морю, говорит она. Сама она, к сожалению, не сможет ее сопровождать, иначе им придется взять с собой хотя бы несколько ее детей, а весь смысл поездки как раз в том, чтобы Алли отдохнула, но она знает превосходный пансион в Моркаме, и если мама отыщет ей надежного сопровождающего?.. Мама, объясняет Алли, ничего подобного делать не станет, и в любом случае Алли предстоит одной жить в Эдинбурге и в одиночку овладевать профессией, поэтому ей стоит приучаться к независимости. И она, конечно, благодарна за предложение, но вряд ли мама допустит, чтобы она отлынивала от своих обязанностей – обязанностей, которыми она и так несколько пренебрегла, готовясь к экзамену, – ради собственного удовольствия. Глядя в окно на невероятную зелень английской лужайки на пороге лета, миссис Льюис отвечает, что Алли в скором времени так или иначе придется совершить много чего недопустимого. Так что ей, наверное, стоит еще и приучаться к неодобрению окружающих, к независимости не только телесной, но и духовной. Но если Алли не хочется в Моркам, тогда и говорить не о чем.

А потом тетя Мэри, с которой уже давно переписывается Мэй, вкладывает в конверт письмо для мамы. Ее детям, переболевшим корью, был прописан морской воздух, но Джеймс не может их сопровождать, потому что не может отлучиться с работы (Джеймс – торговец искусством, так что это маловероятно). К сожалению, их поездку вряд ли можно будет назвать увеселительной, потому что за младенцем по-прежнему нужен постоянный уход, но если Алли – и, разумеется, Мэй, если ее отпустят из школы, – сможет провести две недели с ними в Бродстерсе, она будет очень признательна. Она знает, что Алли еще не доросла до того, чтобы возражать, когда ее просят о такой услуге!

Мэй подгадала все так, чтобы передать письмо за воскресным чаем, при папе, хотя Алли знает, что Мэй получила его еще в четверг. Когда мама с папой принимаются спорить, Алли глядит на лицо Мэй: та похожа на игрока, который, глянув в свои карты, сразу понимает, что выиграет. Пока мама отвлеклась, Мэй торопливо намазывает варенье на кусок хлеба с маслом. Девочке нужно подышать воздухом, говорит папа. Видно же, что она бледная и усталая и совсем не готова к очередным занятиям. Если осенью она уедет – и, кстати, он по-прежнему не в восторге от этой затеи, – то сейчас ей нужно устроить себе каникулы и отдохнуть. И возможно, ей нужно даже больше отдыха, чем предлагает Мэри, непонятно, как можно поправить расстроенные нервы, работая бесплатной нянькой? Чепуха, говорит мама, это все лень и капризы. Доктор Генри… Папе нет дела до доктора Генри. Если маме на все нужен совет врача, он с радостью обратится к другому специалисту. К тому же профессору Льюису, который в свое время учил доктора Генри.

Алли мнет скатерть.

– Папа, прошу тебя. Я могу остаться дома. У меня здесь много дел. Правда. Как хочет мама.

Мэй качает головой:

– Папа, Аль на что угодно согласится, лишь бы никого не сердить.

У Алли не осталось сил даже на то, чтобы захотеть куда-то поехать, верный признак того, что здесь ее совсем уморили, прибавляет папа. Это признак здравого смысла, отвечает мама. Она знает, что праздность не пойдет ей на пользу, а в приюте и в больнице дел невпроворот. Папа встает, уходит в студию: несчастному ребенку ни единого вечера не позволяли провести в праздности. Ерунда, говорит мама, Обри вечно их балует, то сладости, то дурацкие прогулки, не говоря уже о том, что ты возил их в горы.

У Алли в желудке вскипает желчь, ногти вонзаются в ладони.

– Папа… пожалуйста.

Мэй ставит чашку на стол.

– Я тоже хочу перемен, – говорит она. – Я буду ходить к мисс Джонсон только до лета, а потом запишусь в повивальную школу.

* * *

Джорджи кладет руку на обтянутое зеленым шелком колено тети Мэри. Сады и круглые амбары – тетя Мэри говорит, что это хмелесушильни, – подрагивают за окном на фоне голубого неба. Юг Англии – совсем другая страна.

– Мама, ну когда же ты откроешь корзинку? Так есть хочется!

Тетя Мэри и нянька – пока что безымянная – обмениваются улыбками. Не прошло еще и двух часов с тех пор, как они отъехали от Чаринг-Кросса, а Джорджи уже съел два куска хлеба с маслом, яблоко и пирожное с кремом.

Тетя Мэри сдвигает кружевную манжетку и взглядывает на золотые часики.

– Для порядка нам бы подождать еще полчаса. Алли, ты есть хочешь?

У нее деревенеют плечи. Что тетя Мэри хочет услышать в ответ? Маме не нравится, когда кто-то голоден, когда люди отвлекаются на плотские позывы.

– Не очень, тетя. То есть можно и поесть. – Быть может, тетя Мэри хочет есть, но желает, чтобы именно Алли предложила нарушить их привычный распорядок дня. – Или нет. То есть полчаса можно и подождать.

Румянец приливает к щекам. Тетя Мэри глядит на нее так, будто она ответила совсем неправильно.

Джордж дергает мать за юбку:

– Нельзя. Я есть хочу!

– Няня?

Нянька поправляет покрывало, в которое закутан спящий младенец.

– Наверное, мадам, нам стоит поесть, пока Фредди спит. Движение убаюкивает детей, но вот когда поезд остановится… А Уитстабл уже скоро, а потом и Маргейт, а вам, мадам, надо поддержать силы.

– Так и сделаем. Джорджи, сумеешь открыть корзинку? Вытаскивай колышки. Да, вот так. Молодец. Передай-ка мне салфетку, поглядим, что кухарка нам положила.

Кучка каменных домов, церквушка. Она знает, что и здесь в деревнях царит та же нужда и нищета, что и дома. В этих крытых соломой двухкомнатных домишках ютятся семьи по десять человек. Скрытой за деревьями школой владеет и управляет местный помещик, который и распоряжается настоящим и будущим всех, кто живет на его земле, и нет никаких ассоциаций женского образования для девочек из кентских деревень. Но она не может не думать о том, каким покажется Манчестер выросшим здесь людям. В темной листве поблескивают первые яблоки, в вишневом саду женщины и девочки, вскарабкавшись на лестницы, наполняют корзины ягодами. Вместо грохота машин – пение птиц, вместо хлопка в легких и промокшей от пота одежды – припекающее спину солнце и ветер в волосах. Конечно, им мало платят. Обычный сезонный труд, а их мужья и сыновья – тягловый скот богачей – пашут в полях по четырнадцать часов в день.

– Алли, будешь курицу? С майонезом? По-моему, кухарка постаралась на славу. Одному Богу известно, чем мы будем ужинать.

* * *

С тех самых пор, как тетя Мэри вышла замуж, она каждое лето нанимает комнаты в одном и том же пансионе. Он совсем немодный, говорит она, лепнина как вульгарный свадебный торт, меблировка безнадежно устарела, папа Алли такое бы ни за что не одобрил, но миссис Хьюз – такая замечательная хозяйка и так хорошо обращается с детьми. Да и глупо приехать на море и жить с видом на шумную улицу, когда парки дома и то красивее. Пролетка сползает по булыжной мостовой, запруженной не хуже Динсгейта. В лавках вместо огромных витрин – окна, разделенные на мелкие квадратики. Над крышами домов кричат чайки, ветер пахнет рыбой.

Джордж вскакивает:

– Кузина Алли, смотри, море!

Нянька подхватывает его, чтобы он не свалился на младенца.

– Осторожнее, мастер Джордж!

Ухватившись за ручку, Алли вытягивает шею, чтобы увидеть море. Она не думала, что будет столько света, что света будет больше, чем воды. Горизонтальные штрихи волн перечеркнуты мачтами кораблей, гавань обернута валом, будто кошачьим хвостом. Это и морской пейзаж, и нет, это рабочее пространство, среда обитания, а еще – бесконечное небо и ветер, которые напоминают ей Пеннинские пустоши, куда прошлым летом их с Мэй возили папа и Обри. Вереск так же ершится и гнется под пальцами ветра, и там она тоже видела, как облака-тени несутся по поверхности земли быстрее парусов. Ей хочется пойти к морю.

– Завтра пойдем купаться, – говорит тетя Мэри. – Надеюсь, ты захватила купальный костюм?

В животе у нее все обрывается.

– У меня нет купального костюма, тетя Мэри. Мама… Я с удовольствием посмотрю, как вы купаетесь. Или, хотите, присмотрю за Фредди?

Тетя Мэри похлопывает Алли по коленке – по коленке, обтянутой коричневым ситцем, который заношен и застиран до глянцевитого, как бочок сливы, блеска. Дженни перешила для нее старое мамино платье.

– Девочка моя, для этого у меня есть нянька. Купание пойдет тебе на пользу. Можем подхватить пояском какой-нибудь мой купальный костюм, но расшивать не будем, чтобы длина осталась приличной. И посмотрим, что удастся раздобыть в местных лавках.

Осколок моря вспыхивает посеребренным зеркальцем между серых каменных зданий.

– Но я думала, вам нужна моя помощь. С детьми.

Тетя Мэри выглядывает в окошко, протягивает руку, чтобы погладить Алли по голове. Алли вздрагивает.

– Девочка моя, какая ты нервная. Мне нужно было твое общество. Вы с Мэй так давно у нас не гостили. И ты так упорно трудилась, что я подумала, морской воздух подкрепит твои силы.

Алли краснеет.

– Это Мэй вам написала. Попросила меня пригласить. Из милости.

– Девочка моя дорогая. Из любви. Из-за того, что ты мне не чужая. И, может быть, еще потому, что моя сестра так похожа на твою бабушку, что я вполне могу себе представить, каково это – расти под ее надзором. Я, как ты знаешь, рано вышла замуж, не получив благословения твоей бабушки. Я знаю, что Элизабет считает, будто я погрязла в праздности. Я подумала, что толика моей праздности может тебя порадовать, помочь подготовиться к будущей работе. Я так тобой восхищаюсь, всеми твоими достижениями и твоими целями. И мне не хочется, чтобы ты понапрасну себя в чем-нибудь ограничивала.

Слезы жгут глаза Алли. От слов тети Мэри ей кажется, будто с нее снимают кожу, словно бы само ее нутро выставлено напоказ.

– Мама – сильная женщина, тетя Мэри. Она себя не жалеет.

– И такой же была твоя бабушка. А люди, которые не жалеют себя, редко жалеют других. Позволь тебя немного побаловать, племянница. Дать небольшое послабление туго натянутым нервам.

Слезы проливаются наружу.

– Не надо, тетя Мэри. Пожалуйста. Мама говорит, что работа – лучшее лекарство для моих нервов. – У нее вырывается всхлип. – Мне опасно себя баловать.

Джордж, который, сидя на коленях у няньки, высматривал осликов, оборачивается:

– Кузина Алли плачет!

– Даже взрослым иногда бывает грустно, малыш Джорджи. Кузине Алли нужен отдых, и она как следует отдохнет.

Алли думает о лежащих у нее в сумке учебниках по химии и анатомии. Тетя Мэри не сможет помешать ее занятиям.

* * *

За окнами крики. Смятение. Страх. Комната омыта белым светом. Она отбрасывает одеяло, подходит к окну. Солнце встает из-за крыш, поверхность моря искрится, будто по ней барабанят капельки света. И перед престолом – море стеклянное, подобное кристаллу [25]. «Стеклянное море» в Откровениях ей всегда представлялось ясным – этакая прозрачная глубь, но пророк Иоанн, думает она, видел вот это – вечно текущую, исполненную света сущность, которая движется как влага и отражает солнце как твердь. Стекло – это всего лишь расплавленный песок, очередное пресуществление. Она высовывается из окна: кричит птенец чайки, сидящий на водосточном желобе под ее окном, исступленно чего-то требует. Еды, материнской ласки? Она прячется обратно, боясь, что если он ее заметит, то свалится с трубы, но все же вглядывается в небо, не видно ли матери птенца. Она уверена, что между птицами есть какой-то договор, какая-то родительская очередность, чтобы детенышам не казалось, будто их бросили. Хотя, наверное, этот договор заключается в том, чтобы отгонять хищников, а не в том, чтобы утешать отдельных птенцов. Птенец же безутешен. Ну хватит этих сентиментальных глупостей, думает она. Она смотрит на лежащие у кровати книги. Нет. Она выйдет, прогуляется.

Пока она одевается, в доме ни звука. Она не знает тут ни одной половицы, боясь кого-нибудь потревожить, держит ботинки в руках и, притворив дверь спальни, осторожно отпускает дверную ручку. Тетя Мэри настояла на том, чтобы она заняла спальню с фасадными окнами, на верхнем этаже, а няня с мальчиками разместились напротив, в комнате окнами на сад, а не на море. Там потише, сказала тетя Мэри, да и потом, разве дети сумеют отдать должное виду. Чем дальше от перил, тем меньше обычно скрипят ступеньки. Спальня тети Мэри прямо под детской, напротив гостиной с нависающим над променадом эркерным окном. Она бочком спускается к входной двери и с радостью замечает, что в замке торчит ключ. Сквозь витражные панели по обеим сторонам от двери пробивается утро, и деревянный пол усыпан клочьями красного и синего.

– Ой! Мисс, а я вас и не приметила. То есть доброе утро, мисс. Вам подать чаю, мисс? Мне-то велели отнести подносы только в восемь.

Служанка, еще без передника и манжеток, придерживает бедром распахнутую дверь в столовую, потому что в одной руке у нее ведро с тряпками и щетками, а в другой – щетка с длинной ручкой. Без Алли Дженни некому помочь, и она теперь, наверное, надрывается, отмывая полы и каминные решетки. Мама не любит, когда Дженни переутомляется, скажет, Алли виновата, что уехала развлекаться.

– У вас ведро тяжелое. Хотите, я помогу? Помыть решетки. Или полы.

Служанка отводит взгляд, будто Алли предложила ей что-то непристойное.

– Просто я дома все это делаю. – Она слышит свой голос – нервный, торопливый. – Помогаю нашей… ну, мы не называем ее прислугой. Мама не любит слуг. Нет, то есть не самих людей. Ей нравятся слуги, ей не нравится сама идея услужения.

Служанка делает что-то вроде книксена.

– Да, мисс. Прошу меня простить, мисс.

Наверное, она прикрыла дверь, подтолкнув ее ногой. Алли стискивает зубы, дергает себя за волосы. Дура. Идиотка. То-то они посмеются над ней внизу, служанка с кухаркой, а то и вместе с хозяйкой пансиона. Бедная родственница миссис Данн, неуклюжая племянница, которая хочет у чужих людей полы мыть. Наверное, они уже посмеялись над ее перешитыми нарядами с припущенными подолами и заштопанными манжетами, над ее грубыми ботинками на шнуровке. Мама говорит, что ботинки на пуговицах стоят дорого, а изнашиваются быстро и не подходят женщинам, которые ходят пешком, – не возлежат в креслах, не разъезжают в экипажах. Маме, которая всегда знает, что правда на ее стороне, не страшны чужие насмешки, она никогда не усомнится в том, что о застежках на ботинках думают лишь посредственности, у которых почти нет надежд на спасение. Мама верит, что Алли сумеет достичь таких же моральных высот.

Закрывая за собой дверь, она придерживает ручку. Ветерок треплет волосы – она забыла шляпу и жакет на вешалке в коридоре – и швыряет песок к ее ногам, она по-прежнему в одних чулках. Ну уж нет, служанка не увидит, как она сидит на ступеньках. Она не принцесса какая-нибудь, сможет наступить необутыми ногами на булыжники мостовой. Каменные ступени ведут вниз, от променада к пляжу, где песок точно такого же цвета, как кожа у танцовщиц на картинах Обри. Она садится на нижнюю ступеньку, укрывшись от суши за спиной, устроившись на самом краешке Англии. Тетя Мэри сказала, что на холме за городом стоит Саут-Форлендский маяк, его фонарь сейчас замер. Гавань согнутой в локте рукой приобняла лодки, качающиеся на воде, будто птицы со сложенными крыльями. Еще дальше четыре, пять, шесть кораблей с высоко поднятыми парусами, следуя за ветром, плывут на восток. В Голландию, Данию, Балтийское море, а может, даже и в норвежские фьорды, куда Обри прошлым летом ездил писать с натуры. Под ногами у нее теплый песок, она зачерпывает пригоршню, пропускает ее сквозь пальцы. Как вода. Мелкие волны бесшумно набегают на берег. На портовом валу мужчины возятся с рыбными сетями, но здесь она пока что совсем одна, и, привалившись спиной к ступенькам, она запрокидывает лицо к солнцу.

Глава 7

«Танец в сером»

Обри Уэст, 1877

Холст, масло, 91 × 165

Подписано «О.Б.У.», датировано 1877

Провенанс: Обри Уэст, 1917 – Ричард Доуней Смит, по завещанию, далее передавалась по наследству.

Уэст нарисовал серию фигур в движении – карандашом, пастелью и, в 1877-м, три картины маслом, из которых эта считается самой удачной. На девушке – наряд, который он создал для своих моделей-танцовщиц, в один слой тонкого муслина, с открытой спиной, присборенный на плечах и такой длинный, что танцевать в нем можно было, только сделав сзади разрез и придерживая подол обеими руками. Ее нагота отчетливо видна; его интересовало взаимодействие развевающегося, льнущего к телу муслина и упругости кожи и мускулов в нем и под ним. Волосы у нее забраны в высокую прическу, чтобы обнажить шейные жилы и мышцы. У нее пышное тело, несколько кудрявых прядей выбились из прически во время танца, она наклонилась, согнув одну ногу, будто бы в книксене, и вытянув другую, высоко вскинув руки с зажатой в них тканью, словно крылья, и в вырезе на спине отчетливо проступают узелки ее позвонков, ямочки над круглыми, выпуклыми, будто наливные яблоки, ягодицами. Ее тень – короткая, потому что свет падает откуда-то высоко сверху, – тянется к зрителю. В этой позе – нет, не в позе, в движении она раскрывается, так что тень смутно виднеется меж ее расставленных ног. Ничего такого, к чему могли бы придраться комитеты, ничего откровенного. Ничего, говорил он, что разрушило бы иллюзии мистера Рескина, – по крайней мере, некоторые его иллюзии.

Она берет папиросную бумагу, много папиросной бумаги, которую они с миссис Льюис покупали специально для этого. Моберли не из тех, кто заворачивает одежду в бумагу, и она не знает, как это делается, но это и неважно. Вещи Мэй будут уложены как надо. Она расправляет шуршащую бумагу на кровати Мэй, красное покрывало просвечивает сквозь прозрачную белизну, и кладет на нее панталоны. Один предмет одежды – один лист? Она сворачивает бумагу краями к середине, а затем складывает панталоны по шву в середине, вдоль изогнутой линии, смысл которой становится понятен только после того, как дошьешь панталоны. Она вдруг понимает, что загибает края бумаги уголками, будто заворачивает подарки к Рождеству. Она кладет сверток в сундук, рваная серая подкладка которого уже прикрыта полотенцами, и начинает все заново, сверток за свертком, замечая свою штопку на панталонах и сорочках Мэй. Мэй хочет ехать в кринолине – безумие, говорит мама, но Алли даже не представляет, как уложить кринолин в сундук. Корсеты с пятнами от подмышечного пота, у одного шнурка узелок на конце вместо отломанного наконечника. Шерстяные чулки и, по настоянию Мэй, шелковые, ее единственная пара. Зачем брать их с собой, если не будешь носить? Ну и что, что это маленький шотландский островок. Должны же там быть какие-то праздники или развлечения. Даже доктор Джонсон признавал, что горцы знают толк в танцах. (Мэй думает, думает Алли, о «Гае Мэннеринге», грезя о юном лорде и воображая себя в будущем хозяйкой замка у моря.)

На черном ботинке Мэй недостает пуговицы, а в кармане пеньюара прореха, словно она по утрам набивает карманы камнями. Мама говорит, что бабушка всегда носила с собой камешки, которые клала им с тетей Мэри в ботинки, когда они плохо себя вели. Алли пытается представить себе, по какой земле Мэй будет ходить в этих ботинках, – есть ли на острове дороги, мостовые? Будет ли там сад с кружащимися на осеннем ветру листьями? Мэй будет жить в «большом доме», там, где останавливаются сами Кассингэмы[26], когда бывают на Колсее[27], но Обри говорит, что это никакая не загородная резиденция аристократов, скорее, охотничий домик, пусть Мэй не думает, будто там ее ждут роскошь и богатство. Островитяне, говорил ему лорд Хьюго, живут в полнейшей нищете. Денег у них нет вовсе, торговать и обмениваться нечем. Живут они тем, что добудут в море или на прибрежных скалах, тем, что пошлет им скудная природа, и жизнь ведут самую простую, свободную от забот и горестей современности. Мэй сама увидит, что они совсем не алчут материальных благ и не делают себе никаких поблажек, – не то, что местная беднота, которую подобные желания приводят поначалу к озлобленности, а затем и к преступлениям. Работа ее не будет обременительной – с полдюжины родов в год, с таким-то маленьким населением, – поэтому большую часть времени Мэй придется обучать живущих на острове женщин должному уходу за младенцами и за собой, до и после родов, а кроме того, ей предстоит частенько помогать бедным – занятие, к которому их с Алли приучали с малых лет. Сестра лорда Хьюго считает, что женщинам нужно учиться правильно вести хозяйство и содержать себя в чистоте. Алли откладывает в сторону вязаную кофту Мэй с дырой на локте и надеется, что Мэй проявит больше благоразумия, когда будет учить женщин ухаживать за одеждой.

Она закрывает сундук, спускается вниз с охапкой штопки. В коридоре пахнет воском, перила чуть липкие на ощупь. Обычно она хотя бы предлагает Мэй самой штопать свою одежду, протестуя для виду, перед тем как сделать все самой, но сегодня мысль о том, что ее штопка будет прилегать к телу Мэй, прячась между Мэй и ее внешней, видимой одеждой, кажется ей приятной. В коридоре непривычно темно, потому что дверь в столовую закрыта, что обычно случается лишь зимой, чтобы из комнаты не уходило тепло. Там кто-то есть. Взявшись за ручку двери, она останавливается: молчание, затем тихий голос Мэй, хихиканье, и тут – а, это Обри. Неожиданно для самой себя она стучит, будто бы ее сестру нужно предупреждать о том, что их с Обри тет-а-тет сейчас прервется. Обри кашляет, слышится какой-то шорох, разрумянившаяся Мэй отворяет дверь. Из прически выбились пряди, воротничок измят.

– Ну что еще? – Она замечает ворох одежды в руках у Алли. – А-а.

Позади нее Обри, глядясь в зеркало над буфетом, поправляет лацканы.

– Я укладываю твои вещи, – говорит Алли. – Мне нужна корзинка с шитьем, чтобы заштопать твою одежду.

– А-а, – повторяет Мэй. Она опускает глаза. – Обри рассказывал мне о Колсее. Говорит, что зимой мне, быть может, посчастливится увидеть северное сияние.

– Если ты дашь мне забрать корзинку, я успею заштопать твою кофту до того, как пойти к миссис Льюис, – говорит Алли. – Доброе утро, Обри.

* * *

На ее звонок выходит сама миссис Льюис, за ее юбками прячется светлоголовый ребенок.

– Алли! Заходите, моя дорогая. У меня для вас прекрасные новости.

Она заводит Алли в дом, снимает с нее накидку, отряхивает запылившееся платье. Алли отворачивается – уже не впервые – при мысли о том, что детям миссис Льюис можно только позавидовать. Юбки миссис Льюис взметаются из стороны в сторону, ребенок – Мэтью? – пошатывается.

– Прости, цыпленочек. – Она подхватывает его на руки, пристраивает на бедре, кольца кринолина перекашиваются под его тяжестью. Алли в последнее время все думает, уж не в положении ли она опять. – Ты ведь помнишь Алли, правда?

Он сует палец в рот, ерзает щекой по лиловому атласному плечу миссис Льюис. А мама когда-нибудь держала Алли вот так? Посадка идеально округлой головки на тонкой шее прекрасна, просто торжество физиологии. Мать гладит его по шелковистым волосам, чмокает в макушку.

– Пойдемте, Алли, пойдемте, сядем.

Она идет вслед за волочащейся по полу юбкой, которая движется рывками, будто раненое животное. Алли не знает человека сердечнее миссис Льюис, но ее поступь никак не вяжется с элегантностью ее нарядов. Прекрасные новости могут оказаться чем угодно, от нового цикла лекций до известия о том, что женщинам разрешили вступать в Британскую медицинскую ассоциацию.

За каминной решеткой потрескивает огонек, еще двое детей, сидя на коврике перед камином, собирают головоломку. На диване непрактичного голубого цвета с узором из белых вьюнков лежит клубок красной шерсти, из которого торчат две спицы. Миссис Льюис убирает вязание, похлопывает по дивану, приглашая ее сесть рядом с собой.

– Как думаете, что это за новости? Ну-ка, угадайте. – Она сжимает клубок в руках.

– Не знаю. Я никогда ничего не угадываю.

Сидящая на коврике девочка оборачивается:

– Папа разрешил взять щенка?

– Разумеется, нет. Это касается Алли. Хотя в итоге и всем нам пойдет на пользу.

Алли качает головой.

– Расскажите.

– Лондонский университет будет принимать женщин на все факультеты! Как вам такое, а? И денег, которые собрала ассоциация, как раз хватит на две стипендии для женщин из Манчестера. И, Алетейя Моберли, властью, данной мне комитетом, я предлагаю одну из этих стипендий вам. Вот так-то.

Алли глядит на нее.

– Вы не упадете в обморок, не разрыдаетесь? Послать Сьюзан за нюхательными солями?

В комнате ничего не изменилось, шторы продернуты в петли бахромчатых шнуров, огонь искрится под потускневшим медным козырьком, омывая золотом передник Сьюзан.

– Мне? Неужели и клиническую подготовку разрешили?

Долгое время клиническая подготовка была главным камнем преткновения. Алли знала, для того чтобы получить диплом, ей придется поехать в Париж или Женеву – только в Париж мама не разрешит – или, на последние два года, в Дублин. И что этот полученный за границей диплом Медицинский совет не признает.

Миссис Льюис кивает:

– Это должно было случиться, Алли. За это проголосовал Сенат[28].

Алли качает головой.

– Понимаю. Но уже ведь было столько всяких отмен, пересмотров. Мы и прежде не раз думали, что победа за нами.

Миссис Льюис касается ее плеча.

– Эта победа – за нами. Война еще не окончена. Но вы будете нашим генералом. Или адмиралом, или главнокомандующим, или кто там ведет батальоны в бой.

Алли пожимает плечами, встречается взглядом с миссис Льюис, они улыбаются.

– Победа, – говорит миссис Льюис. – Победа, Алли. Мы потерпели столько поражений, и сколько их еще будет, так что сейчас давайте праздновать. И это не мелочи. Вас не примут ни в Королевскую коллегию, ни в Британскую медицинскую ассоциацию. У нас предостаточно свидетельств того, что вашим коллегам-мужчинам вы будете казаться ошибкой природы, отвратительным, бесполым существом, представляющим опасность для людей. Но вы получите диплом, Алли. Вы будете доктором Моберли, и, что самое важное, вы сумеете спасти десятки тысяч женщин от унижений и недосмотра врачей-мужчин. По-моему, надо послать за шампанским! Я, наверное, устрою праздничный ужин!

Алли мотает головой:

– Подождите, миссис Льюис. Подождите, пока мы точно не узнаем.

– Сьюзан, – говорит миссис Льюис. – Сбегай-ка к папе, возьми «Таймс» с его стола. Скажи ему, мама хочет показать кое-что мисс Моберли.

Бросив последний взгляд на головоломку, Сьюзан уходит, оставив дверь открытой. Сквозняк кажется почти приятным.

– Даже если правила и изменились, – говорит Алли, – мы ведь не знаем, справлюсь ли я.

– А я знаю, что справитесь. Это начало всего.

Алли ежится. Им, женщинам, не стоит легко относиться к любым подвижкам. Неудачи всегда таятся за кулисами.

– Нам не следует предвосхищать наш успех, миссис Льюис. Благодарю вас. И я сделаю все, что в моих силах. Ради женщин ассоциации. Но не надо шампанского, пока не надо.

* * *

Она только что сидела у огня, и на ней теплая накидка, но на пороге Алли начинает бить дрожь. У нее так трясутся руки, что не получается застегнуть сумочку. С ее последнего истерического припадка – на Пасху – прошло уже много месяцев. Она прислоняется к колонне, которая поддерживает крышу над крыльцом Льюисов, и считает: вдох, два, три, четыре, выдох, два, три, четыре. На дороге громыхает телега. Двое мужчин проходят мимо, они разговаривают, не обращая на нее никакого внимания. В живой изгороди шуршит птица, разбивая белые промельки среди темных листьев, и Алли хочется бежать, умчаться отсюда прямо в… прямо в… Не в Лондон, куда она и так поедет. Она не завидует Мэй, которая отправится в противоположную сторону, на остров Обри, откуда, кажется, совершенно невозможно исчезнуть. Быть может, в Ливерпуль, сесть на корабль до Америки, где есть женщины-врачи и где женщины могут получать высшее образование, где уже так много британских женщин, уехавших туда ради тех самых возможностей, которые теперь брошены к ее заледеневшим ногам… нет, в Австралию, с ее необъятными просторами, в канадские прерии, куда-то, где можно скрыться без следа, где никто от нее ничего не ждет. Она спускается с крыльца, осторожно отодвигает щеколду на воротах, чтобы не привлекать внимания к тому, что она ушла не сразу. Знакомо ли это чувство мужчинам – боязнь потерпеть неудачу? Что, и мужчины, готовясь стать врачами, трясутся, задыхаются, испытывают тошноту, потому что с каждым их успехом следующая дверь становится все ниже и ниже, лежащий перед ними путь сужается все больше и больше? На тебя возложено столько надежд, говорит мама, говорит мисс Джонсон, смотри не подведи нас. Когда она переходит улицу, мужчина – без перчаток – хватает ее за рукав, делает непристойное предложение. «Да смилостивится над вами Господь», – бормочет она, стряхивая его руку, отворачиваясь. Если она потерпит неудачу, если в течение последующих лет ее работа будет менее чем выдающейся, она подведет не только маму, мисс Джонсон, миссис Льюис и всех, кто ее поддерживает, всех мужчин и женщин из Ассоциации женского образования, на чьи деньги она будет жить, но и всех женщин, оставшихся без высшего образования, и, хуже того, всех женщин, которым будет позволено его получить, только если эксперимент Лондонского университета окажется удачным. У нее перехватывает дыхание, витрины и толпы спешащих куда-то людей вдруг расплываются, словно она движется под водой. Она не справится. А должна.

