Улья Нова

Собачий царь

© Нова У., текст 2016

© Тимофеева В., иллюстрации, 2016

© Кузнецова А., предисловие, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Предисловие

Улья Нова – литературное имя писательницы, чьё настоящее имя ещё больше напоминает псевдоним, поскольку она полная тёзка члена одной очень известной семьи, оставившей неизгладимый след в российской истории. Сочетание её паспортных имени и фамилии вызывает в воображении образ строгой бабушки в белом воротничке, с гладким зачёсом платиновой седины, столь резко контрастирующий с юным и дерзким обликом этой стильной современной москвички, что имя можно было оставить и своё – такие имена часто присваивают люди, которым куда меньше повезло.

Тем не менее литературное имя получилось говорящим: тексты этой писательницы похожи на ульи. Каждый новый роман вырастает, как соты, из ячеистых структур абзацевой архитектоники. Эти соты заполняются пёстрой пыльцой наблюдений и впечатлений, загустевающей в плотный, ароматный, чуть терпкий и немного вязкий текст.

И возникает вита нова – новая жизнь, невиданная, причудливая, какой ещё не было: каждый роман Ульи Новы – замкнутый, самодостаточный мир, живущий по законам собственной природы.

Эти вселенные роящихся образов и похожи и не похожи одна на другую. Похожи единством приёма – писательница говорит голосами своих героев, погружая читателя в их индивидуальные миры, нередко экзотические. Так, в романе «Лазалки» мы видим мир глазами маленьких детей, смотрим на окружающую действительность из самого детства, ойкумена которого – двор и окрестности. И в реалистическом повествовании возникает неожиданный сдвиг, делающий его сродни фантастическому, не нарушая законов жанра.

А непохожи потому, что герои всякий раз новые, миры иные, голоса разные.

В романе «Собачий царь» с жанровым подзаголовком «роман-оберег» основное действие происходит в современной Москве, однако мир его героев куда пространнее любого чётко очерченного локуса.

Мир этот – мифологически-сказочный. Правят им древнейшие божества, они же – человеческие просьбы: Дайбог, Недайбог и Избавьбог.

Помазанники этой троицы – лукавые цари: Вихорь Вихорович Придорожный, что спутывает все тропинки в дальней русской глубинке, и Лай Лаич Брехун с тремя псами-осведомителями, выискивающими недотёп. Брехун подговаривает нестоличных мужчин съезжаться в Москву, там даёт им подлые задания, всех неуспешных превращая в собачьи своры, и судьба их тогда – проживать каждый день как последний.

Есть в этом мире и герои, которые в русской традиции отнюдь не полубоги. Это бабы у разбитых или пока ещё целых корыт, деды, раздающие рекламу у метро, зазывалы у ресторанов, бомбилы на перекрёстках, девицы, вышедшие покататься по московским проспектам на роликах и похищенные хтоническими чудовищами в вековую офисную тоску, которую развеет ненадолго разве что вечерний Разгуляй. Словом, обыкновенные москвичи, добрая половина которых москвичами не рождается, а становится. Поэтому у одного московского жителя есть сестра в тайге, косматая да бельмастая, но родная и кровная. Стыдится он её, но регулярно навещает на «Чайке», отмывает и забирает в гости. А у другого москвича, скоробогатого, осталась в городке трёхэтажном, с ткацкой фабрикой, брошенка…

Через язык романа проходят немосковские широты: архангельский сказ, юмор вологодских бухтин, стиль заговоров и заклинаний тайги, где тропинки с чудинкой обманывают пробирающихся через хвойные заросли путников.

Литературный фольклор развивается в фонемах и образах народной демонологии: домовой Нехотка, Куприяниха-песельница, на опушке за оврагом похороненная; Храпуша, Хрипуша, Зябуха да Дремлея, золовки Недайбога; и пузыри земли помельче: зимцерлы, омутницы, люмбелы, дзевои…

Так современный пласт сюжета обретает сферическую объёмность: историческую глубину и широту российской географии. А история с географией прирастают живым и узнаваемым культурным слоем настоящего времени: холодильники и мобильники, Сам-Первый с Самим-Вторым, то бишь президент и премьер; бородинский хлеб с пошехонским сыром и телевизор, вездесущий настолько, что даже явился в бреду деревенской бабе, замерзающей у могилы соседки.

Особенно колоритно встречаются сказ с актуальностью (современностью?) в описании телерекламы, которое вечно голодный мужик-недотёпа, отправленный сожительницей из таёжной деревни в Белокаменную на заработки, письмом домой отправил: «Улыбается с экрана молодая да чужая. Накрошила в чугун всякой зелени, редиски и огурца, перед носом тот чугун пронесла и ушла куда-то в синие двери, даже для приличия откушать не предложив. Йогурты в пасть суют, а лизнуть не дают…» Так выглядит главный движитель этого мира – жор московский. Не голод привычный, сгоняющий в столицу люд из бедствующих регионов, а именно жор, заставляющий сытых людей страдать неутолимым аппетитом.

Эту алчность, это неумолчное «дай», ставшее постоянным шумовым фоном романа, выражает и развёрнутая метафора – ужение рыбы. День и ночь под Нагатинским мостом сидят над прорубями скрюченные мужики – метафизическая картина брейгелевской выразительности. Золотую рыбку (или сказочную щуку) надеются выловить. Весна пришла, и только рыбаки её не заметили: «Никуда они с места не сдвинулись, ничего они в воздухе не чуяли, на растрёпанное солнышко не глазели, голосистые гудки городские мимо ушей пропускали. Изредка дымили папиросками. За лунками понуро следили и проснувшуюся рыбу прикармливали». Пока не унесло их на отколовшейся льдине.

А весна наступила, когда укатила восвояси зима, которая тоже в столице не прописана: московская зима – это, оказывается, Зина Озёрная, та самая брошенка из казкого городка, оставленная мужиком Башляем, который открыл пельменную в Первопрестольной и так разжирел, что Зина, бросившись было за ним через озеро и достигнув Белокаменной уже озёрницей, – не узнала его и не отомстила…

Здесь за каждым героем – своя сказочка, и что кому на роду написано – хранит таинственная книжка, притаившаяся в пустой библиотеке рыбацкого посёлка, причём в отделе периодики. То есть нет конца этим сказкам о рыбаках и рыбках: завершаются одни – начинаются другие. Но вот беда: герои-то не знают, что их судьбы на суровой берёзовой бумаге записаны, и всё норовят перепрыгнуть в сказочку поскладнее своей, оттого и страдают в финале сильнее, чем начали.

Так, девушка Липка, у которой умер любимый пекинес, однажды встала на ролики и исчезла из московской родительской квартиры – покатилась и докатилась до эротической сцены с Собачьим царём на Лихоборских Буграх: «Веселился Брехун, девицу развлекал, себя ублажал, неслись они на сером волке по дну моря-одеяла, разметались золотые волосы, растрепались взмокшие патлы, пропотели оба, ослабли, всё равно молчали да скакали как полоумные». А в конце книги вынырнула Липка дивой в жинсах, брезгливо покидающей жилище очередного не оправдавшего надежды краснобая-царевича, наследника престола Лаева.

Но почему же всё-таки «роман-оберег»? Не потому ли, что сказка ложь, да в ней намёк, а кто предупрежден, тот защищен?

И самый сильный оберег для всех героев невесёлых сказок нашёл, взглянув вверх, а не вниз, лохматый пёс, когда-то бывший мужиком и имеющий надежду вернуться в человечий мир, потому что Собачий царь раз в тридцать-сорок лет отпускает одного такого бедолагу рассказывать людям свою грустную сказку, чтобы уважали Собачьего царя (и боялись). Оберег этот – красота мира, полного неразгаданных тайн, а значит, и надежды для любого бедолаги (из нас?): «Однажды, на самом краю Зимы, в небесах над городом возьмут и остановятся облака. Почему они это, не знаю, может быть, от снега устали и решили передохнуть. И вот, грустишь ты, Молчальник, укрывшись от чужих глаз за двумя рядами богатырских лип, а над твоей головой облака замерли и висят…»

Красота, как известно, спасёт мир, а в нем – тех, кто умеет её видеть.

На том сказка не вся, да больше говорить нельзя.

Зато можно читать.

Анна Кузнецова

Глава 1

Топтыгин

С судьбой Топтыгин согласен, но помалкивает и виду не подаёт. И тем не менее все будние дни, какой ни возьми, имеют обыкновение час за часом нищать, истончаться, потихоньку в вечер превращаться.

Прокуковало радио рабочий полдень. Пора из берлоги родной вылезать. Пробуждается Топтыгин от бездействия, по волшебству обретает вид хитроватый и прищур вороватый. Гром ещё не грянул, можно было бы часок помечтать на ту тему, кто она, эта тараторка из радио, которая, что ни день, весело и бойко прославляет целебные свойства подорожник-травы. Но Топтыгин уже отмахнулся от газетки. С горечью отключает он тараторку и боязливо поглядывает на часы. Не в силах усидеть на месте, срывается с тахты. Ох и летает по квартире – не мужик, а ласточка перед грозой. Тут Топтыгин возится, пиджак щёткой царапает. Там Топтыгин шуршит, папиросы разыскивает. И в шкафу наглаженное раскидывает, разложенное по полочкам разбрасывает, возмущаясь, куда же делись штаны.

Готовится Топтыгин к бегству, за сборами озадаченно потирая щетину на подбородке. Щетина у него растёт островками, словно на болоте осока колючая, очень уж вид придает подозрительный. Поразмыслив, решает Топтыгин и сегодня как-нибудь обойтись без бритья: а то в спешке рука дрогнет, будешь потом весь в порезах ходить.

Теперь, кажется, к побегу готов. С нетерпеливым трепетом выплясывает он у двери, надвигая ботинки. Но случается же изо дня в день, как по расписанию: только обрадуется Топтыгин-человек, что судьбу вокруг пальца обвёл, тут же громом из ясного неба раздаётся торопливое скрежетание ключа в замке.

Антонина-жена с порога бессловесно торжествует. Брови её – ондатровый воротник, запахнутый в сильную пургу. Прошибает орлиный взор Топтыгина до хребта, отбивая тягу к сопротивлению, заставляя без оправданий уронить голову и покориться судьбе. Чтобы не пускать на самотёк жизнь косолапого, эта женщина степенная и важная целый день ломала голову, как бы убежать с работы пораньше. Уж она наплела про электрика, про новую люстру обмолвилась, кому надо их прогулы припомнила, до хрипоты побрехала со сменщицей, не без слёз пошепталась с хозяйкой – всё же вырвалась на осенний рябиновый холодок.

Задыхаясь, бежала по парку Потаповна, каблуками давила красные яблочки. Из-под ног её срывались в небеса стаи перепуганных голубей. Когда она неслась по улице, в наискось застёгнутом плащике, в сбившейся измятой косыночке, удивлённые вороны на ветках качались и неодобрительно вослед каркали. Она шептала осипшим голосом извинения, когда сумками нечаянно рвала чулки. А ещё старалась в спешке не прибить дитё малое и не раздавить собачонку на тонких лапках, породу которой вслух при людях говорить неприлично… Всю дорогу жена мчалась, как карета «Скорой помощи» по платному вызову, вот почему теперь команды вырываются из её горла с кашлем. Шёлковые подвитые волосы превратились в подмокшее сено. А по румяным щёчкам катятся капли пота, похожие на куриный бульон, и виснут на многоступенчатом подбородке.

Плащик летит на вешалку, ботики срываются с ног, в три прыжка вторгается Потаповна на кухню. Кастрюли покорно вскакивают на плиту: кипят, бурлят, громыхают литаврами крышек. Чайник трубит-заливается, сковородки чирикают и шипят, нож сверкает и крошит, морковь шаркает туда-сюда об тёрку. Чудится издали, что партизанский отряд разъярённых баб шумит и потеет, самозабвенно стараясь вырвать Топтыгина из обычной безмятежной одури. Не тратя время на разбирательства, жмёт жена на худенькое плечико, приговаривает: «Садись, горе». И опускает кроткого на табурет.

Дымится перед Топтыгиным полная тарелка щей, вкладывается в его руку ломоть хлеба, в другую, онемевшую и повисшую плетью, вставляется ложка. Золотая баба Потаповна усаживается рядом, подпирает кулаком щёку, разглядывает исподлобья, как Топтыгин покорно обжигается супом. Не жена глядит, а сыч следит, как он безропотно уплетает тугое мясо с прожилками. Каждые полминуты эта самая жена, словно крыло, вскидывает руку в часах и кукует во весь голос: «Не копайся», отчего сосредоточенный на еде Топтыгин вздрагивает, рискуя подавиться, обжечься или от испуга слететь с табурета. «Как с ребёнком, честное слово, мять тебя размять», – бормочет он с набитым ртом. За это перед измученным Топтыгиным вырастает холм гречневой каши, увенчанный тремя сардельками и маринованным помидором, а в безвольную руку его вкладывается почерневшая кривозубая вилка.

Топтыгин поглядывает на жену неприветливо, ковыряет гречневый холм неохотно, сардельку прокусывает, морщась. На самом деле он доволен, но мастерски это скрывает. А как не радоваться, когда сроду так не кормили Топтыгина, еды не подавали, к столу не подзывали. До прошлого мая жил он на пороге, чаще всего на лестничной клетке валялся, а соседи над ним головами качали и рты кривили. Эта самая Потаповна-жена, которая теперь так бережно его сторожит, раньше хуже мачехи выставляла за порог и у каждого встречного допытывалась: «Нет ли таблетки такой, чтобы потихоньку без алкаша косолапого одинокой остаться?» Так продолжалось до тех пор, пока не началось у неё соревнование с соседкой, поглотившее простодушную Потаповну с головой. Олимпиада вспыхнула в тот день, когда купила нижняя мобильный телефон и тут же прибежала хвастаться. Писклявый звоночек сотворил чудо: навек пробудил Потаповну от безразличия к удобствам. Под вечер условие упёрлось остриём в голодный живот Топтыгина: «Хочешь иметь потолок над головой, пол под ногами – становись специалистом, доллар в дом неси. Не хочешь – убирайся, не то подкуплю кого следует, изведут».

Писклявый звоночек соседкиного телефона настойчиво трещал в памяти Потаповны. Ох, не давал он ей спокойно спать. Эх, не давал чаёк хлебать, колбаской заедая. Не спала, не ела жена три дня. Потеряло пять кило тело её. Что ни утро – в раковине седые волосы клоками лежат. Что ни вечер – на кухне пузырьки с каплями полками стоят. Уж неделя прошла, не забылся писклявый звоночек, в животе у жены и в груди звенит. Велит ей срываться с места насиженного, зовёт бежать по переулкам. «Надо-надо, – подсказывает, – пристроить косолапого, чтобы груши он не околачивал».

На восьмой день деньги, скопленные за всю жизнь на чёрные дни, одним махом сняла Антонина со сберкнижки. Сколола ржавой скрепкой ту стопку, ни большую, ни малую, и бродила вокруг жёлтого магазинчика, обсуждая сама с собой «за» и «против». Весь вечер потом разные звоночки наперебой шумели под ухом Топтыгина. Ни на балконе с папироской, ни в уборной за дверью от них не укрыться, на лестнице и то слыхать. Так нагуделась жена мобильным, что он несколько дней у Топтыгина во всём теле отдавался, на все лады сердце с ходу сбивал.

Но недолго суждено было Потаповне радоваться. Прибежала соседка поздно вечером, пальчиком поманила в гости, а насчет какого праздничка, молчит, ничего не говорит. Руки белые в бока уперла, зубами золотыми сверкает, чего-то затевает. Завела простодушных Топтыгиных к себе в логово, на кухоньку затащила. «Вот, – говорит, – знакомьтесь, новая стиральная машина». В общем, убила на месте обоих. Чувствительная к таким вещам Потаповна моментально от завести обмерла. Топтыгин окочурился следом – от дурных предчувствий. «Ох, плохая примета, что соседка купила себе стиральный агрегат. Эх, нехорошо, что соседка целую смену белья в него укладывает», – так предчувствовал Топтыгин. И не ошибся. Поселилась в жене зависть лютая, зависть бабья, не на день, не на два, на всю оставшуюся жизнь.

Тут бы сказочке и конец, но на другой день, надо же, возвращалась Потаповна с работы, а соседке новую дверь ставили. Не картонную, не драную, не словами срамными изрисованную. Ставили соседке дверь металлическую, настоящего Илью Муромца среди дверей. Поняла тогда Потаповна (сроду она отличалась здравым умом), что такую дверь заводят люди путные, не паляндры, не любмелы, не дзевои, одним словом, не сброд нечёсаный. Ко всему тому в придачу догадалась Потаповна, что за дверью за такой хранятся рублики, как в сбербанке, деревянные, упрятанные. А ещё за дверью той хранятся камешки, кольца, часики да чайники тефалевые, из шифона кружевные комбинации да из норки драгоценные шубеечки. Проснулись в бабьей голове фантазии, засверкали в разуме видения, что ещё за дверь соседка спрятала. «Кошелёк-самотряс у плутовки есть! За диваном он лежит, под половицами или прибран под шкафчики, за полочки…» – так покой из жизни уносится, улетает малой птицею-певицею.

Что ни день, идёт Потаповна с работы вся в слезах. Что ни ночь, лежит жена, глаза разомкнуты. Как кино, проносятся видения; так мысль по потолку и скачет. Только эти мысли все бессвязные, только те виденья все грошовые, только слёзы те одна истерика. Не находит бабий разум выхода, всё сильней от злости задыхается, от трескучей зависти загибается. И, естественно, к превеликому сожалению, сказочка на этом не кончается.

Как-то раз пришла Потаповна раньше двух часов домой, на балконе бельишко вешала, расправляла штопаные тряпочки. Вдруг машина грузовая гикнула, загудела что-то по-звериному, вмиг соседка из подъезда вырвалась и давай шептать чего-то грузчикам. А Потаповна-то на балконе простужается, от внимания вспотела вся, уж она глаза сощурила, уж и перегнулась как нешуточно. Так немудрено жену и выронить. Привезли к соседке спальный гарнитур. В целлофане носят к ней диванчики, в целлофане носят стол и креслица, с умыслом целлофан кой-где надорван… Вечером стряслась с Потаповной горячка, и совсем не помогали капельки, в уксусе не выручали марлицы. Через три часа приехала «нескорая», записали всё, давленье смерили, впредь советовали не нервничать. И тогда Топтыгин вновь почувствовал, что готовит ему испытания жизнь.

Купила Потаповна новую хлебницу и три простынки с хризантемами. Сделала она прическу «ягнёночек», а косынку капроновую, с люрексом, сказала, что это ей на женский день преподнесли. Вот и зажили счастливо. Антонина поласковела, а Топтыгин и рад: чем баба ни утешилась, все добро. Только вот снова недолго длилось спокойствие: завела соседка кухонный комбайн, на весь дом гремела, что-то резала, на весь дом шумела всяким миксером. Зазвала Потаповну на пироги. А Топтыгина не привадила. «Не пущу, – шепнула, – охламона в дом».

Шла Потаповна на следующий день и плакала, на ходу катились слёзы по щекам. До чего же были слёзы те солёные, а какие те слёзы были горькие, словно сине море размывало тушь, по щекам лилось, по сумке капало да на камни, на асфальт и падало. Привязался к ней на улице оборвыш, виду совершенно неприличного. Ростом не велик, взглядом чересчур востер, с редкой неухоженной бородкой, с патлами лохматыми-кудлатыми, в жинсах, на срамных местах залатанных. Подкатил упрямо и решительно, чуть не сбил испуганную женщину. Незнакомца брови разнопёрые: правая черна, седая левая. Незнакомца пиджачишко рваненький, сто пудов с плеча чужого носится. На спине рюкзак большой болтается. На руках колец-то не приметила – больно удивил в левом ухе болт. Не успела женщина опомниться, не нашлась, как лучше отмахнуться ей, а уж незнакомец улыбается, за холодную ладонь схватил Потаповну, объясняет тихо, уважительно: «Здравствуй, ненаглядна Антонинушка. Вот и угораздило нам свидеться… Ничего мне можешь не рассказывать, обо всех твоих напастях извещен. Знаю: не живешь, а прозябаешь. По колено в долгах увязла. Надрываешься, как семижильная, ради горстки измятых рублей…»

Как не растеряться бедной женщине? Как от чар таких ей не растрогаться? Можно ль не исполниться доверия, если голос незнакомца ласковый, словно знает он её страдания, словно может он помочь злосчастию. «…И за что наказанье тяжкое терпеливо сносишь двадцать лет: виснет на горбу твоем увалень, мужичонка без стыда, без совести. До копейки, до последнего зёрнышка проедает-пропивает твой труд. Надо ли с лентяем нянчиться? Что не выберешь мужчину дельного, положительного и одинокого, на все руки умелого мастера или специалиста с умом? Есть такое в народе поветрие: клюют петухи слабую курицу, истязает Недайбог бабу невесёлую, на голову ей шишки сыплются, палки ей в колёса летят».

Никогда не слышала Потаповна, чтобы складно так слова сплетались. Никогда не видела Потаповна, чтоб таким умом глаза светились и лучилось чтоб расположение из такого вида неприличного. Речи ей навстречу льются сладкие, но слова текут вполне рачительно, не на ветер те слова пускаются – каждое обдуманное, веское: «Наблюдал я за тобою издали. Всюду бродят мои поверенные. Возле каждого подъезда московского мой дозорный иногда появляется и прохожим в душу глядит. Поначалу я не сомневался: тетка ломовая, закалённая, прошибёт любое препятствие, гору на пути свернет. Не один день, не два – многие месяцы доставлялись мне свежие вести и дремучей безнадёгой огорчали. Как же, думаю, так получается? Что ещё случилось с Потаповной? Может, опознались доносчики? Поослепли осведомители? Вместо каменной бабы Антонины за тетерей сонной наблюдают? Знаю: навязалась соседка, душу истрепала, сердце вымотала, будто бы нарочно своим счастьем назойливым и достатком дородным извела тебя…»

Варежку разинула Потаповна и от изумления обмерла. Продолжал незнакомец вкрадчиво: «Долго над твоей бедой я раздумывал, сказочку твою в уме листая, многие недели ус жевал. Не спешило появляться решение, по дороге где-то буксовало, средь лесов непролазных заблудилось да в овраге многоруком увязло. Но вчера, перед сном, поздним вечером наконец чего-то доехало. Горю твоему помогу. Слушай же: Лай Лаич я, Брехун – по прозвищу. А иначе говоря – Собачий царь. Я на всю Москву один-единственный. И по всей земле от края и до края заместителя мне не ищи. За участие в людях я прославился, за поддержку и заботу знаменит. Я успешно занимаюсь промыслом, дело моё быстро развивается, что ни день, растет число желающих с Брехуном, со мною, повстречаться. До чего настырны просители! Сколько требуют к себе внимания! От наплыва людского разрываюсь, каждая минута на счету. Нету времени Брехуну мне умыться, некогда бедняге мне побриться, в зеркало неделю не гляделся, не припомню, обедал или нет. Ой, как нужен мне хороший работничек… Вот какое к тебе предложение: ты отдай мне увальня-Топтыгина, уступи мужика косолапого – работёнка срочная имеется, будто шуба, по его плечам. Если в просьбе моей не откажешь, бабой мнительной да жадной не окажешься, шапку долларов тебе пожалую и соседку окаянную уйму. Так что зря ты, душенька, расплакалась. Ни к чему теперь тебе печалиться. Все пойдёт по-новому, по-гладкому, скоро сказочка твоя поправится… Если зародил в тебе доверие, если угадал твои несчастия, утирай-ка слёзы. На салфеточку. Шли Топтыгина ко мне в помощники».

И случаются же чудеса в Москве! Чем не чудо, что такая женщина, больно уж по жизни недоверчивая, очень уж с людьми-то осторожная, слишком с незнакомцами опасливая, вдруг прониклась к Брехуну доверием, обрела к нему расположение, убедила муженька-Топтыгина, что работы лучше и не сыщется. А подробности умолчала.

Одним словом, не по своему желанию, а по суматошной бабьей прихоти угодил Топтыгин в собачью жизнь. Испытания на него навалились. Глаз да глаз за ним наблюдал. За усердие ему полагались обед, газетка, тараторка в радио и обещался «в очень нескором будущем» мобильный. А вообще-то говоря, поглотив курган гречневой каши, Топтыгин неделю сыт по горло, на киоски с курами гриль не глядит, от магазинов бежит бегом, от запаха пирожных-чебуреков зажимает нос. Вот тебе и Дайбог.

Одним махом закинув в нутро крепкий до горечи чай, единственный отныне и вовеки дозволенный ему напиток, Топтыгин решительно утирает рот пятерней. Хлопнув ладонями по коленям, отрывается он от табурета, давая понять, что готов. Ведь всегда проще изобразить лицом и телом охоту работать, чем нехотя тащиться из-под палки, преодолевая лень, стыд и тягу выпить.

Вот Топтыгин уже перед зеркалом, прилаживает расчёской бесцветные прядки на свои места. Только чего это он сжался? Чудно копошится и невпопад осыпает жену кучей бестолковых вопросов про нижнюю соседку и её недавние приобретения. Внезапным участием к соседкиному хозяйству обычно безразличный к таким делам Топтыгин озадачивает даже намётанный ум. Задетая за мозоль, Потаповна вспыхивает и грустнеет, теряя бдительность. Но через минуту она уже опомнилась, наблюдает этот цирк из-под бровей, хмыкает на вопросы, ища подвох.

Под её буравящим взглядом Топтыгин утихает, очень надеясь, что жена проморгает и выпустит его в стареньком пиджачишке, в родных и близких для тела тренировочных штанах. Но Потаповна налетает птицей-орлицей, требуя немедленно переодеться. Немного помолчав, Топтыгин соглашается на всё, понимая: для неё в эти минуты судьба решается, а вблизи судьбы любая баба – чистый керосин, лучше спички к ней не подноси. Без пререканий облачается он из затрапезного в приличный вид. Покорно надевает брюки синтетические, кусачие. Безропотно накидывает, по мнению жены, солидную куртку, в каких ходят все порядочные специалисты, купленную на базаре. Теперь Топтыгин напоминает человека внушительного и готов продвигаться по жизни.

Много на свете разных примет, но не всякая поможет разобраться, кто сегодня в жизни распоряжается: Дайбог или Недайбог. Такие приметы на дороге не валяются и огласке не подлежат. Их каждый под свой рост сооружает, по своим плечам выкраивает. И у Топтыгина своя примета имеется. Иногда ему всё же удаётся заболтать Потаповну до одури, и она, уши развесив, допускает выскользнуть из дому не в жёстких ботинках из каменного кожзаменителя, а в старых чоботах-вездеходах, пыльных и жёваных. Которые, как уверен Топтыгин, умрут вместе с ним и понесут сам не знаю куда. В этом и заключается примета, удачный будет день или так, махнём не глядя. Если повезёт Топтыгину выскользнуть из дома в чоботах-вездеходах, можно без натуги отдаться ходу истории, и пойдёт та история как по маслу. Правда, старухи, исклёванные судьбой, поговаривают, что Недайбог и Дайбог бок о бок летают, друг на дружку шипят, вполголоса переругиваются, от этого у каждой приметы оборотная сторона имеется. Если даже и повезёт Топтыгину выскользнуть в чоботах-вездеходах, значит, заметив подвох, воспламенится в лифте Потаповна. И весь спуск до первого этажа гореть косолапому заживо в синем пламени супружней ярости.

Чтобы Топтыгин по пути в переулок не свернул и неизвестно куда не побрёл, чтобы косолапый, заблудившись, не заглянул в винный магазин, жена провожает его, деловито помалкивая по дороге. Вовремя пойманный, ковыляет он в новеньких чоботах из каменного кожзаменителя, а Потаповна от гордости светится ярче, чем окрестные чахлики-фонари. Так она рада и довольна, что даже не стесняется взять Топтыгина под руку, чинно плывёт рядом, с торжествующим видом поглядывая на худеньких прохожих, грозя зашибить неохватными телесами любого, кто неловко подвернется на пути.

Каменные ботинки беспощадно вгрызаются в Топтыгина. Он мужественно прихрамывает на обе ноги. С каждым шагом чувствует зарождающиеся мозоли. Изо всех сил старается сохранять на лице сосредоточенное выражение, какое подобает специалисту, идущему под руку с женой. Тем временем печаль и отчаяние жалят его душу, ведь он уверен: Недайбог опять захватил жизнь. Топтыгина не проведёшь, знает наперёд: сдерживая слёзы боли, ковыляет в дрянной день, где натрёт ещё немало мозолей на сердце и на душе. Потому что примета: с чего песня начинается, о том и поёт.

К метро Топтыгины подходят ближе к вечеру, когда толпы добросовестных работничков возвращаются восвояси, по домам. Жена берёт в свои руки установку Топтыгина: чтобы он занял место не близко, не далеко от затуманенных дверей, выводящих народ из подземелья на воздух. Топтыгин сам размещается грудью к толпе, это значит, что он будет стоять как вкопанный в асфальт памятник самому себе и проведённому с пользой дню своей биографии. Мало что в мире способно сдвинуть Топтыгина с места до девяти вечера, а ведь и тут не обошлось без участия жены. Потому что никогда не знаешь, вернулась она домой или бродит где-то неподалеку. Иногда она стоит возле овощного киоска, скрывшись за очередью покупательниц. Или наблюдает старания Топтыгина, притаившись на остановке. Бывало, сердце подсказывает, что Потаповна давным-давно дома, общается по душам с телевизором. Случалось, жара, пот льёт градом, всей душой ощущаешь, как жена на кухне поблёскивает медным зубом. Но только приблизится развязной походочкой, как в море лодочка, кто-нибудь из бывших собутыльников, эта самая жена тут как тут возникает из-под земли! Живая и румяная, громко даёт понять, что она думает и как считает. Тогда не только забулдыги, но и все, кто оказался вблизи землетрясения, поскорей несутся наутёк. А Топтыгин стоит ссутуленной Ё под точками, одиноким памятником под снос посреди площади, сосредоточенно перебирает шнурок куртки, но судьбе не перечит.

Случалось не раз, не два: накинутся на город фиалковые сумерки, ветерок засунет прохладную руку за шиворот рубашки. Затоскует Топтыгин, захочется ему увидеть чьё-нибудь знакомое лицо, на худой конец, хоть бы и жены, тут-то её и не дождёшься: как назло, именно в этот час скалится она в телефон на соседкины покупки и разочарованно обводит глазами свою скромную прихожую. А если уж толкнул какой-нибудь конь в браслете, упала под ноги шапка, от отчаяния захотелось глотнуть хотя бы чайку, тем более нет Потаповны рядом, она уж часа два как в полном безразличии разлеглась на диване, и не поймёшь: спит, померла или пялится в телевизор.

Иногда пройдёт среди бабок с букетами шепоток, что поблизости орудует полицейский. Эти пущенные по ветру страхи накидываются на Топтыгина, сгоняют с места. Бродит он вокруг метро, жалея, что жены не оказалось рядом. Не у кого спросить совета и получить уверенность в сегодняшнем дне. Уж опасность давно миновала, а Топтыгин, страдая отсутствием духа, всё ошивается за фанерными задами киосков, слоняется без дела мимо тёмных кустов. В такие минуты он боится одного на свете: что Потаповна, нагрянув с проверкой, не застанет его где положено. Он представляет, как дрогнет её лицо, как мучные щёчки разочарованно и горько опадут и увянут. Он видит её, бледную и потерянную, в третий раз обегающую вокруг метро. Он вздыхает от решительных и едких допросов, которые будут учинены торговкам, Творожичу – продавцу лотерейных билетов и Косому – мальцу-лоточнику с шоколадками. Потом она поплетётся домой, не оборачиваясь, не глядя по сторонам, признавая со слезами, что опять проиграно соревнование с нижней. Топтыгин всё это видит как наяву, но ничего не может с собой поделать. Весь остаток недоброго дня он болтается по улицам, боясь, как бы ноги невзначай не принесли его к пивному ларьку.

Так что, близко жена или далеко, косолапый всегда ощущает её испытующий взгляд. Каждую минуту чувствуя себя на мушке этого грозного орудия, Топтыгин совершенно теряется. Тут по его ноге обязательно проедет детская коляска или склочная бабёнка прохрипит в ухо, чтобы посторонился, и в придачу отлупцует сумочкой по спине. Совсем смутившись, Топтыгин рассматривает киоск, торговок свитерами, рынок, остановку автобуса. Как бы нечаянно он извлекает из кармана куртки толстенную пачку долларов, перетянутую резинкой. Неловко скинув резинку, Топтыгин теряет её под ногами. Машинально слюнявит палец, оглядывается, не видала ли этого постыдного проступка жена. Удостоверившись, что нигде поблизости её нет, смело плюёт на палец ещё раз, с шуршанием захватывает верхнюю бумажку и бойко пихает девахе, чьи волосы веются по ветру и пахнут, не поймёшь, смородиной или клеем. Но Топтыгин не реагирует ни на смородину, ни на клей. Главное, что первая бумажка ушла куда подальше. Он дерзко и хитровато плюёт на палец ещё раз, отделяет следующий доллар и пихает его старой кляче в красной лаковой куртке и сиреневых портах. Кляча отстраняет руку Топтыгина, угрожающе отпихивает его с дороги и пробегает мимо, царапнув по бедру не то колуном, не то рубанком. От боли и ярости в Топтыгине просыпается неукротимый деятель, он больше не рассматривает ни лица, ни тряпки, а с гранитным лицом героя труда пихает направо и налево новенькие доллары.

Семь потов катятся по спине Топтыгина, каменные ботинки терзают сбитые пятки его, синтетические штаны жалят за живое, ветер налетает и студит уши, где-то поблизости бродит в толпе неброский полицейский, псы дворовые вертятся под ногами, зимцерлы хихикают за спиной, киоск пирожков отравляет ум мясным духом. Всё ополчилось против Топтыгина, ничто на земле не хочет облегчить его участь и хоть как-то помочь. Только на себя надеется он, а на судьбу не дуется, потому что сроду кроткий, и это прибавляет ему сил. Работа вскипает: знай поплёвывай на палец, выхватывай верхнюю бумажку да втюхивай прямо в грудь. Но если грудь бабья, лучше не прикасайся, а то шум подымется, нагрубят и сгонят.

В азарте он забывает, что положено выдавать доллары избирательно, что надо просеивать толпу решетом мозгов, точно определяя, кому эти доллары могли бы пригодиться по назначению, а не как закладка в книжку или игрушка для малого дитяти. Нет бы соколом парить над толпой, цепко выхватывая подходящую для доллара дуру, так ведь Топтыгин стоит, вжав голову в плечи, и пихает кому придётся. Иногда его рука с бумажкой прямо-таки летит навстречу толпе, а бывает, что подолгу тупо тычет долларом в пустоту. Порой Топтыгин невежливо мнёт доллар, запихивая его в чей-то карман. Но чаще всего он так нерешительно и беспомощно протягивает доллар, что не принять молчаливый дар нет возможности. Неужели, сомневается Топтыгин, будь на его месте другой специалист, хотя бы муж соседки снизу, стал бы он высматривать да выгадывать? Как же он этих дур из толпы бегущей умудрился бы вычислить? Чего на них особенного должно быть надето-обуто? В глазах огонёк должен быть, уголёк, сажа или что?

Зимцерлы целый вечер без дела кружат поблизости, чистят разноцветные пёрышки, сверкают зяблыми ножками. Иногда они предлагают папаше Топтыгину прикурить, массируют ему лопатки, игриво хватают за бока когтями и кладут растрёпанные клейкие головки на его сутулые плечи. Облепленный зимцерлами, Топтыгин робеет, но не забывает всучить каждой по доллару, а иной, расхрабрившись, засовывает два прямо в вырез кофточки. Они натужно смеются, выпячивая цыплячьи грудки, целуют колючие щёки Топтыгина большими тёплыми губами. Потом какую-нибудь из них подзывают в машину с тёмными стёклами. Они мигом забывают обо всём на свете, громко галдят, спеша как расчётливые и жестокие специалистки. Оставшиеся на холоде безработные зимцерлы будут жаться к Топтыгину. Нахохленные, озябшие, как всегда, похнычут ему на ухо про загубленную жизнь. И Недайбог будет кружить над их головами, опускаясь все ниже, беспощадно бичуя вороньими крыльями по впалым щекам.

Пачка долларов, когда её надо скорей раздать, худеет медленно, словно нечистая сила подкладывает новые и новые купюры. Есть у Топтыгина на уме ещё примета. Ни в какой день, пока не отдашь всё до последнего, строго-настрого нельзя оборачиваться. Пусть там лает сирена, колотят знакомую зимцерлу дубинками или снова отнимают лотерейные билеты у Творожича. Даже если кто оттолкнёт Косого-лоточника и рассыплет по земле его шоколадки, ни за что не надо оглядываться. А если всё же обернётся Топтыгин, то увидит площадь с автобусами, неприбранную конюшню-остановку, сверкающие хоромы торговых центров, всё устеленное листопадом брошенных долларов. Тут ещё ветер, дразня, закружит в вихре несколько ненужных бумажек. Такое зрелище не способен вынести даже человек, высеченный из столетнего дуба, а что делать Топтыгину, выструганному наспех перочинным ножичком из ломкой берёзовой ветки? Оглянешься, заметишь, как печатают по твоему труду подошвы ботинок, как сапожки дырявят щёку твоего доллара гвоздём каблука, и такое угрызение сожмёт грудь, что руки мигом обернутся плетьми, выронят остаток пачки наземь, ноги понесут ватную голову через темень на свет ближайшего винного магазина. А магазины, они же на каждом шагу. Магазины, они же все винные, так что недолго придётся разыскивать, сразу окажешься в дверях к Змею о семи головах, на пороге пропасти. Предвидя, что косолапый однажды оглянется, Потаповна изымает у него всё до копейки. А Топтыгин? Ничего, выворачивает карманы и на судьбу не в обиде. Потому что кроткий с рождения.

Невдомёк простодушной Потаповне, что заглядывает в жизнь Топтыгина Дайбог, случаются и на его улице счастливые дни. Небритый, отбивает он у метро чечётку морщинистыми чоботами-вездеходами, и неведомо откуда вырастает отрок телосложения богатырского, мнущий под мышкой вертлявую, полуодетую паляндру. Появление Ивана Загуляева заменяет напёрсток сурицы в дождливый день. Пожав трепещущую от восторга руку, Загуляев с ласковой ухмылкой бубнит:

– Привет, Фазер. Долларов отсыпь или как, – позволяя задаром вдохнуть задиристого табачного дыма.

Когда Загуляев подрулил впервые, а случилось это в мае месяце, Топтыгин хоть и работал третий день от роду, не растерялся и с видом бывалого специалиста подметил:

– Я не Фазан, а эта пустяковина тебе на кой?

С лету сообразил косолапый: «Вот оно, подбросил Дайбог добрый час. Э-э-эх!.. Надо из тени выбираться, поскорей себя с положительной стороны проявлять».

Выводя сигаретой в воздухе витиеватые узоры, выпуская навстречу кудлатым тучам голубой дым, Загуляев шептал:

– Доллары будем лепить на стены рядами…

– Не наберёшь, – прикинувшись знатоком, подхватил Топтыгин.

– Рядами и не обязательно, я тут подумал, – рука Загуляева продолжала рисовать, за сигаретой веялись пушистые завитки, – одна зелень будет сильно пестрить, с ума сойти можно. Лучше лепить заплатками и мазать накат… – так объявил Загуляев и премудрыми речами накрепко очаровал Топтыгина.

Выбрался косолапый из тени на свет. Вытряхнул из головы напыщенность, необходимую для работы. Почувствовал себя Топтыгин впервые в жизни причастным к славным делам и аж засветился от полезного знакомства: «Малец, видно, знатный маляр», – предположил он. Доллары без промедления упали в рюкзак Загуляева, а Топтыгин почувствовал: в правую руку, прямо в ладонь, легли четыре бумажки, по десять рублей каждая.

– Налеплю на пробу, а там ещё загляну. Будь! – веско командовал Загуляев и направлялся к затуманенным дверям метро. А Топтыгин оберегал его взглядом и восхищался, как же этот человек уверенно и бодро ходит по земле.

Об угрозе появления жены Топтыгин в тот час совсем забыл. И о том, как Потаповна умеет голосить, он не помнил. Опустив руки, стоял посреди площади. Отдаляясь от своей жалкой сказочки, рвался проводить Загуляева в те таинственные края, где этот человек живет и трудится под солнечным небом, среди порядочных людей, с одной пятницей на неделе. Но жена в тот день так и не появлялась. Это было даже тревожно, веяло безнаказанностью от такого её упущения. У чуткой женщины будто напрочь отшибло нюх. И впредь никогда её не бывало поблизости во время тихих появлений Загуляева. В этом состояла удивительная странность Загуляева. В этом заключалась удача Топтыгина. Одна из редких удач его жизни.

Но вот потерялся из виду Иван Загуляев, уехал в дальние края своей занятой биографии. А Топтыгин остался на площади без дела. Опустившись с небес везения обратно к седой скорбящей земле, он находил себя на земле сбитым с толку и начинал беспокоиться, куда девать два часа свободного времени, куда спихнуть четыре бумажки по десять рублей каждая, что так жгли его ладонь. Не на шутку пугался Топтыгин навалившейся на него удачи, лишних денег боялся как огня: им только дай разгуляться – незаметно приведут в винный отдел.

Будь на то воля Топтыгина, он бы упрятал вместе с деньгами руки в карманы, сжался потуже, чтобы ветер не воровал тепло, и понёсся рысцой с осеннего рябинового холода да в родную избу. Ведь там, у домашнего очага, всегда найдешь, как два часа лишнего времени с пользой убить. Но не прятал Топтыгин деньги вместе с руками в карманы, не бежал молодцом по асфальтовой стёжке к дому, стоял он неподвижно, как рекламный щит, заслоняя работничкам дорогу к остановке. И по его серому мятому лицу пробегали мрачные тени, словно Недайбог задумал показать себя, как в кинофильме, и плясал на морщинистом экране топтыгинского лба, на впалых лоскутах его щёк, на косых кольях скул, на белёсой вобле рта, в мутных лужицах глаз.

«Эх, осенний рябиновый ветер. Ты не стесняйся, хлопай сильней по щекам жёлтыми ладошками кленовых листьев. Эх, дымные столичные небеса, вы темнейте да наливайтесь страшным свинцом. Капли, простудный дождичек, на неприкрытую голову, осыпай всхлипами куртку с базара. Эх, люди добрые, люди занятые! Вы спешите наглей, толкайте сильней, бейте кулаками в грудь, всё равно никуда я с места не сдвинусь, не пойду греться в тёплую избу», – шептал Топтыгин, но не потому, что был от рождения дурак, а потому, что имел причины так размышлять. Уж ему-то, как никому другому, хорошо известно: на пороге дома родного, дома теплого, о двух изолированных комнатах, где имеется также ванна, в которой подгибаешь ноги, чтобы поместиться, и скошенный набок, будто в раздумье, толчок, – на пороге этого дома, а другого не предвидится, ожидает Топтыгина изо дня в день досмотр. Куртка его и карманы брюк подлежат пристальной проверке, внешний облик пядь за пядью просеивается, поведение находится под строжайшим надзором, остаток дня в глазах косолапого разыскиваются утаённые закутки. А что будет, объявись он на два часа раньше? Встретит его на пороге не жена, а птица-орлица. Дыхнуть заставит, в зрачок заглянет, душу вывернет наизнанку своим недоверием. А наизнанку душе боязно, дует и щиплет, когда чувства напоказ торчат. Посадит жена Топтыгина напротив, упрётся колом взгляда в глаза и начнёт допрос: в чём дело, по какому случаю рано вернулся. Станешь объяснять, каким образом деньги окаянные улеглись в ладонь. В такие минуты обматывает Недайбог паутиной мозги. Запутаешься, заврёшься, совсем утонешь в глазах Потаповны, за это она поймёт всё неправильно, рассердится и начнёт резать правдой по живому.

Поэтому никуда не уходил Топтыгин. Маячил до позднего вечера возле метро. Шатало его от нерешительности из стороны в сторону. Бродил он, неприкаянный, вызывая опасение у порядочных людей, вырвавшихся из перехода на воздух. Немного опомнившись от смятения, сметал Топтыгин в горсть остатки мужества, отгонял Недайбога и плевал ему вслед. Победив отсутствие духа, он незаметно подбирался поближе к Творожичу, молчал и внимательно вглядывался во взмахи туманных дверей метро, делая вид, что кого-то оттуда ожидает.

Творожич жевал губу под лохматыми усами и разглядывал нечто, вертящееся перед ним в воздухе. Это была не запоздалая осенняя муха и не крошечный осиновый лист, а различимая лишь вооруженным глазом Творожича прозрачная и холодная баба, чья кожа – серые тучи и высокая мятная голубизна. Баба знала своё дело, она вытворяла разные выкрутасы перед онемевшим почитателем: крутилась на шесте, плясала и билась в истерике. Творожич не мог наглядеться, но на зов не шёл. Старался скрыть, что околдован, но любовался во все глаза. Топтыгин тоже искал в воздухе сладостное видение, норовил разделить с приятелем восторги, но ничего не находил, кроме звенящего ветра с редкими капризными капельками дождя. Обделенный утешающим видением, Топтыгин делал вид, что кого-то ждёт, и так увлекался, что начинал по-настоящему напряжённо щуриться навстречу толпе, зачем-то нетерпеливо перелистывая чужие пальто и лица.

Даже степенные люди улавливали, что Творожич от макушки до пят увлечён неведомым и недоступным. За это многие, пробегая мимо, Творожича уважали, другие его с первого взгляда жалели, а находились и такие, которые побаивались и презирали его на ходу. Спозаранку, свежим утречком, в обеденный перерыв, вечером, когда небеса затягиваются сливовой поволокой, ни один человек, будь он специалист или даже учёный, не вторгался в любование Творожича, не нарушал блаженного забытья. И стоял себе Творожич чуть с краешка, маршировал на месте, согревая озябшие ноги, поскрипывал тесной кожаной курткой. Казалось, он и на свет родился в этой коричневой свиной броне. Иногда для разнообразия рабочего дня он тихонько напевал по-матросски, крутил в раздумье ус, и удивлённая видением бровь его плыла всё выше, к самой серёдке лба. В другой раз он покачивался, выпятив бочку пуза, в которую упирался лоток с разноцветными лотерейными билетиками. В лоток Творожич не глядел, от пестроты билетиков начинал крутиться в глазах рой разноцветных неугомонных мушек – и летал кругами до самой ночи, пока во сне не загубишь их всех до единой…

Так стояли они рядом долго, ничем не стесняя друг друга. Творожич догадывался о присутствии товарища только после того, как соскучившийся по доброму слову Топтыгин орал ему в красное, обветренное ухо: «Мы тут стоим, а там вон люди в самолёте едят…» Творожич вздрагивал испуганной птицей и нехотя отрывался от видения. Обеспокоенный, он крутил головой, стараясь отыскать источник голоса и раскусить, по делу человек рассуждает или льёт из пустого в порожнее. Чтобы успокоить растерянного Творожича и оборотить его к себе лицом, ко всему остальному городу, чем хочешь, всё равно, Топтыгин проникновенно прибавлял: «А к ремонту часов тоже ни одна дура за целый вечер не зашла, я смотрел». Найдя Топтыгина и узнав его, Творожич с облегчением здоровался: «Ежом тебя мыть». Так между товарищами устанавливалось согласие, но не взаимное: Топтыгин юлил и подмасливал, а Творожич снисходительно пыхтел в усы, поправлял толстыми пальцами лямку лотка и напыщенно сдувал невидимую пыль с билетов.

Широкая фигура Творожича прикрывает от лютого ветра, добродушное лицо его заряжает радостью в ненастный день, чёрные глаза Творожича смотрят вглубь, но не грубо, а ласково. Молчание у Творожича бархатное, так и тянет, будто в сундук, сказки в его молчание укладывать. Осенний тополь сухими листьями осыпает землю парков и скверов, а Топтыгин усыплял Творожича началами сказок, но что дальше – утаивал: «Раньше люди запивали от худой жизни. А теперь от хорошей тянут тоники на каждом шагу», или «Очень не терпелось одной молодой бабе вставить в зубы рубины», а ещё: «Жил да был мужик. И вздумалось ему открыть книжный киоск».

У Творожича дом – четыре стены нетопленые, без ковров, без портретов, а посреди – пустота и гуляют сквозняки. Две жены было у Творожича и много других баб, дети его рассыпаны по Среднерусской равнине, всем им Творожич шлёт деньги. Мог бы Творожич работать грузчиком, звали его продавцом в овощной ларёк, просили караулить школу по вечерам, предлагали даже стадион подметать. Никуда не сдвинулся Творожич от метро, начхал на повышение, презрел прибавление доходов, а всё ради выкрутасов бабы из воздуха, ради её немых песен да неугомонных танцев. По всей видимости, Творожич ещё что-то знал, но помалкивал и задумчиво кивал на неоконченные сказки.

Околдовав приятеля обаянием, войдя в доверие, Топтыгин украдкой косился на лоток и, придав голосу безразличия, спрашивал: «А бывают билеты, чтобы приносили выигрыш, или так, пустышки одни?» Вместо ответа Творожич оборачивался лотком к Топтыгину, а ко всему остальному миру – задом, ничего не говорил и моргал, когда дождь плевал ему в глаза. Тут Топтыгин хорошенько озирался, выясняя, не видать ли поблизости жены. Потом внимательно глядел на бабок с лифчиками и свитерами – не следят ли они за ним, не перемалывают ли за спиной ему косточки. Выхватывал из кармана четыре мятые бумажки и тихонько швырял Творожичу в лоток, намекая: «Вот я и подумал, надо проверить, пустышки там или всё же что-то есть». Творожич, не спеша, разглаживал десятки, укладывал их одну на другую, перегибал пополам и, скрипя курткой, прятал в карман брюк.

«А ну, дай глянуть, что у тебя за ассортимент», – нараспев выдавливал Топтыгин, перед тем как окончательно потерять человеческий облик. В следующий миг брови его превращались в шкурку и хвост старенького хоря, глаза мельчали до мелкоты двух блестящих испуганных бусин, кожа приобретала цвет пыльного асфальта, щетина становилась дыбом, а волосы, позабыв о расчёске, размётывались, как трава, по которой всю ночь гуляла возлюбленная пара. Дикое, устрашающее зрелище представлял он собой, совершенно не внушал доверия и приязни, обращая окружающих в бегство.

Вот, вглядевшись в глубь лотка, он уже заносит дрожащую руку над пёстрыми цветиками полевыми, билетиками лотерейными. Не рука дрожит – древние страхи выползают из сердца Топтыгина. Ненасытная жажда хоть рюмочку воем рвётся из печени. Не пальцы скрючены перед броском – угрызения и смятения сочатся наружу из груди его. А всякие потаённые горечи просыпаются и мешают поскорее выхватить билет с выигрышем.

«Ой, косит глаз, зачем-то бегает, рыщет среди курток и пальто линялый плащик Потаповны. Ой, хрипит сердце полоумное, вместо того чтобы звать Дайбога, опасается, куда девать выигрыш. Ой, скулит душа, врёт душа, что безразличная, рвётся на свободу, а освободиться робеет. Ой, подводят лёгкие, хрипит в трахее вековой табачище, вырываются изо рта хрипы недобрые, вздохи гнетущие. Ой, тяжелеет рука, хватает косо, неласково, и не то, куда глаза глядят, и не то, чего сердце просит».

Топтыгина, выловившего из лотка три лотерейных билета, не узнала бы и родная проницательная жена. Не узнала бы и прошла мимо, волнуясь, «куда же это моё горе делся, ой, недоглядела, ой, опять понесло косолапого». Творожич воодушевлённого товарища тоже не узнавал и на всякий случай пятился к тусклому фонарю, словно надеялся билеты, как ростки огурцов, под искусственным светилом спасти.

Фольгу с билетов счищать Топтыгин очень любил. Он сдирал её нетерпеливо, копеечкой, если валялась где-нибудь поблизости бесхозной железкой, или ногтем, какой подлиннее. Ту фольгу лепил матёрый специалист, потому что сходила она неохотно, сыпалась на куртку шелухой, накрепко сидела, проклятая, нервировала донельзя. Раз ногтем проведет Топтыгин, два царапнет, на третий вдруг возникнет из-под фольги цифра 100, снежинка или козявка, без очков не видать, чего напоминает. Обнадёженный Топтыгин тут же светлеет умом, вспоминает, что в кармане завалялся ключ от входной двери, от нижнего замка, к верхнему жена ключей не дает, бережёт на чёрный день, чтобы закрыться и не впускать неприятеля-мужа из-за какой-нибудь большой обиды или за многие обиды, когда накопятся все вместе. Ключом фольгу счищать одно удовольствие. Легко поддаётся серебро, весело идёт дело, вот уже третий билет расчищен, выглянуло из-под фольги голубое поле, ветер по тому полю гуляет, а оно ледяное и пустое. Стараясь не падать духом, но уже опадая лицом и фигурой, косолапый счищает все заметные для глаза точечки и крошечные лохмотья серебра.

Между тем незаметно, крадучись, с холодком, с дымком выползает из метро ночь. Выбирается из берлоги, где почивала день-деньской, веет из подвальных кладовых, из подземных спаленок. Вот прикинулась ночь старушкой в синем платочке, затерялась среди спешащих из контор работничков. Спряталась ночь за спины уставших тружеников, пробирается среди отупевших работяг, трясётся в вагоне с неутомимыми трудоголиками и поникшими трудолюбами. Крадётся ночь по переходу, подымается по эскалатору. Катится под ногами чёрным клубочком, под каблуками ползёт сизым ветром, трётся о колготы паляндр чёрным котёнком, девчушкой в фиолетовом сарафане выбегает из стеклянных дверей. Вырывается ночь из метро прямо в небо. Созревает и клонится небо, как слива. Возле метро грядка фонарей, и все – пустоцвет.

«Эх, Творожич, обмотал ты мою голову изолентой, ног не чувствую, руки теряю… А все потому, что билеты твои поддельные. Ничего-то я через тебя не приобрёл. Выходит, надуваешь ты честного человека. Отуманиваешь выигрышем и оставляешь без рук, без ног, без топорёнка, с ветрилом в голове» – так бормотал Топтыгин, но не злобно, между тем возвращаясь обратно в человеческий облик. Волосы поправлял, щеками бледнел, ртом грустнел, взглядом опустелым ждал, что ответит Творожич. Молчал Творожич, всем видом намекая, что знает, но ничего не выболтает, что ведает, но не расколется. Однако взгляд у Творожича бесхитростный, глаза Творожича вранью не обучены. «Эх, – говорили глаза Творожича. – Не билеты мои неладные, а ты, Топтыгин, не с той ноги живёшь. Не билеты мои фантики, а ты без брода по миру носишься. Сроду не подделывал я билетов, и не все они пустышки. Это у тебя нет под ногами путеводной нитки, ни шерстяной, ни шёлковой. Без дороги бредёшь, Топтыгин, оттого удача на тебя сердится» – так говорили глаза Творожича и светились в сумерках мягко и ласково.

Не хотел Топтыгин прислушаться к искреннему сиянию глаз приятеля. Не извлекал урока, поскорей отворачивался, чтобы не нагрубить, и направлялся, не глядя под ноги, в сторону дома. Избегая стёжку людную, пробирался он дворами да скверами. Месил глину кислую, грязь осеннюю, мял кленовые листья, топтал липовые листья, а в темноте листвы не видно, только свежесть от неё заплаканная. Дышал Топтыгин порывисто, захлёбывался сыростью ночной и спешил, словно за ним гнались. Сам весь насупился, по сторонам не глядел, и ветки хлестали его лицо. «Ишь, намекает, что мать меня вперёд ногами родила. Вот ведь, близкий человек, а со всеми хором, в толпе мыслит. Нет бы подбодрить, а он туда же, сгубить тоской норовит», – ворчал Топтыгин себе под нос, убегая от обидчика. Так заканчивались для него все без исключения счастливые дни.

А после обычного бестолкового дня, когда не наведывался Загуляев и не удавалось за целый вечер ни с кем словечком переброситься, улыбочкой перекинуться, возвращался Топтыгин домой по асфальтовой стежке, среди людей. Был он в такие вечера глух и нем, нёс под шапкой бетонное спокойствие. Чахлые фонари выхватывали из сумерек серый гранит лица его, только челюсть стучала от холода, а в глазах тосковала неутолённая жажда жизни, жажда исполинская, простому человеку непосильная, бедному труженику недозволительная.

Как-то раз в июньский день, будничный, примечательными событиями не отмеченный, явился Топтыгин домой без отягчающих, усталый, растрёпанный, голодный, но на судьбу всё равно не обиженный. Он звонок дверной, словно клопа, придавил. И прихлопнул на всякий случай ещё разок. После целого дня в каменных чоботах каждая минута губительна для пят. Маялся Топтыгин, ног не чувствуя, но никто ему отворять не спешил. Проник он тогда в дом тихонько, с помощью ключа, но всё равно осталось его появление незамеченным, никакого досмотра ему не учинили. Только блуждала по комнатам шаровой молнией незнакомая тягостная тишина. Скинул он побыстрей кусачие чоботы, вздохнул с облегчением, будто каторжник, избавленный от кандалов. И отправился на разведку.

В спаленке малой было темно и тихо. В зале телевизор молчал, а в незанавешенное окно, будто в зеркало, гляделась ночь, косы чёрные расплетая. Слегка встревоженный, как любой, кто прямо в глаза ночи глянул, побрёл Топтыгин дальше, в тоске позабыв в уборную завернуть. А всё потому, что дверь на кухню была прикрыта, под ней полоска света мигала. Первая догадка ураганом налетела на Топтыгина. Словно молодая гибкая пшеница, пали ниц пред той догадкой все другие. Заподозрил, что пришли к жене давно обещанные, те недобрые, которые «найму, изведут». Но ведь не было отягчающих, в проступках не уличён – выходит, правосудие ни к чему, расправляться не за что, пусть она как хочет, только надо по справедливости! Отлегло маленько от сердца, улетел ураган на лестничную клетку другого дурака искать. Выходило, первой затесалась ложная тревога. Вслед за ней закралось подозрение новое, совершенная для Топтыгина диковина. Крутил он это подозрение, вертел, а что дальше – понятия не имел. Словно выкопал по осени вместо картошки ржавую кружку.

«Да неужто Антонина моя Потаповна хахаля завела? Они, значит, в любовь играют, а Топтыгин – горбаться, ишачь?» Рванул ручку двери, кинулся к ним туда, на всё готовый. Ослепил яркий свет милой кухоньки. И опешил Топтыгин-муж от увиденного. За столом, покрытым клетчатой клеенкой, за родным и близким «нашим» столом, который этими вот руками чинил, сидели, головы повесив, жена и соседка снизу. Обе лохматые, а их сбивчивое воркование, шею лебединую вытянув, озаряла бутылка водки, наполовину порожняя.

Проскулила дверь скрипучая и Топтыгина вторжение выдала. Встрепенулись бабы, крыльями захлопали, словно совы невысокого полета. Кричали наперегонки две вопленицы, стонали и выли в оба уха. Оглушили Топтыгина охами-вздохами, совершенно сбили с толку утомлённого человека. «Эх, – всхлипнулось ему, – от этого гама предчувствие отказало: не раскусишь, к добру или не к добру орут. Вроде дом цел, значит, не сгорел. Вроде жена цела, значит, не померла. А раз обе они за водкой сидели, значит, не поругались, не заболели». Разгадал Топтыгин только одно: что остался без ужина, о дальних последствиях пока не сообразил. Продолжался концерт на два голоса. Горючими слезами закапанный, дыханием водочки окутанный, старался Топтыгин переводить с бабьего языка на человечий, только мало чего из их воя уразумел. А взглядом всё к бутылке тянулся, аж поперхнулся, пчёлкой вокруг горлышка кружил, аж затужил, бочком-волчком подбирался ближе и ближе: эх, хоть бы чуток нюхнуть и хлебушек вон в ту капельку обмакнуть!..

Дёргала соседка Топтыгина за рукав, тыкала локтем в бок, внимания требуя, наступала пяткой на ногу, короче говоря, не дала помечтать. Ну, пришлось её речам внимать: «Ой, недоглядели мы за Липочкой! И зачем мы ей купили ролики? Уж три дня, как потерялась Липочка, погулять ушла и не вернулась. Я три раза обегала улицы и на весь район родную кликала. Муж подружек дочкиных допрашивал, только разве из паляндр что вытянешь? А потом приехала полиция, две слюнявых дрепы с хриплой рацией. Ничего не знала та полиция, только пуще сердце истрепала. С лёту стали об приметах спрашивать, и от их вопросов стало страшно нам. А как начали про рост выведывать да какие где у дочки родинки, тут от горя разум потеряли мы, уж не знаем, на что надеяться. Заплутала-заблудилась Липочка. В доме пусто, в доме холод – нет её. И зачем мы покупали коврики, тумбочки да шкафчики икеевы? Для кого мы брали спальный гарнитур: книжечка-диван, два кресла с пуфиком? Где ты, с кем ты наша радость, Липочка, для кого ж ещё я шубу справила? Разве матери нужны комоды с тряпками? Для себя мы, что ль, за шкаф-то прятали?»

Обжигая Топтыгина горючей слезой, вскрикивала соседка, но волосы на себе не рвала – берегла, а больше на рубашке чужой зло срывала, аж рукав затрещал. Вскоре, от крика охрипнув, примолкла она и смущённо потянулась к рюмке – горло ополоснуть. А пока соседка, сутулясь да куксясь, чужую свинину жадно вилкой накалывала, пробудилась Потаповна, заохала, песню горькую подхватила: «Ты скажи, Топтыгин, искренне. Ты прямой, к тебе доверие есть, – никогда мы им не завидовали. И успехам их семьи только радовались. Как же я в их силы верила! Ожидала, что со дня на день машину приобретут… Любовались мы их прихожей, кухней чистенькой, новой мебелью… Ах, какие у них кресла мягкие, так бы и утопла навсегда… Как в театр, я к ним в гости шла: губы красила, щёки пудрила… От тепла их дома грелась, забывая, что жена мужа-увальня… Не могла я отпугнуть их счастье… Глаз у меня не злой и нос – без горбинки… Я от всей души на них равнялась, а равняться на добрых людей не возбраняется… Ты скажи ей, Топтыгин, к тебе доверие есть. Заподозрила она меня, говорит, что это я привела им несчастье в дом… Как же это так, разве я могу».

Тут очнулся в Топтыгине ум-разум и на полную мощь заработал. Понял: крепко соседку Недайбог прижал, самое дорогое забрал. От такой-то близости Недайбога сразу как-то тревожно становится, только позже облегченно вздыхаешь: уж со всеми сразу он не справится, пронесло хоть на сегодня меня. Оглядел он удручённую женщину, что над рюмкой тихонько плакала да слезинками в водку капала, и соседки былой не узнал. Не сверкает она зубом золотым, глазками внимательными по углам не стреляет, голос звонкий осип, обвислые щёчки зарёваны, бантик губ в кровь искусан. Словно Недайбог из соседки силу выпил, намял бока, поддал пинка и полетел дальше людей истязать. Ох уж этот Недайбог, как бы его унять? Нет былой соседки и не предвидится, не нужны ей теперь мягкие кресла и мобильный телефон, кухонный комбайн, и стиральный агрегат на семейство из пяти человек ей теперь ни к чему. «Значит, – заныло сердце Топтыгина, – вничью закончилась наша олимпиада приобретения удобств». Хлопал он глазами, но не как зритель, на закрытии олимпиады плачущий. Бабьему стону внимая, будто с поля удалённый игрок, задним умом соображал, что теперь будет, ради чего дальше жить. Уронил Топтыгин голову, но бутылку из поля зрения не выпустил, за её передвижениями по столу втихаря наблюдал. Перелетала бутылка из рук в руки между баб, сверкала кромка водочки радугой, подмигивал оттуда Топтыгину старый друг, Змей о семи головах.

К полуночи поплелась соседка восвояси. Пока Потаповна за ней дверь запирала, Топтыгин к столу кинулся. Хвать, а бутылки-то с лебединой шеей след простыл. Метался он по кухоньке, но не находил ни на подоконнике, ни в шкафчике, ни в щели между холодильником и плитой. Короче говоря, пропала бутылка в неизвестном направлении. Замер Топтыгин, громом такого открытия поражённый, в волосы вцепившись, почти завыл. В этом состоянии застала его жена. Ой, недобро Топтыгин глянул на неё, укоризненно. Не застыло в его глазах уважение, не слезился обычный затаённый страх. Исподлобья он так крепко её пробуравил, что застыдилась Антонина Потаповна, на табурет с пудовым вздохом опускаясь:

– А ты на меня как на виноватую не гляди… Сколько я трудностей пережила, разве она столько трудностей пережила бы? – проворчала, большим пальцем в сторону двери пырнув. – Ну, может, я им и завидовала, но за дело и без злобы. Ни при чем я, что Липочка пропала. Уж о ней я полслова плохого не думала, – тарахтела Потаповна, как терка электрическая, а сама раскраснелась и смутилась прилично. Отчего-то показалось Топтыгину: виновато она горбушку чёрного хлеба в руках вертит, волнуется, аж выступила роса на лбу да на шее. И призадумался он тогда тихонько про себя: «Двадцать лет живёшь вместе, и ведь неизвестно, с кем…» А потом, чуть громче, ему подумалось: «Значит, будем жить и дальше, без перемен».

Трудился Топтыгин дальше и кое-как дожил до того дня, когда дворняги московские от мала до велика по неизвестной команде выбрались из укрытий и отправились пёс знает куда. Вечером из метро хлестал бурный поток разнообразного люда. Топтыгин сначала потонул, захлебнулся в этой мутной реке, но не лёг на дно и не упал лицом в грязь. Он в глаза никому не глядел, сапожки-туфли и всё, что из них растёт, не разглядывал, оставался равнодушным к бабьему духу, не завидовал уютным ботинкам мужиков. Усердно раздавал Топтыгин доллары, почти не замечая под собой чоботов из каменного кожзаменителя. За это чоботы из каменного кожзаменителя всё злее вгрызались ему в пятки.

Неизвестно откуда, ближе к вечеру, у ларька цветочного возникли две псины. С вызывающим видом уселись под окошком, вытянули шеи, внимательно заглядывали в глаза прохожим, высматривали кого-то вдали. Топтыгин от их взглядов пристальных увернулся, не дал кому попало прочесть, чем озадачен, с судьбой согласен или нет. Был он убеждён, что один из всего города знает, о чём тоскуют старые дворняги, кого они так натужно сегодня ждут. Знание собачье не придавало бодрости движениям Топтыгина, а путало руку и туманило глаз, – надо было скорей нырнуть в работу и забыться. Легко сказать, знание-то это не из тех, на которые глаза закроешь и уши заткнёшь, премудрости такого рода умеют бочком просочиться человеку в самую сердцевину и напрочь всё там растревожить.

Северный ветер Посвист в полдень ворвался в город и стремительно завоёвывал улицу за улицей. Собачье знание тоже не медлило, бойко овладевало рассудком Топтыгина: улетали на юг стаи беспечных мыслей, ум становился прозрачным, как выстуженные подмосковные небеса. Ветер Посвист, разгоняясь, сновал по городу, трепал вывески и косынки, сердито нашёптывал в уши. И собачье знание тоже удивляло Топтыгина назойливостью, в сравнении с ним любая посторонняя дума бессильно мельчала, будто сдувшийся свадебный шар. Ветер играючи сорвал с Топтыгина шапку, но на этом издевательство не прекратил и яростно трепал куртку, будто намереваясь разодрать её в клочья.

Повернулся Топтыгин боком, чтобы не стрелял холод в грудь, промерзает он ведь насквозь возле метро. Не от радости он пихает доллары кому в лицо, кому в руку. Трудится Топтыгин, а сам знает: скоро придет зима, сыпанёт из правого рукава снег, из левого иней, и надо будет с ней как-то свыкаться. «С женой же сжился, значит, и с зимой поладим», – торопливо бормочет он. А можно ли сладить с зимой, когда только от её близости уши трескаются и отнимаются на ветру пальцы рук. Слезятся глаза Топтыгина, слезятся глаза молчаливых дворняг возле цветочного ларька. Тяжелеет задумчивый взгляд Топтыгина, тонет, как поплавок в тёмном зеркале реки. Теперь он не сомневается: скоро придет зима-прибериха, поравняет день с ночью, плечи припорошит, лица зарумянит, очки затуманит, ветром заледенит. Ой, скоро она нагрянет, тело ослабит, душу выветрит, жизнь с лица да на изнанку вывернет. Может статься, что будет она последняя. Вдруг да ничего по её ледку не успеется, ничего-то по её ветрам не развеется, не исправится и не изменится. А нечаянно все надломится, поостынет, простынет, в постели застынет. И тогда подоспеет, в снегопады одетая, окончательная и беспросветная пёсья темень, вечный покой.

Не стремится Топтыгин применять собачье знание, избегает приложить его к своей биографии. Не хочет припоминать, как, бывало, беззаботно болтался по морозцу разрумяненный, в тоненькой хламиде, с печкой раскалённой в груди. В эту-то зиму участь его решена: останется без обогрева и, как всякий порядочный специалист, будет работать, невзирая на холод.

Вглядываются внимательные псы вдаль: не видать ли зимы? Ожидают, прижав уши: не приехала ли? Понимает Топтыгин собачьи тревоги, поправляет куртку, чтобы ветер поясницу не прошиб, и тоже поглядывает по сторонам. Но никто не знает, с какой стороны зиму ждать, из каких краёв она на этот раз нагрянет, что с собой привезёт. Все догадываются только, что ей дела нет, кто любит морозец, а кто боится холода, не касается её, есть у тебя тёплое пальто, стёганые штаны и ушанка, безразлично ей, если у кого хворь в груди или кашель рваный. Зима ни у кого разрешения не спросит, как вздумает, так и объявится. Вот и сидят дворняги под окошком ларька, заставляя прохожих с опаской пятиться от цветов. Сурово глядят вдаль глубокие глаза, настороженно шевелятся носы, выведывая у ветра, какие новости, какие слухи. Недалеко от них, озябнув, Творожич третий раз надвигает кепку. Творожич тоже чего-то знает, но, как всегда, молчит, а если и кивнёт по-приятельски, не вычитаешь у него с лица, доволен он или доведен.