* * *

Она упирается коленками в плитки пола, рядом, в оловянной плошке, горит свеча. Обычно последними она чистит свои ботинки, которые можно вымыть и натереть не так тщательно, как остальные, но сегодня она не чистит их вовсе, по папиным небрежно проходится щеткой и, закончив с мужскими ботинками, которые мама считает самой практичной обувью, принимается за ботинки Мэй. Папа купил Мэй ботинки на пуговицах, потому что она его попросила. Алли садится на пол, поджав ноги, сует руку в ботинок Мэй, большой палец упирается в подъем, остальные пальцы теснятся там, где целый день жмутся пальцы на ноге Мэй. Каблуки сбиты снаружи, потому что Мэй ходит, слегка выворачивая ступни, стелька внутри протерлась, ткань загрубела под пяткой Мэй. Алли кажется, что самое первое ее воспоминание – это Мэй в Королевских садах, тут, за углом, делающая первые шаги по направлению к папе. Мэй потом еще долго ходила медленно, неуверенно, и Алли приходилось все время держать ее за руку и поднимать, когда она падала. Алли берет щетку для обуви, ботинки все перепачканы, значит, Мэй в последний день перед отъездом удалось выкроить время на то, чтобы навестить бедняков. Она вспоминает Мэй, семенящую вслед за мамой, потому что бегать запрещалось, а быстро ходить, чтобы идти с мамой вровень, она еще не могла, и как потом Мэй в школе научилась прыгать через скакалку, как мелькали и взлетали ее ботинки над веревкой. Алли играть никогда не звали. Она оттирает с носка засохшую грязь – от нее исходит еле заметное зловоние, может, это и не грязь вовсе, а кое-что похуже, – плюет на тряпку, стирает грязь с пуговиц, приподнимает их, протирает под ними. Не стоит и надеяться, что Мэй хоть раз придет в голову протереть под пуговицами. Она елозит тряпицей по ямке жира в жестянке, втирает его в ботинки Мэй, пусть хоть ногам ее будет хорошо на этом острове Обри. Мэй едет туда, думает Алли, не потому что помогать бедным женщинам – ее призвание, а потому что Обри хочет, чтобы она туда поехала. В истинном призвании она нашла бы больше утешения, больше защиты от надвигающейся зимы, чем в этом бесстыдном увлечении.

Мама отправила Мэй в постель сразу после ужина, напомнив, какое долгое ей назавтра предстоит путешествие, но когда Алли с руками, пропахшими ваксой, поднимается наверх, из-под двери их спальни пробивается полоска света и оттуда доносятся какие-то шлепки, что-то шуршит.

– Мэй?

Она открыла собранный Алли сундук, развернула все свертки.

– Я не могу ее найти, – говорит она. – Я сама ее уложила, когда ты закончила, а теперь не могу найти.

Она вытаскивает щетки для волос, новую губку, мыло.

– Она никуда бы не делась. Наверное, я ее потеряла. Какая же я дура.

У Мэй выбилось несколько прядок из заплетенной на ночь косы, лицо бледное. Алли берет ее холодные руки в свои.

– Что, Мэй? Что потерялось?

– Я подумала, завтра надену, и положила в саквояж, чтобы не потерять в дороге. А теперь не могу найти. Я только утром получила от него этот подарок.

Она сжимает пальцы Алли.

– От него? От Обри? Мэй, что он тебе подарил?

Только не кольцо. Пожалуйста, только не кольцо. Мама ни за что этого не допустит, хотя кольцо, пожалуй, придаст этой поездке куда больше смысла, чем любой другой сувенир. Может, и хорошо, что это кольцо, а не какое-нибудь другое украшение – признак недозволенной связи.

– Шаль. Превосходнейший кашемир, Алли. Ты в жизни такого не видела.

Огонек лампы подрагивает, золотой свет гуляет по обоям с шиповником.

– И ты положила ее в саквояж, а затем снова вынула?

– Я ее туда положила. Вытряхнула что-то из бумаги, завернула шаль и положила ее под верхний слой одежды, чтобы она никуда не делась. А сейчас решила проверить, а ее нет.

Одежда, которую Алли штопала, гладила, складывала, валяется на полу у ног Мэй. Мэй могла бы, думает она, вынуть ее и сложить на кровати. Присев на корточки, она начинает собирать вещи с пола и видит под свисающим с кровати одеялом сияющую полоску светлой бахромы. Она поднимает прохладную, текучую ткань, такую тяжелую, что она соскальзывает с ее загрубевших пальцев.

– Держи, Мэй. Она лежала у тебя под ногами. Наверное, ты слишком разнервничалась, вот и не заметила ее.

Это дорогая вещь, тускло-розового цвета, шитая золотом, на ткани очертания листвы, словно бы шелк лежит под летней березой и по розовой шали бежит серая тень. Бахрома такая легкая, воздушная, что пальцы ее почти не чувствуют. Ей не хочется, чтобы Мэй заворачивалась в такое.

– Где только Обри ее отыскал? – спрашивает она.

Мэй пожимает плечами, протягивает руку за шалью.

– Я не спрашивала. В Самарканде. В Тимбукту. – Она зарывается в шаль лицом, вдыхает исходящий от нее сандаловый аромат. – Спасибо, Алли.

Мэй стоит с подарком Обри в руках, пока Алли снова складывает ее вещи, проверяет, все ли на месте, не потерялось ли ничего, а потом, бросив взгляд на сестру, поправляет ее постель, откидывает одеяло.

– Давай-ка, Мэй. Залезай в кровать, а то замерзнешь. Я уложу твою шаль. Если ты, конечно, готова с ней расстаться на ночь.

Мэй отдает ей шаль.

– Спасибо, Алли. Прости меня.

Алли раскладывает бумагу у себя на кровати, расправляет шаль, складывает, свертывает, скручивает, кладет между нижней юбкой Мэй и ее сорочкой. Мэй, наверное, все равно вытащит ее в поезде, так и будет держать при себе, как скряга – свое золото. Не копите себе богатств на земле… Ведь где твое богатство, там будет и твое сердце[29]. Мэй повернулась к ней спиной, натянула на себя одеяло. Алли задувает лампу, залезает в кровать, сует ноги меж холодных простыней. Глаз – это светильник всего тела. Если твой глаз ясен, то и все твое тело будет полно света. Она вспоминает тело Мэй, полное света, ее волосы, разметавшиеся по зеленой листве в летнем лесу и этим утром, за закрытыми дверями, когда Обри, наверное, и подарил ей шаль. Но если глаз у тебя дурной, то все твое тело будет полно тьмы. Цитата так и висит на стене.

* * *

Странно, когда рано утром вокруг так много людей и только мама еще не одета. Мэй упросила Алли затянуть ей корсет покрепче, хоть Алли и напомнила, что никто не станет ее шнуровать ни в эдинбургском отеле, ни на Колсее, не думает же Мэй, что домоправительница до такого опустится. Мэй ответила, ну и пусть, что это всего на день, так ей легче будет выносить долгую поездку на поезде. Она стоит в коридоре, бледная, опрятная, рядом на полу – саквояж и сундук, из-под юбки выглядывают начищенные Алли ботинки. У мамы, которая всегда так строго одета, которая если и выходит по ночам из спальни, то в халате, отличающемся от ее обычных платьев лишь тем, что пуговицы у него впереди, ползет с плеч накинутая поверх ночной сорочки шаль, из косы выбиваются пряди волос. Мама берет Мэй за руку, касается ее щеки.

– Как туго ты зашнуровалась, упадешь в поезде в обморок. Ты испортишь себе здоровье, Мэй, жди теперь непристойных авансов, раз выставляешь себя напоказ. Алли, да как тебе в голову пришло так затянуть ей корсет, тем более сегодня? Переодеться ты уже не успеешь. Тебе сделается дурно, Мэй, и ты ведь знаешь, что случается с женщинами, которые путешествуют в одиночку, особенно если они привлекают к себе внимание вызывающими нарядами.

Мэй берет маму за руки:

– Тише, тише, мама. Смотри, я даже могу сделать глубокий вдох. И папа купил мне билет в первый класс, в дамский вагон, так что можно не бояться ничьих авансов.

– В первый класс?

Путешествие первым классом – пустое мотовство, проявление гордыни. Дамские вагоны – для женщин, которые воображают себя неотразимыми и не умеют держаться скромно и строго, чтобы не привлекать к себе внимания определенного рода. Папа спускается по лестнице, застегивая запонки.

– Для Мэй? Да, Элизабет, она поедет первым классом. Любой отец, которому это по карману, так отправит в путь юную дочку. Я до сих пор думаю, не отвезти ли ее самому. – Приобняв Мэй, он целует ее. – Как же далеко ты уезжаешь, Мэй-соловей.

Мэй на мгновение прижимается к нему, затем выпрямляется:

– Я лучше поеду одна, папа. Пора уже становиться самостоятельной, и мне, наверное, будет легче проделать весь путь одной, чем до самой последней минуты оставаться маленькой девочкой, которую нужно от всего оберегать.

Стук калитки, шаги у крыльца.

– Мой кэб, – говорит Мэй.

Она поворачивается к Алли. Они обнимаются. Сквозь одежду Алли чувствует края сурового корсета Мэй, крылышки ее лопаток, и вот Мэй уже отстраняется, открывает дверь, берет саквояж, а кэбмен поднимает сундук, который для нее уложила Алли. Стой, думает Алли, вернись. Так не должно быть. Мэй приносят в жертву маминым идеалам, ее отсылают слишком далеко, обрекают на слишком тяжелый труд. Папа откашливается:

– Я поеду с тобой на вокзал, Мэй. Посажу в поезд.

Мэй кивает.

– До свидания, мама. Я буду писать. До свидания, Алли.

Мама снова тянется к ней, касается ее щеки.

– Храни тебя Господь, Мэй.

Когда за ними закрывается дверь, мама на негнущихся ногах идет к лестнице, тяжело опускается на нижнюю ступеньку и прячет лицо в ладонях; ее ночная сорочка задирается, обнажая белые лодыжки, вздувшуюся вену на голени. Алли поначалу не двигается, ее мысли мчатся вслед за Мэй и папой по спящим улицам, к центру города, где, несмотря на столь ранний час, уже суетятся подметальщики и лоточники.

– Мама?

Мама молчит.

– Мама? Дать тебе что-нибудь? Стакан воды?

Мама мотает головой, по-прежнему не отнимая ладоней от лица.

– Ничего. Ничего ты не можешь мне дать.

Постояв еще немного, Алли идет на кухню, чтобы разжечь плиту, и из кухни она слышит, как мама медленно поднимается к себе в комнату, откуда выходит, только когда пора идти на собрание больничного комитета. Папа, наверное, с вокзала сразу поехал в контору, в тот день домой он не возвращается.

* * *

Когда Алли запирает за собой дверь, ей кажется, будто она оставляет дома какое-то огромное бремя. Но ведь дом был таким и прежде, ведь они целых три года жили тут с мамой, папой и Дженни еще до того, как Мэй появилась на свет. Мы думали, ты будешь ревновать, говорил папа, так всегда бывает, когда рождается новый ребенок, но тебе было интересно, и все. Когда Мэй плакала, ты, свесившись над ее колыбелькой, пела ей песенки, совала свои игрушки, даже когда мама велела тебе оставить Мэй в покое. Ты умоляла, чтобы тебе разрешили покатать ее коляску, и когда дедушка смастерил коляску для твоей куклы, ничего, кроме возмущения, у тебя это не вызвало. Быть может, уже тогда, думает Алли, затворяя калитку и оглядываясь на дом, мысль, что ей придется делить маму с кем-то, вызывала у нее не тревогу, а облегчение.

С отъездом Мэй мама стала еще требовательнее. Даже Дженни несколько раз приходится переделывать работу, которую мама сочла небрежной, и новую шляпу Алли мама отдала нищим, найдя ее слишком вычурной и неподходящей для работы с теми, кого надобно всеми силами отучать от привычки выставлять себя напоказ. Еда стала еще скуднее, ни масла, ни соусов, никаких сладостей – Мэй обожает сладкое, – и пьют они теперь одну холодную воду или слабый чай. Когда здоровых людей поощряют употреблять пищи больше, чем нужно, чтобы насытиться, в то время как за воротами свирепствует голод, это не что иное, как распущенность и потакание своим слабостям, говорит мама. Папа теперь редко ужинает дома, и Обри почти перестал у них бывать. Алли ждет у перехода. Ей не хочется думать о том, как будет жить мама, когда и она уедет в Лондон.

Она будет жить у тети Мэри – по крайней мере, первое время. Они думали, что мама будет против, ведь она всегда была против, когда Мэри приглашала девочек погостить у нее во время школьных каникул, но когда папа это предложил, мама только кивнула. Алли с папой переглянулись, вскинули брови.

– Правда, мама? Ты не возражаешь?

Мама пожала плечами:

– Если Мэри согласна, чтобы ты жила у нее, – насчет этого, как я понимаю, вы с ней уже переписывались, – значит, нам не придется тратить время на поиски жилья. Мы, конечно, будем ей за тебя платить, но вряд ли она возьмет больше, чем хозяйка какого-нибудь пансиона. – Мама взглядывает на нее: – Разумеется, я надеюсь, что ты выберешь себе приход посерьезнее того, который так по вкусу Мэри.

Алли согласилась. Тетя Мэри – изредка – посещает англиканскую церковь в богатой части города, где она живет и куда дамы приходят разодетые в пух и прах, а Христа в проповедях то и дело подменяет дородный викарий-тори, который хочет, чтоб бедняки знали свое место, и ни одной падшей женщины не может назвать по имени. Разумеется, она найдет что-то более подходящее, но, думается ей, тете Мэри и в голову не придет ограничивать Алли в свободе вероисповедания, как не придет ей в голову решать за Алли, пить ли ей чай с лимоном или с молоком. Маму совершенно справедливо шокирует легкомысленность сестры: до поездки в Бродстерс Алли и не думала, что можно столько времени уделять телесным потребностям, однако иногда бывает даже приятно оказаться в обществе беспечного ума.

Ее юбки хлопают на ветру – надвигается первый равноденственный шторм, – шпильки впиваются в голову. Над головой шумят ветви лип. На своем выскобленном ветрами острове Мэй, наверное, приходится завязывать шляпу – привычка, говорит Мэй, свойственная женщинам, которые свое удобство ставят превыше таланта модистки. Или даже носить шали, которыми, по словам Обри, все островитянки покрывают головы и в ясную погоду, и в ненастье, словно бы покоряясь иудейской чувствительности в отношении женских волос. Письма, думает Алли, оттуда, конечно же, ходят дольше обычного, даже дольше, чем шли мамины письма из Парижа, Обри говорит, это потому, что там нет паромной переправы и жители острова переплывают сунд лишь по крайней необходимости и когда дозволяет погода. Затем почте надо попасть из ближайшего города – Инверсея? – в Глазго, и только потом поезд привезет ее в Манчестер. Наверное, люди, которые доставляют почту с острова в Инверсей, заодно и забирают то, что островитянам прислали с большой земли. Она уже отправила три письма, как знать, может, Мэй получит их все сразу, ей рассказывали, что такое часто случается с канадскими первопроходцами, которые читают пачку писем по порядку, словно бы жизнь их родственников – это журнальный роман. Вечером она напишет снова. Будет ли Мэй по-прежнему завидовать тому, что она станет жить у тети Мэри, – Мэй, которая, невзирая на всю свою любовь к роскоши и вкус к шикарной жизни, с такой готовностью отправилась на Колсей, где нет ни того ни другого? Алли ловит себя на том, что идет, покачивая головой, – идти осталось всего ничего. Мэй очень изменилась. Господи, благослови ее на полезный труд и даруй ей благополучное возвращение, Господи, пусть наша сестринская любовь не оскудеет на расстоянии. И пришли поскорее о ней весточку.

Когда она звонит в дверь, дом уже темнеет от дождя по углам, бусинки капель собираются на мостовой. От всех этих прощальных обедов ей только сильнее хочется сбежать куда-нибудь тайком посреди ночи. Она уезжает, все остаются – что тут еще скажешь? Однако она пришла. Миссис Грант отворяет ей дверь, ахает – пальто все мокрое, и без зонта, и что будет, если она промочила ноги, и не останется ли она тогда к чаю, как раз и дождь переждет. Наверное, когда она станет врачом – по крайней мере, если у нее будет частная практика, – ей постоянно придется с этим сталкиваться, с суетой вокруг посетителя, пришедшего в неурочный час, с особым замешательством от того, что женщина пришла не со светским, а с профессиональным визитом. Она успокаивает миссис Грант, ей разрешают заглянуть в швейную. Незнакомая женщина, видно новенькая, стоя на коленях в коридоре, трет щеткой красные плитки, ее зад подергивается в такт работе. Чистоплотность, говорит мама, это и внутренняя опора, и внешнее свидетельство самоуважения, которого этим женщинам недостает. Из комнаты доносится журчание голосов, но все стихает, когда она стучит в дверь.

Женщины встают, приветствуют ее. Она берет какую-то вещь из корзины для штопки – прохудившийся чулок – и садится с ними. Чулок, шершавый, как экипажная обивка, уже кто-то неумело чинил, наставив на нем заплаток-наростов, застиранных, свалявшихся.

– Так, значит, вы нас покидаете, мисс? И вы, и мисс Мэй?

Она кивает.

– Мэй – в Шотландии, а я уеду в Лондон. Я буду врачом, Рут, получу университетский диплом. Перед нами открываются новые миры.

Рут, прищурившись, вдевает новую нитку в иголку.

– Таким, как вы, может, и открываются, мисс. И я рада и за вас, и за всех остальных. Но нам-то новый мир одним дипломом не откроешь. Разве не так?

Мисс Эмма, сменившая любимую смотрительницу Алли, которая в прошлом месяце вышла замуж, откладывает свое шитье.

– Довольно, Рут. Мы все очень рады за мисс Моберли. И нам, конечно же, будет ее очень не хватать. – Она кивает Алли.

– Ничего, мисс Эмма. Рут права, говоря, что нынешние перемены как будто бы не сулят ничего особенного представительницам ее класса. Рут, послушай. Я хочу стать врачом, чтобы лечить женщин. Чтобы нам больше не пришлось выбирать между здоровьем и соблюдением приличий. Чтобы у нас были лекари, которые знают, каково это – жить в женском теле. Наши противники утверждают, что ни один мужчина не захочет лечиться у врача-женщины, однако нас заставляют обнажать перед мужчинами самые интимные части тела. И я не буду лечить одних богатых дам. Я хочу открыть больницу, такую же, как наша больница для детей и рожениц, только это будет больница для бедных женщин, для работающих женщин, куда они смогут приходить даже вечерами, с любой болезнью, и платить за лечение ровно столько, сколько смогут себе позволить. Ты только подумай, Рут, сколько знакомых тебе женщин можно было бы спасти, будь у нас такая больница.

Пристыженная Рут кивает, не поднимая взгляда.

– В наш двор врачей отродясь не заглядывало, – говорит другая женщина. Кажется, Джейн? В последнее время Алли бывала здесь реже, чем следует. – Думают небось, что их ограбят. Или замарают одежду, или подхватят Бог весть что. А что, и подхватят ведь!

Женщины хохочут. Но Алли спасет их. Этих женщин, других – на них похожих. Спасет хотя бы их жизни, раз уж не может изменить того, как и где они живут, а более всего – чудовищной несправедливости, определившей всю эту их жизнь. Спасет обязательно.

* * *

Никаких нежных сцен прощания на рассвете. Папа на работе, мамы нет дома, сумки до омнибуса ей помогает дотащить Дженни. Папа оставил на столе в классной комнате конверт с десятью фунтами и запиской – обещает навестить ее еще до Рождества, P. S. Маме о деньгах лучше не говорить.

Она ждала, что мама позовет ее, как обычно, «на пару слов», станет предостерегать насчет истерии и духовной слабости, призывать ежечасно блюсти самоконтроль и самодисциплину, но мама – как у нее уже было заведено – сразу после ужина ушла к себе в комнату, а за завтраком говорила мало, как будто бы и позабыла вовсе, что Алли сегодня уезжает. Она тревожится за Мэй; быть может, мама напишет Алли или даже приедет в Лондон, когда они наконец получат письмо от Мэй и мама перестанет об этом думать. Возможно, молчание Мэй – хороший знак, говорит Обри, значит, она добралась до острова, и у тамошних жителей есть все необходимое для того, чтобы перезимовать, и им незачем пока что рисковать жизнью, переплывая сунд в штормовой сезон, но пусть бы Кассингемы хоть прислали весточку о том, что Мэй благополучно добралась до острова, было бы и то легче. Можно и дольше ждать, говорит Обри. Ты и представить себе не можешь, насколько далеки от цивилизации окраины королевства. Бывай он почаще в Хьюме или Ордсолле, он бы такого не говорил.

Она не подумала о том, как донести сумки от омнибуса до вокзала, и ей пришлось стаскивать их с багажной полки, снося неудовольствие других пассажиров, пока какой-то джентльмен не пришел ей на помощь, подозвав носильщика, которому она, растерявшись, отдала все деньги, отложенные на то, чтобы выпить в поезде чаю с сэндвичами. Впрочем, есть ей не особенно хочется, да и тетя Мэри непременно покормит ее ужином. Едет Алли вторым классом, талия без корсета да благопристойные манеры – вот все, чем она может защититься от авансов сидящего напротив мужчины, который, правда, проявляет интерес только к своей газете. Поезд отходит от станции, и ее мысли замедляют свой бег, теперь уже ничего не вернешь назад, и это ее успокаивает. Вот она, сидит без дела и в то же время движется, с каждой минутой, с каждым новым ярдом приближаясь к Лондону и к новой жизни. Она, разумеется, запаслась книгами, но ей не надо ничего учить, не надо ничего делать, только наблюдать, как несутся вперед время и Англия.

«Мы, конечно же, встретим тебя с поезда, – написала ей тетя Мэри. – Не вздумай уходить с вокзала одна, а тем более – с незнакомыми людьми, что бы они там ни рассказывали». Мэри, наверное, считает тебя совсем дурочкой, сказала мама. Или думает, что я тебя растила в полном неведении. Но, скорее всего, тетя Мэри просто не слишком-то жалует газеты, а потому не знает, что мама и есть та самая «Э. С. М.», которая первой, при помощи статьи в «Манчестер газетт», оповестила нацию о белой работорговле, увидев в парижских и бельгийских борделях совсем еще юных английских девочек. Их истории Алли рассказали в мельчайших подробностях. Спускаясь на перрон, она изо всех сил старается не встретиться ни с кем взглядом и тихонько ждет, пока носильщик снесет ее вещи, хотя вернее было бы держаться бойко и решительно, только Алли это сейчас совсем не по силам.

Она только ежится, когда за спиной у нее раздается визг паровоза и лицо обдает угольным ветром. К толпам ей не привыкать, но прежде она никогда не видела столько народу под одной крышей. Если крыша рухнет… Подними голову, думает она, ничего не рухнет. Железнодорожные пути, извиваясь, тянутся обратно, на север, и над ними покачивается стеклянный полог крыши, будто колонны из кованого железа и не опоры ей вовсе, а якоря. Вслед за носильщиком она уходит с перрона, от поезда, который увез ее так далеко, и Большой зал раскрывается перед ней, как библиотека, как римские купальни с картинок, только полные не воды, а света.

Двойная лестница поднимается к галерее с лепными колоннами, которая, кажется, непременно должна вести в римское святилище, где за тяжелыми дверями пребывает в экстатическом трансе какая-нибудь сивилла, но на самом деле, сообщает ей носильщик, через галерею можно пройти к вокзальным кассам.

– Я отведу вас в дамскую, мисс.

Именно здесь ничего не подозревающие девушки, теряя бдительность из-за того, что поблизости нет мужчин, доверяются сводницам, которые прикидываются монахинями или сестрами милосердия. В Париже мама виделась с семнадцатилетней девушкой, откликнувшейся на объявление о том, что английской семье требуется гувернантка, – по приезде ей сообщили, что она должна возместить стоимость билета, исполняя желания известного рода джентльменов, и что одежду ее пока что заберут в качестве залога. Единственными детьми в этом борделе были девочки, занимавшиеся той же профессией. Я буду врачом, напоминает себе Алли. Я буду заботиться о таких вот детях. В двадцать, в свои некрасивые двадцать она уже слишком стара, чтобы ей заинтересовались торговцы живым товаром. На чаевые носильщику у нее нет денег.

– Алли! Вот ты где! Дорогая моя, прости, что я так опоздала. Просто мальчики тоже захотели поехать, и сама знаешь, каково это – собираться куда-то с детьми, сначала одно, потом другое, шнурок порвался, шляпу куда-то задевали, а нянька занята, потому что гладит белье. Ты очень устала? Мы приготовили тебе комнату в мансарде, рядом с прислугой, конечно, но мы подумали, тебе надо будет заниматься, а там потише. И дети не будут тебе мешать. А что Элизабет? Надеюсь, от Мэй есть вести? Как по мне, она слишком мала, чтобы отсылать ее одну так далеко. Да-да, дорогая моя, я знаю, что отправляющиеся в услужение девочки везде ездят одни, но Мэй-то не служанка, и к тому же даже эти девочки не уезжают на крошечные острова, где нет почтовой службы и где, хочу я заметить, и в услужение-то наняться особенно не к кому. Идем сюда. Скоро будем дома.

Каким-то образом тетя Мэри улаживает все с носильщиком, ни единожды не прервавшись. На ней дневное ситцевое платье с простеньким неброским рисунком из листьев, но, идя вслед за ней по коридору, Алли замечает, что узор идеально подогнан по швам, а сшить такую аккуратно задрапированную и присборенную юбку могла только очень опытная белошвейка. И такой жакетки, как у тети Мэри, Алли никогда прежде не видела – из шелка цвета лесной зелени, опушенная перьями, каких не увидишь ни на одной птице, с широкими рукавами и низкой проймой. Как непрактично.

На улице дождь и бегущий лес зонтов. Вдоль тротуара выстроились кэбы и экипажи. Алли идет за листьями на юбке тети Мэри, прижимая сумку к животу, и вот уже мужчина открывает дверцу экипажа, помогает им сесть.

– А мои сумки… – говорит она, не успев распрямиться.

Из темноты экипажа на нее выскакивают мальчики.

– Кузина Алли! Вы приехали на скором поезде? А какая у него скорость? А машиниста вы видели? Джордж хочет стать машинистом!

Оба они гудят как паровозы.

– Крипли позаботится о твоих сумках. Садись же, дорогая. Скоро будем дома.

Она выглядывает в окошко, но мокрые шляпы и усталые лица те же, что и в Манчестере, а фасадов и крыш с ее места и не разглядеть.

– Завтра мы тебе покажем кое-какие достопримечательности, если ты, конечно, не очень устала. Мы ведь живем совсем рядом с Британским музеем. Мальчики очень хотят тебя отвести. И можем прогуляться до Парка. До больницы тебе придется добираться на омнибусе. Крипли будет тебя сопровождать – по крайней мере, в первое время.

Она представляет, как за ней всюду ходит слуга, будто бы человек, готовый посещать секционный зал и больницы для бедноты, не сумеет сам сесть в омнибус.

– Тетя Мэри, прошу вас, не надо. Я должна доказать, что эта работа мне по силам.

Тетя Мэри похлопывает ее по руке:

– Посмотрим, дорогая, посмотрим. По-моему, совершенно все равно, как ты будешь туда добираться. Знаешь, в этом доме мы позволяем себе маленькие слабости.

– А меня ты заставляешь трудиться, – говорит Джордж. – Например, писать письма дяде Мэтью.

Тетя Мэри качает головой:

– Пиши ты письма почаще, было бы не так трудно.

Алли вздрагивает, когда в ответ Джордж показывает матери язык. Тетя Мэри поднимает руку – сейчас влепит ему пощечину за дерзость, – но она только притворно замахивается, и оба они тут же принимаются хохотать. Они выехали на более тихую улицу, камень, из которого выстроены дома, тут светлее, чем у них на севере. Она не понимает, что тут смешного.

* * *

Рядом с домом тети Мэри – обнесенный оградой дворик, широкие каменные ступени сбегают с портика прямо к тротуару. Дом напоминает Алли здание, где живет Обри, чистые линии и высокие потолки, стиль восьмидесятилетней давности, только здесь не будет ни студии, ни скульптур. Ни бархатной кушетки.

– Вы ведь еще не были в нашем новом доме? – спрашивает Джордж. – Не видели ни детской, ни нашей лошадки-качалки. И в саду вы тоже не были.

– Тише, Джордж. Завтра покажешь кузине Алли все свои игрушки. Тебе пора в постель, а ей надо поесть и отдохнуть.

Экипаж останавливается, и не успевает Крипли соскочить с козел, как Джордж уже распахивает дверцу – «Джордж, стой!» – и спрыгивает на тротуар, но дверца слишком высоко от земли, и он шлепается на спину прямо в пыль. Вскидывает голову и глядит на тетю Мэри, улыбаясь во весь рот. Алли думала о том, как она будет жить с тетей Мэри, но как-то совсем позабыла, что будет жить еще и с ее детьми. И с дядей Джеймсом, которого она помнит очень смутно – одет с иголочки, раздражал маму, с восторгом слушая папины разговоры о живописи.

* * *

– Тебе точно будет здесь хорошо? Потому что официальная комната для гостей у нас внизу. Только она рядом с комнатой мальчиков, и сколько ты их ни воспитывай, я все равно не поручусь, что они не будут мешать тебе работать, а кроме того, я знаю, что тебе иногда нужно будет поспать днем, если ночью придется работать, а их как будто совсем невозможно заставить ходить тихо и не хлопать дверьми. Надеюсь только, что их этому учат в школах и Оксфордах, иначе я ума не приложу, как они вообще приучаются не опрокидывать все подряд и не бегать по лестницам.

Алли, глядевшая в окно то на садик посреди площади, то – сквозь колышущиеся листья – на окна домов напротив, оборачивается:

– Некоторые так и не приучаются. Разбудят младенца, а потом еще жалуются на ворчливую жену. – Тут она спохватывается, что говорят они о сыновьях тети Мэри и их будущих семьях. Быть может, тогда в домах будут подъемники вместо лестниц, то-то прислуга вздохнет с облегчением. Она надеется, что хоть здесь на верхние этажи угли не таскает какой-нибудь истощенный ребенок. – Но, конечно, Джордж и Фредди вырастут настоящими джентльменами. В их возрасте всем детям должно быть резвыми.

Впрочем, чуть меньше резвости им бы совсем не помешало.

– И мне очень нравится эта комната, тетя Мэри, очень любезно с вашей стороны было все предусмотреть. Мне здесь будет очень хорошо.

– Честно-честно? Ты ведь мне скажешь, если надумаешь, что внизу тебе будет лучше? Переселить тебя будет проще простого.

Алли безуспешно пытается вообразить, как это она такое скажет. Какому разумному человеку придет в голову воротить нос от теплой чистой комнаты, которую еще и ни с кем не надо делить.

– Разумеется. Но я уже знаю, что мне и здесь будет очень удобно.

Ей до того нужно остаться одной, что это желание кажется почти осязаемым, растущей во все стороны силой, которая вот-вот вытолкнет тетю Мэри из комнаты.

– Надеюсь, что так оно и будет. Фанни тебе сейчас принесет горячей воды – к сожалению, ванная комната на нашем этаже – и поможет тебе переодеться. А вот и Крипли с твоим сундуком.

Алли, еще не привыкшая к звукам этого дома, к нескончаемому лондонскому шуму, к шагам, которые вполне могут доноситься из соседнего дома, к по-прежнему звенящим от дождя окнам и крыше, только теперь слышит, как кто-то, пыхтя, тащит наверх что-то тяжелое. А Дженни утром несла этот ящик и не жаловалась. Ее тянет домой, который теперь кажется ей далеким и пустым, будто яичная скорлупа. Вспоминает ли Мэй о том, как в коридоре пахнет воском и скипидаром, о том, как утренний свет пробивается сквозь витражные панели на парадной двери? Крипли с ящиком стучится в дверь. Он утирает лоб скомканным белым платком. От него пахнет потом.

– Прошу прощения, мадам, да только непросто было затащить сюда эту штуку. Там, мисс Моберли, наверное, куча книг? Экая тяжесть.

От нее уже неприятности. Теперь на нее обозлятся слуги, которые будут плевать ей в тарелки и подпаливать утюгами одежду, но все равно им придется таскать ей горячую воду для мытья и выносить за ней ночной горшок, а потом еще и мыть его.

– Простите, пожалуйста, мистер Крипли. Надо было разобрать его внизу. Я и дома-то с трудом дотащила его до двери.

Крипли фыркает. Видно, как у него в горле туда-сюда ходит мокрота, будто змея заглатывает мышь.

– Оно и неудивительно, мисс.

– Благодарю вас, Крипли, – говорит тетя Мэри.

Оставшись одна – впервые с тех пор, как она проснулась тринадцать часов тому назад, – Алли садится на кровать. Она мягко проседает под ее весом – тут кровать мягче, чем дома. Она с прошлого лета не спала под чужой крышей. В комнате пахнет сухими розовыми лепестками из стоящего на комоде блюда, углем и лежащим на умывальнике душистым мылом. Ей хочется прилечь, но если она ляжет, то уже не захочет вставать, физический комфорт только подкрепит ее острое нежелание спускаться и что-то изображать из себя за обедом. У нее все пальцы в саже, а грязь с юбки осыпалась на кружевное покрывало. Кому-то прибавится работы. Она пытается отряхнуть грязь, но только сильнее ее размазывает. Пытается встать так, чтобы не коснуться покрывала, но, зашатавшись, падает обратно на кровать. Ну же, вставай. К горлу подкатывает то ли смешок, то ли рыдание. Она посидит еще минуточку. По-прежнему идет дождь, но свет переменился, кажется, небо вот-вот прояснится. Снова шаги на лестнице, это Фанни несет ей горячую воду. Она подходит к двери, забирает кувшин, отсылает Фанни. Тетя Мэри, конечно же, знает, что дочерям ее сестры не нужно помогать одеваться, да и не хочет Алли, чтобы Фанни видела, какое заплатанное и заштопанное у нее белье. Впрочем, когда слуги будут стирать ее одежду, то все равно все увидят.

* * *

Больше всего она боится секционной. Ко всему остальному можно подготовиться. Анатомию можно выучить по учебникам, химию – наблюдая за опытами. Осмотр пациентов – навык, который можно осваивать постепенно, на практике, и со временем научишься понимать историю каждого человека, сопоставлять язык тела с языком слов. Но к такому не подготовишься. Еще утром ты человек, ни разу не бравший в руки скальпеля, не резавший чужой плоти, а вечером – уже нет, и обратно ничего не вернуть.

В коридоре стоит резкий запах. Не такой, который боишься учуять, не вонь от мясницкой лавки или навозной кучи, а что-то, что проникает в нос куда более назойливо и настойчиво, что-то совершенно чуждое человеческому телу. Они сидят в студенческой гостиной, все восемь приехали пораньше, все восемь одеты в темные юбки, в блузы рубашечного покроя. Вокруг камина расставлены кресла, обитые тканью с претенциозным узором из геральдических лилий, на красном плиточном полу лежит лоскутный коврик. Сквозь высокие окна толком ничего не разглядеть, занавесок нет. Секретарша, миссис Элстон, весь день поддерживает огонь в камине, вечером для них накроют стол к чаю и миссис Элстон, передавая сахар, будет то и дело напоминать, чтобы «ее девочки» не говорили за столом о работе. Трудитесь изо всех сил, говорит миссис Элстон, но когда вы не работаете, думайте и говорите о чем-нибудь другом, у юношей-студентов есть свои развлечения, вот и у вас должны быть ваши. Это пахнет жидкостью для бальзамирования, говорит Анни, у нее врачи – и брат, и отец, и кажется, в ее семье можно с легкостью говорить о таких вещах. Когда пройдет первое потрясение, говорит Анни, окажется, что это не страшнее, чем разделать кролика к столу. У Алли перехватывает горло. Эдит говорит, что она не ест мяса и не понимает, как могут люди, исцеляющие тела, питаться мертвой плотью. Чтобы укрепить мышцы, говорит Анни, чтобы хватило сил для работы. Эдит, чьи руки своей лепкой напоминают те самые ножки стульев, о которых вечно с презрением отзывался папа, чьи тонкие волосы одного желтого цвета с ее лицом, в ответ лишь качает головой. Вареное яйцо и тост с маслом ворочаются в желудке у Алли свернувшейся желтой массой. Перед глазами встает синюшный отблеск яичного белка, подернутый слизью жидкий желток. Ее стошнит еще до того, как они окажутся в секционной. Ну нет. Слабость, истерия, нервы. Разве юношей-студентов тошнит от одной мысли? То-то же.

Она разглаживает юбку.

– У нас тут у всех сил хватает, – говорит она. – Мы все знаем, каких трудов нам стоило оказаться в этой комнате, нам пришлось приложить гораздо больше усилий, чем нашим коллегам. И теперь, я уверена, мы не пойдем на поводу у тех, кто не хочет нас здесь видеть, не отступим.

– Я и не собиралась отступать, – замечает Анни.

Эдит стряхивает что-то с подола.

– Я тоже. Но ведь, конечно же, лучшим врачом – неважно, мужчина это будет или женщина – окажется тот, кто колеблется, прежде чем вонзить сталь в человеческую плоть. Кто не может глядеть на тело, не видя в нем души.

– Но эти тела души уже покинули, – говорит Анни. – Так что можно не колебаться.

Без пяти одиннадцать, пора впервые надеть холщовые фартуки и войти в секционную, где их ждет профессор Грибе. Алли встает:

– Разумеется. Но все эти колебания надобно держать внутри себя. И помнить, что лечим мы не души.

* * *

Потом на нее накатывает непомерное облегчение из-за того, что на фартуке не осталось никаких следов. Они с Анни стоят бок о бок, трут руки желтым карболовым мылом. На белой эмалированной раковине серые сколы, теплый пар приятен иссушенным от химического духа ноздрям. Анни орудует щеткой для ногтей так же, как Дженни, когда та соскребает засохшую грязь со ступенек.

– Смотрите не оцарапайтесь, – предупреждает ее Алли.

Им рассказывали об открытых ранах и вскрытии.

Анни вскидывает брови.

– Яйца курицу? – говорит она, но откладывает щетку и сует руки под струю воды.

Алли трясет мокрыми руками. Отчего-то ей совсем не хочется вытирать их полотенцем, висящим возле раковин, куда им велели складывать то, что вынули из трупов.

– Ну что, было это похоже на?.. – На то, как разделывают кроликов? Алли косится на лежащие под простынями фигуры. – На то, как готовят еду?

Анни вытирает руки, не сводя с простыней глаз, и говорит:

– Не очень. Пойдемте, подышим перед обедом воздухом?

* * *

Алли кажется, что воздухом Блумсбери не очень можно «дышать», но на задворках учебного корпуса есть садик. Она закутывается в шаль, прячет ее концы под пальто. Анни надевает шляпку с эгреткой, вытаскивает из кармана шубки настоящие лайковые перчатки. Анни, стуча каблуками, идет к двери черного хода. Анни держится как человек, который ожидает к себе внимания. Она придерживает дверь для Алли, они выходят в осень. В центре лужайки, обсаженной цветочными клумбами, растет дерево – слива? Шелковица? Алли и Анни идут к стоящей под деревом скамейке, сухие листья катятся по траве, хрустят под ногами.

Анни садится.

– А знаете, непривычно было не только резать чей-то живот, но и так долго стоять на одном месте. Теперь я понимаю, почему кухарка вечно жалуется на то, что у нее болят ноги.

Алли пытается высчитать наиболее приличное расстояние между их с Анни юбками.

– Придется привыкать. Нам предстоит делать обходы и операции. У нас дома фабричные рабочие тоже все время жалуются. И справедливо жалуются. Присесть-то им некуда.

Анни приваливается к спинке скамьи, вскидывает руки, от чего ее юбка задирается, обнажая те самые звонкие ботиночки на пуговицах.

– Это на севере? У вас северный выговор.

Анни всю жизнь живет в Лондоне, недалеко отсюда. Она живет с родителями. У отца с братом совместная практика, и муж ее сестры – тоже врач. Еще один брат учится в школе-пансионе, а другую сестру, совсем еще маленькую, пока что обучают дома. Алли уже приглашена к ним на чай – как-нибудь в субботу, мама Анни любит знакомиться с ее друзьями.

С друзьями? Они с Анни только на этой неделе познакомились. Анни смотрит на нее, чего-то ждет. Благодарю вас, говорит она, с удовольствием.

– А у вас? – спрашивает Анни. – Есть братья и сестры?

Алли вдруг так резко тянет к Мэй, что она лишь усилием воли остается сидеть на месте. В коротеньком письмеце от папы было сказано только, что от нее до сих пор нет никаких вестей, что мама сама не своя и что он подумывает написать Кассингемам. Она стягивает перчатку – нитяную, не лайковую – и принимается переплетать три ее самых длинных пальца.

– Ой, – говорит Анни. – Вы потеряли кого-то. Простите.

Анни скользит взглядом по серой юбке Алли, по ее лиловой шали, и Алли впервые понимает, почему люди облачаются в траур. Чтобы было понятно, что некоторых вопросов нельзя задавать. Чтобы было понятно, что части тебя больше нет.

Перчатка расплетается обратно.

– Нет. Но моя сестра уже давно от нас уехала. Она не… – Не пишет. Не дает о себе знать. Не добралась до места? Не снесла путешествия на поезде, морской переправы, скалистых круч, лихорадки, которой могла заразиться в гостинице в Глазго или подхватить от кого-то из пациентов?

– И вам, конечно же, ее недостает. Мама часто говорит, как же нам повезло, что Гарриет живет рядом. Ваша сестра замужем?

Алли мотает головой. Плакать нельзя.

– Она сестра милосердия. Она уехала.

Она сглатывает слезы. Надо что-то сказать, придумать другую тему для разговора. Не стоило приходить сюда с Анни. Но Анни больше на нее не смотрит.

– Как по-вашему, профессор Грибе и вправду на нашей стороне? – спрашивает она. – Папа сказал, что он отказался подписывать письмо в «Таймс» и не участвовал в сенатских обсуждениях.

В июне двадцать пять самых именитых врачей страны направили письмо в «Таймс» – в поддержку женщин-врачей, после того как Генри Модсли[30] опубликовал статью в «Фортнайтли ревью», где говорилось, будто всем врачам известно, что во время менструаций женщинам необходимы покой и уединение, в противном случае с ними случаются истерические припадки, а значит, сама биология препятствует получению ими какой-либо профессии. Кроме древнейшей, заметила Мэй, когда Алли показала ей это пространное сочинение, и готовить ему еду и стирать ему одежду им это тоже не мешает. Даже самая разумная женщина, написал он – и это напечатали в «Фортнайтли ревью», – теряет разум на одну неделю из четырех, а кроме того, недавние исследования решительно доказали, что женский мозг меньше мужского, а значит, их интеллектуальные способности ограничены в самом прямом смысле этого слова. (А у гориллы, написала мисс Джонсон редактору, мозг больше, чем у доктора Модсли, не говоря уже о слонах и китах, а кроме того, нет никаких свидетельств того, что мужчины с самыми большими головами – самые умные. Но ее письмо печатать не стали.)

– Он же учит нас, – говорит Алли. – Значит, думает, нас можно чему-то научить.

– Или ему нужны деньги.

Листья на земле подрагивают, хоть ветер и не холодит ног.

– Он же профессор! – протестует она.

– Даже профессорам надо есть. А если верить слухам, то Грибе держит не один стол, а два.

Алли качает головой. Она понимает, что медицине и положено быть сложнее латыни с математикой, да и видит Бог, ждать от людей какой-либо ясности – только зря обманываться, но сейчас ей хочется, чтобы ее новая лондонская жизнь была простой, хочется жить, не зная ничьих секретов.

– Молва – это страшное чудище. На каждое перо у нее по глазу, и на каждый глаз – по рту.

Еще одна омерзительная женщина, созданная Вергилием.

Анни узнает цитату:

– И от молвы пострадала Дидона, а не Эней. Как всегда. Скажите-ка, мисс Моберли, как по-вашему, наступит ли хоть когда-нибудь равенство между мужчинами и женщинами? Или нам надлежит строить наши доводы, основываясь на каком-нибудь другом тезисе?

Алли пытается сковырнуть присохшую к ботинку грязь носком другого ботинка.

– Трудность состоит в том, возможно ли вообще совместить равенство с разностью, ведь то, что мы разные, очевидно. Моя мать любит приводить в пример американских негров, которые теперь – по крайней мере, в некоторых местах – иногда добиваются формального, если не фактического равенства, несмотря на свои внешние отличия, но я очень сомневаюсь, что негритянские женщины считаются равными мужчинам, и уж тем более – белым мужчинам. Сама же я стараюсь не задумываться о столь абстрактных вещах, наше дело – учить медицину, заниматься ею, и этого мы можем добиться и не становясь суфражистками.

Анни разглаживает юбку:

– То есть вы не считаете нашу работу частью большого общего дела?

– Конечно, считаю. Но если мы не бросим все силы на работу, на то, чтобы доказать, что мы тоже можем быть безупречными врачами, то только помешаем общему делу. Да и консервативных аргументов за то, чтобы женщины становились врачами, тоже вполне хватает. Нашим пациенткам не придется выбирать между получением помощи и соблюдением приличий, и если женщины не могут принимать роды, потому что у них нет соответствующего образования, так уж лучше дать женщинам это образование, чем нарушать приличия во имя медицины. Иногда я думаю, а многие ли наши противники готовы отправить незамужних дочерей к гинекологу-мужчине?

– Ой, да таких большинство, – отвечает Анни. – Право же, мисс Моберли, мужчины-врачи нам не враги. Среди папиных пациенток много юных девушек из лучших лондонских семей. Все дело в доверии, которое всем нам надо заслужить, и мужчинам, и женщинам.

Ей кажется, будто Анни ее ударила. Нет, совсем ей не даются эти задушевные женские разговоры.

– Я прошу меня извинить. Я не хотела никого обидеть. Простите, мисс Форрест. Я говорю лишь, что мне известно из собственного опыта.

Анни хватает ее за руку, сжимает ее.

– Конечно, не хотели, моя дорогая. И вы повидали куда больше моего. Просто мне кажется, нам не стоит считать мужчин врагами. Скажите, а вы не думали читать публичные лекции? Вы так хорошо говорите на эти темы.

Алли содрогается при одной мысли о том, что ей нужно будет взойти на кафедру.

– Нет. Мне это будет совсем не по вкусу. Право же, мисс Форрест, я лишь хочу следовать своему призванию. Мы только зазря растратим силы, если ввяжемся в какую-нибудь большую битву. В ней уже сражаются люди храбрее, надежнее нас, а мы сослужим им лучшую службу, если докажем, что учение и врачевание нам по силам.

Она думает о своей стипендии, о миссис Льюис и мисс Джонсон, о женщинах из Ассоциации женского образования в Манчестере и в других больших и маленьких городах, о женщинах в Америке, которые уже управляют собственными больницами и клиниками, о врачах, что учатся в Женеве, Париже, Дублине, о суфражистках, агитирующих за женское равноправие, об итальянках, добившихся профессорского звания, об основании Гертон-колледжа. Изредка – лишь изредка – ей кажется, будто она на гребне волны и само тело воды несет ее вперед. Ее роль ничтожна, но женское сестринство подобно приливу, который нельзя повернуть вспять.

– Почему же и нам тогда не бороться за полное равноправие? Разве вам не хочется, получив образование, обрести и право голоса, право свободно распоряжаться собственными доходами? Вы ведь признательны за то, что теперь, даже выйдя замуж, вы сможете тратить свое жалованье как вам вздумается?

Еще пять лет назад замужняя женщина не могла пользоваться результатами собственного труда, даже если жила отдельно от мужа. Муж миссис Гаскелл[31] выделял ей небольшое содержание с гонораров за ее чрезвычайно популярные романы. Одна из самых прославленных актрис в стране голодала, потому что ее муж, с которым они более не жили вместе, не давал ей ни гроша из заработанных ею денег.

– Разумеется. Как тут не быть признательной, если уж нам полагается быть признательными, когда мы наконец получаем то, что принадлежало нам по праву. Но, повторюсь, мы сослужим гораздо лучшую службу нашему полу, прилежно и преданно следуя избранному нами делу.

Анни пожимает плечами. Волосы у нее одного цвета с палой буковой листвой. Улыбаясь, она вскидывает изогнутые брови, обнажает белые зубы, мелкие и ровные, как у ребенка.

– Какие мы серьезные! Но, думаю, вы совершенно правы. Ну что, идемте обедать? Правда, боюсь, там снова баранина.

Какая разница, что там на обед, когда она только-только начала быть врачом? Идя вслед за Анни по мокрой траве, Алли снова вспоминает, как держала скальпель, как ровный яркий надрез уверенным потоком рассек пожелтевшую кожу, как деловито она приподнимала морщинистые, похожие на высохшие сливы груди, и в этот раз чувствует не тошноту, а чистейшее, звенящее торжество.

* * *

Доктор Страттон велит им делать обходы. Лечить пациентов вы еще не можете, говорит она, зато можете наблюдать за теми, кто их лечит, а заодно поймете, как устроена больница, как пациенты рассказывают о своих болезнях. Кому, как не вам, надо этому научиться как можно раньше, ведь у вас, в силу обстоятельств, для этого куда меньше возможностей, а преуспеть вы просто обязаны – ради всех нас. Все восемь поступают, как им велено, наконец-то не только Алли относится ко всему серьезно. Анни, впрочем, приносит цветы в отделение для бедняков и делает вид, будто не слышит замечаний сестер о том, что им приходится теперь искать кувшины и вытирать осыпавшуюся пыльцу. Они несколько лет учились не для того, чтобы прислуживать побирушкам.

Алли ничего не приносит, хоть и знает, что мама велела бы ей воспользоваться подходящим случаем и раздать трактаты. Но она пришла сюда не затем, чтобы спасать души. Она читает карты пациентов и больничные табели, смотрит на то, как люди в самом деле угасают, а иногда и вылечиваются, наблюдает то, о чем она раньше только читала. В детском отделении перелом бедра на одиннадцатой койке идет на поправку, вправленная, положенная в лубок кость срастается заново. В хирургическом отделении прооперировали пациентку с четвертой койки, ускорив ее кончину от рака, вцепившегося в подвздошную кишку. Алли показали куски опухоли, которые врачи сумели вырезать, комок размером и формою с кулак темного синюшно-черного цвета, совсем не похожего на цвет свернувшейся крови, как думалось глядевшей на диаграммы Алли. Послеоперационные раны у четвертой подживают медленно, и, скорее всего, рак убьет ее прежде, чем зарубцуется кожа. Ей впрыскивают морфин, чтобы унять боль, а точнее – поскуливание, которое мешает остальным пациентам.

Ходит Алли и в отделение, где лежат нищенки, которое так похоже на манчестерское, что ей вечно приходится высматривать различия. Здесь столько же коек, и стоят они на одном и том же расстоянии друг от друга, и у коек те же самые выкрашенные в черный цвет железные рамы. И окна здесь того же размера, и расположены они на одной и той же высоте, и открываются одинаково. Это новая конструкция, которую внедрила мисс Найтингейл, – легко проветривать, легко мыть, и окна одни и те же что в Эдинбурге, что в Пензансе. У пациенток разный выговор, настолько разный, что многих Алли попросту не понимает, но тела у них все как одно: кожа, обвисшая после беременностей и кормлений, висящая на костях или опухшая от джина, руки, на которых свои метины оставила кухонная плита или фабричная работа, ноги, опутанные после многолетнего стояния сеткой набрякших, а то и лопнувших вен. И тела их ведут себя одинаково, сбоят одинаково: чахотка, воспаление, почечные и маточные инфекции, острый аппендицит. Рак груди, рак желудка, рак шейки матки, сердечная и легочная недостаточность. Человеческий организм устроен и отлажен тоньше любого автомата, но смерть сама по себе не удивительна, удивительно то, как долго многим из нас удается прожить.

* * *

Настает час, когда люди умирают, час, который Алли прежде так любила, когда она читала, устроившись на подоконнике, и тихое дыхание Мэй плескалось в комнате, будто волны у берега. Так в этом отделении почти никто не спит. В тусклом свете газовых рожков люди ворочаются с боку на бок, головы елозят по белым подушкам. Кто-то бормочет, будто молится или хочет сообщить что-то важное, глухо постанывает женщина, которую сон лишил ее дневной стойкости. Кто-то храпит, сиплые выдохи сменяются жалобным ворчанием. Сестра милосердия сидит за столом под горящей лампой, косынка и передник белеют флажками на фоне черного платья. Обутая в тяжелые ботинки Алли ходит между коек, стараясь ступать как можно тише.

– Все хорошо? – шепчет она.

Сестра поднимает голову. Говорят, некоторые сестры недолюбливают студенток, они не для того шли в сестры милосердия, чтобы барышни указывали им, будто простой прислуге.

– Мне не нравятся хрипы у третьей.

Мужчине она сказала бы «сэр», но «мэм» унизит их обеих. Алли считает койки.

– Пневмония? – спрашивает она. – Позвать доктора Гарнета?

На самом деле в этом и заключаются ее обязанности – она лишь возвеличенный посыльный между сестрами, которые знают, когда позвать доктора, и докторами, которые знают, что делать, когда их зовут, а она учится и у тех и у других.

– Как вам будет угодно.

И снова несказанное «мэм». Будет проще, когда они смогут называть ее «доктором». Ей хочется сказать: нет, сестра, вы лучше моего знаете, когда смерть уже рядом. Она не может сказать такого. Она отворачивается, идет к пациентке. Женщина лежит на боку, темные волосы разметались по подушке. Лицо у нее осунулось от голода, рот беззубый, с запавшими губами. Алли пристально вглядывается в одеяло, никак не может понять, дышит ли еще третья. Мэй называла пневмонию подругой нищих, даже молодым она позволяет уйти мирно, позволяет попрощаться с близкими, чего не дает сделать лихорадка. Она не знает, сколько смертей Мэй уже повидала, сколько людей в самый последний свой миг видели лицо Мэй, слышали ее голос. Алли съедает ненависть к этим людям. Она подходит поближе, касается руки, лежащей поверх одеяла. Они препарировали руки, следуя по разветвленному сосудистому руслу, обнажая плетение мышц и сухожилий. Руки – которые пишут, готовят, режут – до необыкновенного сложны.

Подходит сестра, берет женщину за руку, щупает пульс, глядя на висящие на стене круглые часы. Качает головой:

– К рассвету отойдет.

Соседка третьей переворачивается, говорит: «Элси!» – так просто и отчетливо, будто хочет сказать Элси, что собирается дождь и надо занести в дом белье с улицы.

– Я схожу за доктором Гарнетом, – говорит Алли.

– Как вам будет угодно.

* * *

Ей нравится ночная больница, когда темнота заставляет умолкнуть сестер и пациентов, когда не дребезжат больше тарелки и не шаркают швабры и сама суть болезни, боли и – иногда – исцеления больше ничем не скрыта. Мерцают газовые рожки, будто помечая стояния Крестного пути, и сквозняк из распахнутых окон касается ее плеча. Ступив на крутую лестницу, ведущую к кабинетам врачей, она приподнимает юбки и только теперь вспоминает, что за третью койку надо бы помолиться. Мама сказала бы, что ей надо бежать не за доктором, а за священником.

Алли оправляет юбку, одергивает манжеты. Раз уж нам теперь в коридорах приходится встречать студенток, сказал на прошлой неделе доктор Гарнет, очень жаль – хоть это и неудивительно, – что все они столь неряшливые и непривлекательные создания. Она барабанит в дверь, близость смерти подкрепляет ее настойчивость. «Да?» – отзывается он сразу же, будто дожидался, что его вызовут. Третья койка, говорит она, в седьмом отделении, сестра говорит, она при смерти. Пневмония. Он появляется на пороге, хотя по правилам докторам полагается разговаривать со студентками только через дверь. Он полностью одет, за спиной у него письменный стол, горит свеча, перо лежит на наполовину исписанном листке бумаги. Из комнаты тянет трубочным дымом, твидом, потом.

– Пневмония, мисс Моберли?

Она с трудом удерживается, чтобы не сделать книксен. Она не прислуга.

– Да, доктор Гарнет. Сестра думает, она к утру отойдет.

Он разглядывает ее:

– Седьмое отделение. Пациентка из бедных.

– Да, доктор Гарнет.

– И что же, мисс Моберли, вы хотите, чтобы я сделал?

Огонек свечи вздрагивает, тени бросаются врассыпную, расцвечивая его бороду рыжим. Она делает глубокий вдох, находит в себе силы на целую фразу.

– Я решила, что нужно вас вызвать.

– И почему же вы так решили, мисс Моберли?

К горлу у нее подкатывает тошнота.

– Потому что она умирает.

Он сует руки в карманы.

– И что же, мисс Моберли, мы можем сделать, чтобы не дать человеку умереть от пневмонии?

– Ничего. Мы ничего не можем сделать.

– Верно, мисс Моберли. И вы, вероятно, желаете, чтобы я пошел туда и ничего не делал вместе с вами? С вами и с сестрой?

– Нет, доктор Гарнет.

Он прислоняется к дверному косяку, перекрещивает ноги. Глядит куда-то поверх ее головы.

– И зачем же тогда вы меня вызываете, мисс Моберли?

Потому что сестра предложила позвать вас, думает Алли, только теперь понимая, как ее обвели вокруг пальца. Потому что человек умирает, а вы – врач.

– Простите.

– Именно. Вот вам урок, мисс Моберли, ведь говорят, вы сюда учиться пришли. Иногда мы ничего не можем сделать. Иногда – конечно, в частной практике – нам случается подняться посреди ночи, чтобы ничего не делать и тем самым угодить пациенту и его семье, и не стану отрицать, что для подобного бездействия требуются определенные навыки. Но здесь вам не частная практика, и я не частный врач. Будьте любезны, прежде чем в следующий раз вызывать доктора, подумайте сначала, зачем вы его вызываете. Доброй ночи, мисс Моберли.

По-прежнему не глядя ей в глаза, он закрывает за собой дверь. Щелкает щеколда, и Алли кажется, что этот звук эхом разлетается по коридору. Их разговор слышали все не спавшие доктора. Она стоит, опустив голову. Все уверены, что женщины так и будут себя вести, вот как она сейчас, – даже не подумав, побежала за помощью, отняла у занятого мужчины время своими глупыми требованиями. Позволила чувствам возобладать над делом. Доктор Гарнет недвусмысленно дал понять, что сомневается, будто женщины могут быть врачами, да и вообще освоить любую профессию, и она только что эти сомнения подтвердила. Она предала – хватит, говорит она себе, слезами она только усугубит собственную глупость, – предала мисс Джонсон, миссис Льюис, маму. За дверью слышно, как доктор Гарнет со скрипом отодвигает стул, кашляет. Она ведь прекрасно знала, что третьей койке ничем не помочь, что это сестры ухаживают за пациентами, а врачи лечат их – когда есть лечение. Дура. Идиотка. Ей хочется биться головой о стену, пока боль не затмит грызущее ее изнутри самобичевание. Прижечь свечой руку, понаставить волдырей на бедрах, как учила мама. Но скальпель остался у нее в комнате, до газовых рожков не дотянуться, да и вдруг ее кто-нибудь увидит. Она идет к лестнице и несколько раз с размаху ударяет рукой – лучевой костью – об угол, словно тренируя теннисную подачу слева. Больно. А должно быть еще больнее.

* * *

Мама Анни сдержала свое обещание и пригласила Алли на чай. Обычно она принимает гостей по средам и очень надеется, что тетя Мэри и Алли как-нибудь ее навестят, а пока что она попросила Анни позвать к ним Алли в субботу, после занятий. Не беспокойтесь, говорит Анни, мама прекрасно знает, что по средам у нас лекции, но ей нравится соблюдать этикет. Я не хочу туда идти, говорит Алли тете Мэри. Мне нечего надеть, и я не знаю, как вести себя с дамами во время чаепития. Ну, отвечает тетя Мэри, тебе хочется иметь друзей? Хочется, чтобы Анни стала твоей подругой? И, раз уж на то пошло, ты же хочешь лечить дам, когда станешь врачом? Если хочешь, тогда пора привыкать и к чаепитиям. Я не буду принимать пациентов за чаем, говорит Алли, и людям нет дела до фасона твоего платья, когда они скулят от боли и боятся умереть. Разумеется, говорит тетя Мэри, но, я надеюсь, платить-то они тебе будут совсем в другом состоянии. Так что прими это приглашение, похоже, тебе нужна как раз такая подруга, как Анни. Словно бы Анни можно прописать Алли как лекарство.

Она принимает приглашение еще и потому, что не знает, как отказаться, но утром просыпается в тревоге, с полным отсутствием аппетита, и даже утренняя лекция о парезе конечностей не занимает полностью ее мыслей. В час дня Эдит сядет на поезд до Рочестера, ее отец каноник в тамошнем соборе. Она впервые поедет на поезде без сопровождения, и она повторяет направо и налево, что совсем не нервничает, что она не как ее сестра, которая даже в парк одна выйти боится и дрожит, стоит Эдит заговорить о медицине. Алли припоминает, что творилось в парках в Рочестере во время демонстраций против Закона о заразных болезнях, и думает, что сестра Эдит поступает весьма разумно. Она осторожно натягивает пальто, ткань пообтерлась на локтях, нельзя, чтобы ее видели в заплатанной одежде. Сейчас она предпочла бы встретиться лицом к лицу со всеми портовыми грузчиками Рочестера и Чатема вместе взятыми, чем идти пить чай к миссис Форрест.