Топтыгин правую заледенелую руку в кармане грел, воротник подымал, курточку подтягивал, утаивал от ненасытного Посвиста своё тепло. Всё равно обобрал его ветер до нитки, пробрал до костей. Задумался тогда Топтыгин: «Как же люди вокруг с жизнью ладят? Что за хитрости у них на уме? Какой оберег за пазухой припасён?» Да разве ж такое узнаешь? Не выставлены наружу обереги, глубоко они запрятаны под одеждой, зашиты в бельё, за подкладкой хранятся. Далеко в сердце схоронены хитрости, таятся в головах, замаскированы среди барахла мыслишек, как ни выпытывай, не дознаешься. А время идёт, надобно скорей разобраться, надобно разгадать и собственный оберег для зимы соорудить.

Раньше стоял Топтыгин возле метро как памятник неизвестному герою, глядел, сам не зная куда, обдумывал, сам не ведая чего. А теперь не наглядится он по сторонам, бумажки роняет, головой крутит. Но не согреешься чужой-то мудростью, пальцев не чувствует Топтыгин, перебрасывает из одной руки в другую доллары глянцевые, скользкие, холодные. Хранклин-человек на долларе недовольно морщится, щёки у него обветренные, волосы у него спутались, глаза от холода вылезли из орбит, шарфик на нем марлевый, а шапку давно сорвал-унёс ветер Посвист. Но и на холоде московском, рябиновом Хранклин этот умеет себя преподнести. Он губки поджал неласково, он сурово глядит на Топтыгина, как Дайбог, который из жадности никакого подарка не приберёг и учиняет молчаливый допрос. «Ты что это, мужичонка Топтыгин, от труда отлыниваешь? – хрипит Хранклин с доллара прямо-таки голосом жены. – Разве твоя специальность мудрить да задумывать? Ты, давай, делом займись, хоть малую пользу в мир привноси». Не спешит Топтыгин отвечать, от Хранклина отворачивает лицо к мокрому асфальту и заглядывает, что на его спине нарисовано. Первый раз Топтыгин заинтересовался долларом, никогда раньше он стольник зелёный не разглядывал, никогда настоящий, шершавый в руках не крутил. А на заду бумажки глянцевой, оказывается, написано по-нашему. Без очков буковки плывут, слова на волнах пританцовывают, но, если сощуришься, разобрать можно:

Жили они, поживали, добра наживали, а потом захотелось им жить ещё лучше. Присмотрели они себе сказочку попросторнее, поудобнее да побогаче, только вот не знают, как туда перебраться… Лай Лаич Брехун, Собачий царь, встретит желающих на улицах города, снабдит ценным советом, обучит, как участь переменить, и окажет первую помощь. Будни, празднички – круглосуточно. Зовите. Требуйте. Ждите. Объявлюсь незамедлительно.

Толпа с напором хлестала из метро, словно подземная река Неглинка вырвалась из цементного ложа на поверхность. Один людской ручей спешил к рынку, другой – в сторону торгового центра, остальные струились к остановке, просачивались на тёмные улочки, терялись в окрестных дворах. Шли люди из учреждений окраинных, хрустели матерчатыми куртками, скрипели сумками из кожзаменителя, пахли лаками для волос, пудрой для сокрытия прыщей, пеной после бритья, от которой покойник встрепенётся. Плелись людишки непонятно откуда, в ватных хламидах, в шапках-закидайках, пахли напильником, козами и репчатым луком. Ковыляли старухи столетние, сдабривали воздух окрестный пылью из неиграющего патефона и ментоловой мазью. Брели люди от берегов реки Москвы, с намотанными на лица шарфами, в оранжевых портах, в разноцветных лаптях, от них за версту несло куревом и пластмассой. Царапали, цокали, топали каблуки об асфальт. Скрипели, хрустели, свистели куртки да пуховики. Шуршали, ёрзали, вжикали юбки да штаны.

Вдруг случилось что-то в окружающем мире. Насторожились дворняги у цветочного ларёчка, старуха ахнула неподалеку, колыхнулся воздух. Задумчиво покачиваясь на сквозняке, проплыла перед глазами Топтыгина голубая снежинка. При слабом свете огоньков торгового центра сияла она и искрилась, а за ней следом мерцала другая, кружилась третья. Незаметно соткалось из них целое покрывало, окутало тюлем здание метро и спешащих оттуда людей. И вот, в темноте, оберегаемой фонарями-пустоцветами, выплыли из дверей метро сапожки белые, лайковые. Выплыли, не спеша, две лодки, на них огоньки разноцветные от вывески приплясывали и казались изумрудами, а свет чахликов-фонарей рассыпался золотыми монетами. Из сапожков этих белых, с тонкими каблучками, вырастали ножки в колготах-паутинках.

Приближается к Топтыгину барынька красоты невиданной, вокруг неё вьются-кружат снежинки, закутывают красавицу в кружева, прячут личико от завистливых взглядов. Дыхание у Топтыгина перехватило, словно проглотил он гриб для штопки. Мысли его отнялись, током из оголённого провода пришибло разум. Идёт к Топтыгину барынька, вся в белом пуху, в лилейной пыльце, того и гляди, оторвётся она от асфальта, закружится на ветру среди снегопада и полетит над городом. У ней шубейка короткая, но такая пушистая. Топтыгин и названия настоящим мехам не знает. На ней юбочка мохеровая, как котёнок беленький. Так и тянется рука погладить ласково ножки выше острых девичьих колен. В её берет вколота булавка с камешком, не верит Топтыгин глазам, неужто искрит из булавки камень драгоценный, а названия драгоценных камней он все позабывал. Серьги у неё из жемчуга, настоящего или фальшивого, не важно, очень уж хорошо висюльки эти, когда она головку повернёт, дрожат над плечами. Волосы густые, в хвост убраны, падают заледенелым водопадом. На водопаде том сеточкой разместились снежинки. А глаза у неё строгие, как два лесных озера-зеркала, затянутые вдоль берегов ломким ледком. В каждом озере плавает серебряная утка – это автобус подошёл к остановке, и лампочка в кабине водителя сверкает-плещется у неё в зрачках… Позабыл Топтыгин, что женат. Позабыл, что в летах. И ещё многое другое мигом вылетело у него из головы. Замер в изумлении, чоботов кусачих не чувствует. Словно на травке босой стоит. Хлопает Топтыгин глазами, руки уронил, а сам ещё не понял, хочется ему, чтобы барынька подошла, или всё же лучше, если упустит она его из виду, как столб фонаря-пустоцвета.

«И правда, пускай идёт себе дальше, бабочка-невеста, пускай всем на радость сверкает камешек у неё в беретике, а незнакомый мех – развевается по ветру, удивляя встречных мужиков и людей».

Но не думает красавица обходить стороной Топтыгина, прогулочным шажком плывёт прямёхонько в его направлении. Сверкает, как ледок на катке, помада прозрачная, переливается и поблёскивает улыбка в самое сердце. Наблюдает Топтыгин события, едва дыша. Сидит у него на плечах голова пустая, какой бывает утром после Нового года бутыль. Ни одной мысли там не бултыхается. А когда пустота и прозрачность новогодней бутыли устанавливаются у человека внутри, с ним невозможное случается и невероятное происходит.

Подходит к Топтыгину барынька, наклоняет к нему светлую голову. «Не меня ли, – спрашивает, – дядечка, дожидаешься? Не меня ли в снегопаде высматриваешь?» Говорит тихонько, голос у неё приятный, велюровый. Боится Топтыгин рот раскрыть, букву шепнуть, боится запахом от зубов красавицу обидеть, как-нибудь нечаянно её оскорбить. Не хочет Топтыгин объяснять, что стоит он возле метро каждый день, что раздаёт фальшивые доллары с Хранклиным-человеком на одной стороне и Лай Лаичем Брехуном – на обороте. Молчит Топтыгин, а глаза его немоте не обучены, рассказывают глаза, что каждый день он ждал-горевал, каждый день знал: обязательно должен кто-то к нему прийти из затуманенных дверей метро. И не врут глаза Топтыгина, когда признаются: всякое мог он представить, ко многому привык, но такой встречи не ожидал и мечтать не мог, что под снегопадом подплывёт к нему бабочка-ветреница в белом меху, в лебедином пуху и по-человечески с ним заговорит.

«А за то, что ты ждал, за то, что встретил меня с радостью, – продолжает барынька, и её голос нежный разгоняет усталость, – вот тебе, дядечка, от меня подарок…» Она говорит, а пух на её шубке ворошит ветер. Она головку наклоняет, и жемчужины в её ушах покачиваются над плечами. Она достаёт что-то из широкого рукава, а булавка в её берете сияет-переливается, – уже на душе у Топтыгина незабвенный праздник. Пальчики у неё длинные, тонкие, как у сказочной птицы. Протягивает она Топтыгину бумажку зелёную, настоящий доллар, посерёдке из оконца знакомый Хранклин внимательно, сурово глядит. Жмётся Топтыгин, робеет. От стыда так согрелся, аж вспотел. От смущения алыми пятнами покрылся, как яблочко коричное. Несёт Топтыгин несуразицу, льются изо рта его речи бессвязные, шепчут губы неуверенно «не возьму», а рука тянется к барыньке прикоснуться, хоть бы мизинчик погладить. А она: «Бери-бери, не стесняйся, это не подачка. Не собираюсь я, милый дядечка, тебя подкупать. Ты не бойся. Это бумажка непростая. Это неразменные сто долларов – могучее лекарство от недоброго слова и от косого взора, проверенное снадобье для спокойного сна и терпеливого бодрствования, первый и наиглавнейший медикамент от грусти и тоски, откуп от любого наёмщика, пусть он даже и собачий царь» – так говорит красавица неописуемая. Сверкает помада на её губах, глаза её – два лесных озера-зеркала, по краешку ледком затянутые, а посредине в полынье скользит серебряная плотвица, это подъехала к остановке маршрутка, лампочка в кабине водителя сияет в её зрачках… Взял Топтыгин сто долларов, прикоснулся нечаянно к барынькиной руке. Пальцы у неё холодные, без перчаток ведь и без варежек. А доллар на ощупь шершавый, маленькими грядками весь изрыт. И на Хранклине щетина чувствуется: вот ведь на неразменной деньге человек, а тоже бриться не любит.

Сердечная барынька из широкого рукава шубейки ещё что-то выловила и подаёт Топтыгину маленькую фляжку на тесёмке. А во фляжке той булькает-разговаривает не водица речная, не вода озёрная и не тёплые струи проливного дождя. Во фляжке той эмалированной колышется жидкость дельная, щекотливая и задиристая. Испугался Топтыгин, как не испугаться, когда знакомый говорок он уловил. Отшатнулся Топтыгин, как не отшатнуться, когда интонацию милую сердцу он ухватил. Не мог ошибиться, в этом деле он специалист первой величины, понял окончательно и без сомнений: во фляжке из барынькиного рукава разговаривает добротный самогон, состряпанный из крыжовника, из слив, из смородины, из яблочек белый налив, – это знающему человеку за версту слыхать.

«Вот, дарю я тебе, дядечка, от мороза оберег. Ты на шею фляжку повесь и носи, чтоб она всегда при тебе была. Куда ни пойдёшь, в баню или под душ – ты её, смотри, не снимай. Носить-то носи, но пригубить из неё не смей. А чтобы не сплоховать, лучше крышечку не открывай и не нюхай оттуда. Что внутри, тебя не касается, зато вот друзей-приятелей или просто хороших прохожих угощай, сколько вздумается. Это фляжка бездонная, самогон в ней не переводится, так и течёт по рюмочкам беспредельным ручьём. Если удержишься и не глотнёшь, не страшны тебе будут ни мороз, ни вьюга-пурга, ни метель. А не удержишься, смалодушничаешь, где-нибудь в проулке да за углом украдкой хлебнёшь оттуда, несдобровать тогда тебе, дядюшка. Сцапает мороз, ветер Посвист умыкнёт всё тепло. Исколет вьюга-пурга, вымотает метель. Ослабнешь, скукожишься, скурвишься. И затащит тебя тогда Брехун за собой в собачье царство, так и знай».

Берёт Топтыгин фляжку осторожно, принимает подарок неохотно, с опаской прислушивается, о чём булькает там внутри. А как получилось-то неудобно: не успел опомниться, не поблагодарил даже, красавица упорхнула. Отряхнул он с себя обычный сон, фляжку поскорей на шею повесил, доллар дарёный в карман запихал, руку козырьком ко лбу приложил: не видать ли где доброй барыньки. Далеко она не могла уйти, в ремонт часов не успела бы заскочить, торговый центр – не рукой подать, а на остановке её не видать.

Снежинки опускаются на город не по одной, не по две – взявшись за руки, целыми хороводами к земле спешат. Покрывало тюлевое всё толще становится, вплетаются в него нитки пушистые, складываются узоры причудливые. Творожича не видно. Двери метро только по памяти угадываются. Ларьки цветочные совсем потонули. Всё укрыло-упрятало снежное покрывало. Бросает вывеска горстки искр, сверкают в темноте снежные хлопья сиреневым да голубым. А людей за снежными занавесками не узнаешь. Не угадаешь, что они в глазах несут, радость или печаль. Ни пальто не видно, ни сумок, тени одни снуют, разве ж по ним скажешь, кто с работы милой сердцу в тёплую хату возвращается, а кто – на ночную смену, на труд постылый спешит, потому что в сказочке тесной прозябает, а в другую, попросторней, нету сил перепрыгнуть. Ничего не видать, всё и всех заштриховал-зашторил снег.

Вдруг посреди площади, возле самой стоянки автобусов, сверкнуло что-то и исчезло. Ухватил Топтыгин, разгадал очертание барыньки, милой сердцу. Вдалеке сквозь завесу снежных покрывал узнал мягкий пух шубейки, сапожки разглядел – и понёсся вдогонку, припорошённый, с белыми ресницами, с капельками на кончике носа и на щеках. Бежал Топтыгин, а фляжка подпрыгивала-приплясывала на его груди, самогон проснулся, умолял выпустить. Так просился наружу, что потемнело в глазах у Топтыгина, проснулась жажда неодолимая, словно вспомнил он большую любовь своей жизни, и затянула мир печальная пелена.

Бежал Топтыгин, догонял барыньку, а сам так страдал, что превратился в огромную сухую глотку. Хотелось ему срочно испить уверенность в завтрашнем дне, втянуть жадными губами средство к существованию. Жаждал он хорошим настроением заручиться и насытиться неистощимым теплом. Так вот и разгадал на бегу Топтыгин лучший для себя оберег от болезней и горестей, перед которым все равны: и те, кто едет из тёплых контор центра, и паляндры нечёсаные с окраин, Хранклин-человек, Творожич, Загуляев, бесцветные мужики из ремонта часов, сердитые бабы из отделов торгового центра и старухи столетние на остановках.

Нагнал Топтыгин барыньку, тихонько за мягкое плечико тронул и смутился. Как же не смутиться, когда куртка у Топтыгина разметалась. Пуп у Топтыгина голый светится, по спине бегут ручьи горячие, по груди струятся реки полноводные. Щёки разгорелись, щетина торчит, в горле пересохло, а в глазах – жажда и печаль. С губ Топтыгина только и сорвалось: «Как звать-то тебя, милая, и не сказала», – а про себя душа его всхлипывала и светилась по направлению к доброй барыньке.

Красавица неописуемая обернулась, повела тонкой бровью, сверкнула улыбкой из перламутра. И шепнула имя своё. Тут же унёс её ветер Посвист. Исчезла в снежном вихре, будто её и не было. Топтыгин стоял понуро, глядел на то место, откуда только что бабочка-ветреница ему улыбалась: вот и следы её на асфальте виднеются – или это маршруткины шины отпечатались. Пыхтел Топтыгин, моргал хлопьями снега на ресницах, а сам имя барынькино на все лады вслух взвешивал, про себя ласкал. И вдыхал он имя её вместе со снежинками, и выдыхал с тёплым, клубящимся дымком: «Эх, Зима. Ох, Зима. Ух, Зима-Зима…»

Глава 2

Липка

Замерзала у подъезда девушка. На скамейке возле урны хохлилась, пятернёй растопыренной перепутанные патлы раздирала. Серые, немытые, будто паклей обмазанные. Жалко, не было у неё капюшона или хоть косынки – прикрыть. Всё глядела она на дверь подъездную, куталась в плащик негреющий, всхлипывала, куксилась, но внутрь не шла. Точный адрес, будто мелочь из карманов растратился, день за днём, ночь за ночью, словно бисер раскатился из памяти. Вроде всё так: второй от остановки кирпичный дом, третий подъезд, там на пятом этаже, слева от лестницы – квартира с дверью коричневой.

Час бродила она под окнами, по приметам всяким вычисляя. Куст сирени белой цвёл под окном в мае месяце: найдёшь цветок с пятью лепестками – самое заветное сбудется. По весне ворона каркала на гнезде прошлогоднем, продрогшем за зиму, предвещая жителям окраины безденежье, бесхлебицу и разводы. Так старуха Тармура объясняла. У старухи шаль пуховая, безрукавка овечья, ручки сухенькие, под когтями земля. На всю округу Тармура гниловатым подполом попахивала. Целый день сидела старуха Тармура на лавочке возле детской площадки, костылём по гравию стучала, Храпушу и Хрипушу отгоняя, Дряхлею и Зибуху стращая, уличных нежитей, золовок Недайбога отпугивала, чтобы не накинулись ненароком, раньше времени не прибрали к рукам… Только нет нигде того куста сирени, нет берёзы-двустволки с вороньими гнёздами, детская площадка перерыта бульдозером, и старухи Тармуры с её костылем не видать. Объявилась во дворе стоянка, сплошь забитая синими «вольвами» и долгушами-бездорожниками. Перекрасили качели и лавочки. Ни куста акации, ни шиповника. Может быть, свернула девушка не в тот проулок и чужой это дом? Сколько же, интересно, лет просвистело? Сколько же это зим прохрустело? Негде разузнать, не у кого выспросить. Удивлялась девушка, ёжилась, руками-ледышками себя обнимала, словно от тоски украдкой уводя. И брела, куда глаза глядят, под косым вечерним дождём.

Долго кликала она под окнами родителей, как не раз бывало в детстве, когда лень подниматься за скакалкой, за мелками, за яблоком. Ладонь ко рту приложив, сизым паром выдоха небо окутывая, в отчаянье звала отца, кричала матушку. То настойчиво, то грустно, то жалобно. Но ни одна занавеска ей в ответ не дрогнула, ни одна балконная ставня на зов не скрипнула. Где-то захлопнули форточку. Телефон пищал на втором этаже. И кипящий чайник свистел.

Час-другой, ближе к полуночи, бродила она невидимкой близ домов окрестных. Ногу вывернула, щёку оцарапала, об кусты боярышника колготы порвала. Голос у неё осип, тушь размазалась, налилась простуда на губе, и живот заболел в преддверье женских дней. В темноте мышиной, окраинной, сидела она на качелях возле перекопанной траншеи и заброшенного на ночь бульдозера. По привычке туда-сюда качалась. Мёрзлыми руками последнюю сигарету курила, сопли-слёзы по лицу рукавом плаща растирая. Ни о чём-то она больше не думала, только всхлипывала тихонько, промерзая всё сильней и сильней. Уж не чувствовала от холода ни ушей, ни рук, ни пальцев ног. Звёзды тут и там о своём бескрайнем невпопад сипели. Облака ползли над крышами домов бетонных. Пёрышко ночи выпало из крыла, проплыло над проулком, пролетело над траншеей перекопанной. На ветру сверкало, кружилось. На плечо Липке опустилось. Вот и стали её патлы чёрными, как крыло воронье.

Не поймёшь, наяву или во сне притормозила в проулке машина. Опустилось стекло боковое, будто бы кто-то Липку позвал. А потом окликнул ещё раз, тихо и трепетно, снова по имени. Встрепенулась девушка, головой тряхнула, холод, сонную одурь из последних сил отогнала. «Липа! Липочка!» Обернулась, пригляделась, прислушалась. С удивлением узнала одноклассника Мишку: долговязого, который всё ходил за ней, дёргал за косы, под окном маячил, музыку включал в телефон, а девчонки шептались, что без памяти он в Липку втрескался.

Удивляться сил уже не было: подбежала к машине, щёку колкую чмокнула, за шею легонечко обняла, ледяной ладошкой прижгла и скорее юркнула к нему в авто погреться, пока рад. Всё дрожала, сигаретой третьей дымила и морщилась. Очень уж имя Миша для неё бесцветное и тесное, словно школьная форма трёхлетней давности, словно сумка клеёнчатая продуктовая и рейтузы зимние, с начёсом. Ну да ладно, везёт куда-то, увлечённо о жизни рассказывает, чёрными глазищами сверкает. И тепло у него. И уютно, аж клонит в сон. Вот тебе и Дайбог.

За окошком фонари мелькали. Разлелеялась Липка от тепла, совершенно не заботясь, куда едут. Разговоры Мишины, хвастовство его, прибаутки, жалобы на жизнь мимо ушей пропускала. Легонько кивала, будто бы слушает. И слегка улыбалась, будто бы с нежностью. А сама-то всё думала-гадала, силилась понять, что же это такое с ней стряслось, как же это она докатилась.

На смешливом ветерке ранней весны гнулась Липка, тоненькая она тогда была и зелёная, зато как резвилось солнышко в её клейких листочках. А потом, в апреле месяце, нежданно-негаданно выпрямилась, распушилась, из-под подола матери вылезла.

Осмелела девонька, стала громко мнения высказывать. Вечерами у окна маячила, хвостик косы поглаживала, на тропинке кого-то высматривая. Начала о чём-то раздумывать, телефон вперёд отца выхватывала. Волосы у неё отросли длинные, с завитушками, щедро одарило их солнце весенней позолотой. Глазки почернели, словно у птицы-синицы заблестели, из-под бровей внимательно глянули и широко распахнулись. Щёчки налились румянцем, как заморские абрикосы стали в мягоньком пушке.

Вздрагивали соседи нижние, когда топала Липочка ножкой, требуя новые сапожки. Просыпались соседи сбоку, когда на отца, на мать покрикивая, брючки кожаные она выпрашивала, говорила: «Должна быть аккуратной девушка, чтобы волосок – к волоску, чтобы свитерок – к свитерку».

Понукала Липочка матушкой, лаки да помады клянчила. Ластилась Липочка к батеньке, денежки карманные вытягивала, новые серёжки вымогала, старенькие курточки бранила, дырки да царапины показывала, на подарки ко дню рожденья намекая. Осмелеть-то она осмелела, повзрослеть-то она повзрослела, расцветать-то она расцветала, а чего со всем этим делать дальше – понятия не имела. Догадывалась, что прежде надо бы головой варить, да выпаривать, да обжаривать, но кто ж подкинет ума, когда мыслишек нема.

Тут бы сказочке весёлой начаться, только надо же, в конце мая месяца проморгала Липочка своего пекинеса, отпустила с поводка, сама на соседний подъезд косилась, а делала вид, что считает облака. Шёл пекинесу десятый годок. В последнее время стал он линять и во сне стонал, словно чувствовала душа собачья, что отлаяла на белом свете. Искусал пекинеса в парке Бульдог-Живоглот, сам с локоток, но на рык знаменит и на укус ядовит. Болел пекинес три дня, сухой сделался у него нос, закатились собачьи глаза, хвост еле-еле шевелился, капала изо рта слюна, а на четвёртый денёк канула искусанная душа в собачий раёк.

Думали отец с матерью, как дочку утешить, гадали, чем бы её успокоить. Запирались на кухоньке, шептались-совещались, как же это вернуть румянец на бледное личико, чем улыбку вызвать на поджатых губах. А тревожиться им было о чём: не выходит девка на улицу, не гуляет вокруг дома с подругами, не хохочет у подъезда с одноклассниками. Где это видано: целый день слоняется по дому, рукавом слёзы утирая. От горя приболела, сделался у неё жор ненасытный, какой всегда от печали бывает. Не остановится Липка, ест да ест. Сдобы с изюмом, сушки, солёные орешки, йогурты, калачи, пирожки из рук не выпускает. Подурнела, растолстела, лицом сделалась как блин зарёванный, караул. Долго отец с матерью головы ломали, но никак не могли придумать, чем чадо занять, как из дома на воздух выпроводить. Намаялись, запарились и подарили Липочке ко дню рождения ролики.

– Разве отец с матерью тебе дешёвку подсунут? Такие ролики на рынке не спрашивай, в лавке безымянной не ищи. Этот «Грибок» продавщица нахваливала, тут колёса резиновые, им сносу не будет, тебе на всю жизнь хватит. С нас за эти колёса резиновые три шкуры содрали…

– Ты гляди, доча, липучки, ремешки всякие… А ну, скорее примерь…

Наказывал отец: «Не езди, Липка, по широким улицам, не крутись на людных площадях. Не катайся по бульварам шумным, по переулкам центральным. Не слоняйся, милая, вдоль Москвы-реки, мимо бутербродных да закусочных, мимо рестораций круглосуточных. Не носись, хорошая, возле салонов меховых, возле лавок с расписными побрякушками, с золотыми бабьими погремушками. Не мелькай, зелёная, у гостинец белокаменных, мимо неизвестных контор…»

Приговаривала Липке мать, всхлипывая горько, словно с милой дочкой прощаясь: «Ты катайся, девочка, по дворам тихим, окраинным, здесь все знаем друг дружку в лицо. Езди, сколько хочется, вокруг дома, тут всегда на лавках кто-нибудь сидит, газетку читает. Присмотрят. Мало, что ли, у нас в районе места? Только смотри, наколенники надевай. Налокотники мы тоже купили, не пожалели, ты уж и их не забывай прицеплять, они стоят недёшево, не зря же мы на них тратились. Вдоль детского сада катайся, под зелёными ясенями кислородом дыши. Вокруг школы всегда мамаши с детками гуляют, бабушки столетние косточки на солнышке греют. Защитят, заступятся в случае чего», – так стонала мать, за будущее дочки волнуясь. И неслись те вопли в форточку, стряхивая с клёнов пичуг малых.

Раскрыла Липка коробку, пёстрыми каракулями изукрашенную. В коробке той лежали пластмассовые валенки сорокового размера, только вместо галош – рядок колёс. Серые, на зелёной подкладке – никакие брюки под них не наденешь, так изуродуют внешность, только возле детсада и катайся. Отшатнулась Липка, навернулись слёзы на глаза, а делать нечего, надо дорогому подарку радоваться да нахваливать. Не решилась она обидеть отца с матерью, виду не подала, что расстроена, полчаса разбиралась со шнурками, ещё час – с ремешками и липучками. Как надела да затянула, тут же бросилась себя разглядывать. Зеркало в прихожей висит не высоко, не низко, в бронзовой раме с завитушками, тусклое, глухое, смотрит куда-то внутрь, словно пульс у себя считает. Не отвечает оно, что с роликами надевать, задумалось о своём и дуется. Трельяж в комнате отца с матерью, который давно пора сослать в деревню, не даёт Липке добрый совет, с какой курткой эти ролики лучше смотрятся, не подсказывает, портят вид наколенники или нет. А зеркальце в ванной и спрашивать не стоит – только рожу корчит да прыщи выпячивает.

Два дня шаталась Липка на роликах по дому, за тумбочки, за шкафчики цепляясь. Крутилась, вертелась меж угрюмых зеркал да скрипучих дверей. В третий раз к трельяжу за советом покатила, смахнула в коридоре телефон. Настойчиво заголосили из трубки протяжные всхлипы, словно бабка гнусавая предостерегала. Да только ничего Липка не услышала, очень уж она была занята. Кое-как, за стену ухватившись, в комнату завернула, спеша на себя ещё раз в трельяж полюбоваться.

В комнате окно распахнуто, ветер майскую песенку напевает, с жёлтеньким тюлем играет. А на подоконнике сидит голубь и красным глазком комнату осматривает. Испугалась Липка: птица уличная в дом влетит, начнёт метаться, слоников с комода сшибёт, пыль подымет, загадит всё родительское добро. Возмутившись, кинулась она к окну хозяйство защищать, руками замахала, чтобы летел голубь прочь и распоряжался у себя в небесах. Под ковром у отца уж два года как было отложено на машину «Ока», и попал тот немалый бугор под колесо. Споткнулась Липка, стала падать подпиленным деревцем, пальцы в ужасе растопырив. Ударилась лбом об угол подоконника, смахнула в полёте горшок с геранью. Затуманилось от ушиба у неё в голове. Горько плакала Липка, на полу сидя, капала кровь из разбитой брови, а на подоконнике голубь топтался, красным глазком приглядывая. Что он там по-своему приговаривал: жалел, предостерегал или бессмыслицу ворковал, – кто ж разберёт. Скинула Липка в сердцах левый валенок, скинула правый и с размаху в коридор зашвырнула.

Неделю не хотела она слышать про ролики. На липучки да завязки эти смотреть не могла. Цену колёсам резиновым знать не желала. Коробку, каракулями изрисованную, с глаз долой на антресоль засунула. Потом, одним махом всю злобу позабыв, валенки неказистые нацепила и решилась на улице показаться.

Быстро научилась Липка на роликах стоять, только это полдела. По асфальту бугристому, латаному, по тротуару с колдобинами выходили у неё шаткие шажки, как у дитяти малого, больше ничего. Два шага ступит осторожно, третий проедет уверенней, на четвёртом, замечтавшись, оступится. Три шага проедет, забудется, разлетится, вот и споткнулась. Руками машет, за кусты хватается, а надо дальше ковылять, ролики обновлять.

Однако ж никого из прохожих не сбила Липка; разок-другой чуть не столкнулась с дворничихой, да та вовремя отскочила, спаслась. Вот тебе и Дайбог. Чудом не попала Липка в неприятности, хлеб сжимала в кулачке, так научила её мать. Хлеб её берёг, не давал убиться под колёсами чахлых «копеек», что носятся по дворам, громыхают музыкой и давят кошек.

Но не всё ведь в жизни накатано, иногда и чудо оступится, иногда и хлеб зазевается, позабудет упредить, не успеет подхватить. Два раза ломала Липка пальцы руки, на собак натыкалась, синяки да шишки набивала – привозила отцу-матери. Синяки да шишки эти проредили и без того скудные полки Липкиных ухажёров. Не свистели больше под окнами, не включали песни в телефон, горевала девка без внимания – и день-деньской всё прилежней упражнялась на роликах.

Нелегко давалось умение. Всхлипывала Липка, стонала, ссадины чесала. Эка ли невидаль, что сначала каталась она возле детского сада, по безлюдным улочкам, по тихим дворам, где столетние бабушки на балконах сидят, воздухом пыхтят, и няньки на лавках газеты читают, коляски качают. В наколенниках, в налокотниках, в мягкой курточке на поролоне катила Липка вокруг школы, позабыв обо всём на свете. Бестолковые всякие познания с лёгкостью выветривались из головы. Мчалась она, забывая науки заумные, ничего они о жизни не рассказывают, о судьбе молчат, девушке не спешат помочь. И вообще-то физика, химия, геометрия, география с лёгкостью из головы выметаются, стоит только разбежаться на роликах.

Две вишни румянца созревали у Липки на щеках. Сверкала на солнце коса. Непослушные прядки веялись по ветру. Тело девичье разгоралось и розовело. Медовый пот тёк по желобку спины. Ветерок свежий, летний развеивал из головушки шелуху да сор, уносил и незрелые зёрнышки. Что матушка перед сном нашёптывала, унёс ветер. О чём батюшка с рюмкой в день рождения разглагольствовал – всё выветрилось. Хорошо с пустой головушкой едется, ничего не щиплет, не колет, только небеса голубоглазые навстречу мчат. И неслась Липа дальше, без руля, без тормозов. Была она в такие минуты опасной для жизни детей малых и собак старых, если выбегут нечаянно из-за угла, могла пошатнуть здоровье и всем остальным, если бы возникли у неё на пути. Но хлебушек в кулачке и тут Липку берёг, никто ей навстречу не выбегал, никто под колёсами Липкиными не поранился, все остались целыми, здоровыми и долго ещё проживут.

Распевала Липка песенки. Катила и любовалась, как цветут вишни и яблони. День ото дня всё уверенней мелькала мимо подъездов. Золотая коса до пят, ни резинкой, ни лентой не перетянутая, что ни день, сильней расплеталась. Веялись по ветру прядки, сверкали на солнце, украшая улицы окраины.

На мешковине домов, словно вышивка крестиком, белели рамы, мутноватые стёкла сверкали бисером. В окна Липка вглядывалась. Что пекут, нюхала. Как живут, угадывала. Мерещилось ей, что за занавесками кружевными, в квартирах чужих чья-то замечательная жизнь таится. Под люстрами икеевыми, возле полок книжных, которых только вершки видны. Раздумывала Липка, кто там живёт-поживает, чем добра наживает. Размышляла: вон за теми рамами неновыми, за окнами туманными, о чём горюют, по ком скучают, об кого зуб точат? А на втором этаже, где занавески розовые, в мире или в ссоре живут? Интересно, а женщина голая, которая только что в окне блеснула, с милым тешится или с постылым бесится? А как правильно? А как лучше: чужими руками жар загребать или таскать воду стареньким решетом? Мало ли вопросов можно задать? Да только окна московские не спешат отвечать. Притворяются одни близорукими, другие на прохожих безучастно поглядывают, третьи, хитро сощурившись, солнцем слепят, остальные в небо уставились, облака считают.

Ехала Липка дальше. Ничего она не искала, никого не ожидала, а, от любопытства сгорая, хотела чужую жизнь подглядеть да в своей разобраться. Вглядывалась девонька в омуты комнат московских. Норовила из их мути дельное выудить, думала, что самая умная. Всё хотела со дна, из ила квартирок окраинных жемчуг вычерпать, а ловились уклейки и тина, больше ничего. Притаились квартирки московские, как мутные лужицы. Не спешили делиться секретами. Онемели, потемнели, как назло. Плескались в глубине незнакомых гостиных абажуры синие, оборочками да рюшами бездумными одуряли. Люстры хрустальные, чешуёй сверкая, убаюкивали. На втором этаже мелькнул хворый светильник, потерявший плафон-колокольчик. Тётечка, пыль вытирая, телевизором увлеклась? Или муж, в неверную жену пультом запустив, угодил не туда? Вздыхала Липочка: «Все-то свои сказочки слагают, ссорятся, мирятся, чего-то празднуют». Всхлипывала зелёная: «У одной у меня до сих пор ничего не наметилось, проживаю за пазухой отца-матери, ошиваюсь без сказочки по чужим дворам. Эх, у кого бы узнать, как эти сказочки затевают, с чего начинают, куда направляют?» Ей в ответ в чужих кухоньках резвились беспечными плотвичками торшеры, голые лампочки да сиреневые плафоны. Полки, рамки, вьюнки, шкафы, коврики стайками проплывали, теряясь в илистом сумраке. Ничего не подсказывали комнатки окраинные, о счастье молчали или болтали впустую о пустяках. А где был совет, там угрюмо темнели зашторенные веки-гардины да глухие скрытные жалюзи.

Слово за слово, снова засветло попадала Липка в незнакомые дворы, на улочки дальние. Здесь старушек на балконах не отыщешь, нянечки на лавках не сидят, старички на солнышке не греются, мамаш с детьми не видно. На улицах чужих встречались ей люди подозрительные, в чёрных пальто. Шли они навстречу поодиночке, быстрым шагом, словно убегали от кого или гнались за кем. Руки прятали в карманах, шеи втягивали в плечи, лица скрывали за воротниками, между тем искоса Липку осматривали: что за девица, куда катится, какие у неё ножки, а коленки, а плечики – ничего не пропускали, подмечали на всякий случай. Взгляды косые, звериные, очи хватучие, к чужому липучие, не пугали Липку, не лишали спокойствия. Ехала она дальше, легко отталкивались от асфальта ножки, непонятными взглядами приободрённые, весело размахивали ручки, голосок чистый сладко напевал. Радовалась Липка, что выветрились премудрости окончательно из её головы. Хорошо без премудростей едется, легко без премудростей дышится, весело без премудростей поётся. Вот и не поворачивала она назад, не возвращалась на улицы знакомые, во дворы тихие. Скучно там. Под окнами родительской кухоньки все тропинки разведаны, знаешь наперёд, куда выведут. Вокруг дома родного лужайки да скверы истоптаны, фантиками-окурками усыпаны. У подъезда под вечер на лавочках одни и те же сидят, друг дружке косточки перемывают, приглядывают: не наметилось ли у кого сказочки интересной, чтобы было, о чём пошептаться.

И катилась девушка дальше, уплетала ненасытными глазами аллейки да садики незнакомые, тропки чужие. И гладила дворовых собак, которые попадались на пути. А на улицах чужих, по которым первый раз катишься, всё иначе: погода тёплая, небеса голубые, дома новые, воздух свежий, листва душистая солнечным пухом осыпана.

Катилась Липка с ветерком, из садов, из сквериков к золотой косе тянулись яблонь розовые цветы. Шейку белую гладили сирени мягкие кисти. Ей вослед блестели чёрными бусинами птицы малые, свистели-заливались пичуги городские. Ехала Липка, из-под колес в голубые небеса с шумом срывались голуби, вишни осыпали её белыми лепестками, каштаны роняли на веки золотистую пыльцу, тополя вплетали пушинки в волосы. На Липкины звонкие песенки выбирались собаки из подворотен, кланялись до земли, виляли хвостами. Каждый пёс норовил подкрасться под руку, уткнуться тёплым носом в ладонь, в глаза заглянуть, душу разглядеть, что за девушка такая, узнать, куда она направляется, от дела лытает, мается или отдыхает.

Печалилась Липка, глядя на псов дворовых, вспоминала своего пекинеса. Освежалось в памяти время далёкое, когда вместе гуляли по тихим улочкам детства, по паркам да аллейкам безлюдным. В те времена голубоглазые дни медлительно ползли к закату, а город уместился бы в стеклянном шаре, где всегда идёт снег: кирпичный дом, улочка до школы, сквер, переулок, площадка для дрессировки собак – раньше вся Москва умещалась на Липкиной ладони.

Задумывалась девица, спотыкалась, смахивала с плеч лепестки вишен, стирала с лица слезинки, перемешанные с золотой каштановой пыльцой. Грустила Липка, хотелось ей скинуть ролики – да по парку с собаками пройтись. Поворачивала она назад. Поникшая, увядшая, возвращалась к отцу, к матери.

Встречали Липочку дома холодный чайник да гречневая каша в сковороде. Потеряла девица спокойствие, тесно стало ей в четырёх стенах, будто после стирки съёжился родной дом. Маялась она, задыхалась, не узнавая квартиру родительскую, в которой родилась и росла. Словно к соседям нечаянно зашла. А о доме чужом, не своём, мы ведь много чего узнаём и, любую мелочь замечая, головой качаем. Вроде недолгими были её прогулки, а раз от разу всё ниже опускался потолок, сжимались несветлые комнатки, всякой мебелью без меры набитые. На кухне темно-синий абажур, словно халат у женщины, которая себя старухой назвала и больше ничего не ждёт. О чём-то квартирка родительская шептала. Много чего объясняла клеёнка цветастая на кухоньке. Липочка моргала, вздыхала, но понять до конца не могла. И бродила, не зная, куда приткнуться, какой подушке поплакаться. В другой раз очень рассердили её полки и шкафчики, вещичками, отрезами материи и обувью без меры заваленные. Почужел, потемнел трельяж, комод царапинами покрылся, а телевизор насупился и отупел. Сжимала Липка кулачки, удивляясь, чего это на самом видном месте сервант лыбится, набил пузо хрусталём и рад как дурак. А на тумбочках да на полочках, на бестолковых хрустальных вазочках, на статуэтках-козликах, на зелёных пластмассовых слониках проступила пыль, будто первый снег. Покрывала на диванах, на креслах цветастые, ковры на стенах не в меру весёлые, а паласы-то чему радуются, георгинами-розами кого хотят ослепить? Как ни старается, не узнаёт Липка родительский дом, словно злые люди все комнаты высмеяли, чепухой да хламом окна завесили, корзиночки, коврики бездумно разбросали, цветы искусственные на видном месте приткнули.

Но недолго печалятся девушки, быстро горькое у них забывается. Утром вновь на щеках румянец яблочный, глазёнки усмехаются, сердце просится летать на роликах. Уносили Липку колёса резиновые по дорожкам путаным, горбатым, по переулкам безлюдным, прохладным. Здесь люди встречались дёрганые, бежали навстречу встревоженно. Лица скрывали под капюшонами, глаза прятали за тёмными очками, сами скорей ныряли в чёрные авто и сквозь дымные стёкла разглядывали: что за девица свеженькая-тоненькая, куда она несётся, а может, её остановить, задержать, предложить коньячка. Ладно, пускай едет своей дорогой, зелена ещё.

Тут бы Липке насторожиться и назад повернуть, в родные края. Да только улицы чужие и дома незнакомые к ней тихонько подкрадывались, словно кошки, под ногами крутились, о брюки тёрлись, подлизывались, в сердце протискивались, прогуляться упрашивали, прелести свои приукрашивали. Шумели деревья вдали, манили скорей подойти. Сверкали зеркальные крыши, звали разведать, что за здание такое, чем там занимаются люди. Вертелись дома вдали, подставляли под солнце стены не простые, не кирпичные, а оштукатуренные бока с колоннами, с балконами, выпячивали разные вывески, вытягивались, выдвигались, на глаза бросались. Как тут остановиться девушке, как назад повернуть, можно ли после красоты такой кататься мимо кирпичных пятиэтажек края родного, царства спального? Можно ли на школьном дворе кружиться под присмотром мамаш с детками, под надзором старушек-соседок с газетками? А края незнакомые Липкину слабину чувствовали, ласково уходили улочки под гору, разбегались в разные стороны переулки.

Автобусы мимо проезжали, набитые, как банки с малосольными огурчиками. Из-за стёкол тусклых глядели на Липку старушки да тётушки грустные, головами качали, глазами шептали: «Ой ты, девонька. Ой, на роликах. Не смотри в задымлённую даль, не гляди по сторонам. Не кати вниз с горочки, не ловись на манки улочек. Эти улки-плутовки, переулки-сводники к хорошему не приводят. Ты припомни, что отец с матерью советовали, освежи в памяти, что они приговаривали. Поворачивай, лети, ласточка, назад. Вертайся, красавица, домой. Ты гуляй-катайся по известным улицам. Ты носись, хорошая, мимо тихих сквериков. В другой раз надевай длиньше юбочку. И чтоб кофточка не так просвечивала. И завязывай патлы лентой, а помаду забудь, у тебя всё своё, натуральное, мазюкаться зря не спеши, ещё успеется».

Ошпаренная теми мольбами, опускала Липка глаза, спотыкалась, налетала на встречных людей и не помнила, как тормозить. А когда наконец останавливалась, то стояла посреди тротуара, не зная, на что опереться, куда дальше себя девать. Чудным казалось ей всё вокруг, боязливо становилось на сердце. Дома подмигивали окнами, непонятно, добра желали или подшучивали по привычке. Улицы равнодушно петляли, убегали вбок переулки, пятились здания-вертихвостки, мельтешили вывески.

«Нет, – думала Липка, – тётки бледные пугали из зависти, чтоб споткнулась девушка, чтоб на целый день опечалилась. Старухи сморщенные, прижатые к тусклым окнам автобуса, норовили лишить спокойствия, уж у них на всех нагадано, ни во что не верят старые курицы, только дуются и предсказывают».

Сжимала Липка в кулачке хлеб, отталкивалась посильнее, летела малой птицей-певицей. Ветер летний её догонял, за пазухой гулял, по спине гладил, голову освежал. Забывалась Липка окончательно, ехала и хорошела на глазах. Громыхали мимо автобусы, глядели ей вослед старушки да тётушки, головами в давке качали, шептали глазами, что не всё впереди – доброе и не всё впереди к счастьицу.

Что ни день, то дальше увозили Липку ролики, что ни день, хитрей манили Липку улочки. Возникали витрины стеклянные, сверкали-сияли издали, подзывали ласково, лилась из дверей музыка, а под музыку легче катится, всё под музыку забывается, а душа за мечтой гонится. В тех витринах висели шмоточки: жинсы, юбки, пальто, маечки, – разноцветные, яркие, новые, чтоб казался каждый день праздничком. В тех витринах стояли девушки, из картона, железа и пластика, обнимали тех девушек молодцы, все добротно, с иголки одетые. У их ног раскидал кто-то сумочки, косметички, брелоки и часики, всё сверкает, искрится радостью, подзывает, влечёт и светится. А легко после них едется, глубоко, ненасытно дышится, а как жадно и сладко мечтается…

Ехала Липка весело, словно все те тряпочки примерила, словно поделились с нею праздничком. Даже серые дворы казались милыми. Лампы в окнах светили загадочно, лица в окнах мелькали бледные, но казались довольно приветливыми. А за её спиной отворялись двери железные, скрипели петли тяжёлые, кто-то тихо в щёлку выглядывал, что за птичка и куда летит, высматривал. Камеры гостиниц белокаменных чёрными глазами вослед пялились, обмеряли рост, обхват груди, окружность талии, заносили данные в журнальчики. Из окон ей прямо в лоб целились, чиркали – и получалась карточка. Хорошо на ней смотрелась девушка: золотые волосы, на роликах, и худа как жердь, и ноги длинные, как у молодой здоровой лошади, бёдра крепкие, а ляжки стройные… Жаль, что слишком быстро птичка катится, унеслась куда-то, не догнать её.

Ехала-каталась, в девушку превращалась. Весело ей гулялось. Расцветала-мечтала, от беды улетала. Что-то её хранило, что-то оберегало.

Прогулка за прогулкой, приближалась Липка к центру Москвы. Каталась по улицам шумным, не пугалась ни рёва машин, ни столичных толп. Объезжала людей, крутилась посреди площадей, мимо магазинов просторных носилась, мимо гостиниц белокаменных мелькала, у дверей железных ролики поправляла, ничего не боялась, над родительскими страхами посмеиваясь, на советы отца-матери махала рукой. В волосах её сверкала заколочка, на руке её висела цепочка, на пальцах – ни одного кольца, в сердце – ни одного молодца. Сияние дорогих салонов Липку ослепило, от тётушек дородных вином разило. Пахла Москва сушёными цветами, арбузами, жемчугом, хвоей, тальком, соболями и высокими потолками. Пропиталась Липка Москвой, ужимки у девиц воровала, смех у продавщиц подбирала, улыбки у встречных перенимала, много чего набралась.

В один погожий денёк, без наколенников, без налокотников, в синих колготах сеточкой, в короткой юбчонке, в лёгкой кофтёнке, с ветром за пазухой неслась Липка вниз по Тверской. Думала, съедет по-быстрому до Манежной площади, там ролики скинет, пробежится по магазинам. Ещё хотела она мороженого в рожке и в Александровском саду на травке полежать, глазками пострелять. Песенку мурлыкала. Много шлялось по улице народа, приходилось людей объезжать, а это трудновато для девушки, если весна полным ходом происходит у неё в голове. О многом по пути мечтала Липка, те мечты мелькали быстрее, чем магазинчики Тверской, рассыпались бусинами разноцветными, раскатывались бисером перламутровым.

Разогналась она, разогрелась, загадала к лету какого-нибудь воробышка наповал сразить, голубка приручить, сказочку свою шустренькую начать, много чего легкомысленного наметила и угадила нежданно-негаданно прямо в объятья Лай Лаича Брехуна. Неизвестно откуда, из-под асфальта Тверской улицы, а может, даже из подземного русла Неглинки-реки возник Брехун на пути, образовался из затоптанного тротуара. Объятия раскрыл, ручищи хватучие растопырил, улыбается, а сам наблюдает, как Липка поступит.

Было у неё из загвоздки такой три выхода: худ, худа, хуже. Вправо увильнёшь, под колёса чёрным долгушам попадёшь. А в тех долгушах нечистые на руку сидят, разбойники Кудеярычи едут, сводники да жулики в лобовые стёкла глядят – вот и не захотелось Липке справа Брехуна объезжать. Хорошо, не объезжай справа – да только если влево вильнёшь, об витрину голову проломишь. А за витриной той мальчики худые сидят, волками глядят, ноготки острые точат, вот и пришлось бы Липке за витрину платить, с волками дружить. Выбрала она из трёх худ среднее, въехала на полной скорости, с ветром за пазухой, прямо в объятия Брехуну. Столкнулась мягкой девичьей грудью со стареньким свитером, прижалась горячим телом к твёрдым рёбрышкам, перепутались волосы золотистые, мягкие, с колючими нечёсаными патлами Собачьего царя. А как ударилась девица об колечко нешуточное, что в левом соске Брехуна висит, так разрумянилась, бедная, что обо всех мечтах позабыла. Не удержи её Лай Лаич, вот и были бы синяки да шишки, вот и плакали бы синие колготы сеточкой.

Подхватил Лай Лаич девицу бережно, пыль, гарь, мусор уличный с неё стряхнул, улыбнулся, ухмыльнулся, подмигнул: «Шлёт тебе с собачьих небес весточку твой пекинес. А Бульдога-Живоглота, что такую красавицу обидел, не прощу, проучу, блох кусачих ночью напущу».

Пригляделась Липка к Лай Лаичу и чуть было не упала окончательно. Как посмотришь прямо на Лай Лаича, то не видишь ничего особенного. Как посмотришь прямо повнимательней, снова ничего особенного не находишь. Так, какой-то овощ не первой свежести, отнюдь не богатырь, давно не молодец. Ростом невелик, плечами узок, лицом худ, видом сер. Тут как ни старайся: хоть щурься, хоть пялься, лучше прямо на Лай Лаича не гляди, ничего примечательного в нём не найдешь. Кого-то он напоминает, но скрывает. Нос – картошина-уродица, патлы путаные паклей склеены, глазки хитрые, щёки впалые – и такой-то на что надеется?

Но посмотришь косо на Лай Лаича и замечаешь коготь на мизинце, различаешь ухмылку многодонную, на лице ловишь искорку хитрую. Как посмотришь косо на Лай Лаича, сразу ясно, что латаные портки, что ему на два размера велики, – настоящие жинсы «Левайс», такие не у многих сейчас. А посмотришь косо на Лай Лаича ещё сильней, оказывается, в ухе-то у него болт из чистого золота, будь здоров, ослепляет людей и комаров. Как присмотришься к Лай Лаичу ещё чуть-чуть, оказывается, очи у него голубые, будто небо живые, бегают по ним облака: думы разные, мысли непростые. Искоса рассмотрев шнобель Лай Лайча, понимаешь: ничуть не картошина, не морковь и не репа-уродица, а тончайшей работы орлиный нос. Лицо Лай Лаича бледное. Борода Лай Лаича острая. Рост компактный, но косточки плотные, хватка жёсткая, походка твёрдая. А всё ж дует чем-то от него добрым, веет чем-то от него тёплым, клеит чем-то он к себе жалобным. Инородное у него на уме, сумасбродное на его языке. Много неуловимого и необъяснимого в Лай Лаиче Брехуне. С лёту даже не знаешь, как это назвать. И хочется его разгадать.

Не угостил Лай Лаич девушку мороженым, не отвёл подкрепиться чайком, не предложил тёплого пирожка с малиной, для поднятия духа солянкой мясной не попотчевал. Держал он Липку крепко под локоток, вёл за собой мимо людных ресторанчиков, уводил от закусочных да кафетериев, увлекал с прямой дорожки, сбивал с пути. А как ласково глазами поблёскивал. Бровями играл разноцветными: то чёрной играл, соболиной, то белой играл, песцовой. А говорил Лай Лаич поучительно, шептал-бурчал такие слова: «Тебе ли, девушка, по Тверской гулять? Тебе ли, милая, с горочки гонять? Лихо эта улица под гору бежит. Шумом убаюкает, блеском усыпит. А как едешь с горочки, стонут тормоза, и витрины всякие лезут на глаза. А мыслишки пыльные в голове снуют, тётушки вертлявые отовсюду прут. Молодцы бесстыжие из машин гудят, басурмане чёрные глазками едят. Ты послушайся Лай Лаича Брехуна, не гуляй по этой улице одна».

Уводил Лай Лаич девушку от Тверской, заговаривал зубы ласково, при этом потихоньку ушко бородёнкой щекотал. Шла за ним Липка. По сторонам головой не вертела, под ноги не глядела, на солнце не жмурилась, голубей на карнизах не считала, в окна не засматривала. Только и видела перед собой голубые глаза Лай Лаича, губы его говорливые, бороденку острую, брови разноцветные, серёжку-болт да железный зуб. Уводил Лай Лаич девушку бережно, тихонько о себе рассказывал. Всякие небылицы как наряды вывешивал, непонятно, где он приукрашивал, где – к правде воду подмешивал. Послушаешь Лай Лаича левым ухом – и не слышно ничего особенного, какой-то врун-попрыгун старается на словах себя дельным человеком представить, в приличный костюм нарядить да к тому же не слишком умен, раз надеется на такую наживку поймать. Как послушаешь ещё Лай Лаича левым ухом, слышно, что слова у него с делом рядышком не идут, лес дремучий между словами и делами Брехуна разрастается, слова его по дороге слоняются, а дела в тёмной чаще живут.

Уводил Лай Лаич девушку за собой в переулки кривые, в проулки сырые. Роняла Липка крошки, чтобы дорогу назад найти. Но на крошки те слетались голуби, воробьи, синицы, трясогузки, дятлы, глухари, дикие петухи, зяблики, малиновки, соловьи, прочие пичуги московские – даже корочки горелые склевали, ничего не осталось. Хлебушек-оберег в кулачке перевёлся, нечем больше дорогу замечать, некому Липку об беды спасать. А Лай Лаич не унимается, житьё своё пересказывает, бытьё приукрашивает – да только концы с концами у него не сходятся.

А послушаешь Лай Лаича правым ухом, обнаруживаешь много интересного. Наклонила Липка головушку, улыбалась сладким речам, затуманились её глаза. Глядь, а далеко они от Тверской улицы в дебри незнакомые зашли, в переулки узкие забрели. Горбатые, кособокие здесь особняки, сырые задворки мухоморами пахнут, на крылечках поганки-грибы растут, ящерки на солнышке греются, на балконах лопухи ладошками машут, полынь-трава колышется, крапива цветёт.

Брехун посреди дороги остановился, преобразился, улочку узкую приласкал, домики старенькие погладил, фонари перекошенные обнял. Я, говорит, начальник разрушенных зданий Москвы. Как развеют по ветру особняк – он в моё ведомство отправляется, как рассыплется от старости музей, он к моим владениям прибавляется, как сгорит какой-нибудь сарай, значит, так тому и быть – я, Собачий царь, над ним полноправным хозяином делаюсь.

По дебрям незнакомым, по переулкам узким они идут. Трещины сеткой асфальт накрыли, плесень стены облепила, снегопады штукатурку обглодали, оголились кирпичи старинные, на яичном желтке замешанные. Потеряла Липка бдительность. Заложило ей ухо левое, слушала она Брехуна правым, в словах его тихих не сомневалась, хоть мало чего понимала, речам его восхищалась и шла за ним, как овца на привязи. А о себе помалкивала – чего о себе рассказать, мало она в жизни видела, под подолом матери сидела, будто в чуланчике тёмном жила, в телевизор глядела, на картах гадала, чего-то ждала. А Брехун патлы назад зачесал, бечёвкой перевязал. Бородёнку пригладил, курточку поправил. Порты подтянул, пыль с ботинок смахнул. На пять лет помолодел, на десять годков похорошел. Разрумянился, плечи развёл, искоса посмотришь – орёл. Сложила Липка в уме всё домино, которое он выкладывал, бисерины, которыми он осыпал ей головушку, одну к одной приставила, выходило, мужик-то встретился дельный. Всех собак Москвы наизусть помнит, каждую дворнягу лично по имени знает, зданья разрушенные за ним числятся, многие десятки у него работничков, водятся у него деньги немалые, жинсы у него заграничные, а глаза от жизни усталые. Да у такого Брехуна наверняка есть жена.

Ножки у Липки заплетаются, на ровной дорожке запинаются, где в асфальте корень пробился, камешек притаился, спотыкается девка, качается, шаг шагнёт, два шагнёт и шатается. А Лай Лаич какой заботливый: обнимает почтительно, ручищей не касается кофточки, только немножко за локоть поддерживает. И шепчет в ушко тихие слова: «Ты, красавица, устала. Как бы ты, дорогая, не упала. Что-то погрустнела-побледнела. Может, тачку поймаем, ко мне прокатимся, отдохнём, гульнём, весело заживём». А щекотно от его любезности, жарче бани его внимание. Мнётся Липка, краснеет, отмалчивается, осторожно по сторонам осматривается, понимает, что сбилась с пути, а дорожки назад ей уже не найти. Пожирают Липку угрызения, в голове звучат советы отцовские, вспоминаются просьбы матери, кажется, что псы дворовые за спиной бегут, лапами стучат, когтями скребут. Мерещится, что тётушки с котомками косо глядят, головами качают – не одобряют.

А кругом незнакомые дремучие улочки, на них домишки-избёнки горбатые. Вон палатка овощная, погорелая – пепелище, головешки, больше ничего. На газонах крапива мохнатая тянется укусить, обстрекать. Растопырил боярышник острые иглы, норовит уколоть. Дворник сморщенный смотрит волком, метлой для вида царапает, не подметает, а только пыль-сор поднимает. Кособокие проезжают троллейбусы, громыхают трамвайчики старые, здесь и голуби хмурые, тощие, и собаки хромые, облезлые. На крышах дурман-трава колышется, рассыпает пыльцу снотворную. На балконах старухи столетние вяжут варежки из тополиной шерсти. Летают пушинки по воздуху, мелькают, снуют, сообразить ничего не дают. Мусор где-то горит, дым застилает глаза, оборачивается Липка назад – не видать, откуда пришла. Где-то поблизости колбасу варят, косточки перемалывают, дух мясной в воздухе, жирный, противный, а всё равно голод просыпается, голову мутит. Глядит Липка вперёд и не знает, куда идёт. А Брехун-то её ведет, пальчиками бережно каждый позвонок гладит, словно заново девушку лепит. Лень такая по спине растекается, опускаются руки, на ласки молчаливо соглашаясь…

Помутились глаза Липкины, искорки в них зажглись игривые, звёздочки заблестели весёлые. Притихла девушка, помалкивает, Брехуна потихоньку оглядывает. А Брехун ей лопатки ощупывает, словно примеряясь, куда крылышки прилепить. Сколько он всего успевает: в глазках собирает огоньки, пальчики гладит длинные, тихо и нежно напевая: «Поехали, красавица, ко мне домой. Напою родниковой водой, ягодой-земляникой угощу, клюквенной настойки поднесу, ножки твои стройные разомну, ручки полотенчиком оботру, всю твою усталость разгоню, станешь у меня расцветать, танцевать и песенки распевать».

Поглупела-обалдела девица. Глазками смущённо захлопала, что-то больно тихо отнекивается, для приличия слегка отстранившись. А ведь ласки Брехуна ей нравятся, так тепло от них, и в голове – туман.

Тут ещё ветер безымянный выскочил из подворотни и ну хозяйничать. Травку-муравку к земле прижал, раскачал крапиву-полынь, расшатал щиты газетные. Видно, соскучился тот ветер, давно не шалил, тряхнул хорошенько кусты, согнал воробьев с проводов, в небо клочьями чёрного пепла швырнул ворон и галок. И всё мало ему. Как дунет нешуточно – побежали по асфальту фантики да пыль, разметался халат дворника. Дунул ещё раз, отнял у старух столетних тополиную шерсть, распушил, закружил над крышами. Сорвались паутинки поблёкшие, объявления-бумажки отклеились, белым снегом наземь посыпались вишен лепестки. Перепутались золотистые Липкины волосы, на личико упали, глаза завязав. Баловался ветер, в окна бил, в листве шумел. Звенели клёны, стонали ясени, кланялись берёзки, ломались ветви рябин, падали под ноги. Собрал ветер тучки по клочку, по мотку. Из сараев, из загонов согнал на небо. Потемнело, посинело всё вокруг. Насупился Брехун, от Липки обиженно отстранившись. Хоть прямо на него гляди, хоть косо, не узнать Лай Лаича, будто ветер сорвал улыбку с его губ, унёс радость из глаз. Потемнело лицо Брехуна: лоб наморщился, на щеках, на устах – кромешные сумерки. Колодец тёмный в его глазах, вода тяжелая, свинцовая, льдом затянута, не пробьёшь. Вздохнул Брехун, на небо кивнул и пробормотал себе под нос такие слова:

– Раз не хочешь со мной дружить, гуляй одна. Я пошёл. Будь здорова, не скучай, катайся не спеша. Руки-ноги не ломай, позабудь Брехуна.

Ручищей махнув, решительно к дороге побежал, просторные порты придерживая. Стоит на обочине, незнакомцем прикидывается.

Тем временем под Липкиными ногами, глубоко под землёй, громыхали поезда чугунные, тарахтели колёса тяжёлые, искрили рельсы дармоездушки, свистели вагоны синие. От шума-бедлама зашевелилась ночь в своей берлоге: повернётся на один бок – что-то не спится, повернётся на другой – ни близко, ни далеко сна нет, повернётся на третий бок – ни одному глазку не удаётся задремать. Уж она причмокивала и позёвывала, в шаль куталась, подушку кулачком колотила. Вытягивалась ночь, почёсывалась, глаза жмурила. Лёжа на одной спине, галок городских по памяти пересчитывала. Лёжа на другой спине, балерин в чёрных пачках представляла. Лёжа на третьей, сколько колонн у Большого театра вспоминала, а сон всё не приходил. Решила тогда ночь, раз сон к ней не идёт, надо самой ему навстречу спешить. Нехотя из берлоги выбралась. Незнакомкой в черном пальто вылезла на платформу. Тетушкой в чёрной косынке прижималась к дверям вагонов. Ехала ночь в поезде полуденном, в поезде немноголюдном, не за кем было ей спрятаться, не за кого укрыться, натягивала платочек, воротником прикрывалась, журнальчиком заслонялась, а на журнальчике том чёрная обложка: духи какие-то рекламируют.

Бежала ночь длинноногой девицей в чёрных сапожках по переходу. Девчушкой в синем комбинезоне цокала по эскалатору. Вырвалась ночь из стеклянных дверей, из дверей метро, ослепла от света дневного, оглохла от шума улиц. Ветер подхватил её под три руки, разметал перья длинные, взъерошил густой сверкающий пух. Взмыла ночь в небо, наступили сумерки посреди дня. Потемнело всё вокруг, насупилось, заспешили прохожие, заторопились гуляющие парочки, гости столицы прибавили шаг, попрятали фотоаппараты в сумки. Собирают туристов в автобусы, бабушки по домам бегут, собаки по закуткам разошлись, птицы в листве схоронились. Опустели весёлые улочки, разошлись торговки и лоточники, разбежались какие-то личности, что всегда у метро слоняются, притихли центральные площади, обезлюдели лавки в сквериках, вмиг остались без посетителей рестораны-кафешки летние. А потом обезумел ветер, стал дома шатать, в окна хлестать. Ясени вековые, как былинки полевые, гнутся, того и гряди поломаются. Вырвал ветер-ворюга у Липки золотой волосок, вырвал второй, полетели они над городом, закружили над крышами железными, над кронами зелёными, навзрыд шумящими.

А Лай Лаич на обочине стоит, на дорогу обиженно глядит. Носятся мимо него долгуши-бездорожники, «вольвы»-скороходы, «мерсы»-самоходы, «ситроены» просторные, «ниссаны» проворные, всякие кастрюли смазанного вида, съеженной формы. Много машин прошумело мимо, все как одна уехали по своим делам, не хотели подбросить Собачьего царя туда, куда он путь держал. Усмехнулась Липка, опомнилась, прояснился взгляд затуманенный, возвратилось трезвое, прямое зрение. Глянула она прямо на Лай Лаича, уловила что-то, почти разглядела – да только надо же, в ту самую минуту над головой со всей силы громыхнуло, треснуло. Плюхнулась вязкая капля у Липкиных ног, плюхнулась поодаль вторая.

А шоссе опустело, редкие авто пролетали мимо. Вдруг свернула с прямой дороженьки столетняя салатница. Заштопанная, мятая, подъехала к Лай Лаичу. Обрадовался Брехун. Ничего, что не больно-то телега удалась, лишь бы упрятаться куда-нибудь внутрь, залезть на четыре колёса. Кое-как с дверью справившись, нагнулся к водителю, потом неожиданно на Липку обернулся.

А Липочка в сторонке стояла, хвостик косы перебирая. Уж немало капель она вокруг себя насчитала, озябла и кофточку коротенькую натягивала, мёрз полумесяц голой спины на сердитом ветру. Ничего не сказал Лай Лаич, печально и загадочно сверкнули его голубые глаза. Глянул он на девушку жалобно, будто из болота лесного, из оврага глухого на помощь звал. С таким отчаянием следил Лай Лаич, как девушка поступит, будто от этого зависело, заблудится в жизни он окончательно или есть ещё тропинка. Короче говоря, глянул Брехун девушке в самое сердце. Заволновалась Липка, разрумянилась, вмиг обернулась малой птицей-певицей с золотой головкой, и сделалась головка та пустым-пуста. Сорвалась красавица с места, полетела по улочке под всхлипами дождя в отворённую для неё дверку. Пахла улочка громом хриплым и молниями сиреневыми, гудела листва, как хор военного училища, кружился над крышами пакет целлофановый, билась на проводе синяя ленточка, через дорогу в переулок бежали парень с девушкой, хохоча и прикрываясь от капель каким-то альбомом.

Упряталась Липочка на заднее сиденье рядом с Лай Лаичем, затворилась за ней дверь железная, давно неновая. Газануло корыто-авто, с места тронулось. Поймал Лай Лаич ручку девушки. Ладони у него горячие, и глаза-то какие нежные. Только отъехали, обрушился на Москву ливень невиданный: хлынули с небес потоки буйные, реки разлились по улочкам. Поплыло корыто-авто, завертелось, закружилось и отчаянно забуксовало. А над головой деревья шатались, ветки наземь валились, в лобовое стекло летели.

Выбились из сил дворники, туда-сюда качаются, стекло царапают, но ничего не видать: что впереди, что сзади, куда дорога петляет, неведомо. Плывёт Липочка в автокорыте в неизвестность. С правой стороны из щели в потолке каплет на плечико дождь. С левой стороны Лай Лаич ушко бородёнкой щекочет, сладкие слова напевая, глазами преданно поблёскивает. Уж он извёлся, истерзался, как бы девицу приласкать, чем бы её сильнее к себе расположить. А из лобового зеркала стреляют в Липочку очи зелёные, тихие, изучают пассажирку бережно, ничем себя не выдавая, любуются украдкой. Волосы у водителя вьются, сверкают русые кольца, тянутся Липкины пальцы кудри те мягкие расчесать, растрепать. Лицо у водителя открытое, лоб широкий, брови жёсткие, губы узкие, плотно сжатые, скулы мощные, взгляд внимательный. Одним словом, добрый молодец, писаный красавец Липку везёт, ничего не говорит, не вмешивается, потихоньку за ней наблюдая. Улыбается Липочка Брехуну, а сама в зеркало лобовое посматривает, осторожно оглядывает затылок вихрастый, плечи широченные глазками поглаживает. А как отрывается рука водителя от руля, замечает она пальцы крепкие – колец не видно, ни золотых, ни серебряных, значит, холостой, незаловленный.

Придвинулся Брехун, обнял девушку ласково, прижал мягонькую к себе, не противится Липка, не шевелится даже. Сидит она задумчиво, улыбается загадочно в зеркало лобовое, хлопают ресницы крылышками, играют глазки, как мальки на отмели. Плывёт машина неизвестно куда по улице-реке, левый дворник обессилел и замер, правый дворник изо всех сил старается, да всё без толку – льются по стеклу водопады нескончаемые, булькают, тренькают, колотят нещадно увесистые капли.

Ехали-ехали, очнулся Лай Лаич, начал выяснять, куда его везут. Очень не терпится ему поскорее девушку к себе домой пригласить, полотенчиком мягоньким обтереть. А дорога непрямая всё тянется. Озирается Лай Лаич по сторонам, окошко запотелое протирает, на улицу выглядывает, примечает, по каким краям едет. Да только ничего не узнать, за окошком ливень проливной, ни конца ни края непогоде не видно.

– Эй! Как, бишь, тебя! – рыкнул Лай Лаич.

– Вадим. Можно Водило, я привык. – Голос у Водилы Вадима тихий. Говорит без лести, но ласково. Раз услышишь, навек запомнится.

– Ты скажи, голубчик Водило, отчего так долго разъезжаем? Больше часу по трущобам болтаемся, по каким краям – не узнаю.

– А у нас так: кому не нравится – пешком идут, а не хочешь пешком, потерпи. Если замёрзли, печку включу. – Голос у Водилы вежливый, но с достоинством.

Петляет под дождём корыто-авто. Брехун недовольно в оконце поглядывает. Липкины пальчики поглаживая, ноготки её, как ножички, на остроту пробует, улыбается девушке для виду, а сам зубами скрипит, на Водилу не глядит. Липка едет скромницей-лебёдушкой. Из-под бровей стрекает глазками в зеркальце. «Я ли, – спрашивают те глазки, – не куколка? А носик у кого такой остренький, ровненький, без горбинки и без оспин. Щёчки у меня румяные, гладкие, не белёные, не напудренные, на них две родинки: одна малая – мушка-звёздочка, другая побольше, возле правой скулы. И ресницы у меня загибаются, никакими тушами не намазаны. Ржаная у меня коса, луной расчёсана, солнцем позолочена».

Хмурятся брови молодца Водилы, не отвечают ей глаза зелёные, путь-дорогу высматривают, в дожде от ответа прячутся.

Плавало автокорыто, бултыхалось. Не заглохло, и то хорошо. Не сломалось, и то приятно. Ходили ходуном двери железные, громыхало что-то в багажнике, брызгали капли изо всех щелей, кряхтела педаль сцепления, руль скрипел-скулил подозрительно. Казалось Липке, что так и будут они плыть втроём по улице-реке, по размытой да заплаканной Москве. Зашумела печка, раскалилась, просушила воздух. Разрумянились щёчки Липкины, потеплели руки-ноги усталые, опустились веки тяжёлые, пел по стёклам ливень колыбельную. Так бы всю жизнь и ехала она, чтобы Брехун под боком нашёптывал и водитель в зеркальце глазами поблёскивал.