Дети собираются идти к кому-то на день рождения и в эту субботу шумят громче обычного. Джорджу не нравится заварной крем, и он сплевывает его в тарелку Фредди, нянька уводит его в детскую, чтобы наказать, для этих целей она там держит большую щетку для волос. Дядя Джеймс кладет вилку, морщится, словно бы и его ожгло болью, которую предстоит испытать Джорджу, но не говорит ни слова. Алли заметила, что такое у него правило – ни во что не вмешиваться. Я думала, бабушка была против телесных наказаний, сказала Алли тете Мэри, заслышав шлепки и вопли из комнаты снизу. Мама всегда говорила, что насилие порождает насилие. Элизабет, наверное, как и мама, ответила тетя Мэри, предпочитает более медленные и болезненные способы наказания, а просто отшлепать провинившегося – это и быстро, и действенно. Будь это действенно, думает Алли, вы бы не шлепали их так часто – точнее, не велели бы няньке их шлепать. Она вспоминает свечное пламя. Здесь все дело в самодисциплине, ребенок ничему не научится, если боль ему причиняет чужой человек. И маме хотя бы доставало смелости испытывать свои наказания на себе, знать, как кожа краснеет, вздувается, лопается. Алли ни разу не слышала, чтобы тетя Мэри отчитывала своих детей, и уж тем более – сама их наказывала.

Когда порядок восстановлен и слуги убирают со стола, дядя Джеймс уезжает к себе в клуб. Тетя Мэри вытирает губы салфеткой, поворачивается к Алли:

– Ну что, дорогая, поглядим, что у тебя там с платьями?

Алли идет наверх вслед за шелковой юбкой тети Мэри. Она точно такого же цвета, как листья кувшинок на самых знаменитых папиных обоях. Оранжевые рыбки, думает Алли, подол хорошо бы расшить золотыми рыбками.

В жидком зимнем свете разложенная на покрывале одежда Алли кажется совсем неказистой. Чиненая-перечиненая, юбки широкие и немодные, пошитые так, чтобы можно было их носить без корсета, мешковатые блузки – такую одежду обычно не покупают даже у старьевщиков. Она вся синего и серого цвета, застиранного до одинакового неопределенного оттенка. Алли впервые задумывается о том, почему папа, который так любит ласку бархата, шуршание шелка и сполохи ярких цветов, не купил ей ни одного платья. Или хотя бы Мэй, которая бы уж точно оценила красивый наряд.

Тетя Мэри складывает на груди обтянутые зеленым шелком руки, сминая кружевные рюши манжет.

– А вечернее платье? – спрашивает она. – Не сегодня, конечно, не для чаепития.

Алли качает головой:

– В нем не было нужды.

– Должна же была твоя мама давать обеды.

Алли прислоняется к кроватному столбику.

– Для друзей, которые знали меня с самого детства. Она уже давно не устраивает обедов для папиных клиентов.

Тетя Мэри кивает:

– Ну да, ну да. Но ты же знаешь, что я даю обеды.

Тетя Мэри дала уже два званых обеда, и всякий раз для этого требовалось нанимать дополнительную прислугу и откладывать стирку, дети пробавлялись довольно скудным ужином в детской, а Алли отговаривалась занятиями и не выходила к гостям.

– Мне это пригодится для работы? – подсказывает Алли.

– Да, дорогая. Знаешь, и тебе придется когда-нибудь по работе посетить званый обед. В определенных кругах пациенты ждут этого от своих врачей. Или какие-нибудь светские мероприятия для учредителей. Бывают же больничные балы?

– Высшее общество меня не интересует. Я намереваюсь возглавить больницу, где будут помогать тем, кто страдает и умирает в одиночестве.

Тетя Мэри улыбается.

– Весьма похвально. Но тебе нужно будет завязать знакомства с теми, кто может пожертвовать средства на такую больницу. Ну же, моя дорогая. Позволь своей легкомысленной тетке внести в твой успех небольшую лепту. Я лишь добавлю тебе чуть-чуть лоска.

Алли переминается с ноги на ногу.

– Право же, тетя Мэри, нечего мне делать на званых обедах. Я всего-то хочу сегодня не опозориться.

– Вот с этого мы и начнем. Идем-ка, посмотрим, что найдется у меня гардеробной.

Разумеется, в гардеробной тети Мэри нет почти ничего, что можно было бы надеть без туго зашнурованного корсета, да и Алли выше ее на целых четыре дюйма. Ярких цветов, которые так любит тетя Мэри, она носить тоже не станет. Сказала бы я, говорит тетя Мэри, что всякий, кого воспитала моя мать, повзрослев, захочет ходить только в алом да малиновом, но твоя мама опровергнет мои слова. Хотя кто знает, чего на самом деле хочет твоя мама, ты и сама, верно, уже убедилась в том, что поступки людей зачастую на удивление расходятся с их желаниями. Хотела бы я поглядеть на Элизабет в бирюзово-зеленом шелке. Она сует Алли бахромчатую шаль грифельного цвета с призрачным черным перистым узором и черную юбку, сшитую, когда тетя Мэри ждала Джорджа и носила траур по бабушке, и которую она потом так и не отдала в переделку, потому что терпеть не может ничего черного. Юбка такая широкая, что тетя Мэри велит Алли придерживать ее руками и посылает за Фанни, которая принимается подшивать да подкалывать, но всю ее работу придется распустить, когда Алли нужно будет снять юбку. Если надеть ее без кринолина, то она почти прикроет ободранные ботинки. Пальто она в гостях снимет, ну а со шляпой ничего не поделаешь. Если это чаепитие, а не простой светский визит, говорит тетя Мэри, то шляпу ей предложат снять. Но как бы там ни было, а для дочери преуспевающего человека это совершенно возмутительно. Ей пора покупать новую одежду, и если Алли не примет ее в подарок от дяди Джеймса, тетя Мэри напишет папе, попросит у него денег и сама повезет Алли по магазинам.

Она не хочет, чтобы кто-нибудь ее сопровождал – ни Крипли, ни Фанни. Кэб она тоже брать не станет. У нее и без того слишком много времени уходит на то, чтобы освоиться даже в этом крошечном уголке Лондона. Если верить указаниям тети Мэри, Анни живет куда ближе, чем думала Алли. Адрес внушительный.

Так сказала тетя Мэри. Здесь не то что в Манчестере, здесь даже самые богатые живут близко к центру города, всего в какой-нибудь миле от трущоб, где ютятся бедняки. И улица Анни далеко не самая богатая, совсем нет. Когда-нибудь тетя Мэри поведет Алли гулять к новым домам возле Парка, вот там-то они увидят немыслимую роскошь, крошечных детей, разодетых в шелка и перья, коляски, запряженные шестерками лоснящихся лошадей, дам, чьи атласные амазонки струятся, будто складки портьер, по мускулистым бокам их коней.

– И если вдруг тебе станет не по себе у Форрестов, помни, что каждому из нас отведено свое место.

– И богачу – в его замке?[32] – спрашивает Алли. – До свидания, тетя Мэри. Спасибо за одежду.

То и дело сверяясь с бумажкой, на которой тетя Мэри расписала ей всю дорогу, она шагает по улице. Зима настала, пока она училась и работала, пока ходила по булыжной мостовой от дома тети Мэри до больницы и обратно и в церковь по воскресеньям. В церковь тети Мэри, потому что так проще. Там она сидит и думает о том, как прошла неделя и какой будет следующая, не ерзают ли Джордж и Фредди и сколько сидящая впереди дама заплатила за свою шляпку, – потому что так проще. А если старательно думать о ветвях желудочных артерий или об анатомическом строении горла, можно высидеть молитвы об ушедших, ни разу не вспомнив о Мэй. Она, конечно же, никакая не «ушедшая», не в этом смысле. Мэй, наверное, уже обосновалась на Колсее и готовится там зимовать, протопив печь торфом и усевшись у огня с вышиванием; под стрехой воет ветер, и почты теперь не будет до весны, поэтому писать нет никакого смысла. Семья Эдит почти год не получала никаких вестей от ее кузена с Ямайки, а потом он взял да и появился на пороге отцовского дома, в самый разгар весенней уборки. Оказалось, что медицина, как и латынь, изобилует колыбельными для беспокойных умов. Amavi, amavisti, amavit. Лобный, слезная, решетчатая, клиновидная: люблю сирень, ромашку, кактус. У юношей-студентов более непристойные мнемонические подставки.

Дома на улице Анни, как и все остальные дома, что ей довелось видеть в Лондоне, неотличимы друг от друга. Должны же в этом городе, думает она, быть особняки, выстроенные в разное время, по разным чертежам. Должны же тут быть богачи, которые хотят отличаться от других богачей. Но здесь таких нет. Номера домов везде одинаковые – черный эмалевый курсив на каннелированных колоннах портиков. Бледный камень кажется пористым, мягким на ощупь. Везде одинаковые кованые скребки для обуви, торчащие из низеньких ниш у дверей, будто статуэтки, одинаковые дверные колокольчики в круглой бронзовой оправке, все по левую сторону, одинаковые бронзовые ручки дверей. Красные плиточные дорожки в рамочке из одинаковых изразцов. Где-то ярко сияет начищенная медь, где-то тускло поблескивает. В подъемных филенчатых окнах чуть разнятся складки портьер. Двадцать восемь, тридцать, тридцать два. Она поправляет воротничок, одергивает юбку.

Горничная забирает у нее шляпу и потрепанное пальто, ведет ее наверх по лестнице, обитой мягким синим ковром. Наверх? Разве у миссис Форрест слабое здоровье? Стены в коридоре отделаны «в три панели» – в три разные цветовые дорожки; в неумелых руках, говорит папа, такая отделка чаще всего напоминает лоскутное шитье какой-нибудь полуслепой тетушки. Они идут по галерее, фигурная стойка перил выточена из цельного куска красного дерева. Горничная стучит в обшитую панелями дверь, поворачивает фарфоровую ручку, на которую переводной печатью нанесено изображение длиннохвостой птицы в россыпи цветов.

– Мисс Моберли, мадам.

В комнате много света и не так много мебели, как ей представлялось после увиденного в коридоре. Пианино – интересно, играет ли Анни? – софы и кушетки с точеными ножками. Идущая ей навстречу дама одета – обшита – лиственно-зеленым бархатом с отделкой из лилового бисера, затянута в узкий корсаж, из основания которого фонтаном вырывается турнюр.

– Мисс Моберли! Анни нам так много о вас рассказывала. Спасибо, что нашли время к нам заглянуть. Уж я-то знаю, как вы, девочки, по субботам заняты. Проходите, садитесь. Вы же не будете против, если я снова возьмусь за вязание? Моя старшая дочка Гарриет должна на днях родить, и я очень хочу довязать эту шаль.

Алли садится в указанное ей кресло эпохи Людовика XIV, подбирает ноги, одергивает юбку, чтобы прикрыть ботинки.

– Какое ажурное у вас вязанье, – говорит она. – А у меня на это терпения не хватает.

Миссис Форрест кивает.

– Анни говорит, что это все – возмутительная трата времени, что от женщин только и ждут, что они целыми днями будут старательно мастерить всякие безделки, которые никому не нужны. Наверное, она права, но я обожаю вязать. Я не могу сидеть без дела, а за чаем физиологию не поизучаешь. Да и в конце концов, не всем же быть умными.

Быстрые шаги на лестнице, дверь распахивается. Анни, в голубом шелковом платье. Алли встает и думает, вдруг этого делать не полагалось. Но Анни касается ее плеча, прижимается щекой к щеке Алли. От нее пахнет духами, чем-то сладким и цветочным. Надушенный врач, подумать только!

– Вы пришли! Как я рада!

Анни сворачивается на стоящей у камина софе, поджав под себя ногу.

– Свободный вечер, какое блаженство! К чаю будут коржики. С медом. А Молли спустится и подрумянит их нам у огня.

– Это моя младшая дочь, – вставляет миссис Форрест.

– Она думает поступать в Гертон. – Анни потягивается, будто кошка, приваливается головой к бархатной пуговичной спинке софы. Мы не животные, сказала бы мама, которые не властны над своими телесными позывами. – Но она никак не может оторваться от романов, чтобы подучить арифметику.

Миссис Форрест расправляет вязанье на колене, разглядывает его, по-птичьи склонив голову набок.

– Анни, у Молли еще предостаточно времени. Может быть, она захочет стать врачом, а может – учительницей, как кузина Лора. А скорее всего, она выйдет замуж. Знаешь, девушки все еще выходят замуж, даже в нынешнее просвещенное время.

Отсвет пламени играет на рыжеватых волосах Анни. Увидел бы ее папа, попросил бы ему позировать. Но она даже представить себе не может Анни у себя дома, Анни, беседующую с мамой. У Мэй были подруги, но домой она их никогда не приглашала.

– Доктор Гаррет Андерсон[33] – замужем, – говорит Анни. – Миссис Ли – замужем. Это директриса в школе у Молли, – прибавляет она.

– Знаю, знаю, дорогая. Со времен моей молодости мир очень переменился. Ну что, позвонить, чтобы несли чай?

Глава 8

«Взморье в Инверсее»

Альфред Моберли, 1879

Холст, масло, 95 × 56

Подписано, датировано ʼ78

Провенанс: семья Моберли, завещано галерее «Виктория» Алетейей Моберли Кавендиш в 1929 г.

Низко нависшее небо, две трети холста заняты тусклыми серыми облаками. Откуда-то из пустоты падает холодный свет, и темное, чугунное море лениво накатывает на каменистый берег. Из воды торчат валуны, которые не отбрасывают теней. Справа низкий мыс вклинивается между серым морем и серым небом, но не видно ни домов, ни людей, ни животных. Огромные плоские камни разбросаны по берегу, будто разбитые надгробия. Это единственный пейзаж Альфреда Моберли.

* * *

– Двенадцатая хочет поговорить с вами, мисс Моберли. Если у вас найдется пара минут. Она подумывает о том, чтобы специализироваться в хирургии, отчасти потому, что там реже отвлекают от работы. Всегда находите для пациента минутку, говорит им доктор Страттон, и вы очень скоро поймете, стоит ли тратить на него и вторую, но иногда Алли кажется, что часы в операционной предпочтительнее этих мгновений, когда ее просят излечить не болезнь, а страх. Мэй с этим бы лучше справилась. Она разворачивается, хотя весь день надеялась уйти вовремя, чтобы застать, наверное, последнее в этом году солнечное тепло. Впрочем, пациентка с двенадцатой койки солнца не увидит еще очень долго. Она полулежит, опершись на подушки, которые торчат по обе стороны ее головы, будто крылья. Постоянная боль в нижней части живота, периодические кровотечения, нервная слабость. Пальпируемый узел в левом яичнике.

– Миссис Хендерсон. Сестра сказала, вы желали со мной поговорить?

Миссис Хендерсон мнет в руке краешек простыни. Глядит не отрываясь в окно над изголовьем соседней кровати.

– Эта операция. Будут резать…

Алли прощается с мыслью о солнечном свете, пододвигает к койке стул – сестры не любят, когда кто-то, кроме них, на него садится, – и усаживается рядом с двенадцатой. Рядом с миссис Хендерсон.

– Вам страшно?

Миссис Хендерсон мельком взглядывает на нее и снова смотрит в окно.

– Бояться – совершенно нормально, миссис Хендерсон. Мне кажется, все пациенты так себя чувствуют перед операцией. Но мы очень надеемся, что после нее вы поправитесь. И сможете… сможете… – Чего же такого миссис Хендерсон не может делать из-за болезни? Она частная пациентка. – …Видеться с друзьями и играть с детьми. Заниматься домашним хозяйством, всюду ходить, совсем как раньше. И знаете, у нас теперь очень хороший наркоз. Вы как будто заснете, и все. И ничего не почувствуете.

Миссис Хендерсон еле заметно кивает. Все это она уже слышала. Она, скорее всего, боится не боли, – точнее, не боли она боится больше всего.

– Хотите, я попрошу сестру дать вам что-нибудь, чтобы ночью лучше спалось? Вам нужно хорошенько отдохнуть.

Она снова кивает, будто не осмеливаясь заговорить.

– Сейчас попрошу ее, миссис Хендерсон. А утром вернусь. Вы ведь знаете, я буду ассистировать доктору Страттон, так что я все время буду рядом. Завтра к вечеру все уже будет позади.

Миссис Хендерсон молчит. Алли кивает десятой и одиннадцатой, которых тоже накормили, велели набираться сил перед операцией – удаление груди, закрытие свища, – и идет к сестре, пусть даст миссис Хендерсон порошок. Другие пациентки, наверное, сумеют ей лучше помочь, ведь им всем предстоит пройти через одно и то же. Завтра у Алли первая овариотомия и всего лишь третья ее операция на брюшной полости, ей тоже нужно хорошенько отдохнуть. Она теперь плохо спит – с тех самых пор, как папа написал ей в январе то самое, единственное письмо.

Дорогая Алли, крепись, я так надеялся, что мне никогда не придется писать этого письма, а тебе – его читать.

* * *

– Он разрешил мне сделать первый надрез и зашить, – рассказывает Анни. – Хотя там было столько мужчин. Но, конечно, не обошлось без шуток о вышивании. Будь это мой шрам, я бы не отказалась от какой-нибудь «ленивой ромашки».

– А ты что сказала? – спрашивает Джейн.

– Предложила вышить его монограмму на животе пациента. Удивительно, как это он не согласился.

Все смеются. Анни и вправду говорит такое, чего никто другой не осмеливается сказать, и врачи, кажется, даже больше ее любят за эту бойкость, но Алли не уверена, что все ее рассказы – чистая правда. Иногда Анни и вовсе говорит какие-то вульгарности, словно бы соревнуется с мужчинами, стараясь им доказать, что и женщины способны на грубое словцо.

– Идут, – говорит Эдит.

Они встают, подходят к помосту, где пустой операционный стол дожидается миссис Хендерсон. Сестры удерживают ее с обеих сторон, словно полицейские – воровку. Зрачки у нее расширены, ноздри раздуваются. За ними идет доктор Страттон, и пока сестры помогают пациентке улечься на стол и затягивают ремни у нее на запястьях, она ждет, вся подобравшись, будто готовясь к танцу. Пациентка принимается что-то бормотать, когда ее хлороформируют. Затем умолкает. Сжатые кулаки разжимаются, дыхание замедляется. Алли иногда кажется, что доктор Страттон хоть и говорит о том, что всякая операция – это нервное напряжение и для пациента, и для хирурга, все-таки своих пациентов предпочитает видеть именно в таком состоянии. Ясность их сознания – не более чем помеха ее истинной работе. Быть может, хирургия и есть целительство в чистейшем его виде. Сестры накрывают лицо спящей пациентки подолом сорочки; ее уже побрили, подготовили к нетерпеливо ждущему скальпелю доктора Страттон.

* * *

Операция проходит как будто бы успешно, и на следующий день миссис Хендерсон уже в силах выпить немножко гоголь-моголя, но в среду у нее поднимается температура, и уже в четверг она мечется в горячечном бреду. Отправляют посыльного за ее мужем, который вместе с двумя их маленькими дочками еле-еле поспевает к ее смертному одру. Доктор Страттон – бледная, светлые прядки выбиваются из туго закрученных кос – отменяет все визиты, весь вечер перечитывает свои записи и пишет письмо совету учредителей; с тех пор как она заявила, что готова выполнить требование больницы к женщинам-хирургам и будет оперировать самостоятельно, попросив совет оставить профессора Дунстана на должности куратора хирургического отделения, доктор Страттон провела десять овариотомий и потеряла четырех пациенток. Это лишь немногим выше показателей смертности у профессора Дунстана, и выборка настолько мала, что эти отклонения, скорее всего, не имеют никакого значения. Сам профессор Дунстан всегда говорил, что хирурги учатся только на практике, и если страна хочет получить опытных хирургов, пусть сначала потерпит неопытных. Само чревосечение – операция столь новая, что тут любой порядок действий будет так или иначе экспериментальным. Овариотомия уже избавила сотни женщин – и здесь, и в Америке – от мешавших им жить симптомов, освободила их от страданий, на которые обрекла их согрешившая Ева.

* * *

– Папа думает, что овариотомия бесполезна, – говорит Анни. – Он показал мне сочинение одного американского врача, который вылечил пятерых женщин от болей и истерии, а он всего-то уложил их на операционный стол, хлороформировал, сделал разрез брюшной стенки и тут же его зашил.

Остальные переглядываются. В Америке все по-другому.

– Но ведь женщины поймут, что месячные никуда не делись, – говорит Элайза.

– Значит, эти ничего не поняли. Наверное, он им сказал или как-то еще их убедил, что месячные никак не связаны с яичниками.

Им всем известно, как мало женщины знают о собственных телах и самом процессе человеческого размножения. Алли вспоминает историю Мэй о родах, во время которых стало понятно, что мать знать не знает, как именно ребенок выйдет из ее тела.

– Мама тоже против, – говорит Алли. – Против овариотомии. Она говорит, что это изнасилование, выдающее себя за науку, и что в экспериментах мы не делаем различий между женщинами и животными. Она говорит, нельзя и дальше поощрять нервных женщин в их беспомощности, нельзя делать им поблажек, а надо приставить их к делу. Она говорит, что почти все беды женщин, которым не нужно зарабатывать себе на жизнь, проистекают от скуки.

И Алли предала свой пол, посодействовав подобному лечению. Мама пишет ей, что больных женщин такие операции излечивают лишь потому, что врачи наконец-то могут сказать, отчего они так плохо себя чувствуют – если не до операции, так после нее. Женские болезни составляют львиную долю врачебных гонораров; чем чаще врач приходит к лежащей на диване богачке, тем больше она выдумывает себе болезней и тем больше он получает денег. Операция же делает ее по-настоящему нездоровой, и обе стороны это полностью устраивает. Маме теперь кажется, что Мэй поступила лучше, поступила по-христиански, став сестрой милосердия, потому что ей надо было только ухаживать за больными. И еще мама написала статью для «Манчестер гардиан», где объяснила, почему каждой суфражистке надлежит еще и выступать против вивисекции. Мама и ее соратники видят сродство между вивисекцией и анатомическим театром – в иссечении живого тела под взглядами мужчин, в попытке вмешаться в само таинство жизни. Зависть к женской способности порождать новую жизнь понуждает мужчин к надругательству над телами женщин и животных, утверждает мама. Мужское насилие, сгубившее жизней больше, чем голод или болезни, порождено стремлением мужчин обрести власть над женским чревом: законным способом – при помощи брака – или незаконным – при помощи скальпеля. Алли все больше и больше жаль папу.

– Алли, душенька, по-моему, ваша мама против почти всего на свете. И что же, по ее мнению, нам делать – дозволять людям страдать и умирать?

– Наверное, она ответила бы, что смерть и страдания – часть человеческого бытия и мы должны относиться к ним с достоинством.

Анни пожимает плечами:

– И она хотела, чтобы вы стали врачом. Врачи так не мыслят. Папа сказал только, что пока не видит убедительных доказательств того, что ради результатов овариотомии стоит так рисковать здоровьем. Он ничего не говорил о животных или об изнасиловании.

Эдит поднимает голову:

– А мне кажется, она права. Ваша мама. Помните клитородектомию у доктора Стенли?

Все они ее помнят. Пациентку, уже лежавшую на столе с разведенными ногами в подставках, пришлось удерживать силой, пока не подействовал наркоз. Доктор Стенли, известный противник врачей-женщин, вытащил Анни из-за спин студентов-мужчин, вручил ей хирургические ножницы и предложил ими воспользоваться, отпустив шутку, которую они вряд ли забудут. Впрочем, операция прошла удачно, пациентка вскоре оправилась и зажила здоровой жизнью, излечившись от симптомов, из-за которых она чуть было не наложила на себя руки.

– Но именно затем нам и нужны женщины-врачи, – говорит Алли. – Поэтому нас так поддерживают. Нельзя лечить женщин так же хорошо, как это делают наши коллеги-мужчины, или даже лучше, и при этом отказываться от участия в неприятных процедурах. Если у тебя свищ, разве не предпочтительнее, чтобы тебя смотрел и пользовал врач твоего пола? А раз так, то женщинам-врачам надо учиться у опытных хирургов. Которые все пока что – мужчины. Мужчины, которым зачастую недостает такта. Нельзя требовать равенства, а потом говорить, что мы слишком нежные, слишком трепетные создания, чтобы учиться наравне с мужчинами.

Эдит качает головой. Она по-прежнему не отрывает взгляда от огня.

– Нет. Женщины поддерживают нас для того, чтобы мы реформировали медицину, а не для того, чтобы мы потворствовали жестокости во имя равенства.

Вы что же, хотите орудовать расширителем, как мужчина? Холостить женщин, как мужчина? Шутить, как мужчина, в анатомическом театре?

Алли ерзает. Ей случалось улыбаться шуткам доктора Стенли. Женщин, которые этого не делают, упрекают в непонимании юмора, в женской чувствительности, их не зовут ассистировать на операциях. Она вскидывает голову:

– Разумеется, нет. Но я хочу стоять в анатомическом театре. Я хочу, чтобы мне доверили держать расширитель. И чтобы этого добиться, я допускаю, что мне придется стать свидетелем практик, которых я не одобряю. И я допускаю, что это мое неодобрение мне придется держать при себе.

– Вам посчастливилось иметь весьма гибкую совесть. – Эдит встает. – Я же все чаще и чаще задаюсь вопросом, желаю ли я и далее участвовать в том, что творится в моем присутствии и с моего молчаливого согласия, – в истязаниях бедняков ради некоего сомнительного научного прогресса.

– Врачу нельзя быть сентиментальным, – говорит Алли.

– Бессмертной душе нельзя быть жестокой. Нельзя ставить честолюбие превыше человечности.

* * *

На первом и втором этаже светятся все окна, и дом похож на резной абажур из папье-маше, которые теперь мастерит замужняя сестра Анни, чтобы хоть как-то убить время. Окно в гостиной немного приподнято, и сквозь шелест платанов и громыханье повозок ветер продергивает звуки пианино и женский голос, подламывающийся на верхних нотах. Она и забыла, что тетя Мэри сегодня дает обед. Алли отпирает дверь ключом, который дядя Джеймс вручил ей по случаю ее двадцать первого дня рождения, – подарок, сделанный от чистого сердца и сердечно же принятый, хотя к тому времени ей уже довелось видеть и смерти, и рождения и держать ответ за вещи куда важнее коллекции картин дяди Джеймса. Она проскользнет к себе в комнату, ни с кем не встречаясь, но как же все это досадно, потому что ей очень хочется есть. После операций ей всегда хочется есть, они с Анни решили, что не стоит выискивать этому выспренних объяснений вроде того, что какая-нибудь жизненная сила берет свое, все дело в том, что они подолгу стоят на ногах и тратят много нервной энергии. Ладно, ничего не случится, если она пару часов поголодает. Она тихонько поднимается по лестнице, черная юбка шуршит по недавно выкрашенной в голубой цвет стене, и, когда Алли уже на галерее, из гостиной выходит тетя Мэри. Она еще оглядывается на кого-то, смеется. Алли изо всех сил противится ребяческому желанию отступить в тень, спрятаться.

– Алли! Моя ты дорогая, опять допоздна задержалась. И, верно, не ужинала. Я сейчас пришлю к тебе Фанни. На кухне еще горы еды. Окорок просто изумительный, а его и наполовину не съели. Есть еще шпинат в сливках, и картофель в этот раз приготовлен по-новому – au gratin, мороженого не осталось, но есть превосходный крем с фруктами. Так, дай-ка я позвоню Фанни.

Она снова открывает дверь в гостиную.

Алли мотает головой:

– Право, тетя Мэри, не могу. Я только что из операционной.

Тетя Мэри хмурится. Алли знает, что тетя Мэри не жалует лишь эстетическую сторону хирургии, однако ей все равно не хочется думать о том, чем была занята Алли, прежде чем усесться за ее стол.

– Да, пожалуй, это несколько отбивает аппетит. Но тебе в любом случае надо поесть. Никто не питается воздухом, и хирурги тут не исключение. Хочешь крема с фруктами? И бокал вина, чтобы подкрепить силы. Знаешь, ты преспокойно можешь к нам присоединиться. Никто не скажет, что ты вышла в свет, если ты в своем же собственном доме просто сядешь и поужинаешь. Джеймс как раз говорил, что тебе уже пора появляться на людях, что негоже молодой девушке быть затворницей. Уже почти год прошел.

– Десять месяцев, – поправляет ее Алли.

Десять месяцев с тех пор, как умерла Мэй. Девять месяцев и десять дней с тех пор, как папа получил телеграмму, в которой его просили выехать в Инверсей, чтобы опознать тело молодой женщины, которое прибило к берегу вместе с обломками лодки. Алли знает, как сложно опознавать такие трупы; может быть – хотя это маловероятно, – что вовсе не Мэй они схоронили на кладбище при церкви Святой Маргариты морозным февральским днем.

– Как бы там ни было, в гостиную тебе уже можно войти.

Тетя Мэри протягивает руку как приглашение. Алли мотает головой. Ей и в лучшие-то времена было нечего сказать о новом музыкальном спектакле, о том, кто в этом году попадет на выставку в Королевской академии, о том, как трудно отыскать хорошую кухарку, а теперь и подавно.

– Вы слишком ко мне добры, тетя Мэри, я этого не заслуживаю. Считайте, что я нелюдимая бука.

Тетя Мэри поглаживает Алли по руке, невзирая на то, где эта рука была.

– Я считаю, что ты, моя дорогая, очень устала и все еще тоскуешь. Фанни растопит у тебя камин, принесет тебе горячей воды, подаст тебе прямо в комнату плотный ужин, а я больше не стану тебе докучать и звать тебя забавляться с моими глупыми бабочками. Но этой зимой тебе придется наконец появиться на людях. Мэй не хотела бы, чтобы ты ото всех пряталась.

Алли улыбается:

– Мэй давно махнула на меня рукой. Спасибо, тетя Мэри. Пожелайте от меня доброй ночи дяде Джеймсу.

Тетя Мэри целует ее, Алли обдает запахом пудры и шампанского.

– Доброй ночи, моя дорогая. Отдыхай.

Она затворяет за собой дверь, зажигает лампу. Тетя Мэри, украшая дом к званому обеду, сберегла несколько янтарных и белых хризантем для туалетного столика Алли, а на прикроватной тумбочке оставила свежий выпуск «Англичанки». Алли садится в кресло-качалку, расстегивает ботинки. Юбка забрызгана грязью. Она встает, развязывает корсаж, расстегивает блузку, снимает пышный воротничок. Мама не одобрила бы расходов на траурные наряды, но маме не надо ежедневно доказывать свою состоятельность перед самыми авторитетными специалистами страны. Алли расшнуровывает корсет, нюхает его, убирает в ящик комода. Корсет она затягивает не туго, уж точно не так, чтобы служить дурным примером богатым пациенткам, которые могут принять несгибаемую стать доктора за некий идеал здоровья, – впрочем, никаких богатых пациенток в больнице нет – и не так, чтобы казалось, будто врач больше заботится о своей внешности, чем о самочувствии, но все-таки это какая-никакая броня. С ним она чувствует себя увереннее, чем без него, ну а если она и пошла на сделку со своими моральными принципами, то это не самая трудная сделка, на которую ей придется пойти, чтобы стать врачом. Если твой глаз ясен, то и все твое тело будет полно света. Из этого стиха очень понятно, что иногда желание продемонстрировать собственное моральное превосходство сбивает человека с истинного пути, это позерство, которое лишь мешает призванию. Но ради истинного дела, чтобы взгляд всегда был ясен, вместо морали можно руководствоваться здравым смыслом. Она надевает шелковый серый халат, который тетя Мэри подарила ей на Рождество, застегивает пуговки из слоновой кости. Знаю, что шелк для твоей работы материал не самый практичный, сказала тетя Мэри, но мне хочется думать, что ты будешь его носить ради собственного удовольствия. В шуршании шелка по телу, моя дорогая, нет решительно ничего грешного.

Фанни стучит в дверь, отдает кувшин с горячей водой, забирает испачканную в грязи юбку. Алли моет руки, умывается – жасминовым мылом тети Мэри надо бы, конечно, пренебречь, но запах так ее успокаивает – и, наконец, садится. В пятницу у них гистерэктомия – влагалищная, профессор Дунстан считает, что этот способ безопаснее модного нынче метода посредством вскрытия живота, – и ей бы надо готовиться, но толку-то садиться за подготовку, когда Фанни сейчас принесет поднос и прервет ее. Она дотрагивается до хризантемы, облачко желтой пыльцы оседает на вышитую белую салфетку. У них в доме никаких цветов не было, даже когда мама давала обеды, хотя, казалось бы, срезать в саду роз – чего уж проще. Не было цветов и на похоронах Мэй; друзья прислали множество венков, но мама все раздала – людям, которые за последние пять лет и травинки в глаза не видели, какие уж там оранжерейные цветы. Можно подумать, сказала мама, Мэй от этих венков будет какой-то прок. Она отдала жизнь, служа бедным, давайте не будем портить ее похороны своим сибаритством. Весной в Рашолме будет заложен первый камень в фундамент дома матери и ребенка имени Мэй Моберли. Она умерла, говорит мама, как и жила – служа бедным. Насколько известно Алли, мама никогда не видела кашемировой шали Мэй, не задавалась вопросом о том, почему Мэй приняла предложение Обри отправиться на этот остров. Потому что больше хотела услужить Обри, чем Богу.

Алли иногда думает, была ли на Мэй одежда, которую Алли для нее чинила и отглаживала, ее ли стежки, пропитавшись морской солью, льнули к мертвому телу сестры, пока ее кружило холодное море, обвивали ее белые ноги, когда наконец ее вынесло на каменистый берег. Папа знает, во что Мэй была одета. Она ни о чем не спрашивала, и она не знает, что сталось с шалью. Но Мэй, скорее всего, хранила ее где-нибудь дома, в папиросной бумаге, вряд ли она стала бы надевать ее, собираясь в непогоду переправляться на большую землю в утлой лодке.

Фанни снова стучит в дверь, входит, на подносе вино, крем с фруктами, окорок. Алли пытается перехватить у нее поднос, но Фанни упрямится: мадам велела расставить для мисс Моберли все как положено. Фанни приставляет столик к креслу-качалке, набрасывает скатерть так, что кружевные концы висят ровнехонько, выставляет еду в посуде, которую тетя Мэри бережет для особых случаев. А потом ставит на стол маленькую хрустальную вазу с полураскрывшейся чайной розой – бледно-оранжевой, их тетя Мэри любит больше всего.

– Мадам сказала, раз мы все ели с лучшего фарфора, то и вам на нем ужин подать. Розу она сама вытащила из букета.

– Она очень добра. Спасибо, Фанни. Тебе в такие вечера нелегко приходится.

Фанни шмыгает носом.

– Главное, чтобы все вышло как надо. Не как в прошлый раз, когда мороженое вовремя не доставили. Что-нибудь еще, мисс?

– Чего же мне еще желать? Доброй ночи, Фанни.

Ей очень хочется есть, но сначала она выпивает немного вина, чтобы оно запульсировало в ноющих запястьях, в занемевшей шее. Алли делает еще глоток, и пока вино пошумливает у нее в голове, она откидывается на спинку кресла, предвкушая солоноватую нежность окорока, ванильно-хересовый аромат фруктового крема. Нет, еще рано. Папа остался в Шотландии на дознание, окружной прокурор вынес вердикт «смерть от несчастного случая». Папа сказал, что свидетельствовала в основном экономка Кассингемов, вместе с которой Мэй и жила в поместье на острове. Мэй тут обжилась, сказала она, но, конечно, городской барышне жизнь на острове всяко покажется непривычной. Так вышло, что осенью ни одной женщине не довелось разрешиться от бремени, так что Мэй не у кого было принять роды, но она деятельно учила женщин заботиться о себе и о детях. У живущих на острове мужчин обычно железное здоровье, они едят просто, но досыта, трудятся в полях и на побережье, но тут один молодой отец пожаловался на внезапные острые боли в животе, и Мэй, заподозрив аппендицит, сказала, что жизнь мужчины в опасности и его нужно срочно переправить к врачу в Инверсей. Ей говорили, что море неспокойное, что надвигается шторм, но несколько мужчин вызвались отвезти своего товарища на большую землю, когда Мэй объяснила им, какая опасность ему угрожает. Она настояла на том, чтобы плыть с ними, и отговорить ее не удалось. Потеря трех крепких молодых мужчин – тяжелая беда для столь маленькой общины, где люди привыкли выживать своими силами. Жители острова очень просили экономку передать, что они благодарны за все, что для них сделала Мэй, за то, что была с ними. Горе давит Алли под ложечку, будто опухоль. И есть ей не так уж и хочется. Она встает, отставляет столик к стене и берет учебник по хирургии.

* * *

У пациентки закрыто лицо, Алли стоит рядом, держит ее руку. Кровь выплеснулась из таза, стоящего под сливом в столе, и теперь расползается по кафельному полу сияющими лужицами, в которых отражается свет электрических ламп под потолком. Бледное лицо доктора Страттон покрыто капельками пота, хотя всего движения в операционной – подрагивание ее локтя да подергивание живота у пациентки, словно бы ее тщедушное тело питает отчаянно мечущийся внутри плод. Рукава у доктора Страттон высоко закатаны, и ее руки кажутся тонкими и слабыми, будто у ребенка. Дрожь утихает, доктор Страттон вскидывает обагренную руку, выбрасывает в ведро сочащийся кровью ошметок плоти.

– Пульс учащенный. Сто тридцать. Слабый, нитевидный.

Доктор Страттон кивает. Они все знают, уже несколько минут как знают, чем это все закончится. Она вытаскивает кусок марли, с которого капает что-то с виду совсем не похожее на бесценную кровь.

– Не могу определить источник, – говорит она. – Кровотечение слишком сильное. Больше света, пожалуйста.

Для пациентки такой исход, несомненно, лучше, чем если бы болезнь и дальше развивалась своим чередом. Пациентки с раком матки обычно месяцами страдают от невыносимой боли, которая усугубляется двойным недержанием, из-за чего они стыдятся показаться на глаза даже самым близким друзьям и родным. За это время нижняя часть живота и паховая область попросту разлагаются, и хуже всего то, что пациентка при этом находится в здравом уме и полнейшем сознании. Хирурги придерживаются устоявшегося мнения: полостная хирургия – область еще новая, без экспериментальных операций она развиваться не может, тем более что успешные операции дарят пациенту несколько лет деятельной жизни, а неудачные – быструю и безболезненную смерть вместо затяжных мучений. Доктор Страттон сейчас, наверное, предпочла бы затяжные мучения. В этом месяце после ее операций не выжило ни одного пациента. Конечно, это самое обычное невезение. Но очень досадное невезение. Сестры раздвигают ноги пациентки еще шире, доктор Страттон, сжимая скальпель, углубляется все дальше и дальше. У Алли в голове вертится слово «нутрование». Как будто бы обмякшее в подвесных скобах тело – лишь сосуд для тазовых органов, как будто операция – это просто перекладывание мяса из одной емкости в другую. Пульс замедляется. Она встречается глазами со стоящей напротив Анни, и Анни отводит взгляд. Дыхание медленное, поверхностное. У пациентки сереет лицо. Эдит, которая стоит в изножье стола, за спиной у доктора Страттон, беззвучно шевелит губами, читая молитву.

* * *

Доктор Страттон пишет учредителям. Она считает, она искренне считает, что недавняя череда смертей, приключившихся в результате ее операций, всего лишь несчастливое совпадение. Даже если включить в счет этот последний месяц, за год она потеряла ровно столько же хирургических больных, сколько профессор Дунстан, и заметно меньше, чем доктор Стенли. Почти все ее пациенты были женщинами, и если учесть, что у женщин обычно все обстоит хуже и с питанием, и со здоровьем, а это, разумеется, подрывает их силы и способности к восстановлению, то можно сказать даже, что она – весьма успешный хирург. Однако, будучи пока что единственной женщиной в Британии, уполномоченной проводить хирургические операции, доктор Страттон понимает, прекрасно понимает, что любую ее ошибку или неудачу воспринимают как отражение женских способностей в целом, что от ее успеха или поражения зависит будущее и пока еще не родившихся хирургов, и ее учеников, коллег и, разумеется, пациентов. Поэтому она просит Совет учредителей, чтобы с нынешнего дня и до Рождества ее работу судил и аттестовал профессор Дунстан или любой другой старший хирург – на их усмотрение. И если ее действия вызовут у проверяющего опасения, она перестанет оперировать и вернется к учебе.

* * *

– Кажется, я больше не могу, – говорит Эдит. Она стоит перед ними, будто ребенок, которого принудили извиниться за проступок, о котором он ни капельки не жалеет. – Кажется, пора мне уходить.

– Столько отучившись? – спрашивает Анни. – Столького добившись? Тебе ведь потом необязательно становиться хирургом.

Эдит качает головой:

– Дело не только в хирургии. А в том, что нужно вечно быть первой, вечно доказывать, что ты лучше мужчин, и все ради того, чтобы просто занять место в соревновании. И я не могу более видеть, как понапрасну мучают и людей, и животных. Взять хотя бы эту несчастную женщину. Но беднякам хотя бы положен наркоз. Я видела собаку у доктора Стенли…

Собак у доктора Стенли все видели. Раздобыть бродячего пса легче легкого, а если имеется скальпель – есть и очень простой способ сделать так, чтобы собака не отвлекала тебя своим воем, пока исследуешь ее живое тело.

– Если бы не операция, – говорит Алли, – эта женщина мучилась бы гораздо больше. Доктор Страттон дала ей хотя бы шанс остаться в живых.

– Мы не лечим людей, мы их увечим. И я так не могу. Не могу заглушить в себе голос совести.

– Тогда у тебя нет выбора, – говорит Анни. – Раз не можешь. Вот и все.

– Ты только получи диплом – и откроешь больницу в Ист-Энде, – говорит Алли. – Ее там открыть сам бог велел. Или присоединись к медицинской миссии. Собак резать необязательно.

В Индии уже несколько лет работают женщины-врачи: сама королева уже понимает, что мусульманки не станут обнажаться перед врачами-мужчинами; правда, она все никак не может понять, что и ее соотечественницы могут быть столь же щепетильными.

– Нет. Не могу. Моя душа не дает мне покоя.

Анни, дочка бойкого семейства, где о душе говорят куда реже, чем о таких частях тела, для которых у приличных девиц и слов-то нет, кусает губу.

– Мне известно, – говорит Алли, – что нам бывает непросто отличить душевные порывы от наших собственных желаний. Что можно принять свою страсть за моральный императив, особенно если мы не желаем себе в этой страсти признаваться. Эдит, а вдруг тобой руководит лишь чувство? Ужасно ведь будет спутать голос инстинкта с голосом разума.

Мама, которая бьет ее, прижигает ее плоть, презирает ее. Мама, которая говорит, как она опечалена тем, что Алли нужно наказать за ее слабость. Полицейские, которые ловят женщин на улицах, чтобы скрутить их, раздеть и смотреть на то, как другие мужчины засовывают им между ног металлические инструменты – ради их же блага, ради того, чтоб вылечить их от заразы. Джентльмены, которые покупают согласие голодных женщин на исполнение их самых порочных фантазий, чтобы скрыть от жен таящуюся в их душах тьму. Учителя, учительницы, няньки, которым вместе с разъяснением основ математики, морали и этикета достается неприятная обязанность бить детей розгами, щетками для волос, ремнями. Палач с петлей наготове и толпы зрителей, которые стекаются – быть может, даже против собственной воли, – чтобы поглазеть. Доктор Стенли и его собаки с содранной кожей и вырезанными языками, и – ну да, и доктор Страттон со своим скальпелем. Насилие, сладость насилия, сладость грубо навязанной власти заложена в самой нашей природе – как же тут доверять внутреннему голосу? Инстинкты приведут нас к погибели. Нет, единственная защита от нашей же кровожадной сущности – это принцип, правила, принятые на трезвую голову, которыми можно отгородиться даже от самых настойчивых порывов. Чтобы, во-первых, думает она, – и в-последних тоже – никому не причинить зла.

– Ты что же, предлагаешь мне поступиться совестью только потому, что раз это моя совесть, то, значит, я заблуждаюсь?

– Я предлагаю тебе хорошенько все обдумать, и думать не торопясь, может быть, до самого нашего выпуска, прежде чем ты все бросишь, поддавшись – как знать – капризу. Я предлагаю твоей бессмертной душе побыть в опасности еще полгода, тогда ты хотя бы тоже сможешь доказать, что женщине под силу вынести это обучение.

– Я так и знала, – говорит Эдит, – так и знала, что все дело в суфражизме. Ради этого сестринства ты готова позволить доктору Страттон оперировать и дальше, хотя ты знаешь, вы все знаете, что ей не хватает опыта, что пациенты у нее умирают зазря. Вы хотите, чтобы я, так же, как и вы, помалкивала и закрывала глаза на то, с чем в душе я не могу смириться. Потому что вы думаете, что можно отдать все что угодно, сколько угодно жизней и душ за то, чтобы доказать, что женщины равны мужчинам.

У Алли учащается пульс. Кровь приливает к лицу.

– Да, – говорит она, – да, я так думаю. И я верю в то, что целые поколения наших еще не рожденных сестер скажут нам спасибо за все, чем мы пожертвовали. Да – и за то, что мы отняли у других. Нельзя иметь принципов, если ты не готова за них платить. И нам надобно понять цену наших принципов и принять за эту цену ответственность. Нам невозможно отказываться от последствий, вызванных нашими же поступками. И если тебе это не по силам, то, может быть, и вправду твое истинное призвание не в медицине. Всего доброго, Эдит.

И вот она уже в коридоре, дыхание колотится о корсет, взгляда никак не оторвать от пыльного пола. Темнеет, камин в гостиной почти прогорел, но лицо у нее пылает. Ей дурно. Она прислоняется к стене, которая холодит ей плечо даже сквозь жакетку и блузку. Она думает: наверное, Эдит права – точнее, может быть, она не так уж и не права, как казалось Алли там, в гостиной. Даже с клятвой Гиппократа на устах мы раним людей – раним, чтобы врачевать. Мама верила, искренне верила, что Алли нужна боль, нужна обязательно, что только болью можно было исцелить и разум Алли, и ее душу. Ну и пусть, что мама – как теперь начинает понимать Алли – причиняла другим боль, потому что у нее были на то свои мотивы. Сейчас Алли уже не может сказать, что сожалеет об этой боли, что ей бы хотелось, чтобы мама вырастила ее в тупом довольстве, безо всяких устремлений, без самодисциплины. Эдит права: мы прикрываемся моральным императивом, чтобы оправдать страдания, которые мы приносим людям. Но страдания иногда необходимы, а значит, причинять страдания тоже нужно. Алли кажется, что на этом и основано все человеческое существование, самой своей жизнью мы увечим других людей, и делать вид, что это не так, – значит расписываться в собственной слепоте. Каждый из нас – каждая живая душа – это чья-то боль. Наша единственная надежда – и на то, чтобы спастись, и на то, чтобы вылечиться, и именно это, думает она, маме и не под силу – признать, что мы причиняем людям боль. И жить с этим. Эдит права, что хочет оставить медицину. Ей хочется быть идеальной, хочется не пачкать рук, быть святее всех, а из таких людей выходят опасные целители. Цель, целитель, целый – Обри как-то говорил, что это все одно и то же слово. Но целых людей не бывает. Целители – не целые. У Алли перехватывает дыхание. Этими мыслями она словно вспарывает себе кожу, смотрит на спрятанные под мускулами влажно поблескивающие внутренние органы.

Снова отворяется дверь, полоска света прыгает на пол, на стены, а в ней – тень Анни. Анни вздрагивает:

– Алли! А я-то думала, ты хлопнула дверью и ушла в ночь. Ты нас всех прямо сразила.

Алли ежится.

– Не надо. Анни, мне нехорошо. Лихорадит что-то.

Анни кладет ладонь ей на лоб:

– Горячий. Болит что-то?

Алли качает головой:

– Просто… нехорошо. Знобит.

– Может, это нервное, – бодро говорит Анни. – Перевозбудилась, вот и все. От высоких идеалов подскочила температура. Прописываю энергичную прогулку и тихий вечер в умиротворяющей обстановке. Пойдем к нам домой?

Алли кажется, будто она заледенела, примерзла к стене. Что-то распутывается у нее в голове, что-то, что прежде свивалось тугими кольцами. Целители – не целые. Целителям не нужно быть целыми, потому что целость, целокупность – не человеческие качества. Величайший дар человечества есть любовь, а не разум – обычно она предпочитает других пророков апостолу Павлу[34], но теперь ей впервые кажется, что так оно и есть, – и мама, которая столько времени проводит в церкви, этого не знает. Если она выучится на врача – а она выучится на врача, – она будет врачом-подранком, и ее собственная боль станет такой же частью ее ремесла, как и ее целительство. Она будет врачом, который видит свои раны и не прячется от них. Она мотает головой, ей хочется, чтобы Анни ушла, чтобы не видела ее позорной слабости, но еще хочется, чтобы она осталась и помогла ей собраться с силами. Дрожь начинается в плечах, расползается к голове, к ребрам. Нервозность. Истерия. Или простая человеческая слабость?

– Тебе вправду нехорошо?

Она качает головой. Немного твердости, немного упорства, и все пройдет. Но сейчас она не чувствует в себе ни того ни другого. Дышать все труднее.

– Дорогая моя Алли. Идем к нам, выпьем чаю. Или вина. И папа будет дома. Я тебя тут не брошу.

У Алли перед глазами пляшут круги. Это надобно прекратить, и прямо здесь, в больнице. Прекратить немедленно. Она может потерять все, от чего с такой легкостью отказывается Эдит.

Она кивает:

– Сейчас, минутку.

Ребра не раздвигаются, не пропускают воздух. Она выдавливает из себя выдох, отталкивается от стены.

– Да, Анни, спасибо.

Анни берет ее за руку, ведет в гардеробную, и Алли послушно сует руки в расставленное для нее пальто, наклоняет голову, чтобы Анни могла надеть на нее шляпу, повязать шарф. На самом деле все с ней в порядке, но сейчас сил у нее хватает только на то, чтобы двигаться и дышать.

* * *

На лестнице слышатся шаги, это кто-то проворнее, крупнее Фанни, и потом вдруг – тишина. Она откладывает книгу, идет к двери:

– Джордж?

– Кузина Алли. Вы очень заняты?

Держится он как-то неловко, будто бы ему жмет воротничок. Теперь уже и не вспомнить, когда он последний раз к ней сюда поднимался. Беспокоит здоровье или перемены, связанные с взрослением? У него ведь как раз самый переходный возраст.

Она улыбается, отворяет пошире дверь.

– Занята, но не очень. Зайдешь?

Он кивает и останавливается посреди коврика, в ажурной белизне ее комнаты он вдруг кажется больше, мрачнее – фигурой, нарисованной маслом поверх акварельного фона. Она вытаскивает из-под туалетного столика обитую гобеленом скамеечку с гнутыми ножками, садится.

– Устраивайся в качалке. Тебя что-то беспокоит, Джордж?

Он садится в качалку, заваливается назад. Он уже сидит как мужчина, широко расставив ноги, словно бы его мужскому достоинству нужно отдельное место. Она вспоминает, как он спрыгивал с забора в саду, с подножки экипажа, с середины лестницы, взлетая в воздух, будто чайка. Будь она художником, написала бы его в полете, за миг до того, как начинается падение.

Джордж, хмурясь, теребит бахрому на лежащей в кресле подушечке.

– Я тут был на лекции. На трех лекциях.

Она кивает, ждет, что он скажет дальше. Лекциях о проституции? Спиритизме? Ей попадались на глаза какие-то брошюрки о золотых приисках в Австралии, и Джордж как раз такой человек, как раз в таком возрасте, когда можно загореться мыслью о долгом путешествии и поисках сокровищ под жарким солнцем.

Он поднимает голову:

– На лекциях по инженерному делу. О маяках. И он – лектор, – он работает у Пенвеников.

Итак, разговор будет не о физиологии, не о радостях супружеской жизни.

– У Пенвеников?

– Это корнуольская фирма. Они строят маяки. Ричард Пенвеник раньше работал у Стивенсонов.

Она поглядывает в сторону учебника. Ее беспокоит пациентка с лихорадкой, она подозревает, что лихорадка – лишь признак чего-то более серьезного, что дрожь вызвана не ознобом, а каким-то нарушением двигательных функций.

– И этот Ричард Пенвеник читал лекцию?

Он потрясенно глядит на нее, словно бы она спросила, не святой ли Петр читал у них воскресную проповедь. Она уже несколько недель не была в церкви.

– О нет! Не он сам. Нет, его помощник. Его зовут Том Кавендиш. Он участвовал в строительстве Лонгшипского маяка!

– Лонгшипского?

Он кивает, улыбается:

– Есть такая скала на мысе Лендс-Энд. Там разбились тысячи – ну хорошо, сотни кораблей. Некоторые плыли из самой Австралии – провести столько недель в море и потерпеть крушение у самого входа в Ла-Манш! То есть там и раньше был маяк, но он был старый. Его захлестывало волнами.

Тела покачиваются на волнах, волосы утопленников струятся по воде. Два перла там, где взор сиял[35]. Она ежится.

– Кузина Алли, честное слово, я совсем забыл. То есть, конечно, не забыл. Простите, пожалуйста.

Он смущенно ерзает, разом становясь лет на пять моложе.

– Ничего, Джордж. Ты ведь ее почти не знал. Рассказывай дальше о лекции.

Ей хочется сказать, что Мэй хотелось бы именно этого, чтобы его жизнь текла так, будто бы ее никогда и на свете не было, но она не решается. С чего бы им вдруг заговорить о забвении. И какая теперь разница, чего хотела бы или не хотела Мэй.

Он сглатывает.

– Хорошо. Простите. В общем, он построил маяк. Джеймс Дуглас построил маяк. А Том Кавендиш с ним работал. Они каждый день были на этой скале. Там даже никакую будку не построишь, им приходилось ездить туда каждое утро, в любую погоду. Они продумали форму каждого блока, они все смыкаются, до самого верха. Я покажу вам чертежи, кузина Алли, это что-то удивительное. Удивительно, как такое можно сделать. Вы даже не представляете, какие волны этот маяк сейчас выдерживает. То есть… Простите.

– Продолжай, Джордж. Я знаю, что море никуда не делось. Я так понимаю, ты теперь хочешь строить маяки?

Он поднимает глаза, снова став старше.

– Я только этого и хочу. И мне это по силам. Математика мне всегда нравилась. И вы сами знаете, какой я крепкий, я никогда не болею.

И это правда. С корью и температурой под сорок Джордж учился балансировать на спинке кровати, а потом, рассказывала тетя Мэри, его и вовсе пришлось наказать, чтобы он лежал в постели, а не катался по перилам, рискуя озябнуть. Алли считает, что ребенок знает сам, когда здоровье позволяет ему кататься по перилам. Вот уже несколько лет у него даже простуды не было.

– А что говорит твой папа?

Он опускает взгляд.

– В этом-то все и дело. Он говорит, что это наверняка обычная прихоть, и что в прошлом году я хотел стать моряком, и что я смогу этим заняться и после Кембриджа, если еще будет желание. Но так же нельзя. В Кембридже я просто потрачу три года впустую, а потом меня не возьмут в подмастерья, потому что я буду слишком взрослый. А инженерное дело я смогу изучать и тут, и в Эдинбурге, и в Абердине, и выучусь чему-нибудь полезному. Он говорит, инженерное дело – это не наука и насчет Кембриджа я потом всю жизнь буду жалеть, но я не буду! Это он пожалел бы, если бы не попал в Кембридж. Но честное слово, кузина Аль, искусство меня никогда особенно не интересовало, да и не силен я в латыни и тому подобном. Конечно, кое-как я бы справился, но, знаете, практические вещи мне всегда нравились больше, чем книжки. Это моя жизнь, а не его.

Алли кивает. Оба они могут быть правы, но она уже поняла, что люди быстрее учатся на своих ошибках, чем на чужих.

– Ты ведь понимаешь, я не могу вмешиваться в ваши с отцом дела. А что говорит мама?

Лицо у него проясняется.

– Лишь бы милое дитя было счастливо, главным образом. Как в конце сентиментального романа.

Они оба улыбаются. Любовь тети Мэри к романам разрослась уже до второго книжного шкафа.

Он подается вперед, подбираясь к самому главному.

– Я просто подумал, вы знаете, каково это… ну, когда у тебя есть призвание. Вы ведь с юных лет хотели стать врачом, правда? И это, наверное, куда труднее, чем мне стать инженером.

– Мне было бы куда труднее, захоти я стать инженером, – замечает она. – Ты ведь и сам знаешь, что есть девочки, которые отдали бы все на свете за право выбирать между Кембриджем и инженерным делом.

– Знаю. Правда, кузина Алли, знаю. В общем, дело в том, что я его пригласил, пригласил Тома Кавендиша отужинать с нами. Конечно, сначала я спросил разрешения у мамы. И я знаю, что вы еще не выходите в свет, но я подумал, вдруг вы сможете к нам присоединиться, пожалуйста? Я сказал ему, в четверг, ведь у вас же по четвергам сейчас выходной, верно? Я уточнил у Фанни.

Милый Джордж. Она вспоминает себя в пятнадцать, силу своих желаний, страх перед возможностями взрослых, которые казались ей небожителями. Джордж, разумеется, не имеет ни малейшего представления о том, насколько ему живется легче, чем девочке с подобными устремлениями, но все-таки и у него есть и свои страсти, и свои страхи.

– Так и быть, Джордж. Насчет «выходного» я, конечно, не ручаюсь, но если смогу, то приду на твой ужин и познакомлюсь с этим мистером Кавендишем, и если дядя Джеймс спросит моего мнения, я скажу ему, что любовь к своему делу – редкий дар, от которого так просто не отказываются. Впрочем, думаю, ему и самому это известно. Но взамен и я кое о чем тебя попрошу.

– Все что угодно, кузина Алли!

– Обещай мне помнить о том, что в каждом уголке Британии живут девочки с такими же способностями и стремлениями, как у тебя, и которые могут строить ровно такие же здания, какими так восхищаешься ты, если им дать такую возможность. И что это тебе отец может милостиво разрешить пойти в ученики или подмастерья, а им этого нельзя, нельзя даже учиться, чтобы потом пойти в подмастерья, нельзя посещать публичные лекции без сопровождения, тем более лазить по скалам в море, да еще в одежде, которая попросту мешает им выполнять подобную работу. Обещай, что куда бы ты ни поехал и как бы высоко ты ни забрался, ты будешь помнить об этих нерастраченных умственных способностях, об этих несбывшихся мечтах.

Он обещает. Ей хочется, чтобы каждый специалист в Британии дал ей такое обещание, хочется прибавить его к числу документов, которые подписывают при поступлении в знаменитые университеты.

* * *

Когда Фанни вносит чай, хлопает парадная дверь, из коридора доносятся звуки потасовки.

– Мальчики? – окликает их тетя Мэри. – Фредди? Что там в школе, все ли хорошо?

– Ай! Какой ты задира! – Фредди распахивает дверь, потирая плечо. – Он меня стукнул.

– Он мне подставил подножку на ступеньках, – отзывается Джордж из коридора.

– А чего он говорит, будто даже в его классе слышали, как я выл, когда меня пороли. Ничего я не выл.

Тетя Мэри откладывает книгу:

– Довольно. Никаких оскорблений или рукоприкладства. Фредди, за что тебя выпороли?

Фредди пожимает плечами:

– За дерзость. Не думал, что учитель услышит.

– Ох, Фредди, Фредди. А что там с латынью?

Фредди усаживается на мамину скамеечку для ног.

– Я второй в классе. Налить тебе чаю?

– Милый Фредди. Спасибо.

Джордж стоит в дверях, переминаясь с ноги на ногу, будто ему нужно в уборную.

– А что у нас на ужин? Кузина Алли, вы ведь оденетесь, правда?

Алли берет чашку чаю.

– Не имею привычки выходить к ужину неодетой. Да, Джордж, я переоденусь. Как насчет моего серого бархатного платья, достаточно ли оно хорошо для тебя?

Джордж краснеет.

– Простите, кузина Аль.

Тетя Мэри ставит чашку на блюдечко.

– Вот так-то лучше. Джордж, ну право же. Будет фазан, подарок какого-то папиного клиента. Камбала, консоме и, по-моему, яблочная шарлотка. Если хочешь, можешь пойти к миссис Грант и обсудить с ней меню в мельчайших подробностях.

– Ладно, ладно. Прости, мама.

Тетя Мэри протягивает ему руку:

– Иди к нам, милый, выпей чаю. Знаешь, мне уже приходилось давать званые ужины. Вряд ли этот мистер Карпентер привычен к высшему лондонскому обществу. Ты ведь говорил, что они жили на одном ячменном хлебе и пиве, пока строили маяк на какой-то там скале?

Джордж подходит к камину и принимается ворошить кочергой и без того ярко пылающие угли.

– Кавендиш, мама, а не Карпентер. Ну, в общем, да, на хлебе и пиве. Меня это не пугает. Ты только подумай, зато потом еще сотню лет корабли будут плавать, ориентируясь на то, что построил я.