Прилетали сны сладкие, как русалки шептали, в омуты тихие зазывая. Нырнула Липка до самого дна, щекотали ей лицо водоросли мохнатые, стебли кубышек по плечам скользили. Тонкие нитки розовых лилий за руки хватались, в узлы вязались, всё сильнее опутывали. А на дне того омута озёрного перловицы створки разинули, блесна оброненная сверкает. То тут, то там, словно глазки, переливаются изумрудами стёклышки, камешки мокрые, ракушки голубые.

Плывёт Липка, как хозяйка гладит дно песчаное, раков по спинам щекочет, щукам, что под корягами таятся, в глазищи заглядывает. Осмелев, хватает в кулачок рыбок малых, окуней и плотвиц серебристых, знакомится и отпускает с миром, чтобы помнили. Плывёт она дальше, ножками перебирает, ручками загребает, в омуты тёмные всматривается, нет ли там кого. Всё мерещится ей, что должен кто-то найтись на отмели у берега, в беседке из сплетённых ивовых корней. А нет ли его в затуманенной водице, где ил? Не видать ли в холодном течении, где в озеро студёные ключи впадают? Но никто не выплыл Липочке навстречу, только русалки тихонько шептались и редкие рыболовы покашливали, покрякивали, окурки в воду бросали. Плыла Липка тихонько, по обе стороны провожали её Брехун и Водило Вадим, не мешались, не шептались, оберегали молчком.

Вдруг подпрыгнуло корыто-авто и остановилось. Зашевелился Лай Лаич, зашуршал денежкой, передал водителю щедро, но без лишних слов полцарства: «Четыреста рублей за помощь и сто – за дорогу от крыльца до крыльца». Липочку за плечо потряс, сны-русалки нещадно разогнал. Дверцу с третьего раза всё ж отворил и поманил спящую красавицу за собой на волю, оплаканную дождём. А небо-то уж отревелось. Поскулило, повздыхало, успокоилось. Даже кое-где посветлело, потому что ночь вернулась восвояси, в метро окраинное, досыпать. Дрожали ясени, осыпались с листвы брызги холодные на Липкину голову. Клёны переговаривались, берёзы хихикали, капли роняли на Липкину кофточку. Просыпалась на ходу девушка, воздух фиолетовый, грозой напоенный, заставил её вздрогнуть. Задрожала Липка, оробела, шла несмело. На водителя так хотелось последний разок полюбоваться, но отчего-то не решилась она обернуться… Зашуршало корыто-авто за спиной, пыхнуло на прощание дымком, уехал Водило Вадим, укатил с ветерком. Не оглянулась красавица, глазки навострила, бровки нахмурила, стала выяснять, в каких краях очутилась.

Обводил Лай Лаич хозяйственной ручищей дворы.

– Вот, – говорил, – приехали мы на Лихоборские Бугры. Нет милее и красивше места во всей Москве.

Заметили Брехуна две старушки, остановились и наблюдают.

– Вон, – шептал Лай Лаич, – две пенсионерки идут, сумочки матерчатые несут. Сами маленькие, сухенькие, как две битые морозами яблони. На первый взгляд милые, безобидные. Одна в платочке, другая – в беретике. Плащи на них столетние, нейлоновые… А ты первый взгляд пропусти, второму-третьему доверяй. Первый взгляд – это только отрезала, вторым наметай, третьим намертво пришивай. А то будет вокруг тебя худая, штопанная гнилыми нитками быль. Вот и получается, на третий-то взгляд, что две старые ведьмы в сторонке стоят, перешёптываются. Уж они Лай Лаича осуждают, через мясорубки перемалывают, тёрками перетирают. А ты их наговоры ветром развей, мне верь.

Падают с карнизов, с веток, с качелей капли, щёлкают, хлюпают об листву – кроткие песни слагаются на Лихоборских Буграх. Скрылись из виду две старушки. Никого не видно на улочках. Скамейки дождём умылись и не помнят, кто на них сиживал, кто газетку читал, на баяне играл, курил или всхлипывал, чёрную лебедицу обиды из груди выпуская. Размякли тропки в сквериках, разгладились на них морщины от колёс, смылись печати подошв да клейма каблуков. Позабыты летящие шажки, уверенная походка и шаткая вечерняя прогулка. Обновлённые тропки, как малые детки, врассыпную несутся, в прятки играют.

Тем временем то тут, то там неприметно занавески шевелятся, в окнах луны лиц маячат – это жители Лихоборов интересуются, что за пигалица с Брехуном под ручку идёт.

– Вишь, – объясняет Лай Лаич, – наблюдатели не дают безвестностью насладиться, всё им доложи, каждый шаг объясни. Она вся жизнь впереди такая. А ты не поддавайся, Липочка, язык за зубами держи, куда идёшь, не рассказывай, о чём мечтаешь, помалкивай. Думы, милая, ещё то добро. Ты его от чужих утаивай, от завистников береги, от воров охраняй. А то утащат твою мечту – что делать будешь, куда отправишься? Кто знает, когда ещё выдастся минутка в тебя ума вложить… Поэтому слушай Лай Лаича. Осознавай как следует мои слова. Ты ходи, голубушка, тихонько, неприметно, каждый день – по разным тропкам. Вот и не узнают, где ты есть. По моим мосткам хаживай – в речку не свалишься. По моим тропинкам ходи – не оступишься. Не болтай, голубушка, помалкивай, а сама-то потихоньку всё улавливай. Вот и не угадает никто, что у тебя на уме, чего от тебя ожидать. Останешься ты, светик мой, для всех загадкой, никто не додумается, чем тебя унять, как удержать. А для начала пойми: кто для тебя свой – с тем и пой. Со мной дуэтом песню затягивай – не ошибёшься.

Из подворотни выбежали навстречу Лай Лаичу три собаки: одна чёрная, на неё пёрышко ночи упало, другая – рыжая, худая да пугливая, третья – жёлтая, хромая, с обрубленным хвостом. Ох и встречали они Лай Лаича: крутились, к земле прижимались, всю округу звонким лаем залили, ладони ему да щёки облизали. Заулыбался Брехун, на корточки присел. Чёрному псу чесал за ухом, жёлтую хромую гладил по широкому лбу. Для каждого пса нашлись у Брехуна тихие слова. Как ни старалась, не расслышала Липка, что он в широкое рыжее ухо нашёптывал, о чём рассказывал уху с жёлтой кисточкой. Сторонилась Липочка собак, чтоб они на радостях лапами кофточку не замарали, отодвигалась от них – а то начнут руки облизывать, слюной обрызгают, синие колготы сеточкой шерстью осыплют. Очень уж хотелось ей красивой быть: чтобы волосок к волоску, чтобы лоскуток к лоскутку.

С псинами дворовыми наговорившись, выпрямился Брехун, лицом просветлел, глазами засиял, а рукой осмелел не в меру. Липку поймал, обнял – и понеслись они с ветерком к дому не высокому, не горбатому, не рябому, не щербатому, а к обычному бетонному строению, которое принимает цвет настроения. Было у Липки на душе легко, в будущее она глядела выжидающе, много чего хотела, мало чего умела, но не робела. Поэтому бежала она не к серому страхолюдине о восьми этажах, как многим показалось бы. И не к многоэтажному бараку-дураку, чьи близнецы на Лихоборах расплодились, да на морды не уродились. Бежала Липка к дому, дождём умытому, диким виноградом увитому, к белобокому красавцу с синими окнами, за крышу которого держится кружево-облако.

«А комнаты под чердаком, что погорели недавно, не Лай Лаичу принадлежат, вот и славненько. И вон то, забитое досками окошко на третьем этаже, – не его. На седьмом балкон хламом завален, там клетка пустая на боку лежит, без канарейки, без другой птицы, тоже, видно, чужой. Какая-то женщина мечется на кухоньке первого этажа, бьётся орлицей сердитой, галкой побитой щи варит, а не родня Брехуну, как хорошо».

Так догадывалась про себя Липка, а Брехун с прямой дорожки свернул, не к подъезду, а вбок куда-то увлекая. «Выходит, не к кособокому крылечку направляемся, не к корявой лесенке, над которой нависла фуражка с перекошенным козырьком. Как же в дом-то попасть, если не через дверь железную, рядом с которой всяких бумажек мокрых налеплено?»

Спешит Лай Лаич к дверке подвальной, что рядом с подъездом, как сирота, присоседилась. Три ступеньки к той дверке спускаются. На верхней ступенечке расплёл Брехун Липочкину косу, золотое покрывало по плечам растрепал, словно свой подарок разглаживал, завитушками да колечками укладывая. Смутилась девушка, позабыла, какое сегодня число. Не голубицу из клетки, а месяц да год нынешний из памяти выпустила. Как отца-мать величать, наизусть не помнила, а что они там говорили, чему учили – и подавно.

На второй ступеньке развернул Брехун девушку к себе лицом, ко всему остальному городу Москве – спиной лебединой. Поблёскивал Лай Лаич на Липку глазищами пса дворового. Кружил взгляд голодный над её губками мягкими, будто рой мух над вареньем из красной смородины. Всё ближе прижимался Брехун, теплом обдавая, отдышаться не давал. Ошалела девка, сколько ей лет-зим – позабыла. Адрес дома родного деревянными бусинками разлетелся-раскатился по миру, не собрать.

А как ступили на последнюю ступенечку, впился Брехун губами хозяйственными девице в растерянные уста. Утеряла сознание девица, что с ней делают, понять стесняется. Ни на что она не надеется, оттолкнуть Брехуна не решаясь, на саму себя удивляется.

Ай, а ведь с уменьем обнимался Брехун! А как со знанием дела лобызался Брехун! То причмокивал, то сжимал, словно заново он девку ваял. Это не ясный месяц сверкает, а Брехун глазами играет. Ручищей чего-то разыскивает, а натыкается не туда. Тело девичье ощупывает, словно начальник таможни в аэропорту. Диво ли, что шатается Липка.

Час лобызались, второй обнимались. Всё никак не мог оторваться Брехун, жажду он давнюю утолял, голод вековой помаленечку притуплял. Не унимался Лай Лаич, несло его по полю бескрайнему на сером волке, гнал он без руля, без ветрил, глаза закатив. Годков пять, он, наверное, не ел. Зим-лет шесть он, навскидочку, не пил. Что же он такой голодный по миру-то скитался? Как же он с жаждой такой ненасытной под небом-то жил? А всё ж подустал, надорвался, кое-как успокоил серого волка, от Липки тихонько отстранившись, давай ключи искать от двери фанерной.

Подкашивались у Липочки ножки, словно семь дней бродила она босая по горам каменистым, по мхам щекотным, по осоке колючей. Сделались тяжелыми ручки, будто несла она бездонное ведро воды колодезной. Горели у Липочки щёчки, словно проспала она весь день у жаркой печки.

А Брехун с дверью ковыряется, связкой тяжёлой громыхает. Уж он фанерную трясёт, серую ногой пинает, а не поддаётся дверь, держится зубьями замков за стену, не жалеет Брехуна. Текут у Лай Лаича по лбу реки горячие, раскалились щёки небритые, между бровей кустистых залегли две глубокие борозды. Дрожат ручищи Лай Лаича, трепещут нетерпеливые, никак не могут ключиком куда надобно угодить.

Долго бился-стучался Брехун, в скважину принюхивался, не нагрянули ль чужие. А скважина узенькая глазком моргала, ничего не выдавая. Семь потов потерял Лай Лаич, ногти обломал, свитер на локте порвал, ручку дверную отломил. Наконец крякнули зубья замков, пустили хозяина. Пнул он дверь сдержанно, поддал ногой легонечко. Щенком заскулила упрямая, старушенцией просипела снисходительно. Рванулся было Лай Лаич к себе домой, но вовремя посторонился, Липочку внутрь заманивал. А красавица зубки оскалила. «Чего это, – спрашивает – я должна к тебе идти? Для какого праздничка в гости зовёшь?» Прошипела, а сама про себя удивилась: «Я ли это, соболиные бровки нахмурив, ножкой со всей силы топаю? Мои ли слова, как крапива, стрекаются? Да откуда же такое взялось у меня, не из ветра же московского, пока на роликах разъезжала? А немало я, значит, о жизни знаю».

Глазками почернела, взглядом кольнула, ни за что ни про что куснула Лай Лаича в самое сердце. Не ожидал Брехун, что птичка с золотой головкой умеет за палец клюнуть. И нашла же время на себя ценник навешивать. Вскипел, но стерпел, посерел, но сдержался на первый раз. Быстрее молнии ручищей под кофточку тоненькую залез да как царапнет острым ногтем от шеи до талии тонкой, девичьей. Ничего не заметила Липка, но показалось ей, будто калёным железом спину прижгли, кнутом мокрым по лебединой полоснули. Обожглась, похолодела и не знает, померещилось или вправду шепнул ей на ушко Лай Лайч: «Проходи, будь ласкова, а не то силой затащу. Такой уж я уродился: кто ко мне льнёт, того угощу, а кто от меня прёт, тому не прощу».

Затворилась за ними дверь фанерная, замком об стену жадно клацнула. Темновато в хоромах Лай Лаича: в дремучем лесу ночью осенней и то светлее будет. Заблудилась Липка, по стенам руками шарит, Брехуна окликает, а он молчит, будто в овраге глубоком притаился. Сыровато в прихожей нетопленой: на заливном лугу у реки, где ночует Туман Несураз, и то теплее будет.

Не успела Липочка с теменью сдружиться, не разглядела, куда пятится. Валенки пластиковые скинула, в угол куда-то зашвырнула. Побрела израненными ножками по плешивому коврику: мешковина колючая и то мягче будет. На ощупь выбралась она из прихожей в тесную комнатку. Немного разглядела в тёмной каморе той: окошко под потолком, тряпочкой затянутое, креслице, шкаф книжный в углу, больше ничего. Собралась было Липочка, пока не поздно, потихоньку ноги в руки и бежать. Повернулась в направлении к побегу и упала как подкошенная в креслице низкое, на коленки к Лай Лаичу.

Уж скатился долгий день к вечеру, а темнеть-то небо и не думало. Задержался вечер над бульварами, фиалковый в листве повис. А в нетопленой каморке на Лихоборских Буграх креслице шаталось во все стороны. И скрипело, и скулило жалобно. Как под ласками-то, старое, не треснуло? Ведь на креслице том баловались не спустя рукава. Обнимались да лобызались не спеша, не дыша.

А Липочка замечание не простила, царапину на спине не забыла, задурила Лаича и как куснет его за губу, а потому что не надо девушек острыми ногтями поучать. От укуса разгорелся Брехун, от укуса разошёлся Брехун, явилась откуда ни возьмись в нём сила невиданная. Стал он одёжки Липочкины разрывать, лохмотья на пол швырять. Дёрнул хорошенько в разные стороны – нету кофточки, только тряпочки возле шкафа валяются, а что за шкаф такой, не видать впотьмах. Поднатужился Лай Лаич – нету лифчика, плакал тятенькин подарок к дню рождения. В лоскуты изорвал юбчонку и клочками трусики растрепал. Осталась Липочка в чём мать родила, как лебёдушка бела.

Без натуги зашвырнул Лай Лаич девицу на плечо, словно коврик скатанный, и куда-то решительно потащил. Болталась Липочка куклой тряпичной, колотила Лай Лаича в спину. Куда несёт, волновалась. И смеялась. Ничего не объяснял Брехун, быстрее ветра нёсся сквозь темноту, натыкался на табуретки, на тумбочки и босыми ножищами шлёпал по полу.

Осветилась ванная комната, уколола в глаза яркой лампочкой. Оказалась Липочка в эмалированном корыте с незабудками. Прикрывает волосами острые груди, они у неё упругие, словно тесто для сдобных пирожков. Золотые волосы рассыпаются, соски-ягодки наливаются, глаз не оторвать.

Не обмерла красавица, не испугалась дикая уточка, сначала для приличия стеснялась, глазки поднять боялась, потом как стрельнёт в Лай Лаича из-под бровей чёрной смородиной. Вот в тихом омуте чего сидит, вот в скромной девице чего имеется: то ли шутит, то ли мутит, может, даже уже и любит, а если нет, чего ж она так глядит, на что намекает, куда стреляет? Полюбовался Лай Лаич и давай озорницу водой полоскать, мягонькой мочалкой растирать. Трижды в пену мыльную с ног до головы одевал, трижды белую шубейку смывал. Текли из душа струи горячие, паром заполнялась непросторная ванная. Раскраснелось тело молодое, ударило тепло в голову, разомлела Липочка, расслабилась, потеряла разум окончательно.

Укладывал Брехун девицу мокрую, послушную на узкий диван. Сам, как был в жинсах да в свитере рваном, так на краешке и улёгся. Не лобызался, не обнимался, даже пальчиком не трогал. Молчал, моргал, наблюдал.

В окошке под потолком объявилась луна, словно кто-то положил кусочек сыра на чёрный хлеб. Немного погодя возникли звёзды: посолили тот хлеб крупной хрустящей сольцой. Липочка на спине лежит, в потолок глядит, а ведь холодно ей, руками себя обняла, ножки косичкой переплела, не шевелится, напевает, ожидает. Как заметил Брехун, что девице холодно, как почуял, что красавица озябла, возникло одеяльце синее в его руках. Накинул Лай Лаич одеяльце, укрыл себя и Липку с головы до пят. Раскинулось по дивану сине море, над ним в окошке бабушка луна поблёскивает, звёздочки смешливые дрыгаются. Дымок, капроновый платок, мимо луны проплывает, облачка тюлевые пробегают. Спокойно сине море-одеяло, тишь, гладь, можно под парусом гулять. Дует в окошко летний ветер, свежий, сочный после ливня, оборвал он пыльцу у цветов липовых, своровал ароматы у трав луговых, клейкую смолу тополя прикарманил, мимо киоска, где кур жарят, пролетел, над крышами московскими просквозил, что нашёл, всё с собой унёс. Потемнело сине море-одеяло, прошла по нему от края до края волна – ну что ж, такое бывает, если баржа-тугоход где-то плывёт. А и вздохнуло синее море ещё раз, набегают волны одна на одну, назревает шторм неописуемый. Показалась с краешка Липкина пятка – и тут же потонула из виду. Вынырнул с другого бока локоть Лай Лаича – и тоже канул незамедлительно в пучины. День гуляло сине море-одеяло, два шумело. Уж клонился третий день к вечеру, а море-одеяло всё волновалось, ревело, бурлило. Во все стороны шатался диванчик, и скрипел, и плакал неновый.

Может, была когда-то Липочка глупенькая и зелёная, да только много чего она узнала с тех пор, как попала в объятия Лай Лаича. Не терял Брехун времени попусту, сразу смекнул: девушка попалась неучёная, видел в глазках её мало сознания, в словах немного премудрости улавливал. Уж он птичку с золотой головкой заманивал, наивную поглаживал-обхаживал, несмышлёную ласкал-приручал и уже заранее скучал. Но как укрылись они одеяльцем синим, пошли-поехали настоящие чудеса. Много о чём догадывался Брехун, все секреты Липочкины раскрыл, складочки да впадинки заучил, а всё равно три дня баловался, про себя удивляясь: экая чаровница подвернулась. Веселился Брехун, девицу развлекал, себя ублажал, неслись они на сером волке по дну моря-одеяла, разметались золотые волосы, растрепались взмокшие патлы, пропотели оба, ослабли, всё равно молчали да скакали как полоумные.

Весело жилось Брехуну с Липкой: что ни день, на годок молодел, что ни ночь, по пять лет скидывал. Целыми днями на диване баловались, целыми ночами с дворовыми псами по улицам болтались. Прикупил себе Лай Лаич ролики, рваные ботинки свои в окошко вышвырнул – люди добрые всё подберут, не обидятся.

Хорошо жилось Брехуну с Липочкой: на рассвете ездили вдоль Москвы-реки, взявшись за руки. На закате учил Лай Лаич девицу блины печь, щи варить, винегреты крошить, а сам удивлялся, до чего ж молодёжь криворукая.

Что они там ещё в логове Лай Лаича делали, через скважину замочную не унюхаешь. Договорились или разругались – очень уж оконца подвальные малы, – ничего не слыхать. Тут потребуются уши чуткие, к полуслову да шепотку хваткие, здесь сгодятся глаза острые, чтобы через щель занавесок быль и небыль разглядеть.

Так-то вот и докатилась Липка. Так-то и расцвела на Лихоборских Буграх.

Глава 3

Тармура

Дорога – оброненный поясок – лежит среди лесов. А чего ж не слыхать ни рёва шоссейного, ни голосов? Да откуда взяться шуму тревожному в глуши таёжной… Далеко впереди смыкают хоровод черно-бурые ели. Позади, уронив головы друг дружке на плечи, тихонько напевают сосны-громилы. Белая «Чайка» по той дороге летит, жемчужными боками со скупым солнцем перемигивается.

А кто в той авто мчится, в тарахтящей? Кто в «Чайке» с примятым крылом, с выбитым задним фонарём с утра пораньше тревожит чащи? Так, ничего особенного, сидит за рулем нахохленный филин: перья торчком, нос крючком. Уши седые навострил и синими глазищами от капота до самого горизонта на дорогу скучает. Нечем поживиться среди лесов. Пролетает стороной обочина: камешки, стекляшки, чубчики травы. Бросается под колёса мокрый с ночного дождя, морщинистый асфальт. Один и тот же уж многие вёрсты.

Только филин – это так, первое впечатление. Со второго взгляда проясняется: управляет «Чайкой» дед доисторических лет. Руки на руль уронил и, видно, про них забыл. Испещрены те руки морщинами-трещинами. Вены сквозь кожу глаголицей проступают. Чинно катит старец, с самомнением, словно за великие дела знаменит. Пушистые его волосы бережно гребнем расчёсаны. Да и борода хоть куда. А глаза у него тревожные, с холодком, будто небеса поздним вечером, после дождя. Казалось бы, чего старику горевать? Развалился в овчинном тулупе, тепло, уютно ему едется. Тарахтит равномерно двигатель. И прохлада осенняя рябиновая в салоне гуляет. Вот ворвался в щёлку бокового окна придорожный Вихорь Вихорович, укутанный в клочки ясного голубого неба. По-приятельски распушил дедовы волосы, бороду перистыми космами растрепал. Пылают щёки впалые, блестят глаза синие, но улыбка на губах не наметилась, борозда меж бровей не расправилась.

Обступили шоссе синие леса. Столпились у обочины сосны: человек в их гущу силой не протиснется, ветер с разбегу не ворвётся. Такая тишина: слышно, как облака ползут да птицы на верхушках елей качаются. Тут бы ехать и мечтать, песни распевая, а старик будто полыни поел. Уж и тулуп ему мешает, удушил до потери сознания, до семи потов обогрел. Мигом верхняя пуговица, словно репа, с ниткой вырвана. Остальные, напугавшись плачевной участи, сами вылезли из петель. Кое-как освободился дед из тулуповых оков, выпотрошил себя из овчины, но радость в глазах не блеснула. Тот же пасмурный день на его лице. Теперь не дает ему покоя зеркальце боковое. Лес в нём, что ли, кривой? Может, ветками оно исцарапано? Сорокиными слезами заплакано? От моста через спящую речку беспощадно осыпает его старец щелбанами да затрещинами.

С дедом вместе волнуется Вихорь Вихорович. Кружит под потолком, песенку весёлую напевает, никак не может понять: что за неприятность стряслась, какая горечь старика извела. Томится от любопытства Вихорь Вихорович, места себе не найдёт: то на кресле переднем растянется, то на заднем сиденье развалится. Оскорблённый невниманием, бормочет себе под нос такие слова: «Неприятности косолапые ждут в дороге, если кто катит по ней сердитый».

Пропуская нехитрые речи мимо ушей, мчится отчаянный старец наперегонки с белыми щекастыми облаками. Всё решительнее сжимает в кулаках скрипучий обод руля. Может, гложут его сомнения изнутри, но на лице заносчиво натянуто объявление: «Обождите, ещё сказочке на том не конец». А чего ж он тогда по обочине рыщет, беспокойно сосенки придорожные оглядывает, словно где-то здесь шапку бобровую обронил или сумку с паспортом потерял?

Долго дулся дед, охал, сопел. Наконец не выдержал: будто рублём одарил, словно прутом огрел, – заговорил. Точнее сказать, в бороду запыхтел: «Сколько я себя помню, Вихорь Вихорович, а память моя ряской не затянулась и бурьяном не заросла – много лет поздней осенью завожу свою «Чайку» белую и отправляюсь по оврагам, по кочкам, по жухлым цветочкам наугад в Залесскую сторону. Долго прыгает-скачет моя «Чайка» по корням и ухабам, прежде чем на прямую дорогу выкатить. Каждую осень путешествую без происшествий, об каких-нибудь напастях и не думая…

Ты ещё молодой, под облаками носишься, а я частенько к земле опускаюсь и вот что скажу: многие дороги врут. Им бы только петлять да вилять, путника вдаль зазывая. Заслушаешься на ихний гам и едешь как дурак в овраг. И всё же редко, но попадаются дорожки молчаливые, которые без обмана под листопадом вьются. Если поискать, встречаются стёжки тихие, хворостом и ветками заваленные, они куда надо ведут, не лукавя.

Не придумано средства, чтобы честные тропинки от поддельных отличить, – перепутаны они, перекручены, тридцать три раза заблудишься, если не сумеешь их развести-расплести. Хорошо, когда сердце подскажет, а иной раз молчит оно, как затянутая тучами луна, или причитает, ничего понимать не желая, будто сварливая баба. И всё ж на своем веку редко я в тропинках путался, болтовнёй их ни разу не заслушался. Выбирал тихую, кроткую, которая поскромней, вот и ехал по ней.

Как поеду по честной тропинке, никуда не сворачивая, приведёт она к деревеньке из трёх домов да из трёх кривобоких хлевов. Здесь, в погребе без окон, без трубы прозябает моя беззубая сестра Тармура. У неё один глаз в будущее глядит, а другой молчит, льдом затянутый. Днём спит сестрица на земляном полу. Нечёсаная, замаранная – совестно и больно глядеть. Ночью скитается Тармура в худых галошках по лесам, собирает в мешок всякую чепуху: пёрышки, паутинки, одуванчиковые пушинки. Синие и фиолетовые, свинцовые и медовые и ещё разные другие вечера коротает она под чужими окнами, со всех сторон напоминая пугало огородное. Разговоры соседей подслушивает, иногда тихонько хихикнет, позвонками захрустит, дёснами беззубыми забренчит. А люди пугаются. Прикладывают ко рту указательные пальцы. «Тихо ты, – говорят, – беда под окном шуршит, – говорят, – хворь у двери сопит». Мнительны ведь люди в своём большинстве.

Запугав соседей основательно, подбирает Тармура на чужих дворах стружки, опилки, всякую шелуху – в тот же самый заплатанный мешок, который я терпеть не могу…

Как заеду к ней на чай, первым делом даю нагоняй. Всю дорогу себе клянусь, что не стану серчать. Сказочное терпение запасаю. Но только в погребок тесный загляну, уносятся тёплые чувства гусиным клином в дальние края. Стою в дверях, словно лимон без сахара прожевав.

В первую очередь мышами пахнет, убежать хочется. Холодно и темно у сестрицы в погребе, не обо что здесь взгляд порадовать: скользкое всё, болотистое. А добро-то как обветшало с прошлого раза: заваленный тряпицами стол отсырел, почернел. Хромой буфет жучком подточен – облокотиться боишься. Прилепилась мебель горемычная вдоль сырых стен, будто престарелые улитки. А посерёдке немудрёного жилья раскинулся колючий ковёр – мох «кукушкин лен».

Действует мое появление на Тармуру как ведро воды колодезной. Просыпается она от сна наяву. Чувствует: врасплох застигнута, но надеется, что на этот раз пролетит ураган стороной. Суетится вокруг меня сестрица. В щёчку целует – усом щекочет. Крепко обнимает – рукавом чумазым новый тулуп марает. Про дорогу, про погоду выспрашивая, сладкими словами старается заболтать-обаять. А я, как снеговик в пургу, на пороге стою, потихоньку от злости леденею.

Воровато по сторонам оглядевшись, прозревает Тармура, что эдакую быль небылицами не прикрыть. Чувствует: сердцем уязвлённым скулю. Догадывается, что пылаю про себя синим пламенем, дымлюсь на всю округу сухим льдом. Курицей-нептицей встрепенувшись, к состраданию взывает Тармура. Ох и мастерски прихрамывает она на обе ноги! Изверг бесчувственный и тот бы смягчился, а я брови сдвигаю. Просыпается тогда у старухи в спине прошлогодний радикулит, набухает на щеке флюс десятилетней давности, а костлявые ладошки, как осиновые листы на ветру, дрожат. Уже в дальнем углу погребка камень от жалости горючими слезами хнычет. Причитает Тармура, а сама украдкой следит, не удалось ли сурового гостя разжалобить. От натуги в уголке её мертвого глаза вспыхивает чего-то, издали на разум похожее. Разглядев, что смягчить меня не удалось, ещё пуще волнуется сестрица. Ивовым прутиком пол метёт, а крошки – в лукошко. Замрёт в уголке, умницей прикинется, патлы нечёсаные в косу собирает, в спешке сваленные лохмы и клочки выдирая. А выходит у неё на голове копна с приподкопёнком, больше ничего.

«Обожди, братец, с дальней дороги остынь, – кивает туда, где лавка когда-то стояла, да вот сгнила, а теперь белая уродица-трава тянется тонкими стеблями к потолку, – я сейчас на стол соберу». Шепелявит, громыхая горшками да мисками. Это всё известная хитрость. Мне ль не знать, что миски у неё все дырявые. В горшках живут пауки. А в каждой кастрюле по три мыши заснули. Трепещу, на такое усердие глядя. Жалит ум дрянная догадка: лучше бы ехал по лживой дорожке и Тармуру безмозглую не тревожил.

А между тем сердце-моё-не-камень удивляется: как же с прошлого раза скрючилась Тармура, посерела, постарела. Руки у неё дрожат, а взгляд испуганный и тусклый, скажешь, мухоморов поев, ждёт старуха каждый миг колик. Будто одинокую сосну на лугу в предчувствии грозы, терзает меня печаль. Ноет моё сердце, жмёт, грудь горячим углём жжёт. Начинаю нехотя сердцевым стонам уступать, почти оттаяв, замечаю, что вставную челюсть где-то в лесу обронила сестрица. Вмиг терпение потеряв, себя не узнаю: серчаю, ворчу, волком из угла в угол сную. Не особенно выражения подбирая, первое применяю, которое под руку попадётся. Словно блюдца, выхватываю слова из ума. И со всей силы: уть! Через крапиву в овраге прокладываю путь. Раз, в самый сыр-бор, зеркальце глазком из буфета подмигнуло. И отпрянул я, поражённый. Испугал меня оттуда старик. Волосы дыбом стоят. Щёки впалые, губы синие, а из глаз, словно колют лёд, – острые осколки сыплются.

То не ураган погребок трясёт, не вьюга-пурга в четырёх стенах кружится, это братец Посвист, рукава засучив, у сестры-неряхи хозяйничает. Тут, там, сразу по всем углам сверкаю седой бородой. До земли тридцать раз поклонившись, с пола хлам-тарарам собираю. Уж заполнено лукошко мусорное до краёв всяким фантиком, обветшалым тряпьём да газетным клочком. Прутики бесхозные сами у меня в метлу складываются. Наутек бегут от той метлы дармоеды-мыши и клопы.

Действует уборка на Тармуру хуже, чем порка. Поначалу она в отчаянии на защиту хозяйства бросается, лезет под руку, мебель перестанавливать не даёт. Ну, приходится её легонько унять. Всхлипывает сестрица в уголке, головой качает, кулачками по щекам грязь размазывает. С каждой тряпочкой в слезах расстаётся, словно не брат заброшенный погребок убирает, а коршун в хозяйство ворвался, кур с цыплятами заклевал.

Кое-как уродицу-траву выдрав, крынки да горшки стопкой укладываю, а жильцов-пауков – за порог. Выметаю весь сор вон, вычищаю всю грязь с глаз, а сестрица на меня не глядит и дрожит, будто я какой вор. Под платочком мышек-подружек прячет и плачет.

Не успеет Тармура опомниться – выметен дом, от ковра кукушкиного пол освобождён. Веселеет на глазах буфет, в темноте лаковой дверкой поблёскивает. Улетучился туман над зеркальцем, подобрело оно, отражает румяного старика. Взмок он, словно из-под воды, не исключая причёски и бороды. А Тармура-то моя хнычет в три ручья. Заодно с братцем-коршуном всех обидчиков поминает. И ещё полчасика для впечатления куксится. Уж давно последняя слезинка по щеке чумазой пробежала, в морщину глубокую канула, а Тармура вздыхает да всхлипывает. Наконец, чёрную лебедицу обиды из души выпустив, отрывается она от заплаканной тряпочки. В первый миг озаряется серое личико, глазёнки довольно поблёскивают, погребок родимый оглядывая. Но, спохватившись, с похвалой сестрица не спешит. Шебаршит в своем уголке и на всякий случай обиженной прикидывается.

Говорят, бывало, люди в облака: от хорошего не беги, лучшего не ищи. А ведь редко люди ошибаются, когда в небо наугад говорят. Закруглился вроде с уборкой, но удовольствие не приходит. Всё кажется: сыровато, темновато. «Где же делась керосинка, которую я тебе в прошлый раз привёз? Поломала аль затеряла?» Тут как тут вылетает на стол керосинка, словно не за буфетом круглый год ржавела. Как запляшет в ней голубой огонёк, вырываются из темени стены сырые, проступают соломы клочки, которыми щели в потолке заткнуты, означаются мышиные лазы в углах, высовывается хлам, на полочки тяп-ляп уложенный. Оглядит брат Посвист помещение и бессильно голову уронит. Не гордится он своей работой, вся минутная гордость потухает в глазах. Снова в зеркальце старик недовольный, а взгляд сердито поблёскивает новым колючим льдом.

Тут обязательно в семейную сцену встрянет Ветер Лесной. С прогулки домой воротившись, напевает осеннюю голодную песню, отдающую забродившей листвой. Вырвет из крыши соломы клок, пнёт легонько погребок в бок. Сыплется с потолка на голову Тармуре пыль-сор, мой тулуп весь в песке замаран. А Ветер Лесной, щёлочку в стене нащупав, внутрь врывается. По углам завывает – мышат пугает. Полнится погребок запахом взволнованных небес, что опухли и продрогли после дождя. Бьются на стенах чёрные тени, будто вороны в гнезде крыльями машут, плачут, что не доглядели малых ребят-воронят.

За локоток схватив, тащу через низкие сенцы Тармуру испуганную за собой. А Ветра Лесного за кудри дёргаю, чтобы пасмурный вторник запомнил и впредь без спросу не встревал. За порог сестрицу вытолкнув, сажаю взволнованную старуху в «Чайку», под замок. Бьётся Тармура, в окошки стучит, кулачками грозит. Но братца уже ни разжалобить, ни запугать: перелилось терпение через край. А тем временем под колёсами ветки потрескивают, листья сухие хрустят – незаметно от гнилой деревеньки отчаливаем. Вот тебе и Дайбог.

Поначалу, из кавардака привычного вырванная, глазёнками хорька сверкает сестрица, слово не скажи – огрызается. Час-другой, уже не та Тармура: примолкла, отвлеклась, и другие дела у неё на уме. Юбку мятую кое-как приглаживает, рубашонку ветхую так и сяк оправляет, коготком грязь с рукава скребёт, пятернёй костлявой из лохм шелуху вычёсывает. И летит шелуха-пороша через щёлку окошка на поля, на луга. Дальше больше не соскучишься – двумя рывками стекло опустила и кому-то машет. Думаешь: по-глуховски разговаривает или хитрые знаки лешим подаёт? Холодно. Мимо. Только что по правую руку шумела на ветру рощица тонких осинок. Хвать, пропали осинки все до одной, в неизвестном направлении сгинули. А у Тармуры откуда серая гребёнка взялась? Озерцо впереди переливалось, с небом пасмурным переговаривалось, да теперь нет его. Зато сверкает у сестрицы в руке зеркальце, сеет в разные стороны солнечные всплески. Поле среди лесов горевало, катался по его вспаханным бокам Ветер Перемен. Хвать, а поля уже не видать. Но ровно в тот миг, когда поле за поворот ускользнуло, обрела Тармура махровое полотенчико и давай с лица пыль-грязь оттирать. Изо всех сил старается, аж позвонки хрустят. Верст через пять уж её не узнать. Вёрст через двадцать от неё не оторваться.

В человеческий вид из старой карги преобразившись, начинает Тармура в «Чайке» распоряжаться. Первым делом берётся за братца. На кочках подпрыгивая, на колдобинах подскакивая, на дорогу не любуется и без умолку себя оправдывает. «Я, – говорит, – не особо уважаю быт. У меня, – говорит, – разум делами поважнее забит». Короче говоря, всячески обеляет себя. Отмывается, осветляется, глядь, уж беленькая косыночка на ней, рубашонка кипенная, душегрейка овчинная, а шаль-то пушистую где взяла? Ну и дела.

Облагородившись в моих глазах, едет Тармура нарядная и опрятная, как барыня. Сушки грызёт, частушки поёт, веселится, словно смешинку проглотила. Что под окнами соседскими подслушала, всю дорогу повествует, за три радио старается:

«Небо наливное кренилось к полуночи. Из лесу тянуло буйной сыростью. Медленно таяла над деревенькой Луна, будто кусок масла – посерёдке сковороды. Дождичек озорной из лесу выскользнул, по траве побежал, земли не касаясь, по листам поскакал егозой. На колу у Лопушихи кастрюля висела, в ней весь день холодец варили – лился по округе богатый, жирный пар. Постучал, позвенел лёгкий дождичек по дну просторному, песком натёртому. Банки у Кручининой на заборе пересчитал, Крайневу в окошко чердачное щёлкнул и в потёмках синих исчез.

Притаилась я на чужом дворе, там, где от стены стоящего вместо дома вагончика падает на землю густая непроглядная тень. На поленце уселась под окном соседской кухоньки. И от их стены натопленной, обогретая, разрумянилась.

Кушали соседи основательно, каждый кус жевали с пристрастием. Поначалу ужина оба хмурились, на друг дружку по привычке дулись. А потом уж так они уписывали пристально, что и при желании красное словцо втиснуть не вышло бы. И полсловечка беленького в протяжении всего ужина они не выронили. Чавкали соседи на два голоса: впереди бугай Лохматый ненасытно мясо терзал, калачом заедая. Чуть поодаль Лопушиха, ликуя, удобряла холодец духовитой горчичкой. И лилась во все стороны песня старинная: зубы золотые позвякивали, серебряные зубья бряцали, а уж зубы фарфоровые острые клацали проворно, на весь лес. А когда замолкала музыка, значит, опрокидывали рюмочку. Лопушиха употребляла настойку клюквенную. Обжигаясь, жадными глоточками из ажурной стопки фальшивого хрусталя отпивала и, довольно встряхнувшись, морщилась. А Лохматый буян баловал себя водочкой. Чем ещё мужику утешиться? Захлёбываясь, залпом из стакана выкушивал да покрякивал, отирая рот пятернёй. Теплел и добрел Лопушихин сожитель, помаленьку в себя приходя. Помещение стрелой покинул Недайбог, запашок солёных огурцов не стерпев. Стало разряжаться напряжение в тесной кухоньке соседского вагончика. Даже я под их окном почуяла, как уносится из бабьего сердца тревога, а в глазах мужицких драчливых лихорадочный блеск угасает. Просветлела за столом обстановочка, и пошло семейное счастье на лад.

Холодцом наваристым на свиной ноге, щедро чесноком приправленным, лавровым листом и перцем не обделённым, вдоволь, до отвала я нанюхалась, слюнок наглоталась досыта. И почувствовала себя словно званый гость. Ох, уютно ж я в шаль укуталась да под сношенной кофтёнкой нахохлилась. Думала, после ужина часок покемарю. Но тут пахнуло мне в лицо знакомой гнильцой. Это Ветер Лесной с гулянки воротился. Как учуяла его, тут же весь покой был таков. Шастал меж сараев Ветер Лесной и свою старуху разыскивал. Над безмозглым усмехаясь, всё же глазом мёртвым тревожно в темноту я пялилась, а живым, будто девка запуганная, хлопала.

Поначалу звал он меня ласково, после долгой отлучки истосковался, аж от нежности весь дрожал. И до слёз меня эти вопли жалобили. Так он кротко мое имя выкрикивал, будто участь его решается. Меж сараев потерянный метался, тряпочки да лоскутки с заборов срывал. Трепыхнулась я, почти поверила, что после недельной попойки опомнился увалень. Но зацепилась моя кофтёнка за гвоздь. «Э-э-э, – думаю, – нет. Навстречу не выйду. Обожду». И осталась где была.

Стала к зову Ветра Лесного, как к чужому, с опаской прислушиваться, из головы всякий сор вытряхнув. Хлоп, а в голосе-то его умоляющем осиновый прут для старухиных боков заготовлен. Среди робкой мольбы за спиной кудреватая крапива припрятана, что в лесном овраге – в человечий рост. Хлыстик ивовый, в луже ледяной вымоченный, в зове жалобном притаился, терпеливо свой черёд ожидает. За догадкой по карманам не шарила: перевелись все деньги у шалопая. Глазом последним клянусь: снова до нитки поистратился, без копейки по миру шастает. Оттого и кличет Тармуру по чужим дворам, злость скрывая.

А потом уж Ветер Лесной не на жизнь разошёлся, а на смерть. Средь полночи темной, зябкой в двери колотил, в окошки к спящим заглядывал, запертые калитки тряс. И крушил, дурак, всё подряд. Там, на грядке у Крайнева, выполотая лебеда да ботва свёклы увядали. Подхватил их Ветер Лесной, раскидал, расшвырял по околице. У разгульной бабы Кручининой сбросил в грязь с верёвки скатерти, в лужу затоптал новые простыни. И пиджак дружка Кручининой, на заборе оставленный, в заросли репьёв зашвырнул.

Теперь требовал он меня настойчиво, нетерпение устав скрывать. Словно сидорову козу на убой вызывая, рычал и огрызался, как пёс. Не спешила я из убежища, в тени укромной от страха скрючилась. На призывы резкие не откликнувшись, сильнее вжалась в стену вагончика. На вопли пьяные, лютые, как матрёшка немая, лыбилась и башкой опустелой не смыслила. Всё ж пронёсся Недайбог мимо и крылом вороньим не задел. Одурелая, не попалась я. Поглупевшая, на зов не вышла. Непригожую ссору вынесла, слово поперёк не сболтнув.

А соседи всё молча кушали. По тарелкам вилки сноровисто тренькали, по маслёнке лязгал задира-ножичек. Изредка шаркала Лопушиха затёкшею ножкой, а Лохматый буян табуреткой поскрипывал. Дружно ужинали они в вагончике, посерёдке тесной натопленной кухоньки и ничего, холодцом увлекшись, не слыхали. Миновало счастливую чету буйство Ветра Лесного. Ни травинки он у них в саду не задел. И бутылки порожние на их крыльце целы остались. Даже рогожу бесхозную с их забора в угаре не утащил он. Порезвился олух вволю, наорался вдоволь. Среди грядок в огороде Крайнева оступился, рухнул в борозду и на плетях огуречных колючих сник непробудным сном. Зато я, сжавшись в спасительной тени, от испуга никак оправиться не могла. Трясло мои рученьки дрожью мелкой, осиновой. Знобило мои ноженьки лихорадкой январской. Головушка ныла, уста в ухмылке кривило, из глаза живого выливалась бездонная слеза.

А соседи терпеливо чай заваривали и над чайником пузатым гжельским покрасневшими носами клевали. Храпел на всю округу Ветер Лесной, дня на три сном его обезвредило. Луна, томясь над деревенькой, голубоватым светом мой погребок обласкала, словно у самого леса приютилась не халупа убогая, а вполне приличный, с достатком, дом. Упорно журчал в тишине тугой ручей. Это вдали, за сараем, из постели на холод выскочил по маленькому Крайнев. Но никак не могла я в настроение воротиться. А соседи чашками звякали да румяные сушки ломали. Вдруг вскочила Лопушиха форточку затворять. Занавески синие зашторила и, чтоб глаз чужой не пролез, щель замкнула прищепкой.

Струится из чашек дымок, будто вьюнок тянется к низкому потолку. Пригнулась бабья тень над столом. Ей навстречу мужик шею вытянул. Насторожилась и я, прищурилась. Как рукой всю мою хворь сняло. Звучно лобызнув горьковатый чай, Лопушиха-пройдоха вполголоса, сама с собой размечталась: «Знал бы кто, как в просторную избу хочу! Чтоб развесить полочки на кухоньке, умывальник новенький и шкафчики. Из коробки, что сыреет в подполе, наш столовый свадебный сервиз достать. И была б тогда прохлада в горнице, занавески лёгкие воздушные у открытого окошка нам выплясывали. Хватило б места и для спаленки. В ход пошла б ночнушка с оборочкой, две заморские, в клетку наволочки и широкая простынка с ромашками, что до хруста снежного крахмалена… Подоспеет черёд новых одеял, купим им на смену одеяльники с колокольчиками и листочками. Как почтенные граждане, выспимся, как солидные люди, умоемся, за раздольным столом отобедаем, знатно, с важностью заживём. Эх, нашлась бы работёнка сдельная, чтоб из-под полы совали денежку, чтоб пихали в сумку подношения и в карман из кулака тысчонки сыпали. Где такая работёнка водится? Чем её, пугливую, приманивать? Как представлю: кровать двуспальная, рядом тумбочка, лампа с плафонами. Аж дышать не могу, обмираю вся, будто лёд мне за пазуху сунули».

Отпрянул мужик от бабьего пьяного лепета. Обречённо над чашкой ссутулившись, будто чёрствый хлеб – окаменел. Сахар со звоном размешивал. Отстранившись от темы болезненной, как отлупленный, дул на чай. И рыдал грустный колокольчик над лесом. Кружил над верхушками елей Недайбог, чёрными крыльями стегал облака. Тем тревожным звуком отрезвлённая, огляделась Лопушиха, от домашней обстановки отпрянула, голову кулаком подперев, заскулила:

«В неизвестность ехать боюсь! Как узнать, куда наш вагон котится? Эх, а ведь под откос несёмся… Сколько дров запасать? Чего в погребе складывать? Не пойму… Чем мне, горемычной, утешиться? У кого бы хитростью выпытать, что да как впереди? – охала и вздыхала Лопушиха, допекая до белого каленья мужика своего. – Нет ли средства, которое на верные рельсы наш вагон установит? Чтоб катились мы по нужной дороге, следовали себе помаленьку не куда придётся, а куда я велю, куда надобно…»

Не стерпел Лохматый, проняло его. «Нету, – рявкнул, – в нашей деревне и ещё далеко во все стороны чудодейственных средств, чтоб вагоны на путях ровнять. Куда занесло, тут и останемся. А настанет день, последуем тихонечко, как и все, на тесный погост, болотистый. Там и будем лежать на поляне, под высокими и стройными соснами до скончания времён». А про себя, взгляд потупив, он прибавил: «Ишь, загорелась баба склочная, чтоб её куда-то там доставили…»

Ниже согнулась Лопушиха над скатертью и одними губами, без голоса, с небывалым нажимом выдала: «А ты про что старики галдят, об чём старухи каркают – мимо ушей пропускай. Ты выслушивай, насчёт чего люди помалкивают. Ты выпытывай, чего бабы говорить избегают, и мужики, как рыбы, за щекой хранят. Ты лови, об чём парни буйные и сквозь сон глубокий не обмолвятся. Девки даже под щекоткой не брякнут. Ведь утаивают люди немало дельного. Существует средство испытанное, чтоб из безнадёги скучной вырваться. Думаешь, легко оно в руки пойдёт? Малой ли ценой достанется? Разве у тебя в сапог не отложено? У меня в сундук не припрятано? Поднатужимся. Наскребём. А жалко денег, нету сил – сиди в грязи, едь, куда везут, ешь, чего дают, спи на узкой полке вагончика, лбом безмозглым потолок подпирая. Только знай: имеется возможность эту жизнь как надо устаканить. За тем дельные люди в Москву стекаются. По земле затоптанной скитаются. Как шальные по улицам бегают.

Промышляет в столице Лай Лаич Брехун, Собачий царь. Помалкивают мужики, будто ни за что не дано человеку, который крепко жизнью увлёкся, Брехуна повстречать. Потому что слепнет и глохнет такой человек ко всему вокруг. И не знают люди увлечённые, где Лай Лаича разыскивать. Невдомёк им, каков Брехун с натуры-лица. Нету в нём нужды для люда заводного, утонувшего в заботы с головой.

Немотствуют бабы, будто только тем встречается Собачий царь, кто понарошку живёт, кто в себе каждый шаг спотыкается, вопросов много судьбе загадывает да по сторонам ненасытно глядит. Все, кто с нелёгкой ноги ступают и в чужие окошки пялятся, у Лай Лаича Брехуна на примете. К нерадивым жильцам белого света объявляется он из царства собачьего. Только кликнут его в отчаянии, призовут, безнадёгой утомлённые, тут как тут возникает Брехун на шумной улице, чинно просителю навстречу идёт.

Облачён Собачий царь во что горазд: не сверкает ярлыками громкими, не украшен золотыми кольцами, за модами московскими он не гонится. Наряжается Лай Лаич с чужого плеча: в пиджачишко куцый да обношенный, в стоптанные жёваные чоботы. Жинсы, в хвост и в гриву поистёртые, изо всех портов признает. Не всегда узнают просители в забулдыге патлатом Лай Лаича. А ведь из толпы он выбивается повадками, стать имеет не холопскую, но царскую. Он плывёт задумчивой походкой, по-хозяйски эдак подбоченившись, в окружении трёх бездомных псов. Будто бойкая уклейка в тихом омуте, под его усищами колючими водится лукавая ухмылочка. А в глазах ещё та хитреца обитает. И глядит он исподлобья, наблюдательно.

Не сказать, чтоб удался Брехун ростом-выправкой. Да и мордой он не больно выдался. Бородёнку куцую имеет, на щеках не щетина – наждак, патлы серые в хвост заколоты, нос – картошина со средний кулак. Отчего же девки, на Лаича глядя, онемев, глазёнки опускают? Барыньки болтливые – запинаются, разодетые бабёнки – спотыкаются, тётки статные, сочные, смутившись, с шеи пот платочком утирают? И не спрашивай, промолчат. А чего скрывать, проник Брехун в наши тайные чаяния. С лёту бабий ум разгадал. Потому что редкая барынька на чужой самовар не позарится, на чужих санях не прокатится и запретную грушу не скушает. Смотрит всякая баба в сторону да в чужие окошки заглядывает.

Подгребает, значит, Брехун к просителю. Озирает нерадивого с издёвочкой. Мол, и не таких я раскусывал. Ой, немало народу обламывал. В чисту воду загонял, подо льдом купал, в сыру землю живьём зарывал. Расколю, куманёк, и тебя… Хваткие глазёнки Лай Лаича подмечают всякую задорину. Ничего от них не укроется: ни за пазухой сбережённое, ни в портфеле среди книжиц хранимое, ни в подкладку пальтишки зашитое, ни под стелькою, ни на дне души. Всё распахнутое и зашторенное на ходу прознает Брехун. С ног до головы обшарит его пытливый взгляд, вдоль и поперёк обмерит кропотливый ум, все кладовки, чуланы и подполы за версту в человеке нащупает. Чего у самой калитки повешено, а чего в глубокий погреб упрятано – до пшеничного зерна разведает. Что за пёс перед ним – разглядит. Оттого вблизи Лай Лаича, как щенки, мужички спотыкаются. Парни буйные, в пол потупившись, как цыплята двухдневные – нервные. Уж под тяжким взором Лай Лаича небыль с былью мешать плут не вздумает, молодец овцой не прикинется, Воробьёв Орловым не представится и не сделает вид Кузька-вор, будто шапка на нём не горит».

Загустела заварка в гжельском чайнике. Недоеденный сыр иссох и съежился. В чашках пойло остывшее ржавой плёночкой занялось. Притих Лохматый, насупился, но рассказу угрюмо внимал. По его молчанию твёрдому, по его дыханию резкому непонятно было, о чём он думает, интерес имеет или дуется. За ним исподтишка наблюдая, продолжала Лопушиха гнуть своё:

«Наизусть знает Лай Лаич кручину каждого. Нет нужды ничего растолковывать, так что времени зря не трать. Раз явился к тебе на зов Собачий царь, от других срочных дел оторвавшись, значит, подоспело твоей загвоздки решение, чем-нибудь готов подсобить. Ну, считай, не зря, во сне ворочаясь, вздохи тяжкие в подушку ты выдавливал, уголок простынки кусая. И не вхолостую слёзы горькие в омуте пива топил, в небо дымное обиженно всхлипывал, пачку в день изводя. Уловил твой зов Лай Лаич Брехун. Знает, что, в чужое окно заглядевшись, вдруг истаял ты в своих глазах, обмелела твоя биография, исхудала бесславная куцая жизнь. «Кто же долю мне такую нескладную, тесную да несладкую выделил? Отмерял, окаянный, скупой рукой. Всё боялся, как бы лишнего не обломилось. Чтобы не накушался вдоволь простой мужик, чтоб малинка ему в рот не попала, не закатилась за щёку мармеладина, сливки взбитые ум не взбодрили» – вот такие мысли колючие твою душу до крови царапали. Размечтался ты о доле получше, за чужим окошком себя представляя, поседел, посерел, отощал – всё курил на крыльце по ночам.

Из чужого окошка льётся ласковый мягкий свет. Там просторная натопленная комната, на стене часы с кукушкой тикают, под столом свернувшись, кошка спит. Как усядешься на чужой диван да укутаешь ноги в пушистый плед, расцветает в душе настроение, сердце мятое расправляется. Ох, и нехотя потом возвращаешься в тесные каморы нетопленые, где мигает сирая дура-лампочка, скулит под ногами неметёный пол и хромые табуретки шатаются. Тесновато в своем вагончике, неуютно спать на узкой полочке, если хоть минуту, размечтавшись, побывал в уюте за чужим окном.

Стонет человек, загибается, сквозь глубокий сон покрикивает, в разговоре с соседом, задумавшись, бледными губами шевелит. До того извёлся, измаялся, что родные перестали узнавать его. А соседи с боязнью поглядывали, продавщице чего-то нашёптывали. И катился милок одинешенек по ухабистой дороге под гору, и никто его не жалел. Отвернулся от горемыки брат родной, думал, снова начался запой. Мать-старуха опасливо пятилась и щеколду на дверь присобачила, чтобы сын невзначай не ворвался и из шкафчика деньги не выкрал. Даже женщина верная, кроткая, от него потихоньку отвадилась. У колодца простаку улыбалась, волосами густыми трясла, а потом кисло морду кривила и соседке-куме, через высокий забор, ох, недоброе чего-то тараторила. Пару слов разобрав, опечаленный, стал он ложки из буфета выбрасывать. Салатницы и рюмки хрустальные, зубы стиснув, швырял об дубовый пол. На другой день завыл он в открытую, метался среди стен тесной комнатки, мать с отцом обзывал дураками: вытолкнули в белый свет прозябать. Ни один человек во всём городе на него не взглянул с состраданием, ни один из знакомых-приятелей добрым словом приободрить не хотел. Все советы давали сухие, говорили, что лицом осунулся, попрекали, что без меры к рюмке тянется, а помочь никто не пытался. И бежали все куда-то, опаздывая, чоботы да туфли сбивая…»

Настороженно Лохматый поглядывал. Кой-чего до него доходить начинало. Разве видано, чтоб без всякого повода, в будний вечер, не отмеченный праздничком, за три месяца до Нового года баба жадная пир устроила, все припасы зараз извела? Заподозрил он, что заранее разговор намечался. Давно потолковать Лопушиха задумала, удобного момента ждала. Обкормила холодцом на свиной ноге, опоила холодной водочкой, огурцов солёных хрустящих, сыра пряного, сала острого закусить дала. Щедро, с радостью, добавку накладывала – до отвала мужика угостила, с задней мыслью за ним наблюдая. А мужик-то и рад наворачивать, что давали – жевал, будто бык на убой. Луком сочным холодец заедая, огурцом ароматным хрустя, ни о чём простодушный не думал, дали водочки – пил и пил себе. Разогрелся Лохматый, развезло его, отяжелелые ноги в пол вросли, руки хваткие стали ватными и безвольно на стол опустились. Тут пошла Лопушиха расписывать, клонила плутовка к недоброму. Издали приступив, с осторожностью гнула своё. Медленно сползала с глаз пелена сытая, голова от одури хмельной трещала. Чувствовал Лохматый, неохотно трезвея: будто малая плотвица на крючке, вертится перед носом разгадка, но ухватить её никак он не мог.

Облетел Недайбог круг над лесом, на сосне высокой присел отдышаться. На суку вороньи перья уселся расчесывать. Над деревенькой сурово склоняясь, тенью тревожной укрывал дворы. Смекал, окаянный, куда бы податься, у кого в избе заночевать. Обомлела я. Оледенела я. Хоть чесалась, как назло, спина под кофточкой, шевельнуться боялась и поближе придвигалась к стене. А соседи всё толковали. Тарахтела Лопушиха неуёмная, выводя на блюдце чайной ложечкой заковыристый узор, одуряющий:

«Лишь один Лай Лаич во всём городе к вздохам горемыки прислушался. Поначалу сомневался Собачий царь, не особенно муки принимал всерьёз. С недоверием вздохи ухватывал и надеялся, что боль загладится. Всхлипы горестные услыхав, отмахивался, мол, безволие это осеннее, затянется рана сама собой. Но как-то разбудили Лай Лаича, хоть и спал он глубоко, основательно, на далёкой окраине города. Разливаясь над крышами железными, барабаня в окна закрытые, бился грустный крик громче всех остальных. Тут уж уловил Собачий царь: доведён человек до отчаяния, пропадает человек окончательно, что есть мочи на помощь зовёт. И тогда убедился Брехун, что его черёд настаёт. Торопливо вскочил с диванчика, пиджачишко на плечи накинул. Патлы не расчесав, пыль не смыв с лица, в путь неблизкий пешком отправился. И безотлагательно, в тот же день на широкой улице просителю явился…

Есть одна загвоздка негласная, что не всякого к добру выводит Собачий царь. Неизвестно, чем его вмешательство обернётся. Неведомо, к чему его участие приведёт. Это всё зависит от тебя. Если уж столкнёшься с ним средь бела дня на Тверской или иной московской улице – будь начеку, уши не развешивай, жди на ровном месте подкоп. Об остальном мужики и бабы упорно помалкивают, будто челюсти им свело. И ни вытянуть, ни вырвать слово из сжатых губ нет возможности. Опечатано».

Замолчала Лопушиха осторожная, за Лохматым украдкой приглядывая. Не могла понять, стоит ли продолжать. Больно уж сожитель её насупился, из-под сдвинутых бровей глядит без доверия. С духом собиралась Лопушиха, в пальцах хлебный мякиш катала.

Шею вытянув, парил Недайбог над деревенькой, крыльями могучими норовил все хатки обнять. Ниже и ниже с ночного неба соскальзывая, кое-где задел хвостом верхушки антоновок. Обгорели у тех яблонь сучья, осыпались недозрелые яблочки на землю. А там, где Недайбог крыльями землю хлестал, три года потом ни одна травинка не выросла. Ни укроп, ни овощ-редька, ни малинов куст в тех местах пять лет не принимались. И стояла земля омертвелая… Никому не дано понять Недайбога, умыслы его неподвластны людям. Может, целился он в трубу Кручининой, в тепле до утра подремать, в чугунок с солянкой засевая сажу едкую, ядовитую. Или направлялся к сараю Крайнева, по сеновалу искрой прокатиться, дымом кружевным предрассветное небо выстелить. Но тут пронзительно взвизгнула над моей головой форточка и задумчиво отворилась. Видно, локтем Лохматый подтолкнул её, чтобы за окно свиную кость швырнуть. Пронеслась свиная кость увесистая возле самого моего виска и на грядку где-то опустилась, муравьям да лисицам на радость. Сверкнул глазищами Недайбог, растворённое оконце приметил. И прямёхонько в соседский вагончик тенью чёрной, грозовой тучей, горемычной вдовьей косынкой, занавески встревожив, ворвался. Выжидала Лопушиха-пройдоха, полукавее схитрить норовила. Но ворвался в вагончик Недайбог, вот и ляпнула она невпопад:

«Изо всей округи найдётся ли хоть один башковитей тебя? Ты толковый мужик, с соображаловкой, в моторах всяких разбираешься, и в руках у тебя всё горит. Уж с твоей-то хитростью, с твоим умом можно было бы по жизни продвинуться, неумех и раззяв растолкать… Надо тебе в Москву, Лохматый. Поезжай прямо завтра, вот билет. Погуляешь по столице, проветришься, к кому надобно влезешь в доверие. Только время попусту не разбояривай и без повода рюмкой не балуй. О чём парни там таятся – подслушай, чего бабы молчат – смекай. Что вокруг летает – улавливай и со сбродом безродным нечёсаным дружбу попусту не води. Из заветного логова Лай Лаича вымани. Постарайся Брехуна повстречать. Сами твои глаза о нашей жизни поведают. Без слов Брехун догадается, что по жизни мы бредём-спотыкаемся, шатко-валко через силу существуем. Приглянуться сумей Лай Лаичу, обаянием к себе расположи его. И тогда проси, чего вздумаешь, не стесняясь, понаглей разведай, как вагон наш на путях выровнять, чтоб катил куда надо, куда я хочу… Выпроси, милок, для нас долю получше. И как справишься, телеграмму дай».

Возомнила неуёмная, что дело решённое. Думала, у неё под пятой мужик. Понадеялась Лопушиха бестолковая, что имеет на Лохматого понукальце. Да к тому же не простое, а серебряное. Значит, выполнит он все повеления, расшибётся, а дело состряпает. Невдомёк ей было, что недолог этих понукалец век и заботливо их надо, в трёх платочках беречь, подальше от чужих глаз. Возмутился Лохматый, затрясло его, взмок морщинистый бугристый лоб, заалели щёки небритые, вздулись вены на висках. Видно, укатилось Лопушихино понукальце под крыльцо, курица его склевала, или пёс дворовый проглотил. Легла на лицо Лохматого непроглядная тень – это всё Недайбог вороньим крылом над столом размахивал. Счастье хрупкое, надежду давнюю Лопушихину на настоящее супружество развеял, непогоду затевая в вагончике…

А откуда взялась скалка-то? Зрячим глазом клянусь – не заметила. И Кручинина потом утверждала: скалки у них сроду не было. Мол, всё время Лопушиха одалживала, а свою завести забывала. Притаилась скалка недобрая в углу на соседской кухоньке. Может, Недайбог подложил её, как бы невзначай, на виду. Сама сунулась скалка та в горячую руку Лохматого. Без разбора пошёл он орудовать, первым делом гжельский чайник уложил. Ох и сделалось визгу в вагончике! Ох и стало как шумно в вагончике! Стёкла били, голосили пронзительно и без жалости друг друга увечили. Забоялась я, как бы Ветер Лесной от гама не проснулся, и отправилась тихонько в лес.

Долго шла куда глаза глядят. От дождя косого пряталась под сосной. Ливень пережидала под ёлкой. Жалила мои ноги в оврагах крапива. Ежевика за юбку цеплялась. Вороний глаз за мною приглядывал. На лбу комар присоседился, и кусал в спину клещ. Чувствовало моё сердце: не надо домой возвращаться. Затаился Ветер Лесной в погребке. В уголок забился, в овчину укутался, сквозь дыры в стене за лесной тропинкой следит: не идёт ли старуха Тармура домой. Трезвый он, выпить ему хочется, да снова не на что – вот он от злости зубами и скрежещет. А к вечеру, от жажды ополоумев, начнёт Ветер Лесной метаться в четырёх стенах. Платки из сундука вышвырнет, душегрейки истопчет, снова мои штопаные валенки выставит, окаянный, под дождь. Но, однако, на том не утешившись, как всегда, примется буянить по-крупному: табуретки раскидает, миски разбросает, ящички из буфета вытряхнет. Перебрав, расшвыряв всё, что под руку попадётся, не найдя ни рубля, ни сухарика, окончательно озвереет пьяница, кровью нальются его глаза.

Уж, небось, поздний вечер за кривым да низким окошком погреба. Дождь беспечно по крыше постукивает. У Кручининой в избе огонёк горит. Занавеской её окно задёрнуто, значит, в гости кто-то наведался. Скрашивает одинокой жизнь. Тихо в деревеньке. Только изредка кошка в темноте орёт. Пёс спросонья в конуре тявкает. Хорошо, спокойно всё кругом. Только Ветер Лесной не унимается: носится по тесному погребу, кулачищами без разбора машет. Трясутся стены, сор с потолка сыплется, дверь фанерная на одной петле дрожит. А как пнёт Ветер Лесной миску ногой, как смахнёт со стола кружку пустую, вздрагивает спящая деревенька от грохота. Замирают тени в окне Кручининой. Крайнев во сне кряхтит и ворочается. И обходят звери хищные, облетают птицы малые шумный погребок стороной. Как представлю его растрёпанным, недовольным, с мордой небритой, – бегу без оглядки в чащу, дрожу и обернуться боюсь.

Говорят, подстерегает Недайбог всех, кто затхлую воду страха в глубине души затаил или чёрного дятла тоски в сердце носит. Чует Недайбог горемык за версту и преследует их днём и ночью. Вот поэтому, остановившись, гнала я от себя мысли горькие. Душегрейку на все пуговки застегнула, ровненько платочек подвязала и степенно пошла по дремучему лесу, собирая по пути белый пух, пёрышки, паутинки, одуванчиковые пушинки. Трудно из себя печаль вытравить.

Скучно дождь холодный накрапывал. И старухи сосны плаксиво скрипели, страх нагоняя. Но потом отвлеклась я сборами, паутинки потихоньку в клубочки сматывала. Под еловыми чёрными лапами находила белые пёрышки, их тоже про запас складывала. Вскоре мягкое белое облако мне на радость в мешке собралось.

А потом-то узнала я: три недели Лопушиха неуёмная после ссоры на крик стонала, рёбра сломанные не срастались. Три недели Лопушиха лежала, будто в бане перетопленной, в поту. Три недели колотило и трясло её. Но в конце концов, отмучившись, баба крепкая, баба мудрая, собрала по клочкам силу-мужество, поднатужилась – не померла. А Лохматый буян, представь себе…»

Повесть на полпути оборвав, вынимает сестрица невесть откуда свой затрапезный мешок. Каждый раз она его под безрукавкой спрячет, украдкой втащит. А шуршит тот мешок важно, с достоинством, и не подумаешь, что всякой чепухой он набит: пёрышками, паутинками, рыбьей чешуёй. Из щелей, из прорех сыплется пыль-сор, кружат под потолком одуванчиковые пушинки. Вот уже везде, куда ни кину взгляд, – стружки да опилки лежат. Как бросается на глаза рогожа нечистая да сестрицына рожа бесстыжая, руки развожу, руль выпуская. Так и едем: слезу утираю, улыбку прячу – и смеюсь я над ней, и плачу.

Чаще всего объявляемся мы в Москве ближе к вечеру, а небеса тоскливые, низкие, только голову наклоняй. Напирают на дорогу с обеих сторон стоглазые спальни, многоэтажные хатки. Справлены они под одну гребёнку, по цвету поганки-грибы напоминают, издали понятно: отрава в таких, а не жизнь.

Вот уж едем мы по центральной, Ямской улице. Поглядел бы ты, Вихорь Вихорович, что с сестрицей моей тут творится: задирает нос, хорохорится, словно важная да богатая курица. Дальней дорогой утомлённый, сворачиваю в неприметный проулок – главное, чтобы без людей и фонари поскромней. Тормозим в кромешной темени. Никому не видные, не слышные, в строжайшей тайне, что приехали. Отмыкаю «Чайку» белую. «Ну, – говорю, – барыня, вылезай. Распоряжайся сама. Беги, набирайся ума».

Вырывается Тармура, будто из темницы на волю. Для приличия в щёку чмок и без оглядки от меня наутёк. Сыплется грязь таёжная с её галошек на тротуары московские. А на спине горбатой прыгает-скачет тот мешок, от которого я чуть не плачу. Корчит мне рожи заплатанная рогожа. Что поделаешь, родная сестрица, разве можно на неё злиться? А я и не серчаю. Терплю. Прощаю.

Довольный, что доехали без происшествий, отправляюсь по Москве гулять. В темноте ничего не разберёшь, я и не любопытствую, что переменилось с прошлого раза. Завтра за работу возьмусь, а пока несусь по переулкам в своё удовольствие. Кругом тёмные, проводами зашнурованные небеса и лютики-фонари. То не чудик-студент голубей гоняет, а сквозь столичные сумерки, туда, где крыши, и выше летит мой резкий пронзительный свист. Антенны шатаются, плакаты крыльями хлопают, листики сухие хороводом кружат, поскрипывают да покачиваются строительные леса.

Вдруг при свете фонарей начинает воздух поблёскивать. Сначала изредка, над подъездами, над кустами, как виденье, подмаргивает голубой глазок. Блеснёт неосторожно и снова скрывается в сумраке. Ночной прохожий остановился, голову задрав, в небо глядит. Завидую я такому человеку: он обо всём на свете позабыл и, как дитя, радуется. Для меня-то не секрет, что такое среди ночи творится. Я-то голову ломаю, куда на этот раз сестрица подевалась.

Чаще всего, в подворотню от меня ускользнув, забирается Тармура на пустой, заброшенный чердак. Устроится в уголке возле разбитого окошка, сушки грызёт, частушки поёт и часами заворожённо глядит, как внизу дрожит огоньками спящий город. Что ей эти огоньки рассказывают? О чём их дрожание повествует? Не знаю. Может быть, озябли они на осеннем рябиновом холоде. Час-другой, налюбовавшись, оживляется сестрица. Как тряхнёт она мешком над городом, вырывается в воздух чепуха. Сверкает-переливается над деревьев корявыми пальцами. Пляшет, плавает над крышами чешуя: тут блеснёт, там сверкнёт. Не успеешь оглянуться – уж всё небо трепыханием заволокло. Как тряхнёт Тармура мешком ещё разок, разлетаются от земли до небес пёрышки, паутинки, одуванчиковые пушинки. Тихо в воздухе кружатся, чего-то нашёптывают, всех, кто в городе не спит, убаюкивают. Бродит ночной прохожий, чепухой околдованный, в чёрные небеса глядит. Шорохом белым одушевлённый, греет он в горячих ладонях руки своей ненаглядной барыньки. А за то, что волосы у неё так нарядно перламутром искрятся, – лобызает её горячие уста прямо посреди улицы, на глазах неприкрытых и зашторенных окон…

Глава 4

Книговед Лиходеич

…В этом году, до Тармуры чуток не доехав, натыкаюсь среди лесов таёжных на молодую неутоптанную тропинку. Гуляет она под соснами ото всех в стороне, себе на уме. Не боясь с мечты спугнуть, окликаю тропинку с чудинкой, повелительно прошу помочь. А она, щучья дочь, бросается от меня наутёк, куда-то вбок. Что за примета такая? Ой, наверно, плохая.