– Да-да. Просто дух захватывает. Оставь угли в покое, мой дорогой. Чаю?

Джордж сует кочергу в подставку, промахивается, кочерга падает, он хватает ее и обжигается. Фредди хихикает.

– Пошел к черту, Фредди!

– Джордж!

– Прости, мам. А папа дома?

– В кабинете.

Джордж оставляет дверь нараспашку, огонь подрагивает на сквозняке.

* * *

Тетя Мэри обычно остается в столовой, когда дядя Джеймс переходит к портвейну, и уходит в гостиную вместе с другими дамами, только если это очень торжественный званый ужин, потому что дядя Джеймс любит повторять, что, в отличие от многих мужчин, он предпочитает общество жены – бутылке. Но сегодня, пока Фанни убирает десерт, тетя Мэри, многозначительно поглядев на Алли, делает неожиданное исключение для мистера Кавендиша.

Алли усаживается в синее кресло.

– По-моему, мы бросили мистера Кавендиша на съедение львам.

Тетя Мэри берется за вышивание. Алли уже не раз приходило в голову, что тетя Мэри, как и Мэй, вышивает, чтобы незаметно досадить маме – и не только ей, но и бабушке. Она гадает, что сталось с неоконченным вышиванием Мэй, которое, скорее всего, так и оставили где-то на острове.

– Я думала, людей бросают на съедение львам исключительно ради того, чтобы другие люди могли на это поглазеть. Джеймс его, конечно, не съест. Но он точно не будет ему доверять, пока они с ним не поговорят по душам.

– Как мужчина с мужчиной, – говорит Алли.

Вышивать ей не хочется, но она понимает, почему иногда так нужно занять чем-то руки.

– Как мужчина с мужчиной. – Иголка взлетает над коленями тети Мэри. – Он мне нравится. Он был любезен с Фанни.

Пару недель назад случилось неприятное происшествие, когда клиент дяди Джеймса, выпив лишнего, проследовал за Фанни на лестницу для слуг и был с нею весьма неучтив.

– Мне показалось, он не привык, чтобы ему прислуживали.

В ответ на не сказать чтобы завуалированные расспросы дяди Джеймса мистер Кавендиш сообщил им, что был еще ребенком, когда умер его отец. Мать более не выходила замуж, живет в Хэррогейте и дает уроки музыки. Как давно она не слышала своих северных гласных в чужих устах.

Тетя Мэри держит вышивание в вытянутой руке, присматривается к новому цвету. Ей бы пора уже носить очки.

– Ну как сказать. Вряд ли его мать дает много обедов, но с приборами он обращался вполне уверенно.

– Ох, тетя Мэри, тетя Мэри.

Она невинно на нее взглядывает:

– Что такое?

– А я-то думала, зачем все эти вилки для рыбы и ножницы для виноградин. А это вы его экзаменовали.

– Я? Ничего подобного. Да, впрочем, он все равно бы выдержал экзамен. Но, знаешь, моя дорогая, неважно, чем будут заниматься твои дети и какой путь они для себя изберут, главное – научить их вести себя в приличном обществе, чтобы их устремлениям не было преград. Даже бабушка научила нас хорошим манерам, прежде чем отправить в трущобы. А Джордж еще очень мал, и, разумеется, я не хочу посылать его к мужланам. Тем более что он боготворит этого человека, это же ясно как белый день. Знаешь, я даже меньше тревожилась, пока они были маленькими, тогда я больше всего боялась, что они будут плохо есть или подхватят ветряную оспу.

Алли скрещивает ноги. Новые туфли натирают.

– Ветряная оспа может быть очень опасной. У вас выросли крепкие и здоровые сыновья, тетя Мэри.

– Знаю, дорогая. Господь очень милостив ко мне, я этого не заслуживаю. Бедная твоя мама.

Дверь в столовую отворяется, но из коридора доносятся шаги только одного человека. На пороге появляется Джордж. Теперь он то и дело оказывается на пороге, думает Алли.

– Ну что, они тебя отослали? – спрашивает тетя Мэри.

Как же тетя Мэри сумела вырасти такой безмятежной? Ничего общего с мамой.

– Папа сказал, одной рюмки портвейна вполне достаточно, а теперь беги-беги. Тебе ведь понравился мистер Кавендиш, мама? И история о Годреви?

– Прирожденным рассказчиком его не назовешь. – Тетя Мэри выуживает алую нить из корзинки, щелкает серебряными змейками-ножницами, слюнявит кончик, вдевает его в иголку. У Джорджа вытягивается лицо. – Поэтому-то и веришь всему, что он говорит. Милый мой, кажется, он очень приятный и любезный юноша. Пожалуй, он слишком охотно говорит о своем призвании, но в его возрасте это простительно.

Джордж прислоняется к дверному косяку:

– Теперь ты понимаешь, почему я хочу с ним работать?

Алый цвет медленно ползет по холсту.

– Милый мой мальчик. Конечно же, я понимаю, почему ты хочешь уехать на край света и строить башни на волнах. И я понимаю, почему энтузиазм мистера Кавендиша так заразителен. Но я также понимаю, почему твой папа говорит, что это твое новое увлечение должно пройти проверку временем, прежде чем мы переменим наши планы в отношении тебя.

– Но, мама…

– Я знаю. Тебе хочется все и сразу. Но тебе всего шестнадцать, милый, поэтому мы обязаны следить за тем, чтобы ты не предпринимал поспешных решений, о которых ты можешь пожалеть в будущем, когда все будет уже поздно поправить.

Джордж смотрит на Алли:

– Но вы ведь решили стать врачом, когда были еще младше меня, верно?

Огонь потрескивает, из камина выскакивает искорка. Да, решила. Или это решили за нее. Иголка тети Мэри замирает.

– Я решила, что буду учиться больше других девочек. И я решила посещать не только школьные занятия, но и дополнительные лекции. Но у меня не было твоих возможностей, Джордж. Когда мне было шестнадцать, мы не знали даже, смогу ли я получить диплом. – Она взглядывает на тетю Мэри – на тетю Мэри, которая все эти пять лет не только кормила ее и давала крышу над головой, но и нежно о ней заботилась, поэтому теперь Алли ее не предаст. – И не забывай, пожалуйста, обо всех мальчиках и мужчинах, которые об университете могут только с грустью мечтать. Ты богат, Джордж, и ты – мужчина. Мир принадлежит тебе. Так не разбрасывайся своими возможностями, словно бы у тебя их вовсе нет.

Тетя Мэри кивает, одарив Алли быстрой улыбкой, и снова склоняется над вышиванием. Впрочем, она и сказала правду, а если Джордж действительно нашел свое истинное призвание, никакие слова его кузины не отвратят его от выбранного дела и – если только он, конечно, в ближайшие несколько лет не женится – ничто не помешает ему после Кембриджа вновь заняться инженерным делом. И папа, и Обри начали заниматься искусством, как раз когда учились в университете. Дверь в столовую снова отворяется, двое мужчин выходят, вместе над чем-то смеясь. Хорошо.

* * *

Мистер Кавендиш заходит к ним снова – однажды, когда Алли нет дома, и Джордж говорит, что они с дядей Джеймсом долго беседовали о том, как мистер Тернер изображает кораблекрушения, а потом еще раз, к чаю, когда Алли возвращается из больницы, куда она ушла накануне, в восемь часов вечера. Она идет домой под ленивым зимним закатным солнцем, на пламенеющем небе чернеют голые ветви платанов. Они с доктором Страттон потеряли пациентку в родильном отделении, она истекла кровью после долгих родов при тазовом предлежании. Ребенок, у которого, как выяснилось, есть еще трое братьев и сестер, пока что жив – теперь их всех, скорее всего, отправят в приют. Она ссутуливается, позволяет себе маленькую слабость – немного взмахивать руками при ходьбе, глотает холодный воздух всей грудью. Хорошие врачи могут забыть на время и о поражениях, и о победах. Она полчаса боролась за первый крик младенца, но теперь сомневается, что действовала в его лучших интересах.

Когда она закрывает за собой входную дверь, из гостиной доносится его голос, и ей очень хочется сразу сбежать на кухню, выпросить чаю и тост у новой кухарки, которая как будто бы с почтением относится к ее работе, не то что прежние, видевшие в ней только бедную родственницу. Слов не разобрать, но мистер Кавендиш говорит быстро, энергично, совсем как папа с Обри говорили о картинах и декораторском деле. Как говорят о работе, которая спорится. Но вдруг она поднимается по лестнице, а не крадется к себе, наверх.

Он сидит на оттоманке у эркерного окна, рыжие волосы так и горят на фоне розового неба. Горизонтальные лучи цепляются за каждую капельку вьющегося над его чашкой дымка.

Он вскакивает с места, протягивает руку:

– Мисс Моберли! Миссис Данн сказала, что вы в больнице.

Алли надеется, что ладони у него не влажные. Она терпеть не может рукопожатий.

– Я была в больнице. (Не влажные.) Задержалась на родах.

– Все окончилось благополучно?

– Нет. – Она садится. После ночной смены она обычно не ложится, дожидается ужина, но сегодня она слишком устала. Ей придется лечь и поспать. Тетя Мэри наливает ей чаю. – Говорят, женщины из рабочих классов рожают легко, что это, мол, только богатые подымают панику при родах, но это неправда. Никому не становится легче от плохого питания и тяжелого труда.

– Алли, – шепчет тетя Мэри.

Алли хмурится. У нее что, юбка в крови или воротничок сбился?

– Ой. Простите, мистер Кавендиш. Я слишком много времени провожу в больнице и забываю, о чем не пристало говорить в приличном обществе. Сегодня очень красивый закат, правда?

Он подается вперед:

– Право, мисс Моберли, нам всем жилось бы несравненно лучше, если бы важные темы чаще считались приличными. Как по-вашему, роды в больнице проходят удачнее, чем дома?

Она потягивает чай – согревающий, обжигающий – и взглядывает на тетю Мэри.

– Говори уж, дорогая. У тебя просто очень допотопная тетка.

– В случае с неимущими – разумеется. По крайней мере, у нас они могут отдохнуть, помыться. Иначе матери с младенцем с самого рождения придется делить постель с другими детьми. Еще, если это необходимо, мы можем подать прошение в Воспитательный дом[36], если понимаем, что в противном случае новорожденного ждет недолгое и неласковое будущее.

– Алли, ну будет тебе.

Она откидывается на спинку кресла.

– Тетя Мэри, я думаю, мистер Кавендиш знает, что детей находят не в капусте.

В его глазах плещется веселье.

– Знаю, да. И еще, что дети не всегда рождаются, когда их ждут, или у тех, кто их ждет. Джордж рассказывал, что вы еще много помогали падшим женщинам, верно, мисс Моберли?

– Алли, что ты наговорила мальчишке?

Алли задумывается:

– Почти ничего, тетя Мэри. Но он что-то услышал в школе, и в этом возрасте любопытство всегда берет верх. Я велела ему спросить дядю Джеймса. Этим занимается моя мать, мистер Кавендиш. Я и не пытаюсь сочетать медицину с другими делами. А что вы? Ваша работа ведь тоже не оставляет вам времени на благотворительность?

– Не оставляет времени на то, чтобы заделаться филантропом. Но я стараюсь замечать окружающую меня нужду и также замечать то, что от моих замечаний никому лучше не становится и что сам я уже не могу свалить мое бездействие на мое же невежество.

Они улыбаются друг другу.

– Алли, возьми сэндвич, – говорит тетя Мэри. – Я точно знаю, ты не обедала.

Глава 9

«Пчела»

Альфред Моберли, 1880

Резьба, тисовое дерево, 6 × 2

Подписано АГМ, дата отсутствует

Провенанс: семья Моберли, завещано галерее «Виктория» Алетейей Моберли Кавендиш в 1929 г.

Это единственный достоверно атрибутированный пример работы по дереву авторства Моберли, этим ремеслом он занимался в начале своей карьеры, когда разрабатывал дизайн мебели, а в зрелом возрасте это стало для него чем-то вроде хобби. Пчела длиной с палец, достаточно большая, выточено все до малейших деталей, вполне возможно, что образцом ему послужили насекомые из коллекции Стрита. Пчела вырезана из тисового дерева – возможно, древесина взята у тиса, росшего на кладбище при церкви Святой Маргариты, известно, что он рухнул зимой 1879 года, – и чем ближе к жалу пчелы, тем чернее становятся кольца на древесине. Если глядеть через лупу, под щитком просматриваются инициалы АГМ; следует отдать дань точности и мастерству Моберли, которое не изменило ему даже в зрелом возрасте.

* * *

Оказывается, его легко перепутать с другим мужчиной. Он принадлежит к определенному типу – к определенному роду, – и пока она не увидит лица, ей подчас трудно понять: вот это поджарое тело, рыжие волосы и пружинистая походка – Том или не Том? Половина мужчин в Лондоне, в этой части Лондона, носят черные шляпы и пальто, держат в руках портфели. Он, как и всегда, приходит вовремя: перед омнибусом, в котором едет Том, расступаются толпы, шнурки распутываются сами собой, словоохотливые поставщики вспоминают о важных встречах. Если что-то перестает ладиться, говорит Том, – с ключами, с крышкой от шкатулки, где тетя Мэри держит вышивание, – на то всегда есть причина и его дело – отыскать эту причину, устранить неполадку, но чаще всего вещи ладят с Томом, и не только всякие машины и инструменты, которые откликаются на его мастерство, но и всякие будничные мелочи. Прачки не теряют его вещей, почта – его писем. Дорогая мисс Моберли, я хотел бы заглянуть к вам сегодня после обеда и подумал, что вам, возможно, захочется прогуляться по парку, раз уж, кажется, будет солнечно. Он очень серьезно относится к погоде. Она делает шаг назад, прячется за занавеской, как раз когда он, взбегая по ступенькам, вскидывает голову, прежде чем скрыться в портике. Когда раздается звонок, она замирает перед зеркалом, поправляет выбившиеся из шиньона прядки волос, разглаживает корсаж – обычные ритуальные прихорашивания; стоит ей сделать несколько шагов – и все будет по-старому.

Он подставляет ей локоть, когда они переходят дорогу, где кэбы и повозки теснят первые в этом сезоне открытые экипажи. Неожиданно для самой себя она берет его под руку и также неожиданно совсем не возражает, когда он не опускает руку и в парке. С тех пор как она последний раз вспоминала о них, платаны покрылись листвой, густой бирюзовой зеленью, слишком сочной, акварель с таким не справится, а вокруг фонтанов в квадратном пруду утята поспешают за матерями.

Он прижимает ее руку к своему пальто.

– В прошлом году в это же время я изо всех сил старался, чтобы меня не унесло в Северное море. Наверное, и тогда здесь цвели тюльпаны.

Она роется в памяти. Апрель. Пациенты с лихорадкой.

– А я даже и не знаю. Конечно же, я бывала днем на улице, но никаких воспоминаний об этом у меня не осталось.

Он ничего не отвечает. Может быть, она слишком мрачно это сказала?

– Вы строили маяк? – спрашивает она.

На солнце волосы у него кажутся еще ярче – цвета металла, какого нет в природе.

– В тот раз разбирал. Странное там место. Отмель, и такие низины, что каналы меняются из года в год. Башня стояла там три сотни лет, наверное, была вехой и для тех, кто плыл по морю, и для тех, кто ехал посуху, потому что в тех краях поля ровнее водной глади. Двадцать лет тому назад, когда Ричард Пенвеник впервые получил заказ на строительство нового маяка, судоходный канал там был, но через два года после этого случился сильный шторм. Волна может сдвинуть даже самую высокую башню, но в этот раз сдвинулось не здание, а сама вода. Наутро после шторма от канала остался ручеек в песке, такой и мальчишка может перейти, не замочив коротких штанишек. Мы, конечно, ждали, вдруг стечение обстоятельств, укравшее у нас воду, так же ее и вернет, и обслуживали этот ненужный маяк восемнадцать лет, пока наконец мистер Пенвеник не отправил меня снять механизм и линзу.

Ребенок в голубом платье и белом фартучке перебегает им дорогу, за ним бежит ребенок помладше – в матросском костюмчике, захлебываясь от смеха и чуть не падая с ног.

– Мне всегда казалось, что береговая линия неподвижна. Как на карте. Но конечно же, это не так.

– Нет. И дело даже не в том, что движется сама земля и на южном побережье осыпаются скалы, не в зыбучих песках на востоке, а в вечных приливах и отливах. Скажу так: наша страна теряет и обретает несколько десятков квадратных миль песка и камня с каждым оборотом планеты.

Она замедляет шаг, словно бы голова у нее пошла кругом от этого надмирного вида. Ей видится Земля, величественно вальсирующая сквозь свет и тьму, каждый массив суши сжимается и расширяется, будто дышит.

– Но ваши маяки выстоят.

Он с улыбкой оборачивается к ней, чуть сдавливая ее руку.

– Будем надеяться. Это моя работа, наша работа – сделать так, чтобы они выстояли. Но мы ведем непрерывную битву с морем и ветром, и не только на побережье, с помощью камней и извести, но и в конторе мистера Пенвеника в Фалмуте, с помощью физики и математики. Победа не всегда остается за нами. Мистер Пенвеник убеждает нас, что наши поражения столь же полезны для науки, как и наши успехи, но это стариковская философия. – Он хмурится, чуть расслабляет руку. – Не скажу, чтобы я научился любить свои ошибки.

Ей хочется стянуть перчатки, пощупать его твидовый локоть голыми руками.

– То же самое говорят и о хирургии. Почти все, кто умер на операционном столе, избежали куда более медленного и болезненного конца. Но все равно – мы распоряжаемся жизнями. И вы тоже.

И даже больше, чем она, ведь корабли перевозят сотни душ. Она снова видит волосы Мэй, подрагивающие на воде, будто водоросли. Волны, конечно же, вытащили шпильки у нее из волос.

Он похлопывает ее по руке свободной рукой:

– Что-то мы слишком серьезны в такой солнечный день. Скажите, мисс Моберли, будут ли у вас летом каникулы? Станете ли вы праздновать получение диплома? Или вернетесь домой?

Коридор в родительском доме раззявливается, обдает ее холодным дыханием.

– Я надеюсь получить работу и уеду туда, где она найдется. Женщинам по-прежнему непросто открыть частную практику, да и не каждая больница нас примет. Возможно, у нас будет вакансия. Я не горю желанием возвращаться к родителям.

А вот Анни хочет этого, хочет и дальше жить со своей жизнерадостной семьей в их жизнерадостном доме. Стоит же Алли подумать о лете, об открывающемся перед нею будущем, и ей кажется, будто она – какой-то неоперившийся птенец. После определенного возраста почти у всех у них получается приземлиться. А вот снова взлететь удается уже далеко не всем. Она молчит.

– Я вернусь в Корнуолл, – говорит он. – Мистер Пенвеник только что выиграл какой-то подряд в колониях. Подробностей он мне не сообщал, но хочет, чтобы я помог ему с чертежами. Я льщу себя надеждой… ему ведь уже шестьдесят пять. Его сын – железнодорожный инженер, и он не выказывает никакого интереса к маякам.

– О.

И тут все не будет как прежде. Не стоило ей так привязываться к его визитам, расцветившим ее зимние труды. Он и приходит-то, наверное, больше ради Джорджа.

– Но я пробуду здесь еще месяц. А значит, нам нужно не упустить ни одного весеннего дня, согласны?

Их взгляды встречаются. Она краснеет и затем краснеет снова из-за этого своего стародевичьего румянца – румянца образованной женщины, которая понимала, на что идет, когда решила делать карьеру, не связывать себя никакими обязательствами, смотреть на мир только своими глазами.

* * *

– Доктор!

У сестры Джонсон высокий, резкий голос.

Доктор Страттон опускает иглу.

– Простите, мы отлучимся ненадолго. Мисс Моберли?

Алли протягивает пациентке марлевый тампон:

– Прижмите к руке и держите. Мы скоро вернемся, но если вы почувствуете себя нехорошо или что-то будет вас беспокоить, прошу вас, позвоните сестре, вот колокольчик.

Женщина, которая так и не сказала ни слова, даже не объяснила, откуда у нее на руке явная ножевая рана, кивает, взгляд у нее затуманенный.

– Вот и хорошо.

Что же тут хорошего? Она бежит вслед за доктором Страттон.

Полицейский. С промокшей насквозь формы течет на пол, вся плитка в грязных разводах и следах от ботинок, словно бы кто-то протащил здесь мешок с землей. Вокруг сестринского стола толпятся люди, кто-то всхлипывает, оставленный без присмотра ребенок сосредоточенно курсирует вдоль стоящих рядком стульев.

– Доктор Страттон? – окликает ее Алли. – Нужна помощь?

Толпа, перешептываясь, расступается. На столе груда мокрой одежды, и еще больше воды – буроватой воды – растекается вокруг нее лужей, подступает к аккуратным туфлям доктора Страттон. Из одежды торчит белая рука, доктор Страттон склоняется над запрокинутым к потолку лицом.

– Переверните ее, – говорит доктор Страттон.

Из толпы тянутся руки, ворошат груду одежды, превращая ее в человека. Она дергается, сплевывает бурую воду на передние ряды, кашляет. Полицейский садится, как марионетка, которой разом перерезали все нитки. Доктор Страттон ждет, сомкнув пальцы у женщины на запястье. Пациентка хватает ртом воздух, снова срыгивает воду.

– Жить будет, – говорит доктор Страттон.

И под их взглядами жизнь начинается снова.

* * *

Когда пациентка приходит в себя, к ней зовут Алли. Небо светлеет, сквозь окно докторской спальни уже доносится пение птиц. Полицейский не видел, как барышня спрыгнула, только услышал вскрик и всплеск, но камни у нее в карманах говорят сами за себя. Алли идет вслед за сестрой по коридору, газовые рожки на стенах, будто призраки, вспыхивают и гаснут в свете нового дня. Пациентка, лежащая у самой двери, ворочается, бормочет что-то, когда они входят. Сестра, стоящая у изножья койки, похоже, не собирается уходить, хочет разжиться историей, которую можно будет подать к чаю.

– Если она в положении, то пока ничего не видать, – говорит она. – И сама она вроде цела, бить ее никто не бил.

– Спасибо, сестра, вы можете идти.

Пациентка лежит на спине, под голову подсунута подушка, шея неудобно выгнута. Волосы, которые мокрыми показались Алли темными, одного цвета с ее волосами, теперь высохли и стали медовыми. Она худенькая, ключицы торчат из широкого ворота больничного халата будто рукоятки, но запястья округлые, руки белые, явно не знавшие тяжелого труда. Она кажется совсем юной, но она из тех женщин, что будут вечно казаться юными. Пациентка глядит в квадратик белого неба над койкой напротив. Алли берет стул – поднимает его тихонько, чтобы не разбудить еще каких-нибудь охотников до сочных подробностей, – и садится у кровати. Любовь прежде разума, целых людей не бывает. Она с трудом сдерживается, чтобы не взять пациентку за руку.

– Вы в Лондонской женской больнице, – говорит она, будто заводя разговор о погоде. – Вчера вас вытащили из канала в Хэнборо и принесли сюда. Вы не дышали. Доктор вернула вас к жизни. У вас болят ребра и грудь, потому что вы выкашливали воду из легких. Скорее всего, у вас саднит в горле, это потому что вас несколько раз стошнило. Вы можете чувствовать дурноту или головную боль.

Она умолкает. Пациентка даже не шевельнулась, во взгляде ничего не изменилось.

Алли начинает снова.

– Мы не знаем вашего имени, – говорит она. – Может быть, вы скажете, как вас зовут? Я мисс Моберли, я учусь на врача и скоро получу диплом.

Молчание.

– Вам придется побыть здесь еще какое-то время. Иногда после пребывания в воде можно подхватить лихорадку, нам нужно убедиться, что вы вполне здоровы. Не хотите ли передать о себе какие-то вести? Родным или друзьям? Если у вас никого нет в Лондоне, мы можем отправить письмо, куда скажете.

Женщина даже не моргает. Конечно, утопление могло сказаться на ее мозге, а может, она была слабоумной еще до того, как прыгнула в воду. Правда ли, хочется спросить Алли, что тонуть – не больно? Действительно ли ты всплывала три раза, прежде чем пойти ко дну, – даже с камнями в карманах? Камни теперь в полицейском участке, как она вообще сумела отыскать камни в Центральном Лондоне? Кирпичи найти можно. Внезапно Алли вполне может себе представить, как крадется по новехоньким улицам, где за ночь вырастают темно-красные дома, в поисках кирпичей, которые утащили бы ее на дно. Взошло солнце, загрохотали улицы, загрохотал Лондон. Скоро она пойдет домой, позавтракает, позволит себе поспать пару часов до прихода Тома. Она хочет отвести его в этот новый музей в Кенсингтоне, который только что приобрел папин витраж, а потом они, может быть, успеют до начала лекции Тома прогуляться по парку. Надо бы сходить хотя бы на одну его лекцию, пока у нее есть такая возможность. Ей полезно будет снова подумать о математике.

В конце концов она похлопывает женщину по безвольно лежащей поверх одеяла руке:

– Ну хорошо. Постарайтесь отдохнуть. Я еще загляну к вам перед уходом.

* * *

Она сомневается, стоит ли снова заходить к пациентке. За ночь Алли ложилась спать раз семь или восемь, но всякий раз ее вызывали, стоило ей погрузиться в сонный покой. Доктор Страттон задержалась и пришла сменить Алли гораздо позже того часа, когда Алли, умывшись и причесавшись, уже рассчитывала лежать в собственной чистой постели. И все равно как знать, какие предательства, какие невыполненные обещания побудили эту женщину набрать полные карманы камней. Она свое слово сдержит.

В палате все уже проснулись, женщины переговариваются, идущая на поправку больная с пневмонией вяжет. Сестры ходят между коек с кувшинами горячей воды и тазами, переставляют ширмы. Алли идет по палате, и на мгновение все умолкают.

– Так и молчит, – услужливо подсказывает пациентка с соседней койки. – Завтракать тоже не завтракала. Даже чаю не попила. Небось думает себя голодом уморить, раз утопиться не вышло.

Алли снова усаживается рядом, склоняется над пациенткой так, чтобы другим ее не было слышно.

– Жаль, что вы не расположены говорить. Мы могли бы помочь вам. Прошу вас, поешьте, выпейте что-нибудь.

Она выпрямляется. Рот сводит зевотой.

– Прошу прощения. Я очень устала. Я пойду домой, отдохну, но потом вернусь и снова загляну к вам.

– Я вам вот что скажу, – заявляет соседка. – Если б моя дочка так себя вела, муж бы живо ей задал трепку. Экая неучтивость, доктор-то специально пришла с ней поговорить.

– Я не доктор, – говорит Алли.

Она не добавляет, что побоями никого не излечишь, что если человек не умеет или не хочет сдерживать своего желания причинять боль другим, то эта болезнь будет посерьезнее молчания. Что расстройство ума так же неприятно, так же мучительно, как и пневмония или камни в желчном пузыре, что бывают такие случаи, такие происшествия, такие семейные обстоятельства, из-за которых человек, даже будучи в здравом уме, захочет набить карманы камнями.

* * *

Когда она возвращается, музейные чудеса все еще не идут у нее из головы – равно как твердость мускулистой руки Тома под ее затянутыми в перчатку пальцами. Том ей снился в темной круговерти снов, для которой у нее есть совершенно недвусмысленное определение. Веснушки на его запястьях, вероятно, разбегаются к плечам, к спине, крепкие руки означают широкую грудь и твердый живот. Она видит, как эта грудь и эти плечи сливаются с ее грудью, ее плечами, и у нее перехватывает дыхание прямо в больничном коридоре. Можно подумать, что, зная человеческое тело так, как знает его она, зная каждый пласт кожи, жира, мышц, костей, все маршруты крови, слизи, мочи и фекалий, она будет меньше им очарована. Но, кажется, это совсем не так, и если учесть, сколько врачей женаты и, кстати, сколько сестер замужем, удивляться тут, в общем-то, и нечему. Столько на свете разных профессий, но уж эта-то, казалось, должна была стать ее броней. Не стала. Она качает головой: если бы от похоти можно было отмахнуться, как от мухи.

Палата смотрит окнами на восток, здесь быстро становится темно. Ламп еще не зажигали, и сумерки сглаживают линейность металлических коек и высоких стен. Ей впервые приходит в голову, что она целые дни проводит внутри геометрического пространства, ее образование заключено меж перпендикуляров. Снова вспоминается головокружительная перспектива Тома. Самой своей формой остров, должно быть, изменил то, как Мэй глядела на мир, самой отвесностью утесов, изгибами холмов. Там ведь, конечно же, есть холмы?

Пациентка, похоже, так и не двигалась. Ее первая кататония. Сначала она подходит к сестре: пациентка обмочила постель, но испражняться не испражнялась. На попытки с нею поговорить ни разу не откликнулась. Ничего не ела и не пила, даже когда сестра Селвин попробовала покормить ее с ложки. Доктор Страттон велела не зажимать ей при этом нос, к этому способу иногда прибегают, чтобы накормить детей или лежащих в бреду пациентов, – Алли, правда, так никогда не делала. Были покашливания, на которые пациентка не обратила никакого внимания. Сестра отворачивается, принимается зажигать лампы, Алли идет дальше. Земля вертится, зажигаются огни. Скоро все лягут спать.

Она снова пододвигает к койке стул, садится. Пациентку, разумеется, помыли, но ей все равно чудится какой-то речной запах, тени водорослей, бегущих по воде пузырьков. Покойной ночи, дорогие сударыни[37]. Пациентка дышит медленно, пульс сильный и ровный.

– Видите, я вернулась. Я пробуду в больнице до самого утра и попрошу сестер вызвать меня, если вам захочется что-то сказать, если вы начнете отзываться. Здесь вы в безопасности. Вы будете лежать в тепле и в чистоте, даже если не скажете нам ни слова.

Еще ей хочется сказать, что пациентка может оставаться здесь сколько пожелает и никто не станет ее ни к чему принуждать, но это неправда. Нельзя, чтобы пациентка уморила себя голодом. Больница – не психиатрическая лечебница: как только они справятся с физическими последствиями утопления, им придется поставить диагноз ее рассудку. Нет никаких сомнений в том, что она виновна в попытке самоубийства, – полицейский констебль был тому свидетелем, и от расплаты за это преступление ее никак нельзя уберечь, разве что полиция решит, что она несла куда-то еще эти камни и ровно в этот час и свалилась в канал. На худой конец, им придется навести о ней справки, чтобы дать о ней знать родным или выставить счет ее приходу за ее содержание в психиатрической лечебнице. Очень скоро от нее будут добиваться отклика принудительно, а то и силой.