От тропинкиного упрямства возникает во мне нахальство. «Ну, – думаю, – поймаю, отчитаю». И вот я уже, будто безумный, вдогонку лечу, чего-то кричу, а тропинка пугливая, к просьбам глухая, торопливо от меня ускользает. На цыпочках прыгает над корнями, над кустами, над трухлявыми пнями.

Хлещут по щекам елята мохнатыми лапами. Стегают по ногам кустики колючие. Крапива старая кусается. Хитрит тропинка, петляет, из стороны в сторону кидается. Но трудновато от меня оторваться. Не встречается на пути ни нор барсучьих, ни глубоких многоруких оврагов, а сосны стройные безучастно облака подпирают. И бежит дикая тропинка, еле-еле ножками перебирая. Запыхалась, растерялась, всё равно надеется старика перехитрить.

Долго ли так бежим, не знаю: когда кого догоняешь, уж-то о часах вспоминаешь? Эх, а ведь если к сумеркам не догоню, нырнёт она в темноту, затаится, и поминай как звали. Вот, руку протянув, почти за косу тропинку ухватил. А коса туда-сюда тикает, из-под самых пальцев вырывается. Домыслы мои тем временем, как стая ворон: шум, гам – и ни вам, ни нам. То кажется, что честная дорожка надо мной за грубый тон потешается. И вдруг ястребом из ясного неба возникает в уме догадка: а ведь это лживая стёжка, лешего подружка, в чащобу загоняет. Вот тебе и Недайбог. И бежит тропинка, то на лебедь белую похожая, то на чёрную ворону непригожую.

А леса вокруг тёмные, еловые, тишину в ветвях затаили и молчат. Щётки хвойные за патлы хватают, клоки выдирая. Молодые лиственницы хлещут по щекам. Путается шелуха в бороде. Где-то рядом вечер крыльями сизыми машет, прохладу нагоняет. Вот уже, поуютней нахохлившись, начинают сосны дремать. В один миг охладился лес, сощурился, шевельнулась ночь под рваными крыльями ёлок, поползла меж стволов. Сейчас она растянется от земли до небес, и настанет вокруг темнота. «Ох, – умоляю, – лес дремучий, меня не мучай. Расступись на два шажка, выпусти старика».

Дышит мне в затылок ночь фиолетовым холодком, безжалостно темень на пятки наступает. Бегу со всех ног, окаянную тропинку потеряв. Оглушённое всё вокруг, безответное. Сосны по сторонам пляшут, в чащу тащат. Тут и там подозрительно ветки шевелятся. Всякая нечисть за стволами скрывается, за спиной кувыркается. Тени на хвойном ковре чёрными лохмотьями разбросаны. Но вдруг вроде бы впереди сверкнули небеса средь еловых шуб. Замелькали меж стволов синеватые лоскуты, неохотно шевельнулись ели, нахмурили кедры пушистые брови, затрясли колючими бородами и воинственно шикнули, что прощают в последний раз. Надорвался лес, словно не тайга отступилась, а льняная рубаха на локте треснула. Это не бахромка на ветру колышется, а ёлочки молодые уходят вдаль по высоким берегам реки. Не лохмотья на кромке темнеют, а сосенки корявые за обрыв цепляются, чтобы в воду не упасть, – на краешке выплясывают. Нависаю и я на крутом берегу. Надо мной небеса синие с робкими первыми звёздами, а в реке стена тайги отражается.

Текут по спине сорок восемь потов. Грудь угли красные насквозь прожгли. В горле – синий огонь. Глаза помутились – еле-еле дышу и дрожу. А вот и моя тропинка с чудинкой. Топчется вдоль берега, больше никуда не убегает и посмеивается. По камешкам, по глине, по корням еловым ведёт она меня к реке. Здесь, на пологом берегу, притаились, не выдавая себя ни единственным огоньком, пять чёрных сараев. Но почему ж не брызжет из щелей человечий плач? Что не льётся из труб песня пьяная? Да и ссора с визгом, с мордобитием из окошек низких не доносится? Не видать нигде, чтобы сети сушили. Лодок, кверху дном перевёрнутых, ни одной у реки не лежит. Окна заколочены, двери забиты, трубы холодные в небо тычут. Стало быть, оставили комнатки тесные, бросили кухоньки душные все бойкие девки, с ними – малые детки, пьяницы-муженьки и столетние старики. Кто ходить и бегать умел, покидали ковры в сундуки, запихнули тряпьё в чемоданы, разбежались в чужие края, разлетелись в заморские страны: луковое горюшко забывать, самоварное золотце добывать.

На краю рыбацкого поселка, будто сирота конопатая, кособокая изба-читальня притулилась. Наклонила соломенную крышу, недовольно крылечко скривила, словно яблочком недозрелым угостили. От усталости чудится мне в её окошке огонёк: сверкнул, дрогнул, опять исчез. Не пора ли уходить из этих мест? Вот-вот: снова как всполохнёт. Кто-то там, у окна, всё же есть. Затаился среди книг не наш, не ваш, свечку ручищей прикрыл и за округой безлюдной приглядывает.

Распорол тишину звук, перерезал дыхание. Загалдели разбуженные птицы в лесу. Звери глубже в норы забрались. Рыбы под корягами схоронились. Хорошо пошумели, обстоятельно, так-то вот заиками детей оставляют. Чуток в беспамятстве постояв, быль в уме перебрал, от небылиц отмахнулся, и вскоре происшедшему грохоту подходящее объяснение всё же нашлось. Где-то там, в тесной комнатке читальни, соскочила с крючка овчинная безрукавочка, мышь спящую напугала. Серая побежала, а за ней – две подружки вдогонку, да в потёмках задели подпорку. Зашатался хромой стеллаж. Каменный идол Некрасова с верхней полки стремительно ухнул, на лету книжки разбрасывая. Одна, две, три, ещё том. Половую доску головой прошиб. Пыль столбом. Закружилась пустая чернильница, заплясали банки и бланки, барабанят по полу от души химические карандаши.

Любопытством ужаленный, направился я к читальне. Нырнул, голову в плечи вжав, в густую наваристую неизвестность. Стал чужие сенцы в потёмках обшаривать. Две корзины нашёл с молодой свёклой, косицу лука у стены разгадал, дождевик на гвозде нащупал… Кругом ни звука, если прислушаться вскользь. А если как следует ухом пошарить, много из этого омута набирается. Мышь неподалёку книжкой обедает. То ли часики за шкаф завалились, то ли сверчок за фанерной стеной тикает. Жаба, что ли, поёт в подполе? Или курица сквозь сон причитает? Что-то легонько доносится с улицы: Ветерок Речной в темноте резвится, ветками по окошку стучит.

Двинулся я тогда поуверенней дальше. И тут нежданно-негаданно так огрели меня по лбу, что аж искры из глаз посыпали, слёзы в три ручья по щекам потекли. Отступил на полшага, обидчика рассмотреть пытаюсь, но вертится перед глазами тьма-тьмущая, всё подряд собой заслоняет. Возмутившись, шагнул на грубияна и ещё сильнее схлопотал. А вот и обидчик: одни и те же грабли, на которые я впотьмах наступил. Крался после них, едва дыша, и тихонько под нос шептал: «Лишь бы Заложный из тьмы не выпрыгнул. Только бы Игнатка Нудило из тишины не зевнул. Уходи, Щекотун начитанный. Не маячь, не толкай, за рукав не хватай, а не то словцом с горчицей накормлю, изречением перчёным напою да осыплю такой отборной сольцой, что свернёшься от колик в кольцо».

Отворилась послушно дверь первая, дерматином впопыхах обшитая. За ней скрывался маленький чуланчик: без окон, без тепла, без единого сквозняка. Пахло луковой шелухой, водой дождевой, прогорклым пшеном, молью. С первого впечатления был тот чуланчик порядочно заброшен, всеми подряд глубоко позабыт. Муха сонная по потолку гуляла, волосистым баском причитая. Сапоги-тихоходы болотные у порога валялись, на ощупь бесхозные: один крепкий, а другой – вдоль мыса худой. Вот и зашвырнул я их куда подальше, в тёмный угол. Встрепенулись голубь с голубицей, начали в потёмках кружить. Об стены, об что попало колотили. Долго передо мной носились, крыльями по лицу хлестали, потом вмиг сгинули где-то на чердаке. И всё стихло.

В темноте застарелой, лежалой заплетались мои ноги, что ни шаг, то да сё задевая. Сковородки большие и малые под руку совались, тазы да сита на рожон выныривали. Наугад перед собой ощупывая, паутину столетнюю добывал я по углам.

Небогата мебель чуланчика: низкорослые комоды с выдвижными маленькими ящиками. Вытянул один – сплошь какие-то карточки и осиное гнездо, с тыковку неспелую величиною. Нежилое. Вот тебе и Дайбог… Перебрал другой – снова карточки и две жирные моли по лицу щекотнули. Веники трав луговых под потолком качаются, за волосы норовят ухватить, а притронешься, крошатся сухие веточки в пыль. С этих веников облезлых снизошёл на меня деревенский покой: мята задурманила голову, липовые цветочки перед глазами заплясали, сладкой пыльцой осыпая, молодые сосновые шишки клейко в душу дыхнули. Потянуло прилечь на любой сундук, хоть полчасика подремать. Сморило меня основательно, сварили меня обстоятельно, всю осторожность, будто пену с закипевшего варенья, собрали. Одурью читальни окутанный, замечтался я, оступился, налетел на что-то дубовое. Вспыхнули мои рёбра и скула, словно их чугуном раскалённым злая баба прижгла. По спине прилично огрела. Прямо в темечко с размаху рубанула острая какая-то дура. А потом дубасили без разбора, словно сводника или вора. Но кое-что из того, что сыпалось в меня, я все же схватил. Пощупал, обнюхал – бьётся в руках щуплая книжечка из десятка берёзовых страниц. Грубовата бумага, старого образца: толстая, волокнистая, на сгибе ломается. «Ничего, на растопку сойдёт». Затрепетала книжечка малая, в ответ на мои раздумья жалобно прошелестела страницами:

«Ты сначала вникни, дядька Посвист, где находишься. А потом, не спеша, делай выводы. Занесло тебя средь синей полуночи в отдел периодики. Годков десять с приличным довесочком не влезала рука человека к нам в картотеку. Много зим не ступал сюда ни ребячий чобот, ни заношенный мужицкий сапог. Собачья лапа и бабская туфля на пороге много лет не топтались. Детские сандалики не вбегали, девичьи босоножки не вплывали, старушечьи галоши не чапали, а ботики деревенских парней и подавно нелёгкая не приносила.

Кисли мы с подружками на полке книжных новинок, сырели по соседству с голубиным гнездом. Мелькали пылинки. И кукушка плакала вдалеке. Мыши приходили в будни и в празднички, переплёты с голоду уплетали. Трясогузка прилетала, моль из-под корешков вылавливала. Гусеницы осторожные таёжные наши листики пожелтелые глодали. Плесень на страницах разрослась, а цвела она чёрными цветочками с запахом горчицы и пороха. Голубята в читальне летать учились и от страха в полёте гадили. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в заколоченных окнах, добела обложки выжигали. Капало в трёх местах с потолка, лился осенний дождь на титульный лист, краску с картинок слизывал. По ночам врывалась в наш полусон песня волчья. Среди бела дня вдалеке грохот выстрела живое и мёртвое сотрясал. Онемели мы, новинки десятилетней давности. Озябли под паутиной Сыроеда Одноглазого, здешнего столетнего паука. А меня и вовсе стиснули с обеих сторон отсырелые плечистые книжищи. Как купчихи, выстроились в ряд и заумно, весомо молчали. Стояло вокруг безветрие. Моталось окрест безмолвие. Тянулось время смолистое, день в ночь неторопливо перетекал, рассвет с закатом безразлично перемигивался.

Вдруг, после ворчливого осеннего дня, средь ненастной тёмно-синей полуночи врываешься в наш отдел периодики ты, дядька Посвист. Студёные ветра свистят в твоих волосах, а в бороде снежинки поблёскивают. Вот уж и заплясали под потолком весёлые сквозняки, растолкали ненасытную моль, вихрем взметнули затхлую книжную пыльцу. С непривычки, холодком разбуженный, возмутился фанерный стеллаж, нагловато встал на пути, ну да ты его впотьмах не заметил и с разбегу в щепки разнёс.

Ты теперь в нашем отделе хозяин, кому хочешь периодику разбояривай. А меня лучше кинь, дядька Посвист, голодной печи в пасть. Алому пламени на растерзание отдай. Только не оставляй на полке книжных новинок, ещё десять лет с подружками помалкивать, под боком у толстобрюхих томов существование влача…»

Хитрила бойкая книжечка. Где уместно – погромче всхлипнула. Льстецы покрупней подсыпала, на все лады похвалы щебетала. Обаяла. Пожалел я щуплую за негордый рассказ. Чтобы не замять, бережно, словно денежку в полцарства величиной, спрятал в карман тулупа. Пусть покамест полежит, обсохнет, по соседству с двумя отвёртками, клубочком, отгоревшей лампочкой и огрызком чернильного карандаша. А на кой её применить – там видно будет.

Подтолкнул тихонько вторую дверь, с наспех замазанным стеклом. Затрещала на радостях книжечка:

«Раз затеяли рыбаки в читальне ремонт. Скинулись по рублю, накупили в магазине за рекой, за лесом, за ущельем Пёсьим два бидона краски густой и шесть разношерстных кистей. Вызвался трудиться Степан, человек легко заводной. Рано утречком размахнулся самой большой кистью, по двери широко мазнул, но тут его жажда позвала. Уронил Степан кисть и пошёл через лес, и опять через лес, и ещё пять неровных вёрст через лес за чистой силой. Самогонка местная так называется. А ремонт подождёт.

Потом уж сирота Степанова прибегала. В три годка палец в краску засунет и давай на полу ромашки вымазывать, в пять годов – ягоды заморские, сладкие, высунув язык, на стене выводила, в десять лет малевала лебедей из балета, после тринадцати – баб неодетых. Куксилась, когда её Степнушкой дразнили. Потом повадилась сирота Степанова втихаря в читальне курить. Как-то раз долго у окна она раздумывала, слово недлинное на двери мазнула, сигарету потушила, кисточку бросила и пошла на молодого рыбака глядеть.

Жучка целое лето в читальне крутилась, в краску нечаянно наступив, лапами узоры развозила. В конце августа погналась лопоухая Жучка за мухой, у реки незнакомых людей увидала, дружелюбно хвостом замахала. Видно, те геологи нашу Жучку беспородную с собой увели.

Кошка Мурка дремала в читальне по вечерам, как-то раз впотьмах бидон опрокинула, краску загустелую повсюду разбрызгала. Осенью с реки богатым уловом подуло, знать, молодой рыбак – не дурак, раз ему большие рыбы клюют. И ушла голодная Мурка поближе к реке.

Мышка хвостик в краску обмакнула, наугад мазнула, испугалась и убежала. Это два геолога, от посторонних ушей укрывшись, отношения в читальне выясняли. Один другому напоминал о сыне и жене. И ещё о какой-то несчастной Нине.

Осенью уехала Степнушка вдогонку за женатым геологом, а за ней, накинув на плечи рюкзак, бросился молодой рыбак. Так и осталось у этой двери стекло полосатое, сквозь щели глядит синяя темень. А ремонт в читальне отложили до лучших времён».

…Пропела дверь болотной птицей, по полу ворчливо проскребла и нехотя отворилась. Очутился я на пороге книжных закромов и почувствовал, словно явившись взаймы просить, что некстати пожаловал. Внутрь шагнул бочком, опасливо и вдоль стеночки бревенчатой с осторожностью пустился в путь. Обдало мне лицо духом давнишней бумаги. Cвинцом прогорклым – от продрогших чернил донеслось. Оказалось, век не метённые закрома до отказа набиты шкафами. Перекрыли окоём вдоль и поперёк, заслонили кругозор от пола до потолка. Свежего воздуха – чуть, одна пыль да муть. Что ж за бездарь их впритирку, без ума устанавливал? Даже баба со средним задом в щель рачительную через силу протиснется. Девка потолще, лапшой откормленная, в проход меж шкафов не пролезет. А ворвётся в читальню свинья матёрая – ведь пробкой застрянет в скупой расщелине. Но три курицы рядком поместятся.

Пошарил в шкафу рукой: столпились на полке книжицы. Ощупал полку нижнюю – то же самое. Кое-где попадались закладки. В темноте меж страниц узнавали пальцы автобусный билет, рублик, из употребления вышедший, сушёный стебель клевера и жёсткий, как леса, волос. Среди ночи эти книжицы – безымянная чёрная рать, ни названия, ни рассказчика не узнать. А и в ясный день среди журналов, на уголках замусоленных, среди альбомов излистанных да истрёпанных, как думаешь отличить, который василёк-трава, а который – аир ядовитый. Или бузина, или ландыш-цветок, или вороний глаз? Сунешься на книжные полки с прополкой, а где тут книжка-сорняк, где книжка-рожь, разве сразу поймёшь? Вот поэтому, Вихорь Вихорович, дам тебе один ценный совет: если окажешься на пороге книжных закромов, сломя голову в них не бросайся, наугад брошюрки не выхватывай, всё подряд как шальной не читай. Большая закалка нужна, чтобы воротиться из книгохранилища тем же путём, с прежним лицом. Раз попал под вечер в книжную кладовую Лукерьин сын, ночь со свечкой чего-то листал, день, согнувшись, над книжкой сидел. Через неделю вышел и мать свою не узнал, и в деревне родной больше остаться не захотел…

В глубине книжных закромов сжалось маленькое оконце, оттуда тоненькой струйкой льётся знобкая осенняя ночь. Из-за деревьев косматых, острую бородку оттопырив, Старый Месяц за читальней следит. Истомился, осунулся, от волнения аж посерел, словно ненаглядная его среди книг заперлась. В окошко близоруко глядит, да только в загустелой темноте даже птице ночной ничего не видать.

Тягостно и горько вздыхая, ни на шаг Старый Месяц к читальне не приближался, хотя, по всей видимости, очень тянет его сюда. В одеяло ватное укутанный, долго он за лесом бродил. Знобило его и трясло на ветру. Потом вдруг валенки осенних туч скинул, с лысины кроличью шапку сорвал, сизые ватины облаков расшвырял в разные стороны. Мигом Старый Месяц через оконце в закрома проскользнул и поплыл по узкому проходу меж шкафов-громил, тусклым фонариком шаря по корешкам. Книжицу какую-то разыскивал. Такое, говорят, у многих бывает: прохудится душа, захворает, и надо её немедля унять. Почитать.

Шастает голубоватый луч Старого Месяца от пола до потолка, полочки из темени выхватывает. А на полочках тех сбилась в плотный ряд свора сборников, сжали страницы, языки проглотили и молчат. Томики потрёпанные друг к дружке привалились, платьями суконными пыль собирают. Полкой выше тоненькие книжки в тесноте еле дышат. На самом верху, словно столетние сычи, пыжатся в кожаных одежах тома-кирпичи. Чинные пудовые клопедии золотым теснением, как серёжками, поблёскивают. Бродит Месяц, рот беззубый разинув, будто бы попал на базар. Заворожённо на полки заглядывает, глазёнками шало поблёскивает. А я в углу притаился и присутствие ничем не выдаю.

Вот припомни, не раз ты видел, Вихорь Вихорович, как голодный мужик спозаранку недозрелую морковь у соседки таскает. Или сорванец огурцы-зелепуги колючие, не жалея чужих плетей, обрывает и за пазуху впопыхах укладывает. Зато не всякому дано полюбоваться, как Старый Месяц, в лихорадке чтения дрожа, жаждой познания пылая, книжки с корнем из полок выдёргивает. Шатаются шкафы необъятные, скрипят фанерные полочки, брошюры стайками на пол сыплются. Страница бесхозная, вырвавшись, сиротливо под потолком кружит.

Перебирает сборники Месяц, оголодало их разламывает, нетерпеливо перелистывает, словно денежку не меньше полцарства величиной где-то здесь припрятал на чёрный день. Хорошо в читальне нажитое сберегать. Если будут по всему свету гоняться за моей душой, чтоб никто не нашёл, не сыскать лучшего убежища от нечистых рук, от свирепых взоров. Меж страниц нетронутых душа моя, семикрылая птица – на века сохранится…

Что-то замер Старый Месяц, книжицу посерёдке растворил и рогом в неё упёрся. Заугрюмел его облик: облачка вороные взгляд выстлали, меж бровей борона прошла, оставив глубокую вязкую борозду. Внешностью напоминал он скупого водителя, что над счётом в пельменной раздумывает. Плясал дрожащий луч, торопливо со строчки на строчку перепрыгивая. Под его взглядом въедливым на льняной желтизне листа буквы чёрной вышивкой разлеглись. Одни пугливо жались, другие разбрелись и стояли поодиночке, как козы на лугу. Точки-бисерины у них под ногами топтались. Запятые-узелки мельтешили. Подкрался я тихонечко. Прищурился. И всё ж удалось через плечо Месяца на странице кой-чего разобрать.

Сказание о серебряной блесне

Озадачены в Москве все до единого. Очумело по жизни бегут. Каждый рвётся свою сказочку складывать, какую попало, большую или малую.

Хрустят по гравию барыньки. Надушенные, разряженные, по Тверскому бульвару спешат. С ветерком несётся в бездорожнике Лукерьин сын, говорун из столичного телевизора, тоже чем-то крепко удручённый и дня три как нетрезвый на вид. Суетятся за стойками мальчики, глазками стрекают, бокалы подавая. Крутятся с подносами девоньки, голыми коленками сверкая. Одному несут сёмгу с грибами, другому – кулебяку с отрубями и ещё стакан водки, запить. Всё никак не могут они Москву накормить да вселенский жор-пожар потушить.

Доктор по Страстному бульвару гуляет, дочку семилетнюю поучает: «Понимаешь, какая штука жор, Лизок. Он на печаль развивается, когда кто-нибудь совестью мучается, о прожитом лихе кручинится или в чём-то безмолвно кается. Жор как снежный ком: катится, крутится, а перед глазами всё мутится».

Носятся мимо них тётушки, бусами стеклянными громыхая. Хаживают мимо них дядюшки, плащи от брызг газетками отряхивая. Все они после ливня раздражены, головы у них болят в затылке и в темечке, будто жабы, их чоботы квакают. А глаза потухшие вот о чём повествуют: «Нелегко в Москве сказка слагается, даже самая неброская, скромная. Через пень-колоду происходит. Что ни шаг, на препоны натыкается, что ни два, об подножки спотыкается. Не по нужной колее катится, а назло, куда не надо – прёт. Столько сил, бывало, угрохаешь, поистреплешься, поистратишься – не сдвигается с места сказочка. И ни вширь, ни ввысь не растёт».

– А что это за сказочки и кто их рассказывает? – спрашивает папу-доктора дочь Лизонька.

Ей в ответ шепчут сквозняки московские. Ей вослед бубнят лужи тёмные. И насвистывают из закоулков ледяные дворовые сквозняки:

– Рано или поздно в каждого своя сказка вселяется. Из ниоткуда она берётся. Ясеневой серёжкой – из ясного неба. Только не всякому она на пользу идёт.

– У одного – семечком подсолнечным лежит в продрогшей душе сказочка, не живёт, не умирает, а своего часа поджидает. У другого зёрнышко пшеничное в голове размокло. Нет от него ни пользы, ни радости, только уму щекотно. В ином росинкой маковой затаится, укоренится сказочка: соки тянет, побеги даёт, а не цветёт.

– Обещали друзья-приятели. Говорили: однажды. В самый разгар неприметного дня, на лестнице, где курилка, всё и начнётся. В круглое оконце стукнется ветер осенний и ещё разок саданёт…

Вот уж, жалобно проскулив, распахнулась форточка, и из сизого неба ворвались в полумрак лестничного пролёта несколько слезинок дождя и сухая берёзовая летучка. Ты, на корточки съехав, уж вторую сигарету перед собой глядел, растерянно моргая. Маячила перед глазами зелёная стена, пепел на рукав осыпался, прожёг на колене штаны. Не ври, ни о чём ты не думал, будто в нынешнем миге навсегда утоп. Растекалось и шумело внутри вялое, грузное тепло: лень, безнадёга, смирение познакомленного с жизнью человека. И тут, невесомая, неуёмная, прошелестела летучка под потолком, покружила на сквозняке, в висок ударила, в голову ворвалась, а ты и не заметил.

– А бывает, в ненастную осеннюю ночь-полночь, что осыпает стекло мелким дождичком, оторвётся от ветки кленовая вертушка. Под облаками проплывёт, над парком промелькнёт и в голову пустую, незанятую, с размаху ударит. Просыпается человек средь ненастной осенней полуночи. Чувствует: вертушка весёлая по уму-разуму кружит, мысли важные затмевает. Золотыми крылышками мелькая, по душе тут и там трепыхается, отвлекает от тревог неотложных, отрывает от насущных забот. Поначалу чепухой она кажется. А потом, не успеешь глазом моргнуть: приземлилась, укоренилась – и ни вырвать её, ни выполоть нет возможности. Проросла. Недосуг человеку теперь раздумывать, некогда о пустяках печалиться, выпивает он в день пять стаканов крепкого чая. В четырёх стенах, озадаченный, мечется. И гадает, как дальше жить.

– Каждому своя сказочка по росту уготована, по замаху слажена. В ухо простака Ивана закатилась горошина. Сморщенная. Непригожая. Год спустя заприметил Иван горошину и давай в голове перекатывать: день катал – ключ от гаража потерял, два катал – свидание проспал, три катал – на совещание опоздал. Запустила горошина в разум Иванов нерешительный корешок. Мол, было бы хорошо. Метнула горошина второй корень покрепче да постройнее рядом. Мол, не откладывай, надо. День томился Иван. Кусок мимо рта проносил. Не в телевизор глядел, а непонятно куда. Сопротивляться не было сил. Так-то нагрянули в Иванову жизнь тоска да беда.

– А соседи, пройдохи неучёные, люди серые, бесталанные, кое-как сумели из тесной сказочки вырваться, по широкой дороге поехали. Своя сказочка им давно разонравилась. Слышать больше про неё не хотели. «Надоела, – вопили, – рухлядь старая, от неё в спине одна усталость, не хотим трястись над развалиной, нам такое барахло ни к чему». В одночасье забыли, шалые, как с трудом эта сказочка строилась. Не по маслу продвигалась – нехотя, подтолкнёшь что есть мочи, ехала. А устанешь подгонять-маяться, тут же вязла по днище в грязи… И вдруг поблёкла в одночасье эта сказочка. Как от сглаза стала непригожая. Нос воротит мужик удручённый. Хнычет на крик баба упрямая: «…посерела, подурнела, скурвилась… ворот замусолен, нету пуговиц… набок неприглядно перекошена… на плече дыра и на спине…»

Ай, как жаждут они наряднее сказочку! Можно и не новую, но пёструю, как у той смазливой в телевизоре или у соседского сынка. А поди от старой отделайся: к телу приросла, окаянная, ни сорвать её, ни вытравить, ни мочалом жёстким оттереть.

Но нашли соседи средство проверенное, чтоб от доли злой отвертеться. Обитает в Москве большой обаяльщик, Брехун Лай Лаич, знаменитый во все концы света Собачий царь. А живёт он будто бы скромненько, кому попало глаза не мозолит, коротает ночи в подвале на Лихоборских Буграх, день-деньской мелькает на шумных улицах. За людьми Собачий царь не охотится, а его самого призывают, умоляют прийти и помочь неумехи, что с судьбой не согласны, шалопаи, что в себе оступились.

– Ничего напрямую не говорит Лай Лаич. Расплывчато рассуждает, медленно изрекает, всё больше в обход чудит. Что у него ни спроси, никогда не кинет на ветер словцо-пёрышко, смешинку-намёк или фантик-совет. Обязательно в бумажку камень спрячет, к пёрышку дробинку приладит, в кальку гирю завернёт, чтобы потяжелей сделалось словцо, чтобы было оно увесистым и мясистым, не изнанку и лицо, а тридцать три стороны обрело и карман оттянуло. Как бы нечаянно подкинет такое словцо на ветер, а ум-то его потом расхлёбывает, пробует на ощупь, проверяет на вес и беспокоится – легко-то уже не получится жить. Такая уж у Брехуна привычка: словами головы засорять, участь менять, старые сказочки из разинь выпалывать, новыми легковёрных отуманивать. Простофиль с прямой тропинки в дебри собачьего царства Брехун уводит. А иных с самого дна вытаскивает, из болота гнилого вытягивает, из тайги да бурелома на широкую дорогу выпроваживает. Тут уж как кому посчастливится.

– Будто здоровенный таз с вареньем, спозаранку кипит столица. Что ни сыпь в неё, чего ни подбрасывай, всё разварит, всех перетрёт. Мужики полоумные носятся, тусклые глазёнки вдаль вылупив. Бегает по улицам бабьё московское, не роняй цыплёнка – замнет. Среди люда такого дельного, среди народа глубоко занятого без труда узнаешь отстающего, мужика, что плетётся нехотя и на каждом шагу запинается. Будто бы от времени отбился и от стаи своей отстал. Рядом с барыньками броскими, проворными, на фоне дорогих бездорожников очень никудышный выделяется. Опечаленный и хворый на вид. По его лицу опавшему, по его пальтецу обветшалому сразу скажешь: крепко размышляет, испытание подходящее ищет, сам себя готов разузнать.

Сорок лет он мотался по улицам, двадцать лет бродил исправно на службу. Не опаздывал, налево не хаживал, только в празднички водку пил. Нынче он проснулся невесёлый, на жену, на дочь глядел понуро, геркулес нетронутым оставил, кошку на пороге пнул ногой. Тяготит мужика загвоздка: познакомиться с собой задумал. Хлебом не корми, дай разведать, что в нём за особа проживает, что в нём за личина зарыта: боевой мужик или тряпка. Или, может, знаменитый гитарист? Не заботит такой вопрос старух-лоточниц, не гнетёт таксистов голосистых, в кабаке буфетчицу не дёргает, потому и крутится она юлой.

Как бы хитро к себе подкопаться? Может, спрятан там мужик что надо, человек негордый, с умением, только робок и скромен не в меру. Не решился самовольно встрять. Вовремя за жизнь не ухватившись, просидел сорок лет сложа руки, вот и киснет, забитый, забытый, не бросаясь никому на глаза. А если прибран за семью дверями, за семью амбарными замками человек одарённый, с талантом, с непростой и ветвистой душой? Ждал он удобного часа, сорок лет норовил вставить слово, только вот суета мешала, развернуться в толпе не сумел. Оттого, что сидел он свой век покорно, точно в тесной и нетопленой каморке, не как песня вся жизнь сложилась, а как ссора, вкривь-вкось стряслась. Потому что пониже метил, чужаком в стороне держался, прибирал к рукам кусок не лучший, а который с краешка лежал.

«Как же можно себя дорогого из темницы на свет не вывести, из складов потаённых не выпустить, из завала не откопать? Познакомимся, поглядим друг на дружку, в тихом месте по стакану осушим, помолчим, потом разговоримся, будет много нам чего обсудить. Время есть ещё раскачаться. Год-другой за ним понаблюдаю, а потом пульт отдам и поводья, чтоб помог мне всё наверстать. Может, жизнь в его руках пойдёт в гору. И дела начнут выправляться: сыщется халтурка-работка, встретится заботливая баба, дачку в Подмосковье с ней купим и как люди важные, в уюте и в достатке долгожданном заживем».

Еле плёлся мужик нерадивый, видом скомканным и взором одичалым безобразил раннее утро. Будто хворая кудлатая дворняга, неблагополучье излучал. Неприлично так забываться. Патлы на затылке ероша, на асфальт раскидывая спички, выбился из буднего дня. Будто только-только в город въехал, а всю жизнь по деревням шатался. Будто был в голове его ветер, а теперь подоспела гроза. Под ногами у работников мешаясь, бабам бойким дорогу преграждая, шёл куда-то не спеша, как в тумане, и почти что в полный голос рассуждал: «Хорошо бы до себя докричаться да наружу вывести из чащи. Ох, тогда мы всем докажем, жару крепкого зададим. И жена, и сослуживцы узнают, что себя я всю жизнь дожидался, из скромности природной метил ниже, из учтивости места уступал. Тёща бестолковая уймётся, тесть на радостях пожалует машину, зять сначала сквозь очки приглядится, но в итоге начнёт уважать…»

Замечтался чудак, загляделся, за людьми угнаться задумал. Зубы скалит, злится, неумелый, чувствует, что силёнки не те. Как же хочется ему в бездорожник, чтоб под боком щебетала бабёнка в норковой короткой шубейке, в разбитных остромысых сапогах.

«А вдруг опять обманут ожидания: вместо сказки свинья приключится? Кинешься в сердцах к себе в объятия – и в объятиях дурака пропадёшь. А если там внутри пропащий бездарь дожидается своей минуты, чтоб за руль покрепче ухватиться и нестись без дороги под откос? Или сволочь под замком притаилась, терпеливо сносит заточение, а как вырвется из тесной каморки, пойдёт без разбору всё крушить? Потеряешь жену и работу. Дочка знаться с непутёвым расхочет. За год сбереженья растратишь – и придётся что? Как все – воровать? Надо ли в себе разбираться, кладовые, подвалы тревожить? Что по полочкам в порядке лежало, с мест укромных в нетерпенье сдвигать. Вдруг в заветном тайнике пьянь хранится? Сидит, непутёвая, согнувшись, – а как выведешь её на волю, доведёт до сумы и тюрьмы. Откопаешь себя из завала и потом триста раз пожалеешь, что с таким охламоном связался, в жизнь такого дурня хозяйничать отпустил…»

Побледнел мужик, заикнулся, среди ровного места запнулся, встал столбом посерёдке дороги, будто своенравный баран. На прохожих глядит угрюмо, словно до копейки обобран, словно задолжали ему люди, а расплачиваться не хотят. Заблудился мужик, не знает, как из дебрей дремучих выбираться. Жить по-прежнему не может, уморился. Жить по-новому боится, аж дрожит. Улица вокруг чужая. Невысокие кривые заборы. Недостроенные домишки. Да бездомные псы на ветру. У кого бы испросить поддержки, чтоб из переплёта вывел? На чьё бы плечо опереться, чтоб былые силы вернуть? Говорят, живет в Москве Лай Лаич, он хорошим людям подсобляет, из любого заблуждения выводит и советы ценные даёт…

Диво ли: вопль дрожит рано утром над крышами, вой летит по небу поздним вечером. Это кличут Брехуна бездари, мужики, в чьих руках и лом рассыплется. Это тётки завидущие, глазастые, это девки, обделённые изюминой, не смыкая глаз, всю ночь терзаются, к помощи Лай Лаича взывая. И бездельники, и люди занятые иногда, проснувшись среди ночи, на балконах босые курят, у Лай Лаича поддержки клянчат, от Собачьего царя совета ждут.

Никакого не имеет Собачий царь к роду-племени людскому доверия и приязни ни малейшей не питает. Вот и правильно, поделом. Если объявился к просителю, то глядит угрюмо, недоверчиво. Говорят, он с лёту замечает по шагам, по шапке, по голосу и ещё по другим каким-то признакам, шкура перед ним шелудивая или водится в той шкуре человек. Первым делом о цене справляется: за услугу что мужик отчислит, на какие издержки готов? Не всегда отвечают просители прямиком на вопрос Лай Лаича. Чаще намекают расплывчато, а подчас врут нахалы бессовестно: сколько стоит, до копейки выложу, что потребуешь, сразу дам.

Не спешит Брехун цену заламывать, он молчит глубоко, выжидающе, чтобы сам с собой мужик сторговался и, чего не жалко, перечислил. Мол, пиджак жены могу пожаловать, мясорубку старую, но острую, кофеварку с проводом надломанным и ещё в придачу дам утюг. Если мало, оплачу продуктами, три кило песка с балкона выложу, из кладовки жбан пшена достану. Шарф мохеровый, подарок тёщи, – уступлю. Ну, могу накинуть шубу дочкину, холодильник, что на днях купили, у жены стащу кольцо с рубином и мопед соседский подвезу.

А Брехун-то в усы хмыкает и кудлатую бородку щиплет. Не поймёшь по нему: потешается, от речей занудных соскучился или жадностью мужицкой возмущён. Вот проситель-чудак разошёлся: дочкин перстень, кольца предлагает, одним махом уступил телевизор, все женины платья отдал. Уж ковры из дома выносит, занавески с окон срывает, плиту дуроплясу не жалко, и сервиз в придачу отдаёт.

А Брехун чего-то недоволен. Ничего Лай Лаичу не нужно. Ни полслова в ответ не промолвил. Глазки серые зоркие прищурив, даже дачку под Рязанью – не берёт.

До последнего проситель держался, до последнего крепился милый. Наконец, от горечи скривившись, кое-как от себя оторвал старый, почерневший и замызганный, но ещё приличный котелок. Пошли в ход двухместная лодка, поплавки, грузила, лучший спиннинг, сапоги болотные и лески. К этому три удочки в довесок. И палатка. Запнулся проситель, будто кость куриная в горле повернулась не тем боком. Ничего, говорит, не осталось. Всё, что вспомнил, готов уступить.

Тут уж вышел из себя Лай Лаич. Во все стороны паром пышет, на просителя от злости и не смотрит. Еле-еле удержал слово точное и, его проглотив, пробурчал: «…жбан пшена Брехуну-мне не надо. Куда дену перстень с рубином? Холодильник с плитой мне на кой? Убери с моих глаз телевизор, убирайся, мужик, восвояси. И живи как придётся, как можется, тихо-скромненько своим умом. Не забудь кофеварку, палатку, шубу, шапку, лески и спиннинг. Чтобы духу твоего я не чуял, и уж больше меня не буди. Но на будущее, дурень, помни: если хочешь, чтоб помог тебе Лай Лаич, если Брехуна вызываешь, не плати царю чем попало, а плати тем, чего тебе жаль… За услугу серебряную блесну хочу. Которую на удачу в кошельке носишь. Потому что на неё в жару, в дождь, в гололёд – рыба клюёт».

Задрожали у мужика руки. Затряслись у никудышного коленки. По спине морозец прокатился, а затылок, будто в бане, пот прошиб. Бросился мужик без оглядки от Собачьего царя-пройдохи, мимо серых бетонных заборов, мимо недостроенных хибар. Час летел наутек, запыхавшись, на бегу в кармане проверяя: «Здесь ли ты, моя ненаглядная, старая серебряная блесна». С перепугу очумелый понял, что за человек в нём проживает. За семью дверями, под замками, в тесных заточённый закромах. Не какой-нибудь писец даровитый и не пахарь в подвалах ютится. Не купец, не врожденный воротило, не артист скучает в тайнике. Не задумчивый и кроткий учёный, не дородный детина-строитель, а всего-то мужик бесшабашный, окончательный и заядлый рыбарь. Ну, теперь ему стало ясно, отчего всю жизнь низко метил, с краю подбирал кусок лежалый, не бросаясь никому на глаза. Вышел на реку – да там с тех пор дотемна и ошивался, в сапогах болотных илом чавкал, на крючок наживку цепляя, еле слышно песню мычал.

Но зато и рыба клевала: окуни, лещи, уклейки, голавли, и сомы черномордые, и ерши, и плотва. Тёща бестолковая ворчала, а от щуки хоть раз отказалась? Зять очкастый чего-то мямлил – да скорей леща в портфель прятал. Дочка щучьи челюсти сушила, из зубов браслеты низала: тешится дитё, вот и славно, веселится, ну и хорошо. А жена на рыбу не глядела, а жена молоки поедала: щучьи, окунёвые, налимьи, иногда годилась икра. Как поест – прилетает Дайбог, на плечо к скандалистке садится. Улыбается баба, отходит, на всю кухню голосисто поёт. Часы летят один за другим, а она ещё в настроенье, словно только-только расписались. Начинается медовый месяц, спать ложатся, как бывало, вдвоём…

Много раз рыбаль выходил бродить по переулкам. Ходил-бродил, подставляя лицо ветрам московским, тем довольный, что идёт по столице хоть не в дружбе, но в согласии с собой. Вот ведь: огрызался Лай Лаич, но на все вопросы ответил. Хитро преподнёс испытанье и подарка за помощь не взял. Отлегло у мужика от сердца, разгорелись в нём задор и веселье. Чувствовал: впервые, всем на зависть, ему наконец повезло. Ведь не зря шепчут: «Брехуна опасайся. Не со всяким он дружбу водит. Жестоки его испытания: вытянет наружу слабинки, подноготную обличит. Но и выдаёт по заслугам. Простофиль в помощники вербует. Мужика с душой сбережённой щедро памятным подарком наградит. А пустышек, гнильцой испорченных, за собой в собачье царство он уводит. Катится по свету слушок, будто нет из пёсьего царства пути-возврата. Потому так много в Москве собак дворовых».

За стеной читальни из чёрного решета моросит на землю время. Всё быстрей через дырочки-звёзды сыплются минуты, и нельзя их ни уловить, ни в горсть сгрести. А меж книжных рядов время – загустелый мёд, еле-еле ползёт… Тут нежданно-негаданно налетело на меня беспокойство, трепетанием бабочки ночной нутро обожгло. Показалось, по ту сторону шкафа бескрайнего притаился кто-то и сквозь щели в книжном частоколе за разиней Месяцем присматривает. Под прицелом взора лукавого продолжал простодушный Месяц книжечки перебирать. Ладные в сторонку откладывал. А худые, с гнильцой, – подальше запихивал, чтобы впредь не лезли под руку. Больно он изголодался без чтения. До книгохранилища дорвавшись, в вихре страниц по макушку утоп и ничего-то, простофиля, вокруг не чуял.

Между тем в сыром стылом воздухе намечалось и крепчало недоброе. Закипело во мне к читальне недоверие, стал я всё вокруг до мелочи подмечать. Показалось, с полки, возле которой Месяц топчется, дородная клопедия исчезла. Только-только под руку совалась, и вот – сгинула по неизвестному волшебству.

Дотошно Старый Месяц книжки просеивал, без жалости квёлые да хворые отбрасывал, а всё ж набирал чтение без всякой меры. Но как будто не росла стопка избранных. Пять минут назад томиков восемь в ней набиралось, а теперь съёжилась да поникла кладка. Кирпича три-четыре, не более. Шевельнулась на верхушке брошюра и тихонько в сторону поползла. Это кто ж под боком у Старого Месяца чтение маленькими грабельками загребает? Без стыда и без совести умыкает один том за другим? Озадачили меня детские грабельки о трёх корявых зубцах. Затаился я: не дышал, не шуршал, чтобы мыслями не греметь, остерегался даже соображать. По другую сторону шкафа необъятного заглянул. Мать честная, не зря предчувствия бабочкиными крыльями трепетали. Притаился за шкафом кое-кто плюгавый, в очочках. И недоброе учинял. Без всякого зова проснулась книжечка малая и не хуже любой клопедии тихим голоском объявила:

«Обитает в наших закромах Книговед Лиходеич. К каждому гостю читальни он имеет особый подход. Умник ты, бездарь или от дождя проливного среди книг укрылся – с лёту раскусит тебя Лиходеич косявчатый, к бездорожной душе тропинку подберёт. С ним на ровном месте оступишься, в четырёх шкафах так заблудишься – только вой да кричи, путь назад не ищи.

Выставляет Лиходеич перед учёным человеком в первые ряды книжки сорные, что под Кузькину диктовку накатаны. Там на каждой странице ругаются, или мирятся, или обедают. Девки видные да румяные там за девками такими же бегают. Ну а парни плечистые русые только пеной плюются да рубятся. Увядает в учёном внимание от такого повествования. Опускаются веки учёного, тяжелеют руки учёного, в глазах потухших учёного только мухи навозные кружатся. И ликует Книговед Лиходеич.

Но на том его заслуги не кончаются. Путает безобразник литературу на полках. Собрание сочинений как попало в беспорядке распихивает. А том, за которым добрые люди по тайге семь вёрст топали, прячет в дальнем шкафу, шиш найдёшь.

Недотёпе в руку доверчивую одуряющие брошюры суёт Лиходеич. Пустомеле наивному, как на грех, навяжет мудрёную книжицу, где все буквы вроде бы русские, да слова в уме не вмещаются. Чтобы голова у бедняги неделю раскалывалась. Чтобы жажду к чтению навек отбить. Перед девкой, донельзя начитанной, которая много стихов наизусть зазубрила, потихоньку выставляет Лиходеич на передние полки журналы, где на бабах из одёжки только бусики да серёжки. А уж если заскочит в читальню убеждённый и воинственный неуч, вмиг закружит его Лиходеич. Отуманит рассудок переплётами да закладками, средь корешков разнопёрых загоняет. Будет неуч потерянный вдоль полок бродить, жалобно и злобно вздыхая, словно душу где-то между страницами спрятал и теперь никак не может найти. Так что Старому Месяцу несдобровать. И ты, дядька Посвист, ступай-ка себе к выходу, пока цел…»

Пренебрёг я предостережением книжечки. Из-за полок наблюдая, раздумывал, как бы это от Месяца беду отвести. Жаль, что темень тьмущая помешала, не сумел разглядеть во всей красе Лиходеича: косорот он или конопат – не скажу. Потихоньку раскрыл я книжечку малую, по-глуховски на пальцах приказал ей не шуметь. Из серёдки лист бесшумно выкорчевал, на стену опершись, стал складывать. Уголок заломил и другой навстречу загнул. Не одобрила книжечка моей выходки. Ну да я, шуршанье возмущённое сбавляя, пасть бумажную легонько прижал. Наконец оказался в моих руках голубь, с виду будто бы чуток обмороженный. Кособокий он вышел, заморышем уродился, с крыльями разной длины. Зато вместо перьев на остроклювой голове ровненькими рядами слова лежали.

Пока голубя бумажного я сворачивал, не унимался Лиходеич, продолжал озорничать. На моих глазах ещё два сборника из-под носа Старого Месяца уплыли. И журнальчик худенький исчез. Развлекался Книговед с удовольствием. Всё до захудалой брошюрки намеревался отнять и голодного читателя несолоно хлебавши из своих кладовых под утро выпроводить. Подкинул я тогда голубка, подтолкнул кособокого и легонечко дунул вослед. Подхватил птицу попутный ветер, неслышно между шкафами понёс: мимо чинных сборников да клопедий, мимо книг в разноцветных одежах. Со всего размаху налетел бумажный голубь на Лиходеича, клюнул безобразника в висок. Перепугался Лиходеич до икоты. Не привык он к такому обращению. Думал, вечно будет безнаказанным. Надеялся, что управы на него не сыщется. И ошибся.

Задохнулся Книговед от неожиданности, заикнулся Лиходеич клюнутый, от сильнейшего испуга на три дня сделался он хромой. Наступил в биографии Книговеда чёрный день: на неделю испортилось его настроение, не до развлечений и куража сделалось ему. От голубка бумажного, будто от Недайбога, отскочил он. Выронил маленькие садовые грабельки, ручонками себя обнял, очочками тоскливо блеснул и удалился в подпол: отлёживаться, горевать, за обиду отместку выдумывать.

Ничего-то Старый Месяц не заметил, всё так же рохлей он в бумагах копался. На корточки присаживался, чтобы нижние полки перебрать. На коленках ползал, портов не жалея. На шаткую стремянку взгромоздившись, с верхней полки-галёрки чтение подбирал. Думаю, даже если б кружил по читальне пчелиный рой, вряд ли книголюб насторожился, потому что крепко и начисто из белого света выпал. Разрослась его стопка, стала немногим ниже, чем фонарный столб. Перевязал Старый Месяц чтение бечёвочкой, голубой фонарик потушил и, довольный, но чуток измотанный, неслышно в окошко выскользнул. Не различая дороги, хлюпал по грязи да по лужам. Не терпелось ему, в ватины серые укутавшись, поскорей к чтению приступить… Смотрел я не без зависти ему вослед. Утешала только старинная пословица, что кому-то эти буковки в радость, а иным и во вред… Огляделся и я: не пора ли из книжных закромов выметаться. Не по душе мне здешние обычаи, не по нутру привычки Лиходеича.

Пялилась мне вослед читальня мутными глазёнками окон. В съехавшей набок шляпке-крыше маячила позади, кисловато крылечко скривив. Над её трубой, в шаль облаков закутанный, Старый Месяц в скрипучей качалке третий сборник перед сном дочитывал. Уж он побледнел да осунулся, а не думал на полпути книжку отшвыривать. Но светлеющее небо быстро его разморило: веки отяжелелые опустились, пляс золотистых бликов в таёжной речке нагнал сны с цветными картинками. И упала недочитанная книжица к его ногам.

Испытание читальней сносно выдержав, загадал я объявиться в столице заранее. Думал, сестру Тармуру по широким улицам прокачу, терема стеклянные покажу, по мосту над Яузой провезу. Летел в настроении, песни хорошие напевал, чтобы сложилась дорога без препятствий, без колдобин и не кривая и скользилось бы по ней весь путь как по маслу. Птица мимо меня не пронеслась, зверь лесной наперерез не мелькнул. Доверился скромной тропинке, строго-настрого поставив условие: чтобы вела коротким путём, из стороны в сторону не швыряла, средь оврагов да пней без нужды не гнала.

Окружила меня стая болтливых дорожек. На весь лес без умолку галдя, зазывали они мою робкую тропинку за собой в овраг, наперебой упрашивали на болоте погулять, в чащу тащили – на медвежат поглазеть. Толкались шумные дорожки, щучьи подружки, на отказы твёрдые обозлившись. Локтями мою тропинку пинали, обзывали «тихоней» и «мямлей». Много таких дорог по лесу шатается, ни с того ни с сего возникают и вмиг без следа обрываются. Не обращал я внимания на ихний гам, летел себе на уме, куда надобно.

Вдруг пошли вокруг деревья выплясывать. Лиственницы парами окружили. Кедры да ели хороводы водили. Мелкие кустики под колёсами листками трясли, словно цыганки браслетами из монет. Неприятно остудила ум догадка, что попалась на этот раз мне тропинка с гнильцой, чрезвычайно ранимая всяким грубым словцом. Заклевали её дорожки настырные. Пригорюнилась обидчивая тропинка, от пинков да колких прозвищ подраскисла, от галдежа беспрерывного пооглохла и о том, куда спешила, позабыла… Кругом вроде знакомый лес тянется до небес, а приглядишься – совершенно чужой стоит перед глазами стеной.

Под колёсами шуршала хвоя неприветливо, ветки трещали-стращали. Кедры-великаны пожимали плечами, пуще тоску нагоняя. Сосны да лиственницы патлами небо заслонили, застряли в их колючих причёсках солнечные лучи. Среди бела дня сумерки тревожные, синие в душу пробрались, по уму растеклись. И, как водится при таких обстоятельствах, ни один кустик по-дружески листком не махнул, ни одна травинка зелёной улыбкой надежды не подала.

И носило меня по тайге три дня. Чувствовал: еду куда-то вбок, но остановиться не мог. Поначалу надеялся лес дремучий обогнуть-обмануть. Наудачу летел, руль бездумно выкручивал, объезжая кедры и ели без всякой цели. Размечтался, что ещё полдня полетаю, елят да жухлые травки к земле примну – и, ближе к вечеру, выплывёт навстречу знакомый погребок, статными деревьями окружённый, предзакатным солнцем освещённый. Как представил такую картину, затянуло мозги паутиной. Видно, в лесах таёжных покидает путника осторожность. Преградил мне дорогу задиристый кедр. С тех пор левой фары и нету. В другой раз засмотрелся меж стволов – замахнулась сосна деревянной ногой, исцарапала машину корой. Отколотили «Чайку» елки ветками по стеклу. Лиственницы-негодницы намяли бока. Проучили упрямого старика.

От расстройства свистнул на все четыре стороны. Вздрогнули и качнулись неохватные кедры, сосны хвою с перепуга уронили, ели шишки просыпали, а молоденькие лиственницы как ужаленные задрожали. Только эхо мне издали откликнулось: с правой стороны всхлипнуло, с левой стороны хныкнуло, спереди тихонько вздохнуло, ну а сзади, кажется, сквозь зубы ругнулось. Не попался мне на пути погребок Тармуры. Еду вот и никак не пойму, куда мне теперь одному? Как быть? Не у кого спросить, негде совет одолжить…»

Глава 5

Зина Озёрная

Шьёт по шоссе белая нитка то вкрадчивые, то сбивчивые стежки. Повесил старик голову, будто выклеванный синицами подсолнух. Не радуют его сосны, зря они навытяжку маршируют вдоль обочины. Не веселят лиственницы, напрасно они у дороги приплясывают, норовя зелёными платьями проезжего защекотать. Качает головой в красном платочке гибкая рябинка, машет вослед кружевным листком. Только дед-самоед оставляет без внимания юной рябинки старания. Едет хмурый Посвист вперёд и ничего хорошего не ждёт, от досады жёсткий ус пожёвывает, на дорожные знаки поплёвывая.

Вдруг вдали зашептались ёлки, заволновались сосны. Видано ли, услужливо ссутулившись, расступились деревья пушистые и кого-то из тёмной чащи выпустили. Скорее всего, с тоски почудилось. Или нет? Встрепенулся дед: а действительно, белое сверкнуло среди еловых сарафанов. Выкатился клубочек на жухлую траву. По кочкам прыг, по рытвинам скок и на кромке обочины замер. Вздрогнул Посвист: «Не беляк ли из лесу выбрался? Не зайчик ли из тёмного выбежал? Только зайчика мне сегодня недоставало. Эх, чувствую, плохи мои дела. Лешие да блохи – мои дела», – старик от уныния губы скривил и чуть не взвыл.

Злополучный зайчик о стариковских тревогах не догадывался. Он заворожённо в «Чайкином» направлении глядел, тоже, видно, соображая, что за примета такая, к чему бы встретилось на пути ещё то, древнее да мятое авто. Похолодел старик, сквозь зубы зверя малого приветствуя. Не сказать чтобы был он суеверен: много в прошлые годы всякого зверья ему дорогу перебегало: и лисы, и лоси, и рыси, – ничего худого не предвещая. Но на этот раз началась поездка с не той ноги, покатилась с шального колеса, тут любую мелочь заметишь, и ловят поветрия эти в коварные сети. Топтался заинька на обочине, испуганными глазёнками поблёскивал. А умилённый Вихорь Вихорович шёрстку мягонькую перебирал, поглаживал да потрёпывал, легкомыслием своим старика донимая.

«Стой столбом, а не то одарю словцом. Не помилую, намну бока, уж из русского языка дубина крепка», – грозился дед. Казалось ему, что увеличивается зловещий беляк, в росте и в весе на глазах прибавляет. Потом, глядь, на обочине косого след простыл. А на том месте, где только что зайчик виднелся да Вихорь Придорожный насвистывал, стоит у дороги девица, по виду будто из-за границы. Шубка на ней лилейной белизны, и беретик белый на голове. Ручкой машет, остановиться просит, и глядят так приветливо её глаза-небеса, что проехать мимо нет возможности.

Ухмыльнулся дед, всякие старинные предостережения наперебой заверещали у него в голове. Уж, наверное, добрые люди не зря говорят: «Как начнёт день убывать куриными шагами да замашет крылом рябиновый холодок, всё громче подвывает омутница от обиды, всё ненасытней грызёт по ночам прогорклую кору ив плакучих, баламутит воду у берега, на рассвете меж коряг огоньком блажит».

Утверждают, будто обитает омутница в прудах заболоченных. Или в небольшом озере, с тех пор как утопла, без зазрения совести шалит. Каждую осень, пока сухо и не так зябко, ходит большеглазая след в след за девками. Разговорчики их шумные, хохотки лошадиные, шепотки слащавые подслушивает. Вздыхает, подвывает, опаску нагоняет. Бабью легкоту переманивает. Хохотливую силу вытягивает. Чтобы душу отвести, уныние перебороть и от грусти отвлечься, в сумерках шлёпает омутница ладонью по воде, осыпает бусинами брызг сверкающих, нагоняет на гуляющих по берегу тоску озёрную, с щучьей чешуёй, от которой есть-пить не можется. Нагрустившись-нашалившись вволю, вылезает утопленница перед заморозками меткими глазищами пострелять. По обочине вдоль дороги гуляет, от тоски позёвывает, на ветру ноябрьском, как худое порося, дрожит. А высматривает она одиноких водителей, бойких мужиков на удалых бездорожниках. Проезжающим умеет она втереться в доверие: приветливо улыбнётся, в попутчицы напросится, в машину проникнет, в тепле пригреется. И себе под нос всё чего-то нашёптывает. Из-под левой ноги, из-под правого копыта обкладывает, обвязывает, кругом обносит. Ни чеснок от неё не бережёт, ни полынь-трава не спасает, ни ветка рябины, ни плетёная припояска, ни цепь медная. В душу ласковым взглядом вползёт, в сердце жалобным вздохом вольётся – ну загадки загадывать. А если кто промахнулся – пеняй на себя.

Хорошо помнил Посвист, что может по осени омутница шалая водителя до одури отуманить, до слезы разжалобить, до смерти зацеловать и с собой в глубокий омут утянуть. Это она только с виду красавица: шубка песцовая, глазки синие, беретик. А спиной повернётся и окажется уродиной косявчатой: ноги с копытами, на носу чирей, на щеке шрам, на животе дыра, и свисают оттуда кишки зелёные, тиной озёрной затянутые. Говорят ещё люди знающие: на кого она глянет из-за плеча оком курячьим, над кем усмехнётся ухмылкой зубатой, у того болото по душе растекается, непролазные овраги в уме заводятся, опустелые колодцы в сердце чернеют. Утверждают, что можно от неё отшутиться, молчанкой одолеть или в поле под дождём ноябрьским вприсядку переплясать, но мало кому это удавалось. Много чего ещё припомнилось Посвисту, но всё ж одержало верх любопытство. Потянуло узнать, что эта штучка лихая поведает, как назовётся, кем обернётся. Вот и затормозил.

Скинула омутница перчатку-паутинку, отворила дверку «Чайкину», с почтением поклонившись, внутрь заглянула.

– Здравствуйте, – вымолвила тихо и вкрадчиво, – куда направляетесь?

Ей в ответ хмыкнул Посвист, ожидая, что дальше незнакомка произнесёт, чем потрясёт.

– Я-то вот в Москву собралась, – и указала глазами на сундук синий в мелкую клеточку. Ой, нескромно тот сундук на обочине красовался, дородные бока раздув. Пахло от него заморским повидлом, травами-муравами пряными, мыслями не трезвыми, а пьяными.

– Если и вправду в столицу намылилась, залазь, подвезу, – кивнул старик на заднее сиденье, сам по щитку стучал, искоса за красавицей озёрной наблюдая. «Очень уж приглажена, припомажена, белой пудрой щедро осыпана, всяким блеском каким-то усеяна. Шубка песцовая на ней надета: ни рубля сама не заработала, уж и разодета. Ручки белые не намозолила, а в сапожки лаковые обута. Выбралась из озера-пруда без труда, вышла из леса – ни травинки на ней, ни паутинки, ни еловой иглы, ни сосновой смолы. Среди лиственниц пробиралась, а шубка новенькая, без сучка без задоринки. Но пуще всего удивляют колготы заморской работы: жемчугом блестят, неприлично переливаются, для кого среди лесов-то стараются?»

Втиснула незнакомка сундук на заднее сиденье, сама рядышком уселась. Ничего она не выспрашивала, ни о чём не рассказывала, загадок не задавала, прибауток не шутила, только сапожки носовым платочком ласкала, боярские мысы до блеска натирая. «Ох, не ожидай от попутчицы такой ничего хорошего. От приданницы с сундуком барахла не жди радости», – плюнул Посвист через правое плечо, небыль разогнал, чтоб не мешалась жить. И решил, от негодных домыслов отмахнувшись, обождать-приглядеться, из попутчицы молчанкой слово вытянуть.

Сколько вёрст – не ведомо, сколько дней – не считано, летела «Чайка» от северных морей, от ледовитых вод, неслась из сонного царства, таёжного государства. Разбивался голубой воздух вдребезги, разлетались от примятых крыльев стаи студёных ветров. Клонились сухие травинки, жухлые былинки, качали головами дикие яблоньки, кружила-металась над лесом сухая листва. Радио столичные в этой глуши не водились, петь не хотелось, вот и ехали без музыки, молчком.

Притихла незнакомка на заднем сиденье. Под морозными взглядами водителя, как могла, развлекала себя: ноготком ледок со стекла скребла, в мутный глазок высматривала, по каким краям едут. Нечем было порадоваться за окошком, тянулись вдоль дороги дремучие леса. Липы голые чёрными пальцами за небо цеплялись. Ёлки в синих колпаках облака щекотали. Отплясывали вдоль канав замарашки-берёзки в латаных фуфайках. И мелькали их стройные ножки, белые сапожки. А небо было ясное, голубое, с пёрышками-облаками. Молчала омутница, а сама бледнела от возмущения: кто берёзки растрепал да бросил, кто рябины-осины разул-раздел и на стылый ветер выставил? Неухоженные, неодетые дрожат они, по сырой листве чавкают, словно зимцерлы придорожные, одно расстройство глядеть. Поджала губки, в сундуке порылась, извлекла коробочку стеклянную. А в коробочке той сверкало чего-то. Отворила омутница потихоньку окошко, чтобы хмурый старец не заметил. И щепотку блеска озёрного липам-нищенкам швыряла. Ленты шёлковые из кос выплетала, берёзкам-сироткам на радость.

Тянулось-петляло среди чащ шоссе, паслись по сторонам столбы рогатые, проводами связанные. Ни старик с клюкой, ни малец в кроссовках навстречу не выходил, платочком-лоскутиком вослед не махал. Только где-то вдали, ой, не вовремя, не к добру будто проснулась кукушка и давай чужие года пересчитывать.

Деревеньки из лесу выскакивали, будто кто их оттуда вытряхивал, на пустырь, на поле хворостиной выпроваживал. Тихо выглянет из-за ёлок жердяной забор, высунется сарай сутулый и тут же за деревьями прячется. Горбатые хатки-старушки из-за сосен по две, по три ковыляли. Низкорослые, щербатые, шамкали заколоченными окнами. И скорей убегали обратно, в дебри. Высыпали из чащ избы толстобокие, на дородных баб похожие. Избы смуглые, непригожие, с беглого взгляда все на одно лицо: крыша да крыльцо. Блестели их мутные глазёнки без доверия, пугливо следили, чтобы проезжали путники своей дорогой. Нежно к избам присмотрелась омутница. Показалось ей: эти хатки бревенчатые с крышами кривобокими все имеют затаённый нрав. Мордашки их детские, личины столетние очень друг от дружки отличаются, потому что наличники у каждой – на свой лад. У одной избы на окнах белая кружевная салфетка. У соседки стёкла мутные недоверчиво глядят, вокруг них – лилейная каёмка со смешинками и морщинками. Следом хорохорится пышная изба в выцветшем синем тулупе, у неё наличники, будто новенькая косынка. Несколько соседних бревенчатых хат, будто сёстры, похожи, одинаково примолкли да улыбки прячут, у них на окнах пожелтелые кружева. На окраине у дома два крыльца в выцветшие шали одеты, с оранжевыми и синими ромбами. Жаль только, за заборами жердяными никого не видать: не выходит старушка навстречу, не выбегает из-за калиток девчушка в резиновых сапогах, в тёмные оконца чердаков никто не глядит. Ни пёс дворовый, ни домовой конопатый на глаза не показываются, а чернеют повсюду перекопанные грядки да крюкастые яблони. «Будто по мёртвому царству едем», – вздыхала омутница, а сама бросала избам в подарок косынку шифоновую, озёрным серебром расшитую. Чтобы блестели окошки, чтобы добрели глазки и узорами проезжающих радовали.

Выплывали поля из лесу дремучего. Широко тянулись, до самого горизонта, словно кто спиной повернулся и лежит, причитает, в стену глядя. Беззащитные и голые были те поля. В соседстве с сияющим небом хворыми они казались. От обочины до самой дали поднебесной очень уж было тихо и пусто. Не шаталась по дороге просёлочной баба в телогрейке. Не брёл, на всю округу распевая, тракторист-мужик. Не корячились на грядках старухи столетние. На берегах речушки спящей деды с удочками не сидели. Открывала красавица озёрная стеклянную коробочку, швыряла в окошко щепотку блеска. А поля распаханные, голодные лежали с непокрытыми головами, только Ветер Перемен неприкаянный шатался по ним вразвалочку, тряс сухую полынь.

Снова тянется вдоль дороги непроглядный лес. Пустое шоссе раскручивается, как клубок бечёвки, петляет-виляет то с холма, то на холм. Косится Посвист украдкой в зеркало заднего вида и всё глубже призадумывается. С первого взгляда, с робкого слова не сложилось у него понятия, что попутчица собой представляет, кого строит, чего стоит. Вот и хмыкает он в усы: «Очень уж молода, бледна да худа. Больно шубейка короткая – значит, за модами гонится. На вид серьёзная девица, а может, в скромнице бес таится? Едет тихонько, в окошко глядит, конфетки жуёт… Кто её поймёт? Ничего о себе не расскажет, о пути-дороге не расспросит. Вроде особенно не раздражает, но и доверия не внушает. А это самое опасное. Тут в нечитаной книжице жди закладки. Тут на новеньком кафтане ищи заплатки». Было ещё не поздно омутницу молчаливую высадить, назад воротиться и старуху Тармуру разыскать. Осмелел дед, поймал в зеркале взгляд осторожный и спросил напрямик: кто такая, откуда взялась, из какого озера-пруда. Ничего не сказала в ответ омутница, но молчание её было кружевным, узорчатым, много чего из него старый Посвист сумел вычерпать:

«Раз поехал Башляй в Москву мёдом торговать. А заодно захватил с собой на рынок два мешка воблы отборной из ближайшего к городку озера. Поторговал Башляй, разжился деньгами и довольный собой отправился вечером по Никольской гулять. Матери в подарок намеревался присмотреть для спальни ковёр. Индюком разудалым вышагивал, ощущая в кармане пачку рублей. Шёл в потёмках московских мимо новостроек хорохористых, магазинов напыщенных, витрин сверкающих, на которых ни пятнышка, ни пылинки, так на совесть их здешние дзевои отдраили.

Долго ли, коротко ли он блуждал, бездорожники чинные наблюдая, на встречных барынек с аппетитом заглядываясь. Наконец, будто на его зов, объявился на углу Никольской улицы магазин ковров, весь сияющий расточительным светом. В магазине том ковры разных цветов рябили, коврики пестрели, расшитые подушки тут и там, как ватрушки, красовались. Раззадорился Башляй, раскатал губу, по-хозяйски дверь пихнул локтем, в магазин начальником ворвался. Стал рассматривать ковры персидские, наблюдал домотканые коврики с разноцветной распушённой бахромой. Щупал да поглаживал дорожки ковровые со всевозможными задиристыми узорами. И подушки в мудрёных наволочках кулаком на упругость пробовал. Но его продавец образумил, мол, не дома, уважай товар. Тут же усадил Башляя в лужу, цену коврика небольшого и довольно-таки даже блёклого как бы невзначай упомянув. Оступился Башляй удивлённый. От ковровой дорожки отпрянул. От подушки чуток попятился. Что ж они такие дорогие, эти коврики неброские для прихожей? За три жизни на захудалую подушку в нашем городке не накопить. Даже если ездить раз в полгода с воблой-рыбой к вам сюда на рынок, вон на тот половик, с цветами синими, проишачишь с лишним пять лет. Приуныл Башляй отрезвлённый. Позавидовал жизни московской: раз такие ковры дорогие, значит, складно здесь и лихо живут.

Не подстреленным, но испуганным зайцем выскочил Башляй из магазина. По стемневшей улице Никольской, сгорбившись, пристыжёно пошёл. Засмотрелся в окна особняков центральных. На торты в витрине пасть разинул. В бездорожниках, проносящихся мимо, раззадорился хоть раз очутиться. Скорости московской захотел отведать. С барынькой холёной отобедать. И вон в том сером пальто из витрины важной птицей по столице пройтись. Шёл всё медленней Башляй, размышляя, как бы жизнь его в Москве сложилась. Гадал, во что его столица нарядила б, чем одарила, с кем поженила, куда поселила, к кому и за сколько служить приставила. Много слышал он ещё в детстве разных сказок про Залесскую столицу. Знал: иных Москва превращает в любмелов бессловесных, в дешёвых зимцерл. Знал, что кем тебя в столице краснощёкой даже по ошибке посчитают, кем ты здесь со стороны покажешься, тем в итоге тебе и быть. Всех выводит на чистую воду Тверская. В каждом его суть прозревает. Ну а если ты пуст, но умеешь изрядно прикинуться путным, замостишь к мечте заветной путь… Отчего-то ему взгрустнулось, как ни разу с самого рожденья. Горевал Башляй в потёмках московских. Доносился звонкий смех из ресторанов. Сквозь витрины закусочных виднелись закусывающие выпитое мужики.

В тот же самый час, тем же вечером, не на зов, не по делу, по чистейшей и бездумной случайности брёл навстречу Башляю по Никольской сам Лай Лаич, Собачий царь. Был тот час для Брехуна безрадостным. Не задался тот день с раннего утречка. Бабка верхняя каморку Лай Лаича щедро, аж по щиколотку залила. До полудня хлестали с потолка ливни ржавые. Умывали ручьи ледяные небогатый диван и пожитки. А Брехун метался по каморке, по воде ледяной спросонья хлюпал и от злости зубами скрежетал. Целый день спасал своё добро Лай Лаич. Из комнатки, из коридора вычёрпывал воду миской. Отмывал от ржавчины порты и ботинки. На обогревателе столетнем свитера и фуфайки сушил. Вечером вырвался он на прогулку из сырой и нетопленой каморки. Опостылело ему наводнение, захотелось по городу пройтись. На ветру московском спешил он отдышаться, булок да рогаликов купить на ужин, час-другой без дела послоняться и по сторонам поглазеть.

Шёл Собачий царь с двумя котомками, от людских страданий отмахнувшись, от назойливого воя отвертевшись и к мольбам о помощи оглохнув. Очень был несчастлив в тот час Лай Лаич. Руки оттянула ноша. Полчаса кусала блоха назойливая безо всякого уважения в левый бок. Поясницу ломило и крючило. И текли из простывшего носа сопли безбрежные, морская вода. Лихорадило и трясло Брехуна после ливня ржавого. И чихота через шаг нападала. Вот в таком-то расстроенном виде, в пристыжённом и дурном настроении приближался он к Башляю в самом центре столицы Залесской.

Случилась в тесном проулке их встреча, где два фонаря давно издохли. Сновали повсюду тени – прохожие вечерней Москвы. Бежали в потёмках люди, разыскивая себе развлечений. Кого-то их боль подгоняла, кого-то тоска саднила, а иного – жажда и страх. Приблизился Башляй к Лай Лаичу. Забулдыгу встречного заприметил. От мыслей своих отвлёкся. Прищурился. Пригляделся. Почуял: вот, тоже страдает. Заприметил пудовые сумки и скрюченную поясницу. Почувствовал ко встречному жалость. Достал из кармана платок носовой и сопли Лай Лаичу утёр.

Потом говорили вполголоса во всяких дворах да конторах, шушукались на остановках, в сбербанках и промтоварных, что издали обо всём догадался Башляй-басурманин. Царя Брехуна узнал он, услужливо ему сопли вытер, схватил две пудовые сумки и рядом покорно пошёл. Прислуживал по-холопски, украдкой Брехуна наблюдая. Ни словом, ни вздохом не выдал своих затаённых просьб. Молчал, выполнял поручения. Помог переклеить обои взамен отсыревших в каморке. Варил Брехуну макароны. Кормил его псов тушёнкой. Молчал, курил папироски и мудро, прилежно ждал.

Спустя две недели, в бесцветный и пасмурный полдень, поманил Башляя Лай Лаич в тесный закуток подвальной кухни, к холостяцкому своему столу. Усадил мужика на табуретку, в кружку краденую налил ему чаю и тихонько на ухо сказал: «Повстречались мы с тобой в трудное время. Поддержал ты меня и уважил. Показал себя человеком. Не расчётливо, не с тайной надеждой, а по-братски, от души служил. В долгу Собачий царь не остаётся. Щедро заплачу тебе советом. А сумеешь вникнуть да прислушаться, немало добра наживёшь. Срывайся из своей сырой глубинки. Смывайся из гнилого городишки, сюда, в краснощёкую столицу. Без страха и без совести пельменную на Пятницкой открой. Сумеешь нажить квартирку, машину и дачку с баней. Старухе матери и сестрам опорой станешь во всём. От барынек отбоя не будет. Трёх жён заведёшь в Подмосковье. Всё, что ни задумаешь, сбудется. Со всеми, с кем ни захочешь, слюбится. Всё, что ни приметишь, купится. И много деньжонок скопится. Нужды не узнаешь ни в чём. Но знай, имеется условие, чтоб благ этих многих достигнуть: смывайся один из глубинки, свою синеглазую Зину от сердца сумей оторвать. Отвадься от неё душою. Отклейся от девицы смазливой. Попробуй убедить себя накрепко, что снова ты кругом одинок. Стань грозным, свободным и резвым. Преграды плечом распихивай, препятствия круши на пути. Ни к чему тебе здесь Зинаида. В столице она станет обузой, затянет тебя на окраину, в обноски, в бараки, в долги. Осиль от неё отвязаться. Приязнь свою сдюжь расторгнуть. Оставь на прощанье записку. Мол, Зин, без следа уезжаю. Забудь обо мне, не оплакивай и, если сумеешь, прости».

Неделю спустя вернулся Башляй в родной городишко. Задумчивым он объявился. Молчаливым, насупленным стал. Шушукались на лавочке соседки. Заприметила и сигарет продавщица, которая целый день под окнами ходит: подменили парня в столице. Сам не свой назад он приехал, посерел неприглядно и сник. Почтальон и молочница тоже перемену не к лучшему углядели. Головами качали, но надеялись – может быть, с дороги устал.

Как всегда, привез Башляй родным из столицы недешёвые и дельные подарки: матери – коврик в прихожую, сёстрам – косынки и бусы, своей ненаглядной Зине – духи и ковровый платок. Да только медной грустью от него повсюду веяло. Тоска латунная от его взгляда к душе приникала. Поцелуем февральским обжигал он, сквозняком седобородым пробирал насквозь.

Частенько с тех пор сидел Башляй в одиночку на кухне, подолгу в окошко заглядывал. Тянул у подъезда пиво, за облаками следил в раздумье, затылок чесал, ус крутил. Ходил к валунам прибрежным, следил сквозь туман за далью озёрной, бросал в свинцовую воду камни-блинчики и чего-то в себе варил. Ведь не зря говорят: не на службе Брехун у Дайбога и Недайбога, а собачий заступник – сам по себе. Путь в исподнюю страну он людям указывает, напрямик знакомит каждого с самим собой. Всех, кто звал его, выводит Собачий царь на чистую воду. Без смущения и без жалости обнажает нутро тем, кто век по земле скитались, много знаний разношёрстных усвоили, да вот только себя не разведали. И то правда: потаённых умыслов своих не дознаешься, тайных чаяний не раскусишь и мечтаний сокровенных не выразишь без участия Брехуна-царя. А иной, узнав себя, пугается. А другой, узнав себя, больше сжиться с таким не умеет. Бледнеет и мутнеет такой человек, лицом опадает, глазами пустеет, телом убывает, тенью становится. А потом, нежданно-негаданно, пропадает без вести, исчезает без следа средь бела дня. И никто его, ни живого ни мёртвого, в человеческом привычном обличии с той поры не сумеет найти.

Пошёл день на убыль. Синица зиму вещала. Лужи слюдяными зеркалами затягивались. Потемнела вода озёрная, стала в небе студёном отражаться. И остекленела земля. Написал Башляй в записке: «Прости, Зина! Отпусти, избавь от лишних слёз!» Рванулся быстрым шагом к площади привокзальной, воротник приподняв, шею в плечи вжав, будто надеясь от ненужных соглядатаев укрыться. А лицо у него в тот день совсем посерело и опало, будто из гранита его выдолбили, так что не всякий бы признал. На остановке безлюдной нетерпеливо дожидался автобуса, чтоб доехать в райцентр, а оттуда на скором поезде – в краснощёкую и разудалую Москву. Сновал Башляй на остановке из стороны в сторону, будто хорь, в клетку загнанный. От знакомых отворачивался, взглядов вопросительных избегал, делая вид, что расписание изучает. На ступеньку автобуса шагнул он. Смял в кулаке сторублёвку. Обернуться хотелось, насквозь прожигала шкуру человечью горечь непосильная, боль предотъездная. Ну да кое-как себя пересилил, советы Лай Лаича припомнил, чемодан на вторую ступеньку поставил. И тут его схватили за рукав.

Трижды уезжал Башляй из городка, трижды убегал без оглядки ранним утречком, с чемоданом в руке по горбатой улочке, сжавшись и ссутулившись, будто вор. Трижды бросалась Зина за ним вдогонку. В халатике домашнем. В летних туфлях. От ветра колючего, от поцелуев первых снежинок укрывалась ковровым платком. Разрумяненная, на полпути беглеца перехватывала. В грузовике тряслась. На «уазике» догоняла. С автобуса снимала, из вагона скорого поезда выманивала, из попутной машины вытаскивала, путь в отчаянье преградив. Перламутровыми слезами, ароматом жасминовым, воротничком кружевным, просьбами и мольбами узорчатыми трижды возвращала Зина неразумного своего Башляя назад.

Как назло, в тот год морозы медлили. Пять раз крепкий снег выпадал, но пожирала за ночь сугробы земля ненасытная. И стояло озеро неприкрытое, тёмной, ртутной водой умывало морды валунов прибрежных. Одолжил Башляй у хромого рыбака Афанасия, бывшего своего одноклассника, старую моторную лодку. Погрузил чемодан ближе к полуночи, в материн мохеровый шарф укутался и поехал наперегонки с ледяным ветром по лунной дорожке на дальний берег. Там рыбацкая деревенька из трёх домов в тумане чернела, в километре от неё дорога просёлочная. На попутной машине минут тридцать будет до ближайшей станции железнодорожной. На которой скорый поезд московский по ночам три минуты стоит. Вроде правильно рассчитал Башляй, должен был он на ночной этот поезд успеть. И летел на моторной лодке, блики на воде наблюдая, назад не оборачиваясь, ветром захлёбываясь, заслоняя от снежинок лицо. Дважды глох мотор, рыкал, скрежетал, заводиться отказывался. Оборвалась при заводе цепь ржавая. Задубевшими от холода пальцами за обрывок со всей силы дёрнул Башляй, все тревоги и горечи в тот последний рывок вложил. И минут через десять причалил к дальнему берегу. А моторную лодку почтальону Сергеичу, как и было условлено, оставил.

Саднило у него в горле, жгло под сердцем: подзуживало обернуться. Всё мерещилась ему на озере погоня. Всё казалось: сейчас-сейчас, ещё через минуту объявится разрумяненная Зина. Даже волноваться начал, чего же её всё нет. Удивлялся: тишина-то какая непроглядная там, на озере, за спиной. Не всхлипывает, не хлюпает по воде ледяной весло. Не зовёт, не кличет кроткий голос издали. Даже обещание себе дал Башляй: «Если снова догонит, так и быть, никуда не поеду. И останусь с ней в городке навсегда». Но не всхлипывало, не хлюпало в тишине ноябрьской ночи весло торопливое. Ухватил Башляй чемодан за скрипучую ручку. Заспешил по полю к дороге просёлочной. С каждым шагом всё сильнее волновался: да чего ж она всё медлит? Что так тягостно сегодня томит, отчего в безразличье играется?

Притормозил на просёлочной дороге грузовик заводской. Залезал Башляй в кабину, пристально всматриваясь, нет ли позади в потёмках кого. Но пустело за спиной его поле, махала ему ночь крылом сизым, кусты заиндевелые пожимали плечами, и вдали товарный поезд громыхал. Ехал Башляй в кабине грузовика дребезжащего, вглядывался в чернявые глазищи ночи сквозь стекло лобовое. Был он притихший и хмурый. От папироски водителя отказался. Раздумывал: чего ж это Зина? Тревожился: всё ли с ней хорошо? Потом укачало, сморило, и остаток дороги мутновато дремал он. Моргнуть не успел, отчалил в поезде от окраинной тихой станции. Торопливо располагался Башляй на ночь в плацкарте. Невдомёк ему было, что в тот час на озере стряслось.

…Была весь вечер Зина то задумчивая, то болтливая. Чего-то она предчувствовала. Места себе найти не могла. Душил её ворот платья. У подружки-буфетчицы чай пила с пряниками. У другой подружки, в честь первой получки, коньячок из наперстка тянула, ничего не замечая вокруг. У соседки в телевизор пялилась. И молчала, выжидая, не узнается ли о Башляе чего. Что он там себе думает? Что об этом люди толкуют? Слово за слово, разведала Зина подробности: про моторную лодку хромого рыбака Афанасия и про поезд ночной, который на окраинной станции три минуты стоит. Металась Зина по городу, убеждаясь с каждой минутой, что не врали слухи тревожные, всё именно так и есть. В платьице синем, в чьих-то стоптанных домашних шлёпанцах кинулась она по пустынной улочке на ночной берег озера. Было тихо и темно на берегу каменистом. Сети с выходных на турниках сушились. Тлел вечерний костерок мальчишек. А на озере тёмном, под снежинками мерцающем, рыбка ни одна не играла. И крепчал, и мужал повсюду ветер северный.

Бросилась Зина к лодкам рыбацким. Кое-как одну перевернула, навалившись на неё всем телом. Некрасиво в темноте сморщившись, на воду вытолкнула. По колено в озере ледяном брела она, совершенно не чувствуя холода, потом в лодку залезла, обломанным веслом от берега оттолкнулась. И пустилась за Башляем вдогонку, к деревеньке рыбацкой, что на том берегу в тумане чернела. Были в городке убеждены, что успела Зина на поезд ночной. Что уехала она с Башляем в краснощёкую и раздольную Москву.

Но не знали в городке у озера, что была в той лодке рыбацкой течь. Разрумяненная, разгорячённая, подгребала Зина впотьмах к серёдке озера, ничего вокруг не замечая, ни во что впопыхах не вдаваясь. Подустав, ненадолго приостановилась она. Лицо пылающее утёрла ладонями. От дали того берега туманного отвлеклась на миг. И заметила. А чего это? Ног не чувствуется, будто ватные. Глянула при свете луны: а воды-то в лодке выше щиколоток. И как сильно вода прибавляется. Ледяная, осенняя, тяжёлая. Ночью оплаканная. Снежинками обкормленная. Ненасытная озёрная глубина плескалась в лодке из стороны в сторону. Ноги у девушки отнимала, силы у синеглазой вытягивала. Стала Зина по дну деревянными ногами елозить, течь надеялась как-нибудь пяткой заткнуть. Стала она беспокойно осматриваться. Обернулась назад. Туда крикнула. И вперёд во весь голос на помощь позвала. Расшаталась лодка. А вокруг – тишь безлюдная, ночь непроглядная, равнина безучастная, леса да поля во все стороны простираются. Только где-то вдали пёс сквозь сон дворы обтявкивал. Распевало вполголоса у кого-то в сенцах радио. И товарняк нескончаемый громыхал, отдаляясь по своим делам.

Неукротимо прибывала вода ледяная, лодку шаткую затягивала глубина жадная. Помутился лунный свет перед глазами, оковало сыростью дыханье, закружилось чёрное озеро, будто бы пластинка патефонная. Алчно, тускло мерцало. Мысли путные в голове перемешались, и нагрянули повсюду бездумные сумерки. Не поняла, не заметила Зина, как же это она по шейку очутилась. Собиралась пересилить холод, как-нибудь доплыть по-собачьи до дальнего берега. Душили её студёные струи. Перетягивали тело в тысяче местах нити льдистые. Прошибало насквозь лютым холодом. Лёд оковывал ноги белые. Снег колол руки нежные. Крик о помощи заглушило ненасытное озеро, голос выкрало, надломило дыхание, тело остеклило, силу смешливую вытянуло, чёрной обидой смутило душу окончательно. И сомкнулись воды свинцовые над растрепанной головой. Потащило озеро омертвелую Зину на глубину мутную. Быть омутницей обиженной, быть безутешной да брошенной в омуте тёмном. Берега сторожить, рыбаков стращать, девок смазливых топить до скончания времен.

Два года с тех пор в омуте холодном Зина пряталась, чёрную лебедицу обиды в груди таила. Не хотелось ей по берегам шалить, платья у стирающих отнимать. Разговоры соседок крикливых, споры бывших подружек из городка не особенно тянуло подслушивать. Ничего она не хотела знать. Летом жарким, в одиночку соскучившись, загорающих на берегу припугивала, по воде ладошкой легонько прихлопывая, осыпая бусами брызг сверкающих. А когда сварливая тоска нападала, завывала Зина ночью на отмели. Под ивой плакучей тихонько хныкала. Патлы перепутанные пятернёй раздирала. В воду омута, будто в старинное зеркало, долгими часами пялилась, с бессердечным прошлым спорила, с настоящим смириться не умела. И ныряла в отчаянье на глубину, лентами водорослей опутанную. Находила там в песке лодку злосчастную. Сидела на ней неделями, колени к подбородку прижав, щук по бокам перламутровым поглаживая, в переливчатую даль всматриваясь. И обиду свою жгучую помнила.

Дни над озером перекатывались. Ночи зимние махали сизыми крыльями. Поезда товарные вдалеке громыхали. Кричали по утрам в деревеньке на том берегу петухи. Осыпались золотые блестки, ивовые листочки в воду. Девки смазливые из городка в озере полоскали полотенца да скатерти. Парни бритые, вернувшись из армии, с брызгами и воплями в прохладу прыгали. И ловил хромой рыбак Афанасий на червя, на мотыля и ещё иногда сетями окуней да плотвиц. А потом, ближе к нынешней осени, вдруг с чего-то очнулась Зина, от озёрной одури ни с того ни с сего встрепенулась. И решила: в Москву надобно. Перемётного Башляя отыскать. В глаза его блудливые заглянуть. Сердце его прочесть, понять, как же это так, отчего это всё. И решила она ещё сильней: в Москву надо!!! От обиды чёрной избавиться. Холод озёрный по дороге выдохнуть. Из груди да по равнине бескрайней невзгоды выплакать. Кто знает, может быть, не зря испокон веков рассказывают: кем в столице Залесской покажешься, кем тебя в Москве люди быстрые да хваткие сочтут, та ты и есть на самом деле, той ты и будешь, с тем тебе и жить до скончания века».

Проникся Посвист молчанием озёрным. Многое чего из него сумел вычерпать. Головой качал, призадумавшись. Между тем всё чаще вырастали из-под земли, вдалеке и вблизи среди полей голодных и лесов холодных манки-городки. Выглядывали из-за холмов, окутанные пуховыми шалями туманов. На ночлег зазывали, тишину обещали. Нерешительно топтались у реки, покуривая сигарки заводских труб. На дорогу глядели с надеждой, себе под нос гудели. И светилась среди домов вышка, обещая ласковый вечер, сулила, что на центральной площади будет ворковать баян. Не спешил старый Посвист узнать, кто на том баяне будет играть, по кнопочкам чёрным постукивать, весёлые песни растягивая. Не сворачивала с дороги «Чайка». И тонули манки-городки, как огромные сундуки, среди лесов густых и полей пустых.

Обернулась дорога уродицей, будто скупец подшил к давешней ленте старенькую рогожку. Трясся старец на жестком сиденье, портилось его настроение, стукался макушкой в потолок: «Такккой дороггге, ддда вввилы в бббок». От скачков зашевелилась Зина Озёрная, из песцовой шубейки высвободилась, фантик от леденца в окошко швырнула. Где упал тот фантик, там трава инеем засверкала, лужи льдом затянулись, рванулся в чащу стылый ураган – дёргать берёзы за косы, сосны за космы, елки за чёлки.

Объявились из-за поворота, словно сыроежки-грибы, придорожные бутербродные, тихие да кроткие на вид. Бочком выбрались из продрогших чащ тесовые хатки, курьими ногами перебирая по припорошённой траве. Там, где только что тянулась ухабистая дорога, возникли бойкие закусочные. Крышами хлопали, ставнями грохали, занавесками из окошек махали, всячески давая понять, что готовы и рады принять. А чтоб гостеприимство выразить – мигали разноцветными лампочками, пыхтели смолистым дымком, дразнили дармовым чебуреком. Отворялись ворота тесовые, гремели засовы пудовые. Пахло в воздухе шашлыком и вином. В ответ на радужные обещания, на гостеприимство придорожное завывали в нутре у Посвиста стаи волков, вгрызались старику в бока. А избушки-побрякушки, оголодавшего за версту чуя, выбрасывали в небо клубящийся пар, куриным бульоном пропитанный, дарёным пирожком подслащённый. Стремились заразить проезжего жором великим, отуманить глаз, закружить голодную голову, чтоб качнулся перекладиной путь под колёсами. Старались те бутербродные не зря, большие там сидели умельцы с дороги увлекать, вбок уводить. Холодел Посвист, но держался. Молча терпел голод, без стона сносил жажду. Потом переключил передачу. Подпрыгнула «Чайка», стрельнула разок, пальнула другой и рывками припустила по латаной да штопаной дороге.

Нежданно-негаданно шлагбаум ручищей полосатой путь преградил. Огоньками, будто цыган глазами, мигал. Встала «Чайка» у насыпи, среди серых замёрзших лесов. Пять минут проторчали, десять минут прождали, счёт времени потеряли, будто, казалось, уж век на ветру зябли. Потемнели по сторонам чащи, ой недобро следили оттуда внимательные глаза. Мелькнула средь деревьев птица дятел, с ёлки на ёлку перелетая, в дебри манила, за стволами столетними прячась, тревожно выстукивала по коре. Рябил в глазах шлагбаум полосатым рукавом. На путях ни по правую, ни по левую сторону поезд не объявлялся. Не раздавалось вблизи и вдали крика-гика паровозного. А с шоссе в самую глухомань просёлочная тропинка петляла, шинами камазовыми пропечатанная, обещала в двух шагах объезд. Не откликался Посвист на зов той тропинки, даже в сторону вертлявой не глядел.

День катился к вечеру, упряталось осеннее яблочко-солнце в войлок облаков, зашевелились над лесом тучи. Барабанил Посвист по рулю, бороду приглаживал. Очень хотелось ему хорошенько ударить по щитку кулачищем или свистнуть раскатисто. Чудом сдерживался он, сообразив, что лучше не шуметь наугад. А то неведомо, кто там скрывается за стволами, прячется под кустами. Вдруг они от свиста проснутся.

Потом застыло небо, остановились облака, задрожали сосны, посыпались наземь иголки да шишки. Огласил округу пронзительный рёв, вынырнул из-под земли скорый поезд, яростно чухал-пыхал, гремя-дымя перед глазами. Сухие травки перед ним угодливо склонились, листья ржавые пустились в пляс. Фантики, обёртки безымянные хороводом к небу полетели. Сощурился дед, больно уж из тёмных окон веяло холодом, гнилью и тиной. А в ответ встречный товарняк ржавыми цистернами и вагонетками громыхал. Из пустоты он возник, из ниоткуда объявился, а куда направлялся, догадаться не дал. Миг – и стихло всё, под землю поезда провалились, только ёлки дрожали и осины удивлённо шатались. Пропал полосатый шлагбаум, словно его и не было. Растянулись справа и слева до самого далёка пустые пути. Не стремился старый Посвист загадки той железной дороги решать, не бежал поезда выслеживать, примирительно отмахнулся, поддал газку, и покинула «Чайка» то место щекотливое.

Диво ли, что следил старик за шоссе из-под заснеженных бровей без доверия. И поделом. Возникали по обочинам всякие цветастые лотки, расписными мисками уставленные, деревянными ложками увешанные. Были там дубовые сундуки, кленовые рундуки, берестяные короба, корзины из ивового прута, шкатулки из липовой коры. Новенькие, лаком сверкающие, в руки просились. Много чего на тех лотках лежало, путника внимание отвлекая, а торговки все как повымерли. Ладонь ко лбу приставив, людей разыскивая, удивлённо бубнил Посвист: «Как же это под дождём забросили, сторожить-то кто будет…»

Трепетали на ветру платки-умыкалки, в некоторые можно было дородную барыньку укутать, а в иные – трёх девок хохотливых упрятать. В душу врывались, в глазу рябили с тех платков узоры пёстрые, венки из луговых цветов и зелёных ветвей. Пускались в пляс васильки-колокольчики, вспыхивали розы-гвоздики. На шкатулках резных петухи и жар-птицы приплясывали. Как положишь в ту шкатулку серёжки с рубинами, ближе к вечеру они позабудутся. Кто серёжки дарил – начисто сотрётся из памяти. Рана сердечная затянется. И томление по разлюбившему птицей-певицей в облака упорхнёт. Отмахивался Посвист от петухов резных и тряпок цветастых, головой тряс, чтоб долой с глаз. Но, честно говоря, очень тянуло его остановиться, сырости рябиновой глотнуть, пройтись по кромке шоссе, поглазеть на плетёные чемоданы, хлебницы деревянные, фартуки льняные и богатую самобранку незаметно как-нибудь прикарманить. Ехал он мимо, хорошо помня, что могут к нему по весне хозяева лотков объявиться. Из вечной мерзлоты отпросившись, из мёртвого царства взяв на три дня отгул, покупателя-умыкателя отыщут и запросят цену немалую за свой товар.

Ехала Зина Озёрная, к оконцу прижавшись. Всё высматривала, не появится ли кто «Чайке» вдогонку платочком помахать. Очень хотелось ей живого внимания. И какого-нибудь тёплого человеческого привета. Но ей в ответ тянулись края безлюдные, ей вослед глядели земли молчаливые. Не валил дымок из кособоких труб, у горбатых изб не мелькал тулуп. То в правое оконце она глядела, то в левое: всё сосны-мочалки, берёзки простоволосые да немые спящие деревеньки. Утомилась, приуныла, отодвинулась от оконца левого, отодвинулась от правого и вперёд не глядела. Завернулась в шубку, голову наклонила и дремала в мягком белом меху, в лебедином пуху. Дрожали серебристые ресницы, поблёскивали приоткрытые губки, из шёпота её рождались безымянные неоперившиеся ветерки. Стайкой кружили под потолком, щебетали в бороде у Посвиста, бессовестно дёргали старика за усы. Уносились из машины возмужалые ураганы-богатыри, мчали над лесами и полями, облака ленивые подгоняя.

Проснулся в ту ночь Топтыгин от настырного тявканья под окном. Встревожился не на шутку: чего это псам дворовым не спится. Вертелся в постели, опасаясь, как бы расшумевшиеся впотьмах собаки не накликали ему новых бед. Только бы бреханье бесполезное, завывание шалое не предвещали обвала опор и без того шаткой жизни.

Топтыгин вздыхал, но не находил, чем бы заслониться от разгула нехороших предчувствий. Он на всякий случай осыпал нерадивых дворняг, будто сольцой, колючим словцом. От тревоги, что нагонят псы бездомные в его жизнь новые неудачи, очень захотелось ему подкрепиться теплом, набраться уверенности в нынешнем мгновении и хоть рюмочку водки залпом отведать. Неожиданно хлюпнула во сне Потаповна-жена, хрюкнула и раскатилась размашистым храпом. Тогда, наконец найдя в её неохватных телесах спасительный щит, заслонился Топтыгин от окна, обнял обёрнутый в одеяло огромный женственный куль, прижался покрепче, чувствуя испуганным нутром бабий дух и безмятежную мягкость. Сглатывая пересохшим ртом, устыдился он суеверных своих тревог, преодолел неуёмную тягу выпить, накрыл ухо подушкой и через минуту уже плакал во сне прозрачной детской слезой.

Глухой в своем Нагатине, всю ту ночь спал непробудным сном, а под утро вышел на кухню, проверить холодец. Тут-то он и заметил во дворе трёх лающих на всю округу дворняг. И решил, что собачьи гульбища не могут означать ничего особенного, но на всякий случай сплюнул через плечо: «Мало лиха мы натерпелись? Еле выбрались, еле зажили как люди». Победив таким образом тягостные предзнаменования, отвернулся глухой от окна, отворил холодильник, поморщился на кладку шоколадных яиц, заглянул в большую миску с холодцом, который уже затянулся ломкой наледью жира. Пахло чудесно, чесноком и жирным говяжьим наваром. Глухой решил не разрушать до утра красоты кушанья, через силу дверцу захлопнул. Подумалось, что скоро снег ляжет, лёд построится, вот и рыбки наловим, будет тогда и уха, будет и студень. Вот тебе и Дайбог!

Клонилось над лесами небо ватное. Потихоньку сползали тучи сизые, соскальзывали в объятия осин тяжёлые облака. Выбралась из оврагов лесных дикарка-ночь, расправила платье мятое, расплела косы чёрные и пушистые волосы гребнем костяным расчесала. А как распушила она тридцать три косы, разметались волосы по ветру, расстелились волосы по небу. Уж родные края и узнать нельзя. Затаились тёмные рощи, схоронились поля широкие, а избёнки пугливые словно в омуте синем сгинули. В свете фар тянулась дорога знакомая, а где фары не доставали, там синь непроглядная плясала со всех сторон.

Дремала Зина Озёрная, но не было мира в её снах. То не ели тени отбрасывали, не рекламные щиты солнце заслоняли – кружили на бледном лице сороки-белобоки, волнения-тревоги: как её в Москве встретят, кто ей навстречу выйдет. Спала и всё думала-гадала, что ей поднесут, кем посчитают, как обзовут, куда отведут. Ой, с каждой верстой всё ближе к городу, а от волнения сердцу холодно. Хотелось птицей-певицей упорхнуть из своей ненастной сказочки – в ясную быль, из доли неприветливой – в ласковую жизнь. Сказочка, конечно же, ложь, да разве без неё проживёшь? Поэтому даже сквозь сон норовила она долю попросторнее представить, мебель как вздумается переставить, коврики другие постелить, пол перекрасить, стены побелить, кресла и занавески заменить. Но бывает сказочка горькая, будто полынь, тогда уж лучше быль. Вот и снится Зине Озёрной: въезжает она в Москву, а над городом чернильная ночь, будто в забитой до весны даче. В фонарях все лампочки повыбиты. Окошки наглухо зашторены. Вороны на карнизах сидят. По улицам бродят забулдыги с котомками, шастают дзевои со сломанными зонтами. Во дворах тут и там волки воют. Следом снится бледный московский день, вдоль тротуаров липовые матрёшки шушукаются, спешат, пакетиками шуршат. Маленькие бабёнки, крупненькие бабёнки с сигаретами и колясками, с папками и букетами. Сестрёнки они все, что ли? Из одного полена выдолблены, по одному фасону разукрашены, лаком обмазаны, в пёстрое разряжены. А глаза-то у них всему цену знают, с каждого мерку снимают. Губы бордовые не улыбаются и молчат. Дребезжит сон, словно старый телевизор с помехами. А всё равно непонятно, куда сказочка клонится. И от того пуще боязно.

Глава 6

Лохматый

В настоящем купейном вагоне трясся Лохматый два дня и две ночи безвылазно. Со стыдом неописуемым, скукожившись, рано поутру пробирался в уборную. Мимо людных купе, распахнутых, где народ во всю прыть пировал. Мимо баб в халатах цветастых. А пойди в коридоре вагона с Валентиной дородной, откормленной незаметно, без слов разойдись. Кое-как, с головы до пят издёрганный, до прожилок на чем свет изруганный, всё ж проник он в железную комнатку. С глаз долой поскорее упрятался.

А уборная непросторная из стороны в сторону шатается. Будто пьяный, толчок железный приплясывает. И дрожит, и трясётся под ногами пол. Ох, задала загадки та уборная. Ну, во-первых, как бы дверь от чужих запереть? Ведь негоже дверь уборной немытой, общественной, без крючка, без щеколды, без засова чугунного неприкрытой, на авось, оставлять. Хорошо, подвернулась проводница терпеливая, бойкая женщина, в трёх негромких словах, назидательно, но без грубости про вертушку объяснила.

Заточился Лохматый в уборную с превеликим и неподдельным облегчением. Тут вторая загадка наклюнулась: можно ли об лужу на полу носки не вымарать, но при этом настроение хорошее чтобы насовсем не улетучилось и в боку дребезжать перестало. Кое-как, без посторонней помощи, со второй загадкой Лохматый справился, но чего-то аж осунулся, устал. Тут-то на нечёсаную голову, на нестриженые русые волосы обвалилось испытание настоящее, не на жизнь придавило, а на смерть. Дребезжит, громыхает уборная, как осиновый лист содрогается, и подпрыгивает, и подскакивает, разве можно здесь чего затевать? Обозлился Лохматый, окрысился, Лопушиху свою неуёмную, что в Москву его через силу отправила, из натопленного логова выставила, на чём свет стоит просклонял…

«Как бы срыву здесь порты не вымарать и умело в яблочко выстрелить? Чтоб не дрогнула ручища корявая и осечку впопыхах не дала. Мать честная, где ж это видано: мимо стольких людей весёлых, пьющих водочку, с ветерком к столице подъезжающих, объявиться в штанах обоссанных?» – чуть не плакал мужик беспомощный, совсем от досады расклеился, того и гляди, в окошко выпрыгнет, не умея трудность победить. Будто птица малая с тонкими рёбрышками, трепыхался он в железной комнатке. За кран, за полку хватался, лишь бы на ногах устоять… Но всё ж не безразличен к людям Избавьбог. Не на каждого человека ему начхать. Глухота знаменитая Избавьбога иногда ненадолго отступается. Не ко всякому на помощь Избавьбог кинется. Одному достаточно легонько взмолиться, а другой умоляет-распинается, и никто его не бережёт. Услыхал Лохматого Избавьбог, несмотря на глухоту, мольбы расслышал, на отчаянье прилетел. Ухватил мужика за шкирку, по щекам для бодрости похлопал, ржавчиной из краника обрызгал. И не дрогнула рука корявая, всё как надо, на совесть справила. Не промокла нога в шерстяном носке, свежей и сухой из приключения вышла. Не упал Лохматый, не оступился. Победителем покинул он уборную и скорее в купе побежал.

Два дня и две ночи, в тютельку, как нетёсаный чурбан на верхней полке, из последних сил Лохматый Москвы дожидался, не курил и ничего не ел. Поначалу лежал он терпеливо, на пустяки не тратил вниманье, настроение зазря не расходовал, чуть-чуть и занялся бы сном. Помешали попутчики шелестом и наваристым жарким шёпотом. Вздумали припасы распаковывать, кинулись колбасы вынимать. Никакая скатерть-самобранка не смогла бы за ними угнаться, от расстройства изошла б заплатами или полностью сгорела со стыда. Духовитые говяжьи нарезки в панике на стол полетели, а за ними стаей беспокойной из бездонных сумок объявились бутерброды жирные, куриные, водочка, грибки и рыба-сельдь. Озадачился Лохматый вопросом: что такое с людьми происходит? Только-только от дома отъехали, полноценные с виду граждане: чинные, румяные и сытые. На глазах стряслось непоправимое, неизвестная хворь в бок ударила: руки не помывши, лук жуют. Зашуршали газетки годовалые, захрустели из пластика рюмки, будто колокольчики весёлые, забренчали по стаканам ложки чайные. Отвернулся к стене Лохматый. Скрутившись тугой загогулиной, на скрипучей верхней полке испытания дорожные сносил. Он нашёл такое объяснение неожиданному голоду попутчиков: для столицы жирок прибавляют, чтобы было в запасе, для дел. А попутчики пили-гуляли, балычок перчёный кушали, уплетали грибы и сосиски. «За здоровье» и «за долгую жизнь» пиво пенное рекой безбрежной в ненасытные глотки разливалось. Стал Лохматый умом раскидывать: может, праздника важного не знает, календарь-то не имел под рукою, наизусть-то не умел угадать. Между тем весёлые попутчики перешли от непросторных рюмок на широкие вагонные стаканы. Угощались водочкой чуть тёплой и домашнего копчения гусем. И, Лохматого на пир зазывая, в спину тыкали корейкой на вилке, сыром-листиком возле уха трясли.

Не позарился на яства Лохматый, хоть от голода сводило скулы, хоть гуляли в груди от жажды вихри и протяжно выло в животе. Сам не зная почему, отказался от обильного и вкусного обеда. И прикинулся, что беспробудно спит. Но попутчики не сразу смекнули, что не рвётся мужик с ними вместе обмывать дорогу дальнюю, праздновать поездку в Москву. Потрепали за плечо что есть силы, водкой щедро рубашку облили, огурцом солёным в щёку тыкнули, балыком у носа поводили. Разобиделись попутчики, насупились, мужика упрямого оставили, поскорей о нём позабывши, к самогону перешли и пирогам. Зашумело зачем-то радио, прямо в ухо Лохматому дунуло, в самый ум беспокойно шикнуло и давай во всю мочь распевать. Вот тогда-то Лохматый понял, что весь этот пир означает, уловил тайный смысл гуляния, новую премудрость приобрёл. Догадался: много испытаний человеку жизнь московская готовит. Это только предисловие, насмешка, то ли ещё будет впереди. Не несут премудрости радость, а приносят человеку горечь, хуже, чем прогорклая сметана, гаже, чем давнишняя мука. Если уж зачин такой умелый, если так в дороге треплют нервы, что-то ждать от столицы краснощёкой, где на все невзгоды силы брать? Поселилась в Лохматом тревога, сон некрепкий надолго спугнула, камнем чёрным залегла в груди. Не моргая, на полочке сжавшись, уголок подушки кусая, совершенно бугай растерялся, даже от расстройства промёрз. А тем временем поезд следовал в неизвестность лихую московскую, от которой сердце колотится, будто Крайнева-столяра молоток. Ой, недружным хором, изломанным, заплетаясь и слова урезая, затянули попутчики песню, во весь голос, с горючей слезой. Подхватили в купе соседнем, подхватили в купе самом дальнем. Ехал скорый поезд, шатался, об рельсы будто ножики точил.

Не шумел буян Лохматый на попутчиков, образным словцом не ругался, замечания обидные не делал и от лютой злобы не дрожал. Так, лениво к ним обернувшись, исподлобья на веселье глянул, кашлянул раскатисто, со смыслом. И на том был пир завершён. Оборвалась песня беззаботная, вмиг исчезли со стола закуски, рюмки, скатерть, плошки и бутыль. Расползлись попутчики на полки, в одеялки смущённо завернулись. Словно рыбы кроткие и смирные, целый день они неловко молчали. Ни полслова шёпотом не брякнули и дремали, сжавшись по углам.

Как хозяин купе, торжествуя, растянулся Лохматый на полке. Под одеялкой облезлой, мышиной, на убогой старухе подушке показалось почти как дома. Но уснуть при всём желании не мог. До того молчал он основательно, до того сурово призадумался, что попутчики его вконец забоялись и остаток пути уважали. Исказили думы Лохматого, отродясь он так умом не раскидывал, с непривычки посерел, насупился, будто нездоровый человек. Он в окошко на поля не зарился, в коридор прохладный не выглядывал, сколько баб там ходило, не ведал, чем на станции торгуют – упустил. Отнялось у мужика любопытство, будто куст смородины, – отсохло. Проводницу, что чай разносила, хоть бы вскользь, вместо «спасибо», оглядел. Мучился буян Лохматый вопросом: суждено ли ему невредимым докатиться до станции конечной безо всяких новых невзгод? «Отчего так поезд разбежался? Будто бешеный летит, колымага. Не случилось бы, о чём знать не стоит. Не сломался бы мотор втихаря. Вдруг с разбегу колесо подвернётся? Или винтик подкрутить забыли. А если справили вчера день рождения машиниста жены? Ты гляди, как вагон огрызнулся, из стороны в сторону скачет. В канители от своих отобьётся, чего доброго, в болото загремит». Будто бы ответом, угрожая, громыхали по мосту колёса, электровоз со всей мочи курлыкнул, завопил товарняк вдалеке.

А тем временем невзначай, потихоньку сквознячок наваристый в купе наведался, в ресторан-вагон приманивал запахом картошки и котлет. Не повёл и бровью Лохматый, будто был его желудок из камня, – без единого голодного вздоха наотрез приглашение отверг. Не спешил уступать обольщениям бесшабашного ресторанного духа, денежку транжирить не стремился и спокойно, степенно дремал. Хорошо он помнил указания Лопушихи своей неуёмной. В путь-дорогу мужика собирая, со дна сундука деньги выудив, говорила: «За всё отчитаешься. Где чего потратил – объяснишь». Облетел сквознячок ресторанный молчаливых и забитых попутчиков, каждому в лицо лукаво пыхнул, намекая на поджарку во щах. Нерешительно попутчики моргали, на Лохматого пристыженно косились, а в глазах-то жажда мерцала, сигали голодные огни. Покружил сквознячок ресторанный по купе унылому не в меру. Никого не сумел взбудоражить. Улетел, обиженный, ни с чем.

Только стало Лохматого смарывать – в коридоре чего-то затопали, в нешироком проворно забегали. Скажешь, вырвались из стойла лошади или на ночь загоняют коров. Зародилось в мужике подозрение: без причины народ не торопится. Что такое? Голосят, причитают – не пожар ли у кого в купе? Все остатки настроения малой бусиной в пятки укатились. «Неужели, – думал, – не предвидится без ущерба достигнуть Москвы?» Недовольно он к шуму прислушался, голоса из мешанины выудил. Расплетал-разделял крики громкие, бабьи возгласы, детский рёв. Оказалось, никакое не крушение: к ужину народ собирался.

Бодро бегали проворные лоточницы, колотили стоптанными шлёпанцами по плешивому вагонному коврику. И без спроса врывались в купе. Напролом те тётки продвигались, всех зевающих с пути сметая, голосисто предлагали к чаю расстегаи, ириски, халву. От усердия и беспокойства по щекам неугомонных женщин чёрными ручьями тушь стекала. И трещали юбки на задах. И цветастые, с оборками, платья от упорного бега аж дымились. А неновые синие фартуки, будто васильки, на глазах прямо отцветали.

Пробегали за ними другие, заходили в купе бессовестно, водку, пиво, вино молодое настоятельно просили купить. Помянул Лохматый мать чужую, в одеяло плотней завернулся и старательно всем видом не показывал, как скребутся кошки в животе. Хорошо он усвоил напутствие, что жужжала Лопушиха шумная, в дальнюю дорогу собирая майки, безрукавки и штаны: «Не пытайся удивить людей богатством. Кошельком без ума не тряси. Рублик каждый до последнего удерживай и без повода рюмкой не балуй». Освежив в уме наставления, вмиг обрёл Лохматый силу духа, из желудка кошек повыгнал, дрожь голодную в ногах унял. Отпустили мужика тревоги, добродушно потолком любуясь, о столице краснощёкой грезил и загадывал всякое в уме. Лязгали рельсы дармоездушки, громыхали шпалы бетонные, на соседней полке девица причмокнула и моторной лодкой захрапела.

Тут-то затряслась дверь купейная, словно войско басурман приближалось на поджарых вороных кобылах, на осанистых жеребцах. Вскользь прислушавшись, скажешь: назревает… испокон невиданное бедствие. От такого и мёртвый, проснувшись, босиком без оглядки побежит. Громыхали кольчуги пудовые, лязгали калёные копья, рассекали стрелы спёртый воздух. Бросился народ врассыпную: кто в купе у проводницы схоронился, кто в спасительной уборной упрятался, кто в багажном отделении притих. Продвигалось по поезду войско, оставляя позади коврик выжженный, выбитые кольями окна и пустые, мёртвые купе. По соседнему вагону летело, без разбору на пути сминая стариков хромых, старушек дряхлых, девок сиплых и малых детей. Докатился народ, обезумел: взвыли мужики в отчаянье, завизжали бабы румяные. Как ошпаренный Лохматый с полки спрыгнул, ухо левое к двери приставил. Ничего из гвалта не ловилось: дребезжал по рельсам поезд, лязгали сурово сабли, мешались крики в снежный ком.

Загорелся мужик любопытством, дверь купейную отворил легонько. Где же, бишь, басурманское войско? Ни коней, ни всадников не видно. Не сверкают щиты золотые, не сыплются стрелы дождём. Как всегда, простое объяснение узколобая быль подложила, чтобы человека простодушного с облака на землю стряхнуть. Испарилась конница лихая, но не стало в поезде тише, бряцанье и крики не унялись, визг отчаянья не умолк. Ресторан-вагон, не дождавшись, что придут отужинать люди, дабы кушанья за ночь не скисли, сам на поиски желающих спешит. Ковыляют двухэтажные тележки с чугунами, таганами, котлами. Всё дымится, тушёное, печёное, будоража даже сытый, трезвый ум.

Во второй скрипучей таратайке по вагону Щи Кислые едут, доводя до потери сознания духом жирного мяса-телятины, квашенной в бочонке капусты и поджарки искристой, золотой. Крышка сдвинута с тайным умыслом – пар густой на волю выпустить, чтоб лишить пассажиров покоя, даже тех, кто, выпив, крепко спит. Вокруг статного чана со Щами крутится малец безусый, только знай разливает, насыпает да сминает деньги в кулак. У него в руках поварёшка, будто палица, Щи баламутит. А тесак наточенный булатный крошит мясо задорно, с ветерком. Даже Рая в цветастом халате, что диету всем подряд прославляла, обаяния Щей не стерпела, сторублёвкой теперь трясёт. Разошёлся литровый половник и давай танцевать по тарелкам. Зашумела в коридоре очередь, позавидует любой балет.

Пар наваристый, с лучком, с кислинкой по вагону чинно расползался, в щели, в уголки проникая, отнимал покой у людей. Смял Лохматый в кулаке подушку: пошатнулся белый свет пред глазами, дрожь осиновая руки сковала, бубны зашумели в ушах. Не спасали от беды наставления бабы Лопушихи. На платформе мужика провожая, тарахтела ведь, вцепившись в рукав: «По дороге не забудь, зачем поехал. На пустяковину не трать вниманье. Перво-наперво дело состряпай. И на радостях смотри не сорвись…» Закусил Лохматый одеяло, как щенок, на полочке сжался, втихаря глотал слюнки и пристыженно, уныло скулил. Пожалел Лохматого Избавьбог, над страдальцем ласково склонился, крыльями взмахнул над щекою – будто малое дитё угомонил.

Растолкали мужика на вокзале две встревоженные проводницы: «А мы думали, дядь, прихворнул ты. Собрались уже «Скорую» звать». Дал он девкам три десятки на пиво, ухватил сумейку под мышку и скорей по коридору вагона в ненаглядную Москву побежал.

Как шагнул Лохматый вон из поезда, что-то в нём мгновенно поломалось. Будто бы с цепи сорвался или в санках с горки полетел. Вот идёт навстречу дальний родственник Лопушихи, бабы неуёмной. Руки для объятья раскрывает, в щёку чмокает на весь вокзал. А народу-то на платформе: бегают, вопят, суетятся. Целую телегу чемоданов басурманин усатый везёт. Столько люда весёлого и спешащего отродясь мужик не видывал, с непривычки притих, зажмурился, забоялся себя уронить. А жена-то дальнего родственника Дуня за версту видать, что недовольна. Кто ж доволен гостю небогатому из далёкой заснеженной тайги? Не спешит московская барыня на нечёсаный сброд свой блеск расходовать, снисходительно в сторонке топчется, исподлобья с усмешкой глядит. «А ведь в добротной норковой шубейке ещё та змеища притаилась», – погрустнел, ссутулился Лохматый и не рад, что приехал в Москву.

Не успел как следует опомниться, уж под землю его затащили. Изо всех сил мужик старался как ни в чём не бывало поступать. Словно каждый день под землю ездил в веренице девиц и старушек, словно сроду привык к окружению стольких чинных, холёных парней. Не успел и моргнуть Лохматый, уж в зелёном подземном вагоне, будто куль с крупой, вдаль понёсся, со вниманием разглядывая пол. Кум в метро старался не стесняться, что с безродной деревенщиной едет: слишком громко, натужно хихикал, а в глаза по-простому не глядел.

А народу в вагоне впритирку. Без натуги мизинцем не двинешь. До чего разодеты люди: шубы, шапки, телогрейки – первый сорт. Засмущался чего-то Лохматый, заприметил, что заштопана куртка, вспомнил про заплатку на колене, испугался мятых штанов. Словно в первый раз, с интересом, на себя поглядел отрезвлённо в отражение двери вагонной и обиженно, неловко вздохнул. Оказалось, давно он не парень, а глаза до чего ж поглупели, щёки впалые щетиной покрыты, помарок на лице – караул. Начал задыхаться Лохматый в тесноте подземного вагона, закружилась быль перед глазами, перепутались мысли меж собой. Кум держался молодцом, улыбался, но скорей схоронился за газеткой. Будто посторонним ехал, сам собой, один, не у дел. «А жена у него злодейка. Ой, хлебну ещё с ней не мёда. Гонор скользкий напоказ выставляет. Не споёмся, чую за версту». Как же быть человеку в покое, если Дуня на него смотрит волком, полслова друг другу не сказали, а она уже раскалена добела. Затрясло Лохматого с раздумий, вдох на полпути перехватило. Почувствовал, что тощает и всё сильнее мельчает на глазах. Потянуло доказать этой Дуне, что не лыком шит гость таёжный, умеет жизнь равнять на рельсах, хоть нечёсан и курткой небогат. Да и всем этим людям разодетым, что с ухмылками глядят исподлобья, захотелось во весь голос напомнить, что пора бы встречать по уму. Взволновался буян не на шутку. Задрожали у него поджилки, с незнакомого доселе расстройства забренчали бубны в голове. Ой, не к месту всплыло наставление Лопушихи, бабы беспокойной; подбоченившись, вослед кричала и грозила дюжим кулаком: «Как приедешь в Москву, не теряйся, курам на смех гулять не кидайся. По привычке в омут не прыгай и наотмашь, впопыхах, не руби. Поначалу осмотрись без спешки, тихой сапой разговоры подслушай. О чём там молчат – догадайся. И к чему стремятся – разбери. Всем подряд угождать не удумай, в бестолковое ярмо не залазь…» Голову повесил Лохматый, от наказов бедному тошно, где тут в этой Москве разберёшься, если в каждом вагоне – лес людской. Не успел к тесноте попривыкнуть, вот уж кум зазывает на выход: уцепился за рукав куртёнки, потащил разиню за собой. Завывала душа, тосковала, всеми силами назад просилась. Эх, сейчас бы курнуть на крылечке, а окурок – щелчком в огород.

Шли втроём по тёмным проулкам мимо всяких ларьков-хибарок. Впереди кум с женой торопились, а Лохматый скромно плёлся в хвосте. Что ж они так живо припустили? Может, чайник на огне выкипает? Керосинка осталась без присмотра или время пилюлю принимать? Что-то сделалось с кумом в вагоне, видно, ногу ему отдавили – совершенно человек поменялся, посуровел лицом и умом. Вроде брюки ему не изорвали и доха на спине не измята, значит, что-то нашипела Дуня, не велела деревенщину прельщать. Не хихикает кум, не смеётся, полсловца избегает промолвить. Считай, вроде как отпраздновали встречу, теперь снова будние дни.

А домов-то всяких в окоёме, заслонили вечернее небо. Облака с кислинкой, неживые, на размашистых крышах лежат. Окна в темень льют позолоту – любовался Лохматый их светом. Столько окон он сроду не видывал, и ведь за каждым притаилась семья. Словно нитями золотыми вышивали окна кухонь да комнат неизвестные какие-то буквы: зачитался буян, увлёкся – глядь, а кум далеко впереди.

Запустили Лохматого в квартирку. Всё глядели, чтоб вытер ноги, наблюдали, чтоб одёжей затрапезной новые обои не задел. Дали тапки на размер меньше, намекнули поскорей умыться, сами долго на кухне шептались на повышенных, тревожных тонах. Потянуло мужика восвояси, до того ему стало тяжко, что в глазах на миг потемнело и почти народилась слеза. Полотенце не дали гостю. Ну, утёрся он чьей-то майкой. Расчесался незнакомой щёткой. Ничего, чуток повеселел.

Кум в одной из комнат схоронился: предоставил жене-злодейке деревенщину с дороги угощать. Неохотно Дуня шевелилась, в кружку чаю остывшего плеснула, наложила тарелку пельменей. Стопку за приезд не поднесла. До чего высокомерна, стерва, за одним столом сидеть не хочет, у окна настойчиво маячит, третьей папиросой пыхтит. Не побрезговал Лохматый угощеньем, тридцать три пельменя откушал. Только сытость что-то не приходит, всё скребутся кошки по нутру. Захотелось бугаю колбаски да домашнего засола помидоров. Потянуло хлебнуть ушицы и капустой кислой похрустеть. Постеснялся просить добавки, через силу глотнул чай вчерашний: только пуще разгорелся голод и заплясали перед глазами мотыльки. Как назло, не уходит хозяйка, у плиты бестолково копошится, втихаря куски считает, чтоб приезжий невзначай не объел. Напоказ она часы заводит: мол, пора теперь поторопиться. Что ты, будто барин, расселся? Думаешь, забот у нас нет? Уловил Лохматый намёки, не заставил повторять два раза. И зачем испытывать терпенье, не к добру ведь бабьи нервы трепать.

Проводила Дуня гостя в кладовку, в малую, без окон, комнатёнку. Где вся мебель – раскладушка-старушка да дубовый громадина-шкаф. «Располагайся, живи как дома, но без надобности нас не дёргай. Первый месяц гости задаром. А там поглядим, как пойдёт».

Маловато воздуха в кладовке, некуда развесить пожитки: на шкафу лежат узлы да свёртки, хранится добро про запас. Привалился к стене Лохматый, растерянно чесал затылок. Закипало в мужике возмущенье, доводил до белого каленья скучный вид старухи раскладушки. Потянуло бугая буянить, захотелось обругать злую Дуню, сунуть ей за пазуху пельмени и за патлы кума оттрепать. Не давал рассудок развернуться, не хватило духу расшуметься. Не на день ведь в Москву приехал, надо жить-поживать, продвигаться и Лай Лаича – царя отыскать. Со вздохом горьким он понял: поздновато о доме грезить, далеко таёжная деревня, начинается новая жизнь.

А куда ж хозяева спешили – разыгралось в мужике любопытство. Потихоньку из кладовки пустился по просторной квартире бочком. Хороши у кумовьёв хоромы! Всюду лампы, ковры и кресла. Насчитал Лохматый два серванта, спальный гарнитур подглядел. В одной из комнат кумовья укрылись. Бушевал на всю округу телевизор. Догадался тогда Лохматый, на какой пожар торопились: закатили в телевизоре праздник, песни старые хором поют. Разлеглись кумовья на диване, как прикованные, в экран глазели, потихоньку жевали печенья, обо всём на свете забыв. Удалился мужик в кладовку. Был он крепко утомлён и опечален. Все советы Лопушихи безмозглой от себя подальше отогнал. Утро, говорят, мудренее. Завтра рукава закатаем, а сейчас пора покемарить, от московской были отдохнуть. Взвизгнула старуха раскладушка, непривычная к мужицкому весу. Хорошо, с испуга не сломалась. Жаль, что поскупились на матрас.

Нарядили Лохматого назавтра здоровенным пельменем из фанеры. Тяжела одёжа пельменя: таз камней и тот легче будет. Кругозор сужает оконце, крохотульное, не больше дули. Левым глазом наружу зыркай, правым пялься на стежки изнанки да пугливо моргай в темноте. Прут стальной на грудь напирает, поясом сдавило рёбра: от души теперь не рассмеёшься. Во всю мочь свободно не вдохнёшь. На плечах наряд скособочен, из стороны в сторону елозит: криво, без души мастерили, норовя, чтоб дешевле да скорей.

И оставили Лохматого-пельменя на ветру в незнакомом проулке – зазывать в столовую прохожих, люд беспечный буйным голодом мутить. Наказали прибаутками сыпать, в полный голос сообщать про скидки на селёдку балтийскую под шубой, на вторую порцию борща. Строго-настрого стоять запретили, а велели гулять-светиться, подбочившись, беспечно в пляс пускаться, повышая настроение вокруг.

От пудового от наряда, что не хуже кандалов будет, в голове с недосыпу смешалось, вся окрестная столица замутилась: где тут друг, где недруг – не поймёшь. Щель для носа прорезать забыли, не свежо внутри пельменя, как в стойле: мешковиной подгнившей пахнет, кошками и мазью. Хоть кричи. Руки-ноги затекли, замёрзли. Отнялась натёртая шея. Растерялся Лохматый, смутился, забоялся себя уронить.

Долго тряс перед оконцем для глаза жирной связкой рублей лихой наёмщик. Объяснял, что поручает службу важную и дельную ему. Бормотал, что пельмень – заглавный и первейший чин представленья, залог процветанья столовой, суть жизни всех поваров.

Прибежали, каблуками стукая, две худые бойкие девки. Разукрашенные, как на праздник. Разодетые, хоть веди в ресторан. Озадаченно обе примолкли, удивлённо на мужика глазели, словно ждали кого другого: помоложе да поживей. Растерялся ещё пуще Лохматый. Руки-плети куда деть, не знает. А земля из-под ног уплывает, и опоры ни в чём не найти. Ухватился за колонну из пластмассы, разукрашенную под мрамор. И решил про себя: проверяют, напоказ новичка приструняют, отродясь так в Москве заведено. Распушились две холёные девки, на Лохматого с ухмылочкой глядя. Мол, езжай-ка, дядя, восвояси. И чего ты в столице забыл? Попросили зазубрить сто частушек и задорно ими люд ерошить. Дам румяных приветствовать вприсядку, невзначай позвякивать бубном, без стеснения старух холёных завлекать с морозца в тепло. Это всё змеюка-Дуня отыскала родственничку службу, по её словам, золотую, о которой мечтают все в Москве. С обещаньем бесплатных обедов из свежайших да нетронутых объедков. Безо всяких выходных, всю неделю: хоть в мороз, хоть в простуду, хоть в жару.

Как расхваливал Башляй-хозяин зарплату! Белую, будто новенькая скатерть, чистую и честную, как фата. Всю округу оглашал: «Будь пельменем усердным! Приводи друзей закадычных на разгульный и весёлый ужин. Родню и знакомых имущих пообедать к нам сюда направляй. Прохожих заманивай умело, применяя юморок да смекалку. Вот тогда тебе цены не будет. И достаток взлетит до небес. Ведь чем больше народу мы накормим, тем больше тебе улыбнётся шуршащих разноцветных бумажек, заработанных честным трудом. А станешь чураться, дичиться, начнёшь изображать городского, отлынивать да лениться, пеняй на себя одного. Не станешь пельменем на славу, не сможешь внушить людям голод, на ужин-обед не заманишь, считай, прохлаждался за так. Оставим с пустым карманом, за пользование уборной вычтем, заставим в морозный вечер крыльцо ото льда отскребать!»

Нарядился Лохматый пельменем. Стоит на ветру в проулке. Проносятся мимо люди, тесня и толкая с дороги. Ничто их не забавляет, привыкли к любым проделкам. Всему-то здесь знают цену, прекрасно в уме считают, и делят, и умножают – не нужно подручных средств. Бегут напролом, не видя, что в самой близи происходит: дворовый ли пёс подыхает, старик ли за сердце схватился, дитё ли малое хнычет, отбившись от мамки в толпе. Ничто не гнетёт люд московский, никто не заставит запнуться: чего-то в себе проясняя, куда-то спешат без оглядки, о ком-то попутно грезят, старательно грязь обходя. С чего бы их должен растрогать какой-то пельмень нерадивый, что мечется по тротуару, под нос неразборчиво мямлит, не зная, куда себя деть.

Запнулся Лохматый, зажмурился, понять ничего не может. В московское время не вникнет, в московскую прыть не впрыгнет, таит на весь мир огорчение и до смерти хочет курить. От этого капля за каплей заполняет его тоска-кручина проулок людный, заполняет улицу Ордынку, вагон купейный, вокзал шумящий, подземный поезд, окрестный город. И хлещет-течёт через край. Становится грусть свинцовой, ко дну, как грузило, тянет. Мутится тесный проулок – глаза застилает слеза.

В кромешном пару пельменном, в голодном поту и страхе, в удушливом гвалте столичном тянулся тот первый день. Медлительно полз, окаянный, будто гирю к часам привязали. Накрапывал дождь не к месту. До нитки вымокли брюки. По луже нечаянно прошёлся, в ботинках воды – хоть хлебай.

Нехотя нахлынул вечер московский, сделал мужику одолжение. Замерцали витрины, задрыгались лампочки, побежали люди бойчей. Огрызались хмурые парни, пельменя локтями пихая. Отнекивались девки румяные, бежали скорей наутёк. Улыбнулась сердобольная тётушка, сразу видно, из простых учительниц. Головой печально покачала, бесполезный труд да обноски с пониманием учёным оглядев. Под руку пельменя ухватила, напоказ прибауткам улыбалась, нелюдям и грубиянам столичным подавала доброты урок. Но обедать наотрез отказалась, от столовой как ошпаренная отвертелась, руку вырвала, вильнула в сторону и в проулке под аркой исчезла.

Уж совсем стемнело, стало зябко. Мельтешили тени в потёмках. Недовольно скалились любмелы над стараньями пельменя напрасными. Обозлилась не на шутку бабка на его несмелые частушки – что есть мочи батоном огрела. И в придачу плюнула вослед. Баба серая с крысьими глазами на кроткое приглашение отужинать выхватила из связки рулон обоев. И давай пельменя колотить. Треснул с боку каркас фанерный. Впился в шею штырь острый. Задохнулся Лохматый окончательно, заплясали мушки в глазах. Тут ещё мужик небритый, на весь мир до отказа рассерженный, злобу на пельмене выместил, на проезжую дорогу вытолкнул и поддал напоследок пинка.

Ни одного прохожего заманить на обед не сумел он. Ни одного зеваку не завлёк в столовую на чай. Кончилась работа затемно. Отказался Лохматый от объедков. Голодный, насквозь промёрзший, пудовую одёжу пельменя в чуланчике пыльном скинул. Вздохнул жирный чад полной грудью. Плечи, как на праздничке, расправил. Стрельнул папироску у охранника. И почувствовал, как никогда раньше, что усталый, порядком выжатый, зато уж точно живой. Ни копейки за труд напрасный не выдал Лохматому наёмщик. Гнусаво рассуждал о промашках, наставления занудные давал: «Надо быть пельменем весёлым, не таить на грубиянов обиду. От пинков-зуботычин отмахнувшись, чернявую горечь не глотать». Напоследок по плечу хлопнул, рано утречком велел объявляться. Мол, прошёл проверку в целом сносно, на службу, так и быть, тебя берём.

При всем желании не упомнит Лохматый, как в тот день на раскладушке очутился. До метро бежал по бумажке. Дремал, прижатый к двери вагона. В потёмках окраинных, тревожных долго шастал кругами наугад. Скрипнула старуха раскладушка. За стеной громыхал телевизор. Ни рук, ни шеи не чуя, завернулся Лохматый в одеялко. Снилось, что по чаще блуждает. Всё свою деревеньку искал.

Медленно тянулись недели. Неохотно дни друг дружку сменяли, сматываясь в памяти в клубок. Ошивался Лохматый в проулке. Кое-как сжился с долей пельменя. Заразился временем московским. Поднабрался столичной прыти. Стал бояться, что повсюду опоздает, всё бежать куда-то норовил. В переходе обгонял прохожих. На часы без конца поглядывал. Казалось, что, если припустит, много чего сможет добыть. Говорок таёжный обтесал он, язычок по-здешнему подвесил. Полцарства за день завоюет, назавтра царством разживётся. Сам на радостях чуток приоделся, Лопушихе послал халат да скатерть. Вот только с людьми столичными наотрез сродниться не умел.

Подступила поздняя осень, леденил ветер Посвист уши. Дрожал Лохматый в фанерном наряде под ноябрьским дождём проливным. Мальчишки из ближайшей школы к пельменю подбирались украдкой, со спины на цыпочках подбегали, со всей силы давали пинка. Неохотно соглашались люди завернуть в столовую на чай с блинами. Озорным частушкам улыбались, головами задумчиво кивали, но бежали своей дорогой. И чего-то вычисляли в умах. Сторонились тётушки пельменя, будто бы цепного медведя. Сумочки к себе прижимали, опасались, что вырвет пакет. Барыньки румяные вдаль глядели, на пельменя не тратя внимание. Будто муху от себя отгоняли. Боялись, как бы с толку не сбил.

В эти самые дни объявилась в столице безутешная Зина, Зима-молодица. Поначалу растерялась, притихла, в краснощёкой Москве заблудилась. Шла, куда глаза глядят, по переулкам арбатским. Одиноко ей было в городе многолюдном. Чудными казались прохожие и дома. Пугали гудки бездорожников. Голову кружили огоньки вечерние. Но даже здесь про свои обиды никак она позабыть не могла. Башляя на людных улицах высматривала. В окошки магазинчиков заглядывала, витрины кафе туманила дыханием льдистым, озёрным. Где она проходила, вздыхая, там слюдяными стёклами лужи затягивались. Где она бродила, о прошлом тоскуя, там трава стекленела от инея и дрожали ветки на ветру.

Наблюдал Лохматый ежедневно через щёлочку для глаза быль московскую. По проулку тесному гуляя, подмечал-примечал нравы местные, устремления людские, приметы столичные. И в конце концов приуныл. «Да неужто, – про себя сокрушался он, – к одному вся жизнь здешняя сводится: рвутся люди из постылой в милую сказочку, лезут из своих саней в чужие салазочки, из последних силёнок прут в горочку, с голодухи-безденежья на бегу грызут корочки. Вынюхивают лазейки скрытые, высматриваются ходы потаённые, выискивают лазы подземные. Под шапкой три головы таят да в каждой мыслишки дельные варят. Входят с подарками, выбегают с подачками. Под половицами-ковриками прячут на чёрный день. Под паркетинами на белый год складывают заначки. Входят с букетами, выходят с конвертами. Входят пустые, с поклёпом на языке. Выбегают одаренные, с неразменным долларом в кармане, с царствами рублёвыми в кулаке. На глазах превращаются из моли в шоколадницу-бабочку. По Тверской-Ямской на удалом бездорожнике катятся с горочки. В барских закусочных пьют задиристый царь-коньячок, дуют склизкую льдистую водочку. И при каждой возможности на крик кричат, выясняя, чья всё же сказка сильней, доля складней, чей рубль неразменней, фляга – бездонней».

Раз спешил в ноябре ранним утречком на постылую службу Лохматый. Вдруг, нежданно-негаданно, из обычного забытья он вырвался. Лицо обветренное обтёр ладонями. Погляделся в витрину булочной и себя самого не узнал. Оказался там пугливый прохожий, скомканный и хворый на вид. Глазиками цепкими зыркал: заразился временем московским, подцепил столичную жажду, буйным голодом занедужил. От толпы пойди-ка отличи.

Как же отличить, когда крутится он день-деньской, будто укушенный. Зараз на четыре стороны разбегается, на клочки по закоулкам разрывается. Напиться не успевает Лохматый, досыта наесться не может, выспаться не даёт раскладушка. Денег на всё не хватает. Да ещё кум забирает три царства: за ночлег, за невкусную кашу и по выходным – за душ. Надо бы на зиму тулупом разжиться, сапоги прикупить на морозы. А душе в фанерном пельмене тесно, сердцу в сыром проулке тоскливо: извёлся под пасмурным небом, всё куда-то тянет сбежать.

Вот и вспомнился сам собою тот последний наказ Лопушихин. Платочком слёзы утирая, кричала в оконце купе: «Как приедешь в Москву, не спеши себя людям навязывать. Без разбору помощь не подсовывай, бестолковое ярмо не надевай. Поначалу осмотрись, разведай, тихой сапой в дело складное сунься. Поближе к деньге придвинься. Кормушку сумей угадать. Не давай глазищам жадным воли. Не садись на место гнилое. Без веской причины не буйствуй. Кулак придержи в узде. И запомни самое главное: Лай Лаича, собачьего заступника, человечьего сурового укротителя надобно в столице разыскать».

Холода в Москву Залесскую наведались. Сворой ворвались из окрестных оврагов ураганы зубастые. Первый снег обелил сединой улицы, но под утро не удержался, всё же съела его земля. Перволёдок блеснул да оплавился. А уж третий снегопад всю ночь наяривал: распушились сугробы грудастые, замело тропинки в скверах окраинных. Дрожал Лохматый в фанерном наряде. Для обогрева в ладоши хлопал, ногами плясовую притопывал, голосисто частушки весёлые в насупленное небо орал. Старался духом не падать, отчаянье своё не показывать, но уж очень худо получалось. Так и подмывало заскулить. Чувствовал: ошивается рядом Недайбог. Псина во дворах завывала. Галки на проводах качались, насылая усталость и грусть.

Резальщица салатов Катька иногда из столовой выбегала, чарку подносила для тепла. А глаза-то синие прятала, заговаривать с пельменем стеснялась. И скорей уносилась обратно, громко шлёпая заношенными тапками. Но потом с чего-то перестала, может быть, про Лопушиху разведала или у кастрюль закрутилась и пельменя угощать забросила.

После встречи с Топтыгиным, после того как признал её хоть один человек в Москве, разгулялась по столице Зима-молодица, распушилась Зина Озёрная. Из просторного рукава шубейки в небо лужёное швыряла она осколки метелей, в переулках раскидывала щедрые мотки вьюг смекалистых. Белой бабочкой-ветреницей летала над крышами, обнимала скверы центральные, осыпала снежком остановки пустынные. Повсюду искала Башляя. Но найти никак не могла. Ни на сумрачной людной окраине, ни на улицах центральных хорохористых. Ни в особняках белёных. Ни в оконцах сутулых хрущёвок никого похожего не приметила. А ведь заглядывала она не раз, не два сквозь оконце мутное в ту столовую. И Башляя-хозяина мельком видела. Но былого паренька не признала. Огрубел Башляй. Раздобрел, как боров. Старым битым волком оскалился. Закрутился, закружился, уработался. За квартиру, за дачку с баней, за машину, за прочие удобства потерял-промотал молодость. Пузо отрастил. Плешь развёл. Не слагалось из него Башляя прежнего. Был теперь он мужик стареющий. Да при том порядком жизнью потрёпанный, поистраченный, прокурившийся. И от мутных дел затосковавший.

Не узнала Зина своего ненаглядного. Кружила, металась над домами московскими. И Башляя упрямо звала. От отчаянья о десяти зеркалах сделались её крылья. Задрожал воздух осипшими колокольцами, забренчал повсюду мороз нешуточный. Снег на всех садился, повсюду валялся, никого не боялся.

Засыпало в проулке рядок бездорожников. Поспешали прохожие на прямых ногах, растянуться на тротуаре побаивались, от пельменя на морозце ядрёном отмахивались. От его частушек хриплых недовольно и гневно отнекивались. Кутались в воротники, шарфы да шапки, оглохнув и ослепнув ко всему окончательно. Только и пыхтели: «Ну и Зима!» Признали, значит, Зину горемычную. Забоялись омутницу озёрную. Стали её уважать. Ну, она на радостях раззадорилась. От несчастных поисков беглеца отвлеклась и морозы ещё сильнее затеяла.

Отнимались у Лохматого пальцы рук. Притопывал он возле крыльца заснеженного в кромешном забытьи, одеревенелый, простуженный. Носом раскатисто шмыгал, аж в Замоскворечье слыхали. Всё чаще, на ветру коченея, сквозь сиреневую витрину столовой в тепло ненасытно глядел он. Мигал в красном углу столовой телевизор. Распинался на экране Сам-Первый. Так докладывал основательно, так рубил наотмашь убедительно, во все стороны швырял козырные тузы-слова. Что не хочешь, а с лёту верилось.

Тепло в столовой. И сухо. Повсюду там струится богатый блинный пар. Ползут запашки перчёные. Кофейные. Да пряничные. Жуют увлечённо за столиками довольные посетители. Девицы скуластые салатами задорно похрустывают. В сапожках новых, сияющих. В расхлябанных пёстрых кофточках. Бабёнки цветущие, бугристые, в дорогие шали закутанные, за обе щёки блины с вареньем уписывают. Голосисто подзывают Катьку, машут белой рукой мальцу с подносом, настоятельно добавки требуют. От горячего аж в испарине. От перчёного аж в поту. Мужики пузатые и румяные азартно меню изучают, заказы делают. На морозные дни жирок завязывают. Для побед и невзгод вес накапливают. Или, жором великим раззадорившись, безо всякой цели щи едят.

Засмотрелся Лохматый на обедающих, сто раз ему ненасытно сглотнулось. Ощутил своё пустое брюхо, раззадорился лютым голодом. Окончательно остервенел. Позабыл, что пельменем работает. Столько разных прохожих мечтательных упустил мимо себя без внимания. Спешащих по морозцу барынек наотрез на чаёк зазывать забыл. И зимцерл из удалых бездорожников на рыбный рулет не приманивал. Всё внутрь, сквозь витрину столовой, ненасытно и жадно глядел.

В самом центре зала некурящего, на высокой синей приступочке высится телега с закусками. С огурцами малосольными хрустящими, с сочными мочёными яблочками, с квашеной капустой рассыпчатой. Столько там всего – не перечесть. Стережёт тридцать три угощения неохватный Тимофей-мужик. Молчаливый, важный, насупленный. Но на разные вопросы назойливые, про опята в масле, про селёдочку – отвечает тихо и вкрадчиво, с ласковой служебной улыбкой. Целый день возле телеги он крутится в новой чистенькой косоворотке. Никогда ничего тайком не скушает. На огурец оброненный не позарится. И от рюмки-подношения, будто бы ошпаренный, всегда откажется. Как привязанный он к этим закускам: покурить на крыльцо не идёт. Плечи широченные расправит, справедливо по сторонам зыркнет. Стоит истуканом бесчувственным. Пыхтит бородатым идолом. Будто бы из камня цельного вырублен. И за это Тимофея в столовой все без исключения очень чтят. Каждый день уважительно вьётся перед ним Башляй-хозяин, предлагает на обед уху налимью. Не какие-нибудь там объедки. А свежайшую, горячую, с плиты. Посетители в Тимофее души не чают. Поначалу немного боятся. А потом украдкой обожают. Катька тоже за ним наблюдает и смущённо глаза отводит. Барыньки и девки ненасытные в сторону телеги поглядывают, глазками-шоколадками подслащивают, обещая много удовольствий.

Наблюдал за ним сквозь витрину Лохматый. Зарился на тёплое местечко. Раззадорился не на шутку, даже ветер перестал замечать. Как хотелось ему в тепло, к телеге. Чтобы хоть на час согрелись ноги. Чтобы плечи молодцом расправить. Кашлянуть раскатисто, глотнуть кипяточка, во всю грудь обширно вдохнуть.

…Раскатились по небу звёзды блескучие. Сирена за углом завопила.

У ларька с овощами продавцы-басурмане смеялись. Из окна на втором этаже всей семьёй бранились оглушительно. Мельтешила-мерцала в свете фонарей мучка снежная. Возвращался Лохматый восвояси голодный, встревоженный. По карману пустому перекатывал никчёмный пятак. Снова за морозный длинный день никого в столовую не завлёк он. Видно, чем-то раззадорил Недайбога: всю неделю проработал зазря. Возвращался в кладовку пустой, пристыжённый. На весь город окрестный обиженный. Лопушиху, бабу неуёмную, что в Москву окаянную выслала, как всегда, помянул словцом раскатистым. И в довесок мужика складного, Тимофея семижильного, что телегу закусок в тепле стережёт, с лютой злостью обозвал обмылком, подхалимом и дураком. Да к тому же дожидалась Тимофея по вечерам на крыльце молодая. В новенькой добротной дублёнке. В шапке развесёлой с помпоном. Над пельменем украдкой усмехалась, ямочками на щеках играла, родинками-звёздами сверкала, пасмурный проулок хохотком озаряя. Всхлипывал от горечи Лохматый. Так тянуло его в тепло, к телеге. Целый день стоять с лихой улыбкой. Перчёные угощения стеречь. Старушкам прославлять салаты. Парням брынзу жирную советовать. А под вечер обнять молодую и по свежему снежку пройтись…

Дрожащей рукой впотьмах курил он. Ста ветрами по щекам исхлёстанный, ста морозами насквозь простуженный, брёл понуро сквозь потёмки окраинные. И протяжно про себя скулил. Не хотелось в чужой дом возвращаться. Видеть больше не мог змеюку-Дуню. Слышать больше не мог скрип раскладушки. На дворовом сквозняке злобно скалился. От снежинок колючих морщился. С каждым шагом ощущал: заостряются во рту клыки острые, бегают глазёнки по-звериному. Мочи не было терпеть эту сказочку. Не хватало силёнок в другую вырваться. Луна щекастая за ним вдогонку плыла по ту сторону чёрной сети ветвей. Ожидали его в чужом доме стакан спитого чая да тарелка постылых пельменей. Молчаливый кум в тренировочных весь вечер в телевизор будет пялиться. Дуня – змеюка надменная, как всегда, проворчит: «Не следи!» На деревенщину волком глянет, буркнет, чтобы по коврам не елозил. Придётся запираться в кладовке, сидеть чурбаном в темноте.

Брёл Лохматый по морозу понуро. Слагали светящиеся окна неразборчивые какие-то буквы. Ничего про жизнь не подсказали. И хотелось на всю округу выть.

Глава 7

Молчальник

Выбегал Вадим из подъезда поздним вечером, всю ночь светились в его квартире оба окна. На рассвете Вадим старался не думать, кто сейчас у него на балконе курит, не гадать, кто на кухне хозяйничает, кто нежится на диване велюровом, а что делается в ванной – это и вовсе стыдился вообразить. Лучше б ты, воображение, ослепло, лучше б тебе, мысль-провидица, крылья переломать, не проникать сквозь стены дома блочного, а отдаться дороге, ведь уже был слева сквер, после которого поворот.

При деньгах возвращался Вадим утром восвояси. В лифте он отряхивал с куртки дождь и припоминал, которая у него сейчас, откуда она взялась, как её звать-величать. Все до одной проникали к Вадиму в жизнь хитростью, все они у него степные, кочующие, в скором будущем убегали вон в истерике, швыряли через порог ключи, косынки, другие подарки и навеки уходили прочь в московскую неизвестность.

Бывало и так, что целыми днями слонялся Вадим Водило в чахлом корыте-авто по городу, подбирал, кого повезёт, и отвозил, куда просили. По Москве, будто по деревеньке, мог с завязанными глазами гонять. Знал наизусть, где тут мечутся, а где – нежатся, где пасутся и где толпятся. Выдал бы во сне болото ясеневское и чертановский непролазный овраг. Каждую крысу в лицо помнил, за перекрёсток вперёд улавливал, вороны там снуют или коршуны затаились. Стоило ему одно ухо в разинутое оконце выставить, сразу догадывался, как лучше: лететь или на брюхе ползти, гудеть или про себя частить, по обочине гнать или притормаживать да пропускать всех подряд, пока цел.

Когда ехал Водило, на поворотах его заносило, дребезжали стёкла в витринах, срывались пичуги с карнизов, роняла торговка весы, открывалось оконце бездорожника, грозил оттуда кулак с добрую свёклу величиной. А гудел Водило, так малые дети ревели, тётки сурово глядели, служащие забывали зазубренные слова, а девицы тревожные роняли мороженое. Опускалось окно долгуши-«бумера», появлялась оттуда брюква-красавица, а не кулак. Но если уж разгонялся Водило, так из-под колёс брызги сыпались, камни стреляли соседу в стекло лобовое. Сторонился пристыжённо бездорожник, пятился напуганный долгуша-«бумер». Уж тогда выписывал Вадим на дороге кренделя: перед носом «вольвы»-скорохода танцевал, «мерс»-самоход крылом поглаживал, «жигули» вековые теснил в левый ряд. Всякие кастрюльки беспородные, смазанного вида, съёженной формы, разлетались от него кто куда, лишь бы фары сберечь.

Носился Водило Вадим по столице, радио слушал, от печки грелся, в окошко дымил, орешки грыз, отдыхал, но не дремал. Глазом намётанным на остановки поглядывал, бульвары осматривал, тротуары просеивал. Ездил не где придётся и не как повезёт, а старался ясным соколом мимо контор пролететь, вдоль гостиниц белокаменных проезжал, у базаров стрижом кружил, у ресторанов притормаживал. Иногда забывался, казалось, что не на латаном корыте-авто спотыкается, а на бездорожнике-скороходе, не касаясь дырявого асфальта, прямо-таки летит.

Спешил Водило не зря, куркуля очкастого он выслеживал, тётечку в шубе норковой высматривал. Очень старался каждого пассажира, как рыбку-окунька, углядеть, заманить, в тёпленькое авто упрятать. Улочки через три автобусная остановка, торговый центр в четыре этажа подмигивает разноцветными огоньками. Мерещится Водиле на перекрёстке попутчик с кейсом латунным, мужик дельный и усатый в пиджаке полосатом. Пакетом шуршит, а в пакете том гостинцы двум дочкам, для старухи жены занавески, для подруги молодой шёлковая кофточка, серьги из жемчуга пластмассового, часики с фальшивыми рубинами, вино молдавское к праздничку, плед тёще и утюг самому себе. Размечтается Водило Вадим, разгонится, позабыв, что на каждого орла в Москве придумано по светофору, на каждого ясна сокола вдоль бульвара непролазная пробка имеется, а если стрижом летишь, ни на кого не глядя, вон уже машут палочкой полосатой: одна полоса чёрная, другая белая, то есть намекают, что раз любишь с ветерком кататься, надо бы денежку в царство величиной уплатить. Покорялся Вадим светофорам, педаль отпускал, в окно курил, полз, зажатый соседними кастрюльками. Уплывали его рыбки золотые прямо из рук, уносились пассажирки в таратайках чужих, оставались пустые переулки да безлюдные скудные улочки.

Всё равно никогда Водило Вадим не терял надежду заполучить желанного попутчика, он старательно подъезжал к шумным лавочкам, тормозил возле крыльца институтского, с нагретого сиденья срывался, из натопленного салона вылезал под морось дождя, под прокуренные задумчивые небеса. Расхаживал по жаре, по холоду, подзывал людей, уговаривал кого побогаче да покруглей. К пареньку спешащему подходил, тётушку с коробками упрашивал. Ключики-слова заветные подбирал, к каждому умел в душу влезть. Выискивал Водило пассажира целый день, плутовал, хитрил, выгадывал. Он по городу туда-сюда носился, неудачи перебарывал, невезуху побеждал, сам своё везение устраивал. Но приметил: когда день ясный, с перламутровым ветерком за пазухой, попадаются и попутчики, как огурчики, состоятельные и сдержанные. Окна закрывать не требуют, пепел на пол не стряхивают, радио не переключают, про жизнь не расспрашивают. Но ясных дней в Москве по пальцам пересчитать, одной руки хватит. А во все остальные дни небо низкое, смутное, как в дыму, и пассажиры – под стать ему.

Иногда подвозил разинь, забывали в машине зонты, косметички, фотоаппараты, записные книжки, зажигалки и стеклянные бусы. Ох, не доверял Водило оброненному. Он находки неохотно осматривал, морщился, будто от боли зубной, и в багажник швырял. Так вещица чужая по городу и каталась, и болталась, сирота. Темно в багажнике и сухо, хорошо там чужое проветривать, друг об дружку незнакомое обстукивать, чтобы освободились вещи от прежней жизни и хозяев старых позабыли. Не спешил Вадим вносить случайное к себе домой, очень не хотел он посторонних неприятностей, добра незнакомого не искал, зла нечаянного опасался. Потому что долго помнят люди оброненное и нашедшего их утварь не прощают.

Смолоду остерегался Водило, как бы попутчики ему беду не оставили, хворь привязчивую не подкинули, участь худую не подбросили. Говорила не раз Вадиму матушка, пока жива была: «От удачи злой как избавиться? Лучше её кому-нибудь подослать, а самому убежать. Но на открытом месте беда не остаётся, вослед несётся, хозяина догоняет, нагоняй затевает, сама как сажа бела, ещё злей, чем была. А вот дождливым вечером, когда фонари слепые стоят, а зрячие еле-еле чадят, самое время от беды отказываться, от злой удачи отвязываться, горе горбатое с плеч стряхивать, Недайбога от себя отлучать. Не сыщешь для этого лучшего места, чем чужое авто. Поэтому, сынок, тёмных личностей на дороге остерегайся. А ещё знай, долго ли, коротко ли проездишь по городу, обязательно однажды попадётся тебе на большой дороге чаровница: глаза чёрные, кусачие, как хорьки, по клетке мечутся. Сама печальная, сразу хочется её обогреть, защитить, хоть до края света отвезти. Впустишь её в машину, обогреешь чёрную лебедицу, разговор душевный заведёшь, на чай позовёшь, баньку растопишь, в кроватку положишь, полюбишь, расцелуешь, к сердцу прижмёшь, к сраму пришьёшь, своей назовёшь. Только помни, сынок: если у девицы глазки-хорьки кусачие, как сажа чёрные волосы, значит, мысли в ней злющие, а мечты как голодные осы. Если с длинными когтями у ней рука, значит, наверняка в сердце обиды какие-то давние и печали, как в банке, сдавлены. Захочешь её обогреть, чёрного котёнка обелить, завоевать, захомутать, к дому привязать. Только чёрная девица на улицу стремится, на волю глядит, неохота ей в горнице сидеть, скучно ей на кухоньке крутиться, хочет вечерком погулять, ночкой тёмной в ступе полетать. Станешь лебедицу отговаривать, дорогими подарками одаривать, розами-цветами подкупать, камешками-тряпочками осыпать. Только чёрная девица, дикая лебедица, не подкупается, не приручается. Станешь ты, милок, горевать, от тоски лысеть да усыхать. Станешь на неё покрикивать, двери на щеколды запирать, форточки да ставенки затворять. Всё равно улетит чёрная девица от тебя навсегда, не узнаешь, куда. Останутся от неё в доме гребёнка, зубная щётка, заколка, чоботы на молнии, поясок, часики или кольцо. Так-то злая удача оставляется, так беда чужая приручается. А ты побрякушками этими не дорожи, на память их не храни. Тремя алыми лентами перевяжи, на четыре дня в шкафу запри-замкни, вечером буднего дня через левое плечо брось вниз по реке. Вот и уплывёт ничейное горе в море».

Улыбался Водило Вадим матушкиной сказке, головой кивал, для виду соглашался. А про себя думал: «В такую беду – не попаду. А если встретится на большой дороге чаровница, как-нибудь её проведу, уму-разуму научу, когти поостригу, жало пооборву, как приручить – пойму, чем привязать – найду». Не боялся он чёрных девиц, не пугался красавиц с бегающими глазами, но всё же оброненное недолюбливал, остерегаясь, как бы попутчики ненароком беду свою не оставили, участь худую не подбросили.

А Лай Лаича Брехуна видел Вадим всего один раз. Встретились они по чистой случайности в ливень великий и разбежались каждый в свою сторону. У Брехуна память на лица такая, словно его каждый встречный занозит. Даже рожи случайных прохожих, что друг на друга похожи, с лёту различает: где видел, что сказали, как скривились, о чём смолчали. И Водилу Вадима с того самого ливня Собачий царь заприметил.

Бывало, удавался среди дня или под вечер незанятый ничем, не расписанный по мелочи час. Как его с пользой потратить, на что со смыслом употребить, кто бы знал. Поэтому отправлялся Вадим в такие дни Симонова проведать. Ехал не спеша, руль крутил чинно, по этой дороге никогда не хамил, никого не обгонял, перед лужами притормаживал. С каждым переулком сходили с него вся молодецкая спесь и водительская гордыня. Радио приструнял, чтобы напевало тише. Узелки-скверики примечал, тенистые дворы припоминал, сам словно весь оттаивал. Минут за пять до поворота всегда начинал волноваться, встречу предчувствовал. А свернёт в проулок, в лапы ветра зимнего вынырнет, по сторонам осмотрится, что за народ, приметит, машину замкнёт, дублёнку запахнёт, вот и пропало спокойствие. Идёт по кленовой аллее и гадает: как там Симонов, не приключилось ли чего, ведь давно к нему не выбирался, за делами этими закрутился-заблудился весь. Издали ухватывал: вон он, цел вроде бы, невредим с виду, подозревает, что сегодня к нему наведаются, аж светится. Тогда в Водиле тоже вспыхивала радость, срывался и нетерпеливо летел в объятия к Симонову-молчуну. Но на бегу за сердце иной раз ущипнёт: а ведь плох Симонов, за улыбкой лучистой много топит свинцовых дум, за взглядом ласковым много прячет печалей. Но от восторга, что снова встретились, что оба ничего себе, живы, скрипим, забывал Вадим расспросить, как дела, не обижает ли кто, не нужно ли чего. Подбегал, сигарету к губе приклеивал и начинал всегда с одинаковой присказки:

– Тут на днях еду я…

Симонов прищурится, молчит, внимает. Шапка на нём белая, брови у него в инее. И не поймёшь, что он там себе думает. А запнёшься нечаянно, глянешь на него украдкой – и пронзает: молчаливый, крепкий, а ведь с каждым разом всё сильнее сдаёт Молчальник. Это ясно без слов, тут не надо выпытывать, как живёшь. Плохо живёт, а силы ему даются оттого, что к другим сердечен. Расправит отбитую спину, щербато ухмыльнётся и всем своим видом будто бы требует: «Ну, рассказывай! Не зря же ты ехал за тридевять земель. Говори, о чём печалишься. Сообщай, чему рад. Выкладывай всё, что тебя гнетёт».

Сначала Вадим всегда рассуждал степенно и по порядку, потом срывался, тараторил трещоткой, спеша поведать всё, что накипело, что нажилось. О том, как носится на четырёх колёсах день-деньской, а иногда ночь-полночь по городу разъезжает. Днём доставляет одного начальника по его мутноватым делам. Если с совещания нудного отпустит, почему бы по дороге не подбросить до метро, до остановки незадачливых, которые автобуса ждать не желают или любят по столице проехаться с ветерком. И ночью редко спит Водило: «Мы покуда живы, покрутимся», – ночью возит он лёгкую на подъём барыньку, куда та скапризничает. Захочет барыня Мандолина Подольская в дождливую полночь красной икры, едут за икрой, не понравится ей публика в круглосуточном магазине с колоннами, срываются в казино, соскучится по клубам, летят скорее туда, чтобы душечка вволю надрыгалась, скинула дородное сало с боков. Чтобы с пареньками безусыми от души пошалила. И повеселела. Свое собственное корыто-авто за это Водило справил. Отыскал в Люблине таратайку объезженную, но небитую. В ней в ночное время барыню Мандолину поджидает возле заведений, где та впотьмах омолаживается и шалит. А и что такого, если щедро она умеет за усердие и терпение вознаградить.

Вадим рассказывает, а Симонов приплясывает, прихлопывает да притопывает – это чтобы мороз отступился. Снежок не унимается: вьётся, колется, хлещет в глаза-бойницы. Любой другой слушатель уж не раз оборвал бы: мол, как-нибудь потом доскажешь. Но Симонов никогда на полуслове не перебьёт, поперёк не брякнет, жалобы не шепнёт. А мороз нынче такой, что хоть шуба, хоть пуховик – вышибает дыхание, пробирает насквозь.

Греется Водило Вадим, значит, ночью у печки. Захочет подремать – сиденье откинет и спит. Одолеет негаданно жор великий московский – вон, в ларьке, печёная картошка в фольге. Потребуется неотложная нежность – по телефону подружкам-Любашам шлёт двусмысленные послания, голоски их сонные выслушивает, улыбается и аж теплеет весь. Вот тебе и Дайбог. Хозяйки всё нет: забылась барыня Подольская, пляшет, пот с неё в три ручья брызжет, сигареткой пятой за вечер дымит, кофточка набок съехала. А дружкам её одноразовым только того и надо. Безусые, молоком от них пахнет, а петушатся: за талию обнимают, попку гладят, как тесто для плюшек, с большим разумением мнут дородные титьки. А она и рада. Только Водиле Вадиму до хозяйкиных шалостей дела нет. Почему она надолго в уборную скрылась, одна или в сопровождении домой вернётся – всё равно ему. За то Вадим и ценится, что умеет лишнего не намекнуть, дельного не разведать. Чего зря расспрашивать, сами люди расколются, когда время придёт, если на душу нахлынет.

А бывает и так: неожиданно отпустит хозяйка. Мол, езжай-ка ты отсюда, не маячь, сама разберусь. Охотно вжимает Водило сцепление, топит посильнее педаль, уносится в темень, фонари швыряют ему под колёса лютики, зверобой, золотые шары.

– Эх, Симонов, еду, а кругом развернулась ночная Москва. С виду задремала, неслышно сопит, иной раз не поймёшь, дышит или нет. Несусь по столице, шуршат колёса, мерцают вывески, тут и там прыгают-бесятся неоновые огоньки. Вспыхивают, зовут, моргают, только я уже далеко по Ордынке укатил. Дома степенные усмехаются, поглядывают свысока, нашёптывают, как всё сложится. А вы сказочку мою не разгадывайте, не предсказывайте наперёд, что будет. Окна притаились, чёрные, как заплатки. Улицы притихли, кроткие на первый взгляд, обманчивые – на второй. Еду, а сам начинаю от проспектов пышных скучать: спят они, статные, во сне что есть мочи пыжатся. Сворачиваю в переулки, здесь особняки ветхие скромней себя ведут, в них неизвестные конторы или пустынные музеи ютятся. Только на вид эти закоулки тихие, приглядишься, прислушаешься: ночная жизнь в них происходит, вовсю отдыхает шалая молодёжь. Парочки прогуливаются, компашки раскуриваются, у пьяных из глоток крики рвутся, вопли тишину баламутят, светятся заведения, музыка долбит. Всё вокруг мельтешит-носится, будто дело важное спорится, словно в самом разгаре будний день. Впереди на обочине нарисовался человек, руку вытянул, вкрадчиво голосует. Топчется возле дороги, очень дожидаясь, кто его до дома поскорей доставит. Садись, коли ноги держат, только салон не порть, в случае чего оконце отвори и блюй тихонько туда.

И залезает, Симонов, как-то раз ко мне из ночи девица. Бочком ножку заносит, чтобы каблук длиннющий не оцарапать, недовольно нагибается, чтобы лобик беленький не ушибить. Бережно себя в машину запихивает. И узнаю я её. Высокая, как жердь худая, курточка со скрипом натянута, жинсы туго напялены, аж трещат. Зато блестит на молочном личике созвездие: синие, серебристые блёстки переливаются на веках и на щеках. Волосы у неё теперь как смоль чёрные, искристые, назад зачёсаны. В общем, такая она стала, что от зеркала заднего вида оторваться невозможно. Вот, думаю, и встреча долгожданная. Вот и ненаглядная попутчица из матушкиной сказки. Рановато обрадовался, набивается с ней семеро шумных людей. Кое-как впритирку умещаются, корыто-авто скрипит, качается, того и гляди, лопнет по швам. Гурьба попалась резвая: перегаром, табачищем попахивают. На всю катушку наклюкались, надрыгались, теперь спешат перед работай умыться, хоть часок на рассвете подремать. А мне что? Царствами рублёвыми размахивают, короткий путь наперебой хмыкают, очень тянет всех скорей домой. Пассажирка долгожданная, щупленькая, у дружка на коленках расселась, а сама глазками в зеркальце лобовое мне хлопает. Вот я и онемел, а то всё пытался шутить, прибаутками атмосферу рассеивал, чтобы не ехать, а лететь сквозь потёмки окраинные. Да куда там? Совсем скоро в руль покрепче вцепился, смотреть стараюсь перед собой на дорогу, но так и подзуживает в зеркальце взглядом отозваться. Подглядел осторожно, приметил, что за спиной происходит. А она: брови – ниточки щипаные, ресницы длинные, с завитком, – взгрустнула чего-то. Коготки свои острые осматривает, тихонько волосы мои оглядывает, глазками-шоколадками подслащивает. Волосы мои девкам нравятся, только дай повод их растрепать, пригладить да перебрать. Только подумал, что дело пошло на лад, мечтания неробкие голову затуманили, ни с того ни с сего тихий человек, на коленях которого невесомая тростиночка помещалась, начал басить, взгляд шальной перехватив или чего сомнительное в воздухе учуяв:

– Ты! На дорогу смотри, а куда не надо – не пялься. Лезь к своим, а мою не тронь, понял? А ну, тормози! Тормози, сказал! Я тебя, падлу… – грубит громко, вкрадчиво. И слова его неласковые сполна мне предназначены. Вмиг налилось в салоне грозовое облако, назрела ссора великая, загалдели пассажиры хором. Я на всякий случай шею втянул, с минуты на минуту тумака ожидая. Тростиночка смутилась, разрумянилась. Сидит на коленях у скандалиста, за запястья его хватает, на меня в зеркало эдак с вопросом поглядывает, ожидая, чего я дальше отвечу, чем удивлю. Потом вороную чёлку с лица смахнула, встрепенулась и шипит человеку тихому на вид, на коленях которого расселась:

– Миш, два раза тебя предупреждала: напьёшься – пеняй на себя. Миш, это как?

Только тих-человек не унимается, челюсть угрожающе выставил, готовится к обороне. Вся остальная гурьба оживилась: тачку туда-сюда раскачивают, друг дружке рты затыкают:

– Миш, ты чего несёшь? Зачем человека обижаешь? Он едет, никого не трогает.

– Сиди, Миш, не лезь под руку. Водило, ты едешь и едь, везёшь и вези! Не обращай внимания: гульнул парень, расслабился. Работа у него тяжкая, отрыв ему требуется.

В зеркало заднего вида больше не смотрю, пусть она хоть как мне оттуда подмигивает. Крепко держусь за руль, словно за спасательный круг, минуты оттягиваю, лишь бы до начала драки успеть. А шум нехороший позади слышится, набирает силу. Но толкаются на этот раз вроде бы шутя. И «Когда переехал – не помню» орут. Тих-человек бузит, огрызается, но уже пошла злость на спад. А пассажирка долгожданная в какой-то миг терпение потеряла, глазки в гневе сузила, огонёк синий у неё в руках сверкнул. Откуда она его взяла? На вид стала ядовитая и опасная, огонёк синий всем в морды тычет, в полный голос угрожая:

– Только дёрнитесь кто-нибудь. Водила, едь быстрей, домой хочу.

И запахло в салоне палеными волосами. Вот, думаю, и девушка, хрупкая на вид. Теперь я бы её не узнал: глазами сверкает, волосы растрепались, щёки разрумянились. Все остальные притихли и по струнке вытянулись, как в школе, когда директриса на урок заглянула. Стараюсь не шевелиться и я. Несусь и шепчу про себя, обращаясь ко всем, кто мне с неба помогает, чтобы летели впереди и как-нибудь уберегли от аварии большой и малой, от пешеходов невзрачных и от ссоры дальнейшей. Тем временем сзади, кто посмелей, предлагает:

– Лип, давай лучше дружно споём: «Когда переехал – не помню…» Водила, начинай, подай хороший пример, а мы подхватим.

Половина вразнобой поёт, остальные что-то шепчут в мобильные. Пассажирка долгожданная пригорюнилась, глазки чёрные в зеркальце на меня грустно блестят, мол, нет у меня заступника, и ты, Водило, – ещё тот лопух. Мол, нету со мной мужика, и ты, Водило, – гнилой пень.

Но вот уже и Одинцово, поворот налево за светофором, теперь к тому дому, где вывеска «Салон красоты». Пассажирка на волю выпрыгивает, всей худой фигуркой распрямляется, узкими бёдрами покачивает, жинсами тугими насвистывает. Нежданно-негаданно, наклонившись возле моей двери, коготком в окошко стучит, чтобы стекло опустил.

– На, Водило, – говорит, а в глаза смотреть избегает, – получи свои.

Переругиваясь на ходу, раскатисто в ночи распевая, восвояси вся гурьба двинулась. А я у обочины стоял, наблюдая, как пассажирка черноглазая за поворотом исчезла. Взгрустнулось чего-то. И никого по дороге подбирать не стал, ехал один, слушал песни про ревность, ссоры, расставания и другие неприятности людей. А когда к дому подъехал, заинтересовало, сколько же она дала. Разворачиваю – новенькое царство, а на краешке телефон жирным карандашом для глаз намазан. Когда она его рисовала, когда успела, не углядел. Одним словом, тёмная девка. Так в одну ночь и денежка заводится, и судьба наклёвывается. Так вот мы с Липкой второй раз увиделись и познакомились окончательно.

Дело близится к вечеру, уж темно. Симонов шею вытянул, руку к бровям приложил – высматривает, не идёт ли кто. Для тех, кто к нему впотьмах направляется, Симонов Молчальник виден за версту. Ещё не выбравшись из людного перехода, в шарф шепчешь: «Вон он, жив-здоров, притаился за деревьями, бродит за кустами». Тут обычно и Водило втягивал шею поглубже в воротник, бежал от метро, от города, из косого проулка, от квасного ларька, уносился из омута хмурых прохожих в объятия Молчальника.

Но чего-то сегодня Водило распрямился напоказ, дублёнку не застегнул, полы разметались, будто доказывая всему народу, что свитер шерстяной, с косами, а под ним грудь широченная, молодцом-колесом. Сегодня Водило на прохожих свысока поглядывает, петухом клювачим вышагивает, шапки на нём нет, ветер задиристый врывается в его вихры.

Вокруг метро в любое время – базарный день. Торгуют чесноком, перчатками, солёными огурцами, тапками, брусникой и лотереей. Продают чаще басурманки-старухи, без криков, без прибауток: холодно им в такой-то мороз. Перетаптываются, семечки лузгают, шелухой осыпая затянутый наледью асфальт. Дух чесночный да квашеный в воздухе носится. Голод растравливает, ненасытный жор баламутит. Жмётся Симонов за клёнами, бродит между самодельных из подручного хлама гаражей, топчется среди покосившихся заборов. Местность мокрая, постылая, на левом крутом берегу Москвы-реки, возле высохшего Лисьина пруда и заболоченного Медвежьего озера. С тех давних пор, как поставили Молчальника здесь сторожить, разрослась за его спиной свалка отслуживших век газовых плит, холодильников, телевизоров и велосипедов, но сейчас всё прикрыл-облагородил снег, будто перед свадьбой убрались. А чего сторожить велели, он запамятовал. Может быть, не караулить ему надо, а ждать кого. Или вовремя предупредить. Или в нужный день выслушать. Не упомнит. Так и обжился в фанерной времянке. Так и будет топтаться по сугробам, пока не отпустят. А кто отпустить его должен и когда это будет – неведомо. Ошивается Симонов на ветру, щурится на дорогу: вон Водило. Без рукавиц, без шарфа, дублёнка у него нараспашку, в глазах пренебрежение, меж бровей залегла суровая морщина-гряда. Как барин, вышагивает, не чувствуя, что мороз нешуточный. Никогда раньше Симонов за ним такого не замечал.

От Москвы-реки ветер вырывается суетной, северный, шумит последние сплетни: состряпала Зина Озёрная, Зима-молодица, добротный лёд. Этот теперь продержится, весна его не сразу одолеет, и обломится об него не один рыбацкий коловорот. Симонов вторые сутки с бессонницы топчется на морозе, кое-где на его одеянии – маленькие сосульки, и задубевшая плащ-палатка стала толстой, крепкой, будто заржавела.

Вокруг времянки Молчальника проглотила темень кленовую аллею, проглотила соседскую улочку, дома и стадион, сожрала скверики, аптеку и мастерские. Возле времянки фонари повымерли, словно чума заморская скосила все до единого. Симонов впотьмах от снежинок отмахивается, наблюдая, как Вадим идёт. Да у него жестянка в руке поблёскивает. Водило шаг замедлит, голову запрокинет, словно интересуясь, Луна нарождается или умирает, а сам из жестянки тянет и головой трясёт. Всё резче, надрывней ковыляет Вадим, будто на шее у него узда, а за спиной – целая телега камней. Симонов приготовился встречать гостя: отряхнул снег, согнал дремоту, а заодно спугнул затихших на клёнах ворон. Охнул, разбудил псов-побирушек, они всегда крутятся поблизости, приходят из окрестных подворотен ночевать, иногда получают картофельные очистки и куриные потроха. Встревоженные вороны рассыпались по небу над домами. Разбуженные псы нехотя потягиваются, переругиваются, тычут мордами в ладони: разбудил, так давай чего-нибудь, угоститься хотим. Ничего у Молчальника нет, карманы его пусты, за пазухой у него ободрано, под рубахой разорено, в груди одни рубцы и трещины, на ноге – стальной прут, на языке – немота, в мыслях – тишь. Может, Водило Вадим принёс чего, сейчас поглядим. Вообще-то Симонов и его дворняги всегда знают наперёд, когда Вадим объявится, с утра догадываются, какие вечером будут сказки, худые или ладные, и что у Водилы стряслось, и где его нелёгкая носила. А вот за что Симонов замечает Вадима в толпе, отчего ждёт и выслушивает, почему нянчится с ним, как с меньшим братом, – неведомо.

– Здорово, Симонов! Надо перекурить, а то тут такие дела… – И Вадим свернул с освещенной улочки в кленовую аллею, где с прошлой зимы все без исключения выдохлись фонари. Наверное, очищает место или поставил сапог на скамейку. Ш-ш-ш-ух – пустую жестянку в сугроб. Хоть бы сказал чего, вздохнул бы, что ли. Наконец спичка вспыхнула, мигнуло лицо щетинистое, вокруг огонька мечтательно блеснули снежинки. И снова провал, всё поглотила темень-тьма, бесфонарная, безглазая ночь.

– Вот я что, Симонов, иду и думаю. – И снова затих Вадим, лишь алая мушка на сигарете прижгла темноту, прыгая в вихре снежинок. Больше он не произнёс ни слова. Погладил обступивших псов, потрепал за уши. Собаки стали отходить, на всякий случай повиливая хвостами и с надеждой поглядывая на курящего впотьмах: вдруг у него всё же найдётся чего. Вадим сегодня ни о чём не рассказывал, не балагурил, застыл в темноте, поглядывая то на Симонова, то на сеть кленовых ветвей, наброшенную на небо и наудившую немало звёзд. Потом затоптал окурок в снег, убеждая себя, что ничего не стрясётся с молчуном Симоновым. Оглядел недоверчиво темень, махнул рукой на прощание и ушёл. Ни словом не обмолвился о том, что приключилось, но Симонов догадался: теперь Вадима только с виду можно узнать, а там, внутри, совсем другой человек. Не шутит, не хохмит, а помалкивает и с прищуром, будто впервые, по сторонам озирается. Обо всём смолчал Водило, от этого Симонову ясно как день – вот и наведался к приятелю в жизнь Недайбог. Так оно всегда: зазевайся, зазнайся, не рассчитай или дёрни в сердцах скатерть – и все закуски, все блюда жизни не задержатся на столе, полетят наземь.

Оставил кто-то в конце лета на заднем сиденье корыта-авто зонт. Осмотрел его Вадим: совсем новый, в синюю клеточку. Вот и взял его себе, от примет отмахнувшись. Перебежал осенью Вадиму дорогу шакал – серые бока, дикая шавка московская. Притормозил Водило запоздало, вильнул неумело, руль крутанул вполсилы. Завизжали колёса, захрипел мотор, врезалось корыто-авто со всей мочи в рекламный щит. Но и шакала нерасторопного всё же пихнуло в бок. Охромел пёс дворовый, слёг в подворотне и через три дня возле рынка издох. Угодило корыто-авто в ремонт, ходит Вадим теперь пешком, с каждым днём всё сильнее печалится, чуть что – за грубым словом в карман не лезет. Неделя прошла – увольняют Вадима с работы за опоздания и грубость. Потом барыня Подольская уезжает за границу лечиться, и обещанное за три месяца жалованье испаряется вместе с ней.

От безденежья оскалилась Липка, потерпела-поскрипела неделю, потом сорвалась и ушла. По утрам, наверное, как всегда, спешит она в своё учреждение, в серый стеклянный дом, что окутан туманом Москвы-реки и угаром выхлопов с трёх дорог. А к кому она сбежала, с кем теперь по вечерам переругивается – неведомо. К телефону не подходит, автоответчик её бормочет алюминиевым голосом: если что важное, скажи, а если болтать – катись подобру-поздорову.

Долгие зимние будни на шестом этаже стеклянного учреждения стоит Липка у окна, как всегда, следит за метромостом, загадывая: если из туннеля вырвется серебристый поезд, будет то да сё. А на уме у неё известно чего: хочет Липка мягко спать и сладко есть. Хочет она шубу норковую, шубейку из лисы и ещё одну шубку подлиннее, из соболя. Значит, надо ей мужика важного где-то добыть. А зачем Липке важный мужик, если втайне томится она который год по Лай Лаичу. Всё никак не справится его забыть. Вот только Собачий царь ни шубы норковой, ни шубейки лисьей, ни шубки подлинней из соболя никому просто так не подарит. И слова ершистые иногда у неё в ушах дребезжат: «Подобрал я, Липочка, тебя заморышем, а теперь ты роскошная женщина. На такую и умный засмотрится. И любой дурак западёт. За такой холостяк приударит. И женатый, не удержавшись, с позолоченной цепи сорвётся. Но я-то, Липочка, не умный, не дурак, не женатый, не холостяк. Вышел твой срок, ты свободна, отправляйся на все двенадцать сторон. А меня, Брехуна, позабудь. Только помни: нужен тебе человек с ремеслом крепким, с рублём нескончаемым. Тогда будешь ты у него весь век самоварницей-самобранкой. А Нешатку и Невалку от себя на семь вёрст отваживай. Толя-Мужика, Толя-Бабу безжалостно в шею гони. Да гляди, чтобы слюнтяи безродные с пути не сбили, в сказочки свои никчёмные не утянули».

Стоит Липка у окна, лузгает семечки, кулаком подперла пухлую щёчку, пышную ватрушку. Глядит она на метромост, провожает поезда туда-сюда, наблюдает, как после оттепели морозец на реке справляет добротный лёд. Щурится она на солнышко, будто ничего особенного за эти два года не произошло, будто Вадима и в помине нет. Ей невелика беда, что все закуски, все блюда жизни сыплются теперь под ноги добрым людям – только рванётся Вадим-человек одно подхватывать, другое сползает, хвать за этим, третье на углу шатается. А ей-то что?

Кто знал Водилу, кто терпел его шуточки, скажут напрямик: последние год-полтора распрямлялся человек. Кого ни возьми наугад, подтвердят: на глазах из парня складывался мужик основательный. На службе меткий и задиристый, слова поперёк ему не брякай, под руку ему не дерзи. В деньгах везунчик, но и сорит умело, любит на широкую руку пожить, щедро вычёрпывая из карманов своих и чужих. За то и хату справил на пятом этаже в Коломенском. Тачку купил добротную, объезженную, но небитую. Синего цвета. Но, главное, Липку, милую сердцу, сумел укротить, всех чертей из неё повыгнал, зубы обточил, спесь осадил. Зацвела девка. Исподлобья не зыркнет, искоса не глянет, вполголоса не шепнёт, по матери не помянет, кулак на свет не высунет, булавку под дверь не швырнёт. За полночь нигде не засидится, пиво пьёт только по праздничкам, в бюстгальтер деньги не прячет, по телефону не заговаривается – одомашнена, по струне ходит, только и думает, как бы Вадиму угодить, чего бы ему к столу повкуснее собрать. Не Липка, а самоварница-самобранка. Вот тебе и Дайбог.

Короче говоря, недруги, друзья-сотрапезники и соратники-сослуживцы, а есть среди них люди бойкие на ум, смекалистые на мысль, все как один ожидали от Водилы многих побед в ближайшем же будущем. Он и сам догадывался. О надеждах своих, понятное дело, не распространялся. Улыбку тушил, ухмылку таил, нетерпение сдерживал, гонял как заведённый по городу, грубил, отшучивался, а про себя предполагал: скоро нагрянет что-то такое желанное, как подумаешь, аж ведёт. А не нагрянуло. Был Вадим ещё вчера парень везучий да меткий, стал сегодня мужик задумчивый, молчаливый и блёклый. В руке у него жестянка с горькой поблёскивает, дублёнка на нём распахнута, свитер скомкан, шевелюра взлохмачена, взгляд озадаченный, словно перед глазами раскрывается пропасть, расстилается тьмущая тьма. А учинила всё Липка, словно взбаламутили её, со дна затаённый ил зачерпнули, – спохватилась, вспыхнула, всхлипнула. На пороге обернулась, серьги сорвала, швырнула вместе с ключами. На прощанье плюнула в пол, шепнула слово недоброе: сумочка на плече болтается, чемодан в руке трещит. Ничего после себя не оставила, вопреки матушкиной сказке. Всё забрала до копейки, до ленточки. Дверью хлопнула. Нет Липки.

Завелось в Вадиме уныние, стала у него чужая, пустая душа. Ходит петухом, загривок хохлит, смотрит остро, сидит гордо, слово рычит сердито. Окончательно шутить разучился, чужую шутку и подавно не сечёт. А про себя убивается, что обманули ожиданья да чаянья. Сослуживцы только руками разводят, недруги-завистники ухмыляются, друзья головами качают, подмечают, как бы тоже ненароком не промахнуться, не лопухнуться. Но с другой стороны, чего ж особенного? С редким человеком, что ли, стрясется, чтобы ложку с ухой до рта не донёс? Все, кого ни возьми, хоть Самого-Первого, хоть Самого-Второго, хоть раз да проливали на полпути, великие дела разок-другой да проваливали. Многие ждали на царство, получали на грош. И что ж?

Пару недель спустя, под вечер, дремал Симонов на ступеньках времянки. Обжигался вдохом, согревал выдохом замерзающих на кустах синиц и растерявших обмёрзлые лапки голубей. Хохлился Молчальник, скрипело его заиндевелое одеяние, шуршали под валенками колючие сугробы. Вдруг почудилось: сегодня непременно придёт. Что Симонову в Вадиме? Ну, мается человек. Буксует его сказочка. Девка попалась лживая да черноглазая – что особенного? Разве другие не маются? Любого спроси, вон, кто на голубой от мороза улочке снегом хрустит, сигареткой дымит: разве у них всё складно, разве они свои ложки с ухой донесли до рта, ни капли не растеряв? Так-то оно так, но почему-то мил Симонову Вадим, пустоватый и шебутной человек.

Опять Водило с голубой улочки нырнул в чёрную неосвещённую прорубь ночи – плёлся по сугробам, через пустырь. Только телефон в руке его светил зеленоватым экраном, пока не утоп в кармане. Вид у Вадима взъерошенный, словно оторвался заяц от гончих, прислушивается к погоне, задыхается и дрожит. Снова не пустился свои случаи городить, не шутил, не вилась в его руке мушка-огонёк. Был Вадим пронизан хворым, сумбурным покоем, как тот, кто понимает, что надо срочно взяться и одним махом всё исправить. Постоял на пустыре, больше себя убеждая, что все осилит. Попечатал на снегу подошвами, поднял воротник, прикрыл ладонями звенящие от холода уши и побрёл к метро. А мороз сухой, жгучий – пробивал насквозь, подгонял бежать.

Затаив дыхание, смотрел Симонов ему вослед. Выискивал в толпе задиристую походку, пока окончательно не потерял из виду, а сам знал: ничего толкового у Вадима не выйдет, только изведёт себя, загоняет молодец. Вздыхал Симонов, да не согревали ночной воздух его вздохи. Дремал Симонов, да были тяжелы, мутны его сны. Эх, мало ли удальцов зарыто в эту самую землю пустыря? Мало ли людей истощили хлопоты, иссушили тревоги? Молчальник дышал с хрипом, постанывал еле слышно – болела обгорелая рука. Темнота пустыря укутала его чёрным плащом. Неприметный, тишайший, дремал Симонов на ступеньках времянки, а грезил тремя городами: земляным, деревянным и белокаменным. Даже во сне, среди колец бульваров, среди змеистых улиц выискивал – где-то сейчас Вадим, дело пытает, бездельем мается или с похмелья на диване валяется? Симонов догадывался с превеликой печалью: что сейчас ни делай Вадим, где ни броди, всё это зря, всё обречено, как деревянный город, который рано или поздно погорит и на его месте возведут каменный, под тем же именем, а всё же новый, не тот.

Раззадорилась Зима-молодица, заметалась белой бабочкой над городом. Как пошла печали из себя выстуживать, грусть-тоску из сердца ледяного выдыхать – не унять её теперь, не сдержать. Доставала из рукава шубейки метели, выпускала сновать по улицам. Вьюги колкие целыми стаями вырывались из её груди в поля подмосковные. Уже далеко за морем-океаном цветут груши, вишни, всякие другие сладкие на вид, неизвестного имени, неопознанные на зубок фрукты, а на Арбате не знают, куда девать снег, как бездорожники ото льда отскрести. Ночь начинается после полудня, мороз лупит по щекам. Вот и кутаются прохожие, кто в шубу, кто в тулуп, а толку нет: чихают, раскатистым кашлем пугают старух, сгоняют ворон с берёз, – аж в соседнем переулке слыхать.

Зимой человек московский бродит в полусне, на каждом шагу в себе сомневается, загадки всякие судьбе загадывает, сказочку поновее высматривает. А продрогшие псины трусят ненароком поблизости, дружелюбно хвостами повиливая. Юркают бездомные дозорные возле ларьков цветочных. Шастают зоркие осведомители по тротуарам. Нет да нет в лица всматриваются, взгляды тревожные ухватывают, будто невзначай, в глазах любмела окраинного, дзевоя приезжего затаённые мыслишки читают. Зимой у Симонова рассказчиков хоть отбавляй. Прибегают люди поведать шёпотом и криком. Чтобы не расплескать, без утайки приносят свои печали в горсти. Остерегаясь, как бы ненароком по утрам не завыть, скорей приходят на пустырь: горести-сомнения вышептать, из груди да в снегопад невзгоды выдохнуть. Чтоб со сказочкой своей как-нибудь свыкнуться и без горечи её продолжать.

Днём частенько наведывается глухой. Рукавицы скинет, пальцами мороз отгоняя, целые кружева наплетёт. Сначала хвалился, что жена его, тоже глухая, большая мастерица на шоколадных яйцах гадать. Давно это началось, тем и жили, даже объявление в газету дали. И очень гадание это имело у людей успех. Приходили люди с положением, многие у окошка маячили, бездорожники свои стерегли. Бабы объявлялись расфуфыренные в мехах лисьих, в чулках блестящих, в юбках ещё немного и срамных. Многие известные бывали, теснились у глухого на кухоньке, из его кружки с якорем чай пили, не брезговали скромным угощением. А всё потому, что хотелось им будущее прояснить. Многие приходили в отчаянье, другие стремились разрешить колебания наболевшие, а некоторые ради развлечения или со скуки в судьбу заглядывали. И ещё часто спрашивали про Брехуна. Кто он такой, где его искать, как ему угодить. Разные приходили, яйца шоколадные приносили с собой: одно, два или три, – как кому по средствам. Шоколад жадные уплетали сами, некоторые и хозяев к чаю подзывали. И от этого чуть не схлопотал глухой сахарный диабет. Со временем стал он от угощения отказываться, соседских детишек подкармливал. У них семья большая, малоимущая, шоколаду дарёному рады, вот тебе и Дайбог. Так чаще всего хвастал глухой, а Симонов радовался: когда хорошо человеку, хорошо и его благодарному слушателю.

Но однажды вдруг пришел к Симонову глухой похудевший, осунувшийся, шоколада не предлагал, всё бурчал да мычал неразборчиво. «Хорошо, – говорил, – шли наши дела. Мы на дачку стали откладывать, на чёрный денёк берегли. И чего бы это ладно да складно не жить? Видно, наказание вышло за то, что дал бабе неразумной в будущее заглядывать, позволил безмозглой людей с дороги фантазиями шоколадными сбивать. Под Новый год нелёгкая попутала, подарил жене два шоколадных яйца, что по размеру как гусиные будут. Она обрадовалась, всё скакала, лобызала в плешь да подарок нахваливала. Шоколадкой-то угостила, а что внутри – смолчала. И как-то вся притихла. Я подумал, так правильнее, чтобы хорошую жизнь не спугнуть, чтобы предсказание не сорвалось. Не придал значения, но заметил: стала жена строго поступать. На меня глядит, наблюдает, на полуслове обрывает, как незваного гостя: не так нож держу, чавкаю, пасту зубную забыл купить, перхоть на ковёр с меня сыплется. Но это ладно, чего скрывать, всплески суровости у неё и раньше случались. Хуже, что стала она глубоко задумываться по вечерам, аж похудела вся. Но ни словом не намекнула, что там было в яйцах-то спрятано, даже в шутку не поделилась.

Потом закружилась баба, расфуфырилась. Ни с того ни с сего затеяла слуховой аппарат покупать. И хоть дорогой он, хоть фитюлька из пластмассы на вид, а не жмётся, кучу деньжищ за него отдаёт. Хочу, говорит, слышать звуки природы, гудки автомобильные и людские голоса. Вставила в ухо коробочку малую, стала из дому пропадать, на концерты какие-то шлялась, с музыкой удумала познакомиться. Пропадала-прохлаждалась по вечерам, гадать расхотела, копить на дачу перестала, а на той неделе насовсем ушла».

Всхлипывал глухой, слёзы стыдливо утирая рукавом зимнего пальтеца. Когда разузнал подробности, уж поздно было. Соседка, доверенная жены, выболтала: в одном яйце лежало ухо складное, зелёное, а в другом из кнопок да фитюлек был мужик сборный, в кепке футбольной. Вот и сбежала баба к какому-то армянину, джазмену. А что такое джазмен, глухой не знал, всё у Симонова выспрашивал, не футболист ли это именитый. Или, может, делец не в меру успешный, безменами который торгует…

Мальчишки после школы на пустыре в снежки режутся, обстреливают дверь времянки. То угодят Симонову в плечо, то ненароком в спину пульнут и мигом разбегаются врассыпную. Какая-то барынька повадилась по выходным в кленовую аллею. Прибежит субботним утром с большущей клетчатой сумкой. Рваный халатик на лисью шубку накинет, шаль худую пуховую на головку напялит, вместо новеньких сапог, до безобразности морщась, натягивает детские латаные валенки. Переминается, прихлопывает да притопывает, жалобно канючит у прохожих копеечку. О себе ничего не рассказывает, глаза отводит, но по всему видать: накатило на неё крепко, не на шутку её прищучило, раз в такой мороз попрошайничать вздумала.

Стали теряться собаки. Пропал хриплый лопоухий Лаюн, потом куда-то делся хромой Пиратка. Зато неведомо откуда объявился пёс Лохматый с лишаем на боку – диковатый, нелюдимый, ещё тот волчище.

Зачастили наведываться без приглашения всякие бездомные бродяги, смрад от них уложит наповал набитый вагон людей, а любой богатырь, давно спящий глубоко в сырой земле пустыря, поморщится и отпрянет от ихнего неумытого духа. Только Симонов всё терпит: прикрывает бродяг тряпьём, кормит дворняг, чем богат. Всех выслушивает, кивает. О себе молчит, о себе потом.

По вечерам ветрено да зябко. Симонов перебивается чем попало. Долетит из раскрытого люка тёплый пар, отогреет щёки. Промелькнёт запах курицы гриль, покажется на полминуты, что сыт. Издали в дремоту ворвётся стрелой крик, разбудит, взбаламутит. Вот и размышляет Симонов впотьмах: кто голосил, чего стряслось и что теперь. Ветер вечерний от мороза оглох, онемел, ничего не поёт, сплетнями не занимает. Река Москва застыла, обмерла. Прохожие быстро бегут, не разберёшь, о чём переговариваются, что их тревожит. Происшествий никаких, только один фонарь, что горбился с тех пор, как в него маршрутка въехала, – ни с того ни с сего затрещал, искрами по сторонам брызнул и стал тускло, будто после забытья, светить. Глухой куда-то подевался, захворал или печалился у себя в одиночку. Потом и барынька-попрошайка перестала приходить, запропастилась.

Вдруг как-то под вечер из темени в свет фонаря-горемыки вынырнул Вадим. Объявился на этот раз не откуда обычно: не из кривого проулка, не от людного базара возле метро. А со спины, от затона Нагатинского, из омута замоскворецкого кое-как пешком приплёлся. Обнищал-запыхался, лицом оплыл, руками нечист, одеждой обветшал. Это ещё пустяки, такое с каждым бывает, но вот глаза его о многом говорили: жаром блестели, волком сновали, истуканом сверлили, лихорадочным огоньком горели. Слезливый и сломленный явился он из тьмы замоскворецкой. Встал под тусклый свет. Вбок косился, под ноги пялился, прямо в глаза не глядел. Извела, скрючила человека беда-лиходейка. Горькая изъела его, посеребрила, выщербила – ни слова не шепнул, всё прятал глаза. В одном прав: что не стал жаловаться. По нему и так за версту видно: опоздал, не ухватил, былого не воротил.

Да разве в том дело, что службы не предвиделось, разве несчастье, что корыто-авто не чинят, разве загвоздка, что карманы худы, рубль укатился и даже сигареты приходится клянчить у прохожих. Что такого, если Липка черноглазая не вернулась, а друзья разлетелись, больше не звонят. Это что, редкое событие? Это мельтешение огонька в темноте, сумбур и беспокойство. А вот бедствие настоящее, что потерялась путь-дорога, в зимней тьме не видать ни зги. Замолкла песня, не слыхать, куда везёт, куда несёт. Избавьбог не летит заступаться, не спешит Вадима от бед отбивать. Каким бы разудалым ни казался он, всё равно оступился, дёрнулся, сказочка забуксовала, скатерть съехала, слетели пряники, ватрушки, самовар, калачи и чашки безвозвратно под ноги прохожим, в лужи талого снега. И опустел человек, опустил голову. В нём зимняя ночь, в него врывается ветер, прошибает насквозь, улетает ни с чем, без тепла, без радости, такой же сырой, мёрзлый, как был. Пропадает человек окончательно. Опадает натурой и лицом, спиной и плечами. Тянет его на краешек ванны усесться, в зеркало поглядеться, что-нибудь бесповоротное о себе уловить. А ещё чаще хочется ему на балконе прикурить рано утречком, в даль морозную бездумно уставиться, высвободиться от стеснения-совести да и взвыть о помощи во весь голос.

Молчит Симонов, поблёскивает глазами, снегом хрустит. Неловко ему: сметает снежинки с плеча, ворчит на собак. Так стоят они час-другой-третий, оба задумчивые, неловкие, и друг на друга прямиком не глядят. Вадим пошатывается с похмелья. Симонов поёживается от мороза, ноги его каменные, слёзы его ледяные. Дружба их пошатывается от неизвестности. Город пошатывается, ходит ходуном – время такое нудное, но ловкое на всякие выверты. Смирно жмутся друг к другу псы, из тех, кто не обмёрз, кто уцелел. Тихонько бубнят у костра бродяги, бесприютные бездельники, кто пока не упился насмерть, с голоду не околел да в лапы Лай Лаичу не попался. Небо розоватое бренчит осипшими колокольцами. Луна плывёт степенно, как купчиха. Свет тратит бережливо, шутя напевает, всех, кто бродит впотьмах, убаюкивает.

Как пришёл Вадим, так же молча исчез. Махнул рукой, шагнул в прорубь ночи, в водоворот улиц-переулков, будто грузило привязали к ногам. Затужил Симонов: придёт ли он ещё когда, захочет ли повидаться. Опечалился Молчальник: все люстры у парня в груди погасли, все фонари лампочки растеряли. Ой, пропадает, ой, пугает: взглядом одичал, ухмылкой недобр. Хоть бы наведался ещё разок, хоть бы не исчез навек в ночи московской.

Раз, заснеженным студёным утречком, пыхтя сиреневым паром, приплёлся в куцем тулупчике Топтыгин. Он спешил в объятия Молчальника, кое-как из сугробов резиновые сапожищи выдёргивая, и по пути плакал стыдливыми слезами. Подбежал, оглянулся назад, не идёт ли по пятам Потаповна, не настигает ли кто-нибудь ещё, бойкий да нежелательный. Попричитал кроткий Топтыгин Молчальнику в припорошённое снегом плечо, уселся рядышком на ступеньки времянки и ещё немного поплакал себе в ладонь. Всхлипывал неразборчиво, что «как ни старайся, всё равно загрязнят: кто-нибудь назло об тебя пальцы вытрет, глиной брызнет, сажей чиркнет, йодом плеснёт, тушью макнёт, маслом тыкнет. Нет таких, кто кругом чистенькие ходят. На сапоге, на подоле у всякого – грязь». Будто в подтверждение своим словам расстегнул косолапый тулуп, решительно выудил из-за пазухи на чумазой тесёмочке крошечную фляжку. Утверждал, будто глубина той фляжки неистощимая, самогон в ней бескрайний, высшего качества. Вздохнул Топтыгин раскатисто сиреневым паром в небо и предложил Симонову отведать. Жаловался, что из последних сил держится: мочи нет, ты гляди, одни ребра торчат, кожа обвисла, во как тянет хоть капелькой согреться, хоть глоточком успокоиться, да вторым ублажиться, да третьим повеселеть. А нельзя, строго-настрого опечатано, не то опечалится одна особая барынька, ненаглядная зимняя бабочка. Осерчает, позабудет неблагодарного, снегом в лицо хлестнёт, вьюгой осыплет. И никогда больше, ни на миг на глаза не явится… А Потаповна, что с ней станется: доллар неразменный в шкафчик упрятала, ничего не выпытывала, ни о чём не выспрашивала, но вроде бы с тех пор слегка отдышалась, отошла и повеселела. Шубу вот ещё на прошлой неделе себе купила. Из нутрии. А чего, баба статная, ей идёт. Стала даже отпускать иной раз «горе луковое Топтыгина» на реку, порыбачить. Но всё так же вечерами досматривает, карманы велит выворачивать и частенько заставляет дыхнуть. А вот ключ от верхнего замка двери входной так и не вернула, чтоб всегда муж держался в узде и об угрозах её гнетущих помнил.

Стал убавляться мороз. Видно, чуток от обиды отошла, замечталась Зима-молодица. Чудно и медленно выпадали снежинки из закутанного в шали неба. Две старушки за времянкой Симонова от ветра укрылись, продавали капусту с клюквой, веники и всякие сахарницы, вырезанные из бука и липы. Приплясывали, притопывали, на морозце в ладоши прихлопывали, выдохом пальцы грели и гнусили, псам спать мешая: «Буууусы, лоооожки ореховые, саааахарницы из вяяяяза, конфееетницы плетё-о-оные».

Раз, другой, третий и ещё без счёта приходил мужик в пушистой шапке. Перевёртывал старое ведро, решительно усаживался, кутался в тулуп и гудел на баяне. Хорошо хоть, не пел. По нему видно: не от бедности это все, а живёт один, на пенсии, устал целый день в окно глядеть, утомился жизнь свою заново переживать-пережёвывать. Ну и пусть тогда тут гудит, разве плохо?

По ночам бродяги жгли костры, грели обмороженные пальцы, скидывали сырые ботинки. Грел культю и Симонов, приглядывая, чтобы огонь снова не накинулся на времянку, как уже стряслось однажды осенью.

Ночи стали ясные, иногда выдавалось небо чёрное, сплошь усыпанное звёздами, будто нехоженая поляна – земляникой. Симонов тянулся к небу, дивился: вроде бы всё сменилось, отцвело, отгремело, а глянешь ввысь, всё то же зимнее небо нехоженое, с земляникой звезд, и никто её в корзину не оборвал, никто её не тронул, не растоптал. А голову опустишь, в землю упрёшься, в даль московскую уткнёшься и примечаешь, сколько вроде бы всего произошло и как же тускло, одинаково живём.

Однажды выдался вечер, ничем не приметный в связке похожих, как мука одного помола, как мальки одного помёта. Народ валил от метро домой, у каждого в руке сверкала пива банка, а другую оттягивала набитая сумка. И вот от люда разношёрстного, шумно шуршащего целлофаном и хлюпающего по слякоти чоботом, отделяется кто-то тёмный, мрачный, незнакомый. Рывком сворачивает с улочки в потёмки. Не по дорожке идёт, а как придётся прёт через сугробы. Может быть, хозяин пришёл проведать свой гараж запорошенный, проверить, как там его заржавелый, забытый «москвич». Или покупатель. Или поджигатель – разве их угадаешь. Симонов перебирал в уме всякие причины, почему человек со светлой улицы, с расчищенного тротуара в темноту сворачивает, по снегу тащится. Раздумывал, поглядывая на кружок света: загорелся этот фонарь сам по себе, никто его не чинил – чихнул, зажёгся и мерцает которую неделю. Вдруг в этот самый кружок, в тусклый желток, выбирается человек, слабы его ноги, мятая на нём дублёнка, весь он заношенный, всклокоченный, в глазах – муть, на щеках – щетина и бледность. Что за скиталец измотанный на Симонова глядит, словно хочет что-то своим одичалым видом поведать?

Присмотрелся Молчальник, прищурился: кого это так измолотил Недайбог? А ведь и впрямь Вадим, только совсем подменили человека. Гуляют в нём тревожные сквозняки, внутри у него поистрепалось, душа его в разные стороны рвётся, ослабела, истаяла. Топчется в жидком кружке фонарного света, а сам будто бы сомневается, стоило ли тащиться за тридевять земель ради того, чтобы постоять, в молчанку играя, и ещё больнее припомнить свои беды-промахи. Сколько его тут не видали, не слыхали? Месяц, наверное. А как переменился Водило, совсем стал усталый, загнанный мужик. Взгляд погас, дублёнка на плече порвана, свитер обвис барахлом, руки по пустым карманам шарят: сигарету купить не на что. Смутился Симонов, впопыхах размышляет, чем бы делу помочь, как бы человеку пропащему жизнь выправить. Вот тряхнул головой Вадим, хмыкнул. Сейчас уйдёт, сейчас сгинет окончательно из светлого кружка в ночь московскую. Надо скорее что-то придумать, надо как-то вмешаться.

Глава 8

Рыбарь-главарь

Вадим воротник поднял, руки в карманы спрятал, шею в плечи вжал. Решился он впервые в жизни поклянчить возле метро: жалостливые бабушки на сигареты подкинут, и на пиво, глядишь, наберётся. Вдруг, слышит, будто в спину ему шепчет кто-то. Слова ветер уносит, не разобрать, что говорят, но всё равно бормотанием этим аж обожгло его. Замер, вдохнуть не может, выдохнуть не осмелится, пошевелить рукой-ногой не решается. Постоял-обождал, медленно обернулся: кто это из ночи рассуждает? На пустыре ходила кругами вьюга, сыпала горстями в лицо колкие снежинки, за щёки покусывала, под воротник ледяными ладошками пробиралась. Аллею кленовую замело, нетрезвый помутившийся любмел на неё ступить не решился бы. Поодаль темнеют гаражи, сверкают белые шапки мусорных куч – может, там кто притаился, не разберёшь, не видно ни зги.

Молчальник с ноги на ногу переминается, возле него кривой фонарь льёт на снег тусклую позолоту. И снова слышит Вадим, будто шепчет кто-то. А Симонов ласково и хитровато поглядывает на него из-под бровей:

– Приберёг я для тебя подарок. На вот, возьми. И слушай, что скажу.

Симонов руку протянул, погладил Вадима по голове. И не припомнит Водило-молодец, когда его так жалели, когда такое тепло да ласку дарили. Может, в детстве отец, он добрый был, но рано его земля проглотила. Пыхтя и покрякивая, роется Молчальник в карманах плаща. И вот на широкой ладони Симонова, на шершавой ладони, потерявшей мизинец, что-то в темноте сверкает, а уж в свете фонаря – серебрится вовсю. Пригляделся Вадим – рыбка маленькая, окунёк-малёк чешуёй блестит. Взял подарок: блесна добротная, из чистого серебра, на хвосте крючочек болтается, а во рту колечко – леску привязывать.

Понравилась Вадиму блесна, только на что она ему. День-деньской, вечером, а иной раз и ночь-полночь носится он теперь по городу. Из кожи вон лезет, не в свои сани прёт, семь потов теряет, но не спорится работёнка, сыплется всё из рук. Жизнь ведёт собачью, сказочку слагает чужую, по ночам на балконе готов завыть, выпрашивая помощи наугад, канюча поддержки пёс знает у кого – к чему в такой суматохе блесна, хоть она и из чистого серебра? Не стал кривить душой, так и сказал, мол, спасибо за подарок, только на кой мне этот окунёк-малёк серебряный, что с ним делать, куда прицеплять.

В ответ улыбнулся Симонов и шепнул ещё тише, чтоб никто не разобрал:

– Не гоняй, мил-человек, по городу. Не снашивай в беготне последние чоботы. Довольно ты рыскал-лытал за копеечкой по широким улицам, по шумным проспектам. Отправляйся лучше к реке. Там сам угадаешь, что делать, как быть. Там, глядишь, Недайбога от себя отвадишь, от Лай Лаича Брехуна укроешься, бесхлебицу переждёшь. И удачу свою воротишь.

Кивнул Вадим, блесну покрепче в кулаке сжал, кулак в карман спрятал, чтоб по дороге не выронить. Растрогался не на шутку, растревожился всерьёз, ноги сами несли его по проулкам тёмным, по закоулкам нечистым, а думы кружили и галдели на все лады не то стаей воронов осенних, не то скворцов перелётных. Даже не заметил, как домой добрался.

На следующий день проснулся он рано утречком, свежий и отдохнувший, словно побывал за морем-океаном. Потянулся, сладко зевнул и вдохнул такой свободной грудью, как давненько уже не доводилось. День выдался ясный, прозрачный, с сиянием. Из окна зимнее солнышко подмигивало. На карнизе нетерпеливые голуби танцевали, ворковали, требовали весны. Повеселел Вадим, спросонья показалось, что всё по-прежнему, ладно да крепко. Сердце весной обдало, грудь песней наполнилась, душу растревожило ожиданием. Эх, но недолго длилось сладкое забытьё. Водицей лицо ополоснул, охладился, оглядел по-хозяйски холостяцкую комнатку, по сусекам поскрёб, сушку давнишнюю отыскал, в кипятке размочил. Всё припомнил, на землю вернулся. Тут же взглядом померк, лицом посерел, ладони на колени уронил. Чего ж сидеть, горевать, время терять. Надо с цепи срываться, сказочку свою складывать, вынюхивать, где кормушка, высматривать, где копеечка. Натянул он обветшалую одежонку. В карманах пошарил: что там завалялось на жизнь. Ать, что-то за палец цапнуло. Малёк-окунёк крючком в мизинец впился, не отпускает нестись на заработки, не даёт дело пытать. Крепко крючок забрался, на ходу не вынешь, аж ягодка крови налилась-назрела. Сел Вадим на табурет у подоконника и давай крючок выпроваживать. Ничего не выходит, от кровушки-ягодки руки дрожат, в глазах мутится. Сначала всхлипнул: ну и подарок вручил Симонов, ну и утешил. Потом снова услышал тихий ласковый шёпот, увидел кустистые брови Молчальника, белые от инея:

– Иди к реке, к Москве, там сам угадаешь, что делать, как быть.

Призадумался Вадим: «А и ладно, послушаюсь, пойду сегодня к реке, раз Симонов так велел». Только решил, выскользнул крючок, отцепилась блесна от пальца, ранка затянулась, как её и не было. Завернул он рыбку-блесну в носовой платок, накинул дублёнку, шапку захватил. Вышел из дому и отправился напрямик дворами да скверами к реке, к Москве.

По пути шаг шагнет убеждённо, на втором сомневается, правильно ли поступает. Вздыхал и тужил, что сегодня снова ни гроша не наживёт, день зазря промотает, вернётся домой ни с чем. А мороз-то лютует, заставляет поспешать да решать, надо ли на пустяковину время транжирить, ветрам белобородым щёки подставлять. Съёжился Вадим, руки в карманы спрятал, шапку на лоб надвинул, еле-еле дорогу различает. А сам на бегу обдумывает, река-то Москва петляет по всему городу: Кремль омывает, возле Парка культуры серебрится, среди Воробьёвых гор течёт, мимо Коломенского возит летом на пароходах шумных выпускников – к какому месту выходить, какой берег выбрать? А мороз за пятки хватает, кончики пальцев кусает, щёки грызёт; уши уже остекленели и отнялись. Решил он тогда выйти на берег пустынный, на набережную нелюдную, возле Нагатинского моста, по которому поезда из метро вырываются, над Москвой-рекой пролетают. Там как раз напротив, в сером стеклянном учреждении, работает Липка. Работой она гнушается, чаще у окошка семечки лузгает, на метромост дивится, по поездам гадает. Если выкатит на мост поезд новенький и серебряный, значит, будет у Липки степенный мужик из сказки. А если синий старый поезд появится – значит, снова встретится ей ненаглядный прощелыга, Брехун Лай Лаич.

Вот и направился Вадим к Нагатинскому мосту. Было не утро и не день, не ясно и не пасмурно, а так, полдень, с серединки на половинку. Как выглядывало солнце из-за облака, снег стёклышками шлифованными переливался, яхонтами поддельными поигрывал. А когда закутывалось солнце в ангорские шали туч, снег лежал мраморный, снежинки-мушки степенно кружили, на брови налипали. Долго ли, коротко ли шёл он, больно ли, нежно ли кусался мороз, но через час, через два вышел Вадим к реке. Ожидал он вдохнуть сырости речной, спешил подставить лицо ветру с окунёвой чешуей, думал долго дивиться на тёмное покрывало реки, на мелкие, убористые волны, на тугую, студёную воду. Подошёл, глядь, нет свинцовых вод, нет зеркальных волн. Между набережными искрит яркий, свежий лёд, такой крепкий и ладный, что аж глаза чистотой режет, нехоженым пухом манит. Белей представить нельзя: чище рубахи накрахмаленной, новей фаты ненадёванной.

«Ну, Симонов! Я уж думал, не топиться ли ты меня сюда направил, намекая, что совсем плохи дела. Я-то закрутился и забыл, что на реке Москве нынче лёд кондовый, вторично за зиму справленный лёд, а не вода, чуть ли не до самого дна».

А на том берегу, возле красной бензоколонки, высится учреждение стеклянное, жуткое. В нём, высоко над землёй, Липка не бегает, не крутится, а к окошку мутному льнёт, поезда туда-сюда по метромосту провожает. Прищурился Вадим, стекляшки окон тусклые перебирает, вспоминает, которое Липкино из них. Прошлым летом они здесь часто гуляли, река под мостом текла весёлая, на солнце диковинно серебрилась, прохладой освежала. Припомнил он, как Липку чернявую здесь, на набережной, за талию держал, целовал-миловал. А она пальчиком на здание тыкала, там, говорила, работаю, на тот, говорила, мост смотрю, по нему поезда ходят. Давно так остро не вспоминал он её, давно так в нём не ныло, так в груди не раскалялось, что и мороз стал не мороз, и ветер – не ветер. Всё, что столько дней в себе притуплял, что горькой заливал, отчего по городу бегал, разом всплыло, прижгло, прищучило, ни вздохнуть, ни выдохнуть, аж в глазах туманится. Вот и взбеленился, вот и поддался: была бы река свободна, катила бы воды свинцовые, накатывала бы волны серебристые, махнул бы через парапет прямо туда, головой вниз.

А лёд хорош: ровный, белый, небо в нём отражается. Посреди реки две старые покрышки брошены или брёвна обугленные, как ругательство на такой красоте. Вдруг даже забыл, о чём горевал. Одна покрышка пошевелилась, дёрнулась, с места сдвинулась. Усмехнулся Вадим: никакие это не покрышки, не брёвна обугленные и не колёса грузовика, а настоящие, взаправдашние мужики. Двое их, на порядочном расстоянии один от другого сидят. Дальний вскочил, попрыгал, размялся. Второй, видно, крепко на него рыкнул: раз холодно, ступай домой. Попрыгун мигом уселся обратно, на ведро или на раскладную скамеечку, не видно с берега. Вдруг шальная мысль пришла Вадиму на ум, догадка его озарила. Просиял Вадим: щёки нарумянились, глаза блеснули. Шапку скинул, вдохнул поглубже. В один миг чудное преображение произошло с ним, стал на былого удальца похож. Улыбнулся своей затее и целеустремлённо побежал куда-то. А что надумал, кто ж его разберёт.

На следующий день рано утречком мороз свежий, ершистый. Снежинки редкие затаённо вьются над землёй. Явился Вадим на реку с большущим свёртком под мышкой, думал, успеет провернуть затею, пока рыбаки досыпают да раскачаются. Глядь, а по снежку реки от набережной уже вьются свежие цепочки следов. Это кондовые сапожищи с рифлёной подошвой, это валенки, что на два носка и то велики, истоптали белый хрустящий пух. Это бахилы на войлоке, с ремешками да молниями, наследили, оголили голубой лёд. И видит Вадим – посреди реки, сгорбившись, сжавшись, замерли рыбаки. Сколько их будет: раз, два, три, туда, к Тульской, ещё четвёртый мерещится. Рассыпались, разошлись подальше друг от дружки. И ближе к тому берегу, к Липкиному учреждению – ещё один притаился. Эх, вы! Не могли ещё часок похрапеть, второй потянуться да третий обождать. Бранил Вадим рыбаков, а делать нечего, надо задуманное воплощать. Стал он искать, как на реку спуститься, чтобы шею не свернуть и синяками-ссадинами бока не украсить. Бродит по набережной туда-сюда, ни захудалой лестницы, ни потайного какого-нибудь лаза никак не найдёт. Сквозь решётку чугунную глянешь, ещё сильнее хочется со звонким очнувшимся сердцем по ледку пройтись. И хоть бы один из них подсказал, хоть бы намекнул. Сидят все хмырями хмурыми, не шевелятся, будто заснули или замёрзли насмерть. Сжались, под ноги пялятся, а что вокруг творится: страдает ли человек невдалеке, поезд ли шумит на мосту, пёс ли дворовый воет поблизости, самолёт ли калякает небо – до фени им.

Метался Вадим полчаса по набережной, наконец заметил: цепь в одном месте к решётке привязана, на ней большущее колесо висит. Вот тебе и спуск. Вот тебе и Дайбог. Поистраченные на горькую, разбазаренные на беготню по городу силёнки собрал, через парапет перемахнул, по цепи сполз, на колесо шагнул. Неудобно такие выкрутасы выделывать, когда мышцы обветшали да ещё под мышкой – большущий свёрток. Колесо под ногами ходуном ходит. Вадим кое-как удержался, переступил, опустил сначала одну ногу на лёд, потом вторую. Отцепиться не решается – боязно неизвестности довериться. Непривычно, что под снегом, под скорлупкой наледи упрятана река Москва, притаилась, течёт себе тёмными водами. Сначала брёл неуверенно, зыбко было в его душе: всё озирался, высматривая, за что бы ухватиться, если под ногами нарисуется припорошенная трещина, разинет пасть полынья. Потом освоился, твёрже стал его шаг. К середине реки и думать забыл, где находится, что подо льдом притаилось, всё приглядывал, какие события вокруг происходят. Вон, справа мрачный на вид рыбак в огромной пушистой шапке, что сгодится люлькой для малого дитяти. Скрючился на стуле, лицо обветренное и суровое оборотил куда-то к гавани Кожуховской. Вадим на всякий случай подальше от него прошёл, стороной. Зато худенькому мужичонке в синем арестантском тулупе всё же не удержался, заглянул через плечо: заметил три тонкие удочки, лесы, что в лунки тянулись, и раскрытый пластмассовый ящик для снастей и улова. Больше ничего не успел ухватить – мужичонка обернулся на хруст, брови сдвинул, мол, иди-ка своей дорогой, не мельтеши за спиной. Беретку дряблую да выцветшую на уши натянул, уселся поудобнее, поискал, как теплее будет сжаться, и снова замер. Словно околдовали его. Ну и пускай сидит.

Выбрал Вадим место просторное, усыпанное нетронутым снежком, ближе к тому берегу. Пригляделся, как рыбаки его вторжение восприняли, да только они по сторонам не глядят. Каждый в свою прорубь уставился, сидят, закутанные кто в пуховик, кто в тулуп, не ворочаются даже. Гукнул он тогда для задора, ухмыльнулся и стал на снежке свёрток раскатывать, чтоб как раз перед окнами конторы материя расстилалась, Липкины блудливые глазёнки мозолила. А материя та ещё вчера была старой простынёй, зато сегодня на ней синей краской было намазано: «Липка! Выходи, надо поговорить». Разложил Вадим послание на снежке, сам в стороне притопывает, приплясывает, думать забыл, что под ним тёмная, посеребрённая глубина, которой три раза в человечий рост будет. Надо ли пустозвонить, что много ожидал он от своей затеи. Хотел Липку выловить, на чистую воду вывести. Думал, как угорелая прибежит девка, начнётся разбирательство. А там дальше поглядим, что наклюнется, как пойдёт.

Поджидает Вадим на холоде, уже и сам нахохлился, как рыбак: не греет одежонка, ураган бородатый в щёлочки заползает, кусается, прохватывает до костей. У Липки, видно, сегодня работы много, ещё к окну заветному не подошла или начальник отправил в город за бумагами. Час прошёл, второй просвистел – небо ясное как око, ветрище свирепый норовит шапку отнять, рыбаки сидят неподвижно, как тюки, на лёд сброшенные. Только не унывает Вадим, очень у него весело на душе. Ещё час ликует, дожидается, а толку – чуть. Здание стеклянное окнами на солнце поблёскивает, по небу облачка пушные снуют.

Потом ещё один запоздалый рыбак явился. С большим рюкзачищем. Сноровисто перемахнул через парапет набережной, с колеса умело соскользнул. По льду шёл важно, будто он тут самый главный, окончательный и заядлый рыбарь. Остановился поодаль, рюкзачище скинул, потоптался на одном месте, что-то выискивая на снегу. Потом этот самый «рыбарь-главарь», как его Вадим про себя с ухмылкой обозвал, буравчик крутил чинно, снасть распаковывал степенно, голыми руками без рукавиц распутывал леску, словно нет никакого ветра и мороза тоже не наблюдается. Скамейку разложил, уселся, нахохлился, примкнул к местности, влился в окоём. И снова всё застыло.

Уже за полдень перевалило, тучи неведомо откуда сползлись, застелили небо мешковинами, стало пасмурно. Подумалось Вадиму, что не помешало бы сейчас пообедать. Оно ведь ухи, каши гречневой, кулебяки мясной, сосиски бумажной или чего пожирней хочется всем, независимо от того, что в кармане – копейка или дыра. А тут ещё нависли над головой тучи тяжёлые, будто заиндевелая на морозе шерсть. Чайком согреться потянуло, под одеяло упрятаться захотелось, к печи-батарее повлекло. В миг единый, как Вадима отравили: переменился, угас, надоело на льду ошиваться, ветер зубатый обледенил, от послания перестало кидать в жар. Удаль поутихла, и ждать Липкиного расфуфыренного появления устал он. Нагнулся, тряпицу досадливо скомкал, деловой, хмурый, как все, чья сеть без улова осталась, как тот, кто зря на реке околачивался да с пустыми руками домой плетётся.

Долго карабкался Вадим на набережную, морщился, частил и рядил не по-дружески всё вокруг, надеясь хоть чёрным словцом зажечься и вытащить тело своё промёрзшее на берег. Подумалось ему тогда, что хватит: побывал на реке, помелькал среди рыбаков, навестил Липку, выполнил Симонова-чудака совет – пора и за дело браться. Но на этот раз не спустя рукава, а закатав их прилично, повыше локтя. Кое-как, поднатужившись, на набережную выбрался, притопнул на тротуаре, снег с сапожков обстукивая, и быстро пошёл прочь, от души намереваясь теперь новый стол соорудить, новую скатерть нажить и закуски ещё получше прежних выгадать. Молодцом вдруг стал, словно живой воды глотнул, словно минул его чёрный срок. И всё бы хорошо, да только от реки холодом потянуло, тоской какой-то свежей, сырой облобызало душу. И зачем он обернулся? А там, под тучами тяжёлыми, серыми, что ленно плывут, касаясь макушек домов, на льду блёклом и пасмурном, ссутулившись, чернели рыбаки. Сидели они важно, укутанные в крепостицы тулупов и пуховиков, попусту не шевелились, дружно замерли, затаили дыхание над лунками, будто колдовали. Тишина великая, чудная окутывала их нездешним покоем. А река будто осерчала: не искрил снежок, не поблёскивал, простирался между набережными далеко в обе стороны, доколе глазу видать, серый, строгий лёд.

Стоит ли гадать, куда назавтра спозаранку нетерпеливо собирался Вадим? Почему кальсоны под брюки натягивал, зачем фуфайку под свитер поддевал? Надо ли дивиться, что и назавтра не закатал он рукава повыше локтя. Ещё только светать стало, уж зубами поскрипывал, соскальзывая с набережной на лёд. Прыгнул и всё же огляделся, не наметилась ли трещина, нет ли полыньи поблизости, не слишком ли как у себя дома на реке распоряжается. Шапку съехавшую натянул, плечи расправил, пошёл торопливо, как по улицам да переулкам городским давненько не хаживал. И направился к тому берегу, к зданию заветному – плакат с посланием для Липки раскладывать.

Несмотря на утро раннее, на цепкий холодок да на хлёсткий ветерок, по левую руку, ближе к мосту Нагатинскому, уже сидит съёженный рыбак. Кажется он хмурым и неприветливым в пятнистой промёрзлой куртке. А по правую руку, ближе к Тульской, вкусно дымит папироской незнакомый бойкий человек. Уж очень он непоседлив: возле рюкзака крутится, поправляет сиденье, из термоса пар выпускает, а от ветра бородатого его охраняет оранжевая брезентовая палатка-ветролом. Трепыхается эта палатка при каждом порывистом дуновении, как флаг, за версту видна и говорит о многом. У кого деньги водятся, тот рыбачит на морозе с удобством, у кого карманы целы да в них рублёвые царства шуршат, тот всё себе обустроит со вкусом, у него термос новенький аж сверкает и приёмник маленький в ухо поёт. Не стал Водило заострять внимание на чужой доле-прибыли, от побрякушек красочных отмахнулся. Решительно к вчерашнему месту подошёл, измятую простыню с посланием Липке-бесстыднице развернул, осмотрел уже без особого восторга. Сегодня школьной какой-то показалась ему эта затея. Вроде как за одноклассницей-девицей бегает по пятам. Будто с Липкой этой не жили они, не нежились на этой самой простыне два с лишним года. Не осчастливила его сегодня затея, а кислятиной какой-то да нескладным душком стала отдавать. Но всё же решил ещё полчасика покараулить, потом стрельнуть у куркуля с оранжевой палаткой сигаретку и тогда уж срываться с реки окончательно.

Притопывает Вадим на морозе возле своего послания, снежинки мимо него пролетают целыми хороводами, время сквозь него струится стаями секунд. В левом сапоге сбоку подошва прохудилась, через щель носок синий виднеется. Ноги отсырели, пальцев уже не чувствуется. Нет в Вадиме вчерашней удали, не очень-то верит он, что сегодня возникнет на его призыв у парапета набережной Липка румяная, обёрнутая в платочек пушистый. Не из гордыни кипучей, не из ревности жгучей он морщится. А и вправду не ведает, будет ли счастлив Липку лукавую повидать, растопит ли нежность обиды-огорчения, сможет ли искренне девку расчётливую, с глазом чёрным снова к груди прижать, захочет ли её обратно к рукам прибрать. А раз так, на кой ляд затея с посланием, если опаска и недоверие подзуживают восвояси вертаться. А уж там, у себя, в четырёх стенах, можно до бесконечности по Липке маяться, берега её кисельные попрекать, реки её молочные вспоминать, руки её нежные, пальцы хваткие чувствовать на своих плечах. Ещё больше призадумался он, да так крепко в себя ушёл, что посумрачнело его лицо, стало один в один с рыбацкими обветренными личинами. Всё сверлил тяжёлым, испепеляющим взглядом лёд. Точила его дума острая: раз нет доверия к девке, раз противоречивые течения колышут туда-сюда, стоит ли из-за неё метаться? Вдруг усомнился: разве в Липке вертлявой вся скатерть жизни заключается? А если так, зачем её призывать-одомашнивать, гадюку снова на груди отогревать, чернавку крашеную в сердце впускать. Всё глубже буравил Вадим взглядом лёд, до самой сути хотел докрутить и в холодные воды правды окунуться. А ведь месяца три назад собирался он бесповоротно с Липкой этой всю жизнь прожить. Был готов до старости терпеть её выкрутасы. Помада жирная бурая, серьги пудовые из фальшивого серебра милыми сердцу казались. И духи цветочные приторные не сковывали вдоха-выдоха. Ещё вчера был уверен Вадим: куда ни гони, как ни беги, всё равно ему от Липки не уйти, потому что она – попутчица долгожданная из маменькиной сказки, пассажирка заколдованная, ненаглядная. А теперь вот не уверен, нужно ли Липкой душу травить. И кажется ему от сомнений, что сейчас возникнет под ногами трещина, в ней блеснёт вода – тёмная, как старинное серебро, суровая, как мутное зеркало, и проглотит молодца, ввергнет в студёное февральское забытье без конца и края.

Глубоко пробуравил он лёд, но до самого дна не достал, не додумал. Вдруг окатило его с головы до ног. Липка! Нет, не она объявилась перед затуманенным взором. Не гудок поезда с метромоста заставил похолодеть. А как будто голос Симонова неожиданно раздался из-за плеча. Замер Вадим, прислушался: и вправду, из-подо льда вырвался голос знакомый, сиплый. Не шептал, а ворожил-приколдовывал. Вздрогнул Вадим, растерял думы, позабыл сомнения, обернулся. Из норы капюшона глянули ему в лицо глубокие внимательные глазищи того самого рыбаря-главаря, который вчера позже всех на реке объявился:

– …дочку со школы велели встретить, идти мне надо. До дома доведу, за уроки заставлю сесть и тут же назад. – Рука с часами метнулась к обветренному лицу Вадима. – Самое большое минут сорок. За удочками пригляди, рюкзак покарауль, я мигом вернусь.

Переминался неохватный рыбарь-главарь, похрустывал снежком. На морозце пыхтел, хитровато щурился, про себя гадая, на что этот парень способен, не бросит ли снасти, не приберёт ли к рукам ящик с блёснами, не залезет ли без спросу в рюкзак. Не смущался и Вадим, раз выпал случай в лицо настоящему рыболову взглянуть, изучал-примечал, что это, когда человек рекой болеет. И в наружности этого «главаря» ничего особого не приметил: встреть такого в метро или на улице, пусть даже он будет с рюкзачищем неохватным за спиной и в огромных чумазых бахилах, – не догадаешься, что любой свободный день, невзирая на мороз и ветрище, допоздна околачивается человек на льду, посреди Москвы-реки. Докрасна обветренные, бритые тупым лезвием щёки могли бы натолкнуть, что мужик этот – обычный базарный торговец или продавец газет-журналов из перехода. Промороженный нос, пожалуй, и выдаёт, что обладатель его не откажется от рюмки-другой. Пуховик на нём вытертый, куплен сто лет назад, когда-то был роскошью, а теперь – рванина. А выражение у мужика растерянное, грубоватое, встреть такого не посреди реки, а где-нибудь в сутолоке городской, на Арбате да на Тверской, подумаешь, не забулдыга ли, и на всякий случай посторонишься легонечко, чтоб одежду об него не запачкать.

– Чего в молчанку играешь? Говорю: отойти надо, посидел бы ты, мою снасть покараулил, часа не пройдёт, вернусь, – снова взметнулись часы с затуманенным от царапин стеклом Вадиму под нос.

И вот идут они, Водило Вадим и этот сиплый мужик, что в их хмурой рыбацкой шайке за главного сойдёт, идут по реке Москве, по самой её середине. Рыбарь-главарь указывает: «Вон мой бидон». Рядом, из чего повезло, самодельное сиденье устроено, на него тычет: «Располагайся, карауль. Да под ноги смотри, лесу не оборви, косолапый».

Тонюсенькая леска в лунку тянется, там глубоко во льду виднеется чёрная зяблая вода. Что в ней затаилось – неведомо. Усевшись на жёсткое мёрзлое сиденье, наблюдал Вадим, как рыбарь-главарь уходит. Даже он в своих громилах-бахилах всё ж пару раз легонечко поскользнулся, кренделя для равновесия выплясывал, дотошно руками размахивая, – хоть смейся, хоть плачь. Ближе к набережной уж очень заспешил, на колесо вскарабкался без усилий, перемахнул через парапет без труда и тут же превратился из окончательного и заядлого рыболова в городского прохожего. Капюшон скинул, шапку поправил, пару раз по асфальту притопнул, сбивая со штанов снег. Не шёл, а важной птицей вышагивал, громилами-бахилами по тротуару вышаркивал. Переменил его берег, со стороны вроде и знать не хочет этот посторонний прохожий, что в такой час на реке творится. Не оборачивается, на лёд не глядит, а чего-то вдали высматривает. Пуховик одёрнул, снег с рукавов отряхнул и затерялся возле моста, нырнул в город, исчез в Москве.

Час сидел Вадим, разглядывая здание стеклянное. Унялось нетерпение, в кои-то веки по полочкам всё разложилось. Но всё равно странно было, почему Липка не прибежала: мужик у неё новый или стряслось что-нибудь, заболела, на работу не ходит? В общем, поначалу даже не глянул он в сторону удочек, всё никак свою затею с посланием забросить не мог. Шуршали по набережной машины, пролетали вороны, мелькали продрогшие прохожие. И никто не бежал к Вадиму в объятия, никто к нему не спешил. Тогда он в воротник зарылся, шапку на лоб надвинул, голову уронил на кулак. Сидел, а перед глазами уходила вдаль заключенная в кандалы льда река. Вздохнув, снова признался Вадим себе, что можно теперь выбросить из жизни два с лишним года, потому что истрачены они на ветер. Много было хорошего, а сколько ещё намечалось, да разом всё сорвалось: ни девки-самоварницы, ни работы, ни синего корыта-авто, ни прочих необходимых для счастья закусок. Последние два месяца Вадим, как мог, гнал прочь такие раздумья и вот теперь, возле лунок рыбаря-главаря, всматриваясь туда, где ледяной рукав реки теряется за поворотом, не понимал совсем, куда ему деться. Удивлялся, как это людям не совестно говорить: что ни делается, то к лучшему. Разве можно к лучшему оказаться в дублёнке заношенной, в шапке отцовской на Москве-реке, на самой её середине, в мороз трескучий, возле чужих снастей?..

Потом вспомнил, что не просто так сидит, его ж караулить оставили. Осмотрелся: рюкзак на месте, бидон и ящик – тоже. Хвать, одна удочка не в порядке: кивает, приплясывает, будто рассказать чего норовит. Растерялся Вадим, обещал же главарь, что вернётся через час, а что делать, если удочка забеспокоится, – умолчал. Огляделся Вадим по сторонам, рыбаки соседние далеко, закопались в телогрейки-тулупы и не видят, что вокруг происходит. Замер Вадим, затаил дыхание, надеясь, что удочка уймётся, но не тут-то было – пляшет, дрыгается, того и гляди, переломится, как тогда перед рыболовом объясняться. Скинул он перчатки, удилище холодное и хрупкое донельзя. Дёргается, мается, вглубь за собой утянуть норовит. Неизвестно, сколько Вадим вокруг лунки топтался, в воду чёрную, студёную заглядывал, выясняя, чего там такое прячется-чудит. Было ему совестно, чувствовал он себя неумехой, с которого пять потов градом сыплются. Извёлся, истоптал снежок сапожищами. Вдруг раздался человеческий голос поблизости:

– Да ты смелее, на себя… только не срыву, а спокойно подтягивай. Не спеши, вот так.

Стёр он испарину со лба, оглянулся, а это парень в синем пуховике. Стоит в стороне, за мучениями новичка наблюдает из-под бровей, но под руку не лезет.

Хрипнул Вадим о помощи, вдвоём кое-как вытянули леску из лунки и окунька на крючке достали. Очень уж возмущался этот окунёк, что его из воды на мороз выдернули. Между небом и льдом приплясывал, чешуёй поблёскивал, капли во все стороны рассыпая. Не успел Вадим опомниться, не успел объяснить помощнику, что совсем не рыбак, а оставлен за снастями присматривать, уже новое происшествие набирало ход. То ли от беготни вокруг лунки, то ли от блеска рыбьей чешуи зашевелились рыбаки, стали из крепостиц-тулупов выбираться. Кое-кто не усидел, встрепенулся и, разминая затёкшие ноги, растирая замёрзшие руки, ринулся улов смотреть.

Первый зевака-рыбак глянул на окунька без зависти, закурил, посоветовал подтянуть вон ту кормушку и лёд на лунках сколоть. Удалялся он вразвалочку, не тревожась, крепко ли под ногами, не врёт ли лёд своей мраморной белизной.

Второй окунька обозвал дураком, ухватил слизкого за бока, из жабры его крючок рванул, изо рта мормышку вытащил, протянул Вадиму. По ходу дела удочку осматривал, сгибал, леску слюнявил, прищуривался. Когда крышку от бидона откупорили и рыбку ошалелую туда пустили, третий рыбак подоспел, окуня окровавленного из бидона выудил, усмехнулся и пробурчал чего-то самому себе.

Снежок вокруг лунок бахилами штамповали, валенками следили, хмыкали непонятные чужому на реке человеку рассуждения: про мормышки, про мушки самодельные, про лупцующее глухозимье, которое затянется до марта, а то и с апрелем не отступится. Вадим рыбаков разглядывал, интересовался, что это такое, когда люди целыми днями на морозе посреди реки ошиваются. Сначала думал, какие-то лишние лодыри и забулдыги, оказалось – ничего, нормальные мужики. Как и всегда, на реку заявились кто в чём горазд. Занятней всех, конечно, парнишка из оранжевой палатки, у него бахилы крепкие, ни разу не чиненные, и брючки стёганые, горнолыжные. Он из всех самый общительный, потому что мало его снаружи Недайбог точит и ничто-то его изнутри не гнетёт. Дымок пускает, пепел отряхивает в сторонку, сигарету держит к небу дымом, пользуясь случаем, расспрашивает: как подсекать, чем прикармливать, сколько блеснить полагается. За это в благодарность какой-то аппарат показывает, рыбаки дивятся, вертят аппарат с уважением, на парня поглядывают с завистью, а он и рад. Только этот своей чистой одёжей изо всех выбивается. Остальные напялили для тепла валенки ветхие, бахилы самодельные из резиновых сапог, свитер линялый, пиджачишко выцветший, брюки ватные, шарфы захудалые, шали тёщины. Но на реке смотрятся убедительно, по льду бродят уверенно. И какая-то у каждого хитреца в глазах светится, словно знают они чего-то, да умалчивают, словно наблюдают, да выводы таят по запас. И хитреца эта сквозь лёд прозревает, сквозь сотоварищей просвечивает, посерьёзнее она, чем какой-то там рыбный аппарат.

Парень в пуховичке рукавицу синюю стёганую снял, руку тёплую с ровненькими ногтями протянул и говорит: «Я – Иван Загуляев. Если что, подходи, где оранжевая палатка, – мог бы и не показывать, и так ясно, – у меня кофе с собой, горячий…»

Тут всех рыбаков вместе с Иваном Загуляевым как ветром сдуло – устремились в Кожуховскую сторону, где самый крайний вскочил, рванул, и блеснула на фоне снега, заиграла на солнце щучья чешуя. Рыбаки эту игру обворожительную сразу приметили и побежали, не заботясь, твёрдый под ногами лёд, не попадёт ли сапог в прорубь припорошенную, не ступит ли на проталину хрупкую. Кто в крепостице сидел, тоже ладони ко лбу приставил, сорвался на чужой улов дивиться, удочки-кобылки глядеть, наживкой интересоваться, хитрости выпытывать. Один Вадим нерешительно переминается на своём месте, неудобно чужое удилище бросить. Да и к чему? Что он, рыбак какой-нибудь, что ли?

В Кожуховской стороне, далеко от моста Нагатинского, по которому метро туда-сюда народ возит, толпятся мужики, щуку первую за эту зиму празднуют, друг дружку сигаретами угощают. Лунки позабыли, удилища позабросили, тишину соблюдать разучились: шумят, галдят, удачу обсуждают. Один Вадим в стороне, далеко от них суетится, не знает, как леску распутать, как её обратно в воду забросить, не имеет понятия, что на крючок нацеплять, не ведает, сколько катушку отматывать. Крутится, злится, что не выспросил побольше премудростей, и побаивается: вернётся рыбарь-главарь, рассердится, заругает и обматерит. Тем временем все до единого снова потихоньку разбрелись по реке, каждый обратно уселся, удочки проверил и замер. Решил тогда Вадим прямо как есть леску с голым крючком в лунку спрятать. Тут же катушку слегка отмотал, в тёмной воде все висюльки-мормышки скрыл, облегчённо вздохнул, а сам забеспокоился: что-то хозяин не возвращается, час-второй пролетел, а его не видать.

Неизвестно, сколько ещё прошло: он дублёнку запахнул и в прорубь, где кормушка, глядел, гадая, что там в холодной воде водится, какая рыба на дне дремлет, сколько мелочи спросонья без дела снуёт, у кого с голодухи жор великий разгорается. Ничего не открыла вода, все тайны берегла.

Пыхтит Вадим, ждёт событий, а кругом – речная тишина. День скатывается к вечеру. Снежок редкий, липкий с неба сыплет. Лёд занесло, поблёскивает всюду добротный пушной ковёр. Вадим с мороза побелел, задубел, задремал. А сам даже сквозь сон скучал, как там Симонов, чем живёт, что у него новенького стряслось. Давно знает Вадим Молчальника, много ему всяких чаяний да жалоб выкладывал, в плащ ревел, радости к нему первому в горсти нёс, и сейчас, сквозь дрёму морозную, такая его тоска пробила: как там Симонов, о чём молчит, что за думы про себя припрятал?

А проснулся он чудом – кто-то по плечу колотил, со всей мочи в спину тумаки рассыпал. Вздрогнул Вадим, глаз приоткрыл, лицу своему чужому да обветренному подивился. Оказалось, какой-то мужичонка в хилом тулупе:

– Пора вставать, человечище, смену отработали. По домам собираемся!

Попытался Вадим привстать – ноги на морозе совсем задубели. Осмотрелся: уж почти вечер. Рыбарь-главарь так и не вернулся. Небось сел за математику с дочкой, срезался на первой же задачке, неудобно неучем казаться, вот и пошёл решать уравнения, выпал временно из белого света – нет его на реке, позабылась снасть. Потоптался Вадим, кое-как согрелся, одумался, почти ожил. Быстро-то как стемнело. Над рекой налились фиолетовые сумерки, воздух сделался свежий, жгучий, с крыжовенной кислинкой. И, будто по взмаху какой-то бойкой Настеньки, вмиг вдоль набережных зажглись фонари.

Только темнота чуть-чуть загустела, учуяли рыбаки, что ночь подступает. Засуетились, заспешили, жаль, впотьмах не разглядеть, что они там руками сучат, что обветренными губами в лунки и проруби бормочут. Только и видать, как тени, пригнувшись под тяжестью рюкзаков, бегут к берегу, спешат по домам. Дальние уходили поодиночке. А кто невдалеке друг от дружки удил, брели парами. На ходу дымили, громко балагурили, на берегу прощались выдубленными на морозе ручищами.

А мужичонка в тулупчике не уходил, всё на небо поглядывал, скорее всего, напрашивался поговорить. И очень уж рыбак этот был горемычный на вид. Щёки у него впалые, под скулами сквозные дыры намечаются. Штанишки на нём тренировочные, плюгавенькие, не греют совсем, не сберегают тепла, ветер их во все стороны треплет. Того хуже сапоги резиновые, которые лучше бы летом по грибы таскать. Куда они годятся, когда целый день на морозе сидишь, недоразумение одно, а не сапоги. Тулупчик на нём, как на пугале, болтается. Рукава короткие, рукавиц нету, на пальцы узловатые смотреть зябко. Хоть и хилый какой-то да развинченный человек, всё же хорошо, что не уходит. Хотел Вадим тягой вечернего рыболова к общению воспользоваться, поболтать, а потом невзначай отдать снасти рыбаря-главаря. Только решил Водило к просьбе перейти, мужичонка от неба отвлёкся, руку для приветствия протянул и объявляет:

– Топтыгин я, если запамятовал. А вообще-то, Вадим, стыдно закадычных друзей забывать. Не здороваешься, ходишь как чужой. Нехорошо и обидно это.

Вадим растерялся, а Топтыгин бойко продолжил:

– В прошлом-то году ты каждый день объявлялся. Всё какие-то новые хлыстики, колокольчики накупал. На тебя, бывало, не наглядишься. Просто это мы молчок, а про себя примечали: вот же, загорелся человек. А с чего в этот раз поостыл? – хмыкнул, а сам Вадима в упор разглядывает.

Заготовленные слова разлетались из ума, как пугливые синицы, ни одно не поймать. Понять Вадим ничего не может, на всякий случай смущается, отчего-то виноватым прикидывается. И уже потихоньку начинает думать, как бы от этого чудака отвязаться. А Топтыгин за день проголодался поговорить и пошёл городить:

– Не секрет – безрыбная наша река. Отбросы одни в ней бултыхаются, уток лет пять ни одной нет. Чего ждать от такого водоёма? Если мелочь где-то шла, и ту, наверное, в верховьях забагорили. Одних мальков да костлявых плотвиц нам оставили. Нет рыбы – да разве в рыбе дело? Нет клёва, и шут с ним, разве в клёве счастье? А ты всё равно не теряйся. В прошлом году за это, помнишь, декабрь щукой зубастой, торовастой тебя наградил. Ну, не бывает, чтобы каждый день по щуке удавалось…

– Погоди, отец, – возмутился Вадим, – ты в темноте обознался. Принял меня за кого-то из вашего брата.

– Что будешь делать? Ни в какую не признаёт. Зазнался, братец. К тебе теперь не подойди, не подъехай? Скажи ещё, что реку не помнишь, что моста вон того в глаза не видел. Между прочим, ты в тот раз под Новый год одолжил у меня ледоруб, а не вернул. Но я не обижаюсь, держи на здоровье, раз надо, я уже новый присмотрел…

Тут не сдержался Вадим, перебил понаглей:

– Погоди-погоди. Обознался, говорю. Весь прошлый год я как лошадь работал: ночами барыньку Мандолину в забегаловки подвозил, в благодарность она мне в окошко доллары швыряла. Платила неплохо. Иногда ночью её покатаешь по городу, можно месяц человеком жить. Жаль, что остепенилась она теперь и делась куда-то за рубеж лечиться. А днём я подавно не мог ни час, ни другой провести на вашей реке. Я делом занимался: начальника поджидал. В конторе у него с компьютером играл, улыбу лыбил, с поваром на деньги спорил, с секретаршей кадрился. Ногти чистил, курил, зажигалкой чиркал. Это когда повезёт, когда день удачный. А бывало, с утра до позднего вечера начальника на встречи его подбрасывал, на стрельбища подвозил, в рестораны подкидывал. Частенько в такую глушь беспросветную заносило, чувствовал, что делишки тёмные затеваются, а всё равно ехал. Какая мне в прошлом году рыбалка? Впотьмах спутал ты меня с кем-то ещё.

А Топтыгин всё равно упрямо головой мотал, ухмылялся и ворчал своё:

– В том-то и дело: уверен, не обознался. Топтыгин на глаз остёр, напраслину городить не привык. Раз утверждаю, что весь прошлый год сиживал ты с нами и рыбалкой горел, значит, так оно и было. Мне видней. Может, приснились тебе автомобили и начальники, возле лунки на морозе иной раз и не такое почудится. Вот, к примеру, Творожич, мой закадычный приятель с работы. К нему на холоде всё время женщина объявляется, для других присутствующих невидимая. Говорю: на том вон месте, год назад, выпросил ты, Вадим, у меня дедов ледоруб… Ну, срезался ты, ушёл с реки, со всеми бывает. А вернулся – дак и молодец.

Решил Вадим тогда, что спорить бесполезно. Сделал вид, что смущён, сыграл, что раскаялся. А сам отчего-то почувствовал, будто стекляшка Липкиного учреждения, набережные пустынные, мост Нагатинский и лёд мраморный – всё выскальзывает из-под ног, рассыпается в руках, расплывается в глазах, не за что ухватиться, ни в чём опоры нет. А Топтыгин щёки снегом растирает, за самолётом следит, в небо пыхтит и поёживается:

– Ну и ладно, хорошо, что снова встретились. Пока совсем не стемнело, пойдём-ка, тебя угощу.

И пошли они во тьме густеющей по реке Москве. Снежок валил, будто спешил повсюду к полуночи дорогим ковром расстелиться. Торопливо вышагивал Топтыгин отмёрзшими ногами в резиновых сапогах: «хрум-хруп, хрум-хруп». Вадим вослед мелкими шажочками в сапожках замшевых откликался: «крип-крип, крип-крип». И выходила у них целая музыка. В темноте синеющей, при свете огонька зажигалки, присел Топтыгин на свой рюкзак. Вадима, как гостя, усадил на стуле раскладном рядом. Помолчали. Протянул Топтыгин Вадиму две заледенелые баранки. Пошарил за пазухой, извлёк оттуда на тесьме фляжку малую. Подробностей не видать, но, судя по всему, – не пустая.

– Отведай моего самогона, он безбрежный, дюжий и напористый. Жаль, с рыбой снова не посчастливилось, закуска бедновата. Но ты всё равно на, пригуби.

И глотнул Вадим. И обжёгся. Ожидал он, что рыбак этот чудной тоже следом напёрсток-другой откушает. А нет, отстраняет Топтыгин от себя фляжку малую, головой непримиримо отнекивается:

– Не могу! Гляди, от жажды ссохся, не полагается мне. Зачем фляжку с собой таскаю? Подарок это для тепла, для храбрости. Силу придаёт самогон, даже когда он просто за пазухой шепчет. В темноте не страшно с ним, на морозе не холодно, на пустыре не одиноко. А глотнуть никак нельзя, а то дрянь со мной большая приключится, – и он тыкнул Вадима локтем в левый бок, – ветер дунет с севера, вьюга налетит с запада, мороз пробьёт насквозь. Без рук оставят, без ног, без топорёнка. Чем тогда прикажешь удить? Как домой добираться? С помощью чего существовать? Нельзя мне ни глотка. А сам-то пробуй. Убедишься, какая сила с тобой сдружится. Увидишь, какая уверенность повсюду в мире возникнет.

Дальше не расслышал Вадим, трёх глотков хватило. Вот уж лёд под ногами пошёл валунами. О многом он хотел расспросить Топтыгина-рыболова: про тайный смысл посиделок этих на льду и как удачу свою здесь на реке возвращают, про этого рыбаря-главаря, подсунувшего ему снасти, и про Ивана Загуляева, который помог окунька вытащить. Но сорвался с места, вбок его повело, уж и бултыхнуло, уж и швырнуло из стороны в сторону. Топтыгина из виду выронил Вадим, побрёл по реке наугад. А внутри сделалось у него всё обожжено, словно обварили-ошпарили. В голове камень неохватный разросся, за камнем тем бездорожье: за кого себя выдавать, что пытать, к чему льнуть, – всё занесло снегом, ничего не ясно.

Вечером состряпала Зима-молодица звонкий морозец. Всё равно он не трезвит, не проясняет. Шатается Вадим, шарит в темноте: нет никого, только снег сыплет колючими горстями в лицо и вдалеке долгуши в пробке гудят. Смутно сделалось у него на душе, взбаламутилось. Вот уж и засомневался: неужто правда, что мужичонка Топтыгин толковал, неужто много лет подряд ходит Вадим на реку, а всё остальное – сны, мечтания, видения да муть? Волнуется Вадим, дублёнка на нём распахнута, шапка слетела, всем ветрам он открыт, перед любой трещиной льда, перед всякой прорубью и проталиной как дитё малое, как котёнок слепой. Болтался, кружил, вытанцовывал. Руками кренделя выписывал, ногами на снегу узоры вытаптывал. А ночь выдалась чернявая, редко фонари набережной выхватывали, тут – клочочек шоссе, там – рог трубы.

В тот же самый час, не по чистой случайности, а с рассчитанным и метким умыслом брёл по припорошённой Нагатинской набережной сам Лай Лаич Брехун, Собачий царь. Следовал от Тульской сумрачной глуши в окружении закадычных слуг, вертлявых псов. В потьмах замоскворецких хлопали на ветру полы его кожаного плаща, да с чужого плеча. Снежком поблёскивая, развевались в сини ночной патлы нечёсаные. Бряцали-клацали латунные пряжечки на сапожищах. И серьга пудовая в левом ухе качалась.

Забулдыги-псы блохастые стылый ветер московский нюхали. Тени придорожные облаивали. На прохожих сдавленно рыкали. Чуял Собачий царь неумеху где-то поблизости. Пропадающего бездаря, что с простой своей сказочкой не справился, давненько заприметил Брехун. Уж два месяца, как взял след. И сегодня наконец решился Лай Лаич с нерадивым Водилой встретиться. В глаза ему заглянуть, ил со дна душонки вычерпать, жалобы да отчаянные просьбы выслушать. А потом уж решить, что к чему. Неспешно эдак, снисходительно, приближался Брехун к мосту Нагатинскому, будто за день дюже уработался, от всего вокруг не в меру утомлён. На лице он нёс пудовое спокойствие, на устах нёс ухмылку многозначную, сам украдкой принюхивался и приглядывался: нет ли захудалого поблизости, не бредёт ли навстречу беспелюга, не проносится ли мимо в бездорожнике горемыка, со своей судьбой несогласный? В свете фонарей искристых щурился Лай Лаич, что-то чуял в двух шагах, совсем поблизости. От морозца и от нетерпенья скалился. Жёлтыми клыками поблёскивал. Хитрыми глазёнками быль прозревал. Но впотьмах никого не находил.

Не понял Вадим ничего. Только голова разболелась от самогона на вечернем хлёстком ветру. Надеялся, может быть, не ушёл Топтыгин, а погасил спиртовку, наблюдает самолёты и зимние белые звёзды где-нибудь поблизости, в темноте. Ох, странный человек этот Топтыгин, вроде бы кроткий, а будоражащий. Надо от него держаться на расстоянии, беседовать с ним осторожней.

Ветер гуляет по реке, засыпает Вадима колким снежком. Вот уж стали его шаги увереннее, лёд под ногами перестал ходить из стороны в сторону, вернулась река в берега, прояснилась темнота. Прорубь и лунки главаря-рыбаря по правую руку нарисовались, за вечер удочки почти вмёрзли. Сколол Вадим лёд, удочки смотал, из бидона мёртвого окунька выплеснул. Рюкзачище на плечи взвалил. И отправился наутёк. Не помнил он, как на берег взобрался. Срывался, падал, лежал лицом в лёд. Смеялся, плакал, а снег его за щёки покусывал, в подбородок впивался осколками.

Когда шёл он по набережной, запыхавшийся, по лицу текли ручьи талые. Никого по пути не встретил он. Ни пса бездомного, ни захудалого прохожего. У метро заплутал, поплёлся пешком. В одной руке – чужие удочки норовили развернуться, крючками за дублёнку хваталась. В другой руке поскрипывал тяжёлый ящик с блёснами, бросить его как-то не решался, нельзя же так. Брёл Вадим напрямик по газонам. Лавочки перешагивал, лужи перепрыгивал, незнакомые заборы перелезал. Сквозь потёмки замоскворецкие ломился, огороженные ларьками площади да тревожные дворы, как придётся, напролом пересекал. Плутал, путал следы, чувствовал чего-то поблизости, а понять до конца не умел.

А назавтра, проснувшись затемно, крепко стал на свежую голову он раздумывать. Опознал его Топтыгин не случайно. Для чего-то ведь бубнил, что сном беспокойным была прежняя канительная жизнь. Может, так оно и лучше бы. Чтобы сном оказалось всё прошлое. Зато теперь уж точно проснулся. Одурь дрёмы развеял по реке.

Плохо только, горевал Вадим, что Лай Лаич Брехун, Собачий царь, не внушающий особого доверия, бродит по пятам, крадётся поблизости, поджидает вопля отчаянного, подстерегает стона да жалобы. И в любой момент готов вмешаться, пёсью лепту свою в жизнь внести. Догадался Вадим и о многих других неприглядностях, что человеку, крепко оступившемуся да спросонья ещё растерянному, быль способна преподнести. И решил он тогда окончательно. Одним махом огорошить обстоятельства. Хитростью отвадить Недайбога. И себя самого на морозце чуток остудить. Время переждать задумал он, усталость перебороть, тревогу по ветру развеять, горькую кручину растратить, бестолковую привязанность к Липке безвозвратно и навек позабыть.

Снова вспомнив совет Молчальника, сжал решительно Вадим в кулаке блесну. Накинул на плечи рюкзачище рыбаря-главаря, схватил его удочки. И скорее направился на реку. Рассуждая так: «Всё само собой прояснится. Всё как следует на морозце обмозгуется. Без надрыва, без сторонней помощи, без вмешательства блохастого Лай Лаича верное решение вздумается. Времени и тишины для этого возле лунок на реке в самый раз».

Глава 9

Лопушиха

Тропинки среди сугробов чернели, снег тревожился, скручивался карамелью, плакался хрусталём. По ночам волчица волчат считала. И прохватывали деревеньку Слепые Ветра. Гладил домовой Нехотка спящую Лопушиху мягкой лапой: по плечу, по ладони, по волосам. Поутру бежала неуёмная к колодцу, у Кручининой пожившей и в приметах сведущей выпытать: к добру это или нет. Спалось ей плохо. Кровать жёсткой стала, как зачерствелая горбушка. Слышала посреди ночи: чего-то всё чмокает Нехотка в сенцах. Под утро чуяла: по темечку недовольно стукает, висок щелбанами осыпает – аж голова трещит. Томился Нехотка в тесном вагончике, поскрипывал трухлявыми половицами в нетопленой кухоньке. Тарелками немытыми звякал, вилками почернелыми тренькал, недовольно позёвывал в неметёных углах. Не спалось ему без хозяина. Но пока ни разу не выл. И то Дайбог.

Дня прибавилось на куриную лапку. Семечко подсолнуха из полу проросло. Стебелёк тонюсенький, на нём два белёсых листочка, будто детские ладошки, в мольбе сложенные. И решила Лопушиха безо всяческих посторонних подсказов, что к добру это. Стала натужней ждать, вечерами в тёмное оконце глядела, по ночам до ломоты в затылке прислушивалась: не идёт ли кто из лесу. Извздыхалась, аж в два раза усохла. И лицом на десять лет состарилась, будто кислых яблок объевшись, – посерела и запасмурнела вся. К Крайневу глядеть котят не пошла, хоть три раза очень звал он: мало ли, мужик одинокий, насупленный, что ему ещё взбредёт в голову, кроме котят-то этих.

Раз, под вечер, нежданно-негаданно забуянил Нехотка, истосковался невесть почему. Подкатывался под ноги, тряпки во дворе раскидал, завалил возле сарая забор и сорвал рукомойник. А под утро за пряди нечёсаные Лопушиху издергал. Накинула она тогда халат байковый, побежала снова к Кручининой выяснять, к чему это всё. Помолчала-помолчала Кручинина, лупоглазо в окошко глянула, никого и ничего там не высматривая. Полотенчиком посудным руки вытерла, молчаливо и пристально из-под бровей зыркнула, будто водой из проруби окатив. Да к тому тихонько прибавила: «Ну, теперь со дня на день жди вестей».

Вылетали бабочки-капустницы, набухали почки чёрной смородины. День на день похожи были, будто цыплята, но всё не было от Лохматого ни строчки, ни весточки. Только кум, прохиндей двуличный, из Москвы Залесской названивал, виновато мямлил в десятый раз, что пропал Лохматый без следа, канул без вести, ищут-рыскают его по городу, но нигде ни живого, ни мёртвого, к сожалению, пока не нашли.

Зацвёл орешник, распустилась медуница, заурчали первые квакуши. Куприяниха Песельница, на опушке за оврагом похороненная, в пятницу под вечер в деревеньке объявилась и запричитала: «Ой, не спится, не лежится, всё по милому грустится. Не развеять Ветрам Слепым мою тоску-кручину. А как несла я милому кувшин бисера. Подвернула о горбатый камень ноженьку. Раскатился бисер по сотне дорог у наших ворот. Раскатился бисер над всем городом на двенадцать сторон. Не собрать его царю, царице, серой утице, белой рыбице. Ой, чиклясы вы, балясы вы мои». Страдала с перебором Куприяниха возле колодца. Полночи ведром на всю округу громыхала. А под утро в тёмный лес сгинула. Шептались-судачили, что к проливным дождям это всё.

Прилетел зяблик, защебетал под окном «пить-пить». Вернулась с юга коноплянка, трясогузка-ледоломка объявилась, но по-прежнему не было вестей от Лохматого. Сами собой руки Лопушихины отрыли на дне сундука чёрный платок, молью вроде бы нигде не изъеденный. Отряхнула она его. Отпрянула. Носить пока не стала, ведь надеялась. На спинку стула до поры повесила. И впервые в жизни затаилась, побелела, аж притихла вся.

Выходили из нор барсуки, из пней трухлявых ежи выбирались, из куч еловых муравьи высыпались. Раскрывала почки черёмуха, цвела калина. Понедельник, божий ключник, пролетал без вестей. Вечером Кручинина в песчаную несытную землю тыкву сеяла. И над грядками в юбке застиранной, в безрукавке овечьей по-старушечьи, без стыда, корячилась. Уж полгода, как перестала она горевать, что отцвела. Крайнев огурцы посадил в среду утречком, в сторону Лопушихиного вагончика изредка с прищуром поглядывая. А потом полдня сидел он на крыльце, белого котёнка с рыжим ухом гладил, задумчиво папироской в небо пыхтел. Но не вышла Лопушиха огурцы сажать, перестала отрывать численник, провалялась неделю в постели: не было в руках её владеньица, не было в ногах хожденьица, не было в груди дыханьца, ни к чему не тянуло наотрез. На спине лежала, в потолок облупленный пялилась. Семьдесят семь разноцветных дум передумала. Розовых, чернявых и седых. Ни на что не нашла ответа. И тогда уж вышла из берегов окончательно, в дыму непроглядном заблудилась, стонала в кромешном забытьи. Каждый день объявлялась к ней Кручинина, дверью скрипнув, у постели садилась, молчаливо с ложки кислыми щами кормила, гречневую кашу пресную через силу глотать заставляла.

Зацвели незабудки, заликовали жаворонки. Небо прохудилось, забренчал повсюду резвый дождичек, а за ним раскатился над лесом, над опушками, над далёкой просекой первый буйный гром. Шаркал впотьмах похмуревший Нехотка по вагончику, раскатисто кашлял на кухоньке и нестираное бельишко недовольно топтал.

А как в этот год благоухала черёмуха! Теплынью с просеки тянуло. Объявлялась утренняя заря Марфа в розовых шелках. Проплывала вечерняя заря Марьяна в голубом сатине. Развернулся дубовый лист в заячье ушко. Ночи стояли топлёные, огуречный год предвещая. Только вот безымянный игоша, годовалый младенчик Кручининой, под двуствольной яблоней похороненный, в солнечный полдень среди корней отогрелся и давай от щекотки смеяться. На всю округу поросёночком резвым повизгивал. Говорили, значит, урожай грибов этой осенью будет.

Суховей Здоровяка в деревеньку наведался, отворёнными фортками постукивал, вывешенные на заборах половики трепал. Как-то вдруг из пятки Лопушихиной выползла чернявая лягушка-проклятьице. И за холодильник ускакала. Значит, что-то теперь да наладится. Видно, порча всё же была. А кто учинил её, пойди угадай. Раззадорившись, духом воспрянув, разбираться под крыльцом Лопушиха затеяла. Шумно мусор всякий, бутылки порожние, ржавые банки консервные, спутанные мотки проволоки в здоровенный мешок сгребла, чтобы после в овраг снести. Нежданно-негаданно под крыльцом трухлявым, в ямке, проливными дождями проплаканной, почернелое своё понукальце нашла. В кулачок зажала, на кухоньке заперлась от пытливых глаз. Водочки две полные стопки залпом выпила, в фартук безутешно расплакалась и решила покуда об этом от людей смолчать. А на следующий день, в пятницу, восемь белых коз под окном вагончика пробежались. Но курица петухом не кричала ни разу – вот тебе и Дайбог.

Распушилась трава, обогрелась земля-именинница, предвещая урожай богатый, ведренный. Охая, на судьбу жалуясь, бабкиной шалью поясницу обмотав, высадила Кручинина картошки пять концов. А на следующий день Крайнев высадил синеглазки своей семь большущих гряд. Тармура-старуха на трухлявой лавочке сидела, на белёсом солнышке жмурилась и, приставив костлявую ладонь к бровям, неотрывно следила за кромкой леса, Ветра Лесного ожидая. А сажать ничего не думала. Только снова взошёл возле её погребка чеснок-заморышек, одичалый лук с горчинкой стрелами зелёными в небо нацелился.

Пошушукавшись, вздумали Крайнев с Кручининой учредить на огороде Лопушихином вдовий день. Рано утречком, не спросившись, объявились к ней с граблями, с лопатами. И давай листву прошлогоднюю на её огороде в кучу сгребать, мусор всякий в другую складывать, землю каменистую, спящую тормошить, будить, под грядки вскапывать. Будто руки хозяйкины отнялись-опустились, вроде как вдова она окончательно.

Выбежала Лопушиха нечёсаная, расшумелась, раскричалась, аж охрипла. Вилы из сарайчика выхватила, пошла пырять наугад. И помощничков-накликателей с грядок своих некопаных прогнала. Ну, тогда решили соседи проучить грубиянку, не на шутку хором разобиделись, разговаривать с ней перестали. Одна старуха Тармура и здоровалась. Помощь по огороду предлагала, как обычно: хоть за кружку крупы перловой, хоть за старый тулуп. Но потом Ветер Лесной с гулянки воротился, три ночи подряд повсюду буянил. А старуха Тармура, забоявшись, убежала от него подальше в лес.

Свил гнездо на кривой сосне дрозд-деряба, незаметно подступало время щей щавелевых с первой робкой кислинкой. Расползался по округе, дребезжал в закатных лучах сытный запах тушёнки и наваристый, вкусный пар. Пролетала над опушками стая перелётных серых уточек. В пятый раз по грязи, по чащобе в райцентр пешком наведавшись, получила Лопушиха на почте от Лохматого письмо запоздалое. Поначалу даже не поверила. В первый миг не совсем поняла. Оглядела конверт придирчиво. Ничего не нашла подозрительного: три неброские синие марки с Царь-пушкой, штамп почтовый, индекс получателя, адреса «Куда», «Откуда», как положено. Только почерк больно опрометчивый. Буквы слишком дерзко расшвыривал. Раскидал-разбросал цифры индекса. По нетрезвости, что ли? Или от тусклого света? Или, может, подгоняли – спешил? Взвыть хотелось, но сдержалась и не всхлипнула. На крик кричать хотелось, да стыдно, совестно от людей. Драгоценный конверт за пазуху упрятала. Как дошла до дома – и не упомнить. Объявилась в деревеньку по колено в грязи, растрёпанная. В рваной юбке, с исцарапанной в кровь щекой. Нос утёрла уголком фартука. Тесаком для резки сала конверт вспорола. Пальцами одеревенелыми листик в клеточку достала. Со слезами пять раз то письмо перечла:

«Эх, отшумело лихолетье, разбросало междометья, нынче в самом разгаре великий московский жор. Лихо рвётся еда в поле зрения. И спасенья от неё не найти. Куда ни гляну, всюду мечутся пельмени да дыни, сухарики, калачи, пирожки из печи на глаза бросаются, баламутят. Как тут кинешься наутёк – из витрин, из ларьков, с неизвестных лотков, из подвалов глухих, из тугих кладовых на рожон прут блины да мочёные яблоки, устрицы бесстыжие, срамные сосиски в тесте. Слойки с ветчиной, пироги с курагой в душу влезть хотят, ароматами рассудок окрыляют.

Нет надежды спастись телевизором: что ни час – пристаёт с майонезами. Улыбается из экрана молодая да чужая. Накрошила в чугун всякой зелени, редиски и огурца, перед носом тот чугун пронесла и ушла куда-то в синие двери, даже для приличия откушать не предложив. Йогурты в пасть суют, а лизнуть не дают. Маргаринами дразнят. Фрикадельки в большую кастрюлю сыплют: дым идёт, пар валит. И снова не угостили. По другой программе масло в тагане кипит, во все стороны квохчет. Капля в глаз летела, да не задела. Чебуреки румяные жарят, а лопаточка деревянная ловко их перевёртывает на другой бок. Не успел моргнуть, мимо рта на сковородку полетели кубики красного перца, колечки лука, морковные стружки, картофельные кружки. Неизвестные уму, не опознанные на зубок овощи вереницею в воздухе кружатся, в тагане тихонько о своём шипят. Им вослед под весёлую песенку с потолка в озерцо щей, сверкающее янтарями мясного навара, сыплется укроп. Котлы кипят чугунные, точат ножи булатные, пританцовывает да поблёскивает острая сабелька, рубит на круглой доске мясо для пельменей. Целая тарелка макарон с сыром перед глазами пляшет, каплями кетчупа плачет, умоляет, упрашивает, а притронуться не даёт. Потрескивает на природе костерок, изо всех сил рвётся на глаза шампур, телятиной унизанный, шипит и рыдает мясо уксусом да вином. Кажется, только руку протяни, марширует перед носом медовое мороженое, водят хороводы клубники, катается колесом чужой каравай. Льётся с неба пиво тёмное, по усам течёт, в рот не попадая. Уж покрылся экран жирной плёночкой, уж запахло вокруг сладкой водочкой, в довершение ко всему блинами с икрой откуда-то засквозило. Сократилось к еде расстояние, ноги задрожали, руки отяжелели, покачнулся белый свет вокруг, замутился свежий воздух, быль с небылью перемешались так крепко, как те овощи с майонезом: не отличишь на вкус и на цвет, где небыль, а где – быль. Вот уж корочка лука, в масле озолотившись, к щеке прицепилась. Откуда она взялась, скажи на милость? Оттуда же по всей округе расползается пар помидоров поджаренных, тушёной морковки и злого, хрустящего чеснока. Пропитались окрестности запахом чужих щей. Но сила воли не перевелась в человеке: стоит тело ровно, словно дерево, не шатается, никуда не бросается, только глаза бесстыжие в телевизор глядят. А телевизор и рад: жёлтым мигает, сиреневым слепит, намекает, что это всё баловство для разминки, настоящее испытание впереди.

Вот читает по листку Лукерьин сын, диктор о двух головах в смысле избытка ума-разума. Где небыль в его словах, где быль – пойди отличи. А прислушаешься левым ухом, выходит, повсюду от переулков московских до провинций заморских орудует Недайбог, подстерегает людей, шлёт им дули в конвертах, прямо с неба неприятности на головы сыплет. Обвалилась лестница в Кривоколенном переулке, придавила старуху-бухгалтершу.

Влезает в экран Сам-Первый, тихонько в микрофон плюёт, быль-то он причёсывает, приглаживает, а сказочку тоненькой ниткой подшивает, чтобы покрасивше казалась. От его слов нежданно-негаданно разворачивается на душе равнина, нет ей ни конца ни края во все стороны. Взялась-то она известно откуда: у каждого – со своей стороны. Гуляет по той равнине переменчивый осенний ветер. Нехватка холмов и укрытий повсюду намечается: ни деревца, чтобы ухватиться, ни лавочки, ни пенька, чтобы посидеть, ни табуретки бесхозной, чтобы маленечко успокоиться и как следует всё обдумать. Только рвётся во все стороны гулящий Ветер Перемен и повсюду мерещится Недайбог. Засевает телевизор душу такой тоской, что ради спасения жизни страшно хочется утешиться, забыться или наперекор всему повеселеть.

Это хорошо, если мысли крепкие в рассудке не перевелись. А то, иной раз растерявшись, позабудешь окошко зашторить. И накатит оттуда с тёмной улицы, из схороненного во мраке двора другая тоска – зашатаешься, не устоишь, почудится зов куда-то бежать. Посмотришь на себя свысока и опечалишься. Как током прошибёт, что не туда преуспел и не за той приударил. В этот самый момент, назло всему, хочется лицом похорошеть, два вершка к росту приобрести, плечами повзрослеть, одеться в белый костюм, умыться мылом сиреневым, и подмышки чтобы пахли земляникой. А не приобретается двух вершков, костюма белого нет, мыло всё перевелось. Ну, первым делом бежишь до ближайшего ларька, лишь бы дыру эту тёмную в груди, равнину бескрайнюю, окно косящее, телевизор назойливый забить, заткнуть, наесться и заснуть. И ничего не поделаешь, ведь еда – великое утешение в горе и в недоле, лекарство от скуки и подспорье от немой, беспричинной тоски, что набрасывается из тёмного окна по вечерам, особенно зимой, в феврале.

А голод с каждым днём всё сильнее жжёт, силы и кровь высасывает. Говорят, разгорелась эта хворь потихоньку, хата за хатой – незаметно завоёвывала город. Разучились люди удивляться да радоваться. Головами поникли. Неохотно слезли с тёплых печей, сорвались с табуреток нагретых, от перин пуховых оторвали сутулые спины да костлявые задницы. Заметались как угорелые, побежали искать веселья да забытья. Так-то жор великий московский разгорелся, так-то голод столичный буйный начался. И никого не помиловал на своём пути. А что дальше – потом доскажу. Идти надобно – зовут меня».

Ни «здравствуй», ни «прощай» между строк не найдя, ни отчаяньем, ни надеждой от письма не заразившись, растерялась Лопушиха. Аж холодным потом истекла. Самогона бутыль голубую, до краёв переливчатым пойлом полную, кинулась из подпола доставать. Но потом про больное нутро припомнила, освежила в памяти, как запрошлой зимой, перепив, неделю пылала. И решила сначала у Кручининой одолжить задушевный совет. Приготовила ей для примирения на халат материи байковой. Голову ломала, как бы это хитро выспросить, чтобы суть да дело из письма соседка вычерпала и чего-нибудь об умыслах Лохматого прояснила. А ещё задумала Лопушиха уломать-упросить громилу Крайнева, чтобы перевел он с мужицкого говора на человечий и чего-нибудь толковое из послания о Лохматом разведал.

Но назавтра, ближе к вечеру, захлопнула Кручинина перед носом Лопушихи дверь входную. Сучность свою в полный рост показать вздумала. На стук настойчивый не вышла. Чтобы причитания да всхлипы горькие от своей избы отвадить, телевизор на всю катушку запустила. А подношение, свёрток с материей байковой, так и лежал у неё на крыльце с тех пор нетронутый.

И вернулась Лопушиха в свой вагончик нетопленый ни с чем.

А ещё через день Крайнев от неё занавески задёрнул. Поначалу на крики Лопушихины всем телом он вздрагивал, с состраданием вздыхал раскатисто. А ещё тревожился, как бы это она стекло на терраске кулаком не вышибла, пятками колотя, не проломила входную дверь. Потом застыл Крайнев на табурете посреди комнатки с портретами родителей. На узоры ковра поглядывал, трещины печки осматривал, вспоминал всякое прошедшее и зачем-то сильно грустил. Побежали перед глазами его бывшие уточки, курочки, индюшки, цыпочки. Как наяву послышалась отцовская присказка: «Мужик, помирать собирайся, а землю паши!» От визгливых криков Лопушихиных наотрез он отмахнулся: что-то снова заныл левый бок, в который она вилами пырнула. Руки на колени уронил Крайнев, всхлипнул обиженно. Так выходить и не надумал.

– У, перемётный… Ладненько! – топнула ногой Лопушиха, чуть не проломив столетнее крыльцо. Кулаки в бока упёрла и решила назло соседям бездушным у кого другого, поверней да помудрёней, одолжить совет.

Час-другой обождав, выскользнула она в полночь пасмурную из нетопленого да тесного вагончика. По сторонам воровато озираясь, пробиралась по слякоти к той двуствольной антоновке, которая за поленницей у Кручининой три десятка лет чернеет, кислыми морщинистыми яблочками осыпая по осени всю округу. К дереву по-сиротски прижалась Лопушиха, в расщелину тоску-кручину вышептала, на соседей бессердечных нажаловалась. Щёку к коре прислонила, ухо к культе ветки прижала, письмецо Лохматого развернула впотьмах. Ожидала она, что игоша, безымянный младенчик Кручининой, под яблоней этой десять лет назад похороненный, проснётся, сжалится, да и разъяснит напрямик: как рассказ витиеватый истолковывать, на что письмо намекает.

Филин поблизости ухнул. Выстрелы вдали в лесу громыхнули. Где-то за спиной отворилась со скрипом калитка. Это Ветер Лесной бессонницей маялся, по деревеньке насупленно бродил. Время отяжелело, капали минуты наваристые, будто засахаренное варенье. Ответа всё не было. Эх, надо было завернуть в пелёнку погремушку, дудочку, парочку ватрушек с творогом и возле яблони гостинцы закопать. Напрягла Лопушиха слух, чтобы даже тихий шёпот уловить. Слышала: каплет где-то вблизи с рукомойника. Бьёт проснувшийся петух крыльями. И шуршит в сарае у Кручининой не то крыса дородная, не то хорь непоседливый. Неожиданно заскулил младенчик по-щенячьи, сначала робко, совсем тихонечко. А потом бойчей и жалобней. Пару раз, ни за что, басисто рыкнул. И на всю округу заголосил. Откликнулся на его лай плешивый Полкан кручининский. Захрипел с ним дуэтом Корж, цепной Крайнева. И волчица из чащи отозвалась. Похолодела Лопушиха, голову в плечи вжала, покуда её не застукали, кинулась к своему вагончику.

Весь остаток ночи в потолок она пялилась, глазами слезливыми хлопала, ничего понимать не желая, ни за что себя не браня. Но в глубине души всё ж саднило одно подозрение: не на Собачьего ли царя игоша указывал, не на Лай Лаича ли участие в судьбе Лохматого намекал? А чего там у них вышло – не дослушала. Эх, у кого бы знающего хорошенечко выспросить?

Неделю крепилась она. С любопытством жгучим, с тоской чернявой кое-как через силу справлялась. Всякое раскаянье избегая, кухню вымела, бельё перестирала, в подполе впервые за пять лет прибралась. И почти что совесть обхитрила. Но спустя ещё два дня, не выдержав, в самую темень бросилась с фонариком в лес, от живых, от мёртвых и от всякого зла подпоясанная армейским ремнем. Полнощёкая Луна скакала за ней вдогонку над еловыми колпаками. На вилы вместо посоха она опиралась, в телогрейку мужнину куталась, пристально щурилась под ноги, но всё ж тропинку, меж коряг петляющую, упустила. Побродила-покружила в четырёх соснах. Пропорола сапог заржавелым штырём, что торчал, окаянный, из земли. Под юбкой ёлки развесистой на трухлявый пенёк присела. Чуток поплакала. И отправилась дальше наугад.

Сели батарейки фонарика. Разрядился обмотанный лейкопластырем мобильный телефон. Пробиралась Лопушиха дрожащая по чащобе дремучей в кромешной тьме, от мира большого, от мира малого целиком и напрочь отрезанная. Дождь вечерний с еловых лап осыпался, мхи колючие под ногами чавкали, птицы ночные вопили, сосны-старухи поскрипывали, но только стук сердца своего она и слышала. Оглушительный, будто кувалду молотами в землю вгоняют.

Прыгали-скакали по чаще свои свистопляски Храпуша, Хрипуша, Зябуха да Дремлея, нежити лесные, золовки Недайбога. Подвывали, стонали, с каждым разом круг сужали, ручонки костлявые тянули, норовя горемыку ночную уходить-умучить, согнуть да скрючить. Но отвадила их Лопушиха вилами: наобум пырнула, по горбу огрела, по бокам наугад отдубасила, в овраг многорукий прогнала. И пошла себе дальше, не оборачиваясь, по сторонам не засматриваясь, семечки прошлогодние из кармана тулупа лохматого сожителя лузгая.

Волки вдалеке завывали, комары-толкуны на ухо зудели, сламывал-смарывал Лопушиху сон-угомон. Совсем сделалась она дрепой безвольной. Носом клевала, руками тяжелела, ногами заплеталась, но всё равно через силу пробиралась впотьмах. Ветки за тулуп цеплялись, по щекам царапали, за плечи хватали, будто намереваясь остановить, встряхнуть, назад вернуть. Прорывалась Лопушиха сквозь сплетённые хлыстики, перешагивала через коряги, перелезала через мертвые ёлки, хрустела по перине ржавых сосновых игл. Что мерещилось вдали и вблизи, отгоняла она рукой, стращала вилами, образным словцом превращала в дым. Еле ноги волоча, часика два наобум по чащобе поблуждала, из непролазного бурелома на опушку искомую всё же выбралась. Невысокий холмик Куприянихи в лунном свете сиреневом нашла. Без креста, без фотокарточки, без всякой метки тот холмик посреди опушки высился. Мхом и земляникой заросший. Положила к его подножью Лопушиха скромные свои подношения: сухарики бородинские, пошехонский сыр, два солёных огурца с позапрошлого года и бутылку самогона антоновского. На коленки опустилась, приложила ухо к земле: не слыхать ли оттуда шёпота какого? Но потом вскочила, попятилась, на бревно в сторонке уселась. Запахнувшись в тулуп, стала ждать, когда Куприяниха Песельница подношения щедрые унюхает и отужинает с превеликим удовольствием. Понадеялась, что сытая Куприяниха гостью ночную приметит. И захочет за угощение щедрое как-нибудь отплатить добром. Потому что сроду она справедливая. А ещё как поёт – заслушаешься. Приговаривала, бывало: «Старость только смерть и лечит». Страшно вылечилась от своих хвороб Куприяниха. Баня её поздним вечером вспыхнула, говорили потом в райцентре, что поджог совершён умышленно. И всех жителей деревеньки на допрос вызывали. Задохнулась голосистая Песельница. Отыскали её среди головешек обугленную. Хоронили в закрытом гробу. Ищет она с той поры в ночи лунные обидчика. И покоя не знает душа её. Утверждают, как найдёт поджигателя – расквитается с ним нешуточно и тогда уж навеки забудется.

Мошкара перед глазами роилась. Комары-толкуны лоб Лопушихин усеяли, ненасытно в шею впивались. Кукушка зимы чужие пересчитывала, будто делая на весь лес объявление об отходе от вокзала поездов. Ей в ответ из чащи подруга откликнулась. Леший рыжий по веткам сигал, осыпая шелухой прошлогодней. Крепко помнила Лопушиха главное: ни за что, ни в каком крайнем случае на опушке пустынной нельзя заснуть. А не то разобидится Куприяниха и утянет сонную тетерю под одеяло чёрное, на перину глинистую: корням сосновым на ужин, червям дождевым на обед. Как назло, баюкали кукушки монотонной своей бухгалтерией, благоухал лес молодой хвоей, тучки сизые луну зашторили, и убавилось свету вокруг. Налились свинцом Лопушихины ноги, упали на колени уработанные пудовые руки, опустились неподъёмные веки. Годовалая усталость на плечи насела. Бессонные ночи прошедшей зимы хором на хребет налегли. Замутились перед глазами стволы сосновые. Сладость в висок ударила, мёдом пропитавшись, набок накренилась голова. Чудилось: то ли василёк по кромке опушки катается, то ли синий огонёк кусты ожечь норовит. А вдали кружилась балерина-лебедь из телевизора. Приплясывала на мысочках в пачке чёрной… Тут-то и упали вилы прабабкины, неумело в землю воткнутые. Черенком по пальцам ноги шарахнули, будто бы ведром воды колодезной в самое нутро хлобыстнули. Встрепенулась Лопушиха, от боли вскрикнула. Сны слащавые, мошкару лесную, заунывные кукушкины причитания одним махом от себя отогнала. Глядь, как будто копошатся на холме Куприянихи. Пригляделась неуёмная, прищурилась – а и вправду там кто-то есть. Фыркает, шамкает, возится. Больше подробностей не разобрать впотьмах. Шебуршит пакет целлофановый, на весь лес фольга от огурцов шуршит. Уж не хорь ли на сыр пошехонский пожаловал? Не лисица ли на ужин чужой позарилась? Не кабан ли сухари бородинские уплетает? Вилы ухватила Лопушиха, зубьями вперёд решительно выставила и рванулась свой гостинец защищать. Тут как раз съехало с барыньки-луны большое войлочное облако. Осветилась опушка светом сиреневым. Покачнулись седьмые небеса да медное небо, остолбенела Лопушиха вконец. Да ведь это сама Куприяниха, с мокрыми перепутанными патлами, вся продрогшая, в халате байковом на холме своём босиком сидит, ненасытно уминает пошехонский сыр. Аж вставные челюсти стучат. На пальцах ног у неё когти крысьи за семь лет отросли. Обугленные щёки в глине весенней измазаны. С жаждой превеликой из бутыли глотает самогон погорелая, от души задорно гукает, утирая рот рукавом.

«Не признала ты меня, соседушка!» – ни с того ни с сего голосистой да задорной частушкой выкрикнула Песельница, на весь лес дробью калёной выпалила, ржавые иголки с сосен стряхнув, зверей малых под коряги загнав. «Стыдно с вилами на своих ходить. А вот за огурчики спасибо до неба. Что-то я и забыла твой засол. Смородину красную, никак, кладёшь? Укропов цвет и лист вишнёвый добавляешь?» – звонко брящала Куприяниха, в лунном свете поблёскивая золотым клыком. «Так и есть: смородину красную кладу, кладу. И укроп, и лист вишнёвый добавляю», – бормотала Лопушиха, будто басню зазубренную. «Вот и умница, аж хрустят! Ты теперь вилы свои подальше брось и садись-ка скорее рядышком. Посидим, как бывало, всем подряд перетрём косточки, старое помянем, споём немножечко. Аж согрелась я самогоном твоим: он из яблочков-падальцев, бередит нутро, сердце ретивым делает, будто заново оно родилось. Угостила ты меня по-барски, соседушка. Как родную-ненаглядную уважила. А с чего это голосок твой схилился? По какому поводу скисла-скуксилась? Говори, о чём печалишься, милая. Беды твои пальцем разведу».

Улыбнулась Куприяниха ласково, высморкалась в подол, сытая. Предоставила Ветру Синему патлы растрепать-расчесать, а потом за плечи их закинула царственно, напоминая мёртвым и живым, что когда-то была первой красавицей на многие километры тайги. Наповал могла приворожить одним этим самым движением, за плечи откинув волосы тяжёлые, конские. А уж взором чёрным, спелой ягодой-смородиной разбивала, разлучала, уводила за собой табун.

С перепугу молчала Лопушиха, как окунь. Выпрямилась тогда в полный рост царь-баба Куприяниха, вышла на серёдку опушки, во всю мощь голосисто зевнула и давай задорно лепетать:

«Эх, часто бывает: от хвоста и головёнка пропадает!

Заприметил мужик твой в забегаловке столичной окаянную кабацкую жёнку, Мандолину Подольскую. Её волосы лисьи завитые занедужил-размечтался на палец накрутить, по-хозяйски ненасытно взъерошить. Девка-вятка, телом хватка и резва Мандолина: чёрные лаковые чоботы таскает, с ножки на ножку скачет, малолетних мальцов приманивает, денежки семейных разинь вытягивает. До того видная, что аж трясётся вся. Так на неё буян Лохматый позарился, раззадорился пати-жупати, что опомниться уже не мог. Только и ждал, когда она снова пожалует к ним туда на обед или на чай.

Как-то раз, в полдень декабрьский, ненароком приоткрылись перед ним собачьи врата на мало-мальскую щёлочку. Всё ж узрел мужик лазейку потаённую. Сказочку попросторней да поскладней заподозрил. Растревожился, разволновался, щёку прикусил до крови. Аж скукожился с непривычки: лет десяток ненароком прибавил. Даже кум твой его в тот вечер на пороге не сразу узнал.

Ведь не зря говорят: рыжие да красные – люди опасные! Вот и Мандолина эта объявлялась в их столовую часто. Привозил её наемный водитель: молодой, вихрастый, шароваристый. Вроде как важную фифу, которая не хуже других жизнь слагает. Поджидал её водитель возле заведения, над Лохматым-зазывалой от души ухмыляясь. И осалили усмешки эти мужика твоего в самое сердце. Замахала перед его глазами дева-обида лебедиными крыльями. Весь окрестный город занавесила унылая пелена. Растворились скрипучие собачьи врата в тот же вечер перед ним ещё сильней. Размечтался мужик твой с Мандолиной отдохнуть-позабавиться. Жизнь загадал половчее сварганить. Уж ему с непривычки стало тяжко: невмоготу выдохнуть и вдохнуть.

Ой, капустный лист, зелёное поле, возьми мои боли!

А кабацкая жёнка, как на грех, приезжала в январе месяце в их столовую каждый день. Пированье-столованье закатывала, медовуху да расстегаи заказывала. Побегушки бегал вокруг неё в том числе и гордый Тимофей, который закуски от воровства сторожит. Даже он скатерть Мандолине перестилал, заботливо огонёк подносил, ложку взамен той, что упала, скорее тащил. И Башляй чернявый, забегаловки пельменной хозяин, за прилавком невзначай объявлялся, поцелуи по воздуху слал, без стыда окружающим указывая, что они с Мандолиной давно вась-вась.

Всем подряд хмурила кабацкая жёнка житьё-бытьё. Борщ хлебала, тянула настойку клюквенную, не спеша курила сигаретки тонкие. А стреляла без разбору во всех подряд неспелым крыжовником, взором мутноватым, с поволокой многообещающей. Иногда уходила она из столовой с сирым мужичонкой под руку. Или с куцым пареньком, что бежал за ней ошарашенный и покорный, будто ягнёнок на привязи. Заблудилась, одним словом, бабёнка игристая. И несло её под горочку с ветерком. А Лохматый ей вослед голодным волком заглядывался. Всё глубже, горемычней раздумывал, как бы эдак извернуться, жизнь по-здешнему перекроить, сказочку на новые пути перекатить. А ещё лучше – в новенькую быль перебраться.

Ох, печаль-хвороба из чужого короба, кто тебя прислал, тот по тебе заскучал…

Иной раз, когда день с вечером встречаются, навевая повсюду людскую и природную тишь, пообедав рюмкой стылой водочки, у окна сидела Мандолина почти трезвая. На снежинки глазела грустно и ласково. Примечала, как солнце в рукавицах туманных плавает над особняками московскими. И чечётку продрогшего Лохматого наблюдала без улыбки, нахмурив бровь. Лицо у неё в такой миг делалось пасмурным, умудрённым, прозревшим – того и гляди, за себя и за всех разревётся, за свои обиды, за чужие многие горести перламутровыми слезами расплатится. Рыжие да красные, они ведь тоже всякие бывают: бывает плут, а бывает добрый человек. Любовался в эти мгновения Лохматый сквозь оконце на лицо её беспомощное и светлое. В голову мужицкую втемяшилось, что она его суть-баба и есть. И всё шире растворялись перед ним скулящие собачьи врата.

Травушки-муравы уплетаются, лазоревы цветочки осыпаются, наступает суббота на пятки пятнице!

Не сдержался Лохматый твоими наставлениями и своими тяжкими сомнениями. Скинул яростно наряд казённый. Под предлогом, что кум в больницу слёг, сбивчиво на вечер отпросился. И скорее кинулся за бабёнкой в потёмки по дворам и переулкам московским. Второпях подвернул ногу. В дверку заднюю авто синего, будто бы нечаянно незапертой оставленную, шмыгнул Лохматый. И поехал с Мандолиной пировать.

Не прошло и недели, всё накопленное спустил он на ветер подольский, сором разбросал на сквозняк арбатский. Мишурой разлетелись отложенные на баньку рублики. Твоя новая сосновая дровница, так и не отстроившись, рассыпалась. Поистратилась крыша избы долгожданной в вихре разгульном: на чулки кружевные, на янтарные бусики, на закуски перчёные, на медовые сласти, на задорную и льдистую водочку. Мандолинины смешинки бархатные, ямочки на её щеках, лукавинки в её глазищах щедрой денежкой он выманил-вытянул. Рыжую бабёнку, что умело на себя цену навесила, в самоварном золотце выкупал. Погулял-позабавился с ней три рабочих дня. Поистёрся, пооскалился, оброс щетиной. И опомниться уже не мог. Не трезвили его упрёки наёмщика. Не одёргивали предупреждения Башляя. Кума твоего ухмылки в глубине души не отдавались. Распрощался со стыдом-совестью Лохматый, на любые советы ополчился. В воду канула его соображаловка. Стал рассудок квёлый и смурной. Сидел мужик сиднем, стоял стоймя, неохотно на работу плёлся, через силу зазывалой наряжался. На морозце лютом притопывал, размышляя в панике и скорби, как же это ему дальше жить.

Рита-та, на рынке, потерял ботинки!

Покатилась жизнь Лохматого под горочку. Растерял мужик себя по чайным, по рюмочным, разметал по переулкам московским. Меру потеряв, по макушку увяз в долгах. От работы постылой отлынивал. Стал не в меру баловать водочкой. Мандолине по семь раз на дню названивал и на каждый её смешок ревновал. Забегаловка эта пельменная совершенно ему опротивела. Кума твоего, чернявого Башляя-хозяина и Тимофея-охранника на дух перестал выносить. Скрежетал по ночам зубами от горечи. По утрам в окошко с тоской выглядывал, по дороге к метро в тумане окраинном был готов в полный голос завыть.

Как-то поздно вечером, в пятницу, три лукавые дворняги возле их столовой объявились. Один серый пёс, как смерть худой. Другая псина бежевая, добродушная издали. А третья – чёрная, на неё пёрышко ночи упало, с этой издали и вблизи не шути. Люди сведущие с лёту их признали бы: это ж слуги закадычные Лай Лаича, зоркие и суровые осведомители Брехуна-царя. Прибежали из подворотен московских, вынырнули из темени подъездов невзрачных, выбрались из подвалов потайных. Возле крыльца истуканами тишайшими разместились. Плеши на боках почёсывали, блох покусывали, чёрными очами наблюдали окрестное.

На Лохматого твоего, что приплясывал на морозце, без доверия косились дворняги. Через крошечную прорезь в его фанерном наряде уловили псы рыбку пугливую, заприметили взгляд озадаченный. Лихорадочным блеском тот взгляд горел. С лёту выдавал, где в мечтах да во снах мужик хороводы водит, с кем якшается. Ошалелые сквозняки в тех глазах гуляли. Мыслишки со дна донского необузданной натуры баламутились. И скулила, и металась в глазёнках, после оторопи вековой очнувшихся, тяга неодолимая долю поскладней урвать, в сказочку посытней удрать. Полоумненьким в лаз подвальный. Тихой сапой в трубу печную. Загогулиной в оконце чердачное. На карачках по канаве заброшенной. Спозаранку по тропке болотистой. Как угодно, какой ни проси ценой. А хоть бы и через слюнявые собачьи врата. Был готов мужик, чего ни спроси, от себя оторвать. Казалось ему, что со всем-то он справится. И любую загвоздку по пути одолеет. На том сказка не вся, да больше говорить нельзя. А кто слухал, тому шуба с пухом!»

Не простившись, напевая песни тихие, побрела Куприяниха в лес.

…Ранним утречком продиралась Лопушиха сквозь бурелом крюкастый восвояси. Вилы свои на опушке она позабыла. И фонарик потухший из кармана дырявого выпал. Губы сокрушённо она сжимала, брови горестно сдвигала. И казалось сама себе сломанной веточкой – так её озадачили слова Куприянихи. Уморилась за ночь, отощала: приходилось на ходу юбку придерживать, чтобы невзначай не обронить. В тумане творожистом бледное её лицо растворилось. Вся она растерялась, растеребилась по волоску, по вздоху, по слезинке. И совершенно из света белого выпала.

Птицы ранние на верхушках сосен вопили. Зверь-змеяка мелькал за стволами, крался под кустами. Самолёт дребезжал высоко в небесах. Тут и там из тумана сизого выныривал растерянный вздох, отчаянный выкрик: «Ох, заплутала! У, скотина! Ой, не дойду!» Эхо лесное растаскивало вопли эти по оврагам глубоким. Видно, Избавьбог в тишине таёжного утречка те тоскливые причитания уловил. Встрепенулся серебристый, разжалобился седобородый, стрелой в самую чащу ворвался, по ржавой перине игл сосновых кубарем прокатился, меж корней столетних клубочком проскакал. Тетерю растерянную за плечи потряс. Разиню легонько подтолкнул в спину, за локоток ухватил, волосы спутанные с лица смахнул. На тропинку неприметную вывел. И озябшую, как мышь дрожащую, мимо еловых юбок да сосновых матросских портов из тумана, из чащи, из одури великой к гнилой деревеньке выпроводил.

Нежно напевая, проплывала над кособокими крышами утренняя зоря Марфа в розовых шелках, в гипюровых чулках. Воздух холодный в ветвях антоновок дребезжал стеклянными колокольцами. Вился из трубы Кручининой дымок-последыш. Снова поздно вечером печь топила горемычная, последнюю из зимних припасов тыкву на кашу парила.

Выдохнула Лопушиха с облегчением, в ногах голодную дрожь уняла, в руках немочь бессонную пресекла, со щёки ревнивую слезинку смахнула. И впервые после пропажи Лохматого, на солнышке весеннем сощурившись, улыбнулась кротко и ласково. Очень довольная, что целёхонькой домой воротилась, двинулась к милому вагончику. Поскорей в одеяло укутаться. Ни о чём покуда не раздумывать, загадок не решать, печалей не тосковать, а до самого полудня беспробудно покемарить. И ещё ликовала, что обошлись блуждания ночные без последствий: никто-то о них не узнает, ни одна душа подробностей не разведает. Как ничего и не было. Вот тебе и Дайбог!

Юбку, сползающую по костлявому бедру, ухватила. Калитку резную с петли сняла. И услышала. За спиной. Вроде как тихонько скрипнула перекошенная дверь погребка, морозами да снегопадами изгрызенная, чёрная от дождей. Сыростью и зябью оттуда потянуло, вьюгой повеяло, застоялым льдом душу обдало. Выглянула из потёмок сырых старуха Тармура. Щербатая, горбатая, на солнышке утреннем недовольно скуксилась. Узловатым пальцем Лопушиху к себе поманила: «А иди-ка, душенька, сюда».

И вот сидят они на вросшей в землю лавочке, возле чёрной стены погребка. Тармура в безрукавке овечьей нахохлилась. Нечёсаная, замаранная, гнильцой попахивает, бельмом мутноватым вдаль пялится. Всё молчит да пыхтит, выжидая, чего соседка расскажет, чем задушевно поделится.

Лопушиха в тулуп запахнулась, взглядом в травку молодую зарылась, чтобы старуха по глазам шальным чего лишнего не прочла. Еле-еле досаду скрывая, заголосила неуёмная на всю округу, как в прежние времена не всегда удавалось. Звонко и задорно врала, что за травами целебными по чаще скиталась. Наставлял в прошлом году Крайнев. Очень расхваливал сбор из крапивы, иван-чая да листа бузины. Сбора сушёного – полную жменю в кипящий отвар. Змей-траву советовал к запястью привязывать. Объяснял, какие листики обрывать, как сподручней веточки обламывать. Где искать корешки, от бабьих гнетуниц помогающие. Вроде слушала его внимательно, запоминала подробности, даже где-то в тетрадке накорябала. На словах оно яснее ясного, а пойди в лесу разберись. Только вилы свои потеряла. Сапог пропорола, насквозь промёрзла и вернулась назад ни с чем. Вроде бы всё сошлось. Выдохнула Лопушиха с облегчением, голову запрокинула, а там небеса высокие, таёжные, без дымка, без следа самолётного, без единого облачка-пёрышка. Хорошо!

А старуха Тармура беззубыми дёснами пожёвывает, мёртвый глаз задумчиво прищурила, живым оком на соседку голосистую пялится. И сверкает посреди её живого глаза смешинка незнакомая, золотистой чешуёй посверкивает. Неожиданно ручонками всплеснула, от лавки трухлявой кое-как оторвалась и зашаркала к себе в погребок. Может быть, про варево вспомнила, ринулась с огня снимать. Загремело в погребке нешуточно. Забренчали тарелки да крынки. Сор, солома с крыши посыпались. Шмыгнула под ногами мышь испуганная. Вылетела из щели пяденица и давай перед носом Лопушихи кружить.

«На, держи-ка, душенька, – проскрипела старуха, через некоторое время назад вернувшись. – Одумайся, милая. И уж больше ты мне не ври». С этими словами нехитрыми пихнула она Лопушихе кривозубые и ржавые вилы, на опушке этой ночью забытые. Те, которые прабабку неуёмной помнили. И не раз выручали от всяких бед. Вспыхнула Лопушиха раскрытая. Поперхнулась, разоблачённая. Запыхалась, запнулась, закашлялась. Пятнами свекольными изошла. А старуха Тармура локотком задорно в бок тычет, от души беззубо хохочет и на ухо тихонько бунчит: «И послухай-ка внимательно, душенька, чего я тебе расскажу!»

Как-то раз, в Москву Залесскую с братцем наведавшись, на заброшенном чердаке притаилась я. Огоньков полуночных трепыханье, бормотанье их да сбивчивое бряцанье ум окрылило, рассудок занавесило, напрочь от всего отвлекло. Наблюдая город, во тьме мерцающий, ничего поблизости не чуяла. Будто разом отовсюду сгинула. Это всё фонари центральные мне моргали золотыми ресницами. Загорались окна светом сиреневым. Освещались проулки всполохами от долгуш проносящихся, от удалых бездорожников. А тем временем за моей спиной, на чердаке, хламом да тряпьём заваленном, что-то нерешительно шуршало. Может быть, семейство мышиное перед заморозками пир затеяло. Или, скорый снегопад предчувствуя, прятались от холода голуби. Поначалу я не прислушалась. Но потом затаила дыханьице, начала без разбору всё окрестное правым ухом, что почутче, выхватывать. И расслышала кой-чего. Из шуршания выплела три голоса. Один сиплый, напрочь прокуренный. Подвывал да хрипел, будто Ветер Лесной. Два другие седые, пугливые, не говорили, а жевали да мямлили. Видно, забулдыги беззубые. Или перемётные любмелы. Загнанный, темноватый народец. Кашляя раскатисто, похрипывал самый дерзкий и драчливый из них:

– Не зол, но суров Лай Лаич, гневен и своенравен. Путь в исподнюю страну он людям указывает, напрямик знакомит каждого с самим собой. Всех, кто звал его, кто молил о помощи, с удовольствием выводит на чистую воду Собачий царь. Без смущения и без жалости обнажает нутро потаённое всем, кто век по земле скитались, много знаний разношёрстных усвоили, только вот себя не разведали. И то правда: потаённых умыслов своих не дознаешься, тайных чаяний не раскусишь и мечтаний сокровенных не выразишь без участия Брехуна-царя. А иной, узнав себя, пугается. А другой, узнав себя, больше сжиться с этим не умеет. Бледнеет и мутнеет такой человек, лицом опадает, глазами пустеет, телом убывает, тенью становится. А потом, нежданно-негаданно, пропадает без вести, исчезает без следа средь бела дня. И никто уж его ни живого, ни мёртвого в человечьем привычном облике с той поры не сумеет найти.

Не ошиблась погорелая Куприяниха. Не впустую голосила полуночница. Истрепался в Москве твой Лохматый, потерял тормоза окончательно. Руль заветный из рук выпустил. Всех вокруг перестал уважать. И в таком-то состоянии растрёпанном, в настроении лихом да отчаянном трём ближайшим дозорным Лай Лаича на глаза не в лучший день попал.

Оглядели Лохматого псины бездомные, раскусили в его башке червоточинку: жажду взять своё любой ценой, перебраться в сказочку удобную, получить работёнку повыгодней. И ещё много чего во взоре блажном проницательным пёсьим разумом они поняли.

Донесли куда надобно шавки бездомные, обо всём без утайки наябедничали: мол, стоит у пельменной забегаловки, и тоскует, и воет беспомощно. Сообщили особые приметы: человек донельзя опечаленный, со своей судьбой не может свыкнуться, окрутил Мандолину разгульную, ожидает себе другой удел. И незамедлительно, назавтра же, повстречался Лохматому Собачий царь. Из толпы спешащей он объявился, из проулка сырого нежданно вынырнул, из гудящей городской сутолоки в наплывающих потёмках возник. Оглядел мужика с издёвкой. На его рассуждения цыкнул. Серебром серьги пудовой звякнул. Клыками в ухмылке сверкнул. И поставил такое условие: «Если страждешь понарядней сказочку, если хочешь работёнку складную, опозорь мужика Тимофея. Ой, да ты подставь ему подножку знатную, чтобы расхотели люди знать его и прогнали жестоко взашей. Подложи ему в карман чужой платок. Запихни к нему в суму наливки бутыль. Распусти о нём слухи липкие. Очернить сумей молодца. Что плечами жмёшь: пять дней даю. В этот срок с любой загвоздкой можно справиться. Вон и место его тебе приметилось: целый день не в обиде и в тепле. За старания озолочу тебя, будешь жить до седин, не зная бедности, с полной чашей разносольных возможностей. Мандолину разбитную рыжую, так и быть, к тебе пришью накрепко. А не сможешь осилить испытание, от задумки на полпути откажешься, тюфяком бесхребетным окажешься – на себя пеняй, заграбастаю, за собой под лёд утяну!»

Ты мужайся, слышь, неуёмная. И давай-ка не плачь, душенька. Не сумел твой Лохматый справиться. Не осилил проверку лукавую. На семнадцать лоскутов разодрало его. Побежали клочки во все стороны по галдящим столичным улицам. Каждый лоскут о своём сокрушался, на свои обиды сетовал и по-своему быль толковал. Дни и ночи проходили в смятении. Как засахаренный мёд, часы ползли. Воевали лоскуты, голосили, меж друг дружкой наотрез перессорились. Сподличать не хватало смелости. Жить, как прежде, никак не спорилось. Не хотелось назад вертаться к опостылевшей сожительнице, в тайгу. На дух Тимофея недолюбливал. Но подставить его не осмелился. И бежали лоскуты тревожные друг от дружки по потёмкам окраинным. Распахнули перед Лохматым собачьи врата деревянные скрипучие створки настежь. Чем-то ледяным, колючим оттуда в самое сердце пырнуло. Ветром вольным исхлестало по щекам. Шкура одна осталась от бугая, а под ней разлеглась равнина необъятная, пустошь великая. И обездоленная слабина. Оступился Лохматый, покорился мгновению, от смятения на четвереньки встал. Торг отбросив, огрызаться не думая, отмахнуться кулачищем не смел. Сделался он покорный, растерянный, с наказанием неминуемым свыкся. И увёл его за это всё за собой в собачье царство Брехун…

А на том чердаке полуночном, где столичными огоньками любовалась я, вдруг пугливый голосок проклюнулся. Говорил тихонько да сбивчиво. Но расслышала кой-чего. Будто бы дарит Брехун оступившимся, уведённым в пёсье царство бездарям невозможную собачью свободу, неприкаянную судьбу. Целый век по дворам псы скитаются, каждый день как последний проживают. И морозы, и ветра осенние, и метели им нипочём. Иногда становятся дозорными, за прохожими московскими следят пристально. И о каждом упущении людском своему царю сообщают. Но, бывает, всё же случается. Может быть, один раз в тридцать лет: отпускает Брехун пса бездомного человечий век доживать. Из собачьих врат обратно выталкивает. Из собачьей свободы в человечье ярмо выпроваживает. Чтобы людям про свои скитания рассказывал. И Лай Лаича учил уважать.

Ты не плачь, не кручинься, милая. Я ещё скажу тебе кое-что. Всхлипнет Евдокия Огуречница, свистнет из лесу Авдотья Малиновка, извздыхается косявчатая Фёкла Свекольница. Но не будет вестей от Лохматого. Ну да ты, как обычно, не спеша, чередом поживай. Ничему не придавай значения, никаких примет не приваживай.

Листопадник отшелестит за окошком. Круглолицая Овсяница в телогрейке за хворостом отправится. И не будет вестей от Лохматого. А тревожиться об этом зря. Огородом, чтоб не думать лишнего, озадачься. Кустики под зиму обтяпай. По вечерам салфетки крючком вывязывай: для чего-нибудь потом сгодятся. Всё в хозяйстве своё место найдёт.

Не заметишь, как просквозит по околице Астафий Ветряк, у колодца хмыкнет, да и забудется Михаил Соломенный. Ознобица рукавички из овечьей шерсти тебе пожалует, выходные, с мудрёными узорами. Вот тогда жди вестей от Лохматого, только виду не подавай, что срок близится. И про мой рассказ заковыристый ото всех живых и мёртвых утаи. А если растрезвонишь, неуёмная, если предсказания мои без ума людям разбряцаешь, по ветру развеешь, по снегу растренькаешь, от пустой головы да в ухо порожнее вышепчешь – тогда точно не будет вестей от Лохматого. Разболтаешь-расплескаешь своё счастьице и на свете одинёшенькой останешься. На себя одну пеняй за это всё и потом мне в плечо не реви!

Глава 10

Последний лёд

Разбежались мальцы-облака в разные стороны. Разъехались по своим делам купчихи-тучи. Выкатилось солнце-яблочко на голубую тарелку небес. Стало весело припекать, ласково распевать, за щёчки красных девиц трепало, с добрых молодцев шапки стягивало. Закапало с балконов, затренькало с карнизов, наперебой забренчало с крыш московских.

Зашевелились у людей в головах летучки берёзовые, взметнулись и закружили в умах крылатки кленовые, разные горошины непригожие корешки в рассудок запустили. Подгоняли бежать, шевелиться да локтями с дороги расталкивать. Чтобы сказочка своя складнее слагалась: словечко к словечку, лоскуток – к лоскуту. Очнулись от зимы люди московские, заспешили взапуски по улицам.

Не успело небо сон стряхнуть да голубым полотенчиком отереться, не успели переулки молочка прохладного глотнуть, а уж псы дворовые от мала до велика проснулись, потянулись, тоже стали выбираться из укрытий. Есть места в столице Залесской, человеческому глазу неведомые, людскому уму непостижимые, уху неуловимые, там дворняги ютятся, от чужих недобрых глаз прячут собачью жизнь. Где находятся такие укрытия, где ворота, что в пёсье царство приводят, знает один Лай Лаич Брехун, Собачий царь…

Стряхнули дрёму шавки московские. Молчаливые и тихие, высыпали на улочки. Отправились далеко ли, близко ли, пёс знает. Плотно были сжаты их зубы, опасливо шевелились шершавые носы. Не сверкали клыками улыбки на мордах, не виляли калачами свёрнутые хвосты – глаза поглядывали из-под бровей, а настороженные уши выхватывали всё, что громыхает вокруг. Брели дворняги, потягиваясь да позёвывая, по пути подмечая чёрными очами все царапинки мира окрестного. Ловили взгляды прохожих, сверкали клыками острыми, посмеиваясь украдкой, как легко людей напугать.

Сдвинулась с перины нагретой Москва человечья, скинула шубы широкие, понеслась по делам. Выбралась из укрытий столица собаческая, поскорее Зиму выпроваживать, чтобы подальше отчалила.

Только возле моста Нагатинского, укутавшись в пуховики неохватные, чёрными упрямыми крепостицами ошивались на ветру рыбаки. Никуда они с места не сдвинулись, ничего они в воздухе не чуяли, на растрёпанное солнышко не глазели, голосистые гудки городские мимо ушей пропускали. Изредка дымили папиросками. За лунками понуро следили и проснувшуюся рыбу прикармливали.

Каждый день все отчаянней возмущалась Потаповна. Посреди коридора птицей-орлицей преграждала косолапому путь. Раскалённой конфоркой в дверях шипела. Веских оправданий не выдумав, не найдя, к чему ещё придраться, всё равно не отпускала Топтыгина на реку, даже в выходной, нерабочий день. Оценила она теперь пользу от работничка. Забоялась впервые в жизни потерять его. А с тех пор как неразменный доллар в дом принёс, к каждому столбу фонарному, к каждому козырьку подъездному и к любой узорчатой решётке набережной, будто молодая, ревновала.

С превеликим трудом убегал Топтыгин вон из дому. В тоненькой негреющей куртёнке, в сапожищах резиновых худых. Изовравшись от макушки до пят, иногда удирал он без шапки на взбешённый мартовский ветер. А бывало, забыв прикорм да снасти, целый день потом на льду без дела сидел.

Высвободились воды от зимней небыли. Зачернела посреди реки лента, вдаль струящаяся. С каждым днём всё шире расползалась, увлекая осколки за собой. Заголубел, оплавился лёд вдоль набережных. А потом, в день субботний, пасмурный, никакой приметой не отмеченный, надломилась льдина возле самого берега. Изошла по ширине трещиной. И тихонько, вместе с рыбаками, по проснувшейся реке поплыла.

Происшествие раньше всех учуял Лохматый. Подбежал ничейный пёс к тому краю, где возник разлом. Скулил, наблюдая, как всё шире змеится между льдиной и набережной тёмная суровая вода. Хвостом повиливал, голову наклонял и тявкал тихонько. Когда же устремилась льдина на середину реки, заголосил бездомный пёс оглушительно, стал метаться из стороны в сторону.

Медленно направился осколок вниз по течению, вдаль от затона Кожуховского, в Тульскую людную сторону. В какой-то миг оторвался от лунок Топтыгин, по сторонам рассеянно огляделся: а и вправду куда-то всё движется. От догадки в первый миг оборвалось сердце, обмельчала душа, дрогнула ненасытная глотка. Потянулась рука к запретному – очень захотелось из фляжечки малой, которую бабочка-Зима подарила, нескончаемый напиток хлебнуть, заручиться уверенностью в нынешнем мгновении, обрести от Недайбога всесильный оберег. Сердце из груди синицей выскакивало. В сапожищах сырость зяблая хлюпала. И тоска бескрайняя застилала глаза. «Вот и всё, – решил Топтыгин, самому себе врать не умея. – Гибнем», – подытожил он жизнь. Наблюдал некоторое время не без зависти, как беспечно прыгает на краешке льдины дворняга Лохматый, скуля, подвывая и игриво принюхиваясь к тёмной речной воде. От бездумного пёсьего веселья, от собачьего весеннего ликования нежданно-негаданно доверился Топтыгин мгновению. Сам себя изнутри встряхнул, руку на полпути от бездонной фляжечки отдёрнул. Впервые в жизни, от дурных предчувствий отмахнувшись, на ящик возле лунок он уселся. На осколке льдины, по течению медленно сплывающей, неожиданно оборвалась в Топтыгине боязнь дня нынешнего. Отпустила его тревога с настоящим не справиться. И опаска, что жена потом домой не пустит, окончательно в нём измельчала. Не готовил он больше оправданий, не выдумывал для Потаповны отчётов. Вдохнул ненасытно ветра речного, удочку во второй лунке поправил. С судьбой не споря, плыл себе, куда повезёт, куда посчастливится. Наблюдал проносящиеся по набережной бездорожники. И заветного клёва ждал.

Чинно скользил осколок вдоль набережной Нагатинской. Мимо чёрных чугунных решеток, нежилых ещё новостроек, ветром населённых пустырей. Посерёдке льдины горбился над лунками заядлый рыбарь-главарь, удочки которого Вадим-Водило сторожил да разум себе тем приворожил. Он отплытия уж три дня дожидался. А точнее сказать, года три назад загадал на льдине по реке сплавиться, случаю да течению доверившись, за весенней щукой вдогонку. В первый миг, распознав происшедшее, от волнения вскочил рыбарь-главарь на ноги. Шапку сорвал. По сторонам огляделся. Попытался происшедшее осознать. По мосту Нагатинскому спешил поезд синий. В небесах ни самолётов, ни птиц не мелькало. Своим чередом шла суббота. «Скорая» голосила вдали. Не без удивления уяснил рыбарь: не один он на льдине сплавляется. Ещё два горемыки-рыболова, растерявшись, моргают на ветру. Среди них узнал молодца Вадима. И подумал: раз здесь человек этот шершавый, ничего худого не случится. И улов долгожданный наклюнется. И куда-нибудь река выведет. Успокоившись основательно, запахнул рыбарь-главарь пуховик, уселся поудобнее, притаился над лунками, слился с окоёмом. И заветного клёва ждал.

В самый первый миг, когда только-только откололась льдина, дёрнулся Вадим к берегу, от неприятности сбежать. Но потом всё же отпрянул, тонкой кромке наледи не доверился. Не сумел спастись бегством с осколка. И на льдине с рыбаками остался. Стал спасать раскиданные вещи: рюкзачище рыбаря-главаря на середину перетащил. Топтыгина мешочек рядышком кинул. Свой шарф сверху швырнул. Лохматого-пса за ухо потрепал. Подставил лицо ветру с окунёвой чешуёй. И как будто снова шёпот Молчальника из-за спины расслышал: «Отправляйся лучше к реке. Там сам угадаешь, что делать, как быть. Там, глядишь, Недайбога от себя отвадишь, от Лай Лаича царя укроешься. И удачу свою вернёшь». Ни о чём Вадим больше не раздумывал, о потерях-промахах не сокрушался. И впервые за последние полгода с интересом вперёд глядел. Ну и угодили же мы в переплёт, друзья хорошие! А и ладненько, куда-нибудь доплывём!

Медлила в ту среду ночь с выходом. Всё никак не могла понять, чего по такой слякоти надеть. Тридцать три сундука перетрясла, ничего подходящего не нашла. И напялила то серенькое пальтецо, которым моль-кружевница всю зиму лакомилась. Шаль пуховую на головку набросила, в ботики три ноги засунула. Всё равно в темноте не признают.

Неслась ночь по пустым переходам, как студентка, на экзамен опаздывая. Вспрыгивала по лестницам подземным, будто барынька оскорблённая, от настырного ухажёра убегая. Вырвалась из стеклянных дверей метро, словно цыганка, от милиции удирая. Запыхалась, разрумянилась, зацепилась за ветку бусами. Разлетелся бисер во все стороны, разметался над домами, над бульварами, не собрать его, вот и махнула крылом.

А тем временем не вдруг, а потихонечку опустели центральные площади, обезлюдели проулки спальные, разошлись восвояси лоточники, затворились киоски цветочные. Расстелила ночь над крышами волосы, бережно их щёткой сквера расчесала, на своё отражение в витринах любуясь. Крутилась вокруг большущей лужи: справа красавица и слева вроде не страшная. Посредине лужи ноготок-месяц плывёт, с того края лужи звёздочка играет, и дрожат в студёной воде освещённые окна. А кто и куда в темноте направляется, за это ночь московская не в ответе. Вот и правильно, ведь в этот поздний час бродит тенью по городу Недайбог, с ломом в руке, с пилой в мешке. Он ступеньки лестниц выламывает, в парке ножки скамеек подпиливает, в темноте не видно, всё чего-то откручивает, да подкапывает, да расшатывает. Лампочки у фонарей выбивает. Разные машины под окнами запускает голосить оглушительно. Шляется по Москве Недайбог, неприятности на улицах рассыпая. Мужикам, что курят на балконах, сомнения в головы засевает. У дородных баб, сладко спящих в натопленных спаленках, весь последний разум вытряхивает.

Загудела в темноте «Скорая». Дымом-гарью потянуло с Ордынки. Гикнуло в проулке Коломенском. Запыхтел из телевизора Сам-Первый. Затянули у подъезда песню марширующие из пивной мужики. Но потом всё умолкло, задремало, застыло… только слабые огоньки фонарей, далёкие звёзды-бисерины да тоскливые окна московские тут и там на ветру трепетали.

В этой темени загустелой, в этой тишине настоявшейся медленно плыла льдина по серёдке реки Москвы. На ней три рыбака молчаливо над лунками горбились. Курил сигаретку молодец Вадим. Сквозь зубы напевал Топтыгин, сон отгоняя. Рыбарь-главарь лесу распутывал и в лунку чего-то крошил. Будто птица малая в тесной клетке, трепыхался огонёк в керосинке. Возле них дремал, свернувшись калачиком, ничейный пёс Лохматый. И своим потерянным голосом разговаривал с Молчальником во сне:

«Твоему терпению триста зим, а моему скоро стукнет сорок восемь лет человеческих. Помнишь, ранней весной да поздним вечером повстречались мы с тобой в замоскворецкой стороне, вышли друг другу навстречу. А точнее, это я к тебе вырвался из круговерти столичной, кое-как отбился от сутолоки городской: охромевший, запыхавшийся, с непривычки скалясь и рыча на всё подряд без разбора. С тех пор и живем мы с тобой бок о бок, на ветру. Давненько я тебя знаю, Молчальник, но ни разу не замечал, чтобы ты тосковал. И зачем, скажи на милость, целый день напролёт наблюдаешь ржавый гараж сквозь колючие патлы боярышника? К чему, голову склонив, щуришься на тончающий снег? Много в Москве сторон, много направлений. Куда ни посмотри, везде найдётся какая-нибудь диковина или пустяковина, чтобы на неё отвлечься, от тоски-кручины сбежать.

Однажды, на самом краю Зимы, в небесах над городом возьмут и остановятся облака. Почему они это, не знаю, может быть, от снега устали и решили передохнуть. И вот грустишь ты, Молчальник, укрывшись от чужих глаз за двумя рядами богатырских лип, а над твоей головой облака замерли и висят. Воздух в такие дни прохладный, а ветер честный, нет в нём ни второго, ни третьего дна, дует без обманок, без лукавых загадок, без канители запахов и запашков. Шевелится нос в удовольствие, пробует ветер на вкус и на цвет. Очень уж такие дни замечательно пахнут: подтаявшей лужей, чёрной корой, дымком, спящей травой, голубыми клочками небес, крышами и хлопаньем крыльев.

Город шумит вокруг и никуда не девается, а дни пробегают сквозь него по-хозяйски, как кошки. Вон тот дом каждое утро разный – это от того, что любое утро по-своему пахнет, а дом-то всегда один: тихоня-ветролом, антеннами тучи подпирает, светится по ночам. Каждое утро по-разному пахнет. Уловив этот запах, можно угадать, что за день подступается, какие гостинцы тащит в самодельной клетчатой авоське. Иногда приближается первое число, а уж издали разит от него сединой голеньких берёз, сразу думаешь свернуться калачиком и спать, а то ведь ничего хорошего оно в котомке не притащит, и под вечер обязательно высыплет на город дождь. Его молчаливый сменщик подкрадётся бочком, окурит дымком, растворит пасть чемодана и выпустит оттуда зябкий туман с лежалой, спутанной шерстью. Пятница явится с большущим мешком. Как тряхнёт тот мешок над городом – закружат повсюду, замелькают над крышами серебристые листики ивовые, укроют асфальт и землю латунными блёснами. Иногда ещё приходят дни скопом, бредут с кошёлками, а в них завалялись жухлые травинки и несколько ломких, крошащихся сыроежек.

Но как-нибудь обязательно подступится четверг, вдумчивый и немного смутный, с кислинкой. И неожиданно из ворчливых небес выскользнет огромная голубая снежинка, самая последняя за зиму. Чем она пахнет, точно не уловишь, издали с разбега не разберёшь. Можно только приблизительно ухватить. Небом пахнет, закутанным в медлительные облака. Зеркалом пахнет пруда лесного, вокруг которого столпились ивы всякие и берёзы голые: шумят, галдят, отталкивают друг дружку – очень хочется им в подтаявший лёд поглядеться, патлы перепутанных ветвей пригладить.

Куда хочешь, туда и гляди, Молчальник, только как ни старайся, как головой ни крути, всего не увидать. Солнце забудется, выпрыгнет из войлочных туч, как малое дитё – из валенок. Птицы туда-сюда летают, по снегу гуляют, семечки подбирают. Промёрзший насквозь Топтыгин в сапожищах резиновых шлепает с рыбалки домой. С гордостью тащит он жене четырёх окуней. Всё надеется как-нибудь угодить, чтобы смягчилась Потаповна и от нижнего замка ключ вернула. Обратишь на него внимание и чего-нибудь нужное не заметишь. А потому что разве можно всё сразу увидеть, всё сразу можно только учуять. Принюхаешься внимательно – вот и многое про людей проясняется. Сразу понятно, кто вечером домой вернётся, а кто вбок увильнёт, наискосок кинется или мало ли куда ещё забежит. Поднатужишь нюх обстоятельней – вот и доходит, у кого в карманах пусто, зато душа кипит, кто в себе, будто в седле, как влитой сидит, а кто на каждом шагу сбивается, бултыхается, завирается и сто раз на дню на полном скаку из себя, как из седла, выпадает. Как, бывало, и я в мои мутные дни.

Вчера утром во дворе соседнем благим матом завыла машина. Вопила, звенела и галдела на все лады. Лапы сами понесли от неё подальше по сырым закоулкам, через парк лип столетних, мимо заправки, под гору да наискосок. А тем временем распахнулись балконы и форточки, вырывались на улицу ароматы кофейные, вылетали окурки утренние. Валил из окна первого этажа дым – упустила хозяйка-разиня манную кашу. Где-то кипела вода, в ней плясала красавица курочка. Хорошо благоухало утро московское. После долгой прогулки, сам не зная куда, разместился я на крыльце продуктового. Людям пробегающим, покупателям с сумейками на всякий случай хвостом помахивал. Зато вот домашнего пуделя потеснил без зла, вкрадчивым рыком. Прямо как дворняга бывалая, не отличишь.

А по стёжке асфальтовой, что петляет до метро, до троллейбуса, до остановок автобусных, глядя прямо перед собой, шли трудоголики в портах наглаженных, спешили трудолюбы с портфелями. Статные и накрахмаленные, неслись дородные тётечки уважаемым трудом рубли загребать, сказочку наваристую слагать. Поспешала неохватная Потаповна, в тонкую косынку от ветра кутаясь, новые ботики на ходу оглядывая: а всё ж не хуже, чем у людей. Ломились отроки шустрые – честный доллар в карман укладывать. Торопливо бежали приезжие дзевои – в жизнь столичную лыко вплетать. С ними заодно и Творожич, продавец лотерейных билетов, не поймёшь по нему, угрюмо или радостно, на рабочее место направлялся – целый день на ветру торговать.

А возле метро, у путей трамвайных, у остановки автобуса уж возникли псины размера нешуточного, дозорные вида подозрительного: маячили возле навеса овощного, ошивались у ларька цветочного, на ветру приглушённо рыкали, заставляя прохожих пятиться. Мешались под ногами псы бездомные и в глубь каждого всматривались, норовя в самое днище донское заглянуть, сквозь муть затаённую человечинку выведать. И дознаться, кто сегодня в себе спотыкается. Кто сонливым мартовским утречком сказочку попросторней высматривает, участь переменить мечтает. И загадки судьбе задает. Как, бывало, и я в мои мутные дни.

Час, другой сидел я на крыльце продуктового. Без зазрения совести в седой шерсти моей леденящие сквозняки хозяйничали: приглаживали, трепали, прошибали насквозь. Сами собой из сумбура опасливого, из морока собачьего без предупреждения выплывали видения. Тесный да облупившийся наш вагончик близ опушки припомнился. Так ясно, что хоть во весь голос вой. Полночь таёжная, освещённая над крыльцом одинёшенькой лампочкой, обдала духом сосновым. Капля, что висит на рукомойнике, поблёскивала на солнце, утоляла жажду как живая. Полотенчико вафельное, Лопушихой моей вручную подшитое, на ржавом гвозде било белым крылом. Ошалел я от видений этих, пригорюнился. И тут, нежданно-негаданно, прямо из хмурого неба вырвалась последняя в этом году снежинка, скоротечная кружевная весточка, что вот-вот нагрянет в мою собачью жизнь новая весна.

Стало боязно пошевелиться: замер на крыльце продуктового, что будет дальше, ожидал. Ничего не видел вокруг, всё пропало: не было больше ларька, где жарят кур, и кошки, и того далёкого места дороги, где машины превращаются в мух, – только прощальная весточка зимы в воздухе красиво летела.

Раньше я снежинки эти не замечал вовсе. И многие другие приметы, большие и малые, проносились мимо, пролетали стороной, никак меня не касаясь, ничегошеньки не означая. А теперь замер я, застыл, залюбовался. И вспомнилось. Точнее, из сумбура запахов городских проступило. Это ведь, Молчальник, три года прошло с тех пор, как я в Москве очутился. Это ведь два с лишним года просквозило с того часа, как я в собачью шкуру угодил. А со снежинки чего взять? С ними всегда одна и та же история: хвать, её уже нет. И куда она подевалась? Вроде ветер мимо не пролетал. Удалой бездорожник не проносился. Как это можно понять, чем оправдать: только что снежинка была здесь, украшала жизнь – а теперь остался перед глазами один только чёрный собачий нос. А она шевельнулась, блеснула, невесть что поведала. И исчезла. И оборвалась зима. Ну, скажи, Молчальник, разве можно после этого не ожить отчётливей, не вдохнуть свободнее и спокойно сидеть на крыльце продуктового, ничегошеньки дальше не ожидая?»

А на следующий день, ранним утречком, шагнула Зина на подножку вагона плацкартного. Притихшая, одинёшенька, без провожатых и безо всякого багажа. Не хотелось ей из Москвы уезжать, но поезд шикнул, вздохнул раскатисто и рывком отшатнулся от вокзальной платформы.

Всю дорогу тряслась она на верхней полке, словно покойница, с головы до пят укрытая простынёй. Но уж больше не было в ней холода лютого. И обиды все до одной она извъюжила, разметелила по улицам московским. Вот и лежала теперь неподвижно, не живая, не мёртвая, не как зимняя бабочка-ветреница, не как красавица о девяти зеркалах на крыльях, а со стороны напоминая шумным попутчикам сломанный музыкальный инструмент.

Набирая ход, поезд ревел, лязгал, яростно рвался на север, но весь этот грохот её не тревожил, не бередил, а убаюкивал. Вскоре рассеялся смех громовой, истаяли пьяные выкрики, отдалился храп раскатистый. Были сны Зины седые и прозрачные, будто туманы озёрные.

Сердобольная старушка долго трясла её за плечо, заглядывала в лицо мутными глазёнками из бурых морщин. Вздрогнула Зина от незнакомого сиплого голоса, пробудилась от дыхания пьяного. Чьи-то грубые руки украдкой погладили её холодные лодыжки, ощупали озябшие бёдра. Тётушки-пассажирки, пробираясь с котомками на выход, что-то на бегу голосили. А потом проводница окатила резким и суровым: «Просыпайси, конечная!»

Кутаясь в затёртую шубейку, из рукавов которой совсем недавно вырывались вьюги, вылетали метели, спустилась Зина на низкий перрон. Поезд давно исчез, оставив после себя пустые пути да потухшие семафоры, а она всё стояла и смотрела, как заплетаются рельсы косами и теряются там вдали.

Укутанная от лишних глаз сумерками, пересекла привокзальную площадь и побрела по городку, перебирая цепочку маленькой сумочки, что болталась на её остром птичьем плече. Чтобы избежать прохожих, среди которых могли оказаться знакомые, пробиралась Зина по переулкам узким, хлюпала по весенней грязи. В фиолетовой полутьме плыла изящной серо-голубой тенью. Редко на пути её расцветали горячими астрами фонари. От усталости казалось, что кто-то ухватил за краешек шубейки, с каждым шагом все настырнее тянет назад.

Кое-кто в тот вечер всё же невзначай выглянул в тусклое оконце, заприметил пугливую тень, уловил нетвёрдые шажки. Когда нечаянный зритель, неожиданно признав её, растворял форточку, окликал или махал рукой, Зина кивала в ответ, старалась улыбнуться, но вся аж сжималась, бледнела и легонько прибавляла шаг. Её печалило, что теперь будут знать об её возвращении. Она вздыхала и запахивала шубейку, словно надеясь от чужих и недобрых глаз укрыться. Залитый теменью городок поглотил её. Вслепую кралась Зина мимо деревьев голых и пустырей окраинных. Кое-как, по памяти, пробиралась мимо гаражей, сараев, трёхэтажных корпусов ткацкой фабрики. В тусклом свете редких окон тень летела по тротуарам узким, скользила по стенам складов тесовых, потом вдруг исчезла. Потерялась из виду. Ну куда можно деться с кособокой улочки, стиснутой с обеих сторон низкими сырыми времянками?

Вот мелькнуло что-то на втором этаже сутулого длинного дома, где раньше ютилось общежитие ткацкой фабрики, а нынче в квартирках доживают свой век подслеповатые старушки-ткачихи. Да, она, Зина, крадётся по лестнице. Остановилась, гладит изрезанный дерматин входной двери, шепчет замкам в их тёмные скважины, упрашивает пустить, но всё без толку. В темноте не разглядеть, дрожит ли улыбка в уголках её губ, наворачиваются ли слёзы на глаза. Нерешительно прохаживается она туда-сюда перед дверью, а замки насупленно молчат и дружно ждут, что будет дальше. Вот наклонилась к нижнему, старенькому, бесхитростному и спрашивает вкрадчиво: «Кого зовёт собака в Москве, когда лает в тоске? Что он таит в кулаке, когда спешит по Тверской в феврале? Сколько ему надо рублей, чтобы жилось веселей?» Немного помолчав, не найдя, чего бы предположить, старикан недовольно щёлкает, а за ним сдаются все остальные. Настоявшаяся тишина квартирки пахнет мёртвыми бабочками, пылью, свалявшейся шерстью и тиной.

Отдохнув с дороги, бродит Зина по комнате, не понимая, что теперь делать, как быть дальше. День-деньской не находит она себе места, скучает да мается, неспроста всё выскальзывает да валится у неё из рук. А тем временем мебель, шторы, коврики, даже белые крахмальные наволочки покориться отказываются, дружно объявляют войну. Шкаф пыхтит в лицо обносками. Бабкин буфет огрызается духом плесневелого хлеба. Проеденные кружевницей-молью простыни рассыпаются-расползаются в руках. Настырно ёжатся под утюгом шторы, сжимает створки окно, туманится зеркало, ночами кровать ворчливо скрипит при любом кротком вздохе.

Покорно терпит Зина грубости вещей. Терпеливо сносит выходки почужевшей утвари, ни возмущённый вздох, ни всхлип обиженный не вырываются из кротких губ. День за днём всё нежнее протирает она зацарапанные бока трюмо, все настойчивей драит поблёкшие полы, подкармливает маслом заржавелые петли, выбивает коврики. Будто неповоротливая собачка на привязи, едва поспевает за ней маленький визгливый пылесос.

Весть о её возвращении в тот же вечер облетела городок. Бывшие подружки-знакомые, обрадовавшись, что теперь появится повод для пересудов, стали чаще выходить на улицы, сидели на лавочках, играли на гармошках, стучали в домино во дворах. Злословили: как же, явилась, куда ей деться, кому она нужна. Судачили: горько одной восвояси вертаться, растрёпой, нечёсой, в изношенном барахлишке. Дети малые, подхватив злобное ликование, на всякий случай смеялись вослед, когда она вечером выходила побродить у озера. Мальчишки бегали за ней по пятам, следили, что она там делает на берегу. Говорили подслушанное у взрослых: это она не потому такая молчаливая и тихая, что гордая или учёная, а потому, что от стыда сгорает. Ещё бы, вернулась без гроша в кармане, бледная, в истрёпанной юбке, в рваных чулках, в сбитых сапогах. Болтали, что она легкомысленная в бабку свою, когда-то первую красавицу городка, швею Евдокию. На вид обе лапушки, а вообще-то девки не промах, если что плохо лежит – не упустят… Щурили глаза раскосые, шептали речи хитрые, старались прозреть, чем Зинка занималась в отъезде и почему всё же вернулась. А предположения не уходили дальше привычного: сорвалась девка с цепи, думала, всё ей будет мёд, а Башляй поигрался, промотал её денежки, протрезвел да и выставил вон, мало ли красавиц в столице. Вот и вернулась она назад в штопаных чулках, в шубейке линялой, никому не нужная, больше ничья. А и куда ей деться-то? Хорошо хоть, в подоле не принесла. А может быть, как раз плохо это, грустно будет одинёшеньке, не для кого жить. Шушукались, что у Зинки злая удача. А у кого злая удача, кто у Недайбога на особой примете, держись от того подальше, обходи его дом стороной.

Потом уж, когда стало солнце посмелей припекать, шептались тише и мягче, что хоть Зинка поглядывает на всех свысока и в молчанку играет, а сама страдает-мучится, всюду носит свои печали в горсти. И не с кем ей поделиться, нет подле неё груди нареветься, нет рядом с ней плеча голову преклонить – вот и болеет душой одна.

Если бы она хоть иногда выглядывала в мутное оконце кухоньки, наверняка заметила бы почтальона, который часто теперь прохаживался по тихой улочке, ведущей к озеру. Наверняка заприметила бы продавщицу сигарет, что бродила с лотком на шее, с любопытством косясь в сторону её окон. Немного погодя, увидела бы парочку влюблённых, которые выбрали для свидания горбатый проулок с морщинистым асфальтом, шли в обнимку к реке, разглядывая Зинин дом. Ближе к вечеру прибегали мальчишки, толпились у подъезда, шушукались и следили за её окнами во все глаза.

Невзрачная и безлюдная улочка не видывала стольких прохожих, как в те апрельские дни, когда отревелась капель и всё чаще стало выкатываться на небо смешливое вихрастое солнышко. Напуская на себя равнодушный и строгий вид, спешили прохожие мимо бывшего общежития ткацкой фабрики и с поддельным безразличием заглядывали в низкое окошко второго этажа. Там, меж тюлевых занавесок, замечали склонённую головку, старались уловить, что слышно. Целый день потом удивлялись, спорили и гадали. Что это она всё сидит одна? Да неужто до сих пор грустит о Башляе своем? Чего она делает целый день: штопает, читает газету или пишет письмо. Как же это она обходится без денег-то и без еды?

Сповелось-споделось, ранним утречком часто видели Зину на валунах прибрежных. В той же юбке льняной, в шубейке линялой. Обнимала она руками колени острые. Не разглядеть издали, может быть, плакала. И светлые волосы её трепал настырный задорный Ветер Озёрный. До полуночи иной раз бродила по берегу. До рассвета стояла у самой кромки озера. Но в воду ледяную, суровую даже мыс окунуть не решилась. Не хотелось ей в свой омут возвращаться. Холодно и тоскливо там. Но и в городке родном, трёхэтажном, было теперь тесно и тяжело, как на чужбине.

Много думала она в те дни о Собачьем царе. Так и эдак встречу заветную, что случилась возле разбитной Никольской улицы между ним и Башляем, мозговала. Погрустив, повздыхав недельки две, углядела Зина оборотную сторону, ухватила той встречи потаённый смысл. Догадалась, что Собачий царь подноготную червоточинку без особого труда прояснить помог. Испытал Башляя перемётного, неразменным рублём сердце выкупил. Что за человечишка – выведал. По тропинке собачьей угнал. Поняла тогда и простила Зина Брехуна-царя окончательно. Отпустила его на все двенадцать сторон. Пусть живёт себе в Москве, развлекается, умыкает в пёсье царство ненадёжный люд. И как пёрышко синичье, с той поры полегчала душа её.

Раз, вернувшись после прогулки у озера, обнаружила она у двери свёрток, а в нём – скромные дары: два яблока, сыр, пряники и банку варенья крыжовенного. К концу лета выходила она на берег всё реже, с лица была бледной, губы поджимала и казалась почти прозрачной. Осенью приходила к озеру всего пару раз, жадно вдыхала воздух сырой и стылый и тут же уносилась прочь, прыгая по валунам. Как-то, убегая к дому, поскользнулась Зина, упала на мокрых камнях. Хромой рыбак Афанасий провожал её под руку до подъезда. Ничего не выспрашивал, ни во что не вникал, только пыхтел папироской и раскатисто кашлял на ветру.

Когда она смотрела на небо, забывшая все обиды, растерявшая все метели, глаза её становились голубыми и прозрачными, с тюлевой поволокой закатного облака. Когда она задумчиво скользила взглядом с одного бакена на другой, захлёбываясь ветром вечерним, взгляд её делался глубоким, мерцающим, словно глубина озёрная. Когда она кормила чаек, птицы вились вокруг и ненасытно кричали. И взор её в эти минуты становился дымно-серым и тревожным, как их крылья. А сердце её стало теперь, как никогда раньше, живое, гладкое и прохладное, будто камешек, отполированный волнами, поблёскивало на мелководье, светилось выплаканными слезами, всё знало, ни о чём не жалело, чего-то смутно ждало, но пока молчало.

Проснулся Лохматый в потёмках, неохотно к рассвету сдающих. Из одури великой вырвался. Из морока мутного выбился. Из гула городского, дребезжащего в кромешную тишь угодил. Постонал-повздыхал в полный голос. Вроде бы чуток отпустило. Головой потряс что есть силы. Ощутил поблизости Недайбога. Забоялся всего, аж зажмурился. От ветра талого сжавшись, час, другой сидел без движений, к звукам окрестным тревожно прислушиваясь, от любого скрипа всем телом вздрагивая. И сердито, пристыженно мёрз.

Потом попривык к обстоятельствам, кое-как через силу с дрожью справился. Лицо оледенелое, шершавое от инея и сора обтёр. Удивлённо ощупал нос со ссадиной. Пятерню неродную, одичалую запустил в перепутанные патлы. Осторожно себя за уши потрогал. Руки-ноги недоверчиво обшарил. Возвращение в человечий облик, затаив дыхание, признал. Заскулил сначала по-щенячьи. А потом уж и по-человечьи, беззвучно и сдавленно, упустил по щекам слезинки, одну за другой, безбрежным ручьём.

Встрепенулась ночь испуганной птицей, заволновалась в светлеющем небе. Металась туда-сюда, теряла чёрные перья. Где упадёт перо на дерево, там кора чернеет, где упадёт перо на крышу, там горелый дождь целый день каплет с потолка. Где обронит ночь пух в зоркие широкие лужи, там вода темнеет и асфальт крошится. Если пёрышко ночи на пса опустится, станет в Москве на одну чёрную дворнягу больше. А упадет чёрный пух какому-нибудь прохожему на одёжу, так настроение у того человека испортится до безобразия, до самого вечера, а потому что не надо гулять, когда ночь расстроена.

Билась ночь, томилась над городом, налетала на стёкла зашторенных спаленок, рёбрышки ломала об стены каменные. Путалась, бедная, в проводах. Зашибла бока об щиты рекламные да об мосты бетонные. Но не вечно оно, несчастье, отомкнули двери туманные, распахнули двери метро. Юркнула ночь в ближайший переход. Устремилась в подземные горницы. Вприпрыжку спустилась по лесенке на платформу и упряталась в туннеле: почивать, сил набираться, ссадины зализывать да поломанные рёбрышки налаживать.

Бочком, крадучись, рассвет без зова в город наведался. Новый день повсюду растекался молоком кисловатым. Проникал в щели занавесок зашторенных, протекал в щёлки век зажмуренных, отнимал у людей сны бездонные, прояснял предметы и лица знакомые. Осмотрелся по сторонам Лохматый, ничего сообразить не умея, от отчаянья завывая, от ветра лютого зубами стуча. Встал на четвереньки, так привычней. Принялся придирчиво вынюхивать: где же это теперь очутился, куда на сегодня занесло?

От холода немели уши. До боли коченели пальцы. Морок непроглядный, собачий, мешковиной окутывал разум. Ослабелые, непослушные, на полпути отнимались слова. Потом кое-как собралось, кое-что из кутерьмы проступило: река вокруг, плывут по ней треугольные льдины сурового серого цвета. Повсюду простирается сырость, подтаявшая усталость, волнение тёмной воды. Дыша ненасытно, со свистом, вгляделся в стылое небо: до чего ж безразличное, пустое, будто век незрячее бельмо!

А это – вроде корабль, ничейный буксир или баржа. У набережной привязан, с зимы накренился набок, поскрипывает на ветру. Бесхозные стальные тросы на палубе заржавелой. Заброшенная тесная рубка. Разбитая матросская койка. Отжившая тишина. Повсюду размётаны тряпки, гулянок веселых окурки, пустые бутылки, кострища, чужой непригожий хлам. Порылся мужик одичалый в отсыревшей куче отбросов. Ничейную одежонку оглядывал стыдливо на свет. Отобрал кое-что, от ветра прикрыться. Потрёпанное, подгнившее. По запаху – хуже пса. Напялил широченную тельняшку с позорной четвёртой попытки: влезать в рукава разучился, совсем от приличий отвык. Короткие шаровары, по щиколотку, рвань, отыскались. Нашёл сапоги без пары: резиновый и солдатский. Дырявые, оба левые. Истошно рыча и скалясь, язык прикусив от натуги, к обмёрзлым ножищам приладил. И что-то совсем устал.

На каждом шагу запинаясь, за всё, что попало, хватаясь, искал он вдоль палубы выход. Задумал бежать наутёк. На берег незнакомый, на пасмурную окраину с заброшенной баржи спрыгнул. Из собачьего житья вон выскочил, из морока мутного вон вырвался и побрёл поскорее, назад не оглядываясь, по сторонам не озираясь, вперёд не засматриваясь, о прошедшем своём собаческом наотрез горевать избегая.

Через шаг, через два спотыкался Лохматый. На бордюрах, на ступеньках запинался Лохматый. На негнущихся ногах хромал с непривычки. И тихонько про себя рычал. Двинулся он навстречу семи ветрам московским, наперерез через дворы безлюдные, наперекор удалым бездорожникам, холоду подставив грудь простывшую, лицо поглупелое, чумазое капелью с карнизов умыв. Напрямик он рванул через город утренний, неохотно по делам просыпающийся. Мимо люда разодетого, спешащего, по проулкам метёным, по улицам сытым пробирался бочком уклончиво. Смрадом дворовым попахивал, потом прогорклым попыхивал, отдавал повсюду гнильцой человеческой и спутанной шерстью пёсьей.

Одичалые глазищи вбок уводил, укрывал содержимое мутное, пережитую дичь утаивал. От видений настырных, от дум донимающих, от волчьих оскалов, из одури выплывающих, от пинков, от криков, в груди саднящих, растопыренной пятернёй он отмахивался. Шарил перед глазами неловкими пальцами: прежний нюх размечтался вернуть. Голубые глазищи Брехуна-царя, взглядом до сих пор нутро сверлящие, будто мух навозных, от себя отгонял. И твердил одно слово, одно-единственное, из мути дворовой, из канители пёсьей в ум впившееся, в душу проникшее, через силу из-подо льда талого всплывшее. Шептал на все лады, проговаривал вкрадчиво, напугать встречный люд не стесняясь. Пыхтел. Голосил. Завывал, от горечи корчась: «Ой, домой-домой! Ой, домой! Ой, домой!»

Пробирался Лохматый под моросью дождя хрустального. Закоулками вечерними плёлся без разбору по слякоти. Хлюпал напрямик по лужам в стоптанных чужих сапожищах. Неделю неприкаянно шатался по городу, с непривычки не туда сворачивал, что-то нюхом ослабевшим угадывал: то ли нить путеводную, то ли окрестный пар. На ходу он пыхтел, позёвывал, а потом и вовсе подрёмывал, по тротуарам московским, по многолюдным улицам переступая ногами негнущимися.

Виделась ему льдина медлительная, посерёдке реки Москвы скользящая. Над керосинкой грел обмёрзлые руки молодец Вадим, самому себе удивлялся, за товарищами украдкой наблюдал.

По стылой воде, по ничейной стороне следовал в неизвестность Топтыгин, от настырного ветра в тонкую куртёнку запахнувшись. Ни о чём он особенно не грезил, на судьбу окаянную не сетовал, окончательно и навек не тревожился, как перед женой оправдается. В один день исцелился от боязни дня нынешнего. Неизвестности сумел довериться. Начал жить впервые в полный рост.

Всю дорогу неулыбчивый рыбарь-главарь со своими тремя лунками шептался. Даже в час тревожный, на льдине мельчающей, от которой тут и там осколки крошились, только знал, бормотал, вышучивал, свою щуку заветную выщучивал. А куда плывут, в какие края на обмылке хлипком направляются – не заботился, всё равно ему.

Показалось спросонья Лохматому или так оно стряслось действительно: долго плыли рыбаки бесстрашные с ледоходом по московской окраине, до тех пор, пока не достигли развилки-распутицы. Ни в один из рукавов реки не вписавшись, в перешеек неширокий врезались. Здесь-то их и сняли со льдины рабочие, три небритых дзевоя в тулупах чумазых, по весне латавшие набережную – как придётся, поскорей, на ветру.

Вспоминал Лохматый сквозь дрёму благодарных рыбаков выкрики. Будто бы справляли день рождения, заново объявившись на свет. Приглашал молодец Вадим долгожданное прибытие отпраздновать: где-нибудь согреться ушицей, сладкой водочкой лихое плаванье обмыть. С ветром по реке прокатившись, снова стал он искристым да метким. Был готов теперь обстоятельно и задиристо ухватиться за жизнь. Шёпоту Молчальника поверив, в темноту речную наглядевшись, знал теперь Вадим, что справится с любой загвоздкой. С Липкой безразличной распрощался. От души веселился, что цел.

Отмахнулся от пира Топтыгин, опасаясь выпить и забыться. А при этом как же его тянуло посидеть за шкаликом в тепле! Навернулись на глаза Топтыгина горькие слёзы. В горле камень пудовый разросся. Но боялся мужик не сдержаться и в объятия Змея угодить. Не жена его теперь стращала. Не Потаповной он был запуган. В первый раз за всё существование, после ледохода выжив, не хотел себя уронить. Наспех обнял Топтыгин друзей закадычных, со слезой до лучших времен распростился и скорее от желанной рюмки наутёк, восвояси побежал.

Выпустил Дайбог соловушку из правой руки: «Замыкай калитку за зимой, отмыкай ворота лету». Глашка Горошница из худого фартука град просыпала. Отсмеялась болтливая Лукерья Комарница. Косолапая Акулина Гречишница своенравно ключами звякнула.

Ошивался теперь Лохматый дни и ночи на шумном вокзале. Клянчил деньги у пугливых приезжих, хлеб выпрашивал у бойких прохожих, сигаретку канючил у отъезжающих из столицы краснощёкой, из лихой сероглазой Москвы. Поначалу мычал нерешительно. Буквами давился, слова разжёвывал, просьбы да мольбы по сторонам выплёвывал. Мямлил неумело, будто сроду глухой: «Подайте на хлеб бездомному». А приезжие правым ухом слышали «бездумному», усмехались и бежали прочь. Отъезжающие левым ухом ухватывали «безумному» и не подавали ни копейки, ни горбушечки, ни окурка, ни глотка на донышке. И бродил голодный Лохматый возле ларьков да палаток с тёплыми дорожными закусками, с ароматами привокзальными копчёными, с виноградом, пастилой и шаурмой.

Вечерами летними медвяными скитался он возле поездов дальнего следования. Проводниц смазливых из плацкартов умолял отвезти за полцарства к Лопушихе, восвояси, домой. Обещал ехать в тамбуре тихо, не буянить, не грубить попутчикам, проверяющим на глаза не бросаться. И без крайней нужды чай не пить. «Маловато будет полцарства, – огрызались сиплые проводницы. – Накопи, забулдыга, побольше. Тогда приходи, поговорим».

Пожалел Лохматого Избавьбог, дух и силы вложил в ослабшее тело. Попрошайничал мужик отчаянно, окосевшим калекой прикидывался, перетаскивал ящики с фруктами, неподъёмные бочки носил. Стройку по ночам подметая, о таёжной деревеньке он грезил. Так и виделось, как из чащи тёмной по тропинке к вагончику идёт.

Царство кое-как за месяц наскрёб он. Снова хором отказали проводницы: для поездки дальней маловато. Вынь-положь им теперь три царства. «Где ж я их, бездомный, здесь возьму?»

Материл Лохматый быль нескладную. Ночевал на пустыре привокзальном. Спал пугливо, по-пёсьи свернувшись калачиком, все окрестные шаги подмечал. Иногда для обогрева жёг газетки, опустевшие ящики от фруктов, разные ничейные фанерки, – помаленьку душой теплел. Обозвали его на вокзале «безбилетный мямля-огнищий». Узнавали в лицо проводницы и лоточники из электричек. Иной раз очень даже жалели, мелочь из карманов выгребали. А бывало, в день негодный, пасмурный, попадался под горячую руку, награждали его зуботычиной, прогоняли крепким пинком.

Тит Листопадник пробежал за окошками. Озорница Овсяница в телогрейке линялой прохромала. Пимен Рябинник спозаранку за хворостом отправился, да и сгинул в чаще без следа. Просквозил по околице Астафий Ветряк, покудахтал вослед ему Леонтий Курятник. Пелагея Ознобица рукавички из овечьей шерсти связала да нечаянно обронила одну в студёный ручей.

Холода в Москву Залесскую со дня на день намечали нагрянуть. Вовремя, перед первым снегопадом, проводник сердобольный отыскался. Пожилой человек, одинокий. За мольбы, за уговоры и рыдания над Лохматым-бродягой сжалился. За два полных царства с копейками допустил в плацкарт бугая неопрятного. Разрешил занять пустую верхнюю полку. Рядом с шумной немытой уборной. Возле самого хвоста, на сквозняке.

Без белья на матрасе столетнем с благодарностью растянулся Лохматый. Во всё горло зевнул, век немытые патлы пригладил, отправления поезда с величайшим нетерпением ждал. А когда наконец в путь отправились, отвернулся от попутчиков к стенке. Навидавшиеся глаза зажмурил. Будто малое дитё, изнутри осветился. Будто бы у Дайбога под крылом. Стал он нескончаемо счастлив, крепко своей жизнью доволен: обманул судьбу, из собачьего царства живым воротился. И поехал восвояси, ликуя: к Лопушихе, домой, жениться и жизнь доживать.

Ведь не зря говорят: Брехуна опасайся. Не со всяким он дружбу водит. Жестоки его испытания: вытянет наружу все слабинки, подноготную обличит. Но и выдаёт Собачий царь по заслугам. Простофиль в помощнички вербует. Мужика с душой сбережённой щедро памятным подарком наградит. А пустышек, с гнильцой, с червоточиной, за собой в собачье царство Брехун уводит. Катится по белу свету слушок, будто нет из Пёсьего царства пути-возврата. Потому так много в Москве собак дворовых.

Content

Улья Нова
Собачий царь

Предисловие

Глава 1 Топтыгин

Глава 2 Липка

Глава 3 Тармура

Глава 4 Книговед Лиходеич

Глава 5 Зина Озёрная

Глава 6 Лохматый

Глава 7 Молчальник

Глава 8 Рыбарь-главарь

Глава 9 Лопушиха

Глава 10 Последний лёд