Сегодня ночью потише. У пациентки с лихорадкой произошел кризис, Алли тут и делать нечего, сестры куда лучше со всем управятся, но она все равно стоит в изножье койки до тех пор, пока температура не спадает и женщина, перестав наконец бредить, не проваливается в глубокий сон. Хирургическая пациентка просыпается, всхлипывая от боли, – лауданум и те же самые слова утешения, что уже говорила ей сестра, только сказанные более внушительным тоном. Обратно в кровать, туда-сюда по коридорам, где еще годами будут заперты ее сны, через здание, которое будет дольше стоять в ее памяти, чем на земле. Теперь она зайдет к тонувшей девушке, думает Алли. То, чему не находится слов днем, бывает, можно сказать теперь, в ночной час, среди болезни, когда все кажется разом и реальнее и нереальнее обыденного мира.

Она еще с порога замечает, что пациентка переменила положение – и навстречу ей идет сестра. Приступ кататонии, похоже, кончился, теперь, стало быть, они услышат ее историю. Нет такой любви, из-за которой стоило бы умирать, скажет она, нет такой любви, которая произрастает из смерти. Стыд можно простить, грехи – отмолить, каждому человеку можно помочь, даже в крайней бедности, и, по ее опыту, помощи больше всего заслуживают те, кто более всего удручен своей нуждой. Пациентку можно отправить в мамин приют, в Канаду, даже в тюрьму, захоти она сознаться в каком-либо преступлении, и там она сможет искупить свою вину. Нет такой жизни, скажет ей Алли, которую нельзя было бы изменить, спасти можно каждого. Нам под силу перебороть и тоску, и отчаяние. Что бы там ни стряслось с этой девушкой, кто бы там ни причинил ей боль, она ведь все-таки здесь, правда? И все-таки может начать все с чистого листа? Алли вот уже много месяцев – наверное, даже и лет – не открывала Библии. Быть может, сегодня она почитает Библию пациентке, чтобы ее здоровье – душевное здоровье – пошло на поправку.

Сестра Седли касается ее руки:

– У нее температура, мисс Моберли. Уже второй час. Мы как раз собирались идти за вами.

Алли спешит к ее койке, стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить пациенток, спящих беспокойным сном в свете газовых ламп. Сестра подносит свечу. Глаза у пациентки открыты, но взгляд мутный, лицо красное. Дыхание шумное, быстрое. Алли кладет руку ей на лоб.

– Сто три[38], – говорит сестра Седли. – И не спадает. Я обтерла ее влажной губкой.

– Она пила хоть что-то? Ела?

– Нет. Я вливала ей в рот бренди с ложечки, но все вытекло наружу.

– Прошу вас, принесите немного бульону, пожалуйста. И ложку.

Соседка, которая все-таки не спит, усаживается поудобнее, чтобы ничего не пропустить.

– Я б ей в рожу плеснула этим бульоном. Сразу бы очнулась.

– И еще ширму, сестра.

Алли поглаживает руку пациентки, которую та теперь прижимает к груди, будто защищаясь.

– У вас немного поднялась температура. Скорее всего, вам жарко и у вас ноют руки и ноги, может быть, еще кажется, будто что-то тяжелое давит на грудь. Вам непременно нужно попить. И нам надо поддержать ваши силы, поэтому я сейчас дам вам немного бульону.

Ей хочется добавить, что в противном случае ей только станет еще хуже, но, может быть, именно этого и добивается пациентка. Дожидаясь сестры Седли, она сжимает холодную руку, вслушиваясь в учащенное дыхание. Пока Алли сидит с пациенткой, та закрывает рот и отворачивается – как знать, тоже отклик своего рода, – но есть она так ничего и не ест, и всю ночь температура только растет, и дышит она все тяжелее и тяжелее.

* * *

– Не могу, Аль, – говорит Анни. – Правда. Осталось всего три недели. Сейчас не время. Поедем после экзаменов, какая разница?

Она знает, что Анни права. Ей нужно бросить все силы на подготовку, правильно сочетать учение с отдыхом и физической активностью, чтобы добиться успеха. Четыре дня, один за другим, по шесть часов письменной экзаменовки, а затем, всю следующую неделю, – устные экзамены. Готовиться ей нужно, будто лошади – к забегу, все остальное подождет, все нужно отложить на потом. Но как быть, если что-то все время ее отвлекает, то и дело завладевая мыслями; может быть, тогда стоит все-таки взять и отвлечься, чтобы уже потом полностью сосредоточиться на зубрежке? Алли твердо решила вызнать, что случится со следующей пациенткой, которую доставят к ней после попытки самоубийства. Требуются подписи двоих – всего двоих – врачей, чтобы отправить пациентку в психиатрическую лечебницу, чтобы лишить ее – чаще всего, навсегда – самых основных гражданских прав. У сумасшедших нет свободы передвижения, нет права неприкосновенности личности. Безумцам, как и женщинам, нельзя голосовать, нельзя распоряжаться деньгами, жениться или выходить замуж, один росчерк врача – и они больше не в ответе за собственных детей, не владельцы своих домов. Все давно согласны с тем, что между безумием и нормальностью не существует четких границ, а кроме того, всем давно известно, что совершенно нормальных людей, бывало, незаконно объявляли безумцами. А значит, это немаловажная часть работы врача – решать, кого в этой нации эксцентриков можно спокойно оставить с его странными привычками и чудаковатыми идеями, а кто представляет опасность для себя и других. И еще – кто может смотреть за домом или за ребенком, а кто так увяз в собственном страхе и отчаянии, что отослать его в надежное, безопасное место с четким распорядком дня – значит совершить доброе дело. Ведь, казалось бы, способность распознавать такие состояния и различать их так же важна, как и умение отличить пневмонию от простуды или вывих от сложного перелома.

Анни закрывает учебник токсикологии, зажав палец между страницами.

– Ты совершенно права, Алли. Папа бы с тобой согласился. Напиши учредителям, предложи им внести изменения в учебный план. И я охотно съезжу с тобой в лечебницу после экзаменов. Но именно потому, что лечение умалишенных не входит в нашу программу, я не вижу надобности заниматься этим именно сейчас.

Алли, которая сидит рядом с Анни, облокотившись на спинку стула, перестает ковырять пальцем латунные заклепки на кожаной зеленой обивке. За окном синее небо, сад, который, наверное, полон солнца и шелеста листвы.

– Знаю. Но мне кажется, это как-то неправильно – получить диплом, ни разу не побывав в психиатрической лечебнице. Взять на себя такую ответственность, не отдавая себе отчета во всех последствиях. Не посмотрев хотя бы, куда мы отправляем пациентов. Вряд ли там все так плохо, как людям думается.

А если там и вправду все так плохо, тем более надо туда поехать, узнать, какой вред причиняли и далее будут причинять пациентам.

Анни берет ее за руку, поглаживает искусанные до крови пальцы.

– Я поеду с тобой. И обещаю тебе, что не отправлю в лечебницу ни одного пациента, прежде чем сама туда не съезжу. Но не сейчас.

* * *

Она опаздывает. Опаздывает на четверть часа. Ну конечно же, он уже ушел. Он человек занятой, у него осталось не так много дней в Лондоне, и если она не будет ценить его время, не сможет оказать ему такую простую любезность, если пунктуальность не входит даже в ее профессиональные навыки… Вон он, внизу, на причале под мостом, разговаривает с лодочником. Она подхватывает юбки, задрав их даже слишком высоко, и быстро сбегает вниз по каменным ступенькам.

– Мистер Кавендиш, простите, пожалуйста. Я была в психиатрической лечебнице и неверно рассчитала время до омнибуса, а когда поняла, что опаздываю, то поблизости не было ни одного кэба. Надеюсь, вы меня простите. Я вовсе не хотела тратить ваше время понапрасну.

Лодочник глядит на нее во все глаза. На истеричную женщину. Пора уже умолкнуть.

– Поверьте, я знаю, что ваш день расписан по минутам. Вы имели полное право уйти, так любезно с вашей стороны было меня дождаться.

Хватит, думает она, замолчи. Сейчас ты все ему выболтаешь.

– Мисс Моберли, прошу вас. Ни слова более. В такой чудесный день приятно побездельничать на речном берегу. Настолько приятно, что я подумал – давайте вместо прогулки возьмем лодку. Я соскучился по воде. Доверите ли вы мне прокатить вас по реке?

Она не плавала на лодке с тех самых пор, когда Обри катал ее с Мэй по озеру в Альберт-парке. И уж точно ни разу с тех пор, как Мэй… Река подле ее ног перетекает в море, в Ла-Манш, а Ла-Манш – это часть Атлантического океана. Воды здесь немые, коричневые, цвета чая с молоком, нельзя и представить, что там, в глубине, есть рыба или хотя бы водоросли.

– Разумеется. Я вам доверюсь.

Лодочник улыбается, вскидывает брови. Нельзя быть такой несдержанной. Она не знает, как следует принимать такие приглашения, может быть, их, наоборот, не следует принимать. Пока Том расплачивается с лодочником, она отходит в сторонку, смотрит, как бурая вода проглатывает солнечный свет, уносит его в море.

– Позвольте вам помочь, – говорит он, подавая ей руку, и она позволяет.

Она ступает в покачивающуюся лодку, теперь ее ноги ниже уровня воды. Когда она садится, ноги приходится поджать, чтобы ему было удобнее грести. Скоро прилив, говорит он, поэтому они вначале поплывут вверх по течению. Ему нравится глядеть с реки на Вестминстерский дворец, ей же откроется совершенно новый вид на Лондон. Он снял пиджак, и ей видно, как под рукавами рубашки проступают, надуваются мускулы. Он гребет энергично, словно бы куда-то торопится, и вскоре его веснушчатое лицо покрывается румянцем.

Ей надо что-то сказать. Хотя бы поддержать беседу. Она откашливается:

– Вы и в Фалмуте катаетесь на лодках?

Он подается вперед, кивает:

– Бывает. Хожу вверх по реке. У Пенвеника есть лодки. – Весла на миг замирают, скользят по воде. – Там это самый простой способ передвижения.

Она теребит кружево на манжете. На серую льняную юбку падает овальная тень от соломенной шляпы. С весел струится вода. Что бы еще сказать?

Он взглядывает на нее:

– Есть такие места, где деревья растут прямо из воды. И можно проплыть под ними и сразу оказаться в лесу. А там – вода и никаких тропинок. Я иногда думаю о джунглях, я ни разу не видел джунглей.

Она поднимает голову:

– А вам бы хотелось их увидеть?

– Наверное. Мне хотелось бы посмотреть мир. Империю. А вам?

Река вьется вокруг мостовых свай, взбивая пенные воронки и водовороты. Воды немы по-прежнему, слышно, как весла всплескивают, выныривают. Даже с такого близкого расстояния невозможно вглядеться вглубь, будто бы река совсем плоская.

– Я хочу лишь стать врачом. Для женщины это уже серьезная цель.

Он задумывается.

– Посмотрите-ка. Вон Вестминстер. Собор Святого Павла. Но этой цели вы уже почти достигли. Должны ведь быть и другие, новые?

Она качает головой. Ей бы готовиться к экзамену, сидеть дома за учебниками.

– Этого достаточно. Более чем достаточно. Люди и так скажут, что я хочу слишком многого.

Он снова склоняется над веслами.

– И будут не правы, отвечу я им. Ваш диплом – это только начало. А что же лечебница, что вы о ней скажете?

Ветерок с воды треплет волосы, дергает ее за шляпу.

– Все оказалось и лучше и хуже, чем я думала. О пациентах, похоже, заботятся. Там вполне чисто. Труд и увлечения поощряются, мне показалось, пациентов даже подталкивают к тому, чтобы они нашли себе какое-то занятие, хотя, разумеется, я понимаю, что видела далеко не все. – «Особые отделения», где содержат грязных, беспокойных пациентов. Она обхватывает колени руками. – Но как же там все безнадежно. Лечить их не лечат. Некоторые пациенты по прошествии времени идут на поправку, но большинство так и остается в вечном заточении, и в неизменном обществе других безумцев состояние их только ухудшается. В лечебнице они просто коротают время. До самой смерти. Будто на каком-нибудь складе.

Он перестает грести. Лодку теперь немного сносит вбок. Над ними высятся каменные стены, словно бы они с ним – утки или лягушки, существа совсем ничтожные по сравнению с окружающими их зданиями.

– Но это же ужасно. Какая страшная мысль. Есть ли там лечащий врач?

Она кивает. Здесь, пока их качает в солнечном свете, все кажется не таким уж и страшным.

– Он и водил меня по лечебнице. Хоть сам и не признает женщин-врачей. Он считает, что его работа – лечить физические недуги пациентов, если такие недуги есть и если пациенты могут внятно рассказать о своих симптомах. Во многих случаях сложно понять, где болезнь, а где галлюцинации. Он, например, рассказывал мне об одной пациентке, которой казалось, что в голове у нее завелись черви, поедающие ее мозг. Она жаловалась на головные боли, странные ощущения в ушах, и, вполне возможно, тому была какая-то естественная причина, которую ее больной разум превратил в червей, и в таких случаях физические симптомы могут предшествовать психическому расстройству. Но врач видит просто трудную пациентку, которая в силу своей болезни не может сказать ни слова правды. Ну и разумеется, с самой женщиной я не говорила. Впрочем, доведись мне лечить такую пациентку, и я столкнусь с трудностями, о которых сложно судить отвлеченно.

– Но вам хочется попробовать?

Ей хочется сдать экзамен, получить звание врача.

– Не знаю. Сначала нужно выучиться.

– Пора поворачивать, – говорит он. – Может, вы желаете сесть за весла? Мы поплывем вниз по течению, грести будет легче.

Она боится встать, боится того, что лодка накренится, уйдет у нее из-под ног и ее утянет под эту гладкую воду.

* * *

Они идут по парку, хотя солнце уже зашло и на западном краю неба осталось последнее красное пятно, на фоне которого чернеют скелеты деревьев. Листвы нет, цветами не пахнет, однако ей не холодно. Платье промокло под мышками, капельки пота покалывают затылок. Кажется, она без шляпы. Том говорит о керамике, о новом красителе, с которым глазурь выходит яркого, насыщенного бирюзового цвета, но он смертельно ядовит, его нельзя использовать для посуды. Только для ваз, говорит он, и ей хочется ему возразить, сказать, что людям больше нравятся стеклянные или фарфоровые вазы, но тут она замечает бегущую по мосту Мэй, одетую в лиловое платье с туго затянутым корсетом, – платье это мама потом кому-то отдала. И тут он оказывается позади нее, его руки – у нее на груди, затылком она чувствует его язык и губы, и стая птиц – скворцов – вспархивает с сумеречных деревьев, кружит над их головами тучей хлопающих крыльев и чешуистых ног.

Она просыпается, во рту пересохло, сердце колотится. Кладет руки себе на грудь. Коснется ли он, коснется ли кто-то ее обнаженной кожи не затянутой в перчатку рукой? Скальпелем, думает она, хирургическим карандашом, лезвием, которое будет задевать ее оголенные ребра. У нее не будет детей, она не будет кормить грудью. От матерей слишком много горя. Однажды Обри расстегнул ее платье, распустил завязки на рубахе, сорочке, помог ей их снять и уложил ее – девушку, нимфу – на помосте у себя в студии, дав ей лилию из стоявшего в коридоре букета, которую ей надо было держать высоко над головой, неудобно вскинув руку. Он касался ее, только чтобы придать ей нужную позу, и хотя от каждого его прикосновения по ней пробегала дрожь, он не предлагал – а она не смела просить – ничего другого. Но, может быть, Мэй…

Она садится. Из-за занавесок сочится серый свет. У нее сводит живот. Сегодня вывесят результаты итоговых экзаменов. После полудня, сказала доктор Страттон, на доске объявлений возле зала заседаний. Уверена, вам всем решительно не о чем тревожиться. Но ведь, в конце-то концов, людям – мужчинам – случается не выдерживать экзаменов. Да и оценки не сказать чтобы окончательные, через год экзамены можно пересдать, и не раз, но мужчинам приходится краснеть только за себя, никто ведь не скажет, что низкие оценки одного студента – или даже нескольких студентов – означают, что мужчины не могут быть врачами. Предать их общее дело… У нее перехватывает горло. Как же ей пройти по этому коридору, как подойти к доске, зная, что ее некомпетентность может быть выставлена на всеобщее обозрение? Как сказать об этом мисс Джонсон, миссис Льюис, маме?.. Она подтягивает колени к груди, утыкается в них головой. Можно сказаться больной, остаться в постели и ждать вестей от Анни. Можно сказаться слабой. Из груди у нее вырывается какой-то писк. Вот Анни не о чем беспокоиться. Муж ее сестры, говорит Анни, провалил два выпускных экзамена, потому что ухаживал за умирающей матерью и не смог как следует подготовиться. Хороший сын, который стал хорошим врачом и хорошим мужем. Уже так светло, что можно разглядеть цифры на ее наручных часах, лежащих на прикроватном столике. Еще семь часов ожидания.

За завтраком выясняется, что она не может сказать ни слова. «Бекону?» – предлагает ей дядя Джеймс, и когда она открывает рот, чтобы ответить: нет, спасибо, я только чаю выпью, то не слышно ничего, даже сипения, как бывает, когда, например, болит горло. Она шевелит губами, она чувствует движение воздуха в голосовых связках, но ни одного звука издать не может.

– Кузине Алли нужно к врачу, – говорит Фредди.

Кусочек омлета отскакивает от его галстука.

Этот внезапный приступ, хочется сказать ей, отчетливо указывает на сложности психофизического характера, возникшие как следствие значительного нервного истощения, – напасть, которая может одолеть даже самый сильный разум, если его долгое время снедает тревога. Но сказать она ничего не может.

– А может быть, – говорит Джордж, – кузина Алли, в отличие от некоторых, молчит, когда ей нечего сказать.

Дядя Джеймс опускает «Таймс»:

– Здорова ли ты, моя дорогая?

Она кивает, шевелит губами, жестом указывает на чайник.

– Чаю? Может, выпьешь чаю и тебе сразу станет получше.

Может, и станет, может быть, от горячего связки расслабятся. Джордж протягивает ей чашку.

– У мистера Кавендиша сегодня последняя лекция, – говорит он. – Вы пойдете, кузина Алли?

Она совсем забыла. Как знать, может, сегодня вечером она пойдет собирать камни. Я могу задержаться в больнице, хочется ответить ей, но слов как не было, так и нет. Пройдет, думает она. Паника колотится под грудиной. Она заговорит. Это не органическое поражение, у ее немоты нет физиологических причин. Какой прок от немого врача. Немая, да еще и женщина, – калека вдвойне. Она пробует попросить молока, хотя молоко ей в чай уже добавили. Это истерический недуг, нервная болезнь, именно таких трудностей и ждут от женщин их противники. Том считает ее сильной, он не должен узнать о ее слабости. До объявления оценок три с половиной часа.

* * *

Она не помнит, как отвернулась от доски, прошла по красно-черным плиткам мимо сияющих яблочно-зеленых стен – быть может, в последний раз. Она стоит на крыльце, жмурясь от солнечного света, обливаясь потом, словно бы впервые слыша рев и биение окружающего ее города: колеса, лошади, поезда, машины, люди. В небе шумят платаны, белый солнечный свет переливается на их листве, будто на водной ряби. Кто-то хватает ее за плечи, рядом появляется чье-то лицо.

– Молодец, молодец, дорогая! Я знала, что ты справишься! Оооох, ну поздравляю же! Я так рада!

Анни – в облаке растрепанных волос и жасминового аромата, в совершенно неподходящей случаю шляпке с вуалеткой. Ее руки оказываются в прохладных руках Анни, будто бы она сейчас закружит ее в танце.

– Ты рада? Ну конечно, рада. Столько трудов, дорогая, столько лет. Какая победа! Нужно телеграфировать твоим родителям. Нужно телеграфировать всем! А ты знала, что еще и премия есть? Сможешь куда-нибудь съездить, отдохнуть или… ой, да все что угодно!

Алли глядит на нее. Кажется, она сейчас расплачется. Радоваться, да, ей нужно радоваться. Но она не рада. Ей хочется развернуться, промчаться по улицам и… спрятаться, где-то спрятаться. Да, она справилась, но все осталось как было, все кажется прежним. И то, что она выдержала все экзамены – пусть даже и лучше всех в классе, – позволит ей разве что сделать следующий шаг, найти работу, чтобы не возвращаться в Манчестер.

– Алли, душечка, разве ты не рада? Неужели ты не счастлива? Пойдем, папа уже заморозил шампанское.

Нужно что-то ответить.

– Поздравляю, Анни. Мы все справились.

Анни качает головой:

– Да, да, разумеется. Благодарю тебя. Я очень счастлива. Но ты…

– Не надо, прошу тебя.

– Ты не хочешь, чтобы тебя поздравляли?

Она отворачивается. Анни выпускает ее руки.

– Прости, Анни. Я не могу. Не могу праздновать. Ты лучше оставь меня. Иди, право же. Пей шампанское, танцуй и будь счастлива. И я тебя поздравляю.

Она вскидывает руки к плечам Анни, зная, что человек, привыкший к нежным объятьям, поднимет их совсем по-другому, промахивается губами мимо щеки Анни, касается ее лица и уходит, почти бегом, выстукивая каблуками по плиткам паническое стаккато.

Она приходит в себя уже в парке, волосы липнут к влажному лицу, голова зудит под шляпой. Рядом плещутся босоногие дети, девочки в заправленных в панталончики юбках. Можно расстегнуть ботинки, которые сдавливают ее ноги так, что швы на чулках впечатываются в пальцы ног, оставляют метины на ее разгоряченной коже, задрать юбки, отстегнуть пояс, скатать черные шерстяные чулки. Ей вспоминаются Мэй на реке с Обри и папа, пристроившийся с мольбертом под ивами, – картину купил какой-то железнодорожный магнат, теперь она где-то в закромах Боуден-Парк-холла. Знает ли магнат, что случилось с девочкой на картине? Хотя, разумеется, никаких девочек на картине нет, есть только столкновения света и линий, формы и цвета. Если она присядет здесь на скамейку, ее примут за проститутку. Поэтому она идет дальше, медленно, как подобает леди. Ноги болят. Хочется пить. Она прислоняется к парапету, нагревшаяся на солнце каменная плоть царапает ей локти. Доктор Моберли. Доктор Алетейя Моберли. Она справилась. И не станет она никому телеграфировать, не станет пить чье-то шампанское, она будет стоять здесь – возле воды, на солнце, потная, умирающая от жажды – и звать себя новым именем.

* * *

– Дорогая! Мы волновались! – Тетя Мэри в шуршании зимородкового шелка. – И, дорогая моя девочка, я тебя поздравляю. Какая победа! Джеймс говорит, об этом напишут во всех газетах! Какой замечательный итог всех твоих трудов. Мы так гордимся тобой, мы так за тебя рады!

Она позволяет тете Мэри себя расцеловать.

– Благодарю вас. И благодарю вас за помощь, тетя Мэри. Все было бы совсем по-другому, если бы мне пришлось жить в каком-нибудь пансионе и платить за стол и постель.

– Глупости, деточка, ты справилась бы с любыми трудностями. И нам с тобой так хорошо. Идем, мы тут устроили в твою честь маленький праздник. Не каждый день в этом доме творят историю!

Мы все творим историю, думает Алли, миг за мигом, с каждым оборотом планеты будущее становится настоящим – прошлым.

Здесь Том, он стоит вместе с Фредди у эркерного окна, держит тарелку с сэндвичем, и дядя Джордж пристроился, будто на насесте, возле запотевшего серебряного ведерка со льдом, которое обычно выносят только на званых ужинах, но теперь оно все покрыто мелкими капельками влаги… в половине-то пятого, и мальчики уже успели после школы умыться и причесаться.

– Ур-ра! – кричит Фредди. – Троекратное ура в честь кузины Аль! Гип-гип!

Мужчины кричат ура, глуповато, смущенно, словно поют ребенку песенку перед собравшимися взрослыми, а сияющая тетя Мэри не отрывает взгляда от Алли, и по щеке у нее ползет слеза. Дядя Джеймс протягивает Тому бутылку шампанского и подходит поцеловать Алли.

– Поздравляю, дорогая. Мы все очень тобой гордимся.

Алли сглатывает ком в горле, еле сдерживается, чтобы снова не сбежать.

– Спасибо, дядя Джеймс. Без вашего покровительства мне пришлось бы гораздо труднее.

Сражавшийся с бутылкой Том наконец одолевает шампанское. Оно стекает по его пальцам, по рыжеватым волоскам на тыльной стороне ладоней.

Он протягивает ей бокал:

– Шампанского, доктор Моберли?

* * *

– Я провожу вас, – говорит она.

Ей кажется, будто пузырьки шампанского летают и лопаются у нее в голове, и даже если все остальные переглядываются, ей наплевать.

В коридоре темно, и, потянувшись за его пальто, она задевает подставку для зонтов и едва не падает. Он подхватывает ее, удерживает под локоть.

– Осторожнее, мисс Моберли.

– Доктор Моберли, – говорит она. – Алли. Зовите меня Алли.

Он так и не отнял руки. Другой рукой он гладит ее по щеке.

– Алли. Послушайте, Алли, мне нужно будет поговорить с вами перед отъездом в Корнуолл.

Она поднимает голову. Правда? Прямо здесь и сейчас?

Он мотает головой:

– Не сейчас. Вы… тут нужно говорить на свежую голову. Все непросто.

Она цепляется за его руку.

– Я выпила шампанского. Это не в моих привычках.

– Знаю. Поэтому сейчас мы пожелаем друг другу доброй ночи, но позволите ли вы мне зайти к вам завтра утром?

Она трется щекой о его плечо.

– Конечно, приходите, мистер Кавендиш. Том. Когда угодно.

– Ждите меня в десять.

Она льнет к нему. Она может уснуть прямо здесь, прямо сейчас, в сумеречном коридоре, прижавшись щекой к его такому мягкому пиджаку. Надо только держаться на ногах.

– Алли? Мне пора. А вам, наверное, надо лечь спать.

– Мне и здесь хорошо.

– Вот и славно. – Он разъединяет их руки, помогает ей поднять голову. – Доброй ночи, Алли. Сладких снов.

Ступеньки уходят из-под ног, и пол ее спальни отчего-то не такой ровный, как прежде. На то, чтобы раздеться, уйдет слишком много сил. И, невзирая на корсет, невзирая на узловатые швы на чулках и врезающиеся в кожу пуговицы на поясе для чулок, она забывается глубоким сном и просыпается, только когда Фанни раздергивает занавески и новый солнечный день вонзается ей в глаза.

Тетя Мэри велела подать ей завтрак в постель, и на подносе еще лежит тяжелый сверток странной формы с манчестерским штемпелем.

– Она сказала принести вам все на подносе, мисс Алли. Сказала, чтоб вы с места не сходили, пока все не скушаете. И еще вам пришла посылка. И поздравляю вас, мисс Алли.

Она садится. Голова болит – ну еще бы, и запах бекона не вызывает у нее никакого аппетита. Она ощупывает посылку, там что-то твердое, обернутое в мягкую ткань. Значит, папа все-таки не забыл о ней.

Фанни смахивает что-то с юбки Алли, обмотавшейся вокруг ее ног.

– Помочь вам переодеться? Во что-нибудь поудобнее?

– Я сейчас разденусь, спасибо, Фанни. Мне вчера было немного нехорошо.

Фанни улыбается:

– Конечно, мисс Алли. Вот ваш кофе.

Она всегда пьет чай, но Фанни права, кофе ей поможет. Что она наговорила Тому? Она помнит, как обнимала его. Когда он пытался уйти. Фанни поставила поднос ей на колени, так что зарыться с головой под одеяло уже не выйдет. Над ней все смеялись?

– Спасибо, Фанни.

Поднос с завтраком – отличное средство от истерики, как тут метаться от стыда, когда у тебя поднос на коленях. Слава богу, что он уезжает. Им не придется снова встречаться. И общих знакомых у них нет. Он сказал, что зайдет, до или после того, как она перед ним опозорилась? Конечно, она извинится, но он-то ничего не забудет. Разумеется, такой мужчина, как он, не станет смеяться над чувствами женщины, но даже если он не смеется над ней, не изумляется ее откровенности, то он ведь мог и растеряться из-за того, что она неправильно истолковала его намерения. Да как ей в голову пришло, что хоть кто-то захочет жениться на получившей профессию женщине? Она свой выбор давным-давно сделала. Пей кофе, думает она и, делая глоток, вспоминает, что Элизабет Гарретт Андерсон замужем, что доктор Мэри Шарлиб[39] – не только превосходный хирург, но еще и жена, и мать. Но Элизабет Гарретт Андерсон не упивается шампанским и не лезет обниматься к смущенным джентльменам. И кстати, муж доктора Шарлиб то ли умер, то ли в Индии, она толком не помнит. Что же она наделала? Не стоит его сегодня ждать. Ничего не было и теперь уж точно не будет. Теперь нужно расстараться и найти работу. Не может же она жить тут вечно, не внося никакой лепты. К своему стыду и облегчению, она замечает, что уже минуло девять, она проснулась на три часа позже обычного. Когда она съест все, что полезет ей в горло, умоется и оденется, ей останется всего лишь несколько минут на то, чтобы убедиться, что он не придет, и тогда она сможет внимательно просмотреть все опубликованные в «Британском медицинском журнале» вакансии или, быть может, заглянуть к доктору Страттон, которая говорила, что у доктора Алана Хэйя в Бирмингемской психиатрической лечебнице есть подходящая для нее должность. Она будет первой женщиной-психиатром, первой, кто станет специализироваться на нервных заболеваниях.

Она надевает старую серую юбку и блузку, словно бы и вовсе его не ждет, скручивает волосы в неровный узел, словно бы верит – если готовиться к его приходу, то он, скорее всего, не придет. Она не распечатывает посылку, там, наверное, какая-нибудь пустяковина, какой-нибудь шелк, которому ей, по просьбе папы, придется искать пару в «Либерти». Она учится, она пытается приучить себя не ждать того, что мама и папа заметят ее успехи, объявят ее целой и здоровой – иными словами, своей ровней.

Тетя Мэри разговаривает в столовой с новой кухаркой, составляет списки того, что нужно будет купить, приготовить и съесть в следующие семь дней. Зеленый горошек, говорит тетя Мэри, так что отыщи-ка нам парочку жирненьких уток. Она предпочитает того мясника, что на Парфенон-стрит. И еще надо послать за пятничным десертом, у «Стоуна и сына» такие отменные засахаренные фрукты, что нет никакого толку готовить их самим.

– Главное, чтобы они не подкрашивали их суриком и купоросом, – говорит Алли. – Даже первоклассные бакалейщики этим грешат.

– Дорогая, я Стоуна двадцать лет знаю. Он не позволит себе ничего подобного. Да и Джеймс бы сразу все узнал.

Дядя Джеймс утверждает, что по одному вкусу масла может определить, какие растения ела корова, из молока которой это масло сбили.

– Спасибо, что распорядились насчет моего завтрака, тетя Мэри. И простите… я сожалею о том, как вела себя вчера вечером.

Тетя Мэри взглядывает на новую кухарку, будто бы на кухне уже не обсудили все до мельчайших подробностей.

– Благодарю вас, миссис Бридж. Я потом спущусь к вам и мы договорим. – Они ждут. Миссис Бридж шагает по ковру, завязанные бантиком концы белого фартука подрагивают над обтянутым темно-синим платьем солидным задом. – Глупости, дорогая. Как хорошо, что ты хоть раз вела себя так непринужденно. И должна сказать, что я за эти три года задолжала тебе целые месяцы завтраков в постель, да только разве ты мне такое позволишь.

Алли качает головой:

– Вы же понимаете, что теперь, когда у меня есть профессия, я должна сама зарабатывать себе на жизнь. Я предам всех своих друзей, если стану жить за чужой счет.

Нет, кажется, будто она ноет или даже упрекает тетю Мэри, которая сама живет за чужой счет.

– Простите, тетя Мэри, я не хотела сказать ничего дурного. У меня по-прежнему голова кругом.

Тетя Мэри откладывает перо.

– Не нужно воображать, будто ты обязана жить так, как того желают твои друзья. Поддерживая тебя в настоящем, они отнюдь не покупали и твое будущее – и не намеревались его покупать. Мы все тобой очень гордимся, Алли. А ты живи счастливо, и будь здорова, и делай все, чтобы тебе так жилось и дальше. Ты уже всем все доказала. И надеюсь, мне не надо повторять, что мы будем только рады, если этот дом станет и твоим домом, – живи тут сколько хочешь.

За кружевными занавесками – серое небо, в такие дни замирают робкие шажки английского лета.

– Не было ли для меня телеграмм, тетя Мэри? Писем?

– Нет, милая. Быть может, твои родители в отъезде.

Она кивает. Глупо было надеяться. Она думает, что перестала искать их одобрения, а сама вечно удивляется и огорчается тому, что маме она ни капельки не интересна. Но Обри, наверное, захочется обо всем узнать, и ей сейчас же надо написать миссис Льюис и мисс Джонсон. И зайти к доктору Страттон, чтобы поговорить о ее будущем.

В дверь звонят.

Глава 10

«Веер»

Обри Уэст, 1879

Гуашь, веленевая бумага, 19 × 25

Подписано «О.Б.У.», не датировано

Провенанс: Алетейя Моберли Кавендиш, завещано Фалмутскому политехническому институту в 1929 г.

Это не настоящий веер. Функциональность не интересовала Уэста. Полукруглое полотнище намечено чернильной, будто бы циркульной линией на акварельной бумаге, которую он купил у торговца художественными принадлежностями в Глазго во время своей второй поездки на Гебриды и которой он пользовался весь этот год. Почти на всех его сохранившихся работах за 1879-й изображены жители и пейзажи западного побережья Шотландии, но в этой заметно явное влияние японского искусства – впрочем, с некоторыми отсылками к его более абстрактным работам, также написанным в этот период. С левой стороны расползается побегами какое-то темное ажурное пятно, его ветвление отсечено концом веера. Побеги оканчиваются у правой стороны клубневидными утолщениями – корнями? Это какие-то гипертрофированные пальцы или, может быть, плесень? Позади них разбегаются тонкие красные прожилки, их четкий рисунок напоминает зелень укропа, и у правого края виднеется белый завиток, усыпанный, будто яйцо, веснушчатыми пятнышками, алеющая белая плоть в разверстом отверстии. Фон буровато-розовых тонов, не его привычная палитра, и растение чуть более темное, коричневое, подернутое зеленью по краям. Водоросль. Ракушка. Песок.

* * *

Женщины с червями в голове здесь нет. Доктор Кэмберуэлл объясняет, что ее перевели в особое отделение, потому что она пыталась вытащить червей через ухо крючком для вязания. И у них появился новый молодой врач – им бы с Алли надо познакомиться, – который считает, что даже пациенткам в одиночных палатах следует подыскивать какое-то занятие. Он убежден в том, что осмысленное времяпрепровождение отвлечет их от пагубных мыслей, впрочем, разумеется, – как с самого начала и предполагал доктор Кэмберуэлл – так они скорее смогут навредить себе каким-нибудь очередным неожиданным способом. Другое дело, когда речь идет о бедняках, привычных к труду, с которыми наверняка будет трудно справиться, если не разрешать им ничего мыть или чистить. Право же, вот так, с ходу, даже и не придумаешь такого занятия для женщины, которое обходилось бы без какого-нибудь острого или заостренного инструмента. Начинаешь совсем по-другому чувствовать себя в женском обществе, все эти крошечные смертоносные предметы в нежных белых ручках. Исключено, мисс Моберли, – ну нет, разве можно звать доктором такую хорошенькую барышню – он не может пустить ее в особое отделение. Это тягостное зрелище, не предназначенное для прекрасных глаз, да и пациентки, и без того находящиеся в тяжелом состоянии, при виде нового человека приходят в крайнее беспокойство. Он лучше проведет ее по женской гостиной, а затем – как насчет того, чтобы пройтись по саду? Нескромно, конечно, так говорить, но розы сейчас – просто загляденье.

Почти все пациентки встают с мест, когда доктор Кэмберуэлл и доктор Моберли входят в комнату. Алли она напоминает не столько больницу, сколько школу – такой же затертый паркет, выстроенные в рядок у стены деревянные стулья, разномастные столики у окон, хотя тут нет ни растений, ни картин, ни книжных полок. Пациентки подходят к ним, их окружает запах немытых тел, да и как еще, думает она, должны пахнуть те, кому нельзя ни помыться, ни переодеться в чистое? Вся одежда им не впору, иногда настолько, что даже пуговиц нельзя застегнуть, они ходят, волоча ноги, и она не может отделаться от мысли, что все эти женщины и выглядели бы, и чувствовали себя лучше, если б им только дозволено было носить собственные платья, собственную обувь.

– Доктор Кэмберуэлл…

– Простите, доктор…

– Прошу, сэр, скажите, когда меня выпустят?

– Доктор, мне надо с вами поговорить. Мне не спится.

Доктор Кэмберуэлл пятится:

– Ну-ну, дамы. Смотрите-ка, у нас гости. То-то вам радость, верно? Это мисс Моберли. Ее весьма интересуют подобные учреждения.

Стоящая чуть поодаль высокая пациентка в юбке, явно пошитой для женщины пониже, смеется:

– Дома для умалишенных, доктор Кэмберуэлл. Дома для умалишенных – вот какие это заведения.

– Мономания, – бормочет доктор Кэмберуэлл на ухо Алли. – С виду так же здорова, как и мы с вами, но затем ей вдруг начинает казаться, будто она сбрасывает кожу, как змея.

Пожилая женщина в перепачканной вязаной кофте, слишком теплой для этого времени года, теребит доктора за рукав грязной рукой. Под ногтями черные полумесяцы.

– Доктор, доктор. Ну пожалуйста.

Что – пожалуйста? Он отталкивает ее руку.

– Сюда, мисс Моберли, прошу сюда. Печальный случай, приступы отвратительного сквернословия, припадки совершенно неслыханной ярости.

Вот уже несколько недель она изучает литературу о душевных болезнях. И знает, что есть в Британии и другие врачи, которые сейчас тоже задаются вопросом о том, как связаны безумие и заточение. Бывают такие пациенты, пишет профессор Мэтьюз, которые производят впечатление совершенно здоровых людей, оказавшись в лечебнице, и при этом совсем не могут жить за ее стенами, однако же совершенно точно есть и те, чье помешательство из временного становится постоянным, стоит их запереть в сумасшедшем доме. И врачам тут приходится очень нелегко, ведь проверять подобные гипотезы на практике – слишком рискованно.

* * *

Мама не приедет на свадьбу. Она пишет, что не может оставить приют, не может оставить больницу, и раз уж Алли настаивает на том, чтобы выходить замуж не дома, а в Лондоне, значит, ей придется смириться с тем, что ее друзья и родные тоже не станут утруждать себя дальней дорогой. И если Алли себе вообразила, будто хоть в какой-нибудь больнице примут на работу замужнюю женщину, если она и впрямь поверила, что не выбрасывает на ветер все возможности, все перспективы, открывшиеся перед ней благодаря труду стольких людей, то она глубоко заблуждается. С каким стыдом маме придется сообщить мисс Джонсон, что Алли решила выйти замуж и что годы ее работы потрачены впустую. Может быть, говорит Алли, стоя с письмом в руках, им все-таки стоит отложить свадьбу, перекроить все планы и пожениться в маминой церкви, когда Том вернется из этой своей поездки. Это ведь всего каких-нибудь несколько месяцев из целой жизни, которую им предстоит прожить вместе. Тетя Мэри отбирает у нее письмо, нет, говорит она, отныне, Алли, ты должна блюсти интересы Тома. Элизабет всегда было трудно угодить, нельзя по приказу матери жертвовать и нуждами Тома, и своим замужеством. Это детей хвалят за послушание, а ты уже не ребенок, ты взрослый человек, которому приходится ежедневно принимать серьезнейшие решения. Живи так, как хочется жить тебе, а если предстоящее замужество тебя и вправду тревожит, то хорошенько еще раз все обдумай. Но если нет, то не позволяй человеку, даже не видевшему Тома, распоряжаться твоим и его счастьем. Ну разумеется, ты найдешь работу, я уверена, многие женщины предпочтут, чтобы их осматривала не девица, а замужняя дама, да и мужчинам-пациентам это покажется куда пристойнее. И тем более нам нужно, чтобы нервные болезни женщин лечили женщины, ведь столько женских психических расстройств начинается с переживаний, понятных только нашему полу. Да и люди, бывает, стыдятся обнажать перед другими не только свое тело, но и разум. Есть много вещей, знать о которых замужней женщине совершенно нормально. И, добавляет она, нет ничего необычного в том, что замуж тебя выдадут там, где в последние несколько лет и был твой дом. Уж не знаю, как Элизабет, но Альфред, думается мне, точно приедет.

Хотя бы в одном тетя Мэри оказывается права. Алли написала главному врачу психиатрической лечебницы в Труро, опубликовавшему недавно очерк о диагностике и лечении религиозной меланхолии, спросив, может ли она продолжить обучение под его началом, чтобы в будущем самой стать специалистом в области нервных и душевных расстройств. За завтраком ее ждет письмо, на конверте штемпель Труро, разумеется, пусть приезжает, он весьма рад тому, что наши лучшие выпускники серьезно интересуются лечением психических заболеваний. Он уверен, что с ростом числа лечебниц появится и больше возможностей для научных исследований и больше рабочих мест, а многие пациентки, несомненно, будут более расположены к врачу-женщине. Должность эта не оплачиваемая. Пока что им придется жить на деньги Тома, в домике, который он нанимает, а с грязной работой Алли будет помогать поденщица. Может быть, тебе поучиться у миссис Бридж готовить, неуверенно предлагает тетя Мэри. Тетя Мэри, которая за эти двадцать лет ни разу не держала в руках поварешки, не нарезала ни одной луковицы, совсем позабыла мамины воспитательные методы.

Они сходятся на том, что для флердоранжа и фаты она слишком стара, что нелепо будет врачу заливаться румянцем под белой кружевной вуалью. Наверное, в будущем, говорит тетя Мэри, будет так много врачей-невест, что они и вовсе не будут ломать голову над тем, как одеться. Уж наверное, дипломированные специалистки придумают, как с этим разобраться. Алли не станет обещать повиноваться мужу, Том говорит, что их браку не стоит начинаться с невыполнимых обещаний. Никто не поведет ее к алтарю, у нее, в конце концов, есть ноги. Они устанавливают новые порядки, строят дорогу, по которой идут. Медового месяца у них не будет, Том уже в Корнуолле, и работа отнимает все его время, он едва успеет приехать в Лондон на свадьбу. Но это того стоит, пишет он, все их старания окупятся с лихвой. Пенвеник взял какой-то крупный подряд в колониях, и теперь Тома посылают туда навести первые справки. Мистер Пенвеник не говорит, куда он отправится, весь проект – важнейшая коммерческая тайна; разумеется, он полностью доверяет Тому, иначе никуда бы его не послал, но могло так статься, что знай Том место своего назначения, то, возможно, выдал бы себя одной подготовкой к путешествию. Поэтому Том должен положиться на него так же, как он полагается на Тома, и если все пойдет хорошо, то они оба останутся в выигрыше.

Им присылают подарки. Мама Анни дарит им чайный сервиз: белые фарфоровые чашки с заостренными ручками и узором из желтых и синих тюльпанов, восьмиугольные блюдца и тарелки. Мать Тома отправляет им собственный серебряный кофейник, сахарницу, молочник, и все это на серебряном подносе с выгравированными на нем розами, который нужно будет постоянно начищать до блеска. Когда папа присылает Алли персидский ковер, весь искрящийся багряным и синим, она понимает, что он не приедет. Спустя пару дней приходит открытка: папе оказана большая честь, среди экспонатов всемирной выставки в Париже будет и его картина, и остаток лета они с Обри проведут во Франции. Мисс Джонсон присылает крутящуюся этажерку для книг, Манчестерская ассоциация женского образования – кожаный докторский саквояж ручной работы. А Обри, который никак не поздравил ее с дипломом, да и после похорон Мэй писал ей всего лишь раз, прислал вставленный в рамку рисунок веера, утонувшего веера. По которому расплываются, расползаются водоросли. Кораллом стали кости в ней[40].

* * *

Тетя Мэри не позволит, чтобы Том ночевал у них накануне свадьбы, но все же решается пойти против заведенных порядков и приглашает его с ними отужинать. Выставим холодные закуски, говорит она, какой еще ужин может быть в доме, где наутро дочка выходит замуж. Он приезжает раньше условленного времени, взбегает по лестнице, а за ним вдогонку бежит возмущенная Фанни. Заслышав его шаги, Алли и тетя Мэри замирают на месте с охапками белья и папиросной бумаги в руках, как будто их сейчас будут фотографировать. А что, если она его разлюбила, а что, если Том изменился и сюда войдет совсем не тот мужчина, которому она писала письма все лето? Она прикусывает губу. Тетя Мэри прикрывает бумагой панталоны Алли и идет к двери.

– Том, милый! – Она берет его за руки. – Как же тебе не терпелось увидеть невесту! Ну что, пойдемте вниз?

Алли бросает нижнюю юбку, которую она складывала. И зачем они только стараются уложить одежду так, чтобы она не измялась, если этой одежды никто не увидит? Никто не узнает, мятая у нее сорочка или нет. Даже здесь, в полумраке чердачного коридора, его волосы так и горят. У него усталый, отмеченный долгой дорогой вид. Но это и впрямь он, не порождение бумаги и воображения, а он – его плоть и кость, его кожа, его веснушки.

– Алли!

Покосившись на тетю Мэри, он целует ее в щеку, делает шаг назад.

– Ты… – Алли откашливается, – добрался благополучно?

– Нет. Впрочем, неважно. Как твое здоровье?

Он оглядывает ее с ног до головы, словно бы ее серая юбка и растрепанные волосы скажут ему то, чего не решается сказать она.

– Нервничаю. Но все хорошо.

Нужно ли и ей в ответ осведомиться о его здоровье, словно бы они только что познакомились, словно бы наутро они не поклянутся друг другу в вечной любви и заботе, а вечером не станут… близки? Ей кажется, будто она ощетинивается, будто бы они с ним – две кошки, запертые в одной комнате, два пытающихся соприкоснуться магнита.

Он взглядывает на нее.

– Я скучал по тебе. Я так рад, что приехал.

Тетя Мэри кашляет.

– Так, ладно. Через десять минут жду вас в гостиной к чаю.

Ее юбки струятся вслед за ней по лестнице, будто вода по камням. Время останавливается.

– И я, – отвечает Алли. Внизу хлопает дверь в гостиную. – И я тоже.

Она сглатывает ком в горле.

– Я получила письмо. Вчера. От доктора Кроссуина. Он пишет, что с радостью позволит мне у него учиться. Похоже, он не имеет ничего против женщин-врачей.

Том тянется к ней, касается ее волос. Но затем, передумав, опускает руку.

– Я очень рад. Я поговорил насчет тебя в сельской больнице, но так даже лучше. Да и в больнице, впрочем, всегда нужна помощь – если у тебя будет время. И желание.

– Или если нам нужны будут деньги. Спасибо, Том. Так, значит, ты не против, если поначалу я ничего не буду зарабатывать? Пока учусь.

– Милая моя. Мы ведь уже обо всем договорились. Если ты не против того, чтобы самой готовить еду, жить в маленьком домишке и обходиться без экипажа, как же я могу быть против твоего учения? И как знать, может, однажды ты станешь знаменитым врачом, а мне придется развлекать твоих аристократических пациентов и выпроваживать из дому элегантных дам, которые будут требовать твоего внимания и тратить попусту твое время.

– А вот и нет. Ведь меня как раз интересуют женщины, которых обвиняют в том, что они попусту тратят время врачей. Нездоровые женщины, нервические случаи.

– Ну тогда, я стану выпроваживать джентльменов с болями в спине. Но повторюсь, я не стану отговаривать тебя от твоего призвания, как и ты не станешь требовать, чтобы я отказался от своего путешествия. Кстати, мне велели готовиться к умеренному климату, не столь различному с нашим.

– Канада? – спрашивает она.

Или западное побережье, думали они, где недавно побывала комиссия «Тринити-Хауса»[41], по возвращении выпустив руководство, что там должно внедрить.

– Может, и Канада. Но зачем тогда держать все в тайне? Да и канадцы во многом нас превосходят, когда дело касается усовершенствования маяков.

И, стоя на лестнице в Блумсбери, они снова мысленно видят перед глазами земной шар, розовые мазки на карте. Климат в китайских договорных портах уж точно не назовешь умеренным. В Индии уже работают Стивенсоны. Никому и в голову не придет инспектировать восточное побережье Канады осенью и зимой. В Австралии жара, тем более в это время года. Новая Зеландия?

Том пожимает плечами, по-прежнему глядя на нее так, будто она вот-вот что-то предпримет, будто она позабыла сделать что-то важное.

– Нам пора спускаться, – говорит она. – Тетя Мэри…

– Тетя Мэри боится, что мы нарушим приличия. Или что мы нарушим приличия, находясь под ее крышей. Но скажи же, Алли… ты счастлива? Ты ждешь, когда наступит завтра?

У ее ботинок облупились носки, до завтра надо успеть их начистить. Она пытается облечь в слова то, что он хочет услышать, найти выражения для любви и желания. Не осторожничай она, то сказала бы, что в ней свершилась какая-то физическая перемена, что ее сердцу теперь как-то покойнее стало в груди, потому что он в нее верит. Еще ей хочется сказать, что теперь она крепче спит, а просыпаясь, не боится более того, чего боялась всю жизнь, – начала нового дня. Что ее пугает то, насколько он для нее важен. Не глядя на него, она кивает.

* * *

Они еще завтракают, когда приезжает Анни в сопровождении горничной, которая тащит шуршащий чехол с платьем на вытянутых руках, будто намереваясь так и поднести его к алтарю. Дядя Джеймс и мальчики привстают со стульев, как бы кланяясь наоборот.

– Доброе утро! Это что, Алли, яичница? Есть в такой день! А где же нервы, где твоя тонкая натура? Где, в конце концов, присущая всем невестам чувствительность?

– Осталась в классной комнате, вместе с фатой и послушанием, – отвечает Алли. – Съешь колбаску. Съешь две!

Тетя Мэри вытирает губы, складывает салфетку.

– Право же, девочки. Ну будет вам. Фанни, принеси, пожалуйста, чашку для мисс Форрест. А потом помоги Джейн – верно ведь, Джейн? – с платьем. Анни, положить вам яичницы?

Фанни и Джейн переговариваются вполголоса, Джейн уходит, и с лестницы доносится ее тяжелая поступь. Анни садится.

– Благодарю, миссис Данн, я уже позавтракала. Но чаю выпью с удовольствием, раз уж Алли не спешит одеваться.

Алли намазывает тост маслом. Она не станет изображать заливающуюся румянцем невесту, не станет играть роль, которая подстерегает ее, будто разверзающаяся у ног пропасть.

– Не знаю, с чего бы мне сегодня одеваться дольше обычного. Джордж – вот кто у нас всегда одевается самым последним.

Джордж, который недавно начал причесываться без напоминаний, теперь еще и помадит волосы, и всякий раз от этого скипидарного запаха у Алли встает перед глазами папина студия. Собираясь выйти из дому, он всегда поправляет воротничок перед зеркалом в коридоре и тщательно проверяет стрелки на брюках.

– Он еще и с девчонками теперь заговаривает, – вмешивается Фредди.

– Потому что с ними говорить интереснее, чем с маленькими мальчиками, которые только и знают, что задираться.

– Хватит, мальчики. Не сегодня!

* * *

Они стоят бок о бок перед зеркалом: Анни в медно-зеленом вечернем платье, для утренней свадебной церемонии она надела поверх вышитую бархатную жакетку, Алли – в млечно-голубом, которое пригодится и для рождественского праздника у Пенвеников, и для больничных танцевальных вечеров в Корнуолле. Анни подколола Алли волосы, прикрепила так и норовящую улететь в небо шляпу, которую Алли самой ни за что не удастся так закрепить шпильками, захоти она надеть этот наряд еще раз. Анни припудрила ей нос, нарумянила щеки, велела гримасничать и дуть губы, пока она зачем-то красила их помадой, ничем не отличавшейся от их натурального цвета. Маме бы это не понравилось. Разряженная, накрашенная – сама на себя не похожа.

– Так и хочется это все снять, – говорит она.

– То-то Том обрадуется. – Анни протягивает ей букет невесты – ирисы и гипсофилы. – Ты красавица. Идем!

Она сжимает цветы, Анни догадалась обрезать яично-желтую пыльцу с тычинок. Анни распахивает перед ней дверь, делает шутливый книксен.

– Приподними юбку, когда будешь спускаться, – говорит Анни. – Там под оборками есть петелька. Вот она.

– Анни, – спрашивает она, – Анни, как по-твоему, доктор Моберли Кавендиш – это чересчур?

Они выходят на лестницу. Анни смахивает что-то с плеча Алли.

– По-моему, доктор Моберли Кавендиш – это превосходно. И очень красиво. Идем. – Она подает ей локоть, и доктор Форрест вместе с доктором Моберли Кавендиш спускаются рука об руку к парадной двери, у которой их уже ждет экипаж.

* * *

Все едут провожать их на вокзал, все набились в один экипаж, мальчики, дядя Джеймс и Том уселись напротив тети Мэри, Алли и Анни – в юбочной пене, в смешении ног. Они открывают окна, чтобы впустить солнечный свет и шелестение летнего Лондона, доносящийся из парков детский визг и выкрики уличных торговцев, машинный гул мастерских и фабрик. Она размышляет о голосе Лондона, обо всех людях, которые в этот миг что-то говорят, – о болтовне лавочниц, о красноречии барристеров, о ворчании кондукторов в омнибусах. И за этим голосами таятся звуки, которые лондонцы уже давно не примечают, немолчный шум, принимаемый городскими жителями за тишину, свистки, пар, стук поршней, вместе с которыми сюда прибывают люди и письма, молоко из долин и шерсть с холмов, рыба во льду с побережья и глянцевые вишни из садов в Кенте и Хартфордшире. И в этих звуках тонет молчание реки, несущей суда, нагруженные специями и шелками, кашемировыми шалями, из дальних концов империи к галантереям Центрального Лондона. Слышно ли Лондон, думает она, из небесной выси? Как же птицы, перелетающие Ла-Манш, узнают этот город? Фалмут так далеко. Том говорит, что город отнюдь не тихий, что он полнится разной речью и разными ремеслами, как и сама столица. Там есть и парки, и скверы, хотя разве дети, растущие у моря, станут играть в парках. Из нашего домика моря не слышно, говорит он, но иногда ночью его будят ревуны или судовые колокола, и он понимает, что устье заволокло туманом. Реки на картах всякий раз напоминают Алли сосудистую систему, ее корни и ветви, но в Западном Корнуолле все как будто бы наоборот, это море словно бы впивается щупальцами в сушу, словно бы место, где им предстоит жить, мысок этого мыса, вдруг вот-вот станет островом.

К свадебному завтраку подавали шампанское, холодную курицу, ветчину и спаржу, винное желе и клубнику, и мальчики совсем разошлись, подталкивали друг друга в бок локтями, хихикали. Анни и тетя Мэри разговаривали о других свадьбах – о свадьбе сестры Анни, когда свадебный букет доставили уже после того, как отчаявшаяся мать Анни отправила младших дочек оборвать в сентябрьском саду все цветы, какие найдут, о свадьбе тети Мэри, на которую опоздавшая бабушка заявилась в траурном наряде. Том сидит напротив, его черные ботинки начищены до мраморного блеска – ради нее. Он надел новые серые брюки с прошитыми тесьмой швами – ради нее. Он сидит, как сидят мужчины, – подавшись вперед, упершись локтями в разведенные колени, чтобы уберечься от тряски. Он разговаривает, улыбается. Рукава пиджака задрались, обнажив запертые серебряными запонками белые накрахмаленные манжеты, за которыми скрываются мускулы, загорелая кожа, золотой подшерсток. Вечером, думает она, вечером… Дядя Джеймс улыбается ей, и, встретившись взглядом с Томом, она безмолвно отвечает на заданный его вскинутыми бровями вопрос.

Да. Она счастлива. Она ждет, когда наступит завтра.

Примечания

1

В противовес мужским клубам в XIX веке в больших количествах появлялись и женские клубы самого разного уровня – от дорогих, где членство стоило несколько гиней в год, до клубов, которые были чем-то вроде центров образования и поддержки. Элизабет и ее мать организовали как раз такой центр поддержки для нищих женщин и проституток, и название «клуб» было очень важно для них как для активных участниц суфражистского движения. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Традиционная валлийская выпечка или хлеб с сухофруктами.

3

Служанка-сиделка (monthly nurse) – женщина, которую нанимали на короткий срок для помощи во время родов и в послеродовой период, когда зачастую роженица была надолго прикована к кровати.

4

Цитата из трагедии «Юлий Цезарь»: «Он, как Колосс / Загромоздил наш узкий мир собою…» (Акт 1, сцена 2, перевод П. Козлова).

5

Евангелие от Матфея, 6: 17–23, текст приведен в Новом русском переводе.

6

Имеется в виду мнемоническое викторианское стихотворение для запоминания английских королей и королев.

7

Dissolution – английский термин, обозначающий ликвидацию католических монастырей при Генрихе Восьмом.

8

Воскресные книжки (Sunday Books) – хрестоматии с рассказами нравственно-поучительного характера, которые в викторианскую эпоху полагалось читать детям по воскресеньям после церкви (вместо подвижных игр, которые в этот день не поощрялись).

9

Считалось, что увидеть одну сороку – к печали, две – к радости.

Первые строки известного детского стишка.

10

Евангелие от Матфея, 6:4, синодальный перевод.

11

Джозефина Батлер (1828–1906) – известная английская суфражистка и активистка, помимо всего прочего боровшаяся за отмену Акта о заразных болезнях (принудительного гинекологического осмотра, которому могла быть подвергнута любая женщина, заподозренная в проституции).

12

Принцип неприкосновенности личности, один из основных институтов англосаксонской правовой системы.

13

«Гамлет», акт 1, сцена 2, пер. М. Л. Лозинского.

14

Промыслом Творца

Ведомые, шагая тяжело,

Как странники, они рука в руке,

Эдем пересекая, побрели

Пустынною дорогою своей.

(Джон Мильтон, «Потерянный рай», пер. А. Штейнберга.)

15

Евангелие от Матфея, 27:46, синодальный перевод.

16

Евангелие от Марка, 9:24, синодальный перевод.

17

Бойтесь данайцев, дары приносящих (лат.).

18

Псалом 129.

19

Элизабет Блэквелл (1821–1910) – первая британская женщина-врач, получившая диплом о медицинском образовании и вошедшая в единый врачебный реестр Медицинского совета Великобритании.

20

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – известная сестра милосердия, активно внедрявшая принципы санитарии в уходе за больными.

21

Главная и самая длинная улица в центре Манчестера.

22

Nursery Tea, Детский чай, – нечто вроде полдника, который подавали обычно в детской, с более простым, но сытным меню, в который входили сэндвичи, вареные яйца, хлеб с вареньем, иногда пудинги и булки.

23

The Englishwoman’s Domestic Magazine – основной «женский» журнал, который издавал с 1852 по 1879 г. Сэмюэл Битон и в работе над которым участвовала его жена, миссис Изабелла Битон, прославившаяся своей книгой по домоводству, которая на долгие годы стала основным пособием по содержанию дома для английских домохозяек.

24

Античная печь, которая находилась за пределами жилого помещения, но благодаря системе труб, проведенных в стенах и под полом, отапливала дом теплым воздухом, который шел по этим трубам.

25

Откровение Иоанна, 4: 6, синодальный перевод.

26

Старинный аристократический род, ведет историю с XII века.

27

Один из Шетландских островов, охотничье угодье.

28

Имеется в виду Сенат Лондонского университета.

29

Евангелие от Матфея, 6: 17–23, текст приведен в новом русском переводе.

30

Генри Модсли (1835–1918) – британский психиатр, профессор Лондонского университета.

31

Элизабет Гаскелл (1810–1865) – английская писательница викторианской эпохи.

32

Обыгрывается строка из популярного религиозного гимна All things bright and beautiful, где в одном из куплетов говорится, что Господь посадил богача в замке, а бедняка – у его ворот в соответствии со строго определенным иерархическим порядком.

33

Элизабет Гаррет Андерсон (1836–1917) – первая женщина, получившая в Англии квалификацию врача и хирурга.

34

Алли имеет в виду Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла, главу 13.

35

Шекспир, «Буря», акт 1, сцена 2, перевод Т. Щепкиной-Куперник.

36

Воспитательный дом Томаса Корама, или больница для подкидышей (Foundling Hospital), – первый благотворительный детский приют, основанный в Лондоне в 1739 году капитаном Томасом Корамом. Сюда попадали новорожденные сироты, подкидыши, дети из очень бедных семей и дети матерей-одиночек.

37

«Гамлет», акт 4, сцена 5, пер. М. Лозинского.

38

Тридцать девять по Цельсию. Используется шкала Фаренгейта, Британия перешла на шкалу Цельсия только в 1962 году.

39

Дама Мэри Шарлиб (1845–1930) – одна из первых британских женщин-гинекологов.

40

Шекспир, «Буря», акт 1, сцена 2, перевод Т. Щепкиной-Куперник.

41

Официальная навигационная организация Британии.

Content

Сара Мосс
Фигуры света

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания