Кристиан «Флаке» Лоренц

Долбящий клавиши

© Нацаренус О., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

К Элизе

Один умный человек сказал, что смерть начинается уже с рождения. Когда я услышал эти слова, то перестал к чему-либо стремиться. Но потом забыл об этом. К счастью, я довольно много чего забываю.

Ноябрь – мой любимый месяц. Я люблю, когда наконец-то становится холодно, когда влажный туман ложится на улицы, а деревья обнажают свои черные ветви и сучья, стоя на обочине дороги, как скелеты птиц. Я не знаю, почему сравниваю их со скелетами птиц, ведь птицы стоят на двух ногах, если только речь не идет об аисте. Этим сравнением по большей части я имею в виду ощущение мрачной бренности, но в то же время приятной прохлады и покоя. Ученые, эзотерики или люди, у которых есть что сказать по этому поводу, пожалуй, станут утверждать, что причина моей любви к поздней осени – мое рождение в ноябре. Но есть во мне что-то и от мартовского кота. Мои любимые цветы – васильки, а любимые деревья – березы. В этом я уже разобрался.

А еще я люблю автомобили. Определиться более конкретно, какие именно, затруднительно, потому что мне нравятся очень многие машины. Я – настоящий автолюбитель. Но установить сейчас, каких именно автомобилей я любитель, не представляется возможным. Мои предпочтения постоянно меняются, и они всегда зависят от обстоятельств. Я даже не хочу ездить на любимом мною автомобиле. Для меня достаточный повод для радости – просто видеть его или даже только думать о нем. Правда, я не уверен, всегда ли так же радуюсь, когда думаю о васильках, ведь на самом деле я радуюсь вообще всему, а цветок уже заведомо не может раздражать меня. Я нахожу замечательным все, что создает природа, и каждый день я счастлив оттого, что живу и имею возможность смотреть на все это. Особенно мне нравятся чайки. Паря на ветру, они умеют быть жутко элегантными. Я с удовольствием любуюсь на них, когда лежу на берегу Балтийского моря. К сожалению, из-за своей худобы я быстро замерзаю, лежать становится холодно, и приходится вставать. Поэтому никогда не могу вдоволь насладиться этим зрелищем.

И все же у меня есть любимый автомобиль, Tatra 603. Будучи школьником, почти каждое утро я видел, на этих авто руководство ГДР проезжало по Грайфсвальдер-штрассе на работу. В это время нельзя было перейти на противоположную сторону, потому что, пока следовал эскорт, полиция полностью блокировала улицу, и это затягивалось минут на пятнадцать или даже дольше. А если в Берлин с визитом прибывала государственная делегация, то я с большим удовольствием шел на Шёнхаузер-аллее, чтобы постоять там в качестве заграждения. Во-первых, в это время шли занятия в школе, а во-вторых, можно было смотреть на эти восхитительные автомобили в непосредственной близости от них. К сожалению, они всегда так быстро проезжали мимо меня! На самом деле я почти ничего не успевал разглядеть как следует. Чтобы уловить эти короткие мгновения, нам приходилось несоизмеримо долго ожидать. Организаторы мероприятия заботились о том, чтобы во время проезда делегации среди стоящей публики не было пустых мест. Уже за час до этого нас расставляли на нужные позиции. В большинстве случаев главы государств сидели в открытой «Чайке». Мне кажется, это название звучит очень женственно. Если погода была плохая, я видел лишь машущую руку в окне автомобиля. Но машины были действительно классные. В то время я не мог даже мечтать о том, чтобы однажды посидеть в таком большом автомобиле. Это все еще были времена ГДР.

Получается так, что в этом повествовании я постоянно сам себе противоречу. Причина этого – мой мозг. В него постоянно приходят новые воспоминания и сразу же куда-то откладываются. И когда я ищу какое-либо воспоминание, то не всегда нахожу, потому что на его месте уже оказывается другое. Я сталкиваюсь с чем-то совсем иным, смешанным с чувствами из другого времени и с совершенно другими событиями. Я не в состоянии очистить от этого свой мозг – ведь я не могу войти в него и навести порядок. Иногда там даже что-то гниет, а после выходит наружу.

А может быть, я лежу в коме и воссоздаю все свои впечатления, словно сон наяву. Следовательно, то же самое происходит и с теми воспоминаниями, которые я сейчас здесь записываю. А может быть, даже с тем фактом, что я вообще сейчас что-то записываю. Доказать себе, что это действительно мои впечатления, я не в состоянии: ведь каждый, кто мог бы это подтвердить, возможно, тоже существует лишь в моем воображении. Но если я действительно существую в реальности, то слишком многое из того, что я вижу, я видеть не хотел бы. Совсем. Возможно, поэтому я уже очень давно строю свой собственный мир.

К примеру, как-то раз, когда мы играли с группой в Нью-Йорке, я воспользовался свободным временем и ранним утром отправился прогуляться по Центральному парку. Я нашел прекрасную дорогу, которая вела вокруг идиллического озера. Я неторопливо шел по ней, при этом все встречающиеся на моем пути бегуны что-то выкрикивали. Оборачиваясь, я радостно приветствовал их. Я был в восторге от доброжелательности американцев. Это продолжалось до тех пор, пока охранник парка не остановил меня. Он объяснил, что я иду против движения, создавая препятствие бегущим. Именно это, как оказалось, и кричали мне бегуны.

То же самое и со временем. Один знакомый рассказал мне, что когда-то он (или его отец, точно не помню) работал во Франции на ферме. Каждое утро хозяин, просыпаясь первым, заводил большие настенные часы. Из-за несовершенной механики эти часы шли не очень долго и каждую ночь останавливались. Поэтому утром, когда хозяин вставал, он всегда ставил часы на шесть. Ему было безразлично, сколько времени показывали часы у других людей. Таким образом, на ферме устанавливалось свое собственное время, но это не вызывало никаких сложностей у работников. Когда подавали обед, все приходили вовремя.

Сейчас я не представляю себе, как это могло быть. Вероятно, у них не было радио, потому что радио всегда начинает трансляции утром. А может быть, у них не было электричества. Но тогда надо учитывать, что часы были изобретены еще в доисторические времена, ведь солнце тогда уже светило. Без солнца не было бы никаких солнечных часов. У древних римлян уже были часы? Скорее, у молодых римлян. Им определенно нужно было знать, сколько времени, чтобы не опаздывать на свидания. Раньше старики всегда умирали одинаково. У них были плохие зубы, и они не могли больше нормально жевать. И тогда уже портился желудок и все остальное. Или они умирали от рака. Скорее всего, эта болезнь была всегда, хотя еще не было ни асбеста, ни атомных электростанций. По-видимому, рак еще древнее, чем все часы.

Иногда я думаю, что какая-нибудь история произошла со мной совсем недавно, а потом выясняется, что ей уже тридцать лет. А иногда у меня такое чувство, что времени вообще не существует. Или не существует прошлого. Потому что все, что осталось позади, уже завершено. Тогда не имеет значения, когда что произошло, потому что время уже никогда не вернется. И то, что я переживал в свое время, другие люди испытывают теперь совершенно иначе.

И это значит, что существует много различных вариантов прошлого, а не только одно мое.

Кроме того, мне трудно придерживаться какого-либо мнения. Вещи, которые я отвергаю, вполне можно счесть очень даже хорошими. В качестве примеров могу привести Америку, баранину или оперный театр. Оперетту, по-моему, я еще не слышал. Поэтому не знаю, может ли она мне понравиться. Соответственно я не знаю, что нужно думать о ней. Поэтому мне сложно что-то писать о себе, ведь сегодня я пишу, а завтра у меня может быть совершенно другое мнение, не такое, как сегодня, и придется начинать все сначала. Чтобы этого избежать, мне пришлось бы немедленно черкать все, что приходит на ум. Тогда через несколько секунд все узнали бы об этой новости. Но в таком случае я немедленно должен был бы начать все снова, если со мной или вокруг произошло бы что-то новое. Только я все равно уже пропустил, например, то, что со мной происходило, когда я был маленьким, ведь тогда не существовало никаких компьютеров.

В любом случае биография может заинтересовать лишь немногих людей, потому что в ней можно прочитать только то, что стало с тем, кто записывал свою жизнь. Мне это интересно. Только сами по себе биографии – не мое. Есть ощущение, что в них всегда происходит одно и то же. Откуда-то появляются родители, знакомятся, и тогда получаются дети. Затем эти дети растут и обнаруживают интерес к музыке, живописи или театральному искусству и даже не подозревают о том, что впоследствии станут знаменитыми. И в какой-то момент они действительно становятся знаменитыми, ведь в противном случае им незачем писать биографию. Еще в биографии могут быть перенесенные удары судьбы или другие проблемы, например желание поделиться опытом, если у вашей собаки рак, или еще что-то в этом роде. Правда, тогда это будет скорее книга о том, как обращаться с собаками, больными раком, а не биография.

Чтобы получилась биография человека, связанного с искусством, достаточно взять бланк, на котором будет написано, что он был очень трудолюбив, упорно работал и никогда не переставал верить в мечту. Затем останется только вписать в заданные места свое имя и некоторые даты.

Абсолютно то же самое верно для хеви-метал-групп. Я прочитал вслух из Metal Hammer[1] пару статей о своих коллегах и просто поменял названия групп – никто ничего не заметил. Это означает, что и в студии хеви-метал-группы делают одно и то же.

Что они должны делать, помимо записи своих песен: пить пиво, играть в бильярд, а затем признавать, что их песни действительно хороши, потому что группа захотела снова вернуться к корням, и тогда их песни возникают как бы сами по себе. И этот диск, без сомнений, станет лучше, чем все альбомы, которые уже были записаны. Именно это я и сам рассказывал каждому интервьюеру.

Я предрасположен к ипохондрии и поэтому день за днем иду к смерти. Говорят, что у Цезаря был слуга, который стоял позади него и всегда шептал ему на ухо: Memento moriendum esse («Помни о том, что ты смертен»). А мне нужен тот, кто скажет: «Помни, что ты живешь и у тебя нет повода для беспокойства». К сожалению, этот страх начался у меня еще в детстве. С раннего возраста я почти перестал получать удовольствие от жизни, потому что постоянно имел дело с самим собой. Во время каждой поездки на электричке я ждал, что мне станет плохо и у меня начнется рвота, однако это случилось лишь однажды, да и то не в поезде, а в машине. На этой машине я ехал из Бельцига[2] с «Праздника крепости», на котором съел гигантский кусок наполовину сырого кабана. Тогда для того, чтобы мне стало плохо, необязательно даже было ехать в автомобиле. Мало того: это произошло в чужом автомобиле, что делало эту историю еще более неловкой.

В ту пору я, как бы на всякий случай, испытывал страх по любому поводу. Страх перед общественным транспортом, автомобилями, закрытыми помещениями, темнотой, болезнью, сильным шумом, большим количеством людей и так далее. Позже добавился страх перелетов: когда я оказывался в самолете, страх высоты объединялся с клаустрофобией. Страх смерти тоже присутствовал. Во время моего первого рейса в Париж с задней дверью было что-то не так, поэтому самолет должен был лететь очень низко, чтобы не терять кислород и не снижать давление. Приятель, сидевший передо мной, повернулся ко мне и произнес: «Конец». После того как все действия экипажа оказались бесполезными, нам пришлось сделать промежуточную посадку и пересесть на другой самолет. Тогда моя вера в безопасность полетов была окончательно подорвана.

Во время моего следующего полета сразу после взлета раздался хлопок, и на пассажиров полилась едкая жидкость. Попутчик, сидевший сзади, пояснил, что это гидравлическая жидкость.

Так как он выглядел достаточно серьезно, я решил, что у него есть обоснованное представление о происходящем, и с ужасом думал, что мы падаем. Позже выяснилось, что владелец закусочной из Венгрии хотел провезти контрабандой из Египта пряный соус. Он взял несколько контейнеров в ручную кладь и разложил в багажные отделения у нас над головами. Из-за повышения давления при взлете контейнеры с соусом лопнули.

После этого случая я долго не мог успокоиться. Я уже не хотел отправляться в отпуск, если при этом было необходимо лететь. Если даже я оставался невредим и с пользой для здоровья проводил время, то все равно весь отпуск я думал о неизбежном обратном полете. Позже, когда уже играл с группой, я вообще хотел отказаться от концертов за рубежом, только чтобы не летать. Но именно по этой причине я бы сам скоро вылетел из группы.

Однажды, когда мы возвращались из Мексики, в полете снова раздался сильный грохот. Вокруг нас стало очень светло, и я подумал: что-то взорвалось и горят двигатели. Из-за страха я не уловил, что это свет прожекторов самолета отражается от облаков. На мониторах в салоне было видно, что мы стабильно быстро снижаемся. Затем мониторы вообще погасли. Я подумал, что теперь действительно умру. Ведь, в конце концов, мы снова и снова слышим в новостях о том, что самолеты разбиваются, и в этих катастрофах всегда погибают реальные люди. Я решил, что теперь я один из них. Я понял, что значит лично беспокоиться о состоянии самолета. Я почувствовал огромное давление на грудь. Наш гитарист, чье место было перед нами, повернулся и махнул нам на прощание. Я схватил вокалиста, сидевшего рядом со мной, за руку и сказал: «Я не хочу умирать». Он, все еще довольный тем, что только что написал забавный текст, ничего мне не ответил. Между нашими руками был только мой холодный пот. Вопреки страху мне стало неловко, что я так вспотел. Тогда на ум мне пришли короткие два слова: «Ну да». Все же в итоге мы не разбились. Когда все закончилось, нам сказали, что в самолет ударила молния, компьютеры вышли из строя, поэтому пилоту пришлось управлять самолетом вручную, что, как ни странно, в наше время еще возможно. Это был огромный самолет, и он подвергался сильным нагрузкам, наверное, следовало сделать что-то другое, а не сообщать пассажирам о всяких там «ручных управлениях».

Стюардессы сидели, пристегнувшись, на откидных сиденьях и молчали. Компьютеры снова заработали только через полчаса, и все это время нас трясло между грозовыми облаками.

После этих происшествий я был крайне обеспокоен. Я раздобыл у друга своего брата кусочек обшивки сбитого самолета, потому что статистически практически невозможно, чтобы какая-то часть самолета падала дважды. С этой частичкой я чувствовал себя немного безопаснее. Я возил ее с собой в багаже и всегда думал о том, сколько путаницы она может наделать, если когда-нибудь я все-таки разобьюсь. В этом случае после катастрофы специалистам предстоит трудоемкая кропотливая работа: снова собрать все детали, чтобы выяснить причину падения. Когда моя маленькая частичка самолета будет признана посторонней, безусловно, это жутко всех удивит.

Недостатком этого предмета в ручной клади было то, что на контроле безопасности мне приходилось постоянно рассказывать историю о том, как ко мне попала эта частичка самолета и почему я везу ее с собой. После долгих разбирательств мы достигали приблизительного взаимопонимания, и в виде исключения мне разрешали взять этот кусочек обшивки с собой. Это выглядело несколько подозрительно, но, по крайней мере, она не могла потеряться в ручном багаже. Помимо этого, своими острыми краями она рвала мои вещи. Потом я стал заворачивать ее в запасные трусы. Однажды с тяжелым сердцем я решил оставить ее дома. В качестве замены у меня была масса других маленьких талисманов и амулетов. Карманы моих брюк были вытянуты и пришли в негодность, потому что я просто не осмеливался вытащить оттуда талисманы. Я думал, что боги обидятся на меня, если я буду пренебрегать этими волшебными предметами.

Раньше, чтобы легче переносить полеты, я пил много алкоголя. Но даже когда был сильно пьян, я просто не мог уснуть и еле сдерживал страх. Я был настоящим наказанием для своих попутчиков.

Потом я раздобыл капли «Валиум». После них в самолете я превращался в овощ и пускал слюни из приоткрытого рта. Когда мы приземлялись в месте назначения, я с трудом мог выйти на дрожащих ногах, но все еще испытывал страх. Весь день я постоянно повсюду спал, а на концерте был вялым и немощным.

Я купил все книги, в которых говорилось о боязни летать. Но они не помогли мне, разве что теперь я точно знал, как следует безопасно летать, а еще что крыло не отломится, хоть и может сильно качаться вверх и вниз.

В конце концов мне порекомендовали гипнотизера. Он установил, что страха именно перед полетами у меня нет, а есть просто страх, который становится очевидным только во время полета. Я должен был бороться с причиной своей бесконечной тревоги. Поэтому сначала мы пытались выяснить, когда и где возникло основание для моего страха. Он загипнотизировал меня, я погрузился в свою жизнь и оказался в моменте своего рождения.

Тогда в качестве отправной точки он положил на пол подушку. За каждый опыт, имеющий решающее значение в моей жизни, он клал еще одну подушку. Хотя я был загипнотизирован, я все еще мог ходить и двигался туда-сюда между подушками. Я должен был остановиться, если почувствую что-то неприятное. Так как я остановился между первыми двумя подушками, мы пришли к выводу, что, вероятно, ребенком я запутался в одеяле или не смог дотянуться до дверной ручки, когда очень хотел выйти из комнаты. Видимо, тогда и возник страх, потому что младенец еще не понимает, почему некоторые вещи могут быть так неприятны или просто невозможны. На следующей встрече он привел меня, взрослого человека, к малышу, каким я когда-то был, для того, чтобы я сам себя успокоил. На третьем сеансе я размышлял над выбором ландшафта и искал варианты выхода из здания старой фабрики, которую сам придумал. Это было похоже на компьютерную игру, только без компьютера и стрельбы.

Это воздействие совсем не помешало мне. Ведь мне пришлось летать и дальше. Тогда у нас был гастрольный тур по Австралии. Самолет был заполнен группами, и все вместе в этой огромной штуке мы летали от концерта к концерту, потому что в Австралии города расположены довольно далеко друг от друга. Совсем не без оснований музыканты считаются неблагонадежными. Нас привезли в аэропорт часа за три до вылета, поэтому к моменту посадки мы все были уже безнадежно пьяны – ведь надо же было чем-то занять время до взлета. В салоне мы расселись кто где захотел. Когда самолет взлетел, все вскочили и пытались остаться стоять, но не смогли удержаться на ногах. Свалившись, мы громко захохотали и заскользили по проходу.

Все, кроме меня, расценивали полет как что-то вроде поездки в метро, некоторые даже разрисовывали стены фломастером. У кого-то весь полет на коленях сидела женщина, и они безудержно целовались. На мониторах демонстрировали видеозаписи групп, которые летели с нами. Те музыканты, чьи ролики еще не показывали, рычали и пытались попасть в экран банкой из-под пива. Когда же дело доходило до их видео, они шипели, пытаясь таким образом призвать остальных к тишине, чтобы все смогли вслушаться в музыку. Конечно же, это не приносило результата.

Иногда самолет довольно экстремально трясло, потому что нам приходилось уклоняться от облаков дыма лесных пожаров или потому что портилась погода. Тогда все орали, громко смеялись и шутили. Казалось, никто не испытывал ни малейшего беспокойства. Тут мой страх ушел прочь, потому что все получали от полета такое удовольствие, что он просто не мог быть опасен. Клаудия Шиффер однажды сказала, что самолет – это единственное место, где она может по-настоящему расслабиться. Сначала я рассуждал, что если полет ее расслабляет, то у нее, наверное, скверная жизнь, но потом попытался прочувствовать, как смотрит на это сама Клаудия Шиффер. Постепенно все мое напряжение прошло, но я все еще стоял на очень тонком льду.

Впрочем, сейчас я повзрослел. А в детстве меня пугало все. Я совершенно ясно понимал это, когда оставался один, и тогда с удовольствием стал читать книги. Мой отец был против: он утверждал, что так я испорчу себе глаза. Но я не верил. Позже, повзрослев и набравшись опыта, я узнал, что чтение в сумерках – это не так уж плохо, так как оно тренирует мышцы глаз. В любом случае я всю жизнь вынужден носить очки. Мой отец тоже. Вероятно, я унаследовал это от него, и отец хотел таким образом лишь подвигнуть меня к чтению. Я совершенно не помню, когда начал плохо видеть. В школе я не мог разобрать, что написано на доске или что показывает на стене проектор. Но мне казалось, что это из-за ослепительно-яркого солнца. С проектором у нашей учительницы были проблемы – постоянно не хватало нужных штифтов. Постепенно я садился все ближе и ближе, пока не оказался прямо перед учительским столом. Только благодаря этому мои оценки стали лучше.

Если я не наклонялся низко к книге, то не мог различить буквы. А когда на улице у меня не получалось прочитать вывеску, то я подходил ближе и ближе, пока не вставал прямо напротив нее.

Потом пришел школьный врач и осмотрел нас. Когда он попросил прочитать буквы на доске, я ничего не смог разглядеть. На тот момент у меня было уже более трех диоптрий – какое восхитительное слово! Меня обязали носить очки, и они сильно действовали мне на нервы, потому что линзы были вставлены в уродливую оправу. Должен сказать, что другие предложенные мне очки были еще уродливее, они были такими ужасными, что сложно себе представить. Думаю, что дизайнерам очков тогда было совсем не важно, как чувствовали себя дети и подростки. Я смотрел в зеркало и знал, что плохо выгляжу. Я был несчастен, потому что очки неприятно давили на меня – как если бы я смотрел из окна и постоянно видел оконную раму, только это был край очков. Однако, когда я случайно поднял глаза, то был поражен. Оказывается, верхние ветки деревьев полностью покрыты маленькими листьями.

Это было в апреле – я знаю это из документа социального страхования SV-Buch, это что-то вроде медицинской карты. Там записаны все болезни, которые у меня были, они обозначались кодами. Чаще всего у меня встречался код 465, то есть заболевания верхних дыхательных путей. Мой учитель называл 465 болезнью лентяев, потому что мои одноклассники частенько обманом получали больничные листки с таким диагнозом. Но я так никогда не делал, я действительно болел. Некоторые имели в медкарте запись hwG – так обозначали непостоянные половые связи. Это было предметом зависти, особенно для тех, у кого никогда в жизни еще не было полового акта. В SV-Buch вписывались и все места работы, так что можно назвать их биографиями граждан Восточной Германии. В том замечательном апреле, во всяком случае, я впервые рассмотрел захватывающую игру веток и листьев. До этого я воспринимал их как зеленые пятна и не мог понять, откуда взялись эти тонкие веточки. Мир стал выглядеть совершенно иначе, он стал выразительным. Я смог наконец-то рассмотреть его глубину.

Как-то раз меня схватили за плечо и дернули назад, потому что, увлеченно разглядывая кроны деревьев, я становился крайне рассеянным. При этом я не обращал внимания, что все это время продолжал идти дальше. А на Грайфсвальдер-штрассе есть такое опасное место, с которого не видно, когда из-за поворота выезжает трамвай. Это рискованно даже для тех, кто внимателен. Каждый год здесь погибают люди. По счастливой случайности тогда там оказалась женщина, которая очень удивилась, видя, как я с блаженной улыбкой прогуливался прямо перед трамваем.

Таким образом, хорошие очки могут оказаться для своего владельца очень опасными. Во всяком случае, такие опасные очки ношу я, но не думаю, что это именно из-за чтения.

Будучи ребенком, я любил читать вечерами в постели: мне казалось, что там со мной не может ничего случиться, хотя, как известно, большинство людей умирают именно в постели. Но все же кровать сама по себе не так опасна. Полагаю, что люди предпочитают лечь, если им становится нехорошо, а потом уже умирают. Я упоминал, что я ипохондрик. Сейчас я уже дошел до того, что впадаю в панику даже тогда, когда у меня абсолютно все хорошо. Ведь самые скверные болезни зачастую остаются незамеченными. Ты просто вдруг скоропостижно умираешь. Такое происходит постоянно.

Существует более трехсот видов рака. У меня даже нет трехсот частей тела! Но безопаснее обнаружить рак, когда что-то болит. Кроме этого, есть еще и рак крови. Кровь ведь везде в организме. Или при некоторых видах рака вы ничего не замечаете, а потом при обычном обследовании оказывается, что вам осталось жить всего две недели. И когда я вспоминаю все то, что является канцерогенным и что из этого уже попадало в мой организм, то осознаю, что предполагаемая продолжительность моей жизни сокращается на глазах. Сюда входят грибы, содержащие тяжелые металлы, и жареное мясо, которые я ел, и то, что через два дня после катастрофы в Чернобыле я попал под дождь. И это я привел только пару примеров. А еще был большой будильник у моей детской кроватки, на котором были светящиеся цифры из фосфора, а может быть, радона или урана. Я натирал о них палец для того, чтобы он светился, а потом облизывал его. Да и на сцене мы работаем с самыми опасными ядами, хотя, впрочем, выглядит это довольно неплохо. Особенно вредны большие световые пушки, которые излучают протоны или еще что-то в этом духе. Безопасное расстояние от них составляет сто метров, а на концерте я стою с ними совсем рядом. Поэтому причин заболеть раком предостаточно.

Я не боюсь инфекционных заболеваний, потому что, в конце концов, за них несет ответственность моя иммунная система. Эта штука работает постоянно, поэтому не вызывает у меня беспокойства. Время от времени туда должны поступать определенные витамины, чтобы я не заразился СПИДом. Конечно, раньше этого я тоже ужасно боялся. Если я не мог в подробностях вспомнить детали своих сексуальных отношений, меня это очень долго потом беспокоило.

Ведь я не пускался в сексуальные приключения трезвым.

Наряду с этим я знаком со страхом серьезных потерь. Поэтому хочу, чтобы все оставалось так, как есть, и никогда не менялось. Но мир не стоит на месте, и у меня непрерывно возникают проблемы. Так что я внимательно наблюдаю за тем, что происходит, по крайней мере, в моей личной жизни. Это и сейчас неплохо срабатывает. Тем более что я еще сравнительно молод. Пожилых людей уже никто по-настоящему не слушает. Кажется, что все думают так: «Пусть говорят, в конце концов, им скоро умирать». И это при том, что люди в возрасте становятся не глупыми, а просто иногда несколько более сложными в общении или ворчливыми. У многих из них есть огромные знания и ценные воспоминания о детстве или о войне, что, к сожалению, никого не интересует. Я всегда радуюсь, когда встречаю старых людей на улице, особенно если это пара, которая так мило держится за руки. Иногда это трогает меня до слез. Подобное бывает со мной, когда я вижу, как дедушка покупает для своего внука шоколад и не подозревает о том, что тому интереснее потратить деньги на наркотики. Или если бабушка в поезде ведет себя взволнованно, я тоже начинаю нервничать.

Не уверен, что лично я с возрастом приобретаю все больше знаний. Я слышал об одном молодом певце, который в семнадцать лет написал автобиографию, причем в ней уже было что-то о сексе. Статья про эту книгу была в газете Bild, которая лежала на столе у одного индийца. В индийском ресторане, где мне очень нравится есть. При этом я даже не имею понятия, действительно ли индийцы там готовят. Плохо, что я так мало знаю об окружающих меня людях. Однажды я купил там еду, которую хотел принести в репетиционный зал. Пока я шел вдоль Пренцлауэр-аллее, шнурки одного моего ботинка спутались со шнурками другого ботинка. Я не мог их распутать, потому что в руках у меня были пакеты с едой, и в результате упал лицом вниз, как доска. Бутылка с соком в кармане разбилась, и осколки порезали вену на запястье. Мне было так больно, что я не мог подняться и истекал кровью, как свинья. В этот момент мимо на велосипеде проезжал наш гитарист, но он не узнал меня. Он рассказал ожидающей меня группе, что только что видел, как на Пренцлауэр-аллее упал какой-то дедушка.

Этот случай говорит очень многое о моем стиле одежды. С тех пор я клянусь всем, кто замечает на моем запястье шрам, что не собирался покончить с собой. Я не склонен к депрессии и действительно очень далек от желания умереть. Если я сейчас что-то пишу, то только потому, что, как было сказано ранее, я немного ипохондрик. Полагаю, неважно, сколько тебе лет, когда ты пишешь биографию. Гораздо важнее то, что ты еще живешь и в любом случае, становясь мудрее, немного торопишься.

Начнем с моего дня рождения. Ничего не могу сказать об этом, потому что никоим образом не смогу это вспомнить. Трудно представить – я уже существовал, но ничего об этом не знаю. То же самое можно сказать и о времени до моего рождения. Ведь тогда все уже было и в некотором смысле я тоже был, только тогда еще не жил в этом мире. То же самое будет, когда я умру, то есть это будет повторением того, что уже было раньше. Лично я не очень боюсь смерти, я представляю ее себе как погружение в сон. Возможно, это будет происходить немного неприятно, не исключаю, что при этом я буду испытывать нехватку воздуха или боль. Но это не имеет значения, потому что после всего этого я умру и потом уже не смогу вспоминать об этом. Беда в том, что я не знаю, что надлежит делать, когда я умру. Я не раз задумывался над этим, пытаясь найти решение. Когда я не могу себе это представить, то впадаю в полную панику. Тогда мне становится жарко, и приходится немного побегать, чтобы притянуть к себе другие мысли. Я пытаюсь думать о чем-то прекрасном. Но это не помогает, ведь я знаю, что когда меня не станет, то не станет и прекрасного.

Конечно, я мог бы стать настолько известным, чтобы оставаться известным и после смерти, и у вас всегда будет возможность слушать мой голос. Правда, сам я не буду иметь возможности петь. Помимо этого, я не смогу проконтролировать, сработает ли это. Лучше ли сейчас Бетховену от того, что его еще кто-то помнит? Иногда я смотрю записи концертов музыкантов, которые уже умерли. Люди, которых я так любил в молодости, сейчас постепенно умирают. Я смотрю, как они поют или смеются на видео, как будто они еще живы. И при этом мое сердце разрывается, ведь я начинаю понимать, что эти люди уже мертвы и их тела разложились. С этим знанием такие видеозаписи становятся трагичными. Так что подобные мысли не помогают мне.

Возможно, более удачна та мысль, что я останусь жить в памяти моих близких и друзей? Но ведь они тоже умрут относительно скоро после меня, и тогда снова никого не останется. Или я достигну бессмертия через своих детей, продолжая жить в них? Во всяком случае, я пробовал так думать, вот только будет ли это работать, выяснится гораздо позже или же вообще не выяснится. То, что досталось детям от меня, – это не я, а исключительно они сами. В конце концов, ведь и я тоже – это не мой отец, а я сам.

Утешить себя мыслью, что впереди еще долгая жизнь, трудно, потому что мне уже не восемнадцать, я уже переступил свой зенит. Даже в канун Нового года в половине одиннадцатого я уже ложусь спать. Помимо этого, мне уже пришлось познакомиться поближе даже с такими неприятными вещами, как посещения стоматолога, хотя мне казалось, что до этого еще далеко. Я знаю, что в какой-то момент неизбежно наступит смерть и этот момент будет определяться понятием «сейчас». А сейчас – это всегда сейчас. Следовательно, я умираю сейчас, даже если это произойдет позже.

Сколько ни говори, это только начало проблемы. Что я буду делать все время после своей смерти, если там бесконечность? Но полагаю, что это не будет как-то по-иному, чем было до моего рождения. Тогда время тоже тянулось очень долго. На самом деле было не так уж плохо в то время, когда я еще не родился. По крайней мере, не так давно мне так показалось. Не думаю, что были какие-то прежние жизни. А если и были, если бы сейчас я родился уже не первый раз, то в этих прошлых жизнях нет ничего полезного для меня, так как я не могу вспомнить, кем я был и что делал. В таком случае все прежние жизни прошли бы впустую.

Или, если раньше я был животным, то должно же было что-то этакое мне передаться? Но я не знаю, каким животным или каким растением был, ведь никаких навыков я не получил. Во всяком случае, я ничего не заметил. Есть люди, которые очень терпеливо поджидают свою добычу, а затем молниеносно наносят удар. Наверное, именно так ведут себя тигры или клещи. А иногда бывает так, что человек смеется, но звучит его смех, как голос настоящей козы. У некоторых людей внешность ласки или хорька. Эти звери похожи друг на друга, наверное, кто-то должен разбираться во всем разнообразии видов. Сейчас ежедневно вымирает несколько видов животных, поэтому скоро будет гораздо проще. В будущем вам придется рассказывать детям только о собачках, кошечках и лошадках. В сказках про Бенджамина Блюмхена[3] они еще знакомились со слоном и, кажется, машинистом локомотива, но это уже название профессии, а не животного. А еще спустя некоторое время остальных животных можно будет найти в меню.

Поэтому важно, чтобы дети учились читать. В противном случае им придется есть что-то совершенно невкусное.

Но я хотел рассказать о своем рождении. Когда я хочу написать об этом, мне кажется, что я ничего не знаю не только о своем рождении и времени до него, но и о времени после него. Наверное, так ощущают себя растения. Ведь среди них есть довольно активные, которые даже ловят насекомых. Я тоже был активен, пил молоко и выводил результат на пеленку, в матерчатые подгузники, которые потом моя мама стирала. Может быть, я поворачивался к солнцу, как это делают растения, потому что так они получают энергию.

Не считаю нужным больше говорить о своем раннем детстве. Да и кого могут интересовать всякие размеры и вес при рождении, кроме, конечно, матерей Пренцлауэр-Берг[4], которые неустанно рассказывают всем о своих детях и с наслаждением молятся. Отцы, имеющие отношение к этому, одной рукой катят перед собой детскую коляску стоимостью 1000 евро, а в другой руке держат мобильный телефон, в который блеют что-то о рабочих дедлайнах.

Начало Нового года. Сегодня второе января, и я уже в полной готовности. Но вернемся назад, к моему детству.

Как-то раз я проснулся, присел на корточки перед балконной дверью в гостиной и объяснил своему брату, что мне уже три года. С помощью небольшого количества аргументов, находившихся в моем распоряжении, я пытался убедить его в том, что это соответствует действительности. «Нет, тебе только два, а мне пять лет», – заявил он мне. Кстати, в этот момент мы смотрели на кладбище за нашим окном. Выходить на балкон нам было запрещено, так как он находился под угрозой обрушения. Это не было чем-то необычным для квартир, особо нуждающихся в реставрации, да и вообще для Берлина. Зато в таких домах можно было сэкономить на аренде. После войны прошло не так много времени, и ее следы были видны повсюду. В детской комнате потолок провисал так, что отцу пришлось подпирать его двумя балками. Они, в свою очередь, упирались в поперечно лежащую балку на полу. Это оказалось прекрасным помостом, чем-то вроде сцены, тем более что между балками отец развешивал шторы вместо окна.

Наша квартира казалась мне очень уютной. Позже, когда я познакомился с другими квартирами, это чувство даже усилилось. Меня не беспокоило, что каждый зимний вечер отключали электричество. У нас всегда наготове были подсвечники со свечами, и тогда обстановка становилась еще более уютной. Только мы ужасно пугались, когда снова зажигался свет, и особенно тогда, когда диктор по радио внезапно начинал что-то говорить. Ведь, пока электричества не было, мы забывали, что радио было включено.

Временами шел дождь. Тогда я сосредоточенно наблюдал за тем, как пятна на потолке становились все больше и больше. Мы с отцом шли на чердак и, чтобы вода не попадала к нам в квартиру, расставляли там миски и ведра. К сожалению, у нас не было горячей воды. Для мытья мы грели воду в котле на газовой плите. Когда вода закипала, свисток котла издавал пронзительный звук. Он был очень громким, поэтому все в доме знали, что у нас закипела вода. Но горячая вода предназначалась только для чая или для мытья. И возможно, мои зубы в таком плохом состоянии, потому что в детстве мне всегда приходилось чистить их ледяной водой. В выходные дни мы зажигали колонку для нагрева воды, что было особенно приятно зимой. Я очень часто сидел перед печкой на корточках и жег собранную бумагу до тех пор, пока вода не достигала необходимой температуры. Ванная комната была в это время самым теплым помещением в нашей квартире.

Позже я сжигал в этой печи нежелательную переписку и вещественные доказательства. В какой-то момент у нас в школе стали модными альбомы со стихами, и иногда я тоже туда что-то записывал. Все остальные писали в них смешные цитаты и готовые стихи, и только у меня не получалось что-то придумать. Я не знал, что мои одноклассники просто откуда-то списывали эти изречения и только мне приходилось выдумывать стихи для альбомов самому. Я все еще помню окончание одного своего высказывания: «…до тех пор, пока дьявол не убьет вас и не заберет вашу душу!». Для того чтобы придать своей записи дополнительный смысл, я попытался нарисовать на заднем плане картинку. Сравнив свое творение с другими, я без лишних слов вырвал свою страницу и вернулся к началу альбома. Первую страницу украшала надпись: «Если ты осмелишься вырвать страницу, то навсегда будешь проклят и перестанешь считаться моим другом». Я должен был прочитать это раньше. Я быстро сжег этот альбом, а потом сделал вид, что вообще его не получал. Из-за этого меня до сих пор мучает совесть.

Позже с такими поэтическими альбомами мне помогали родители. Хотя они не разделяли вкусов моих одноклассников, но, по крайней мере, я хотя бы возвращал альбомы. Вместо них обеспечивать нам теплую воду должны были мои пятерочные диктанты и плюшевый мишка Тедди моего брата. Я разделил с ним эту обязанность. Это казалось мне отвратительным, но я понимал, что нам нужна теплая вода. Однажды я взял с собой в ванну игрушечное каноэ с индейцами, но оно опрокинулось и затонуло. Краска с него сразу же сошла. Каноэ и индейцы были из гипса, скрепленного изнутри проволокой. Безусловно, мой отец притащил их с распродажи чьего-то имущества. В любом случае они выглядели так, будто были изготовлены еще до войны. Теперь вода обесцветила их. Но даже в чистой воде и без индейцев я не испытывал удовольствия от купания. Дело было то ли в недостаточно высокой температуре воды, то ли в воспоминаниях о том, как я однажды накакал в ванной. Я по-прежнему не люблю принимать ванну и предпочитаю душ.

Если это не был банный день, ванная была совершенно холодной. У нас не было кафельной плитки, и на стене висела только старая фольга. Отец вырезал два закругленных куска оранжевого линолеума и повесил на стену. Их можно было снять и разложить на полу, чтобы не так сильно мерзли ноги. Мы клали их на то место, куда хотели встать. Таким образом, пол становился теплее. Это было очень удобно, мой отец и сегодня использует их.

По возможности я старался как можно меньше находиться в ванной комнате, только сначала я не умел самостоятельно вытирать попу. Однажды, когда я был вынужден пойти в туалет, то просидел там три часа, пока наконец-то мой отец не пришел с работы и не урегулировал этот вопрос за секунду. До тех пор я спокойно сидел и наблюдал, как постепенно темнеет, ведь выключатель света был установлен снаружи, а вставать я не хотел. После этого вечера я подумал, что если вытирать попу так просто, то нужно самому научиться это делать, ведь с этого момента уже не нужно будет мерзнуть в ванной комнате.

Обогревать еще и кухню у нас не было возможности. Мама с удовольствием стирала, потому что это позволяло погреть хотя бы руки в теплой воде. Она чистила картофель, сидя на кухонном полу интересным способом: подогнув одну ногу и положив на нее голень другой ноги. Я быстро перенял этот метод, потому что всегда с удовольствием помогал по хозяйству. Ведь я постоянно был дома, мы тогда не ходили в детский сад.

Я очень радовался, что не хожу туда, потому что, когда мы проходили мимо детского сада, оттуда доносился противный запах. И еще я боялся множества незнакомых, шумных детей, которые там резвились. Я считал очень неуютными неоновые лампы, горящие там. Моя мама была домохозяйкой, что было нетипично для того времени. Благодаря этому у меня была возможность целый день проводить рядом с ней.

Так как мы не должны были надолго оставаться дома одни, она брала нас во все свои походы, и я очень любил каждый день ходить с ней по магазинам. Когда я шел, держа ее за руку, то со всей силы тянул назад, поэтому маме приходилось тащить меня по улице, чтобы идти вперед. Таким образом она получила воспаление плечевого сустава, так что потом мне приходилось самому бежать по улице вслед за ней.

Улицы в Пренцлауэр-Берг выглядели завораживающе разрушенными. От некоторых домов почти ничего не осталось, и повсюду росли трава и маленькие цветы. Время от времени вверх по улице поднимались маленькие тарахтящие машины угольщиков, которые называли «муравьями». Обветшалые рекламные вывески показывали, где раньше находились пивные и магазины, хотя на некоторых других улицах они все же были открыты. На подоконниках закрытых магазинов сидели одетые в черное бабушки и беседовали друг с другом о болезнях. Вдоль улицы медленно, молча ковыляли на костылях пожилые люди, получившие травмы на войне. Мне казалось, что они пожилые, но тогда это значило, что им было около сорока. Я никогда не видел, чтобы кто-то из них смеялся. Когда я встречал их, они всегда выглядели совершенно подавленными.

Иногда мимо проезжал мужчина в инвалидной коляске. Они были трехколесные, деревянные и очень длинные, примерно как автомобиль. Мне казалось, что на такой штуке очень приятно ездить, правда, я не мог понять, как инвалиды должны были залезать и вылезать из нее. Почти каждый день я встречал на нашей улице слепую женщину. Медленно, с невозмутимым лицом она шла по дороге со своей собакой и большой коричневой сумкой. Я не мог определить ее возраст. Я очень удивился, когда встретил ее снова спустя много лет, уже после объединения Германии. Женщина совершенно не изменилась. Только ее собака ослепла, а потом умерла. Я подумал, что, может быть, она не стареет, потому что не может увидеть себя в зеркале.

Другая женщина на нашей улице проводила целые дни, высунувшись из окна и выкрикивая ругательства в адрес прохожих. Я смущался, потому что она оскорбляла в том числе и меня, хотя я ничего плохого ей не сделал.

Я предпочитал не вмешиваться, несмотря на то что мои друзья провоцировали ее на еще более дикие ругательства. Никто не объяснил нам тогда, что эта женщина просто была больна.

Проще было с пьяными. Особенно угольщики с нашей улицы действительно часто напивались так, как пьяницы на карикатурах. Они пели и орали во все горло. Время от времени они падали на землю. Когда мы были маленькими, мы с интересом и некоторым отвращением наблюдали за ними до тех пор, пока они не отыскивали двери своих домов.

Нынешние жители нашего района уже не напиваются в пивных. Сейчас улицы свободные и чистые. И не так много вокруг собачьих испражнений. Во времена моего детства на улице было невероятно много собачьего дерьма: не проходило и дня, чтобы я не наступил в кучу. Приходя домой, я пытался отскрести фекалии с помощью палки, которую приходилось часто отламывать, потому что она сильно воняла. После этого мне совсем не хотелось снова надевать ботинки, они вызывали отвращение. Думаю, что Берлин был самым загаженным городом в мире, во всяком случае, я и по сей день нигде не видел такого количества собачьего дерьма.

Конечно же, я настоящий житель Берлина. Думаю, это хорошо, хотя никто не может повлиять на то, где ему рождаться. Ведь я мог бы появиться на свет во вьетнамской деревне. Был бы я тогда так же счастлив, как сейчас? Мне бы нравилась на вкус их еда. И там тоже есть музыканты. Счастье – это внутренний настрой. Наверно, там меня застрелили бы американцы. Но сейчас я житель Берлина, Восточного Берлина, если быть более точным. Однако я долго не знал об этом. До тех пор, пока у меня не было возможности добежать до границы. Но с соседскими детьми я мог спокойно играть на улице в футбол, потому что там вряд ли мог проехать автомобиль. На всей улице стояло, пожалуй, десять машин, и раз в полчаса проезжал грузовик или конная повозка. На конной повозке в нашу овощную лавку доставляли лед. Он представлял собой огромный ледяной блок. Человек, который привозил его, дарил нам, детям, обломки льда. Их можно было долго и с удовольствием обсасывать. Мы играли с детьми с соседней улицы. Нам всем разрешалось ходить во Фридрихсхайн[5], но при условии, что ровно в пять часов мы должны быть дома. Именно по этой причине мы заучили фразу: «Извините, скажите, пожалуйста, который сейчас час?»

Но когда мы погружались в игру, нам очень трудно было прийти домой вовремя. Снова и снова возвращаясь позже положенного срока, мы всю обратную дорогу думали, как оправдаться. Мы не понимали, что родители ругали нас только потому, что беспокоились. Им не было никакого дела до наших оправданий.

Когда брат приходил из школы, мы играли с нашими индейцами. А еще у нас были самодельные деревянные солдатики. Мы делали их так: выламывали крючки из гардеробной планки и приклеивали к ним картонные ножки. Затем мы их раскрашивали. Таким образом, у нас получалась небольшая армия. Солдаты брата были красными, а мои – в синих кляксах. Но каждый раз во время игры клей быстро трескался, в результате солдаты могли только лежать. Это снижало их боеспособность. Тогда мы срочно пополняли свои войска индейцами, которых получили в подарок от бабушек. Так что индейцы помогали деревянным солдатам, которые уже лежали на полу с оторванными ногами. Позже мы выменяли еще парочку индейцев, которые были сделаны на Западе: они были разборными и приятно пахли. К тому же у нас появилось несколько рыцарей, так что получалось уже четыре армии. Отец принес для нас с работы причудливые пластиковые ящики, из которых мы построили дома и крепости для индейцев и солдат.

А еще у нас было пять или шесть разных машинок из спичечных коробков, которые, однако, не очень хорошо ездили, потому что на их оси наматывались волосы. Волосы либо валялись на полу, где мы их не замечали, либо это были нитки от ковра, о который наши автомобили тормозили. Мы много играли с машинками и с удовольствием позволяли им сталкиваться, вместо того чтобы аккуратно и заботливо ставить их на полку, за стекло, ведь они так быстро ломались. Такое бережное отношение я развил позже, когда у меня появились настоящие, правдоподобные модели автомобилей. У отца было четыре модели старых авто, с которыми мне разрешали очень осторожно играть. Когда мама гладила белье, я возил машинку по шнуру от утюга. Так круто автомобиль сам подняться не мог.

У меня была любимая кукла, которая однажды утром упала в унитаз, когда я туда писал. Мне стало так противно, что я сразу выбросил ее в мусорное ведро. Тогда на свои карманные деньги – две марки и восемьдесят пфеннигов – я купил в магазине игрушек новую куклу. И хотя я был мальчиком, она показалась мне совершенно очаровательной. А еще я как-то купил себе копилку, у которой была специальная прорезь для монет, похожая на те, что раньше были у кондукторов трамваев.

Но сама копилка уже стоила пять марок, и мне в тот раз не хватило денег, чтобы в нее положить.

У меня не получалось ничего в ней накопить, потому что всегда было видно, сколько денег находится внутри, и сразу хотелось их достать и потратить. Дело было еще в том, что на Грайфсвальдер-штрассе мы обнаружили волшебный магазин. Там можно было купить магические фокусы. Кое-кто из продавцов сам мастерил их, и поэтому руководства по использованию были написаны вручную. Мы старались превзойти друг друга в хитростях и покупали все, что находили и что могли себе позволить. Мой брат с удовольствием развлекал представлениями нашу семью и гостей. У меня же фокусы не получались, потому что для этого требовалось некоторое мастерство. И я снова отдавал предпочтение покупке обычной игрушки.

Иногда мы получали посылки от родственников моего отца, живших в Западной Германии. Если в посылках была одежда, я с удовольствием ее надевал, потому что эти вещи очень хорошо пахли. До меня даже не доходило, что вся эта одежда была для девочек, потому что на Западе у нас были только две сестры. Они были немного старше, чем мы, и нам отправляли вещи, из которых они уже выросли. Особенно полезными я находил платья. Их можно было заправить в трусы, и они не выскакивали оттуда. А еще их было очень приятно использовать в качестве ночных рубашек. Впрочем, много лет спустя моя группа была по-настоящему недовольна, когда однажды утром я совершенно невозмутимо явился к завтраку в платье.

Помимо нескольких конфет, которые отец немедленно распределял в строгом порядке, иногда в посылке было что-то из игрушек. Однажды мы получили в подарок небольшой резиновый мяч. Я повсюду брал его с собой, чтобы играть с ним. Как-то раз на улице мне повстречалось несколько старших мальчиков, которые без лишних слов забрали у меня мяч и забросили его в открытое окно моей школы. После занятий мне пришлось пройти через все классные комнаты и расспросить, куда делся мой мячик. Я получил его обратно в кабинете химии, после того как учитель долго уговаривал учеников отдать мне мяч. Я был потрясен, когда понял, насколько мала у учителей способность настоять на своем. Когда я встретил этих ребят в следующий раз, они снова отобрали мяч. И чего я постоянно брал его с собой на улицу?

Прямо напротив нашего дома начиналось большое кладбище. Из своего окна мы увлеченно смотрели на похороны, некоторые из них даже проходили под музыку. Иногда я стоял у окна и произносил речь, адресованную покойным, в которой просил их со снисхождением отнестись к моему прибытию к ним в будущем. Я не сомневался, что когда-нибудь буду там похоронен, так как в то время не знал ни одного другого кладбища. Это кладбище было для меня совершенно идиллическим местом, где еще лежал снег, когда повсюду в городе он уже таял. За кладбищем стояла Берлинская телевизионная башня, и я боялся, что она упадет мне на голову. Ночью в тумане или в густом слое облаков с башни в небо светили поисковые прожекторы. Я мог часами смотреть на это. Я не мог определить, на какое расстояние она упадет, когда будет падать, при этом я был уверен, что она будет падать плашмя, как палка. Поэтому я всегда смотрел в ту сторону, чтобы убедиться, что башня все еще стоит.

Только намного позже, когда я уже мог подсчитать, я понял, что башня со своими 365 метрами не достанет даже до Молльштрассе. А еще тогда я боялся ядерного удара. Я очень наглядно его себе представлял. В школе нам показали кадры, снятые в Хиросиме. Несколько ночей после этого я не мог уснуть. Я построил вокруг себя замок из одеял, в котором чувствовал себя в безопасности, но все равно не мог заснуть, потому что так было неудобно спать. Успокоился я в своем укрытии, подумав о том, что западные державы не станут уничтожать свой же Западный Берлин, а следовательно, и Восточный Берлин будет в безопасности. Как выяснилось после дела журнала Spiegel[6] – это заблуждение.

Я довольно мало знал о Западе. В четыре-пять лет я понимал, что это место, откуда приходят хорошие игрушки и вкусные жевательные резинки. И что надо было ждать оттуда посылки. Это место и называлось Западом. Еще я думал, что он похож на большой универмаг, в который допускают только пенсионеров. А о географии я вообще не имел представления. Позже, когда я в журнале Mosaik с жадностью поглощал комиксы, Америка стала для меня более знакомой, чем район за Александерплац. Лейпциг и Штутгарт были для меня столь же недостижимо далеко. И когда я однажды увидел границу с Западным Берлином, то подумал, что здесь и начинается Запад. А то, что между Западным Берлином и ФРГ был еще кусок Восточной Германии, мне стало ясно гораздо позже.

Когда мы бывали на Балтийском море и видели белые паромы, направляющиеся в Швецию, мне казалось, что эти суда прямой дорогой из нашего мира направляются в какую-то сказочную страну. Мне не приходило в голову, что там могут жить абсолютно обычные люди. И то, что вокруг нашей страны была стена, в детстве мне казалось нормальным. Я думал тогда, что стена возводилась вокруг каждой страны, чтобы каждый мог знать, где заканчивается одна страна и начинается другая. Дети радуются границам, потому что с ними они чувствуют себя более защищенными. Они спят спокойнее в кроватях с натянутой по бокам сеткой.

Мой брат пошел в школу, и я с удовольствием пошел бы вместе с ним, но мне не разрешили. Вместо этого я ездил с мамой в Бельциг, где она иногда работала в музее в крепости Айзенхардт. Директор музея был ее другом и высоко ценил компетентность моей матери. Так, примерно раз в неделю она ехала со мной в Бельциг, чтобы помочь привести дела музея в порядок. Там я мог повсюду бегать и на все смотреть. Больше всего мне нравились стеклянные витрины, думаю, их называют диорамами, в которых сражения во Флеминге были представлены оловянными фигурками. Как бы я хотел, чтобы у меня были такие же! Я принял решение, что тоже буду собирать такие фигурки.

Во время прогулки по городу на Шоссештрассе мы с братом нашли антикварный магазин, в котором продавались фигурки из олова. Но магазин получал новый товар всего один раз в год, поэтому мне пришлось надолго расстаться с фигуркой Фрица Боллманна. Просто он упал из лодки в воду, и я практически не успел с ним поиграть. А ведь я собирался устроить бой.

Я рисовал в подвале музея картины и радовался жизни. Я с удовольствием ходил в фонды музея и абсолютно все там пересмотрел. Я хватал оружие и поражался, каким оно было тяжелым. Я едва мог его приподнять, не говоря о том, что вряд ли смог бы им сражаться. Невообразимо, как сложно раньше было воевать. А еще меня захватывали старинные гравюры на меди, на которых был изображен распятый Иисус, хотя я не был воспитан в христианских традициях. Что-то увлекало меня в его судьбе. Никогда больше я не испытывал таких впечатлений, как в этом музейном подвале.

Когда мама занималась чем-то другим и у нее не хватало времени, экскурсии для гостей музея проводил я. Туда не так уж часто кто-то приходил. Я всегда очень хорошо запоминал какие-нибудь подробности. Гости были несколько озадачены, когда я все очень точно им рассказывал, и я, конечно же, вел себя так, будто проводить экскурсии для дошкольника – в порядке вещей.

Потом я пошел в школу. Поскольку я не ходил в детский сад, мне пришлось посетить подготовительные занятия. Там я должен был нарисовать мишку Тедди и букет цветов. Таким образом учителя хотели узнать, достаточно ли я созрел для школы. С картинкой я справился.

На праздновании начала обучения я получил чашку какао и отвратительный шультюте[7] с конфетами восточногерманского производства, которые почти невозможно было разжевать. Мне тогда не нравилось какао. Я панически боялся, что на нем может образоваться пенка. По этой же причине мне казалось отвратительным теплое молоко. Потом наступил выходной воскресный день, а уже в понедельник я сидел в классе и был настоящим учеником. Рядом со мной сидел мальчик в очках, который выглядел старше меня. После двух часов занятий мы должны были расстелить принесенные с собой столовые салфетки и есть завтрак. До этих пор мне не случалось есть второй завтрак. Каждое утро я ел овсяные хлопья с фруктами, а именно с куском яблока или вареной клубникой, или же просто с хлебом и сливочным маслом. Довольно редко я клал на овсяные хлопья кусок шоколада, но это было вкусно только с шоколадом с Запада, и я испытывал досаду по этому поводу.

В редких посылках из Западной Германии обычно находилось только две плитки церковно-приходского шоколада по сниженным ценам, на которых не было картинок с футболистами. После того как каждый получал свой кусок, отец убирал шоколад в секретер, к которому нам ни в коем случае нельзя было приближаться. Только в тринадцать лет я однажды украдкой открыл выдвижной ящик, в котором меня ожидали около шестнадцати плиток шоколада, они естественно, уже залежались и выглядели абсолютно серыми. Я сразу же съел целую плитку, так, чтобы это не бросилось в глаза, но она не понравилась мне на вкус. Вдобавок к этому мне стало немного плохо.

В школьном классе у каждого были свои особые обязанности. Тот, кто сидел справа, должен был следить за дверью. Это означало, что он всегда должен был открывать дверь, хоть это и было бессмысленно, потому что каждый, кто входил и выходил, автоматически самостоятельно закрывал ее. Три человека слева были ответственными за окна, потому что у нас было три окна. Еще были ответственные за классную доску. Два человека – за цветы. Один объявлял о начале занятий. Помимо этого, у нас был ответственный за молоко. Одновременно он собирал за него деньги – только не путайте с тем, кто собирал деньги на питание.

Еще двое были дежурными по выносу мусора, два человека контролировали порядок во дворе, и это все, что я еще помню. Два ученика старших классов утром вставали у двери в школу и срывали шапки с голов тех, кто еще не успел это сделать. При этом они кричали: «Шапка в здании школы!» Так как они не знали, что надлежит делать с шапкой в руке, они шлепали ее обратно на голову ученику. Мы были обязаны входить через школьную дверь медленно, упорядоченно, по двое. Это значит, что я должен был искать себе пару, чтобы войти в помещение. Иногда приходилось держать друг друга за руки.

Два месяца спустя нас приняли в пионеры, и тогда я получил ящик с тушью, который был не так уж и плох. Я сразу же смешал вместе все краски и выяснил, что результатом смешивания всех цветов оказывается грязно-коричневый, а не белый, как позже мне стремились объяснить на уроке физики. И еще тогда у меня появился галстук. И у нас были командир пионерской группы, его заместитель, секретарь и казначей. А еще я получил удостоверение пионера с десятью заповедями и пообещал всегда их соблюдать. Мне это до сих пор хорошо удается. По крайней мере, большинство из них я и сейчас стараюсь соблюдать, например, такую: «Юные пионеры веселы, любят смеяться и петь». Или такую: «Юные пионеры занимаются спортом, заботятся о своем теле и здоровье». Ну, это я выполнял не очень хорошо. Остальные заповеди мне по-прежнему кажутся очень полезными: они призывали сохранять мир и проявлять солидарность, беречь природу, уважать старших и больных.

Моя учительница, госпожа Стрезинг, управляла нами с идеальной пропорцией любви и строгости, поэтому учеба доставляла мне удовольствие, и я сам лично с большой охотой учился читать. Дома было большое количество журналов Mosaik. Это были восточногерманские комиксы, нарисованные Ханнесом Хегеном. Их герои Дигедаги (их звали Диг, Даг и Дигедаг) пережили вместе множество потрясающих приключений. Очевидно, что создатель комиксов вдохновлялся произведениями Уолта Диснея, только они были более педагогически ориентированы. Рисунки были выполнены очень добросовестно и в мельчайших деталях. Приключения Дигедагов разыгрывались в Америке во времена Гражданской войны, все историко-социальные и географические факты в них были тщательно проверены. Эти журналы Mosaik впоследствии действительно влекли к приключениям в жизни.

Позже, когда я оказался в Америке, я смог проверить, насколько содержимое комиксов соответствовало действительности. Все было так же, как в комиксах. Настоящий Новый Орлеан выглядел в точности как рисунки в Mosaik (правда, только до урагана «Катрина»). Удивительно, ведь художник Ханнес Хеген был гражданином ГДР, а не США.

Но он рисовал настолько хорошо, что ночами мне снились приключения из Mosaik, и тогда даже цвета во сне были такими, как в журналах.

Я хотел читать только свои журналы Mosaik, поэтому мне было очень трудно в школе. Моя первая книга называлась «Под шкафом лежит одна марка». Я прочитал ее примерно за полгода. Она была из серии «Книги маленького трубача». В ней выходили небольшие истории для первоклассников, а на задней обложке книжек был нарисован портрет маленького трубача. Нам неоднократно рассказывалась его история, а песню про маленького трубача мы часто пели в школе. Я всегда плакал на том месте, когда его хоронили.

Когда я прочитал следующие небольшие книги, то так втянулся, что посвятил свое детство чтению. К счастью, у моих родителей была огромная полка, заполненная книгами, и мне разрешалось брать и читать любую из них. Если я не понимал книгу, то просто откладывал ее и пробовал читать следующую. Я любил Эриха Кестнера, Элис Диллон, Фридриха Герштеккера, Джека Лондона, Жюля Верна, Александра Волкова, Элизабет Шоу, истории про Эрвина и Пауля, Альфонса Циттербаке и Лютта Маттена и вообще всё, за исключением сказок.

В школе меня не очень уважали. В спорте и вообще в любой физической активности я был очень слаб. Поэтому со мной никто не хотел играть. Я не приносил пользы команде, потому что команда, в которой я играл, обычно проигрывала. Помимо этого я считался зубрилой. Мне нравилась школа и нравились учителя. Поэтому по всем предметам, кроме физкультуры, у меня были хорошие оценки. Быть может, мои неприятности закончились бы, если бы я победил своего самого большого мучителя, удивив всех удачным ударом или повалив его пинком, как я читал в чьих-то юношеских воспоминаниях. Но, конечно же, я не мог решиться на подобное. Я не забил ни одного гола, даже ни одного самого незначительного из голов. Ребята допускали меня только до игры в шарики, но даже там я проигрывал. Я предпочитал из школы скорее возвращаться домой.

К счастью, я не посещал группу продленного дня, потому что был домашним ребенком. Это звучало лучше, чем «ребенок с ключом на шее», хотя значило то же самое. С той разницей, что в большинстве случаев моя мама уже была дома, когда я возвращался, и ключ мне был не нужен.

Мне не приходилось проводить время в жаркой комнате продленного дня, где светили неоновые лампы, а одноклассники кричали и толкались. Я мог уютно устроиться на диване, взять книгу и наслаждаться великолепием жизни. После обеда мама всегда читала нам что-то, и это было по-настоящему здорово. Из своих детских воспоминаний я помню Ганса Фалладу и Эриха Кестнера, «Остров сокровищ», репортажи о приключениях Тура Хейердала с его плотом «Кон-Тики», лодками «Ра», «Ра-2» и «Тигрис» и очень смешную книгу под названием «Я был плохим учеником». При этом мы сидели в пижамах на теплой скамейке у печки. Когда зимой после игр на улице мы приходили домой, то становились на колени на эту скамейку так, чтобы можно было приложить ступни к печке. Ноги у меня всегда мерзли, вероятно, потому, что они находятся очень далеко от сердца. Крови требуется длительное время, чтобы добраться туда, поэтому в пути она остывает.

Иногда вечерами отец наигрывал что-то на банджо или флейте. Мне все это жутко нравилось, и я всегда упрашивал его еще и спеть песню. Сейчас я уже не могу сказать, что это была за музыка. Потом, всегда довольным и счастливым, я засыпал, перед этим поговорив с братом, который спал надо мной на нашей двухъярусной кровати. Мне не нравилось лежать внизу, потому что я ощущал себя как бы запертым. Однажды, чтобы разозлить меня, брат прыгал по своему матрасу, кровать сломалась и рухнула на меня. Я спасся тем, что отпрыгнул на пол. Вероятно, тогда мне казалось, что у меня хорошая реакция. И я всегда злился на брата, когда он спускался вниз, на мой пружинный матрас, переступая через мои ноги.

Летом каждый вечер перед сном я расчесывал комариные укусы. По-видимому, у меня такая группа крови, от которой комары абсолютно звереют. Мельчайшие укусы комаров становятся огромными шишками и убийственно зудят. Как-то раз я захотел их сосчитать, но остановился на пятидесяти. Мужчина из магазина диетических продуктов и лекарственных трав на Винсштрассе порекомендовал нам чайное мыло. Он заверил нас, что, если его использовать, комары будут облетать нас за километр. Но когда я быстро раздевался, чтобы вымыться чайным мылом, комары немедленно налетали и кусали. Комарам в нашем саду, похоже, очень нравилось мое чайное мыло.

Я чувствовал, что на самом деле еще больше приманиваю их. В ГДР существовали спреи от комаров, только они или всегда были уже распроданы, или казались слишком дорогими для моего отца. К тому же его комары не кусали. Потом мужчина из магазина диетических продуктов и лекарственных трав умер и больше уже не мог давать нам советы. Укусы заживали медленно, в течение недели. Я страдал, сидел на диване и играл на отцовском банджо комариную песню – скользил по струнам так, что раздавался звук, похожий на комариный писк. Затем в субботу после школы мы снова отправлялись в сад, чтобы опять позволить себя искусать. И потом вечером я снова лежал в постели и чесался.

А еще иногда по вечерам родители принимали гостей. Так как каждый вечер соседи закрывали входную дверь ровно в восемь часов, то наши гости сначала должны были посвистеть снизу, чтобы я мог выбежать и огромным ключом открыть дверь. Конечно же, днем все парадные двери в квартале были открыты. Чтобы гостям не пришлось стучать в окна соседей, когда к кому-то из них приходили, у каждой семьи был свой свист. Мои уши были хорошо настроены на наш установленный семейный свист. В детстве нам было очень интересно, когда к родителям приходили гости. Если было еще не очень поздно, отец посылал меня в овощную лавку за пивом, что мне очень нравилось. В овощной лавке замечательно пахло землей и было довольно прохладно. Продавец сразу понимал, за чем прислали ребенка.

Друзья моих родителей казались мне абсолютно потрясающими. К тому же я заметил, с каким глубоким уважением родители обращались с гостями. Только спустя много лет я узнал, что одни из них были известными писателями, а другие – художниками. К нам, детям, они относились очень серьезно и разговаривали с нами как со взрослыми, что нам с братом, конечно, очень нравилось. Самые интересные гости были из Западной Германии. С одной стороны, потому что они нас катали на своих западных автомобилях вокруг квартала. А с другой стороны – потому что они так хорошо пахли чем-то незнакомым. Особенно я любил запахи, которые оставались после гостей. Когда утром я вставал, в воздухе еще висел аромат сигаретного дыма, выпивки и духов – смеси, которая пахла приключениями и взрослыми людьми. Иногда в проигрывателе все еще оставалась пластинка, которую слушали родители, и это было поводом для меня послушать ее еще раз. Мой отец был страстным поклонником Запада, он любил все, что связано с ковбоями, и с удовольствием ходил в ковбойской шляпе.

По крайней мере, в саду. Поля вокруг нашего сада мы представляли прериями, а наши велосипеды были лошадьми. Когда отец со своими друзьями слушали записи Джонни Кэша[8] или Хэнка Уильямса[9], то мы все ощущали себя на Диком Западе и всерьез заглядывали в воображаемую даль.

Если на каникулах я болел, то мы не ехали в отпуск. Отец регулярно получал от своего предприятия путевку на отдых в Тюрингии. Мы всегда ночевали в частном секторе, то есть в семьях, которые предоставляли для нашего пользования часть своего дома. Благодаря этому мы знакомились с их детьми, и иногда нам удавалось подружиться. По сравнению с ними мы были по-настоящему изнеженными городскими детьми, которые, наверное, не умели ничего, кроме как путешествовать. Отец проходил с нами большие расстояния, поэтому все обычно очень удивлялись этому и не верили нашим рассказам.

Но все наши рассказы были истинной правдой. Например, если для нашей туристической группы был запланирован автобусный тур в замок, мы не ехали туда со всеми вместе, а шли пешком туда и, конечно же, обратно. Мы делали подобные переходы довольно часто, и наши путешествия становились длиннее и длиннее, пока не надвигалась темнота, когда становилось еще труднее найти дорогу. Когда мы, измученные, шатаясь, снова возвращались в свою деревню, время ужина уже давно заканчивалось. Мой отец приводил нас, когда у нас уже больше не оставалось сил. Мы были совершенно вымотаны, ведь вечером мы могли разделить между собой лишь кусок шоколада, а наутро шли дальше. Рестораны в деревнях, через которые мы проходили, были уже закрыты или их уже давно там не было. В этом случае на стене дома оставалась только выцветшая вывеска. Но в деревне мы всегда находили колодец или другой источник, из которого могли пить. Я, как самый маленький в группе, всегда тащился позади всех. Когда я отставал слишком сильно, родители присаживались на развилке, чтобы подождать меня. Когда я, покачиваясь от усталости, догонял, ожидающим это уже успевало наскучить. Они шли дальше, вперед, а я снова отставал.

Если шел дождь – мы промокали. Отца никогда не пугал прогноз погоды, если он вообще его когда-нибудь слушал. У меня была накидка от дождя, но она была рваная и к тому же была мне мала. Вода протекала через нее. Но чаще всего мы шли так долго, что вещи успевали высохнуть уже по дороге.

Меня никогда не расстраивало, если я промокал, ведь тогда я чувствовал особую связь с природой и полноту жизни. К тому же я знал, что когда-нибудь снова буду лежать в теплой постели. Несмотря на то что походы были крайне утомительными, они всегда были замечательными. Я любил момент, когда мы добирались до новой деревни или преодолевали гору. Я никогда не забуду запах теплой лесной земли и то чувство, когда отдыхаешь на траве в тени дерева. И как прекрасно, когда бежишь по дороге через луг. Никогда больше я не пробовал таких сладких яблок, как те, которые мы срывали с одиноко стоящих деревьев по дороге или находили под деревьями на лугу. Причем яблоко с каждого следующего дерева было совершенно иным на вкус. Раньше я не знал, что яблоки могут быть такими разными.

По дороге мы много веселились, иногда я играл на губной гармошке, часто так энергично, что от игры у меня кружилась голова, и мне приходилось присесть. Мы пересмотрели все замки и крепости, потому что мои родители очень интересовались этим. А когда мы попадали в маленькую деревенскую церковь, то родители изучали все ее детали в мельчайших подробностях. В церквах было прохладно, но церкви всегда казались мне бесконечно скучными, и я не мог понять, как можно так долго смотреть на иконы, как это делают родители. Я предпочитал выпить лимонада в уютном ресторане вместо того, чтобы слушать, сколько лет той или иной резьбе по дереву. В конце концов я поклялся, что, когда вырасту, никогда больше не буду ходить в церковь, и потом неукоснительно придерживался этого обещания. Как здорово становиться взрослым! Тогда уже не приходится делать некоторые вещи, которые не нравятся. Например, я больше уже не пользуюсь блюдцами и не натягиваю на ночь пижаму. Я годами не чищу обувь, потому что меня это раздражало в детстве. Теперь я чищу ее только для того, чтобы она как можно дольше оставалась целой, ведь мокрые ноги – это неприятно.

Около деревень мой отец всегда искал места, где залегал всякий хлам, и если находил, то начинал копать. Для этого он соорудил специальное устройство, идеально подходящее для этой цели. Этот скребок, как он его называл, всегда был при нем в походах. С его помощью отец мог быстро снять верхние слои земли, чтобы затем поднять зубцами находки, оценить их возраст и попытаться определить происхождение. Наиболее интересными были залежи изделий старого фарфорового завода или стеклодувной мастерской. Но чаще всего отыскивался обычный бытовой мусор.

Однажды на глубине около одного метра мы нашли стеклянную банку с ягодами вишни. Прямо на месте мы съели эту вишню, невзирая на то что она уже была совершенно безвкусной.

Со временем я самостоятельно смог датировать находки. Более всего нас интересовали вещи прошлого века, то есть все до 1900 года.

Мы находили фарфоровые фигурки, красивые чернильницы, небольшие парфюмерные и медицинские бутылочки, два ружья, много-много тарелок и вообще посуды, а еще железную фурнитуру для дверей и принадлежности для упряжи лошадей. Снова и снова попадались вещи, о которых никто не знал, зачем они и что с ними делать. Но они нравились нам, потому что просто выглядели красиво. Мы всё забирали с собой. Мой отец всегда носил большой рюкзак. Собственно, этим хобби он занимался не только во время отпуска, а всегда. Так, однажды возле нашего сада мы раскопали место для хлама, где отец нашел ложку, которую двенадцать лет назад сам лично по оплошности выбросил вместе с детским стаканом. Тогда он очень обрадовался тому, что ложка снова вернулась к нему.

Естественно, он искал примечательные вещи и в Берлине, где раньше проводилось немало барахолок. Тогда в особые дни все горожане имели право выставлять на улицу свой крупногабаритный хлам. Это были дни радости, потому что мы, дети, имели возможность весь день играть со множеством незнакомых вещей, прежде чем их заберут и увезут. Мы довольно много чего разбили, разобрали и унесли. К тому же приятно было смотреть, как все это было собрано. Причем среди хлама всегда находилось что-то интересное, чем можно было поиграть, а затем притащить в квартиру. В конце концов, в день следующей барахолки можно было вернуть все это назад.

Когда я стал старше, на улицах уже стояло много мусорных контейнеров. Отец проложил маршрут, и мы оббегали с ним около десяти контейнеров. Я очень надеялся, что никто из моих одноклассников не увидит, как я прыгаю в контейнер. Мне было бы стыдно. Но сам процесс доставлял мне огромное удовольствие, тем более что мы были очень успешны в том, что касалось мебели: столов, стульев, зеркал, полок, комодов и картин. Мы собрали так много замечательных вещей, что некоторые из них можно было выставлять на продажу, причем действительно дорого. Вырученные деньги справедливо распределялись между всеми. В этих поисках среди мусора для нас не было ничего необычного.

Вещи, которые не удавалось продать, обретали свое место в доме. Моя любимая кожаная куртка была добыта подобным образом, из контейнера. Тогда я еще пришил на подлокотник дивана кусок бархата, отремонтировал с моим другом обивку.

Потом отец обнаружил еще одну мусорную свалку, на которую из Берлина вывозили домашний хлам еще с двадцатых годов. Ее территория была огромна. Туда мы ездили уже в гораздо большей группе, с нашими знакомыми и родственниками. Мы совершали эти вылазки в качестве прогулки перед Адвентом или незадолго до Пасхи, когда сорняки не покрывали землю и мы могли спокойно копать и искать. В конце концов, нам тоже нужны были рождественские подарки, а также подарки на Пасху. Результат был впечатляющим. Даже те, кто ничего не находил, а только присутствовал там, были довольны замечательной и захватывающей экскурсией в Шорфхайде[10]. В заключение мы всегда устраивали в этом месте пикник, на котором мы, обессиленные, довольные и грязные, жарили сосиски. Там был собран весь шлак из печей Берлина, который со временем превратился в вязкое месиво. Удивительно, но, когда мы там были, очень часто шел дождь. Когда дождь не шел, при копании поднималось огромное количество пыли.

На следующий день мы присаживались перед ванной и отмывали находки. Для маленьких бутылок отец раздобыл специальные свинцовые шарики, которые мы клали в них и затем интенсивно трясли, чтобы прочистить бутылочки изнутри. В моей комнате был стеллаж, заполненный такими находками. Часть из них я перевозил с собой при каждом переезде, потому что с этим барахлом мое жилище выглядело гораздо уютнее.

А дальше я хочу рассказать о наших странствиях. Позже мы стали путешествовать без запланированных пристанищ. То есть каждый из нас нес на спине большой рюкзак с личными вещами и спальным мешком. Таким образом, ходьба стала немного утомительнее. Но выросла жажда приключений, потому что мы никогда не знали, как далеко идем, где будем отдыхать в следующий раз и где проведем ночь. Это могло случиться в доме у отзывчивой бабушки или в закрытом ресторане на полу. Подобным образом мы познакомились с половиной Тюрингии, пройдя всю ее пешком. Мы получали от этого огромное удовольствие. Настолько огромное, что влечение к походам сохранилось до сих пор и у меня, и у моего брата. Потом мы с ним стали брать с собой наших друзей. Мы хотели узнать, как справимся без опеки родителей.

Все складывалось необычайно удачно: наши странствования были замечательными и гарантировали свободу от посещения церквей и музеев.

Однажды нас даже арестовали, потому что мы подошли слишком близко к границе ФРГ. Пограничники не могли себе представить, что мы, несмотря на большие рюкзаки, не планируем сбежать на Запад, и отвезли нас в тюрьму, в город Заальфельд. Потом они преследовали наших родителей, запугивали их смертельными ужасами, стучали ночью в дверь, расспрашивая о нас и не сообщая им, что произошло. А ничего, собственно, не произошло, за исключением того, что нас арестовали. К счастью, наши родители были уже знакомы с подобным, потому что они сами когда-то тоже были задержаны на границе. Нас часами допрашивали, пытаясь выявить противоречия в показаниях. Попытка побега из ГДР тогда сурово наказывалась. В какой-то момент они все-таки, наверное, осознали, что мы хотели просто путешествовать, и посадили нас на поезд на Берлин, чтобы нас еще раз не арестовали. Любопытно, что в это самое время трое парней из моего профессионального училища действительно хотели бежать на Запад и находились в той же самой местности. Их побег удался, ведь они ловко скрывались, в то время как мы в открытую шли по дорогам и пели песни, таким образом привлекая внимание бдительных граждан и полиции.

В следующий раз мы замечательно путешествовали у границы с Чехословакией. И нас снова арестовали, потому что пограничники подумали, что мы хотим бежать на Запад через Чехословакию. Но мы хотели лишь путешествовать. Для нас был важен только процесс пешего туризма, и мы никуда не собирались уезжать. Мы никогда не изменяли своей цели. Местность была прекрасна и заманчива, и только по глупости в прекрасных горах можно проводить какие-то границы. Сегодня я все еще ощущаю мощное чувство счастья, когда преодолеваю пешком большие расстояния. Ведь надо просто совершенно не задумываться, как далеко идешь. Совсем недавно ты обедал в замке, а спустя несколько часов башня замка уже видна с большого расстояния и кажется игрушечной.

Для меня нет ничего прекраснее, чем передвигаться по незнакомым местам, даже не представляя себе, куда я иду.

Когда я прихожу на перекресток, то выбираю дорогу, на которой вижу как можно меньше людей. Несмотря на это, я постоянно натыкаюсь на свадебные торжества, демонстрации или похоронные процессии. Как клавишник я не очень-то люблю ходить на кладбища – там слишком много крестов, напоминающих диезы.

Наиболее захватывающим я нахожу место, где заканчивается собственно город и начинается так называемый пригород. Там меня интересуют небольшие авторемонтные мастерские, полуразрушенные фабрики, наполовину развалившиеся дома, которые по-прежнему все еще заселены, автомобильный хлам и фруктовые деревья, а иногда и маленькие речушки. Я с удовольствием бегу вдоль реки, потому что на самом деле не знаю, куда она течет. И в большинстве случаев вот на таких второстепенных дорогах я очень часто вижу прекрасные хижины, дивные мосты и лодки на берегу. Самое волнующее для меня зрелище – обломки кораблей. Но для того чтобы их увидеть, надо добраться до заброшенной пристани. Я всегда представляю себе, каково это было бы плавать на одном из этих удивительных и загадочных кораблей или даже жить на них. По-настоящему удачные обломки таких кораблей обычно очень стары, и можно рассмотреть, как несравненно элегантны их формы. Но теперь они лежат глубоко в воде, а палубы их затоплены. Тогда я сажусь напротив и не хочу от них уезжать.

Есть и такие места, где я не могу поверить, что нахожусь в самом центре большого города. В течение нескольких часов я наблюдаю там такое великое множество неожиданных сценариев, и ко мне приходит чувство, что я слишком много знаю. Я иногда прихожу в такие места, куда стараются не ходить даже люди, живущие в этом районе. Уверен, что когда-нибудь я наткнусь на труп.

Во время ходьбы я умею по-настоящему снимать напряжение, в то время как другие люди делают это лежа на диване. Если подсчитать все пройденные мною километры, то можно констатировать, что я уже преодолел расстояние, равное длине экватора Земли. Совершенно ненужная информация.

Я очень и очень благодарен своим родителям за то, что они приучили меня к походам и долгие пешие путешествия стали так близки мне. Отец пытался также вдохновить меня на катание на лыжах, но это сработало не так удачно. В нашей местности, в Тюрингии, не было подъемников, и отец считал, что в любом случае подняться на гору лучше на лыжах, чтобы разогреть мышцы и не получить травму при падении. Тогда мне становилось жарко, и подъем вверх оказывался для меня самой приятной частью. Как только я собирался спуститься с горы, я падал. Лыжи элементарно выскальзывали из-под меня. Отец пытался научить меня тормозить, но для этого я все-таки должен был сначала поехать.

Как правило, снега было всегда недостаточно.

Во время походов мы искали долины и осматривали ущелья, в которых еще оставалось немного снега. Однажды мы нашли овраг, который был заполнен снегом, твердым как камень. На следующий день мы несколько километров тащили наши лыжи по зеленым лугам, пока снова не очутились на том самом месте. Отец пристегнул лыжи и пулей просвистел вниз. Если на каком-то месте снега не было, он перепрыгивал его. Я тоже пристегнул лыжи – и упал. Дорога была слишком узкой, чтобы затормозить, да и вообще для того, чтобы управлять лыжами. Так что я скользил вниз на заднице, а потом с лыжами на ногах бежал по лугу, пока дорога не началась вновь.

Там, где еще лежало много снега, я чуть не обморозил руки, пока пристегивал лыжи. На них были непростые натяжные крепления. На моих лыжных ботинках было бесчисленное количество ушек, которые ужасно давили. Для меня остается загадкой, как, несмотря на все это, я научился кататься. Я всегда надеюсь, что мои дети не заметят, насколько хуже их я катаюсь на лыжах, ведь это было бы не совсем благоприятно для моего авторитета перед ними.

А дальше речь пойдет о школе. Меня выбрали агитатором. Как Ангелу Меркель. Всегда выбирали того, кто не присутствовал и, таким образом, не имел возможности сопротивляться избранию на должность. Я был очень рад, что не стал председателем отряда. Раз в неделю я был обязан проводить политинформацию. Я посоветовался с отцом. Он дал мне берлинскую газету Berliner Zeitung, рекомендовал найти три статьи и зачитать их. Только я не в состоянии был читать немецкую газету. Отец пытался мне помочь. По-моему, он с удовольствием жил при социализме и не считал его плохим, только это было совсем не связано с реальной жизнью, окружавшей его, и от этого он нервничал. Итак, я нашел для себя тему, начал читать, но неудачно выговаривал заголовки и имя Эриха Хонеккера. Когда я прочитал все намеченное, то так и не понял, о чем речь. Информационная ценность газет была не очень высока. Во время урока я рассказывал что-то такое, чего сам особо не понимал, поэтому и для моих одноклассников это не представляло ни малейшего интереса. Руководитель FDJ[11], который должен был присутствовать в это время в классе, клевал носом и зевал.

В детстве я верил, что мир постепенно движется к развитому социализму. Мне никогда не пришло бы в голову, что люди на Западе могут не хотеть этого. Я полагал, что они просто не знают о том, как у нас хорошо. И я действительно сильно удивлялся, узнав, что некоторые знакомые моих родителей ругают Восток и подают заявление на выезд. Они что, не замечали, как здесь было хорошо? Хотя мы были еще маленькими, мы имели возможность присутствовать при всех дискуссиях, и, возможно, только создавалось впечатление, что мы ничего не понимаем.

Мой отец рано показал мне, как распознавать людей из «Штази»[12]. Это было довольно просто. Люди из «Штази» ходили по району поодиночке или небольшими группками, выглядели нелепо, были плохо одеты и носили на запястьях забавные сумки. Распознавание этих людей было для меня своеобразным видом спорта, и я не улавливал в этом опасности. Они всегда присутствовали на праздниках или при государственных визитах. Они покупали в супермаркете одну бутылку кетчупа, так как были не из Берлина. Тогда кассирша внимательно присматривалась к ним. Я не понимал, почему мои родители на 1 мая или на 7 октября[13] никогда не вывешивали флаг. Вероятно, родители считали это глупостью. Или у нас не было флага. Товарищ Эрих Хонеккер, на мой взгляд, был дружелюбным пожилым мужчиной в шляпе. Я слышал, что если у тебя возникнут проблемы, то можно написать ему письмо и он поможет. Таким образом одна многодетная семья получила баркас. Другая – возможность выехать из страны.

Когда в кинотеатре показали фильм «Зорро», я, конечно, тоже захотел научиться фехтовать так же хорошо, как главный герой. После школы мы с моим другом тренировались у нас дома. Конечно же, только тогда, когда моих родителей не было. Мой друг сидел под столом на корточках и крепко держал пятирожковый подсвечник, а я доставал острую саблю. В моем воображении, как и в фильме, свечи на некоторое время должны были оставаться стоять после того, как я их рассекал. Я нанес удар. Свечи пролетели через комнату и хлопнулись о шкаф для посуды. Они просто отломились от подсвечника, ведь я попал по нему. Потом я захотел прийти на карнавал в костюме Зорро. В шляпе, маске и длинном черном плаще я был очень на него похож. К счастью, я еще не носил очки. Чтобы окончательно завершить образ, в качестве оружия я взял с собой саблю, но принес ее в чехле. Тогда наша директриса направила меня прямиком в двери школы, чтобы я вернулся домой.

За год до этого карнавал для меня тоже стал неудачным. Из картона и гофрированной бумаги отец соорудил мне костюм, в котором я должен был представлять собой лох-несское чудовище. Лично мне казалось, что я не очень на него похож. Когда я прибыл в школу, все спрашивали меня, что это за костюм. «Чудовище Лох-Несс!» – прокричал я сквозь клюв. Потом я понял, что не могу танцевать. Тогда я попытался присесть и осознал, что этого тоже не смогу сделать. О еде и питье не могло быть и речи. Когда я вернулся домой, то поставил костюм в угол, за дверь. Каждое утро отец страшно пугался, когда хотел пойти в ванную, ведь ему казалось, что там уже кто-то есть.

В юности отец собрал некоторое количество антиквариата, таким образом, в нашей квартире была исключительно красивая мебель, а также чуть менее ценные предметы, которые мы находили в контейнерах. Нам не разрешали их трогать, а с посудой мы должны были обращаться очень бережно. Но однажды я уронил сахарницу, и она разлетелась на куски. Отец не стал на меня ругаться, и мы вместе склеили ее. Сегодня он все еще пользуется ею. Мой отец – очень экономный человек. Возможно, причина этого в том, что он вырос во время войны. Нам не разрешалось выбрасывать продукты. И это абсолютно разумно, но мы делали покупки только один-два раза в неделю, поэтому очень часто хлеб успевал зачерстветь. Нам разрешалось начать батон свежего хлеба только тогда, когда будет съеден старый хлеб, но к этому времени свежий хлеб чаще всего тоже уже становился черствым. Мы могли намазать на него тончайший слой сливочного масла или мармелада или положить очень тонкий кусочек колбасы. Я никогда не думал, что колбасу можно резать так тонко, но у моего отца был очень острый нож. Его лезвие из-за постоянного затачивания стало настолько тонким, что однажды оно обломилось. Тогда отец просто заточил оставшуюся часть. Он и сейчас пользуется этим ножом. У меня вошло в привычку класть на хлеб очень толстый кусок колбасы, когда никто не видит. А еще я предпочитаю положить на хлеб ливерную колбасу, а на нее – приличный ломтик кровяной колбасы. Вот к такому неожиданному результату привело воспитание.

Тогда на ужин был суп. Осенью это был суп из бузины, причем, чтобы отделить ее от веток, требовалось много часов кропотливого труда. Вероятно, ее ветки ядовиты. Но, должно быть, сами ягоды очень полезны для здоровья. В то время я довольно часто болел. С небольшим количеством сахара этот суп был очень хорош. А еще был суп из хлеба. В него клали все остатки хлеба последних недель и с добавлением фенхеля варили тягучую кашу, которую потом просеивали через сито. Затем добавляли изюм и подавали вместе с кляксой масла и небольшим количеством сахара. Визуально это напоминало детский понос. На вкус это было не так уж плохо, но зачастую много, и только после того, как мы съедали наши порции супа, можно было есть что-то еще. Большой кастрюли супа хватало на несколько дней.

Несмотря на это, я ужинал дома с удовольствием, хотя у нас был обычай обсуждать за ужином важные темы, ведь тогда вся семья собиралась вместе. Если я объедался, то это становилось большой неприятностью. Моя мама всегда спрашивала меня: «О чем ты думал?» Вопрос, на который я никогда не мог ответить. Если я делал что-то запрещенное, я совершенно не задумывался. Ведь если бы я задумывался, то все было совсем по-другому. Отец ничего не говорил. Я с большим уважением отношусь к своему отцу и впоследствии понял, что он не такой уж строгий. Для воспитательных мероприятий хватало лишь его присутствия. Самыми серьезными наказаниями, которым нас когда-либо подвергали, были комнатный арест и лишение игрушечных индейцев, которых у нас забирали на несколько дней. Когда после наказания ситуация себя исчерпывала, я всегда отправлялся в кровать со спокойной душой. Хорошо, когда можешь не брать с собой неприятности в следующий день. Я очень любил своих родителей, всегда чувствовал защиту и ответственность с их стороны. Благодаря этому мое детство было таким беззаботным: меня не мучили проблемы или же я недолго носил их в себе.

Однако в школе моя жизнь становилась сложнее. Наряду с другими вещами это могло быть связано с тем, что родители иногда что-то воспринимали совсем не так, как я или мои одноклассники. Например, отправляли меня в школу с первого по седьмой класс с одним и тем же старым школьным ранцем. Из-за этого я выглядел как умственно отсталый. Помимо этого, в ранец влезали не все книги, а ремень был вырван, потому что портфель был слишком тяжелым. В школе у меня был только один друг, который приехал со своей семьей из Чили.

После переворота в стране они вынуждены были бежать. Руководство ГДР и правительство Сальвадора Альенде связывали дружеские отношения, и многих политических беженцев приняли в Восточной Германии. Мальчика из Чили посадили рядом со мной, чтобы я ему все объяснял. Я с энтузиазмом помогал ему, а после школы много с ним играл. Как иностранец он имел право ездить на Запад, но по непонятным причинам его это не интересовало. Он всегда говорил мне, что им очень хорошо здесь, в ГДР. В Чили его отец был арестован и подвергался пыткам. Это подтверждало мое хорошее мнение о ГДР.

Мой новый друг был абсолютной звездой нашего класса и первым в школе, кто носил солнцезащитные очки, кварцевые часы, кроссовки Adidas, бейсболку и плеер. Эти вещи делали его могущественным, и наша молодая дружба претерпевала жестокие испытания. В отличие от меня, ему как коммунистическому иностранцу многое разрешалось, и его никогда ни за что не наказывали. Но нас редко удавалось застукать.

Однажды мы с моим другом вопреки запретам – поэтому очень осторожно – играли в футбол в квартире, и он довольно сильно запустил мяч в стену. Именно туда, где висела подлинная посмертная маска Бертольда Брехта. В результате она разбилась на много частей, ведь она была из гипса. Мы без промедления достали из мастерской тюбик клея Duosan и попытались склеить маску до того, как вернутся родители. Кусочки маски совмещались, но плохо прилегали друг к другу, поэтому с тех пор взгляд Брехта стал несколько странным.

Наша дружба выдержала все последующие годы, и мы по-прежнему очень близки. Кроме него, у меня в классе не было друзей. Ведь я был для всех идеальной жертвой, возможно, потому, что я постоянно волновался без повода и не умел за себя постоять.

Главное удовольствие во время перемены, которую мы проводили во дворе, состояло для ребят в том, что они хватали меня и засовывали в мусорный бак. Конечно, я пытался сопротивляться, но ударялся локтями и коленями, потому что еще не умел группироваться при падении. Поэтому мне казалось, что полезнее подыгрывать ребятам, а не отбиваться от них, чтобы не было так больно приземляться. Понятно, что самым безопасным было самому заползти в контейнер, как только компании это придет на ум.

Там я мог почти удобно сесть на корточки. И тогда моим одноклассникам оставалось только закрыть крышку. Тогда, собственно, они снова начинали играть, а я не мог поднять крышку, потому что внутри на ней не было ручки. Возможность выбраться у меня появлялась только тогда, когда кто-то случайно хотел что-то туда выбросить. С тех пор я не терплю запах фруктового молока. И школьной еды тоже.

Или во время занятий по плаванию ребята хватали меня, совершенно голого, и тащили из нашей душевой в душевую девочек. Потом они запирали дверь снаружи, и я стоял там, как в зоопарке. Не могу сказать, причиняло ли мне это психологический вред, но мне было стыдно.

К сожалению, плавал я не очень хорошо. Наши инструкторы по плаванию, которых действительно звали господин Дорш и господин Зандер[14], толкали нас в воду, на глубину, затем протягивали туда длинный шест, чтобы вытащить к краю бассейна. В панике мне не всегда удавалось схватить шест. Тогда я оставлял свою очередь, чтобы не приближаться и не попадаться на глаза преподавателям. В те дни, когда были уроки плавания, мне становилось плохо уже утром, перед школой. Иногда я еще мог что-то съесть и пойти учиться, но ко второму уроку мне уже становилось так невыносимо, что я мог думать только о том, как продержаться до окончания занятий. Если мне становилось совсем дурно, мне позволяли уйти домой. Как только я покидал здание школы, мне снова становилось хорошо, но дома меня мучила совесть и я чувствовал себя прогульщиком, когда абсолютно здоровый сидел на диване и с книгой в руках слушал свои пластинки. Кроме всего прочего, у меня возникал страх перед следующим уроком плавания, ведь, прогуливая урок, я отставал. Если я что-то откладывал, страх перед этим становился еще больше.

Перед уроками физкультуры я тоже не мог спать по ночам. Я был слабым и не отличался храбростью. Я не стремился получить пятерку, а старался лишь выглядеть дружелюбным и хотя бы что-то попробовать. Самым страшным испытанием для меня была спортивная гимнастика. Я застревал на турнике и ждал, пока два ученика, исполняющих обязанности помощников, несколько раз повернут меня туда-обратно. Штанга же вызывала жуткую боль в коленях и в животе.

Иногда меня отпускало. При прыжках через козла я справлялся с тем, чтобы запрыгнуть на него, и все-таки получал четверку. Однажды я собрал все свое мужество и попытался правильно перепрыгнуть через козла. Я уже даже оказался наверху, вот только при этом одна нога повисла, и я упал вниз головой. Те двое ребят, которые должны были помогать, были настолько ошеломлены тем, что я почти перепрыгнул через козла, что были не в состоянии мне помочь. Я больше не хотел ходить в школу. Мои родители отправили меня к психологу, она провела со мной несколько тестов. Потом она проверила мой интеллект, и, наверно, результат оказался не так хорош, потому что она не проронила об этом ни слова. К этому добавились еще непроизвольные подергивания, от которых я не мог себя отучить. Мне всегда хотелось нюхать свои руки и шмыгать носом. Помимо этого, когда я мочился, то всегда считал в уме, так как мне было интересно узнать, сколько я проживу. Я должен был писать недолго, а считать быстро, когда хотел это узнать. Также меня всегда очень беспокоило, когда первая в году кукушка кричала свое «ку-ку» всего один-два раза, потому что говорили, что столько лет тебе осталось жить. Гораздо позже мне стало ясно, что первая кукушка весной всегда кричит так коротко. На край мостовой на улице я тоже не наступал уже много лет.

Психолог пыталась научить меня аутотренингу, чтобы я мог успокоиться. Я должен был проделывать это в полдень и перед сном. Я практиковал аутотренинг с большой ответственностью, но до сих пор не знаю, делал ли я это правильно и помогло ли это мне.

По глупости психолога информация дошла до моих одноклассников: я сразу стал для них дурачком, и теперь мне уже требовался исключительно психиатр. Спасение пришло в виде сигарет. Я начал курить и во время перемен стоял вместе со второгодниками в углу школьного двора, где хранился уголь.

Благодаря брату у меня были некоторые базовые знания о таких группах, как AC/DC[15] или Jethro Tull[16]. С самым серьезным видом я объяснял своим новым друзьям, что концерт группы АВВА[17] не состоится, потому что знаменитая гитара Бьорна сломалась. При этом они хотели знать, о чем он думает, когда на всех фотографиях группы смотрит в противоположную от Агнеты сторону. Таким образом я мог по-настоящему принимать участие в разговорах более взрослых учеников, и тогда уже никто из моего класса не мог набраться смелости подойти ко мне близко. Когда мимо нас проходил учитель, я, как и все остальные, клал горящую сигарету в карман брюк, хотя вскоре уже не смог этого делать, потому что подкладка брюк прогорела.

Я чувствовал, что меня тянет к аутсайдерам. Им казалось, что школа совершенно не важна, а девушки очень сексуальны. Пока я получал хорошие оценки, преподаватели игнорировали то, что курю со второгодниками. Они просто делали вид, что не замечают меня.

После школы я часто оставался с уличной компанией на углу и неподдельно радовался жизни. Впрочем, я не оставался надолго. Отец приходил домой с работы в пять часов вечера, и мы вместе выпивали по чашке ячменного кофе.

Раз в неделю мы втроем делали покупки. После того как в магазине нам удавалось отвоевать пустую тележку, первый из нас вставал к прилавку с мясом, второй к прилавку с овощами, а третий быстро бежал через стеллажи, чтобы схватить остальное и бросить в тележку и тогда уже подступиться к кассе. Таким образом мы справлялись с закупками всего за час. Если нам удавалось заполучить такое добро, как клубника, йогурт или кетчуп, мы радовались и, переполненные гордостью, несли это домой. Я никогда не чувствовал, что мне чего-то не хватает. По пятницам мы покупали свежую колбасу, и если были в это время дома, то могли съесть несколько кусочков прямо из упаковочной бумаги. Это было наслаждение, ведь мне потом редко попадалась такая вкусная колбаса.

А еще от знакомых мы получили в подарок коробочку «Мараскин-чая», который ужасно долго пах вишней, или скорее парфюмом, или даже Западом. С тех пор мой отец всегда упаковывал в эту коробку наши грузинские чайные смеси, чтобы они впитывали ее аромат. Запах держался годами. Так у нас всегда был почти настоящий западный чай.

Иногда зимними вечерами после ужина мы с отцом отправлялись кататься на санках во Фридрихсхайн. Было очень романтично, когда горели фонари, а мы мчались вниз с горы. В большинстве случаев мы были тогда в парке одни, и звуки города казались очень далекими. Однако пойти кататься на санках мне разрешали только после того, как я делал все домашние задания. В то время я дважды в неделю посещал уроки игры на фортепиано, и для этого мне приходилось каждый день заниматься дома минимум час. А еще было одно дополнительное занятие по плаванию и два занятия по речи, потому что я сильно заикался. Благодаря этим занятиям я стал заикаться еще больше, потому что мне приходилось вслух читать книги с другими заиками и выполнять унизительные упражнения, при которых мне становилось стыдно перед присутствующими там девочками. А с дополнительных занятий по спорту я возвращался приблизительно в три часа.

Два раза в неделю был кружок по керамике, который я посещал только ради одной девочки. Зато благодаря этому кружку у меня всегда было что подарить на Рождество родственникам.

Посещал я и школьный хор. Для меня было загадкой, почему я принимал в этом участие. Думаю, что хору нужны были мальчики, а для меня всегда было огромной проблемой сказать «нет». Наверно, я не оказался в «Штази» только потому, что, к счастью, меня об этом просто не попросили. Мы выступали с хором на школьных мероприятиях или пели перед пенсионерами, чтобы поднять им настроение. Они были очень рады, некоторые из них начинали плакать, вероятно, потому, что вспоминали свою молодость. Другие же все время смеялись и пытались нас обнять. Мне всегда было их всех жалко, и я тоже плакал.

У меня плохо получалось петь, потому что я не мог попасть в нужную ноту. Но я всегда очень хорошо запоминал тексты, поэтому в некотором смысле исполнял обязанности суфлера. Так как я постоянно фальшивил, мне казалось, что лучше получится декламировать стихи между песнями. Но и этого не получалось, потому что я сильно заикался. Зато получалось ритмично бить по доске с бубенчиками, которую отец сделал на работе специально для меня. К тому же я был сильно востребован в песне Jingle Bells. Если принять на веру мнение товарищей, мое чувство ритма довольно приблизительно, но в хоре, к счастью, это не бросалось в глаза.

И еще у меня оставалось время, чтобы сходить к психологу, как я уже говорил.

В дальнейшем мои дела в школе обстояли не так хорошо. Я и сегодня все еще вижу сны о школе. Мне снится, что я забываю спортивную форму, книги и тетради, или не могу ответить на вопросы во время урока в классе, или это первый школьный день в новом учебном году и я представляю себе, что впереди у меня еще три бесконечных года. Несмотря на это, мое детство в целом кажется мне счастливым. Я умел закрывать глаза на все свои проблемы, особенно когда слушал музыку.

На школьных уроках с помощью циркуля я царапал на парте название группы, которую намеревался когда-нибудь создать, и закрашивал получившуюся бороздку фломастером.

На моей парте было написано «Группа Back Street Blues». В то время была создана группа Backstreet Boys. Тогда с помощью циркуля, канавку за канавкой я расписал на парте и нашу первую пластинку. На создание лейбла у меня ушло максимум усилий. Все это действительно выглядело как настоящая пластинка. На следующем уроке я нашел в столе лунку, куда тоже можно было приспособить циркуль и создать очередную пластинку. Тогда я был так горд своими пластинками, что показывал их другим, но когда их увидел учитель, мне пришлось оттирать стол. Удивительно, но я делал это с удовольствием.

Когда я читал книги, я мог забыть обо всем вокруг, чувствовал глубокую радость и удовлетворение. А потом я получил поддержку с той стороны, на которую никогда не рассчитывал: от алкоголя. И так началась моя карьера. Моя алкогольная карьера. А ведь когда отец давал мне в детстве попробовать глоток спиртного, оно совсем не нравилось мне на вкус. Когда я после аварии вернулся из больницы, мама каждый день готовила мне напиток из сырого яйца, виноградного сахара и красного вина, чтобы я скорее поправился. Мне очень нравился тот вкус, но я не подозревал, что там содержится алкоголь. На празднике совершеннолетия, где молодежь впервые могла выпить при одобрении взрослых, я выпил три кружки пива. Но я не могу сказать, чтобы мне понравилось или я испытал какое-либо приятное ощущение.

С восьмого класса я играл в церковной блюзовой группе. Но так как у меня не было собственного инструмента, на котором я мог бы репетировать, я сидел в репетиционном зале и просто слушал, чтобы потом дома разучить эти вещи на пианино. Но этот замысел не сработал, потому что, когда я попадал домой, все забывал. Так что на репетициях меня стали отправлять за пивом или сигаретами, пока остальные продолжали играть. Вкус пива начал захватывать меня, и когда вечером я возвращался домой, у меня приятно рябило в глазах и я чувствовал себя легко и радостно. Родители ставили мне кружку с чаем, и я, тихо крадучись, удовлетворенным ложился спать. На следующее утро происходило чудо, и мне совсем не было дурно. Утренняя тошнота оставалась в прошлом. Школа снова доставляла удовольствие. Только важно было выпить достаточное количество алкоголя.

Однажды после репетиции мы с двумя бутылками красного вина сели в парке. Тогда мне, наоборот, стало плохо от алкоголя, голова закружилась, и меня вырвало. Я почувствовал себя по-настоящему взрослым. В то время уже начались вечеринки, на которых я старался пить столько, сколько это было возможно. Тогда в ГДР алкоголь не продавался ночью, поэтому нужно было поторопиться, иначе весь алкоголь закончится и не останется ни капли. Было совершенно не важно, будет ли это пиво, шнапс или вино.

На следующий день я испытывал похмелье, но переживал его как что-то приятное, потому что чувствовал себя так легко, будто парил в воздухе, медленно и спокойно, как дирижабль. Или же я вставал пораньше и радовался тому, как мне становится все лучше и лучше. И мне становилось по-настоящему замечательно, когда после обеда я выпивал свое первое пиво.

Позже, в группе Feeling B, стало еще хуже. Когда я познакомился с вокалистом, тот уже страдал сильной алкогольной зависимостью, но, скорее всего, я не замечал этого, потому что не понимал, что я сам тоже слишком много пью. Уже на первой репетиции, в которой я участвовал, на столе возникла бутылка Timms Saurer. До того времени я не знал, что втроем можно выпить большую бутылку коньяка. Я до сих пор не могу вспомнить, как вернулся домой и что мои родители сказали на это. Должен признаться, что каждая репетиция была примерно такой: мы встречались, напивались, может быть, что-то играли вместе, но я не очень-то уверен в этом.

Наш вокалист нуждался в определенной суточной дозе, и у него были наилучшие отношения с официантами в квартале. Мы могли заходить в трактиры, которые, как правило, были уже заполнены народом или закрыты. После репетиции мы часто посещали гей-паб, потому что его посетители очень по-дружески принимали нас. Некоторые тогдашние посетители этого паба по сей день здороваются со мной, когда мы встречаемся на улице.

Так в течение многих лет мы репетировали и напивались. В результате, когда однажды я попытался вспомнить последний день, когда не употреблял алкоголь, мне это сделать не удалось. Как ни странно, за все это время я ни разу серьезно не болел и не боялся умереть. Я чувствовал себя молодым, сильным и бессмертным. Но потом я заработал инфекционный мононуклеоз, после чего не употреблял алкоголь в течение года, так как моя печень из-за болезни была в жалком состоянии.

Тогда я понял, насколько трудно давать концерт трезвым. Ведь я никогда не стоял на сцене трезвым, поэтому все это долгое время не знал, что следует делать. Каждое движение на сцене давалось мне с трудом, и я должен был буквально заставлять себя создавать впечатление, что я энергичен, полон мощи и бешенства. Но получалось быть только смешным, я будто отсутствовал на своем месте. На трезвый взгляд группа теряла свое обаяние. Ко всему прочему, я почти лишился круга своих знакомств. Всех приятелей я знал только из кабаков или с вечеринок, и теперь, непьющий, я почти не мог с ними общаться. Тогда еще не было безалкогольного пива, было «пиво для автолюбителей» AUBI – отвратительный напиток, который даже отдаленно не напоминал по вкусу пиво, но разливался, к счастью, только на автозаправках. В то время не было даже газировки. Временами появлялась сельтерская. Официанты выставляли на стол сельтерскую с брезгливым выражением лица. Ведь те, кто ее заказывал, в результате без толку занимали драгоценное место в пабе. Кофе в ресторанах не подавали, а совсем ничего не пить, естественно, было нельзя.

Во времена без алкоголя я начинал угасать, и мне было очень тяжело. И к противоположному полу я не мог приблизиться ни на миллиметр. Таким робким типам, как я, алкоголь оказывает большую помощь. Так что тогда я начал курить травку. Один мой друг-музыкант привозил с Запада гашиш, и мы встречались в его квартире, чтобы торжественно покурить наркотик. Это была самая запущенная квартира, какую я только видел на протяжении всей своей жизни. На кухонном полу всегда были развернуты газеты для мусора. Чтобы бросить туда новый мусор, он придавливал старый ногой, в результате чего пол постоянно становился выше. В его туалете жили несколько голубей, и я не решался туда заходить, потому что когда они испуганно хлопали крыльями, то перья и частицы помета разлетались по воздуху. А если вдобавок я был «под травкой», птицы казались мне совершенно чудовищными. Поэтому я справлял нужду на кухне, на грязную посуду, в раковину.

После того как мы что-то курили, мы экспериментировали с чувством обоняния, попеременно нюхая то горчицу, то парфюм. Потом мы пробовали, какой получится вкус, если смешать чай с кофе. Мы назвали это «чофе». А с помощью настольной лампы мы устраивали незамысловатый театр теней. В любом случае, мне все это казалось действительно увлекательным. Диван стоял на пианино, а его ножка висела в воздухе. Сверху был совершенно иной вид на комнату. Совсем как у шкипера на капитанском мостике. Когда мой друг начинал играть на пианино, я погружался в неведомый мне мир звуков. Я наблюдал, как рождается каждая нота, как она некоторое время живет, а потом умирает. Я видел, как удивительным образом звуки переплетаются в изменяющиеся формы и летят через комнату. Мне было очень хорошо и казалось, что это никогда не закончится. Потом мы вместе играли на фортепиано, или я на своем небольшом Casio совмещал это с плеером.

Когда я сейчас слушаю записи, которые там попутно образовывались, меня снова частично охватывает то чувство, которое вызывало употребление травки, хотя я уже много лет ее не курю. Иногда трава была настолько мощной, что я начинал пугаться своих собственных мыслей. Мозговые извилины становились не очень-то послушными, переставали работать и воспроизводить для меня новые образы. Вся вселенная представала передо мной, как слои газетной бумаги, свободно падающие в пустоту. Так, как было со слоями газет в квартире. Но однажды улица, на которой я жил, превратилась в реку в дремучем лесу, а затем появились индейцы в каноэ. На самом деле это был автомобиль. А вечером в своей постели я переживал очень сильные видения, в которых происходили разные хорошие вещи. Каждую ночь мне снилась жизнь без наркотиков. Утром я каждый раз просыпался обессиленным, потому что всю ночь напролет делал неимоверно многое. Во сне я спорил с людьми вокруг и доходил до совершенно отчаянного крика, если меня не понимали. Тогда и во сне, и в реальности я плакал.

Как-то раз мне приснилось, что я серийный убийца, на след которого постепенно вышли полицейские. Знание о преступлении и вина, с которыми пришлось жить, были намного страшнее, чем опасность быть арестованным полицией.

Даже если бы я признал все свои деяния и раскаялся, я бы не смог аннулировать свои злодеяния. Это было пожизненное тяжкое бремя, которое я таскал с собой. Я сам себя боялся. После пробуждения мне потребовалось несколько часов, чтобы это воображаемое чувство вины прошло. Я хочу коротко рассказать про ужасные сны о концертах. Я стою на сцене, и из моей клавиатуры выходят неправильные звуки. А иногда я нажимаю на клавиши, и звук не выходит вообще. Тогда я в недоумении и панике смотрю в зал и вижу, что вся публика исчезла. Хочу сказать, что все это я уже видел во сне, еще до того, как начал курить травку. Но употребление травки было для меня прекрасным способом, чтобы найти путь к новой музыке. Тем не менее принимать наркотики я не советую, потому что цена, которую вы платите за непродолжительные приятные ощущения, несоизмеримо высока. Моя музыка не стала бы менее ценной, если бы я не курил травку. Синтетические наркотики я никогда не пробовал, а кокаин совершенно бесполезен. Он только возбуждает. И хочется получить сексуальное наслаждение. Для меня это очень плохо, потому что я и без этого всегда беспокоен, и для меня всегда было проблемой дойти до секса. Я не нуждаюсь в наркотиках, чтобы успокоиться. Я еще раз говорю: наркотики – это яд. И алкоголь не лучше травки.

Когда мне снова разрешили понемногу употреблять алкоголь, я опять стал им злоупотреблять. Я сразу начал регулярно пить, причем еще больше, чем до этого. В конце концов, я долго воздерживался и теперь хотел наверстать упущенное. Я все еще жаждал найти настоящую подругу и устремился в жизнь, вернее в то, что в то время считал полноценной жизнью. Я все еще не знал границ и не видел причин, чтобы остановить этот идиотизм.

В какой-то момент я понял, что не делаю ничего значимого. Тогда я решил не оставаться в пабе надолго, а вместо этого вечерами писать какую-нибудь музыку или снова что-то читать. Но каждый раз после «третьего пива» моя энергия убывала. И «три пива» быстро заканчивались. Когда мы входили в паб, хозяин сразу наливал пиво, оно возникало на нашем столе в ту же секунду, еще до того, как мы успевали сесть. Первое пиво мы выпивали на ходу, а в это время хозяин уже наливал для нас следующее пиво.

Это происходило стремительно, но очень приятно. И всегда откуда-то возникали новые, интересные люди.

Franken был одним из немногих пабов в Берлине, где стали обслуживать панков. Большинство посетителей были почитателями блюза, их называли или клиентами, или паршивцами. Я тоже к ним относился. Пожалуй, в глубине души я считал себя панком, просто никто не знал об этом. Я и сам не знал, что должен был делать как панк. Я просто находил, что их музыка хороша и что взрослые люди не принимают панков. Впрочем, это могло относиться и к блюзу. У меня были длинные волосы, я носил старую отцовскую «тельмановскую» куртку и очки как у Джона Леннона и всегда держал в кармане губную гармошку.

В ГДР ее не так просто было купить. Для этого надо было использовать свои контакты на Западе, то есть сделать так, чтобы в итоге кто-то из знакомых достал для меня губную гармошку. Однажды, когда мы с братом и его другом путешествовали автостопом, нам пришлось ехать на потрепанном «Мерседесе», и я незамедлительно перевел разговор на губную гармошку. Водитель, симпатичный мастер-кровельщик, немногим позже действительно выслал мне посылку с желанным инструментом. Во всех остальных случаях мои старания были напрасны. Так что теперь я хочу еще раз поблагодарить этого замечательного человека.

Конечно, в нашем пабе я иногда оставлял губную гармошку в своей куртке. Ведь я ходил всегда только в наш паб. Хотя не раз я пытался что-то изменить, все равно все заканчивались этим же пабом. Так было до падения Берлинской стены, а после этого стало еще хуже, потому что тогда пабы уже не закрывались. Кроме того, пабов стало гораздо больше, ведь те, кто чувствовал в себе уверенность, переделывали свое жилье в паб или открывали паб в опустевшем магазине. Часто вино там продавали прямо в пакетах тетра-пак. Никто не заботился о каких-либо санитарных нормах или часах работы. Любой, у кого было желание, мог попробовать себя в качестве владельца паба. Налоги никто не платил. И можно было быстро познакомиться с новыми людьми. На Западе страны сразу узнали об этом. Заходя в паб, люди из Западной Германии произносили: «Могу достать дрожжи!» Или острили: «Что это за пирог?» И, конечно, наслаждались низкими ценами.

На Востоке я напивался, не обращая внимания на то, нравился мне на вкус алкоголь или не нравился. За исключением яичного ликера. Как-то раз с двумя друзьями мы купили такую бутылку, чтобы отпраздновать получение аттестатов. Мы смешали яичный ликер с кофе в пропорции один к одному. После этого у меня участилось сердцебиение, и я полагаю, что причиной этому был скорее кофе. Яичный ликер так мне нравился, что я задумывался, можно ли сделать ликер из ливерной колбасы. Или из кровяной колбасы, это было бы еще лучше на вкус. В яичный ликер вливают только яйца и алкоголь. Значит, это может сработать и с другими продуктами. Правда, кровяную колбасу придется как-то сжижать, чтобы не попадалось комочков. Ликер из чайной колбасы мне бы тоже понравился, он был бы копченым на вкус. Или ликер из рыбы.

В какой-то момент, уже после яичного ликера, мне начало нравиться на вкус пиво. Однажды мы с группой во Франции дегустировали домашнее вино прямо в винодельческом хозяйстве и вечерами пили его. Бутылки, которые я взял с собой в Берлин, оказались на вкус не очень хорошими. Позже я услышал, что это широко распространенное явление, его называют эффектом самбуки. Не следует путать с эффектом Белоснежки: это о том, что, если торопиться во время еды, можно проглотить слишком большой кусок. Такой кусок застрянет в горле, как пробка, сдавит нерв пищевода и вызовет потерю сознания, которая может привести к смерти. Если, конечно, пробку не сдвинет сильная вибрация, как это было в случае с Белоснежкой. В моей жизни часто происходил эффект шведского стола, эффект демонстрации и эффект пинг-понга. А еще один эффект я придумал сам, а именно рождественский эффект. В детстве я считал Рождество чудесным, во-первых, из-за подарков, во-вторых, из-за угощений. Я не понимал тогда, что Санта-Клаус на самом деле – мой переодетый дядя. Я думал, что он существует, и вообще всегда соглашался со всем, что рассказывали мне родители. Но, став подростком, я уже начал осознавать всю лживость этой приторной торжественности. Люди, которые в течение целого года терпеть друг друга не могли, на протяжении двух дней старались быть друг с другом вежливыми. После падения Берлинской стены и, особенно, после поездки в Америку, эти человеческие баталии стали действовать мне на нервы. На всех продавщицах были красные шапки или рога, независимо от того, хотели они этого или нет. В садах перед домами происходила настоящая гонка вооружений.

А еще эта музыка. В рождественские дни я не мог слушать радио, у меня от него прыщи появлялись. Я поймал себя на том, что начал бойкотировать Рождество. Конечно, я всегда сталкивался с непониманием в семье, потому что детям этот праздник жутко нравился. А мне было бы приятнее поехать с женой в лес и позволить себе выпасть из Рождества. Таким образом, это привело к расхождениям во мнениях. И тут я развернул свое копье. Я изо всех сил бросился в рождественские приключения. Я купил огромное количество пряников и свечей, украсил квартиру, заблаговременно достал елку и стал играть рождественскую музыку. Тогда я увидел, что стало по-настоящему празднично, и поймал себя на мысли, что мне это очень нравится. Теперь я и сам снова жду Рождества с нетерпением. Вот это я и назвал рождественским эффектом.

А еще есть эффект йо-йо. Это когда после диеты снова прибавляешь в весе. Я прочитал, что 95 процентов всех диет приводят к увеличению веса. Так как я был экстремально худым, то подумал, что, возможно, посидев на диете, я пройду через эффект йо-йо и поправлюсь. Но оказалось, что я вхожу в состав оставшихся пяти процентов.

Отойти от алкоголя еще труднее, чем похудеть или, как в моем случае, прибавить в весе. Я все еще заблуждался и думал, что далек от зависимости. Если я не выпивал, то чувствовал себя подавленным, зашоренным или хотел что-то забыть. У меня не было горя, которое я должен был заливать. У меня была группа, которая доставляла мне сногсшибательную радость. Больше не бросалось в глаза мое заикание. Я был совершенно счастлив. Может быть, я пил так много потому, что так было принято, и потому, что я хотел испытать нечто необычное. Все остальные пили даже больше, чем я. Я был достаточно молод и хорошо переносил алкоголь.

После вечерней попойки, тянувшейся очень долго, делать что-либо было очень тяжело, и на следующий день я спал до двенадцати. Меня совершенно не удивляло, что я ничего не мог добиться. В пабе я приглашал людей в абсолютно сумасшедшие проекты. На следующий день или я, или они уже забывали о своих намерениях. Я не хочу знать, сколько групп я основал таким образом в пабе.

Вдохновленный нашим вокалистом, я привык пить с восьми вечера.

Раньше я в основном пил в течение дня, и поначалу мне казалось совершенно бессмысленным пить только по вечерам, потому что я уже особо ничего не мог получить от своего опьянения, так как быстро отправлялся в кровать. А лежать в постели пьяным довольно неприятно. Но наш вокалист объяснил мне, что печени необходимо время для регенерации. Чтобы не растрачивать свою жизнь, я просто стал вставать по утрам раньше. Таким образом, по крайней мере, мне удавалось писать днем музыку. И у меня получалось успевать все делать в срок, вовремя приходить на встречи, к тому же мои попойки не бросались в глаза. В целом это было довольно приятное время, однако если я все же напивался, то это не приносило мне веселья. Если была какая-то вечеринка или застолье, где предполагалось культурно выпить пару бокалов вина, то я использовал это как повод напиться без причины, а потом меня все раздражало. Пожалуй, только первые полчаса были довольно занимательными, ведь именно в этот период я мог чувствовать себя неловко. На следующий день я снова постепенно вспоминал свое поведение и сгорал от стыда. Мне было сложно решиться выйти из дому, потому что я не хотел повстречаться с кем-то, кто видел меня накануне. Со мной постоянно происходили странные вещи. Так, например, однажды нам с друзьями пришлось спасаться бегством, потому что я на дне рождения в рок-клубе назвал каких-то людей гномами и порекомендовал им избавиться от их уродливых бород. Только благодаря незамедлительному побегу и помощи друзей мне удалось избежать гнева и справедливого наказания побоями. Когда я на приличном празднике Индустрии звукозаписи вопреки всему вел себя грубо и непристойно, то высокопоставленные сотрудники и лично шеф нашли это смешным и забавным. Их развеселило мое поведение, потому что остальные группы всегда вели себя покорно, а тут хоть раз кто-то повел себя непристойно. Но, как бы весело ни прошла эта провокация, наутро мне, как обычно, было после этого стыдно.

Я не помню, когда начал пить в одиночку, дома. У меня возникло ощущение, что с теми людьми, с которыми я общался в пабе, я постепенно обсудил уже все возможные темы и ничего нового там уже не услышу. В это время появилась возможность скачивать из интернета первые эротические фотографии. На загрузку одного фото уходило до десяти минут. Достаточное время для того, чтобы задать себе вопрос, почему у меня нет подруги, и достаточное время для того, чтобы самому на него ответить.

Так я сидел в своей квартире, и уже никто больше не мог видеть, что я пью и как много. Мне было очень неприятно думать о том, что все мне сочувствуют, но даже это обстоятельство не заставило меня остановиться. К сожалению, хорошие советы мне тоже не помогали. Скорее, они вызывали у меня обратную реакцию.

Все больше и больше людей обращали внимание на мои проблемы с алкоголем. Однажды группа сняла меня на концерте на видео, а затем заставила меня посмотреть запись. Если бы я не знал, что это за тип, я немедленно заставил бы его покинуть сцену. Мне было так стыдно, что я, по крайней мере перед концертами, старался себя сдерживать. Чаще всего мне приходилось что-то выпить, чтобы снять похмелье от предыдущего дня, при этом я часто перевыполнял задачу. В этом случае на следующий день похмелье было еще тяжелее.

Я попросту пил не переставая. Только жена спасла меня и вернула мне прекрасную жизнь. Конечно же, у нее не было желания провести свою жизнь с пьющим, бесхарактерным человеком. Наша любовь была так сильна, что мне удалось изменить себя.

Совсем не так сложно было прекратить, но я предпочел обратиться за помощью к психиатру, чтобы все склеилось как надо. Поход к психиатру очень облегчил мою жизнь. Большие неприятности миновали бы меня, если бы я раньше набрался мужества сделать это. Он сразу же понял, что мне невероятно сложно сказать «нет». Очень поздно я узнал, что без алкоголя могу вести чудесную и увлекательную жизнь. Гораздо более интересную, чем с алкоголем. Ведь, как ребенок, видишь в пабе бутылки, рассматриваешь их и чувствуешь потребность выпить.

И все же я каждый раз удивляюсь, как реагируют на мои отказы, когда меня приглашают выпить: «Ну, давай, шнапс во время еды действует как лекарство!», «Пиво – это не алкоголь, это только сходить помочиться!», «Что, ты не хочешь выпить со мной? Ты думаешь, что я придурок?», «Ты больше не друг мне, да?».

В любом случае вместо выпивки я пью чистый лимонный сок, чокаюсь им, и он немного обжигает меня, совсем так же, как шнапс. При этом я, вероятно, сжигаю стенки желудка, потому что так много кислоты совсем не полезно для него и мне не следует удивляться, когда после этого я чувствую боль в животе. И, конечно, я сразу начинаю думать о раке.

Мой отец никогда не слушал восточное радио. Не то чтобы он запрещал это делать, но просто никогда бы не пришел к идее включить восточную радиостанцию. По его мнению, их дикторы разговаривали как идиоты. Поэтому мы слушали RIAS и SFB. Так как по утрам я был с мамой дома, я любил постоянно повторяющиеся передачи. По понедельникам – Джон Хендрик, и танцевальный оркестр RIAS, и Kolumne Papa, «Чарли сказал»… По вторникам по радио шла «Служба поиска пропавших без вести». По средам передавали «Советы по воспитанию». И, наконец, субботними вечерами приходило время передачи Evergreens a go-go с Лордом Кнудом.

Весь район Пренцлауэр-Берг слушал эту передачу, потому что между песнями Лорд Кнуд рассказывал политические анекдоты, за которые позже пропал из передачи. Если я выходил из дома, например за булочками, я мог на улице продолжать слушать радиопередачу и музыку, потому что она звучала изо всех открытых окон.

Я без удовольствия ходил за булочками, ведь я очень боялся собак. Они всегда были привязаны у пекарни, но, проходя мимо, я не был уверен, что они не сорвутся с поводка. А еще я заикался, и поэтому боялся, что при заказе хлеба у меня не получится выдавить из себя нужные звуки. Я всегда очень ярко представлял себе, как все будут ждать моих слов и пялиться на меня с сожалением, что мне ничего там не нужно. Сначала я предпочитал пропустить вперед всех людей, стоящих сзади меня, но тогда они начинали думать, что я вообще не стою в очереди. Ситуация становилась сложнее, и когда я хотел сделать заказ и что-то сказать, мне приходилось через всех протискиваться. Тогда еще продавец называл меня любителем спорта, и я воспринимал это как что-то очень обидное. От возмущения я вообще ничего не мог вымолвить.

В какой-то момент у меня вошло в привычку заказывать только те вещи, которые я смог бы выговорить. Во времена Восточной Германии я курил Semper, потому что Karo, Cabinett и Club я произнести не мог из-за звука «к» во всех этих словах. То, что происходило со мной раньше, называлось просто – стремление избегать. Человеку не так сложно выкрутиться из ситуации, когда он вынужден произносить слишком сложное слово.

Обладая немалым воображением, я всегда находил синонимы для труднопроизносимых слов, так чтобы они были доходчивыми. У меня были проблемы и с произношением своего собственного имени. Это выглядело реально глупо, ведь достаточно сложно найти для своего имени другое слово. Тогда я добавил себе еще одно имя. Только прежде чем кто-то понимал, мне тоже приходилось произносить его трижды, ведь никто раньше не слышал его.

Воскресными вечерами добавлялась развлекательная передача «Гончарный круг», в ней играли веселые немецкие песни. Когда я был ребенком, мне очень нравились песни с немецкими текстами. Особенно веселыми песни были у Ульриха Роски, Мике Крюгера и Райнхарда Мая. Тогда он еще не сочинил песню Über den Wolken. Я с удовольствием пел вместе с радио и был в восторге от Далии Лави и Вики Леандрос. Еще тот самый Лорд Кнуд вел передачу, которая носила сбивающее с толку название «Шлягер недели». Это была чарт-передача. Я не могу сказать, по каким критериям все оценивалось. Так, например, Ramones с Baby, I Love You занимали первое место, а за ними следовал Удо Юргенс с песней Mit 66 Jahren. Новая музыка перемещалась в чарте вверх-вниз, и я записывал ее на магнитофон. Тогда я еще не знал, какая именно музыка должна стать шлягером. И когда это происходило, то шлягеры оказывались не так плохи.

Мой отец был любителем джаза. Музыка на его любимых пластинках была для меня слишком сложной, особенно когда играл большой оркестр. Я открыл для себя кантри-музыку. Мне нравилась эта музыка, потому что я был в том возрасте, когда все мальчики чувствовали себя ковбоями. Я послушал по радио передачу о Джонни Кэше и сразу же пришел от него в восторг. Музыка была настолько прекрасной и вызывала у меня такие эмоции, что я не мог их правильно определить. Она звучала как жаркая ночь в степи, при этом была очень мужественной и вызывала мысли о сладостном одиночестве. А еще в этой музыке чувствовалась скрытая опасность. И, пожалуй, благодаря этому, чем эти записи становились старше, тем они больше мне нравились. Современную кантри играют в стиле поп, и ее звучание кажется мне ненастоящим.

Потом отец включал мне записи с американского фолк-блюз фестиваля 1966 года. На него в ГДР пригласили давно забытых исполнителей блюза Хорста Липпманна и Фритца Рау, которые уже проживали в США. Тогда я впервые услышал таких музыкантов, как Мемфис Слим, Луизиана Ред, Вилли Диксон, Лайтнин Хопкинс, Лайонел Хэмптон, Сонни Терри и Брауни Макги и многих других, которых уже позже снова открыл для себя в Америке.

Помимо этого, в Восточной Германии они вдохновили выйти на блюзовую сцену такие группы, как Engerling, Monokel, Hof-Blues-Band, Passat и другие.

Я сразу пришел в восторг. Еще никогда я не встречал столько неподдельной печали и боли, выраженной в музыке. При этом музыка была абсолютно скупой, не богатой на оттенки. Не было соло. Некоторые музыканты играли не так хорошо, но им было что сказать. И те немногие звуки, что они извлекали, были полны выразительности и чувства. Эта периодически повторяющаяся схема блюза оказывала на меня гипнотический эффект. Многие музыканты на протяжении всей своей жизни упорно трудились и занимались музыкой лишь в свободное время. В музыке они рассказывали о своем истинном мире. Так я стал пылким поклонником блюза.

Брат одного из друзей моего брата играл на фортепиано. Каждый раз, когда я приходил к нему, он играл мне новые разученные им композиции. Я не мог понять, как он это делает. Он играл так, будто это было чем-то абсолютно обычным. Он говорил, что ему нужны только ноты, и тогда он сможет сыграть все что угодно. Я спросил его, как он определяет, на какую клавишу должен нажимать какой палец. Я тоже хотел сразу же так уметь, хотя у меня не было склонности к классической музыке. Скорее, меня интересовали лишь элементы его техники. Я полагал, что, научившись играть на фортепиано, я смогу играть блюз.

Мои родители не были в восторге от этой затеи. Во-первых, у нас не было пианино. Во-вторых, в первую очередь они заботились о моих школьных занятиях. Поэтому они говорили, что сначала я должен взяться за уроки, и если все пойдет хорошо, они подумают о пианино. Причем дело было не в недостатке денег. Просто пианино было сложно достать. Так что я взялся за учебу. Потом я должен был пройти что-то вроде собеседования, чтобы выяснилось, что мне подходит. Там я спел пионерскую песню, причем сам заметил, что не попадал в ноты. Было очевидно, что я непригоден, о чем мне и сообщила пожилая несимпатичная учительница. По ее мнению, предпочтительнее для меня было бы обучаться игре на гитаре или флейте. Но я не хотел этого, и в конце концов преподавательница неохотно согласилась со мной заниматься. Сначала ничего не выходило. Я даже не сразу понимал, чего она от меня хотела. Я должен был держать пальцы как кошка когти и изящно выгибать при игре руки. На фотографиях, которые были у меня, известные музыканты держали руки совсем по-другому.

Я вечно искал, какая нота соответствует какой клавише, какой палец – какой ноте и какой клавише, к тому же я всегда очень быстро все забывал, даже если речь шла лишь о простой детской мелодии. Кроме того, я должен был играть обеими руками сразу. Это выходило не очень хорошо, потому что сложно делать одной рукой что-то, совсем не похожее на то, что делает вторая рука. В то время я упражнялся дома, касаясь пальцами картонной полоски, имитирующей клавиши, ведь пианино у нас пока еще не было. Исполнение на картонной полоске было абсолютно беззвучным, и у меня не было возможности понять, правильно ли я играю.

Мне непременно требовалось пианино. Родители убедились в том, что я относился к занятиям музыкой серьезно, и по объявлению купили у одной пожилой женщины пианино за сто марок. Теперь у меня были настоящие клавиши, из которых можно было извлекать настоящие звуки, и я вскоре научился их четко определять. Некоторые вещи, которые мне приходилось отрабатывать, содержали в себе как интересные сочетания звуков, так и слышимые диссонансы, которые мне очень понравились, хотя не всегда соответствовали лично моему вкусу. Но музыка прелюдий Баха или этюдов Черни так воодушевляли меня, что я начал упражняться с огромным энтузиазмом.

Каждые полгода мне приходилось сдавать экзамены, на которых регулярно выяснялось, что я развиваюсь не очень хорошо, так сказать, остаюсь на месте. Но мне было сложно играть перед другими людьми. Если я играл в одиночестве, у меня получалось гораздо лучше. Я ненавидел, когда приходили гости и меня заставляли что-то для них исполнить. Я все еще не мог играть по команде. Меня что-то блокировало. Мне достаточно было знать, что кто-то меня слушает, и я начинал играть очень плохо. Я действительно усердно упражнялся, но, наверное, мне не хватало сообразительности и таланта.

А потом моя преподавательница передала меня коллеге, и у меня появилась новая преподавательница, намного моложе. С ней у нас установилось полное взаимопонимание. Ведь она знала, какую музыку я хочу играть, и пыталась найти для меня соответствующие произведения. Такая практика доставляла мне гораздо больше удовольствия. Ее муж был композитором и иногда тоже обучал меня. Он рассказывал, что ежедневно проводит за репетициями не менее восьми часов. Он говорил, что в противном случае все это не будет иметь никакого смысла. Это было для меня абсолютно непостижимо. Спустя годы, когда я уже играл в группе, я действительно репетировал с коллегами по шесть часов в день и был твердо убежден в том, что это необходимо.

Если мне удавалось сыграть пьесу полностью, я чувствовал себя очень счастливым. Ведь потом я стал ощущать, как во время игры мои пальцы начинали двигаться самостоятельно. Мне все меньше приходилось задумываться о том, как я играю. Так что мой приятель оказался прав.

Это колоссальное удовольствие, когда вам не приходится постоянно останавливаться и когда вы удивляетесь своим пальцам, которые просто играют. Это сумасшедшее чувство.

Я внимательно слушал звучание пластинок с блюзувыми композициями своего отца и пытался подобрать некоторые песни на пианино. Но получалось не очень хорошо, потому что инструмент был стар и его надо было настраивать на полтона выше, чтобы соблюдать натяжение струн. Когда я хотел подобрать вещи в до мажоре, у меня это было си, и тогда все очень осложнялось большим количеством черных клавиш. Помимо этого, я не мог играть пьесы вместе с другими музыкантами, потому что не умел быстро перекладывать песни на полтона. На пианино очень сложно сменить тональность. Но вскоре я уже научился играть несложные блюзовые произведения. И, что было еще более важно, во время игры я начал сочинять собственную музыку. Это трудно, если до этого вы играли только по нотам. Требуется определенная смелость, чтобы найти новый набор звуков и назвать результат своим произведением. По сравнению с творениями Баха, это бренчание звучало крайне плачевно. Но, к счастью, гармоничное чередование звуков в блюзе настолько гипнотизировало меня, что я приходил в восторг от того, что играл.

Произведение за произведением я начал играть на пианино для себя. При этом я заново открыл в себе любовь к музыке. Это было совсем не похоже на уроки музыки в школе. У нашего учителя музыки была искалечена рука, потому что ребенком он был ранен осколком гранаты. Бо́льшую часть времени он рассказывал нам о войне. Мне это казалось очень интересным. Тем временем мои одноклассники прямо перед ним дремали. Никто не знал, почему он преподавал музыку, ведь он только задавал нам петь песни и не проявлял ни малейших эмоций, когда говорил о музыке. Он аккомпанировал нам на гитаре, которая очень странно смотрелась в его руках и так же странно звучала. Второгодники нашего класса часто смеялись над ним и перед уроком расстраивали ему гитару. Когда однажды я спросил его, можем ли мы побеседовать о рок-группах, он посмотрел на меня отсутствующим взглядом и продолжил занятие.

А еще мы должны были петь песни поодиночке, отчего я себя очень неловко чувствовал. Я предпочитал просто зачитать текст песни и получить за это тройку. Это было гораздо лучше, чем петь перед классом. Единственная песня, которая понравилось мне за все школьные уроки музыки, была «Партизаны Амура». Может, еще «Солдаты болот».

Потом я попал под машину. На праздник мы поехали к приятелю моего отца, который купил себе дом в Мекленбурге. Однажды днем мы отправились прогуляться. Мекленбург был еще не очень освоен туристами, и там не было надлежащих прогулочных маршрутов. Поэтому мы много ходили по проселочным дорогам. Я, как всегда, тащился на расстоянии пятидесяти метров позади родителей. Когда я услышал машину, приближающуюся сзади, мне пришло в голову, что я нахожусь не на той стороне дороги. За пределами города нужно идти по дороге слева, чтобы автомобили, которые едут сзади и которых вы не слышите, были на противоположной стороне, а не с той, где вы находитесь. Поэтому я быстро побежал на другую сторону. В тот момент и машина уже оказалась там.

Потом я лежал на дороге, и у меня во рту моргал поворотник. Я сказал, что мне нравится, когда поворотник мигает у меня во рту, и тогда он заморгал еще сильнее. На самом деле это не соответствовало действительности, потому что, во-первых, там не было никакого провода, а во-вторых, водитель не собирался поворачивать, следовательно, не включал поворотник.

За этим последовало недельное пребывание в Висмарской больнице. Там я проводил время за чтением или устраивал с сотоварищами по палате драматические водяные бои с помощью шприцев. Каждые шесть часов мне делали укол в колено, и медсестры были так добры, что дарили мне использованные шприцы. Вечером все в палате промокали до костей, и медсестры ругали нас. Потом я получил в подарок шахматы. Иногда один из врачей в свободное время играл со мной. В этом случае время шло немного быстрее, но все еще казалось мне бесконечным. В дополнение к переломам двух костей случилась еще одна неприятность – у меня были выбиты передние зубы. Во рту образовалась брешь, и позже я должен был носить мост, к которому крепились искусственные зубы. Не имело смысла оплачивать настоящий зубной протез, потому что зубы у меня все еще росли.

Теперь я не мог нормально жевать жесткую пищу и смеяться, потому что искусственные зубы опускались или вываливались. Поцелуи с такими зубами вообще было сложно представить.

Я вынимал зубы на ночь. И когда был болен, тоже вынимал. Поэтому я, конечно же, никому не показывался и не принимал гостей. Через несколько дней мне становилось лучше, и я снова хотел вставить зубы, но они уже не очень-то подходили, ведь рот за это время рос или просто мне казалось, что зубам как-то тесно. Тогда я был вынужден пойти к стоматологу, и вся история с подгонкой повторялась заново. Приходилось пройти процедуру изготовления гипсового слепка, причем меня или тошнило, или я давился этим раствором.

Для того чтобы зубы во рту стояли друг над другом правильно, мне вырвали из нижней челюсти два здоровых зуба. Это было так скверно, что позже я перестал ходить к стоматологу, и мои зубы стирались из-за старого протеза. Только тридцать лет спустя я снова доверился стоматологу, но для большинства зубов было уже слишком поздно.

После того как меня выписали из больницы, я не мог сразу вернуться в школу, поэтому имел возможность целыми днями слушать музыку. Для утешения и более быстрого выздоровления я получил в подарок от отца кассетный магнитофон. Теперь я часами сидел перед радио и мог записывать понравившиеся песни на магнитофон. Когда диктор произносил названия групп, я пытался запоминать их. На радио DT64 каждый вторник шла передача «Дуэт – музыка для записи». Сначала играли восточногерманские группы, а потом уже международные. Так я познакомился со всеми восточными группами, о существовании которых, скорее всего, никогда не узнал бы, но теперь я стал регулярно слушать радиопередачи, чтобы не пропустить ни одну из них. Наконец-то я смог записать Rolling Stones[18], которые сразу же привели меня в восторг. Это было даже больше, чем увлечение. Я не знал, насколько они уже тогда были знамениты. Мне просто нравилась их музыка и то, как они вместе играли. Инстинктивно и уверенно.

Теперь я уже хотел играть в группе, а не заниматься музыкой в одиночку, но для этого я должен был что-то предпринять. Мои классические фортепианные произведения были минимально полезны для этого, поэтому я снова нацелился на сочинение собственных блюзовых композиций.

Из-за несчастного случая я долгое время не мог играть на пианино. Ведь моя рука была загипсована, а внутри нее находилась длинная металлическая спица. Она была из титана. Когда ее вытащили, я хотел обязательно ее сохранить, но она куда-то потерялась. Итак, я снова и снова прослушивал все эти музыкальные произведения и постепенно начинал понимать схему блюза «гостиная – спальня – кухня». Так музыканты обозначают между собой гармоничные чередования в блюзе. На профессиональном жаргоне это называется тоника, субдоминанта и доминанта. Эти переходы чередуются каждые восемь или двенадцать тактов. Некоторые музыканты, например Джон Ли Хукер[19], играют блюз, который принципиально отличается от базового. Тогда песня полностью остается на тонике, то есть на базовом созвучии. Он рассказывает свою историю и сопровождает совсем немногими звуками гитары.

При этом гитара звучит настолько тепло и живо, что даже царапающий звук струн не мешает песне, а скорее держит и подталкивает темп. Когда начинается его песня, будто открывается дверь в другой мир. Песня представлялась мне летящей птицей, взмахивающей крыльями, напуганной разрозненными звуками. Голос Хукера звучал так проникновенно, что мне казалось, будто он обращен лично ко мне. Я стал его поклонником и постоянно искал его записи.

Когда Rolling Stones играли белый блюз, меня пробирала дрожь, особенно когда они брали определенные гитарные аккорды. Они вызывали во мне чувства, которые я вовсе не мог определить. Я снова и снова слушал их записи и чувствовал, что становлюсь сильнее. Это как-то связывало меня с необузданной молодежью, с бунтом, с чувством пофигизма, с силой и особенно с сексом, о котором я имел лишь приблизительное представление. Я чувствовал себя совершенно взрослым, и мне казалось, будто музыка принадлежала мне. Или будто она играла лично для меня. Я словно стал членом некоего секретного общества и всецело отдал себя музыке.

Тогда школа и мои повседневные неприятности отдалялись от меня. Я постоянно размышлял, почему Rolling Stones вызывают у меня такое чувство. Что у них было такого, чем они так отчетливо превосходили обычные группы и отличались от них? Наверно, даже они сами не знали. Играли только то, что чувствовали, и то, что приходило на ум.

Через взаимодействие в игре возникало напряжение. Одна гитара дает тему для другой, затем взлетает и приглашает первую гитару следовать за ней. Потом первая гитара либо остается спокойной, чтобы дать место другим, либо колеблется и снова обгоняет. Я как слушатель воспринимаю не отдельные звуки, а настроения и созвучия, которые при этом возникают и которые нельзя выразить нотами. Небольшая фортепианная мелодия может наделить самую бешеную песню возвышенной печалью. Стоически сыгранный гитарный рифф воспринимается как армия, которая не позволит остановить себя. Или как прорыв плотины.

Если гитары играют открыто, то есть если аккорды не останавливаются резко большим пальцем руки, а струны не прекращают звучание, то возникает ощущение потока, который проходит сквозь мое тело. Он разрывает меня физически. Я погружаюсь в музыку и, несмотря на то что я всего лишь слушатель, чувствую себя ее составной частью.

При этом я твердо определял для себя, что не хочу слишком сильно ориентироваться на направления музыки, потому что мне нравились совершенно разные вещи. Неважно, были ли это АВВА или Ramones. Pink Floyd нравился мне так же, как Арета Франклин или Махалия Джексон. Я часами мог слушать King Crimson, Брайана Ино и The Cure. Я любил Гэри Ньюмана и Depeche Mode, которые относились к поп-группам.

Потом я записал себя на кассетный магнитофон и обнаружил, что очень плохо играю на пианино. Я не попадаю в ритм. Но еще хуже звучал мой голос. Более омерзительного голоса я еще никогда не слышал. Видимо, дело было в том, что обычно я слышу свой голос через кости черепа. Когда я задумываюсь над тем, что все люди слышат мой голос так, как он звучит на записи, мне становится очень плохо.

Тогда я пригласил одного хорошо знакомого парня, который, по крайней мере, умел петь, и сделал с ним несколько записей, которые можно было послушать и поделиться с друзьями. Мне хотелось знать, что они скажут об этом. Это продолжалось годами. Я записывал все на кассеты. У меня появлялась новая идея, и я всем играл ее. Только не родителям, их я стеснялся.

Теперь уже соседи, жившие на этаж ниже, все чаще стали стучать шваброй в потолок или лично приходили пожаловаться на меня. Их раздражало не то, что я слишком громко играл на пианино. Они не могли вынести, что я снова и снова играю одну и ту же пьесу. «Это сумасшествие!» – говорили они.

Когда я сочинял что-то новое и мне это нравилось, я так сильно радовался, что из чистого удовольствия постоянно повторял фрагмент этого произведения, чтобы уже никогда в жизни не забыть его. В любом случае было лучше, когда я сразу записывал этот фрагмент на магнитофон, потому что в противном случае, несмотря на все ухищрения, я тотчас забывал свою идею. С другой стороны, эти идеи еще не дозрели до группы и звучали не так удачно, когда я проигрывал их своим друзьям.

В то время в школе моего брата ожидался праздник, на котором в спортивном зале должны были выступить группы учителей и учеников. Из тщеславия и завышенной самооценки я заявил о себе как о группе. Мой чилийский друг согласился петь, а болгарский друг намеревался играть на ударных.

Мы репетировали у нас дома четыре раза. На скорую руку я придумал текст. Он звучал так: «Ни одна преграда не помешает мне сейчас, я все равно пойду дальше, даже если сзади в меня будут стрелять, я буду веселый и радостный, ведь только так можно продолжать движение вперед, всегда весело и радостно». И следующий текст: «Кровяная колбаса и мортаделла, насилие – это забавно, ведь если ты не сделаешь ход первым, то тебя прикончат». Вероятно, эту песню восприняли как песню мира. Другие ее части были на так называемом рабочем английском, то есть части слов, звучащие как английские, были без особого смысла связаны друг с другом. Так как никто в нашем окружении английский не понимал, нас это не тревожило. Когда мы пришли в спортивный зал, мы сильно волновались. Там было очень много людей, и все они были старше нас. Перед этим мама подстригла меня особым образом, и в моем понимании я был одет как панк, в блестящий черный пиджак со стикерами, которые смастерил лично. У нас это называлось стикерами, хотя это были нашивки. На одном было написано Peace, на другом – Sex Pistols, на третьем – Pankow[20], причем я заблуждался, полагая, что название Pankow трактуется как панк-группа. Мои брюки были мне коротки, и это по счастливой случайности абсолютно точно соответствовало моде.

Увидев, как много в зале людей, мои друзья из Чили и Болгарии испугались и попытались аккуратно подвести меня к тому, чтобы я выступил в одиночку. Тогда я спросил у других групп, станет ли кто-то из них играть со мной в качестве барабанщика. Они посмотрели на меня ошарашенно. Мне было всего тринадцать лет. В конце концов, барабанщик одной из групп согласился аккомпанировать мне, потому что его ударная установка уже стояла на сцене. И тут подошла моя очередь.

Я вышел на сцену нервным и вспотевшим и встал около клавиатуры. Это было школьное электрическое пианино. Я никогда не видел и не пользовался такой штукой. Я смотрел на множество светящихся разноцветных переключателей и кнопок и был совершенно сбит с толку. Оцепеневший, я стоял на сцене, которая казалась мне гигантской. Со всех сторон меня ослепляли горячие прожекторы, и мне стало по-настоящему плохо от страха. Затем барабанщик спросил меня сзади, что он должен играть. О боже, ведь он стоял там, а я совсем забыл об этом. Я сказал только: «Играть что-то быстрое!» И он начал. Это звучало очень хорошо, вот только я заставил его играть раньше, чем вступил сам. И тут началась какая-то каша. На моем электрическом пианино был нажат переключатель Sustain, что вызывало тот же эффект, который на пианино можно вызвать, если оставить ногу на педали.

Так как я никогда не играл на сцене, я не справлялся с акустикой помещения. Я понял, что не умею совмещать то, что играю, с тем, что слышу. А еще я никогда не пел в сценический микрофон и не знал, что надо петь прямо в него, он должен быть совсем близко ото рта. Я полагал, достаточно того, что он рядом. Поэтому люди услышали лишь несколько обрывков моих слов.

Когда после первой песни я, окончательно вспотев, в первый раз поднял глаза, то определенно понял, что примерно половина зрителей вышла. Дальше я стал петь вторую песню, причем совершенно не удивился, когда барабанщик тоже исчез. Я подумал, что так не пойдет, когда в конце концов в зале осталась лишь четверть людей. Тогда я быстро достал из кармана, словно джокер, губную гармошку, которая всегда была со мной, и стал играть блюз.

Потом я вышел со сцены и попытался раствориться среди людей. Даже друзьям было сложно сказать мне что-то одобрительное. Только один сказал, что, если бы приятель спросил его: «Скажи, что это за крутой тип?» – ему бы не стало стыдно.

И все же я лишь наполовину мог примириться со своим выступлением и считал, что все это очень плохо и больше никогда не повторится. Однако я ведь действительно решился выступить. И на сцене я ощутил невыразимое чувство. Я понимал, что это не просто радость, а осознание того, что сцена дает мне большую свободу. Тогда я посмотрел на группу моего барабанщика. Да, у этого барабанщика была реально хорошая группа. Некоторые вещи они играли просто превосходно. Особенно невероятно мне нравился сам барабанщик.

Благодаря этому я стал искать группу. Тогда я нашел организованную в церкви блюз-группу, двое ребят из которой ходили в школу моего брата, поэтому присутствовали на моем выступлении. Мы репетировали в церкви, в районе Панков, то есть репетировали другие, а я слушал. Если в церкви был концерт, я одалживал для себя электронное пианино у знакомого, который получил его в подарок от своей тети и сам ни разу не использовал. Теперь я уже знал, где находится переключатель Sustain. Я должен был отдавать этому типу за каждый концерт пятьдесят марок. Не за переключатель, а за то, что хотел играть с группой. Но у меня не было выбора.

Мы играли несколько блюзовых композиций и даже что-то из Rolling Stones. Но, так как пел их я, это можно было распознать только при очень большой любви к их творчеству. В качестве подготовки своей партии я каждое утро перед зеркалом практиковал выражение лица Мика Джаггера. В дополнение к их песням мы играли собственные сочинения христианского содержания. «Смотрите, кто счастливо восхваляет Иисуса, аллилуйя, тому он обещает царствие Божие, аллилуйя». Я не понимал, что это значит, но пока мне разрешали играть со всеми вместе, мне было все равно. Хотя некоторые тексты мне очень нравились. В одной из песен говорилось: «Газеты снова демонстрируют нам, что мир должен вооружаться, но мы, христиане, говорим: “Нет. Этого быть не должно, лучше всего вообще туда не смотреть, только как должно быть на самом деле? Можем ли мы защищать мир с оружием в руке?”». Хор продолжал: «Нет! Разве хорошо быть приведенным к присяге? Нет! Так мы никогда не сможем достичь мира без оружия».

У всей группы были нашивки с надписью «Перекуем мечи на орала». Мне казалось это очень смелым. После того как однажды полиция сняла с них эти нашивки, у них появились новые. Они получили их от церкви. Еще мы играли Give Peace a Chance, но пианино там не требовалось, потому что использовался бубен, поэтому я просто тупо торчал на сцене. Это мне приходилось делать даже чаще, чем быть клавишником.

Гитаристы, по крайней мере, стоят с гитарами, висящими на шее, но мы, клавишники, просто стоим за своими инструментами, как у стойки в банке. Это не очень желанная работа – долбящий клавиши.

Но если смотреть в целом, то я получал в группе огромное удовольствие. Мне казался потрясающим сам факт, когда можешь сказать, что играешь в группе. С этой группой, которая называлась Hilflos («Беспомощные»), взявшей название от замечательной песни Нила Янга Helpless, я ездил тогда на настоящие концерты в другие города, чтобы играть там в церквях. Это всегда было довольно утомительно, потому что перед тем, как мы могли наконец-то начать играть, проходили длительные молебны и богослужения. За это время, чтобы не так мучиться, мы умудрялись напиться. Конечно, нам все равно было тяжело, но это уже не так сильно ощущалось. Только было немного неловко оттого, что это могли заметить. Но все же тогда нам не было очень стыдно. Как правило, мы спали в приходской комнате и на следующий день спокойно возвращались домой. При этом мы всегда обращали внимание на то, что в поезде все понимали, что мы – группа.

За исключением очень талантливого гитариста, для остальных участников группы музыка была, скорее, развлечением. Когда кто-то из них поступил в вуз, а кто-то ушел в армию, группа распалась, и мне пришлось искать новую. Но если я все-таки собирался играть в группе, мне срочно требовался инструмент.

Отец узнал о моих трудностях и купил мне электроорган Weltmeister, единственный инструмент, объявление о продаже которого он нашел. Он стоил две тысячи марок, что по тем временам было приличной суммой денег. В музыкальных магазинах не продавались инструменты, на которых можно было бы играть рок-музыку. Когда я совершал паломничества по музыкальным магазинам, они каждый раз разочаровывали меня, хотя в одном магазине на Штраусбергер-плац можно было даже и купить, и продать что-то подходящее. Однажды там появилась клавиатура Yamaha DX7 за 28 000 марок. Тогда все музыканты благоговейно стояли перед ней, ведь так много денег ни у кого из них не было.

В этом музыкальном магазине я провел много времени и позволял инструментам влиять на меня. Особенную страсть я испытывал к электрогитарам. Ведь они выдавали совершенно сумасшедшую музыку. Наверняка на тех подержанных гитарах были сыграны самые лучшие риффы. Гитары казались мне важнее и индивидуальнее, чем люди, которые ими пользовались, ведь из гитар исходил звук. Они выглядели так, будто только и ждали, что на них начнут играть. Впрочем, преисполненный глубокой радости, я созерцал и электроорган. Тогда я восхищенно представлял себе, насколько хорошо он должен был звучать. Это немного смахивало на почитание иконы в церкви.

Хотя мой орган Weltmeister и не был синтезатором, но он был моим. Я стоял перед ним и с напряжением ожидал, какими звуками он меня порадует. Тогда я уже вплотную занялся поисками группы. Я по-прежнему очень благодарен за это отцу. Если он вложил такое количество денег, то его вера в меня была непоколебима. Единственным минусом моего органа Weltmeister был его вес. Он был действительно очень тяжелым. Не могу выразить его вес в килограммах, но, чтобы носить его, нужно было четыре человека. Думаю, что с тем же успехом я мог бы приходить в репетиционный зал и со своим пианино.

Поразительно, что тогда меня посетил тот самый барабанщик, который аккомпанировал на моем первом концерте. Он услышал, что теперь у меня есть собственный инструмент, и спросил меня, хочу ли я играть в его группе. Правда, его группа не играла блюз, они занимались немецким роком, в стиле групп Spliff, Ideal или Fehlfarben. Я сразу же согласился. Ради этого уже стоило купить орган. И ради этого стоило пойти на мой первый, катастрофический концерт ведь в противном случае я бы никогда не познакомился с этим барабанщиком.

На следующий день он снова стоял у моей двери. Его сопровождало очень странное кудрявое существо, которое непрерывно смеялось. Без лишних слов они схватили мой электроорган и понесли его на улицу, но, только попав туда, смогли понять, насколько тяжело его было нести. Кудрявый парень, который оказался вокалистом группы, схватил за руку прохожего, залез в его машину и убедил отвезти его самого и орган в свою квартиру, где мы хотели репетировать.

Мы с барабанщиком позже пришли к нему, все вместе внесли орган на четвертый этаж, и тогда я оглядел его квартиру. Первое, что я увидел, была ванна, которая стояла на пьедестале посреди кухни, выкрашенной в красный цвет. Прихожая была оклеена алюминиевой фольгой. В неожиданных местах с потолка, будто перегородки, свисали занавески. На полу лежали корни деревьев. В гостиной находилась огромная ударная установка нашего барабанщика. Он тут же сел и начал играть так громко, что я сильно испугался. В конце концов, это была квартира в совершенно обычном жилом районе, и в ней было открыто окно. Так что его игра была слышна во всем квартале. У меня в доме было специальное ковровое покрытие под пианино и над ним, и я всегда играл очень тихо, чтобы не раздражать соседей. А тут барабанщик играл на ударных в полную силу, как будто это было для всех абсолютно нормально.

Вокалист пребывал в хорошем настроении и открыл бутылку шнапса, и мы стали ждать гитариста. Он пришел после учебы только в начале четвертого, во второй половине дня. Я открыл ему дверь и увидел дружелюбного человека с усами, косой и в тренчкоте. Без лишних слов мы выпили шнапс и начали репетировать. Это означало, что трое играли, а я пытался найти в происходящем какую-то систему или, по крайней мере, определить тональность. Во время нашей первой короткой беседы выяснилось, что я был нужен им в качестве басиста, потому что их басист, кажется, попал в тюрьму. Я так никогда и не узнал, почему должен был занять его место.

На своем органе я выделил две нижние октавы под басовые звуки. Я играл как бешеный. Мне весьма нравилась такая зловещая музыка. Она была очень быстрой и чрезвычайно мощной. Я даже не замечал, что у вокалиста были сложности с ритмом: он совершенно в него не попадал. Я думал, что так и должно быть. Потом я понял, что он поет на немецком, а вернее сказать, кричит. Он дергался как сумасшедший, и я был восхищен. Такого человека я никогда еще не встречал. Все это очень отличалось от других групп, с которыми я был знаком.

Сразу же, без остановки, мы записали пять песен. Мы наиграли примерно на целую кассету. Во время записи я еще не знал, как и что надо играть, потому что музыка была мне совершенно незнакома. Я мог играть только блюз и не понимал изменения гармонии в новой музыке.

Один раз я попробовал касаться только басовых звуков, надеясь, что этим не помешаю группе. Иногда я не мог распознать правильную тональность и тогда играл звук, не соответствующий звуку гитары. Это звучало не так уж плохо, потому что звуки гармонично притирались друг к другу. Позже я уже намеренно стал играть звуки, не соответствующие гитарным, и тем самым, пожалуй, что-то привносил в типичные песни нашей группы. Иногда я просто все время оставался на одном и том же басовом тоне, когда гитара меняла гармонию. Я брал бас левой рукой, а правая в некоторой степени была свободна. Я играл небольшие, простые мелодии. Я брал самый громкий, а точнее, самый пронзительный звук на органе, чтобы хотя бы услышать, что именно я играю. Мелодии, которые я играл на наших первых репетициях, я был вынужден исполнять без изменений на протяжении многих лет.

Позже, когда мы сочиняли новые песни, я делал то же самое. Так, я сначала искал движение баса, а затем, по возможности, играл наиболее характерную мелодию с очень своеобразным звучанием. Но с мелодиями было не так просто, потому что я не мог в полной мере заменять игру басиста. Мне приходилось одним пальцем в быстром темпе играть «восьмушки». Я не мог играть, как настоящий басист, двумя пальцами или чередовать удары с помощью медиатора, а был вынужден одним пальцем долбить по клавишам, как швейная машинка. Поэтому на концертах с этой группой я не дрыгался, а выглядел так безучастно, будто пишу работу по математике. Я должен был полностью сосредотачиваться на темпе. Doors[21] уже до нас играли без басиста, только с клавишником, но их музыка была не такой лихорадочной. Поэтому их клавишник мог играть соответствующе.

Мы договорились, что наша группа будет называться Feeling Berlin и сначала с кассетами и инструментами поехали на остров Хиддензе в Балтийском море. У родителей нашего вокалиста там был дом, но нам не разрешили жить в нем, поэтому мы спали на крутом берегу. Там среди кустов был небольшой сарай, где все лето нас ждали спальные мешки. Пограничники, которые иногда вечером встречались нам, не трогали нас, так как они сами были молодыми призывниками и чувствовали солидарность. Иногда по вечерам они подходили к костру и слушали наши песни, хотя огонь на побережье был строго запрещен. Да и выпивка тоже.

Хиддензе в то время был маленьким раем. Я чувствовал, что здесь действуют свои законы. На весь остров был всего один полицейский. Мы всегда должны были знать, где он находится, чтобы он не смог на своем мопеде добраться до того места, где мы спали. Мы даже сложили о нем песню, которую пели по вечерам: «Грубер, мы убьем тебя!». Но это было не всерьез. В любом случае в Хиддензе нам встречались очень интересные персонажи. Отпускник FDGB сделал для нас большой навес, чем я очень гордился. Я чувствовал себя на острове как дома. Но так как я все еще ходил в школу, мне снова и снова приходилось возвращаться в Берлин.

Тогда мы очень хотели хоть раз сыграть на настоящем концерте. Но это было не так просто. В ГДР все это было очень хорошо организовано. Существовали команды профессионалов, которые внимательно изучали творчество групп и решали, чьи концерты должны быть переданы государственной концертной дирекции, а чьи – гастрольной. Самой известной в Восточной Германии была группа Puhdys, которую я до этого не слышал. В наших кругах было неприлично слушать популярные отечественные группы. Только после объединения Германии я впервые смог спокойно послушать свои ранние пластинки. Тогда я удивился, насколько хороши Silly, City, Karat, Lift и Pankow, которые, обращаясь к социальным проблемам, снова становились крутыми, и такие группы, как Reform, Prinzip, Berluc, Bayon, Stern Meissen, Electra и другие, которые играли незамысловатый восточногерманский рок, поэтому казались нам скучными. О некоторых из этих групп мне судить слишком трудно, ведь моя нынешняя снисходительность может быть связана с моим солидным возрастом.

Некоторые из этих групп я еще в детстве видел вживую в Берлинском парке культуры. Это были первые концерты в моей жизни. Обычно я оказывался в парке с братом, потому что мы хотели прокатиться на «поезде призраков» и на электромобиле, но уже с пяти вечера там играли настоящие рок-группы. Тогда мы имели возможность послушать начало концерта. Эти выступления казались мне захватывающими, особенно когда я оказывался непосредственно рядом с музыкантами. Я испытывал чистейший восторг – никогда прежде я не слышал такой силы звука.

В те времена группы были любительскими. Их члены были обязаны официально подтверждать свои рабочие места, и группа должна была сыграть перед жюри, чтобы получить распределение по категориям. Это было похоже на TÜV[22], которая проводит сертификацию два раза в год. Каждый музыкант должен был представить тексты песен, разрешение от работодателя, автобиографию и справку из полиции об отсутствии судимости.

Это были такие группы, как Jessica, Amor & Die Kids, Juckreiz, Rockhaus, которую мы ласково называли «Сортир», а также Pearl, Mona Lise, наша женская группа Inka, вокалистка которой сейчас ищет женщин для фермеров, Keimzeit, которые, хотя никогда не были в Гамбурге, предвосхищали Гамбургскую школу музыки, и многие другие.

Среди любительских групп были некоторые, особенно нам понравившиеся, кого мы хорошо знали. Это такие группы, как Engerling, Freygang, Passat или MCB. Позже к ним добавились Die Firma, Ichfunktion, Wartburgs für Walter, Die Art, Sandow, Die Skeptiker, Big Savod & The Deep Manko, Iron Henning, Hard Pop, Rosengarten и Die Anderen, группы, которые вскоре функционировали под другими названиями. Все они назывались «другие группы». Позже с нами произошло то же самое.

И тогда появились третьи группы. Или четвертые, если говорить более точно. Это были панк-группы. Они не могли существовать официально. Они могли играть только в церквях или на частных вечеринках. Но даже эти частные вечеринки разгоняла полиция. Поэтому такие мероприятия часто проходили в отдаленных местах, где было не слышно шума и которые было не так легко обнаружить. Мне припоминается концерт на чердаке, куда полицейские несколько раз взбирались по лестницам, но попадали не на те чердаки, потому что снизу они не могли увидеть, где мы находимся. Когда они наконец нашли нужный и пытались запретить вечеринку, они совершенно запыхались.

Я старался попасть на каждый такой концерт, потому что эти группы меня безумно интересовали. Моя любимая группа называлась Rosa Extra. Она была ориентирована на «новую волну», но пела немецкие тексты, например: «Для меня мои заносы как для тебя твоя стиральная машина» (или наоборот). Еще я любил группу Aufruhr zur Liebe, чья песня Scheiße auf Tomaten принадлежит к моим любимым. Я по-прежнему с удовольствием вспоминаю Happy Straps, которые звучали похоже на Sisters of Mercy или The Cult, а еще Antitrott – настоящая панк-группа с моей любимой песней Knüllpapier.

Перемены в концертной жизни привели к демократизации. Возникла, скорее, ассоциация деятелей искусств, которые на самом деле занимались музыкой, но там большое значение придавалось внешнему виду. Во время концертов они запускали кукольные мультфильмы производства ГДР и постоянно носили русскую военную форму, до тех пор пока в Берлине это не стало модой.

Они ездили на свои концерты на машине Tatra, в которой мне тоже пришлось несколько раз посидеть, когда мы вместе участвовали в концерте.

Некоторые из этих групп были нелегальными, потому что государство не признавало их или не давало разрешения на выступления. Из-за этого они считались настоящими панками. За ними точно следила «Штази». Это касалось и других групп. На практике часто бывало так, что кто-то из членов группы был агентом «Штази». Так они могли гарантировать, что с этой группой не будет проблем. Это очень хорошо работало. Руководители молодежных клубов должны были сотрудничать с госбезопасностью, в противном случае у них отнимали клуб. Они никогда не рассказывали о группах или о публике ничего негативного, ведь они хотели, чтобы те играли у них. Только я задавался вопросом, что «Штази» от этого получает. Благодаря многочисленным группам, к которым спецслужба была причастна и чьи тексты были признаны бунтарскими, «Штази» скорее приближала свое разрушение.

В отличие от серьезных панк-групп, мы хотели играть на настоящих концертах, в молодежных клубах и деревенских залах. Мы не выглядели настоящими просто потому, что пели абсолютно безобразно. Крутые панки считали нас неудачниками и никогда не были нашими поклонниками. Они характеризовали нас как «группу детского сада». И так мы все-таки добивались разрешения играть. При этом мы узнали, что существует еще одна группа с названием Feeling Berlin, и отправились на концерт, чтобы с ней познакомиться. Это был славный танцевальный оркестр, состоявший из пожилых мужчин. Они не поняли, чего мы от них хотим, а мы от них ничего и не хотели. Они пожали нам руки и пожелали творческих успехов. Чтобы в связи с этим не возникло путаницы, мы сократили свое название до Feeling B. Нам еще долго пришлось ожидать распределения по категориям, и мы начали вхолостую ездить с нашими друзьями на концерты. Хотя официально было запрещено выступать в антрактах, но в деревнях это никого не интересовало.

Позже мы ездили с группой Pardon, которая в основном перепевала зарубежные песни. Эта группа была успешной, потому что жители Восточной Германии были рады услышать вживую модные хиты. Забавно, что некоторые непрофессиональные музыканты производили гораздо большее впечатление, чем оригинальные исполнители. Чтобы было понятно, чего от них ожидать, группы называли себя, например, Stonebeat или Backdoors.

Это было впечатляюще – смотреть, как из участника группы получался маленький Мик Джаггер или Кит Ричардс. Они могли быть абсолютно уверены, что настоящие Rolling Stones никогда сюда не приедут и не стоит бояться сравнения с ними.

На подобных концертах я стоял, закрыв глаза, и представлял себе, что слушаю настоящих Rolling Stones или настоящих Ideal, и очень радовался этому. Для некоторых групп не составляло никаких трудностей за один вечер представлять совершенно разные направления музыки. Они могли играть Verdamp lang her немецкой рок-группы BAP, а за ней могла идти Hey Joe Джими Хендрикса. Исполнял всегда тот участник группы, голос которого был больше всех похож на голос оригинального исполнителя. Для нас было важно найти группу, в которой был клавишник, потому что мой огромный орган Weltmeister было не так просто брать с собой.

Клавишник группы Pardon разрешил мне играть на его английском электрооргане Winston, который он с трудом достал, заплатив большие деньги. Как человек, у которого был свой орган Weltmeister, я обрадовался, когда увидел инструмент. Я сразу его узнал! Клавишник не хотел мне верить. Кто-то приклеил на орган Weltmeister надпись Winston, полностью покрыл его черным лаком и продал как крутой западный электроорган. Уверен, что органа Winston вообще не существует.

Итак, мы играли в антрактах у Pardon, и публика хоть и не была в восторге, но и не отвергала нас. После долгих лет восточногерманского рока всем хотелось чего-то свежего. Вероятно, людям нравилось, что нам было плевать на то, хорошо ли мы играем и как нас принимают. После концерта мы с группой заводили разговор и всегда спрашивали, нравится ли им наша музыка, но они только отмахивались. Прежде всего они единодушно советовали нам: «Выкиньте вон вашего вокалиста и начните наконец вести себя как взрослые люди. И вообще, что это за чушь? Вы ненастоящая группа! Ребята, для начала научитесь играть на своих инструментах!»

К счастью, мы никогда не прислушивались к подобным мнениям. Но проблема с вокалистом действительно существовала. Он не попадал в такт. Из-за этого он вступал не вовремя и на протяжении всей песни пел не попадая в такт, что, надо признать, редкая способность. Кроме него, я не знаю никого, кто мог бы делать так же. Только эта способность не особенно полезна. Тогда мы старались сами подстраиваться под ритм вокалиста, надеясь, что он ничего не заметит.

Мы должны были хорошо координироваться между собой, потому что изменять такт приходилось всей группе, в противном случае это звучало намного, намного хуже. Быть может, до публики не доходило, что вокалист фальшивит, потому что она не была знакома с песней. Это было лучше, чем играть до конца песни фальшиво. Но как-то раз вокалист неожиданно сам понял, что что-то в его пении не соответствует музыке, и перестал петь. Тогда мы сорвали песню, но стали играть дальше. Нам было жаль, что ему пришлось так мучиться во время репетиций, ведь он чисто физически не мог распознать такт, зато мы, по крайней мере, имели возможность понимать, как правильно исполнить песню.

Когда была установлена дата распределения нашей группы по категориям, мы начали репетировать непрерывно. Мы договорились с вокалистом о четких знаках, когда он должен был начинать петь. Иногда репетиции напоминали мне дрессировку. Чтобы отвлечься от нашей музыкальной несостоятельности, мы задумались о грамотном сценическом шоу. Так мы запустили показ небольшого фильма в сопровождении игры на инструментах. В фильме демонстрировалось, как мы на озере Хиддензе занимаемся серфингом. Вернее будет сказать, как некоторые из нас занимаются серфингом, а я несколько раз падаю в воду. Затем вокалист приносил с собой механическую сирену, рукоятку которой он начинал непрерывно вращать. Было очень шумно, и тем самым создавалось скрытое паническое настроение. Помимо этого, мы еще натянули через сцену прозрачную пленку, которую во время концерта разрисовывали разными красками.

Во время одной из песен внезапно появлялся свет спрятанной ультрафиолетовой лампы, которая придавала нарисованным на пленке вещам замечательное свечение. Это был поразительный эффект, и лично я даже не знаю, каким образом он получался. А еще мы переоборудовали стиральную машину в дым-машину. Если в нее клали сухой лед, из нее выходил дым и стелился по полу. Вероятно, во время транспортировки наша стиральная машина была повреждена, и перед началом концерта одному дружелюбному мастеру по ремонту стиральных машин пришлось с ней повозиться. В результате из нее все же вышло немного дыма. Но для жюри, состоящего из членов министерства культуры, объединенных с центральным советом FDJ, этого вполне хватило. Группы, игравшие перед нами, были настолько скучными и навевающими сон, что жюри испытало настоящее облегчение, глядя на нас.

Мы получили особый уровень прав на концерты: это означало, что мы могли самостоятельно определять длительность и тип нашего выступления. Конечно, сейчас это очевидные вещи, но в то время группы должны были играть несколько туров в определенной последовательности, чтобы выполнить условия контракта. Мы получили документы, подтверждающие наши права, и, таким образом, были признаны государством музыкантами-любителями.

Все свое время и энергию я полностью отдавал только группе. Группа постепенно поглощала мое имущество. Взамен этого вокалист наконец-то купил мне синтезатор Casio, за который я должен был расплачиваться годами. Мы жили у вокалиста. Вечерами барабанщик в пальто и ботинках лежал в гамаке, а когда мы возвращались, он вставал и садился за ударные. Я все больше и больше дружил с гитаристом, пока остальные не стали называть нас «сдвоенные». Но в целом общение в группе не было слишком близким. Вокалист был намного старше нас. Думаю, мы не хотели подвергать опасности нашу прекрасную творческую связь избыточными личными отношениями. К сожалению, мы к тому же были крайне скупы на похвалу и благодарность. Вероятно, возможность играть с нами уже сама собой считалось наградой. К чему в таком случае похвала? Я все равно чувствовал себя очень комфортно. Ведь это была моя первая настоящая группа, и мне было важно, что мы вместе, независимо от того, создаем мы сейчас музыку или нет.

Так как барабанщик иногда не приходил на репетиции, мы привыкли репетировать без него. Тогда мы садились на кровать вокалиста, и я брал на колени Casio. Так, в покое, мы придумывали новые произведения. Было серьезным преимуществом, что в Casio вмонтирована ритм-машина, так что наши репетиции могли быть не такими громкими. Ведь изначально ударная установка находилась в квартире только во время вечеринок, а в доме проживало еще немало нормальных людей. Как ни странно, они никогда не вызывали полицию, а лишь поднимались к нам и вежливо говорили, что их дети уже должны потихоньку засыпать. Это было после девяти вечера. Сегодня это было бы непостижимо.

Чтобы не мучить соседей, мы переместились репетировать в комнату без окна, где начали задыхаться, потому что там очень быстро заканчивался кислород. А когда становилось очень жарко, наш вокалист стоял с микрофоном, облаченный лишь в красные плавки.

Тогда мы переместились в подвал. Предварительно мы заделали несколько дыр и в качестве изоляции повесили на стену спальные мешки. Когда мы ехали на концерт, то каждый раз снова срывали их, чтобы спать в них. А еще мы собирали упаковки из-под яиц для того, чтобы прибивать их на стену в качестве изоляции. Полагаю, что это было бессмысленно.

После концерта мы всегда уходили к кому-то из публики, чтобы продолжить там выпивать и переночевать. Однажды ночью нас заперли в комнате, вероятно, для того, чтобы мы ничего не стащили, поэтому утром нам пришлось мочиться из окна на рыночную площадь в Веймаре. Иногда мы спали у юных фанатов, в их детских комнатах, после того как прокрадывались мимо родителей. Или мы спали на строительной площадке, в доме, где полностью отсутствовала стена, и я лежал вместе с гитаристом в спальном мешке на голом бетонном полу. Как-то раз мы ночевали прямо на сцене, и пьяный фанат снова и снова ездил мимо моей головы на трехколесном велосипеде. А в другой раз, ночью, я лежал на открытой сцене и меня так искусали комары, что я не мог больше терпеть, вскочил и, полный отчаяния, блуждал в течение нескольких часов. Но подобное случалось не так часто, потому что наш вокалист хорошо соображал, куда можно втереться. Всегда выяснялось, что у кого-то проводится вечеринка, куда мы легко могли попасть и там осесть.

Когда вечеринки затягивались, музыка становилась для нас второстепенным делом, потому что желания репетировать не было. Без практики ничего не выйдет, гласит притча. Поэтому мы все время проводили вместе. Мы вместе ездили в отпуск, то есть не в отпуск в общепринятом смысле, а залезали в наш грузовик и отправлялись к Балтийскому морю или в Венгрию, чтобы играть там на вечеринках. Если все складывалось удачно, мы принимали участие даже в фестивалях или больших концертах.

Таким же образом мы долгое время провели в Польше, где много путешествовали и часто играли. Еда казалась мне там такой вкусной, что я не хотел уезжать. Женщины выглядели красивее, чем у нас. Но, возможно, мне так казалось потому, что я не понимал, что они говорят. Так как у нас было собственное оборудование, мы могли играть везде, где была розетка. Если на концерте нам удавалось заработать по двадцать марок на человека, этого хватало, чтобы купить что-то из еды и привезти подарки родителям. Эти «отпуска» еще не были настоящими гастролями, но для меня это был идеальный образ жизни.

Если концерта не намечалось, мы лежали на пляже или готовили еду. Иногда мы бродили по окрестностям и беспрестанно веселились. Я смотрел на мир блаженными глазами молодого влюбленного. Я был абсолютно счастлив, и мое заикание постепенно исчезло. Мы встречались даже тогда, когда не было репетиции, потому что нам всегда было чем заняться, и вскоре коллеги по группе стали для меня самыми близкими людьми.

Когда ни у кого из нашей группы не было свободного времени, я со своим Casio шел в одну из дружественных нам групп, чтобы играть с ними. Таким образом, я играл с совершенно разными людьми в совершенно различных музыкальных направлениях. Я играл с группой Die Anderen, которые изначально были регги-группой, у них в репертуаре были потрясающие песни. Я играл блюз с Freygang и Pasch, «новую волну» с Happy Straps, бит с Die 3 von der Tankstelle и Tina has never had a Teddybear, и еще много музыки, не поддающейся определению, с панк-группой Ichfunktion и с другими друзьями или знакомыми.

Я даже пытался играть даб с Herbst in Peking. Даб мне очень нравился. Я всегда шел в репетиционный зал и смотрел, кто там. Тогда мы часами репетировали с разными составами, в зависимости от того, кто хотел играть и какой инструмент был свободен. Благодаря большому количеству репетиций я открыл для себя множество чередований созвучий и музыкальных образов. За эти бесконечные часы игры я узнал о музыке больше, чем за все годы обучения фортепиано.

Потом я получил в подарок от своей кузины с Запада деку, магнитофонную панель, о которой до тех пор не имел представления. Это была Sony с функцией контроля окончания пленки и системой Dolby. Эти деки использовали для записи многие группы тех времен. Для этого все вместе шли в «Интершоп», чтобы купить там хорошие кассеты. Затем заранее определенный человек торжественно срывал пленку, в которую была запакована такая кассета.

Я с удовольствием давал деку кому-то в пользование. Взамен я мог играть вместе с ними. По этой же причине я и сам с кем-то записывался, хотя совершенно не планировал этого делать. Мне приходилось очень быстро выучивать песню или же не играть, чтобы из-за меня не задерживалась запись.

Ведь при каждой ошибке приходилось начинать запись заново. И тогда играл кто-то другой.

Мне доставляло огромное удовольствие исполнять эти песни, а если моя игра нравилась и группе, я мог ездить с ними на их концерты. Я любил эти многочасовые поездки на автомобиле, потому что в это время мы непрерывно разговаривали или слушали кассеты Kiev Stingl.

В обычных группах клавишники стоят в самом низу иерархической лестницы. Даже саксофонисты ценятся больше, потому что они обладают особыми способностями. А немного понажимать на клавиши может каждый. С другой стороны, у меня было преимущество: эта работа была настолько непопулярна, что клавишников было мало, всего несколько человек. Благодаря этому я мог играть повсюду. Позже журнал Metal Hammer назвал меня клавишником года – просто потому, что я был единственным клавишником в метал-группе. И в Feeling B я был ненастоящим клавишником, потому что застопорился, беря басы пальцами левой руки. Мне очень нравилось создавать музыку с нашим гитаристом, вдвоем мы могли перепробовать все возможное. Причем тогда я еще много чему учился.

В то время я недалеко ушел от десятилетнего, учащегося игре на фортепиано. На мой взгляд, при создании музыки дело не в том, чтобы виртуозно извлекать из инструмента самые дикие каскады звуков, а скорее в том, чтобы с помощью музыки выразить себя и передать свои чувства слушателю.

Я по-прежнему записывал на свою деку все, что играл. Благодаря этому я получал возможность давать слушать свои многочисленные записи разным людям. После объединения Германии в Берлине возникло много свободных театральных трупп. Это были молодые, полные энтузиазма люди, которые наконец-то могли реализовать свои собственные представления о театре. Они исполняли свои пьесы на новых открытых сценах или в клубах. И этим людям нужна была музыка для спектаклей. Поэтому я схватил клавиатуру и пошел на собеседование, чтобы там снова обнаружить, что я ничего не могу сочинить на заказ и совершенно не в состоянии раскрепощенно играть, если на меня смотрят другие люди. Так что к следующему собеседованию я притащил деку и чемодан с кассетами. Теперь на репетициях я в разных сценах спектаклей проигрывал фрагменты с кассет, которые считал подходящими. И увидел: актеры и режиссер были этим довольны.

Клавиатура была хорошо видна режиссеру, и магнитофонная дека стояла открыто. Режиссер хотел изменений только в одном фрагменте. Он обстоятельно объяснил мне настроение сцены и еще что-то рассказывал про африканский тамтам. Я не представлял себе, что такое тамтам, поэтому не мог с ходу это сыграть. Когда мы снова репетировали сцену, я, за неимением других вариантов, сыграл тот же самый фрагмент еще раз, только повернул усилитель звука, сделав громче. После этого режиссер бросился ко мне с объятиями. «Именно так! – кричал он. – Именно это я имел в виду!» На этом примере можно снова увидеть, что все в этом мире происходит только в нашей голове.

Но все же лучше всего было ездить на концерты с Feeling B. Для этого вокалист организовал для нас старый грузовик. Этот бывший грузовик водопроводчиков выглядел очень хорошо, хотя и прибыл со склада металлолома. Он идеально подходил для наших путешествий. Его максимальная скорость составляла 65 километров в час. Если не разрывало шину, то, чтобы добраться до Эрфурта, нам требовалось всего лишь шесть часов. Впрочем, в грузовике постоянно что-то ломалось. Насколько я помню, в ГДР не было авторемонтных мастерских, свободно предоставляющих свои услуги. Нужно было подавать заявку заранее, и часто требовались обширные дружеские связи или подарки. Нам, как группе, везло, потому что нам помогали с удовольствием.

Когда грузовик ломался, нам приходилось путешествовать автостопом. Мой багаж состоял из Casio, центральной акустической колонки, осветительных приборов и нескольких кабелей. Как-то раз концерт фактически состоялся, только с задержкой на три часа, а во время концерта наш техник сумел даже заняться сексом, чем заслужил наше глубокое уважение. Он не помешал нашему выступлению, общее впечатление о нас не изменилось, и поэтому мы не нашли в этом ничего дурного. Мы брали с собой техника не из-за его профессии, а потому что мы были друзьями или потому что у него был автомобиль. Некоторых техников приходилось терпеть потому, что у них было нужное оборудование. Кроме того, мы приглашали гостевых музыкантов. Мы с удовольствием звали саксофониста, который умел играть только начало «Розовой пантеры», но зато был очень веселым.

Иногда мы ехали вообще без техников. Тогда перед концертом мы сами настраивали звук. Без дополнительного техника гораздо проще было уместиться в автомобиле, если мы отправлялись на концерт не на грузовике. Внутри грузовика мы вмонтировали откидные кровати, чтобы после концерта не приходилось искать место для ночлега. Мама нашего гитариста сшила нам чехлы на сиденья и занавески, а с нашими афишами и какими-то западными наклейками автомобиль выглядел по-настоящему стильно. По дороге я всегда испытывал приятное чувство, понимая, что все, видя нас, завидуют, и каждый раз меня переполняла гордость. Другие молодые люди в моем возрасте ездили с родителями на заднем сиденье в обычных легковых авто. А мы лежали в кроватях в грузовике и к тому же слушали музыку на полной громкости. Каждому было понятно, насколько мы круты.

В то время у нас бывали очень неплохие концерты. В Доме культуры на Филипп-Мюллер-штрассе в Халле (теперь это клуб Easy Schorre) мы так удачно все вместе играли в зале, что музыка словно поднимала над землей – я испытывал ощущение абсолютной легкости. В начале этого незабываемого концерта мы почти вслепую импровизировали, в то время как вокалист намазывал красками сцену.

За несколько дней до этого мой Casio украли, и у меня был лишь очень-очень маленький Casio, у которого было всего четырнадцать клавиш. Меня беспокоила бас-педаль электрооргана, поэтому я с бешеной скоростью скакал по клавишам, чтобы сыграть бас, однако это не получалось. По этой причине я брал с собой бас-гитару, но перед концертом кто-то наступил на мост – это деталь на деке электрогитары, поддерживающая струны и передающая их вибрацию корпусу гитары. С помощью отвертки я отогнул его, но так и не смог абсолютно правильно настроить бас.

На сцене у меня было по-настоящему много дел, и это доставляло мне колоссальное удовольствие. После концерта мы все вместе должны были чистить сцену специальным составом, потому что кабели и усилители принадлежали другой группе, которая не находила нашу мазню забавной. Кстати, вокалист упомянутой группы поет сейчас в группе Knorkator и уже сам лично пачкает сцену.

Я достиг своей цели. Я играл в группе вместе с потрясающими людьми – чего еще можно было желать? Однако среди этих крутых парней было распространено одно желание. Когда я только с ними познакомился, они постоянно говорили о том, как хотят уехать на Запад. Один за другим они получали разрешение на выезд. Из-за этого группа была вынуждена постоянно перестраиваться, заменяя их новыми участниками. Одна группа полностью уехала на Запад. Я имею в виду Happy Straps. К сожалению, их желание продолжить музыкальную карьеру на Западе не осуществилось.

Я не знаю ни одного музыканта с Востока Германии, который на Западе стал бы счастлив. Мы встречались с нашими выехавшими друзьями в Чехословакии, потому что они уже не имели права въезжать в ГДР. Эти встречи всегда были очень авантюрными, ведь мы никогда не знали, все ли смогут перейти границу.

Как-то раз мы подыскали жилье у подножья снежной вершины. Потом захотели подняться на нее. На тот момент на мне были ботинки для покойников, то есть такая специальная обувь из картона, в которой их кремируют. Мне ужасно не нравится запах кожаных ботинок. Ботинки для покойников мне подарил в шутку один знакомый, произносивший надгробные речи.

Итак, я попытался подняться по покрытому льдом склону на своих картонных подметках, взойти на вершину горы с ее западной стороны. Конечно, я поскользнулся и со свистом полетел вниз. Я получил такое потрясение, что до сих пор испытываю страх перед крутыми подъемами в гору и вижу их ночью в кошмарах. А тогда я быстро сделал глоток шнапса из фляги, которую предусмотрительно взял с собой, и попробовал еще раз. Я передвигался, цепляясь руками за камни, которые время от времени возникали изо льда. Потом мы нашли электропровод, который тянулся наверх и частично лежал над снегом. Мы вытащили его. Причем мы обогнали группу настоящих альпинистов, с веревками и ледорубами. Никогда не забуду, как они смотрели на нас.

Когда мы поднялись выше, моя обувь рассыпалась, но зато мы добрались до ресторана и канатной дороги. Толстые, подвыпившие мужчины в майках глядели на нас с недоумением. Мы взмокли и были совершенно обессилены. Ну, на ресторан мы не рассчитывали, а вот канатная дорога, конечно же, очень нам пригодилась, несмотря на то что она казалась мне шаткой и я боялся передвигаться по ней.

Вечером мы сидели в горной хижине и часами развлекались. Я замечал, что наши выехавшие за границу друзья стремились оправдать перед нами свое решение, но все же выглядели очень грустными. Эти встречи укрепили меня в том, чтобы остаться в ГДР. Впрочем, я никогда всерьез не хотел покинуть ГДР.

Я очень хотел учиться. Я хотел стать хирургом. Это заветное желание появилось у меня тогда, когда после ДТП я очень долго оставался в больнице и имел дело с хирургами. Тогда у меня была возможность наблюдать, как тяжело травмированные жертвы несчастных случаев снова становились здоровыми детьми, которые возвращались домой, к счастливым родителям. И врачи там были настолько дружелюбны, компетентны и так умели успокаивать, что я сразу же захотел стать хирургом. Моих оценок успеваемости было вполне достаточно для этого.

В детстве я мечтал о разных профессиях. Помню, что в первом классе я хотел стать пожарным, чтобы иметь возможность спасти девочек моего класса из горящего дома. Но тогда мне сказали, что пожарный должен быть хорошим спортсменом, таким образом, с этим вопросом было покончено.

Около двух лет назад на заправочной станции я случайно познакомился с настоящим пожарным и подружился с ним. Он предложил мне навестить его на дежурстве. Мне показалось все это очень увлекательным. Вот почему я прошел там стажировку и даже поездил с настоящей спасательной машиной. Причем тогда я отметил про себя, что это профессия, которая мне по-прежнему очень нравится. Однако всем людям, которые вызывали спасательную машину, было плохо. Психологически спасателям это не так просто переварить.

Но в то время, когда я был ребенком, мои интересы быстро менялись. Я забыл про пожарную часть и по необъяснимым причинам увлекся самолетами. Я принял решение стать летчиком. И уже собрал такой маленький пластиковый самолет, который нужно было мастерить самому. Такие модели можно было купить в специальных магазинах. Это удалось мне не очень хорошо, потому что помимо того, что я с ним долго провозился, его надо было еще смазать клеем. Тогда я выдавил клей в корпус самолета и просто поджег его.

Это выглядело достоверно, как настоящая катастрофа. Он мощно дымился и крайне ядовито вонял. Запах никак не мог выветриться из моей комнаты. Из-за этого я изменил свои предпочтения в пользу моделей из пробкового дерева. Они очень хорошо летали, но быстро приходили в негодность. Ведь пробковое дерево крайне нежное.

Чтобы содействовать моему новому увлечению, отец после работы ездил со мной в аэропорт Берлин-Шёнефельд – смотреть на взлеты и посадки самолетов. К сожалению, в ГДР не было развито воздушное сообщение. Но те немногие самолеты, которые нам удавалось увидеть, производили адский шум. Отец принес мне из производственной библиотеки громадное количество книг о полетах. К моему огорчению, в большинстве из них, опять же, было написано, что летчик должен быть хорошим спортсменом. Осознав это, я с тяжелым сердцем начал рассматривать что-то другое.

Один хороший друг моего отца был промышленным художником-конструктором и разрабатывал новые автомобили, которые, к сожалению, никогда так и не были созданы. А еще он работал над мопедом Simson S50. Мопеды были очень популярны среди молодежи ГДР. Для меня вопрос езды на мопеде не стоял, потому что я был боязлив и неуклюж, но я восхищался мопедами Simson, которые были у друзей.

В мастерской этого конструктора было множество потрясающих вещей. Например, щитки приборов или книжки с образцами цвета окрашивания. В мастерской было невероятно интересно. И поэтому я захотел стать художником-конструктором. Огромное преимущество этой профессии состояло в том, что было неважно, насколько хорош или плох я был в спорте. Чтобы овладеть этой профессией, надо было идти в Высшее художественное училище. Поэтому я зарегистрировался там, чтобы пройти испытание на профессиональную пригодность.

Там я оказался среди детей художников, которые знали друг друга, и на экзамене рисовал сидящую бабушку. До этого я никогда серьезно не занимался рисованием. Я был поражен, что меня признали пригодным и приняли, правда, не в первую группу, а все-таки во вторую. Теперь мне требовался только экзамен на аттестат зрелости. Тогда было принято, чтобы те, кто планирует получать высшее образование, три года отслужили в NVA[23] в качестве младшего офицера. После бесконечных дебатов у моего брата получилось служить знамени, как это называла молодежь, только полтора года; несмотря на это, он получил место в вузе. Но там ему пришлось изучать технологические процессы строительных материалов, хотя он хотел стать ландшафтным дизайнером.

Даже полтора года в армии для брата оказались тяжелыми. Истории, которые он рассказывал, были ужасными. Для меня это звучало так, будто речь шла о лагере пыток. Старшие солдаты издевались над младшими, и разнообразие истязаний казалось неисчерпаемым. Поэтому во время бесед с военным командованием округа я очень осторожно намекал на то, что хочу пойти в армию только на полтора года. Офицеры достаточно удачно взяли меня в клещи, но я не поддавался. Они предложили мне пойти в караульный полк имени Феликса Дзержинского и получить там диплом профессионального музыканта. Так у меня была бы возможность даже спать дома! Однако это заняло бы пять лет. Я не купился на это, потому что очень боялся армии.

Впрочем, скоро я объявил, что вообще не пойду в армию. Слухи об этом дошли до директора школы, и это стало поводом не допускать меня до выпускного экзамена. В то время два-четыре ученика из одного класса двенадцатилетней средней школы могли получить аттестат зрелости, если они брали на себя обязательство по крайней мере три года отслужить в армии. Если они брали на себя обязательство стать кадровыми офицерами, то их средняя успеваемость в школе не играла особой роли, и тогда там оказывались такие, кто с трудом мог читать и писать, но, несмотря на это, получили аттестат зрелости.

Но ведь было и огромное количество хитростей, чтобы тебя признали непригодным для службы в армии. Для этого акцентировали внимание на ночном недержании мочи или при медицинском осмотре запихивали внутрь себя кусок сливочного масла, в результате чего уровень сахара в крови или давление стремительно росли. Но на что-то подобное я не решился. Я даже не осмеливался сказать, что не хочу в армию, потому что испытывал элементарный страх перед издевательствами там. Обученные специальным образом офицеры играли на том, что моя совесть нечиста. Они говорили, что это очень прискорбно, что я не хочу ничего делать для своей страны, в то время как она сделала для меня так много. Конечно, я с удовольствием бы сделал что-то для ГДР, чтобы вернуть ей долг, но идти для этого в армию я совершенно не хотел. Поэтому, чтобы не быть призванным, мне было необходимо получить медицинскую справку.

Некоторые врачи из числа друзей моих родителей с пониманием относились к моему положению и могли помочь, но это всегда была лишь отсрочка. Казалось, что в ГДР не было непригодных для военной службы. Я слышал истории об одноногих военнослужащих или страдавших от порока сердца, которых, несмотря на это, призывали. На протяжении нескольких лет это повторялось каждый год во время очередного призыва. Иногда мне приходилось скрываться, чтобы меня не смогли забрать представители военной полиции. Также я не указывал на двери квартиры и на почтовом ящике свою фамилию, чтобы почта не доходила до меня. Я не ждал ни от кого писем.

В 1989 году я в последний раз был вызван командованием военного округа и там сказал, что полностью отказываюсь от службы в армии. Вслед за этим я отправил им письмо, в котором сообщалось, что я страдаю ночным недержанием мочи, вдобавок являюсь гомосексуалистом, весь покрыт татуировками, сидел в тюрьме, к тому же имею не последнее отношение к происходящим в стране политическим переменам. Больше я ничего о них не слышал.

Но в десятом классе я даже не помышлял о таком. В первую очередь мне была нужна отсрочка. И трехлетнее профессиональное образование показалось мне надежным решением.

Отец притащил меня на консультацию по профориентации, на которой было определено, что я должен стать слесарем-инструментальщиком. Я не знал, что это такое. Я полагал, что есть просто молоток и клещи, и не мог себе представить, что это требует отдельной настоящей профессии. Отец, наоборот, радовался, возможно, он сам хотел бы стать слесарем-инструментальщиком.

Эту профессию называют королевой среди всех профессий, имеющих отношение к металлу, хотя специалист по точной механике обязательно скажет о своей профессии то же самое. Мармелад из черной смородины тоже король всех мармеладов. Несмотря на это, некоторые люди предпочитают мармелад из малины. Кстати говоря, я люблю мармелад из черной смородины и смородину вообще. Особенно черную.

Вот так я стал слесарем-инструментальщиком. Положительным в этом было то, что я попал в класс с исключительно приятными учениками. Большинство из них оказались там по той же причине, что и я, и предпочли так получить аттестат зрелости.

Многие пришли из школы с высокими показателями успеваемости, но не имели права на EOS[24], потому что, как это тогда часто называлось, они были «недостаточно политически зрелыми» для этого. Один из них был гитаристом и играл в хеви-метал-группе. Другой хотел стать философом. Третий после однократного прослушивания английских текстов хеви-метал и панк-групп запоминал их наизусть и пел их во время шлифовки напильником.

В начале обучения мы незамедлительно отправились в так называемый лагерь гражданской обороны. Учителя и мастера производственного обучения были нашими военными инструкторами. Они надевали солнцезащитные очки, засовывали учебники за пояс униформы и мгновенно превращались в орущих погонщиков. Мы тогда даже стреляли из мелкокалиберных автоматов.

Я тоже стрелял, но из-за плохого зрения попадал по мишени соседа, так что он после двенадцати выстрелов получил пятнадцать попаданий. Однако это не принесло ему нужную оценку, и он был очень недоволен. Когда я закончил, то показал инструктору пустую обойму, поднял оружие, снял его с предохранителя и нажал курок, совсем так, как меня учили. Но в стволе еще оставался один патрон, и когда я нажал на курок, инструктор все еще держал голову над оружием. Он должен был посмотреть, действительно ли пуст патронник.

Выстрел раздался настолько близко к его голове, что он побледнел и потерял сознание. Мне разрешили поехать домой. Это было очень к месту, потому что у меня намечался концерт с Feeling B и теперь я мог принять в нем участие. В противном случае им пришлось бы играть без меня или взять вместо меня кого-то другого. Собственно говоря, у меня не было времени на обучение в лагере гражданской обороны. И профессия с самого первого и до последнего дня оставалась для меня чужой. Она требовала больших усилий. Я вытачивал из стального блока вороток. Нужно было зажимать различные большие метчики[25], чтобы – какой сюрприз – в отверстии появилась нарезанная резьба. Слесарь-инструментальщик не должен говорить «дырка». Это называется «отверстие». Для изготовления этого воротка мне понадобилась четверть года. Потом я подарил его отцу на день рождения, чтобы он увидел, как хорошо у меня получилось. Ведь я должен был стать нарезчиком резьбы, а это изделие было довольно сложным.

Потом я прорезывал отверстия в пластинах. Допустимая погрешность для меня составляла три сотых миллиметра.

Иногда нас отправляли на производство. Вероятно, там не успевали выполнять план, и наша помощь была бы очень кстати. На огромном гибочном станке мы должны были сгибать шпиндели. В первый же день мы по ошибке нажали несколько кнопок одновременно, и тогда станок сам себя разрушил – с такой огромной силой, что балки согнулись и вырванные болты полетели через цех. Тогда в качестве наказания нас заставили в течение недели точить сверла. Точить их надо было до тех пор, пока до острия будет невозможно дотронуться. Это похоже на то, как точат карандаши, только точить сверло нужно гораздо дольше, чем карандаш.

А еще на нашем предприятии изготавливали мусорные контейнеры. Мне разрешили выпилить трафарет с буквами для нанесения надписи: «Пожалуйста, не бросайте горящий пепел». Каждый день я видел на мусорных свалках города свои надписи. Конечно же, это были надписи моих предшественников, но, несмотря на это, я все равно был горд.

Помимо этого, наше предприятие производило грили, в которых на углях готовят еду. Они экспортировались на Запад. Тогда мы упаковывали в картонные коробки небольшие записки. Иногда мы клали в коробки какие-то маленькие сувениры, например несколько оставшихся гаек или печенье. Каждые две недели грузовик под наблюдением пограничников заполнялся продукцией и уходил на Запад. Нам разрешалось загружать коробки, и, если бы кто-то из нас спрятался между коробками, никто бы этого не заметил. Грузовик пломбировали на нашем дворе, и затем он отправлялся прямо на Запад. Только мы не хотели уезжать.

Наверное, удивительно, как много радости я получал от работы и от того, сколько нового узнавал. Вскоре я уже мог управлять токарным, фрезерным и шлифовальным станками, а еще ленточной пилой. И я действительно научился шлифовать вручную. При работе с инструментом, режущим металл, требуется немало хитростей, потому что это очень сложно. Мне понадобилось больше полугода, чтобы овладеть изготовлением. И тогда это выглядело как-то сморщенно, можно сказать, очень своеобразно. У моих же однокурсников, наоборот, детали выглядели как будто из магазина. Кажется, у них все получалось лучше, чем у меня.

Как только наставник отводил взгляд, все сразу обращались к своим частным работам. Тогда ребята мастерили себе светильник или шлифовали головку блока цилиндров для новенького мопеда. Один даже принес с собой армейскую газету с руководством по разработке винтовок и пистолетов, и мы с восторгом отнеслись к этому делу. Мне поручили выточить барабан револьвера. Не успели мы это закончить, как в мастерскую пришли несколько полицейских. Нам не удалось узнать, кто их вызвал. Полицейские немного поругали нас и прямо на месте проверили, подходят ли их патроны к нашему оружию. К счастью, этого не случилось.

Потом я принял решение изготовить что-то полезное. Мне срочно требовалась подставка под клавиатуру. До тех пор на концертах я клал свой Casio на сложенные коробки из-под пива или оставшийся свободным стол, если мне не удавалось найти трибуну или еще что-то подходящей формы. Так что я соорудил себе подставку, собрав сверху и снизу несколько стальных прутьев в стальной каркас, а снизу прикрепив ножки.

Так как подставку спроектировал и соорудил я сам, она оказалась неустойчивой. Когда я положил на нее Casio, она стала раскачиваться, а во время игры отпрыгивала от меня. Ножки были сделаны из слишком тонких стальных прутьев и очень легко гнулись. Так что позже моя подставка не могла стоять самостоятельно, и мне перед концертом приходилось к чему-то ее прислонять на сцене. Один раз она опрокинулась, когда кто-то прошел по кабелю. Во время выступления я поддерживал подставку снизу двумя большими пальцами, чтобы она от меня не ускользала. Из-за этого я не мог правильно играть. А когда я ненадолго забывал ее придерживать, то потом удивлялся, куда это делся мой Casio.

После этого я захотел сконструировать для Casio чемодан. В наше время это стало называться кейсом. Чтобы этот чемодан был более прочным, я взял толстый, трехмиллиметровый, стальной лист и спаял две его половины. Мало того что я не мог закрыть чемодан, потому что половинки не сходились правильным образом. Вся эта конструкция была тяжелой, как дверь автомобиля. Ее невозможно было использовать, ведь я вряд ли мог бы носить свой новый чемодан даже без содержимого. Увидев эту громадину, мой наставник лишь покачал головой. «Теперь я не оставлю тебя в мастерской», – сказал он и стал использовать мой чемодан как ящик для материалов.

Потом я сделал стальной шпиль для своего баса. Это был электробас для рок-н-ролл-групп, и он был такой же длинный, как контрабас, но совсем тонкий, потому что у него не было резонансной камеры, а был только звукосниматель. Он выглядел так круто, что многие хотели его у меня одолжить. Так что я отдавал его во временное пользование одной группе за другой, и это продолжалось до тех пор, пока в конце концов мне его больше не вернули.

Потом я сделал еще одно устройство, с помощью которого я мог открывать, а потом снова закрывать откупоренные бутылки с лимонадом. Теперь у меня на верстаке всегда была наполовину полная, но хорошо запечатанная бутылка. Потом я достал из шарикоподшипника два шарика, раскалил до мягкого состояния, а когда они снова затвердели, повесил их на короткую штрипку. Потом к этому добавилась петля, через которую я мог просовывать указательный палец. Шарики висели и стучались друг о друга, а после некоторой тренировки я добился того, что они сталкивались над моей рукой. Вся наша группа смастерила себе такие шары, и все с ними играли, пока наставник не запретил нам, потому что не мог вынести щелчков со всех сторон. После этого я стал больше времени посвящать настоящим заданиям.

Однажды в конце рабочего дня мы вместе с одногруппниками остались в раздевалке, чтобы сделать дырки в ушах и засунуть туда собственноручно изготовленные серьги. Кто мог сделать это лучше, чем слесарь-инструментальщик? На обратном пути мне казалось, что все люди в метро на меня смотрят, но это чувство исчезло через пару дней.

Потом я провалился на квалификационном экзамене, потому что моя деталь не была готова к назначенному времени. Этой деталью была стопорная шайба, которая была предназначена для самолета-истребителя МИГ-21. После этого я не особо удивлялся, почему они сравнительно часто разбиваются. Но мне любезно предоставили возможность остаться еще на полгода, и за это время я смог ее изготовить. Тогда мои коллеги уже стали квалифицированными специалистами и получали соответствующую зарплату. Чтобы мне не было так одиноко, они по-дружески тоже остались на предприятии.

В итоге я все же сдал экзамен. В первый же день работы специалистом я вытащил из шкафчика все свои вещи, которые накопились в течение трех лет, и выбросил их в мусоросборник.

Правда, мне очень жаль наставников, потому что они на протяжении всех этих лет приложили столько усилий, а я намеревался заниматься музыкой и никак не мог совмещать это с работой. В конце концов, ни одного дня в своей жизни я не проработал слесарем-инструментальщиком.

Я все еще был в Feeling B. Мы были абсолютно ошеломлены, когда нам предложили сыграть в Западном Берлине с группами Die Anderen и Tina has never had a Teddybear. На людей, которые стремились уехать на Запад, оказывалось давление, и им не разрешали выезжать. Конечно же, мы пребывали в полном восторге от возможности поехать в ФРГ в качестве музыкантов. Мы купили много булочек, потому что наши старые друзья, которые ныне были вынуждены жить на Западе, скучали по восточным булочкам. Затем мы сели в совершенно обычный «Икарус». После посещения нашего первого приятеля на Западе мы остались разочарованными тем, насколько крохотной оказалась его квартира. Все мы жили гораздо лучше. К тому же он был уже не таким веселым, как раньше. Но он был рад привезенным нами булочкам. В свою очередь, он раздобыл для нас немного гашиша.

Потом мы отправились на спортивную площадку. Там был фуникулер, и мы были потрясены тем, что эта штука вращается, поэтому для начала мы на некоторое время остались там. Ведь мы были знакомы только со шведской стенкой и детскими горками, которые у нас выглядели как слоны. Потом мы проследовали в Кройцберг и там смотрели, как работают жонглеры. Мы были знакомы с цирком совсем немного. Я был в цирке только один раз, со школьным классом. Тогда мне не понравилось, потому что животные выглядели ужасно обессиленными и измученными, на шерсти у них были проплешины. Клоун совершенно не показался мне забавным, к тому же я не понимал, что он бормочет. Я не люблю клоунов. Я не люблю мимов, артистов кабаре и лежачих велосипедистов. Все они ничего плохого мне не сделали, но ведь я не обязан только из-за этого хорошо к ним относиться.

Конечно, при передвижении через Западный Берлин возникало очень странное чувство. Район города, в котором мы находились, располагался очень близко к Востоку, и мы отовсюду видели нашу телевизионную башню. И все же там все было совсем по-другому. Повсюду ездили совершенно замечательные западные автомобили, а запах выхлопных газов был гораздо лучше, чем у наших «Трабби»[26]. Это связано с тем, что у «Трабби» двухтактный двигатель, поэтому в бензин добавляется масло, которое и воняет при сгорании.

В Feldschlösschen[27] мы пили пшеничное пиво. Оно показалось мне не очень хорошим на вкус, но, несмотря на это, стоило невыразимо дорого. Потом мы ели шаурму, которая была хороша, но ее было слишком много. Когда мы смотрели на брусчатку, то чувствовали себя как дома, но как только мы поднимали глаза, все вокруг становилось гораздо красочнее. Мы еще не знали, что в Кройцберге проживает много турок, и я обнаружил, что турецкие девушки выглядят совершенно потрясающе. Клуб, где мы выступали, предоставил нам настоящий номер.

Когда мы с Feeling B играли в деревнях, мы оставляли свои вещи за микшерным пультом и садились за какой-нибудь столик в зале. Когда мы во время перерыва сходили со сцены, наши места были уже заняты, и если мы хотели выпить, приходилось стоять у барной стойки. Когда подходила наша очередь и перерыв подходил к концу, надо было быстро вернуться на сцену, чтобы продолжить игру. После концерта мы укладывали инструменты в грузовик и ждали, пока не уйдут люди. Потом мы собирали все оставшиеся вещи в зале и тащились на тусовку, где пытались, кроме прочего, поспать. Или же возвращались ночью домой и, поднимаясь по лестнице в четыре часа утра, задевали аппаратурой об углы и будили соседей.

Приняв душ, мы никогда не переодевались. Это не соответствовало нашему восприятию понятия «панк». А еще я думал, что круто, если я выхожу на сцену в своих повседневных шмотках и сразу же начинаю играть. Мне казалось, что это выглядит более достоверно, чем если специально для этого переодеваться и потом играть практически так, как все рок-звезды. К тому же переодевание напоминало мне о работе, а я никогда не хотел рассматривать музыку как работу. Если мы играли несколько дней подряд, то по дороге прыгали в озеро или реку, чтобы от нас не так сильно воняло, хотя иногда лужа со стоячей водой издавала запах не лучше. В местных деревнях не было душа, и даже туалет был лишь условно пригодным. Зато текли великолепные длинные реки из мочи. В них лежали спящие фанаты.

Как-то раз мы должны были спать в комнате над сценой. Я обрадовался, когда вошел и увидел душевую кабину, стоящую в углу. Я намылился и включил душ. Из насадки душа стекла тонкая смердящая струя. Душевая кабина была там только поставлена, но не подключена.

Я попытался взглядом найти что-то такое, чем я мог бы ополоснуться, и обнаружил лишь три бутылки пива, которые взял с собой. Так что я облился пивом, чтобы смыть мыло, а затем улегся в спальный мешок. На следующее утро, во время совместного завтрака в деревенском зале, открывая банку с анчоусами, я случайно вылил весь соус на живот и брюки. Тогда впереди у нас была шестичасовая поездка на автомобиле. Когда мы прибыли, то сразу пошли в паб, чтобы подвести итоги недели. Тогда никто не хотел садиться за наш стол. Когда мы громко смеялись, нас не тревожило, что нас принимали за идиотов.

Но теперь мы оказались на Западе. Здесь у нас была уютная комната с кроватями, со своим туалетом, только для музыкантов. Но мы не собирались спать в этих номерах, потому что до полуночи должны были вернуться обратно, в ГДР. Каждый из нас получил восемь чеков на напитки, на которые он мог заказать выпивку. Я довольно быстро отдал все свои чеки, пока они не перестали действовать, и уже до нашего выступления слегка выпил, что, как и следовало ожидать, было очень плохо для концерта.

Еще мы были очень взволнованны, потому что всплыли несколько журналистов, которые намеревались составить свое мнение о так называемом «подполье» ГДР. Предполагалось, что должен приехать Дэвид Боуи[28], чтобы посмотреть на группы Восточной Германии. Но я его не увидел. Впоследствии он еще заявил о нескольких концертах, чем привел всех в состояние беспокойства. Я по-прежнему ни разу не видел его в лицо, может быть, он вообще не существует. В конце концов, я выпил кампари, самбуку, ром, виски – все это одно за другим. Названия я до тех пор знал только по рассказам, и все эти напитки были настолько непривычны на вкус, что я не смог его прочувствовать.

Когда 7 октября начались демонстрации, мы были полны надежд. 8 октября я отправился в Гефсиманскую церковь, чтобы посмотреть, что там происходит. Она была забита людьми, и я не мог понять, что говорит оратор, но это было и неважно, потому что все люди были в приподнятом состоянии духа. Потом на улице на нас надвинулись кричащие полицейские, которые хотели арестовать нас. Тогда все мы побежали вперед, чтобы нас не смогли окружить.

Полицейские и люди из «Штази» все же вытащили из нашей группы несколько человек и отволокли их в грузовики. Потом очередь дошла до нас; это был вопрос нескольких минут, потому что мы выглядели так же, как оппозиционеры. Конечно же, я был одет в кожаную куртку и сапоги. И все пути к бегству были заблокированы.

Тогда нам явилось спасение: дверь бара Lolott на Шёнхаузер-аллее. Когда мы вошли туда, хозяин был не в восторге. Но мы сразу же нашли три свободных места, заказали шампанское, сняли куртки и сделали вид, что давно там сидим. Полицейские смотрели в окна, но внутрь не зашли. Мы еще долго пили шампанское и ждали, пока на улице не стало спокойнее. В это время мы рассуждали о том, что будет с ГДР дальше. Мы рассчитывали на некоторые преобразования в правительстве, после которых станет немного свободнее. Но то, что государство реально рухнет и мы станем частью ФРГ, мы не могли даже вообразить.

Мы с Feeling B сразу же организовали турне по Западной Германии и заработали там западные деньги. Однако на наши концерты ходило не так много людей. Большинство публики состояло из выехавших из Восточной Германии. На Западе молодежь имела возможность ходить на концерты настоящих панк-групп, таких как U. K. Subs и Sham 69, и на их фоне мы были на самом деле неинтересны. У нас появилась возможность посмотреть Западную Германию, но нам там не так понравилось, как можно было бы предположить. Для нас там было слишком чисто и аккуратно. Каждая небольшая дорожка была заасфальтирована и выглядела как выполненный со скрупулезной точностью модель железной дороги. Не хватало необычайности, несовершенства. Там не было заброшенных закоулков, приятных глазу. Мы не осмеливались заходить далеко, потому что все было в частном владении.

Мы усвоили, что если нас приглашают, то надо есть побольше. Благодаря этому на следующий день можно было не есть и не тратить западные деньги. Потихоньку мы научились пользоваться водопроводными кранами и системой смыва в туалетах. Это было очень сложно делать: там использовали либо оптический датчик, либо педаль. Но самую забавную систему смыва в туалете я обнаружил в Польше. После того как я сходил в туалет, я не нашел кнопку для смыва и ничего такого, за что можно было бы дернуть. Но там был смывной бачок. Я забрался на унитаз, чтобы самому как-то привести в действие механизм смыва. Однако сиденье унитаза оказалась сделанным из очень тонкого пластика. Я проломил его. В отчаянии я стал искать, за что можно схватиться, чтобы вылезти. При этом я схватился за водопроводную трубу.

Оказывается, она могла поворачиваться, и сдвинулась вниз. Тут пошла вода, и мои ноги промокли. То есть сама труба и оказалась системой смыва. Если ее потянуть вниз, то вода бежит из бачка в трубу, а затем в унитаз. Гениально. Но на Западе не только туалеты были незнакомыми. Люди тоже были другими. Сначала на Западе мы познакомились с такими славными людьми, которые постоянно объясняли нам, как повсюду можно сэкономить деньги. Хозяева нашего жилья были недовольны тем, что мы очень долго принимаем душ, потому что вода стоила дорого. Мы еще никогда не слышали о таком идиотизме. Для нас стало нормой торопиться в душе. Молодые люди, которых мы встречали на Западе, выглядели скучными и равнодушными. Как будто они уже всё знают. И все они принимали наркотики. Они выглядели какими-то несчастными. За всю свою жизнь я ни разу не принимал экстази или какие-то другие подобные таблетки, при этом я не чувствовал, что мне чего-то не хватает.

Вместе с нашим гитаристом мы переехали в одну большую квартиру. Что касается совместного проживания, у меня до этого уже был хороший опыт. У одного моего друга была свободная квартира, в которую я просто вселился. Правда, в потолке там была дыра, потому что квартира незадолго до этого горела, но это не мешало мне. В ней немного пахло, как в коптильне. Потом у жильца сверху прорвало канализацию, и с потолка, через прожженную в нем дыру, к моей кровати текли нечистоты. Я повсюду расставил кастрюли и миски, но в конце концов не мог даже включить свет, потому что все стены были мокрыми и каждый раз, когда я к чему-то прикасался, меня било током. К тому же пахло не очень хорошо и было сложно вызвать в эту квартиру слесаря-сантехника. Так что мы с другом переехали в соседнюю квартиру.

По утрам мы вместе пили кофе с молоком, с добавлением «Коричневого черепа». Так мы называли бренди. Соответственно чистый шнапс у нас назывался «Белый череп». Потом мы слушали музыку, и день полностью принадлежал нам. Это было очень приятно. Еще с нами проживал боксер. Человек, а не собака.

Однажды вечером, когда мы слишком поздно слушали музыку, к нам пришел один вспыльчивый сосед.

Одна из наших подруг открыла дверь, он грубо толкнул ее в сторону. Это увидел боксер и спустил соседа с лестницы. Несколько дней спустя в дверь моего друга постучали. Там стоял сын того соседа, со своими приятелями-скинхедами. Все вместе они так избили моего друга, что он захотел немедленно съехать. Мы стояли на улице с постельным бельем и инструментами в руках и ждали, пока один из наших друзей не увезет нас на машине. Потом мы заехали к нескольким знакомым, чтобы спросить, можно ли у них ненадолго остановиться. У всех сразу же не оказывалось места или были какие-то другие причины, по которым они не могли нас приютить. В конце концов нас забрала одна женщина, которая совершенно случайно тогда была в гостях у нашего знакомого и которую мы совсем не знали. Сейчас мне хочется еще раз поблагодарить ее. Потом мой друг переехал в Кройцберг, потому что на Востоке Германии, по его мнению, было слишком много нацистов.

Так что я был очень рад тому, что наш гитарист захотел жить вместе со мной. На нашей входной двери вместо ручки была прикреплена щеколда, вероятно, потому, что щеколда там уже была, а ручку пришлось бы покупать. Таким образом, любой желающий в любое время мог прийти в нашу квартиру. Дверь в дом всегда была открыта. В то время в нашем районе еще не было дверных звонков. На кухне постоянно сидели какие-то знакомые и почти незнакомые люди. И все же, несмотря на это – или благодаря этому, – у нас было очень уютно. Те, у кого дома случалась ссора, приходили, чтобы пожить с нами несколько дней или недель. Другие люди приходили ночью парами, потому что хотели спать друг с другом. Мы с удовольствием сделали из одной комнаты что-то вроде номера отеля.

В квартире всегда была музыка. Так как самые лучшие идеи обычно приходили к нам поздно вечером, соседям требовалось немалое терпение. Когда кто-то стучал в дверь, а не просто заходил, мы знали, что это кто-то хочет сделать нам замечание, и не открывали. Постоянно что-то происходило. Я чувствовал себя комфортно. Всегда находился кто-то, с кем я мог что-то обсудить. Однажды вечером, когда я вернулся домой, наш гость засунул купюру в двадцать марок в отделение для кассет нашего рекордера, чтобы послушать, как звучат деньги. Потом он намазал ее маслом и просто съел, чтобы доказать нам, что деньги можно есть. Впрочем, заходили в квартиру в дневное время, чтобы рассмотреть, не валяются ли там деньги или какие-то ценные вещи.

Гости приносили с собой продукты, чтобы что-то у нас приготовить. В наши дни я все еще встречаю людей, которые рассказывают, что они, пусть даже недолго, жили в той самой нашей квартире. Моя жена тоже имеет отношение к этому, но в то время она меня совсем не воспринимала.

3 октября в знак протеста против воссоединения мы играли в доме, занятом нашим вокалистом, под лозунгом «Германия, заткнись!». Не очень удачный лозунг. Но очень удачная вечеринка. Тогда наступило время нацистских рейдов и мы жили в постоянном страхе, потому что с наибольшим удовольствием нацисты налетали именно во время панк-концертов. Несмотря на то, что скинхеды всегда сильно уступали нам по численности, они каждый раз побеждали. Дело в том, что у них было намерение именно избивать, чего нельзя сказать о пьяных панках. Группа пряталась на кухне или в подвале, и мы старались не обращать внимания или не думать о том, что нам не хватало смелости. Как-то раз в очереди за едой мне сильно дали кулаком в нос, и это было так больно, что у меня потекли слезы, хотя я совершенно не расстроился. С тех пор я ни в коем случае не хотел участвовать в драках. Я совершенно бесполезен в драке. Стоит мне только увидеть драку, я уже в шоке. К счастью, рейды националистов постепенно прекратились. Конечно же, это не было связано с действиями полиции по обеспечению безопасности. Скорее дело в том, что весь район стал более буржуазным и перестал быть интересным для нацистов. А может быть, скинхеды просто повзрослели.

Зато мы столкнулись с новой проблемой. Нам были нужны деньги. На занимаемые нами квартиры мы получили договоры аренды и могли спокойно оставаться в них, но платить арендную плату. И в нашем случае она очень быстро выросла с 65 восточных марок до 600 западных марок. Сначала я даже не понимал, какими должны быть счета за коммунальные услуги, и не оплачивал их. Я думал, что они будут включены в арендную плату. Если я вообще тогда об этом задумывался.

Бесконечно приходили счета и требования, но я не знал за что. Мне казалось разумным просто выбрасывать письма не открывая, потому что я никогда не понимал, для чего они приходят. В моем почтовом ящике всегда были журналы Stern и Auto Motor Sport. Как это тогда называлось, я их выписывал.

Я должен был платить всякие штрафы за просроченные платежи в размере 500 марок. Я даже отказался оплачивать юридическое страхование, несмотря на то что его срок истек. Логично, что, когда я не оплатил еще и его, в дом приехали представители коллекторского агентства, а позже меня задержали в аэропорту, чтобы отправить в тюрьму. Причем юридическая страховка и существует для того, чтобы защищать меня от подобных ситуаций.

С группой я не мог заработать так много денег, сколько должен был повсюду заплатить, и мы старались найти работу. При этом я привык каждый день спать сколько захочется и употреблять большое количество алкоголя и стал совершенно вялым.

Когда на Димитрофф-штрассе я увидел кооператив с вывеской «Ищем трудолюбивых пчелок!», то остановился. Еще там была нарисована веселая пчела, и я принял решение подать туда заявление. Постоянная работа устроила меня.

В магазине работали двенадцать женщин, которые жутко обрадовались, когда я пришел туда. Мне нужно было всего лишь быстро получить несколько медицинских справок, потому что мне предстояло иметь дело с продуктами питания. Поэтому я позволил себя обследовать и покакал в пробирки. В приемной у одной из этих пробирок отошла крышечка, но я не заметил этого. Только удивлялся, почему у врача так воняет. После рентгена мои снимки перепутали со снимками другого человека, которого звали так же, как меня, только он был гораздо старше. Его легкие выглядели не очень хорошо. К сожалению, пока эта ошибка не прояснилась, я упустил работу трудолюбивой пчелкой. Тогда у меня появилась возможность найти работу на короткое время в рамках программы по трудоустройству. После воссоединения страны эту тему активно продвигали. Таким образом, мы устроили свои рабочие места практически самостоятельно, учредив с несколькими друзьями некоммерческое объединение, некую галерею и фирму по производству фильмов. В этой компании мы сами выступали в качестве сотрудников. Еще в детстве я с удовольствием рисовал, и родители часто брали меня в музеи и на выставки. Как-то раз мы с отцом посетили в Дрездене IX Художественную выставку, и хотя по дороге мы перевернулись на микроавтобусе «Баркас», на меня все же произвели большое впечатление картины художников ГДР. Особенно мне понравились Немер, Тюбке, Цандер и Маттхойер.

Поэтому рисовать для меня было удовольствием. Двое моих друзей арендовали небольшую квартиру в качестве студии. Мне очень нравилась атмосфера там, я принимал участие и в оплате аренды, и в рисовании. Это было великолепное жаркое лето, и мы совмещали живопись с прослушиванием очень громкой музыки – Элвиса Пресли и Velvet Underground. По поводу рисунков мне не выдвигалось никаких требований, и я предпочитал рисовать или корабли, или голых женщин. Потом мне пришла идея работать над несколькими картинами одновременно. Придя утром, я дорисовывал нюансы почти готовой картины. Затем я переходил к той, для которой у меня пока был только замысел. В конце дня, когда я был уже немного подвыпивший, я марал весь картон, на котором всегда размазывал кисти, и надеялся, что в этом можно разглядеть нарисованную мной картину. Таким образом, сюжеты получались совершенно случайно: иногда это был пейзаж, иногда рыцарь на лошади. Впрочем, лошадей рисовать очень сложно, лошади часто получались у меня похожими на больших собак. Про один сюжет с женщиной, нарисованный скорее из воображения, мой друг спросил меня, правильно ли он понял, что это самка шимпанзе. Я предпочел не говорить, какую именно женщину я на самом деле имел в виду.

Позже я все чаще стал оказываться в студии один и понял, что мои друзья арендовали студию в основном для того, чтобы спокойно встречаться там с женщинами, чтобы об этом никто не узнал. Поэтому они бывали там преимущественно в ночное время. Однажды ночью там побывали люди, которые, коротко говоря, там всё разгромили. Они взяли наши краски и испачкали ими все картины, которые все еще висели на стене и высыхали. Я не знал, были ли это приятели тех женщин, которые посещали нас по ночам, или это были скинхеды, но принял решение очень быстро уйти оттуда. По счастливой случайности мне тогда удалось снять мастерскую в одном жилом доме, где, кстати, уже жил мой брат. Я взял с собой и свои музыкальные инструменты тоже, потому что в моей квартире мне было сложно сосредотачиваться. Теперь я мог попеременно рисовать и писать музыку, что, несмотря на уединение, доставляло мне огромное удовольствие. Если бы не бар, находившийся на первом этаже, я бы создал немного больше. Обычно я хотел быстро что-нибудь выпить, после чего сразу же продолжить рисовать. Но там, внизу, было так уютно, что я брал еще один бокал с собой наверх. Тогда снова и снова, поздними вечерами, я промахивался и макал кисть в бокал с красным вином или по ошибке пытался выпить скипидар.

Тем не менее мне удалось нарисовать серию безумных картин. Одна посетительница назвала их «психокитч», а мои друзья называли их просто дерьмом. Поэтому для меня было крайне удивительным, что в галерее я был способен произвести впечатление человека, рабочее место которого было создано в рамках программы трудоустройства. Однако мне удалось повесить там свои собственные картины и картины моих друзей, и в рабочие часы кто-то из нас сидел там и пил пиво. Посетителей не было.

Остальные мои друзья были вынуждены больше времени находиться на своих рабочих местах, предоставленных государством, таким образом, у них оставалось гораздо меньше времени на занятия музыкой. С оставшимися я снова шел в помещение для репетиций и пытался записать кое-какие песни на свою деку. При этом состав исполнителей менялся, так же как и стили музыки. Когда нам удавалось сделать что-то успешно, мы с временным составом выступали в разных клубах. Но составы менялись быстрее, чем кто-то успевал запомнить название группы. Спонтанно созданная группа могла продержаться не более десяти концертов. К счастью, у меня по-прежнему всегда был с собой мой маленький Casio, который я мог брать с собой повсюду. Только у меня не было возможности играть на нем как положено. Я всегда испытывал зависть, когда настоящие клавишники во время настройки аппаратуры и звука могли свободно наяривать по клавишам. Тогда они звучали так, как по радио. Однако в большинстве случаев этим людям не особо нравились те вещи, которые нравились мне.

Однако наша группа Feeling B все еще существовала. Только мы немного распылялись. Мы пробовали репетировать программу с тремя музыкантами, играющими средневековую музыку, причем пробуя с новой энергией исполнять песни, которым было по четыреста лет. Но это получилось, как говорится, ни рыба ни мясо и было не очень удачно с музыкальной точки зрения. Однако концерты проходили с огромным удовольствием, потому что мы впервые устроили что-то вроде шоу. Тогда поднялась большая шумиха. Кстати, у нас был «пожиратель огня» и забавная аппаратура, которую мы называли «Slammer-машина». С точки зрения профессионализма, если сравнивать со всем предыдущим, это были лучшие наши выступления. «Среднячки», как мы нежно называли музыкантов, исполнявших средневековую музыку, умели играть очень грамотно, и это колоссально поднимало оценку нашей группе. Впрочем, теперь уже нам не могли запретить выступать, как это было в ГДР, поэтому можно было быть плохой группой среди многих. И было так много новой и увлекательной музыки, которую нам хотелось бы играть.

Потом мы пытались отойти от старых привычек и делать более современную музыку, но наш вокалист на длительное время уехал в Индию, чтобы танцевать там на рейвах.

Когда он вернулся, то никак не мог подступиться к нашим идеям. Мы уже сочинили несколько песен с текстами, и в качестве эксперимента я спел их, чтобы увидеть, насколько это совместимо. Но нашему вокалисту это не понравилось, потому что он был не в состоянии воспринимать песню, если ее пел я. Теперь для него ближе стал стиль техно. Но мы уже не хотели играть старую панк-музыку. К тому же у нас не было ни малейшего представления о техно. Хотя мы все еще хорошо понимали друг друга, мы почувствовали, что больше не сможем создавать вместе новые песни, и решили дать концерт лишь для того, чтобы заработать немного денег.

Если вы не можете вместе писать новые песни, то вы практически умерли как группа. Это прискорбно, но по-другому не бывает. Поэтому у меня появилось немного больше времени для других увлечений. Безусловно, это касалось автомобилей. Есть люди, для которых автомобиль является лишь средством передвижения. Главное, чтобы он работал. Я не могу понять такого, для меня автомобиль – это чистейшие эмоции, заключенные в платье из металла. Это в своем роде полное жизни существо, у каждого из них есть присущий только ему запах и своя история. Меня не интересует футбол, хотя это чисто мужская штука. Так что я могу понять людей, которые не любят автомобили так, как люблю их я. Каждый находит что-то свое.

Моя слабость к автомобилям, безусловно, берет начало в детстве. Ведь интерес к автомобилям охватил меня в очень раннем возрасте. У моего отца был Dixi DA1[29], который выглядел как старая машина из детской книги, и в то время он был как сейчас новый или старый Golf I. Trabant тогда еще не изобрели, а позже он стал так же хорош, как и недоступен по цене. Так что мой отец купил довоенный автомобиль за 800 марок. На нём мы всей семьей поехали из Берлина в Геру[30]. Это была безупречная машина. А еще это был кабриолет, и когда нам становилось холодно, отец раскладывал оконные стекла в сторону и поднимал крышу. Стекла были обычные, невыпуклые. Когда одно из них разбилось, отец стеклорезом вырезал другое. Я уже не помню, как мы тогда вернулись, вероятно, я уже спал, но до того как я заснул, путешествие было великолепным и захватывающим.

В то время по шоссе ездили лишь единичные автомобили, и я ужасно радовался, если они нам встречались. А еще у нас были приготовленные заранее бутерброды.

У моего дяди в Гере был IFA F8[31], который мне тоже очень нравился. На заднем сиденье было уютно, как на диване. В один прекрасный день мой отец оставил Dixi, и он потом только стоял в гараже. Так что с тех пор у нас не было машины. В отпуск мы ехали на поезде, а к огороду – на электричке.

В выходные дни электричка зачастую была настолько переполнена людьми, что мы едва в нее влезали. Когда мы ехали к нашему огороду, маршрут проходил через коммунальные поля аэрации под Берлином, и если в летнее время поезд там еще и останавливался, то в купе так зверски пахло испражнениями, что нам становилось плохо от этого зловония. Отец всегда брал с собой кастрюлю с крышкой на тот случай, если кого-то из нас начнет рвать. Тогда я ничего не желал более страстно, чем автомобиль. Нам, детям, говорили, что мы не должны так себя вести, потому что это драгоценное дерьмо жителей Западного Берлина. По-видимому, в Западном Берлине не было места для полей аэрации, а ГДР нуждалась в иностранной валюте.

Иногда нас возили на машине друзья родителей. У одного из них был Wartburg, и мне он казался совершенно потрясающим, а у другого Dacia, которая была тоже весьма хороша, с сиденьями из искусственной кожи, на мой вкус, они пахли Западом. Часто случалось ездить на автомобилях Trabant, но мне они совсем не нравились, потому что издавали вымученный звук, и именно Trabant имел особый, специфический запах. Так же, как валютный магазин пахнет всегда только валютным магазином, запах Trabant всегда ассоциировался у меня с нищетой и обывательщиной. Несмотря на то, что Trabant был очень дорогим, его детали делали из прессованного картона. Позже я всегда хотел ездить только на машине с четырехтактным двигателем.

Но для начала мне требовались водительские права. На первом году обучения у меня была возможность бесплатно получить права на вождение грузовика, как имеющие отношение к военной организации, но я отказался, потому что не хотел иметь ничего общего с армией. Ведь эти права были предназначены для молодых людей, помышлявших о карьере военного водителя. Спустя шесть недель мои сокурсники получали водительские удостоверения, пусть даже для грузовиков, а я наблюдал за этим и злился.

После своего восемнадцатого дня рождения я подал заявление в обычную автошколу. Во всем Берлине их было только три штуки, и очень много людей ожидали своей очереди, чтобы попасть в автошколу.

Ожидание заняло пять лет. Пять лет, на протяжении которых я мог злиться на свою глупость. А еще отец от всего сердца предложил зарегистрировать на меня автомобиль, потому что через двенадцать лет определенно найдется кто-то, кто у меня его заберет, и я буду иметь возможность его не оплачивать. Он сам с такого незамысловатого трюка выручил несколько тысяч марок. И я снова расстроился из-за того, что пройдет так много времени. Это было глупо, но фактически я даже не успел дождаться, потому что в стране уже начинались перемены. Хотя в то время я не мог знать об этом, но постоянно находился в дурацком ожидании.

Прошло немало времени после окончания учебы, прежде чем я получил письмо о том, что могу начать занятия в автошколе. Лично для меня получение водительских прав оказалось довольно простым, потому что тогда улицы ГДР были пустыми, а парковочные места – огромными. Я учился на автомобиле Wartburg, которым было легко управлять, несмотря на то что он был с двухтактным двигателем. Тогда мне никто не мог сказать точно, сколько чаевых надо дать инструктору по вождению, и я на всякий случай за каждый час платил ему вдвойне. Вероятно, благодаря этому у меня не возникло проблем на экзамене по вождению.

Наконец-то я мог разъезжать по улицам, и теперь мне срочно был нужен автомобиль. Я действовал на нервы всем своим знакомым, потому что постоянно спрашивал их, не могли бы они как-нибудь дать мне свой автомобиль. Наш вокалист, у которого был широкий круг знакомств, привез меня к человеку, который выглядел как злодей из детской книжки. За пятьсот марок он продал мне красный «Запорожец». Он был произведен по российской лицензии марки NSU Prinz, и в народе назывался «T34 Sport», потому что был произведен из несоразмерно толстого листового металла и был не менее шумным, чем танк.

Только раз я доехал на «Запорожце» до Broiler-Stube на Пренцлауэр-аллее и обратно. С двигателем было не все в порядке. Уже тогда из выхлопной трубы потекло масло. С одним моим приятелем, который как раз обучался на автослесаря, мы разобрали двигатель, разложив все его детали на тротуаре. Я никогда не думал, что их может быть так много и как все это сложно. Едва мы снова его собрали, как проходивший по улице незнакомый человек захотел его у меня купить. На самом деле я хотел оставить автомобиль себе, но мне всегда очень сложно сказать «нет», если ко мне обращаются напрямую. К тому же я был горд тем, что у меня есть что-то достаточно интересное, чтобы кто-то захотел это купить. В любом случае я продал ему свой автомобиль. Я даже уступил ему в цене, вероятно желая показаться приятным.

Позже подобное происходило со мной снова и снова, но именно по этой причине люди не питали ко мне симпатии, а, скорее, презирали меня из-за глупости.

После этого мне приходилось упрашивать своих друзей, чтобы они разрешили мне хоть раз поводить их автомобиль. Они иногда позволяли мне сесть за руль, если хотели немного выпить, чем всегда доставляли мне огромную радость. Я неоднократно ездил на «Волге». Она казалась мне огромной, почти как американские машины. А это была моя самая великая цель. Так что я разместил объявление, в котором искал большой американский автомобиль. Женщина в пункте приема объявлений сначала совсем не хотела принимать мой текст, ведь там не было ничего, кроме «большого американского автомобиля» и «по всей ГДР». Но я был настойчив и вскоре получил несколько серьезных откликов, которые всегда мечтал прочитать.

Впрочем, я мог разве что прочитать их, потому что у меня попросту не было денег, чтобы купить одну из них. Я имел возможность только заплатить за объявление. Думаю, что в то время я просто хотел убедиться или вообще узнать, что в этой стране существуют большие американские автомобили. В любом случае речь шла не о продаже, ведь для этого были некоторые другие, совершенно прекрасные автомобили, такие как Opel и Ford. Кто знает, как они попадали в ГДР? Я не имел представления, как выглядят эти машины. Ведь все отклики были без фото, и мне приходилось представлять себе машины по объемным описаниям. В своих фантазиях я рисовал их восхитительными. Я воображал себе тогда Бэтмена и его «бэтмобиль».

Моим первым настоящим западным автомобилем стал Ford Granada Kombi, который я купил у гитариста из Pankow. Честно говоря, я даже не знал, что должен переоформить машину на себя и застраховать. Я думал, что, когда заплатил за нее, она стала моей и больше ничего делать не надо. Все свои первые автомобили я не регистрировал. Таким образом, они уже не принадлежали прежним владельцам, а я ездил по району на незарегистрированных и незастрахованных автомобилях. В то время у полиции были другие заботы и меня никогда не останавливали. Если я больше не нуждался в автомобиле, я его или продавал, или дарил в пивной. Прежние хозяева моих автомобилей полагались на то, что я надлежащим образом зарегистрирую их, но им приходилось платить налоги и страховые взносы, даже если машин у них уже не было. Так что они были вынуждены заявлять на меня в полицию.

И тогда по утрам полицейские стучали мне в дверь, не осмеливаясь просто открыть щеколду, и спрашивали меня о каких-то автомобилях. Но так как я никогда не вглядывался в номерные знаки, а полицейские не знали цвет автомобилей, мы никогда не могли точно выяснить, о каких машинах идет речь. Восточным полицейским предложили помощь западного коллеги, которого они должны были ознакомить с обстоятельствами дела, и этот полицейский с Запада был шокирован моей полной неосведомленностью. Он полагал, что я над ними насмехаюсь. В конце концов, они пригласили меня в полицейский участок и сопоставили меня со всеми автомобилями, которыми я, по их утверждению, владел. Многие из них уже исчезли, один был сожжен, но остальные меня обязали правильно зарегистрировать.

У меня был только один автомобиль на ходу. Я отправился в страховую компанию. Так как я был начинающим водителем, должен был заплатить такую большую страховку, что не мог себе это позволить. Сумма показалась мне прямо-таки абсурдно высокой. За год она значительно превышала стоимость автомобиля. Тогда я снова продал машину. При этом, пока я спускался по лестнице, чтобы передать ее покупателю, умудрился потерять ключи, в том числе от замка зажигания. Я искал их повсюду целый час, но ключи не нашлись. Поэтому мне пришлось продать машину на 500 марок дешевле. Ведь не было возможности открыть ее, не говоря уж о том, чтобы на ней уехать.

Все вокруг знали, что я люблю автомобили и постоянно покупаю их, так что многие коллеги-музыканты предлагали мне свои старые машины. Я с удовольствием брал их и с огромным наслаждением на них ездил, снова и снова обгоняя другие, более новые машины. Мне постоянно не хватало денег на заправку или я забывал следить за индикатором топлива, так что часто оставался на дороге с пустым баком. В этом случае приходилось идти с канистрой за бензином пешком, надеясь, что, пока я не вернусь обратно, автомобиль не успеют отбуксировать или распотрошить. Вероятность этого была велика, ведь я разъезжал только на снятых с учета машинах, у которых была соскоблена плакетка с информацией. Благодаря этому можно было легко понять, что машина не застрахована.

И все же моим самым страстным желанием по-прежнему оставался большой американский автомобиль. Его марка не была важна для меня, главное – он должен был быть большим и чтобы в нем могли рядом сидеть три человека. Когда одним не таким уж прекрасным утром мой Mercedes Diesel не завелся, потому что ночью кто-то пытался его угнать, и аккумулятор полностью разрядился, меня это достало. Просто эти люди некоторое время прогревали машину, а потом она не завелась, чего не случалось даже со мной. Теперь, чтобы утром завести машину, мне нужно было очень тонкое чутье, чтобы не позволить ворам сделать это до меня. В отместку они украли из бардачка все мои вещи и просто оставили двери открытыми.

Я обратился к западногерманскому дилеру Mercedes и оплатил в газете «Вторые руки» объявление. Дилер Mercedes предлагал потенциальным покупателям мою машину, а я в газете подыскивал для себя авто в рубрике «Американские автомобили». Дилер Mercedes дал за мой автомобиль 150 марок, несмотря на то, что там были новые покрышки и эта сумма составляла стоимость одного только аккумулятора. В газете я нашел AMC Matador Kombi. Я не знал, какой она должна была быть, но Kombi звучало уже хорошо. А когда я увидел, что такая же машина стоит на улице, – пришел в восторг.

Цвет автомобиля был для меня гораздо важнее, чем состояние двигателя или какие-то еще технические характеристики. Тот автомобиль оказался полностью темно-бордовым. Это так мне понравилось, что меня больше ничего не беспокоило, даже бросающиеся в глаза окна, покрытые мхом. Я видел только внушительный размер авто и его потрясающий цвет. Я немедленно совершил тест-драйв. Автомобиль как-то очень странно поплыл по улице, но продавец заверил меня, что этот автомобиль должен быть таким, ведь он из Америки, а там улицы совсем другие.

Во время торга мне удалось снизить стоимость машины до 3500 марок. Это были почти все деньги, которые я обменял в валютном союзе. Думаю, что на самом деле машина не стоила даже 1000 марок, но ведь ценность предмета определяется тем, кто на него смотрит. Я всегда хочу получить немедленно то, что мне понравилось, и абсолютно не умею ждать. Поэтому, когда я увидел эту машину, то сразу же привез всю сумму полностью. Я тотчас захотел сесть в этот новый автомобиль и поехать на нем. И в тот раз я так и сделал.

Когда я на этой машине возвращался, то за две улицы до дома я снова увидел свой старый Mercedes, на котором была картонная табличка. Она гласила: «Продается за 3800 марок». Оказывается, моя машина за три часа довольно солидно выросла в цене.

Почему я просто не обменял ее на «американца»? Ведь так я сэкономил бы более 3000 марок. Дилер оставил мою бывшую машину у себя вечером, но не отдал ее, а поехал на Mercedes на следующий день на мойку, чтобы автомобиль выглядел еще более дорого. Правда, он не подозревал, что незадолго до этого я покрасил его черным лаком для покрытия школьных досок. Затем краска прилипла к «дворникам» ветрового стекла, и дилер не смог разглядеть этого.

Но с моей прекрасной американской машиной мне не очень-то повезло. Полагаю, что 80 процентов времени она стояла неисправной в той или иной мастерской и сожрала уйму денег. Но когда она снова ехала, то доставляла мне много радости, тем более что у нее было восемь мест и я мог замечательно в ней спать. Я часто ездил на Балтийское море. Я мог просто оставить ее на улице, и ничего плохо не случалось. Около нее постоянно останавливались люди и с восхищением разглядывали.

Потом мне предложили Tatra. На них в ГДР разъезжали только чиновники, а позже успешные музыканты и коммерсанты. Тут я снова был в ударе, хотя у меня уже было два автомобиля. Она стоила всего 1800 марок. Я не мог себе позволить три машины, но и не хотел продавать. Помимо этого, я должен был правильно Tatra зарегистрировать, потому что она сразу же бросалась в глаза. В то время я узнал, что старые модели содержать намного дешевле, потому что технически они считаются достоянием культуры, подпадают под что-то вроде охраны культурных ценностей, и государство поощряет это. Только для этого их возраст должен был быть старше тридцати лет. Я счел это удачным вариантом и решил ездить только на старых моделях.

Однажды мы с Feeling B стояли на одной из улиц Будапешта, когда рядом с нами остановилась банда мотоциклистов. Абсолютно черные фигуры на мотоциклах Harley-Davidson. Это было по-настоящему здорово, ведь эти типы выглядели такими мощными и даже немного опасными, совсем такими, как я всегда представлял себе банду мотоциклистов. А потом они сняли шлемы, и перед нами предстали пожилые облысевшие западногерманские мужчины, которые в реальной жизни были адвокатами, налоговиками, торговцами недвижимостью и стоматологами. На этом их обаяние закончилось.

Их внешность олицетворяла полную противоположность бунтарства. Ни в коем случае я не хотел бы стать таким же стариком. Они смогли позволить себе эти дорогостоящие мотоциклы только сейчас, потому что в юности им не хватало денег, но мне казалось, что теперь уже было в некотором смысле поздно.

Ведь сегодня мне не хочется покупать игрушку только потому, что я не получил ее в детстве.

Итак, я сразу же отправился на своем AMC в валютный союз через весь квартал, был невероятно рад своему приобретению, и мне было наплевать, во сколько мне это обошлось. Я с удовольствием вспоминаю летнюю ночь, когда мы все вместе сидели в пабе и внезапно приняли решение поехать искупаться. Тогда мы поехали к ближайшему озеру, а в машину набилось шестнадцать человек. Это было время совершенно замечательных, прекрасных ощущений, которые я испытывал в бесцельных поездках на этом потрясающем, хотя и непрактичном автомобиле, который я не мог себе позволить.

Следующие автомобили тоже обходились мне слишком дорого. К примеру, однажды вечером я со своей тогдашней подругой отправился из клуба домой и увидел на улице плакат, на котором было написано, что на следующий день здесь состоится уличный праздник и все машины нужно убрать. Так как я хотел спать, то принял решение припарковать машину прямо сейчас. Но свечи накаливания вышли из строя, и она просто не завелась. Это был такой большой Citroen CX, на котором рулевой механизм, амортизаторы и тормозная система функционируют на гидравлике, то есть все это действует только тогда, когда работает двигатель.

Моя тогдашняя подруга согласилась подтолкнуть машину вниз по улице. Я сидел внутри и управлял автомобилем. Мы набрали неплохой темп. Когда я подыскал место для парковки, я повернул и нажал на тормоза. Так как двигатель не работал, с тормозами абсолютно ничего не произошло. Мой дохлый автомобиль сильно толкнул пять впереди стоящих машин. Я вышел и осмотрел причиненные повреждения. Оттолкать машину на прежнее место, вверх, мне бы никогда не удалось. Поэтому я отправился в постель.

Вероятно, я предполагал, что все люди на улице знали, что это была моя машина, и пострадавшие уже на следующий день заявят на меня. Тогда, в клубе, я, конечно же, немного выпил, поэтому подумал, что произведу не очень хорошее впечатление, если в таком состоянии вызову полицию, хоть я и не водил в состоянии опьянения, а лишь откатил машину. Но объяснить это полицейским мне было бы довольно сложно.

На следующее утро я увидел из окна, что вокруг моей машины стоят пять полицейских авто.

Я не только получил акт об уклонении водителя автомобиля от ответственности, но и должен был полностью оплатить ущерб, причиненный всем другим автомобилям, просто потому, что в страховку не входил вариант несчастного случая. Тогда пострадавшие автовладельцы сразу учуяли шанс подзаработать приличные дополнительные деньги и предоставили искаженные данные о повреждении каркасов и общем ущербе. За деньги, которые они от меня получили в качестве возмещения, они вполне могли бы купить прекрасные новые автомобили.

Чтобы получить возможность быстро справиться с выплатами, мне пришлось подзаработать денег. Я ездил с друзьями к французской границе, чтобы купить там автомобили, которые желали приобрести люди в Берлине. В основном это были Mercedes и BMW. Тогда мы все вместе садились в машину, в шесть утра покупали газету «Вторые руки» и приглашали людей, которые предлагали автомобили, соответствующие нашим представлениям. Затем мы вместе составляли маршрут, в ходе которого могли посмотреть эти автомобили. Мы получали от этого огромное удовольствие, к тому же знакомились со множеством очень интересных людей. Однажды мы попали в настоящий цыганский табор, где ели суп и с неописуемо красивыми девушками сидели вокруг костра. Мы остались там на весь день, так как вскоре выяснилось, что у этих красавиц были родственные связи с труппой канатоходцев, проживающих у нас, на Кольвицплац. Потом мы, довольные, поехали в Берлин на автомобилях, которые купили у них.

Автомобили, которые мы покупали, не были сняты с регистрации, но нас это особо не беспокоило. На заднем номерном знаке мы рисовали серебряной краской контуры так, чтобы соскобленная табличка не бросалась в глаза. В основном мы доставляли машины в Берлин, где с наценкой перепродавали их через своих друзей и знакомых. Однако у меня не было денег, которые я мог бы вложить в это предприятие, и в подобных операциях я всегда использовался только в качестве водителя с соответствующей низкой оплатой. Но сами по себе эти авантюрные поездки уже были для меня достаточной наградой.

Однажды я доставил очередной BMW в Берлин, и мы поставили ее во дворе, чтобы сделать посимпатичнее: распылить на выхлопную трубу серебряную краску, натереть шины кремом для обуви и так далее. Но машина провалилась сквозь грунт в подвал. Там она застряла, и мы никак не могли ее вытащить. Через какое-то время в доме начался ремонт. Я понятия не имею, что потом произошло с машиной, но мне пришлось сразу же заплатить за нее, потому что из подвала мы ее продать не могли.

Наилучшим обстоятельством в этом деле было то, что, пока автомобили не были проданы, я мог замечательно разъезжать на них по Берлину. Это было намного интереснее, чем кататься на собственных автомобилях. Многие из этих машин я бы никогда не смог позволить себе купить. Некоторые автомобили никогда не пришли бы мне на ум, ведь я даже не знал о таких марках до этого, зато познакомился с ними, сидя за рулем, и полюбил их. Оглядываясь назад, анализируя, я понимаю, что в этих делах потратил гораздо больше денег, чем заработал, но для меня это было не так уж важно, потому что все происходящее было очень увлекательно. И я не хотел бы лишиться ни одного дня из того времени.

В то время истек срок моей работы, представленной государством в рамках программы трудоустройства, и я получил пособие по безработице. Для меня это было очень неприятно, потому что мне не нравилось принимать деньги от государства, которое я постоянно ругал. Я предпочитал полагаться на занятие музыкой, о чем и сообщил в бюро по трудоустройству. Так в неполные тридцать лет я стал музыкантом, осуществляющим индивидуальную деятельность.

Наша новая группа после объединения Германии преодолела период застоя восточных групп и начала весьма удачно развиваться. Так как группа была создана после этих политических событий, мы уже не считались восточной группой. Мы сыграли несколько концертов в Восточной Германии и собрались записать пластинку. В скором времени мы уже начали получать реальные деньги за свою музыку. Сначала заработок составлял 1500 марок, а затем 3000 марок в месяц. Естественно, сначала нам не очень много платили за концерты, но приходили хоть какие-то деньги. И это были хорошие деньги, на которые я, без возражений, мог жить.

Потом мы получили контракт на пластинки и связанный с этим аванс. Компания звукозаписи функционирует по тому же принципу, что и банк. Они платят тебе аванс, а когда твоя группа становится успешной, деньги возвращаются к ним в многократном размере. Этим они зарабатывают. Но если группа не становится успешной, то она оставляет себе аванс, и тогда компания теряет деньги. Это действует как своего рода кредит под колоссальные проценты, но который в случае неудачи не нужно гасить. Мы, конечно, рассуждали так, что надо быть довольным тем, что имеешь, ведь нам уже заплатили очень много денег в качестве аванса. Позже мы поняли, что этот большой аванс касается не только этой пластинки, а еще и нескольких других и в случае успеха нашей пластинки мы уже не будем зарабатывать так же, потому что уже получили довольно много.

Некоторые группы на этом уже сломали себе шею, потому что это очень неприятное чувство, когда за что-то платишь и тратишься, а потом отрабатываешь эти деньги в студии.

Моя доля была переведена на счет, это не заняло много времени, и банковский служащий пригласил меня в офис. Так много денег не может лежать на расчетном счете без дела. Я сразу и подумал, что такое количество денег запрещено оставлять на текущем счете, и незамедлительно подписал заготовленный заранее бланк, который согрел мое сердце. Я даже не знал, что такое Giro[32]. До меня даже не дошло, что я только что вложил свои деньги в никчемный фонд. Я намеренно никогда не подписывался под такими бумажонками, потому что не хотел иметь дело с акциями и другими банковскими делами.

Когда пришла пора заплатить налоги, я решил забрать свои деньги из банка, но узнал, что все деньги ушли. Так что в течение многих лет я играл почти бесплатно.

По крайней мере, у меня забрали только деньги, но не удовольствие от занятий музыкой. Чтобы суметь заплатить налоги, я взял в долг у коллег по группе, и, собственно, с тех пор я им постоянно что-то должен. Вот так аванс может оказаться очень сложной штукой, если, как я, не умеешь обращаться с деньгами.

Потом, в следующий раз, я уже хотел быть умнее и вкладывать свои деньги в модели старых автомобилей. Я рассуждал так, что если они будут, то я в любое время смогу их потрогать и убедиться, что они у меня есть. А когда мне срочно понадобятся деньги, я смогу снова их продать.

Как я уже упоминал ранее, я познакомился с дилером Mercedes, который при случае сдавал автомобили в аренду для кинематографа и собирался создать крупную компанию. Он искал компаньона, готового инвестировать некоторое количество денег. Идея состояла в том, чтобы покупать старые машины, а затем предлагать их в аренду. Все расходы, такие как налоги, страхование, расходы на регулярную проверку технического состояния автомобилей и ремонт, будут оплачиваться после поступления денег за аренду. Если автомобиль не был сдан в аренду, я мог с наслаждением разъезжать на нем, получая бесплатно беззаботный вечер за рулем.

Я не имел ни малейшего представления о чем-либо в бизнесе, и получилось так, как должно было получиться.

Как выяснилось позже, мы приобретали старые автомобили по завышенной цене и пытались сдать их в аренду.

К тому же эти автомобили постоянно ломались. Ломалось все. Выходили из строя запчасти, о существовании которых я никогда не слышал. Я подбирал машины с точки зрения того, нравились ли они мне, а не исправны ли они технически. По-видимому, вкус клиентов заметно отличался от моего. Таким образом, мои автомобили с трудом сдавались в аренду и гнили в гараже, за который нам приходилось платить приличную арендную плату. Зато все они были каких-нибудь замечательных цветов.

Постепенно я стал проводить все больше времени в автомастерской. Мне нравилось там находиться. Вряд ли есть более уютное место. Приходишь туда и можешь часами смотреть и разговаривать с другими клиентами. Черный кофе в грязной чашке, который там давали, был мне больше по вкусу, чем в кафе.

Потихоньку я научился отличать карбюратор от инжектора и понимать, как функционирует тормозная система, сбрасывая воздух. В такой непринужденной обстановке меня особенно радовали мои автомобили. Или процесс их мойки, когда я, вооружившись тряпкой, ласково гладил их прекрасные формы.

Механики всегда были веселыми и расслабленными. Неудивительно, что мне всегда приходилось там работать.

Впрочем, сдавать в аренду автомобили было тоже нескучным делом. Мне даже предоставлялась возможность быть шофером на свадьбах. Для этого от меня требовалось просто вымыть волосы и надеть костюм. Несмотря на весь этот маскарад, для людей я не выглядел торжественно и не вызывал у них достаточного доверия. Моя нервозность быстро передавалась молодоженам. А ведь молодожены и так были уже довольно взволнованы. Я все время боялся, что по моей вине они опоздают, ведь, учитывая мои знания реального состояния автомобилей, это опасение не было необоснованным.

Даже когда я не ездил на свадьбы, поездки по-прежнему оставались для меня достаточно увлекательными, например, когда у меня в машине были важные клиенты. В этом случае я старался делать все особенно правильно и водить аккуратно, но даже в этом случае все равно все могло пойти наперекосяк.

Иногда я сбивался с пути, иногда у меня не получалось открыть или закрыть окно или дверь. Или не регулировались сиденья. В зимнее время часто не включался обогрев салона, и, напротив, у других автомобилей он включался летом, что тоже раздражало. Как-то раз после венчания перед церковью одна машина не завелась, потому что во время церемонии я забыл выключить фары. Аккумулятор разрядился, а мне не хватало сил, чтобы завести машину. Кроме того, от волнения я сразу же захотел помочиться и быстро побежал искать подходящее для этого место. Клиенты смотрели на меня свысока и искренне негодовали, потому что заплатили очень много денег за роскошь и ожидали от водителя большего профессионализма.

Я не умел правильно обходиться с людьми: поддерживать беседу, свободно отпускать уместные шуточки или что-то вроде этого. Вместо этого я робко смотрел вниз или просто стоял с отсутствующим видом. К счастью, первостепенная задача нашей фирмы заключалась не в поездках с водителем, а в том, чтобы предоставлять возможность клиентам самостоятельно ездить на машинах. Каждому клиенту перед поездкой мы должны были основательно и подробно растолковать про автомобиль. То, что мне приходилось объяснять людям, лично я не смог бы так быстро запомнить, поэтому меня не удивляло, что так много автомобилей к нам возвращалось сломанными из-за ошибок в управления ими. Если они вообще возвращались и нам не приходилось их где – то забирать самим.

Дальше так продолжаться не могло. Мы захотели так быстро, насколько это только возможно, съехать из Майленверка[33], чтобы каждый месяц не приходилось платить такую высокую арендную плату. Я считал спасительной идею приобрести цех старого завода и в нем создать наш собственный небольшой аналог Майленверка. Мой партнер по бизнесу согласился, но при условии, что я все буду оплачивать сам.

Тогда я достаточно быстро нашел замечательный цех в промышленной зоне на окраине Берлина. После многократных коммуникаций с разными людьми я снова одолжил денег, после чего смог купить этот цех. Мы незамедлительно погрузились в ремонт этого помещения. Цеху было более ста лет. Мы начали с того, что ликвидировали старые конструкции. Затем с помощью пескоструйной установки очистили стены. Невозможно представить себе, какая там была грязь. Поскольку крыша все еще протекала, сквозь нее лился дождь, пыль смешивалась с дождевой водой, образуя месиво, которое некоторое время спустя становилось твердокаменным.

С другом, который был художником-декоратором, мы собрали из картона макет, в который поместили маленькие модели автомобилей, купленные мной у старьевщика. Теперь на макете мы могли отработать, как автомобили смогут парковаться и перемещаться внутри цеха. Мы также соорудили мастерскую, небольшие офисы и туалеты. Тогда я испытывал настоящий восторг от проекта и радостно двигал игрушечные модели машин взад-вперед. Мой партнер по бизнесу не нашел в этом ничего забавного, для него мы слишком медленно продвигались к реализации проекта.

Я познакомился со многими законами и административными распоряжениями, а также с тем, насколько сложно было получить необходимые разрешения.

В дальнейшем я намеревался оставить цех без отделки и, соответственно, использовать его и как дом. Просто я хотел поставить там, в центре цеха, вместо офиса хороший кемпер, к которому будут подъезжать автомобили, и дело в шляпе. Но тогда мой компаньон не захотел принимать в этом участие. Я догадывался, что он представляет себя в дорогом офисе, обшитом панелями из дуба, смотрящим через гигантскую стеклянную перегородку на свои автомобили, которые стоят перед ним в сверкающем павильоне.

Я вложил в фирму все деньги, полученные мной за музыкальную деятельность, и теперь уже с новыми долгами скользил навстречу банкротству. Помимо этого, появлялось все больше и больше разногласий с партнером по бизнесу. Я тоже был не согласен с его подходом к ведению дел. На мой взгляд, он вел себя невыносимо и, к сожалению, подтвердил все мои предубеждения в отношении западных немцев на сто процентов.

Итак, я вышел из фирмы. Годы шли, а я снова терял большое количество денег. Я думал, что это нормально, если музыкант хочет войти в большой бизнес. Если брать в целом, то эти проекты, по крайней мере, довольно часто доставляли настоящее удовольствие в процессе. Итак, у меня был цех со всеми этими машинами, которые я теперь пытался продать новым владельцам. Интересующихся было много. Но продать эти якобы возросшие в цене машины было немыслимо. Я четко понял, что они почти ничего не стоят. По крайней мере, так мне объясняли люди, которые проявляли к автомобилям интерес и предлагали мне не больше четверти тех денег, которые я когда-то заплатил за их приобретение.

Тогда еще мне пришлось избавиться от заводского цеха, потому что я не знал, как поступить с ним без машин, а текущие расходы надо было сократить как можно быстрее. К тому же у меня были только деньги, взятые взаймы. Так что в итоге от этого проекта у меня остался лишь макет из картона.

Разумеется, меньше всего я теряю денег, если просто остаюсь в постели и вообще ничего не делаю или же делаю самые элементарные вещи, такие как, например, мытье посуды. Я с удовольствием мою посуду. Когда количество грязной посуды потихоньку уменьшается и кухня выглядит лучше, мне это доставляет радость.

В это же время я еще создаю замечательную музыку, хотя, как сказал однажды наш гитарист, если не разделять свои занятия, не сосредотачиваться и использовать музыку для того, чтобы создать что-то другое, происходит злоупотребление музыкой. Ведь ты не идешь на концерт, захватив туда с собой грязную посуду. Вероятно, он действительно в чем-то прав, ведь я не слушаю музыку во время езды на автомобиле, потому что предпочитаю слушать, как он едет, а заодно чувствовать, если с двигателем что-то не так. Без музыки в машине я по-настоящему спокоен, могу предаваться своим мыслям или поддерживать разговор, если кто-то едет вместе со мной. Я отношу себя к плохим водителям. Вожу я хоть и медленно, но небезопасно.

При мытье посуды мне необязательно задумываться, и для меня достаточно того, что держать руки в теплой воде приятно, а ногти после этого становятся восхитительно чистыми. Во время уроков фортепиано учительница настаивала на том, чтобы мои ногти были очень короткими, так как касаться клавиш надо кончиками пальцев, а не ногтями. С тех пор я всегда стригу ногти очень коротко. И это реально неприятно и болезненно. В большинстве случаев прямо перед концертом мне кажется, что ногти слишком длинные, тогда я в спешке пытаюсь их подстричь и обрезаю короче, чем положено. То же самое иногда происходит в костюмерной, в полумраке. Таким образом, с годами ногти становятся все короче и короче. Из-за того, что я нахожу это уродливым, я каждый раз стараюсь их отрастить, но тогда под ними постоянно скапливается грязь. Поэтому, как я уже сказал, мне доставляет радость мыть посуду.

А еще я с удовольствием мо́ю лестницу, так же как я делал это еще в детстве, потому что в нашем доме ступеньки и площадки были выложены темно-зеленым линолеумом.

Правда, тогда от воды мои ногти не были чистыми, ведь к концу они становились такими же грязными, как коридор до уборки, но, когда лестничная клетка была готова, отец давал мне 50 пфеннигов. Вероятно, он получал за это деньги от смотрителя дома. Приносить уголь из подвала было еще одной домашней обязанностью, которую я выполнял с удовольствием. И хотя у меня были сложности с замками в подвале, а из угля сыпалась зола и поднималась ужасная пыль, но, когда я с углями возвращался на четвертый этаж, всегда чувствовал приятное тепло. Так что эти угли грели меня вдвойне. А еще мне нравилось подстригать газон. Но только бензиновой газонокосилкой, потому что у электрической кабель постоянно цепляется за кусты, даже когда очень быстро мимо них проезжаешь. К тому же иногда раздавался грохот, после которого воняло резиной. Тогда приходилось искать дома предохранители. А когда я был еще маленьким, я просил бабушку позволить мне постричь газон в саду бензиновой газонокосилкой, потому что для меня это было как вождение автомобиля. На этой косилке я мог по-настоящему дать газу. Даже тогда эта модель газонокосилки уже была довольно старой.

А еще я получал огромное удовольствие, вешая белье. Косить траву бензиновой газонокосилкой и вешать белье – это два занятия, которые ужасно хорошо пахнут. Замечу, что книги тоже очень хорошо пахнут. Когда я искал книгу, которую хотел прочитать, то иногда руководствовался обонянием. Сейчас я уже так не делаю, это осталось в прошлом, но все же замечаю, что иногда позволяю запахам управлять мной. Разумеется, необязательно при чтении. Ну, хотя бы иногда. В результате я все еще читаю реальные книги, а не эти новые, электронные. Это значит, что я все еще покупаю огромное количество книг, которые и теперь читаю с большим удовольствием, в основном когда у меня бывает свободное время. Конечно, в это сейчас сложно поверить, ведь я очень плохо говорю и предпочитаю использовать простые предложения, а также не употреблять иностранные слова и так далее. Вероятно, я не умею запоминать удивительный язык книг, соответственно применять его в реальной жизни, а также не могу с абсолютной точностью запоминать то, о чем в них написано. Однако Чарльз Буковски оказал большое влияние на стиль моей речи, когда я в пятнадцать лет с восторгом прочитал его и запомнил все бранные слова. Но многие книги мне просто нравятся, поэтому я, например, стараюсь приобрести все книги, написанные Куртом Воннегутом.

Подобным образом ко мне пришли Жорж Сименон, Янвиллем ван де Ветеринг, Дик Фрэнсис, Филипп Джиан, Марта Граймс, Пер Валё, Грэм Грин, Роберт ван Гулик, Евгений Евтушенко, Ярослав Гашек, Тим Роббинс, Кэтрин Мэнсфилд, Сол Беллоу, Джейн Остин, Джулиан Барнс, Элизабет фон Арним, Стефан Цвейг и многие другие.

Читая, я зачастую искренне смеюсь. В начале книги я никогда не знаю, чего ожидать, и неудержимо радуюсь, если книга мне нравится. Когда я узнаю, что мы собираемся ехать в гастрольное турне, я сразу же отправляюсь в букинистический магазин или на барахолку и запасаюсь там книгами, потому что, если мы будем долго находиться за границей, я могу там ничего не купить. Книги моих коллег по группе – обычно чьи-то биографии или относятся к делам мафии. Я не могу представить себе продолжительный перелет или свободный день в отеле без книги. Так как для прочтения одной книги мне иногда требуется только пара дней, мой багаж во время тура состоит в основном из книг, ведь в дороге, в любом месте, я стираю свои вещи сам.

Иногда на фестивалях мы получаем в подарок футболки. Я беру их с удовольствием, ношу потом в течение многих лет, хотя группу это раздражает, потому что те футболки часто выглядят уже безобразно, а по напечатанной на них дате можно понять, как долго я ее ношу. Но я никогда особо не заботился о том, что у меня на теле, главное, что это ничего не стоит и поддерживает тепло. В большинстве случаев я надеваю футболку и сверху что-то еще, и тогда ее не видно. Когда я просматриваю старые фотографии, на которых я в обычных вещах, я считаю, что выгляжу очень хорошо. Если бы у меня была какая-нибудь дорогостоящая одежда модных брендов, вряд ли я выглядел бы лучше. Вот какой вывод я из этого делаю: то, что не модно, никогда не может выйти из моды.

Жаль, что на фестивалях мы не получаем в подарок книги. При том, что книги считаются одним из самых замечательных подарков, которые можно делать друзьям. Когда получаешь в подарок книгу, ты словно приобретаешь нового друга.

Читая некоторые книги, я совершенно забываю, что нахожусь со своей книгой за границей, а вечером должен пройти концерт. И когда я всецело поглощен книгой, читаю без остановки и не слежу за временем, то совершенно сбиваюсь с толку, а это означает, что уже опять очень поздно и я должен поторопиться.

Когда у нас выдается свободный день и мы приезжаем в отель, то в первую очередь я принимаю душ, затем, распахнув окна, нагишом ложусь в постель и в тишине читаю до тех пор, пока не засну над книгой. Но это происходит не так быстро, поэтому сначала я снаружи вешаю табличку «Прошу не беспокоить», иначе каждые две минуты кто-то приходит и что-то хочет от меня. Потом я выключаю телевизор. В основном там гоняют музыку, а на экране заставка: Welcome Mr. Rima Travel Group. Потом я должен выключить светильники, каждый по отдельности. А затем заняться поиском кондиционера, чтобы тоже его выключить. Дело в том, что от кондиционера я всегда простужаюсь и у меня болит горло. Нередко мне еще приходится откалывать пристегнутое к постели покрывало и разбирать в углу комнаты разные подушки. Еще я обязательно осматриваю душ. О мужчинах говорят так: «Видел одного – видел их всех». К смесителям в душе это никакого отношения не имеет.

Но самый важный для меня вопрос – это окна. Будут ли они открываться? Во многих современных отелях, особенно в Америке, продумано все, кроме одной детали – свежего воздуха. После поездки в душном автобусе или длительного перелета я жажду настоящего кислорода. Если окна просто завинчены болтами, то еще есть надежда, что хоть и с трудом, но я смогу их открыть. Иногда бывает так, что меня обязывают подписать документ о том, что я несу ответственность за открытое окно, и тогда притащится сотрудник отеля, развинтит мне нужное окно, а еще обязательно выругается про эти мои идиотские дополнительные пожелания. Подчас мы с коллегами помогаем друг другу с помощью инструментов. Ведь в нашей тургруппе есть несколько настоящих инженеров-техников. Но если окно совсем не получается открыть, то вместо сотрудника отеля уже ругаюсь я, хватаю свою книгу и ложусь на скамейке в парке или безлюдном месте поблизости.

Если я не читаю, то, как говорил ранее, действительно много и с удовольствием гуляю. Только хожу я немного быстрее, чем другие люди, отчего редко кто хочет прогуляться со мной вместе. Иногда мне случается заблудиться, тогда я с трудом успеваю вернуться, чтобы попасть на концерт, и приходится в суматохе переодеваться, причем я постоянно что-то путаю.

Хотя мне кажется вполне нормальным прибыть в зал совсем незадолго до начала концерта и оказаться на сцене в самый последний момент, чтобы у меня не оставалось времени на чрезмерное волнение. Ведь перед началом концерта я чувствую себя как в приемной у стоматолога. И сегодня, точно так же как и раньше, я могу полностью погрузиться в страх.

Так что всегда лучше, если перед концертом в новом городе я бесцельно поблуждаю, не думая о выступлении. Пока брожу, я всегда делаю несколько фотографий, не представляющих ни для кого интереса. Постепенно я и сам начинаю это замечать и в какой-то момент прекращаю съемку, потому что и сам больше не хочу на них смотреть. Но все-таки чрезвычайно удобно фотографировать с мобильного телефона разные страны.

А еще во время прогулок меня уже дважды кусала собака. Еще когда я был маленьким, я уже достаточно страдал от них. Возможно, собаки чувствуют, что я испытываю перед ними ужасный страх. К тому же меня всегда возмущает, что они так громко лают, так много жрут, а потом повсюду гадят. Я предпочитаю кошек, потому что их так приятно держать на руках или они сами к тебе ласкаются, несмотря на то что постоянно делают только то, что хотят. И они сами закапывают за собой в саду. Кошки наделены такой силой, величием и таинственностью, которые обычно встречаются только у женщин.

Мой приятель однажды сказал мне, что если забрать у кошки шкуру и надеть ее на змею, то можно было бы поспорить, кто из них милее. А однажды в анкете на вопрос о любимом животном он ответил: «Покойный кот». Мне показалось это забавным.

У меня тоже была кошка. Когда моя первая кошка умерла от старости, мне очень не хватало домашнего животного, и я расспрашивал всех своих знакомых, нет ли у них для меня кошки. Один друг смог мне помочь. «Абсолютный альфа-самец, из первоклассного помета», – рекомендовал он мне. Это был маленький, хилый котенок, который откликался на имя Гертруда. Но она открыла великолепнейшую страницу моей жизни, а когда я утром просыпался, то зачастую видел лежащую рядом со своей кроватью огромную мертвую крысу и переполненную гордостью кошку, глядящую снизу вверх на меня. Я не хочу знать, где она ловила крыс. Вероятно, она хотела мне показать, что тоже может быть чем-то полезна для семьи.

Лошадь тоже в течение продолжительного времени присутствовала в нашей семье. Собственно, я не имею никакого отношения к лошадям. В детстве я знал только пластиковых лошадей своих индейцев. Их подставки часто оказывались сломанными, поэтому они могли только лежать на боку. Как-то раз на рождественской ярмарке на такой же полудохлой лошади я несколько раз прокатился по кругу. В то время я не понимал, что это не очень-то хорошо. Мне кажется, что девочкам лошади нравятся больше, и поэтому позже я водил свою дочь на разные конные фермы, однако так и не понял, в чем именно заключается прелесть катания на лошадях.

Я был ошеломлен, когда в один прекрасный день мне позвонила приятельница, которая буквально умоляла спасти лошадь. У нее было травмировано копыто, и теперь ее собирались уничтожить, чтобы она больше без толку не занимала место в конюшне. Чтобы спасти лошадь, я должен был ее выкупить. Мне совсем не хотелось становиться убийцей лошади, и я пообещал, что посмотрю на нее. Оказалось, что нужно было попасть туда уже на следующий день, иначе для лошади было бы уже слишком поздно.

Лошадь была темно-коричневой, высокой и худой. Мне потребовалось лишь раз взглянуть на нее, чтобы понять, что я заберу ее с собой. Я заплатил живодеру деньги согласно реальным ценам на мясо, за вычетом суммы за внутренние органы и кости. Из бумаг я узнал, что лошадь была мерином. Эти бумаги выглядели так же, как документы на мои автомобили. Днем его рождения было 1 апреля, и в пересчете с моего возраста на лошадиные годы он оказался немногим старше меня.

Но я должен был забрать коня очень быстро, а лучше сразу же забрать его с собой. Любезный таксист, похожий на Ахима Ментцеля[34], с которым я случайно познакомился, предложил взять коня в свой табун. Так что я организовал фургон и доставил коня на приусадебный участок по соседству с моим. По крайней мере, дважды в неделю я мог ходить туда и прогуливался с ним, чтобы он познакомился с окрестностями. Потом моя дочь начала ездить на нем верхом. Ведь она посещала уроки верховой езды, поэтому прекрасно умела это делать.

Зимой конь стал худеть еще больше, потому что остальным лошадям не нравился новичок и они отталкивали его от корма. Оказывается, лошади тоже могут быть подлыми. Помимо этого, в огороженном выгоне было сыро, и копыто снова воспалилось. Так что я начал искать для коня новую ферму, где у него было бы свое стойло.

Чтобы при транспортировке ему не пришлось испытать еще один стресс, я подумал, что мог бы вместе с ним дойти до его новой конной фермы. Перед этим я попробовал пройти по этому же маршруту один, чтобы проверить, не попадутся ли на нашем пути препятствия. В итоге потребовался почти целый день, чтобы довести коня до новой фермы. На пути нам попалась железная дорога с паровозом, и я с трудом смог удержать коня. Паровоз проходит там четко два раза в год, и я действительно не мог предположить, что это будет один из этих дней. Конь никогда еще не видел ничего подобного и был напуган не менее чем я. Он начал шарахаться и чуть от меня не сбежал. Тогда для начала я привязал его к дереву, а затем мы с ним прилегли на траву, чтобы перевести дух.

В конце концов мы благополучно прибыли на новую ферму. Попав туда, он с любопытством ее рассматривал, был очень доволен своим стойлом, после чего любезный водитель такси отвез меня домой, без коня.

Потом всякий раз, когда мы с дочерью приезжали на эту ферму, мы разговаривали с конем и что-то пробовали в новом манеже. Но как-то раз к нам подошла инструктор по верховой езде и испуганно спросила, что мы делаем с животным. Это оказалось опасным для жизни и граничило с истязанием. Однако она вызвалась заботится о лошади, прежде всего подразумевая, что она готова позаботиться и о нас. Мы должны были с нуля научиться всему, что касается лошадей и обращения с ними.

Теперь я уже регулярно посещал занятия и узнал очень много о таких вещах, как скелет лошади и состав корма. Я научился истолковывать различные реакции лошадей и уже довольно скоро понял, что мой мерин тракененской породы и обучался как конкурная лошадь. Тогда моя дочь научилась настоящему конкуру и вскоре уже могла участвовать в соревнованиях. В отличие от нее, у других наездниц были очень серьезные лица, они выглядели так, будто родились сразу в седле, и, конечно же, ее шансы были невелики. Но все же мы проводили время вместе, и от этого конь приходил в полный восторг.

Я даже смотреть не мог на то, как они перепрыгивали через эти высокие препятствия. Я предпочитал с конем прогуливаться или очень осторожно садился на него и тихо разговаривал с ним. Невероятно трудно ездить верхом на лошади по-настоящему правильно. В самом деле во время уроков верховой езды я выгляжу несколько комично.

В то же время, сидя на такой славной лошади, чувствуя ее тепло, испытываешь восхитительный душевный подъем. Когда моя дочь верхом на коне знакомилась с окрестностями, я любил пешком пройти коротким путем чтобы снова встретиться с ними.

Но с нашей лошадью всегда что-то происходило. То приходилось делать дегельминтизацию, то приглашать кузнеца. Самым драматичным был визит зубного врача, который ручным напильником шлифовал ей зубы. Временами лошадь заболевала и жутко кашляла. Или же ей не хватало корма, потому что он был слишком сухим или слишком влажным. Сено могло вызывать у нее аллергическую реакцию, тогда приходилось делать уколы. Все это стоило очень дорого. В конце концов содержание лошади стало обходиться мне гораздо дороже, чем любой из моих старых моделей автомобилей. Но мы даже не помышляли о том, чтобы экономить на коне, ведь мы полюбили его. В результате конь все-таки расцветал, а иногда даже становился задорным и резвым. Он завоевал мою любовь, и я всегда думал о нем, например, когда ухудшалась погода. Он был очень похожим на меня существом. Я ездил верхом крайне бережно, так как знал, насколько неуверенно держусь на его спине. В одну из ноябрьских ночей, когда прямо над загоном пролетел вертолет, он, вероятно, так сильно испугался, что умер.

Сейчас у вас может создаться впечатление, что пешие прогулки, лошади, старые автомобили и прочий хлам меня интересуют больше, чем музыка, но это абсолютно не так. Ведь я пытаюсь через музыку выразить себя, передать музыкой свои чувства. Поэтому для начала я должен ощутить нечто и узнать, о чем хочу высказаться. И к соответствующим ощущениям я прихожу не через занятия музыкой, а благодаря повседневной жизни и переживаниям, которые воспроизвожу, улавливая повсюду. В конце концов, как музыкант я не хочу петь о том, как я создаю музыку. Ведь уже существуют некоторые другие рок-группы, в текстах которых постоянно звучит слово «рок-н-ролл».

Для начала я должен что-либо пережить и составить о пережитом свое мнение, чтобы затем иметь возможность воплотить это в музыке.

Иногда я читаю стихотворение или слышу песню, в которых, как мне кажется, выражены мои собственные мысли. Тогда я задаюсь вопросом, почему я никогда так понятно сам не говорил об этом. Я до сих пор не могу самостоятельно сформулировать эти мысли для себя.

Когда я слышу, как они выражены в какой-нибудь песне, я совершенно точно знаю, что имеется в виду. Довольно часто я ощущал, какие сильные импульсы дает мне музыка, насколько она важна в моей жизни и что она уже дала мне все, что у меня есть.

Хоть я и не умею безупречно играть или писать хорошие тексты, но могу предложить музыкальную тему и попытаться помочь уже существующему тексту через музыку. Если хочешь дотянуться до большого количества молодых людей, то это должна быть современная и мощная музыка. Чем жестче музыка, тем лучше, потому что молодежь хочет освободиться от своих родителей. Молодежь хочет иметь собственную музыку и не делиться ею с родителями. И, конечно же, это может произойти только с той музыкой, которую родители не переносят.

Довольно часто я испытывал это на себе. Когда я открыл для себя Rolling Stones, я слушал их у себя в комнате, ко мне зашла мама и стала танцевать – она была в полном восторге от музыки. Она радостно объявила мне, что мой Мик Джаггер того же возраста, что и она. Мне совсем не хотелось считаться с этим, ведь теперь, когда я слушал Stones, я всегда был вынужден вспоминать о своих родителях. Честно говоря, после этого Rolling Stones стали нравиться мне несколько меньше.

В то время я остановился на Dead Kennedys, потому что они играли очень быстро и жестко. И вот что я должен сказать. На мою маму это тоже произвело сильное впечатление, к тому же она объяснила мне, что Джелло Биафра – это общественный активист левого толка, и по этой причине она считает, что и его музыка отличная. Таким образом их музыка была для меня тоже испорчена.

Но самое страшное – это когда родители заявляются на концерт.

Само по себе знание того, что моя мама находится среди публики, меня полностью парализует. Когда однажды я увидел, как она возбужденно раскачивается в такт нашей композиции, до меня дошло, что наша музыка неправильная. Ведь мы, наоборот, делали все, чтобы отпугнуть таких людей, как наши родители. Конечно, я причинял своим родителям сильные страдания, и для меня было бесконечно мучительным, когда они видели меня таким, входящим в образ сумасшедшего панк-музыканта. Ведь они знали, что на самом деле я скорее робкий и скромный. Мне казалось, что иногда я предстаю перед ними обманщиком.

Тогда дома я очень громко проигрывал сольный диск Сида Вишеса[35], потому что взрослые не считали его потрясающим, его музыка была гораздо хуже, чем у других панк-групп, и мне самому она тоже не нравилась.

Раньше мы считали некоторые группы хорошими только потому, что они умели шокировать людей. Так было с Laibach[36]. Когда мы услышали их, то сразу пришли в полный восторг. Тогда мы живо представили себе, как было бы, если бы эту музыку могли исполнять и другие. Мы торжествующе ездили повсюду с их кассетой, но уже после двух песен даже нашей группе это начинало действовать на нервы. Зато этот грохот не нравился нашим родителям.

Мы все время были в поисках новой музыки. Некоторые из наших друзей регулярно слушали радиопередачи Джона Пила[37] и записывали фрагменты или целые передачи на кассеты. Когда мы наведывались к ним, то в тишине слушали кассеты и потом долго вели разговоры о музыке. Если кто-то получал с Запада новую пластинку, он сообщал об этом всем, и мы встречались у него дома. Тогда торжественно проигрывалась вся пластинка. Все мы сидели молча и напряженно слушали. Ни одна деталь не ускользала от нашего внимания. Если бы музыканты знали, как высоко мы их оцениваем и насколько серьезно воспринимаем, они, несомненно, были бы очень рады. Это было похоже на дегустацию какого-нибудь поразительного блюда.

Потом я скромно пытался приносить кассеты, записанные лично мной. Однако мы все же стремились к настоящей музыке. Так, мы увлеченно слушали пластинки Caspar Brötzmann Massaker и благостно стонали под его аккорды. Мы слушали Fehlfarben, The Cult, Sisters of Mercy, The Cure, Interzone, а с одним из друзей, у которого был особый вкус, мы ставили записи Coil, Front 242, Der Plan, Butthole Surfers, Nitzer Ebb, того же Laibach и Borghesia. Когда у него появился новый альбом Suicide, мы, не принимая во внимание соседей, повернули ручку усилителя на полную громкость и на воображаемых гитарах дважды проиграли всю пластинку как бешеные.

Позже, когда однажды меня пригласили на концерт в Дрезден, со мной не было группы, я перезаписал эту пластинку на кассету на цифровом магнитофоне, чтобы петь под эту запись. Еще я взял с собой своего чилийского друга и одного музыканта. Пока мы на автомобиле ехали в Дрезден, я репетировал пение. Я надеялся, что никто не распознает, что это пластинка. Когда наш концерт начался, я заметил, что во время перезаписи сделал что-то не так. Я неправильно выбрал частоту, и теперь из акустических колонок раздавался лишь адский грохот. Музыка была перезаписана через оцифровку, и при обратном преобразовании ее структура исказилась.

Несмотря на все, я верил, что это нисколько не заметно, и вопил в микрофон. После выступления все были под глубоким впечатлением. Техник сказал мне, что еще ни одну группу он не микшировал так плохо. Никто не догадался, что наша музыка на самом деле была пластинкой группы Suicide, и я сам был удивлен даже больше, чем зрители.

Потом мы слушали музыку Metallica, The Prodigy, Ministry и Pantera. Теперь уже до нас дошло, что мы реально отстали. Все современные группы были намного лучше, чем мы.

Впрочем, в те времена в Германии музыкальный пейзаж выглядел довольно печально. Существовали некоторые группы, которые пели по-английски и ориентировались на Red Hot Chili Peppers. Удо Линденберг и Die Ärzte были мимолетными и быстро отошли. Оставались еще Westernhagen, Grönemeyer, Клаус Лаге, Петер Мафай и Die Toten Hosen. Распались почти все восточногерманские группы, которые мы знали. В связи с этим многие музыканты уже не знали, что делать.

Таким образом, на репетициях снова и снова встречались разные комбинации людей, пытавшихся создать друг с другом что-то новое. С одной из таких групп играл наш барабанщик. Он никогда не чувствовал себя по-настоящему комфортно с Feeling B, потому что ощущал себя всегда как будто гостем, он вел себя не как полноценный участник группы. А еще его не удовлетворяла наша музыка. Он хотел играть в такой группе, где музыка воспринималась бы более серьезно, чем в Feeling B, ведь в ней на самом деле создание музыки было больше похоже на тусовку.

По крайней мере, в этой новой группе никто не пытался быть смешным. Напротив, их музыка была жуткая, энергичная и зловещая. Услышав их, можно было почувствовать настоящий страх. Такой, будто находишься на пороге неконтролируемой вспышки насилия. Эта группа и в жизни обладала таким безумием, что басист для того, чтобы продолжить играть там, даже отказался от работы в другой преуспевающей группе, уже находившейся на пике успеха. Однажды наш гитарист отправился на их репетицию и сразу же решил там остаться. Барабанщика вначале все это не так увлекало, ведь он специально искал группу, как можно более далекую от Feeling B. Складывалось так, что не все члены этой новой группы были согласны принять в коллектив меня, но я вновь воспользовался тем, что в то время, за исключением меня, просто не было свободных клавишников. А клавишные у них должны были быть обязательно, чтобы звук получался более механическим.

Когда они спросили, хочу ли я играть вместе с ними, сначала я не мог определиться, потому что все еще принимал участие в Feeling B. Но, когда я попал на их репетицию, все обернулось совсем по-другому. Музыка в буквальном смысле была невыносимо громкой и жесткой. Это вообще не имело ничего общего с Feeling B. Правда, я испытывал небольшой страх перед тремя мужчинами, потому что еще не так хорошо был знаком с ними, но в то же время был ослеплен манерой их игры. В этой группе на самом деле создавалась серьезная музыка. Но это происходило без напряжения. В Feeling B мы всегда пытались играть очень быстро и очень безумно, но в большинстве случаев получалось наоборот. Теперь же мы играли медленно, но с реальной мощью.

Я с первой минуты понял, что хочу остаться с ними. К тому же тут мне не пришлось бы играть слишком много беглых комбинаций, ведь вместо них от меня ожидали скорее шумовых эффектов. И без знания и понимания этой музыки я играл то, что приходило мне в голову в первый момент.

Затем я пытался почувствовать в этой музыке себя, найти места, которые сам мог бы разработать. Это оказалось для меня огромным испытанием. Я надеялся, что группе понравятся мои идеи. Каждое, пусть даже небольшое одобрительное высказывание заставляло меня чувствовать себя ужасно, счастливым. Но, даже если никто ничего не говорил, было тоже неплохо, хотя бы потому, что уже никто больше не хотел выкинуть меня из группы. Как это было и в Feeling B, я обрубил свою личную жизнь и полностью посвятил себя группе. Мы репетировали каждый день. Естественно, после репетиции мы не расходились, а оставались, чтобы выпить и побеседовать, причем возникало довольно много идей. Таким образом, я хотел, чтобы мы вместе репетировали, и вместе бездельничали, и вместе рассуждали, и придумывали новые идеи, а потом опять репетировали, выпивали, разговаривали и так далее. Тогда для меня постепенно поменялся подход к игре на музыкальном инструменте. Для меня было не так важно принимать участие в исполнении каждой песни. Если в наших песнях мне предоставлялась возможность хоть немного прорабатывать их со всеми вместе, лишь подать идеи аранжировок, которые у меня были, то это влияло на мою самооценку, ведь придумать идею так же трудно, как придумать сложную композицию, а затем сыграть ее.

Но позже, когда мы делали записи, я обнаружил, что в девяти случаях из десяти песни звучали значительно лучше, если мои следы были из нее удалены, а не использованы.

В самом начале это лишало меня сил. Но постепенно я научился радоваться, когда в конце концов песня просто хорошо звучала, независимо от того, содержались ли в ней мои предположительно потрясающие идеи или отсутствовали. Мои находки отражались на мелодии и сопровождали ее дальше, таким образом определенно влияя на создание песни. Мелодию для вокала гораздо легче найти, если уже есть музыка, составляющая основу. И если затем исполнить вокальную составляющую, то мне уже не требовалось подыгрывать. Это можно представить себе, например, как строительные леса при возведении дома. Без лесов не обойтись, но когда дом будет готов, их демонтируют, потому что они больше не нужны. И хотя в итоге я мог выбросить следы своих клавишных, то есть снести леса, для песни и музыки они все равно были очень значимыми.

Иногда я просто начинал что-то играть, зная, что позже этого не будет слышно в песне, а будет служить своего рода заполнением, потому что в этом месте не получится вставить ничего другого. И я полагаю, что благодаря в том числе и этому наша музыка всегда остается интересной для восприятия.

Некоторые мелодии, которые я играю, сочинил кто-то из нашей группы. Они просто не могли прийти в голову мне, потому что я всегда мыслю только в своем собственном узком русле. Я могу с удовольствием играть такие фрагменты, которые впоследствии очень удачно подходят к песне. К примеру, я всегда говорю, что мне очень нравится игра наших гитаристов. Дело в том, что я давно расцениваю себя не более чем долбящим клавиши. Для меня гораздо важнее слушать, возможно, потому, что при этом я получаю возможность поймать замысел, который необходим песне, и мне удастся реализовать и сыграть задуманное.

Когда мы чувствуем, что рождается новая идея, то воспринимаем это как вознаграждение. Это похоже на состояние опьянения. Тогда мы играем этот фрагмент множество раз и радуемся, словно маленькие дети. И становится совершенно не важно, кто что играет. Тут главное – чувствовать и ничего не испортить. Эти замечательные эмоции иногда длятся больше недели. И этот фрагмент получается настолько хорошим, что мы все знаем, что уже не сможем отказаться от него. Потом мы радуемся, как сумасшедшие, тому, что когда-нибудь сможем выпустить эту песню.

Шутя, мы рассуждаем о том, что станут говорить об этой песне некоторые люди. Хотя до этого момента довольно часто предстоит пройти долгий путь, который может длиться более двух лет.

Но у всех нас есть твердая уверенность, что эта песня будет удачной. И пока мы с радостью ожидаем работы над ней, возникает восприятие нюансов – как наилучшим образом исполнить песню на наших музыкальных инструментах. И песня внезапно нас находит. Мне кажется, эти бесхозные, еще не созданные песни постоянно летают в воздухе, как привидения, и испускают волны, как мобильные телефоны. Только мы должны суметь дождаться того момента, когда поймаем песню. Иными словами, мы должны неделями сидеть в репетиционном зале и играть. И это не напрягает меня, а даже наоборот, мне это очень нравится. По крайней мере, так было всегда.

Каждое утро мы встречаемся и беседуем о том, что произошло вчера. Это немного похоже на школьную дружбу, только с той разницей, что теперь мы уже познали страдания и у нас больше времени для разговоров. Мы обсуждаем, кто как выглядит, как идут дела у каждого из нас. Уже на протяжении многих лет мы делимся друг с другом подробностями наших жизней, со всеми их прекрасными моментами и неприятностями: от расставания с любимыми до посещения стоматолога. При этом я понимаю, как мне повезло, что у меня такая социальная среда. И есть несколько человек, которые радуются, когда каждый день видят меня. По крайней мере, надеюсь, что это так.

Да, самое замечательное в музыке то, что она всегда остается коротким переживанием, которое можно получить только тогда, когда ее играешь или слушаешь. Во время этого переживания весь мир остается прежним, только некоторые атомы в воздухе приходят в иное, упорядоченное движение, форма которого не подлежит контролю. А потом через слух оно добирается до сердца. И тогда бывает так, что следы этой музыки остаются в сердце, хотя ничего особенного вроде не произошло. Впрочем, после крайне скверной музыки у меня возникает такое ощущение, будто я съел какую-то дрянь и у меня никак не получается вызвать рвоту.

Создавать музыку вместе с другими людьми – это работа, приносящая мне глубокое удовлетворение, потому что, когда я играю в одиночку, я знаю, что делаю, и процесс не захватывает меня так, как если я играю с кем-то вместе. А если еще потом наша музыка заинтересует большое количество людей – это подарок свыше, но это не причина, по которой я посещаю репетиционный зал. Когда мы с группой начинали, мы вообще никого не интересовали, ведь никто даже не знал, что мы существуем. Несмотря на это, репетиции проходили настолько увлекательно, что я снова и снова посещал их. Хотя я начинал с направления музыки, с которого начинают немногие, я до сих нахожу подход к хеви-метал-музыке неправильным. Мне не нравится, когда вокалисты постоянно вопят и трясут волосами.

Конечно же, отношение к группе определяется тем, как она проводит свои концерты. Но по какой-то причине мне доставляет больше удовольствия процесс создания песен, чем представление их на сцене. Концерт для музыкантов немного похож на посещение художником выставки собственных картин. Ведь тогда он находится среди публики и видит, как люди воспринимают его творчество, но в то же время он остается создателем своих картин. Хотя художник всегда хочет лишь рисовать, а не присутствовать при том, как люди рассматривают его картины.

Сейчас можно сказать, что музыкант на сцене – это только воспроизводитель музыки. Конечно, так и есть. Поэтому я все же полагаю, что сравнение с художником тут хромает. Ведь на концертах мы не думаем о каких-либо других песнях, и на сцене крайне редко происходит что-то непредусмотренное с точки зрения музыки.

Иногда мы чувствуем, что наша сыгранность на сцене превосходна, и это можно назвать результатом нашей взаимосвязи. Тут снова можно применить сравнение с птицей, которая уверенно парит в небесах, поддерживаемая расположением духа. А иногда мы видим себя океанским судном, которое упрямо движется вперед по волнам. И все поклонники следуют вместе с нами. Когда выпадают такие моменты, мне очень легко играть, и я понимаю коллег по группе, даже не глядя на них. Позже мы восторженно беседуем о том, как пасовали друг другу звуки, и радуемся тому, что это божественное настроение передалось всем нам. При этом настроение публики зачастую совершенно отличается от нашего. Случалось, что после такого концерта фанаты приходили к нам и говорили: «Ну, сегодня вы играли без кайфа?» Это немного парализовало.

Конечно, существуют дни, когда все идет не так и мы просто не можем прийти в надлежащее состояние. Когда после стирки внезапно обнаруживалось, что сценический костюм сел, или когда я обжигал себе пальцы. Или болел гриппом и выходил на сцену с температурой под 40 градусов. Тогда пот бежал по моему лицу так, что заливал очки. Я не мог ничего видеть или вообще падал. В подобных случаях ожидаешь только того, чтобы концерт наконец-то закончился. Тогда, выдержав его, мы усаживаемся в уголок и больше не хотим о нем вспоминать. А в это время несколько восторженных фанатов пытаются взять нас штурмом.

Ведь для них это наш лучший концерт, который они когда-либо видели. Он произвел на них неповторимое впечатление, и теперь им непременно нужно выпустить эти впечатления наружу.

Если кому-то не нравится музыка, которую мы создаем, это совсем не значит, что он считает меня идиотом. Человек определяется не только своей профессией. Мясник может быть крайне впечатлительным, а главный врач может избивать свою жену. К примеру, многие люди бывают разочарованы, когда при знакомстве с потрясающим актером выясняется, что в реальной жизни он полный дурак. Всегда сталкиваешься с противоречием, когда лично встречаешься с кем-то, о ком до этого знал только из средств массовой информации.

Когда на церемониях награждения или других подобных мероприятиях я вижу кого-то из знаменитостей, я всегда присматриваюсь к ним. Я намеренно внимательно наблюдаю, как известный человек стоит, двигается, говорит и как справляется с ситуацией. Но вокруг стоит много знаменитых людей, которые выпивают, общаются с окружающими и делают вид, что не замечают того, как за ними наблюдают. Несмотря на то что они известны, они ничем не отличаются от стоящих вокруг них людей.

Даже я однажды посчитал, что стал знаменитым. Мы были в Милане, чтобы там принять участие в MTV Music Awards[38]. Когда я в лифте отеля спускался вниз, чтобы пойти на мероприятие, служащий отеля спросил меня: «Вы из «Ремм…?» Иностранцам зачастую сложно произносить название нашей группы целиком. Я удивился, что он узнал меня, тем более что на мне была синяя меховая шапка, которую мне подарила одна девушка в Новом Орлеане, и я носил новые очки в толстой роговой оправе.

Я обрадованно кивнул, после чего он пожал мне руку и тоже ужасно обрадовался. Потом, на мероприятии, среди прочих, представляла свою песню группа R.E.M.[39] Тогда я увидел, что басист – полагаю, его зовут Майк Миллз, – вышел на сцену в таких же очках и шапке, как у меня. Тот мужчина в лифте, видимо, просто перепутал меня с ним. Мне оставалось только надеяться на то, что он не увидит церемонию и потом не разочаруется, поэтому на обратном пути я предпочел подниматься в свой номер уже по лестнице.

Но если даже встречаешь настоящую знаменитость один на один, то совсем не легко вести содержательную и интересную беседу. Во всяком случае, я не могу такого припомнить.

Что интересного должен рассказывать о себе известный музыкант или актер? Насколько удачным стал его последний диск? Или как прошел его гастрольный тур, или какой успех имел фильм? Сколько денег он заработал? Или с кем из других знаменитых людей он знаком? Оказались ли эти знаменитости такими же потрясающими, как он и предполагал? Как много у него женщин, как часто и как легко он укладывает их в постель?

Если кто-то говорит нам, что мы клевые, я всегда отвечаю, что он тоже кажется мне совершено потрясающим. Только Ник Кейв[40] обладал особым величием: не скрывать свою неприязнь к нам и нашей музыке. Тогда я посчитал это заскоком, вызывающим расположение. Почему-то открытая неприязнь нравится мне больше, чем лесть.

На фестивалях мы встречаем очень именитых музыкантов. Прежде всего я сразу смотрю на их лица, чтобы понять, счастливы ли они. Потому что если уж ты достиг такой всемирной славы, как они, то должен быть особенно счастлив. Но у большинства музыкантов на лицах написано только многолетнее злоупотребление алкоголем и наркотиками. Мне кажется, что большинство из них просто рады тому, что они все еще живы. Заметно, что некоторые из них испытывают большое облегчение, находясь на фестивале. Ведь, в конце концов, в это время они чувствуют свою причастность к нему, а не к своему жилому комплексу, в котором проведут потом остаток года.

Любопытно встречать людей, понимая, что им совсем плохо. Иногда, вопреки ожиданиям, они оказываются настолько ужасно милыми и неловко любезными, что совершенно нельзя назвать их глупыми.

К сожалению, мой характер далек от совершенства. У меня есть ряд весьма существенных недостатков. Особенно это проявляется в отношениях с женщинами. Когда я был совсем маленьким, я хотел жениться только на своей матери, потому что не мог осознать, что моя мать значительно старше меня, а когда я вырасту и стану взрослым, она станет еще старше.

Следующую женщину, оставившую след в моем сердце, я встретил в летнем детском лагере. Меня отправили туда незадолго до поступления в школу. Там было очень тяжело. Мы должны были вставать в семь утра и делать зарядку. До этого я никогда в своей жизни не вставал в семь часов. И такие серьезные нагрузки, как отжимание, до тех пор мне тоже не были известны. А еще мы должны были пробежать круг вокруг лагеря. Тогда у меня сразу случились колики. Из-за всех этих утренних занятий к тому времени, когда надо было идти на завтрак, я уже был окончательно изможден. Там я ел бутерброды с мармеладом, потому что у меня не было сил воевать с маслом. Конечно же, в этом противоборстве я только проигрывал.

Как-то вечером я попал на первую в моей жизни дискотеку. Из группы девочек я подыскал себе партнершу по танцам, и мы сразу же заявили о своем участии в танцевальном соревновании. С тех пор мы с ней дружелюбно здоровались и время от времени вместе разучивали танцы. Это означало, что мы синхронно переминались с одной ноги на другую. Во время таких тренировок музыка нам не требовалась. В итоге на танцевальном турнире мы заняли двадцатое место. К сожалению, это сложно счесть потрясающим результатом, так как в соревновании принимали участие только двадцать пар.

Когда подошло время расставания, она пообещала мне написать сразу же, как только научится писать в школе. Через полгода я действительно получил от нее замечательную открытку с изображением букета цветов, на обороте которой она написала мне самые сердечные приветствия. Возможно, я написал бы ей в ответ, но лень победила, и поэтому я этого не сделал.

Так с этой девочкой у меня не получилось.

Потом во втором классе мы устраивали игру, в ходе которой нужно было поймать девочку и поцеловать ее. Я играл с задором, но поцелуи показались мне скорее противными, чем приятными. В шестом классе я нашел совершенно потрясающую девушку. В параллельном классе училась одна второгодница, пользовавшаяся дурной славой и немного бешеная. Потрясающая девушка была ее младшей сестрой. Я всегда безумно радовался, когда видел ее, и до девятого класса был влюблен, но потом она переехала. Ни она, ни кто-либо другой не был в курсе тогда о моей великой любви к ней. Об этом знал лишь я, но при этом даже не представлял как ее зовут.

Между тем в шестом классе одна из моих одноклассниц забеременела и ушла из школы. Отцом ребенка была некий тридцатилетний мужчина. Спустя пятнадцать лет, на встрече одноклассников, она была единственной из нас, кто выглядел счастливой и довольной. К тому времени у нее появилось еще двое детей.

Я, в свою очередь, в течение десяти следующих лет оставался без подруги. Но меня начал интересовать секс. Я размышлял о сексе очень примитивно.

Я начал осторожно прислушиваться к тому, что говорят о сексе второгодники.

Я даже не знал, что секс находится в тесной взаимосвязи с любовью, ведь об этом второгодники не говорили ни слова. Но они показали мне, как онанировать. Это очень помогало, но для настоящего секса мне явно была нужна девушка. Девушки из нашего класса совершенно не интересовались мной, они даже не желали сидеть рядом со мной. А девушки, которые приглянулись мне на школьном дворе, все уже или завели себе друзей, или сами были очень стеснительными.

К тому же моя внешность была недостаточно привлекательной для них. Я носил одежду восточногерманского производства, причем до меня эти вещи несколько лет носил мой брат. Или, как я уже говорил, я с гордостью носил девичью одежду из посылок с Запада. Может быть, я родился не в том теле. В наше время все чаще можно слышать о подобном. Вероятно, в детстве я мог просто не заметить этого. А ведь это могло быть причиной, почему я не имел желания клеиться к девушкам. Но я уверен, что все-таки дело, скорее, было в моей одежде. Я привык носить вещи до тех пор, пока они не порвутся окончательно или не развалятся от ветхости. Я никогда не стирал брюки, потому что считал, что колени и лодыжки не потеют. А если на моих вещах появлялись пятна, например, от шоколада, мне казалось, что в этом нет ничего дурного, и это не было достаточной причиной для стирки. Ведь шоколад – это не грязь, не так ли? И, естественно, у меня не возникало желания объяснять каждому, что это шоколад, а не дерьмо.

Как я уже сказал, я никогда не стирал свои штаны, а кроме того, я очень редко мыл голову. Может быть, это связано с тем, что в раннем детстве, когда родители мыли мне голову, мыльная пена регулярно попадала мне в глаза. А может быть, с тем, что я считал: раз волосы растут из чистой кожи головы, как трава, то они и не могут пачкаться. А еще я думал, что те волосы, которые снаружи уже давно, покрыты защитной пленкой, которую я разрушу, если вымою их. Мне казалось, что, если хочешь чистые волосы, надо отрезать их кончики, чтобы из-под кожи снова отрастали новые, чистые волосы.

Я довольно редко мыл голову еще и потому, что мне кажутся отвратительными мокрые волосы у людей и мокрая шерсть у собак. При этом мне было безразлично, мои ли волосы мокрые или чужие.

Когда я плаваю, я тоже внимательно слежу за тем, чтобы волосы не намокли, из-за этого я привык к совершенно нездоровому, щадящему стилю плавания, при котором половина тела торчит из воды. Это выглядит очень странно, зато волосы остаются сухими. И я не ныряю, потому что в этом случае волосы тоже станут мокрыми. Чтобы это выглядело не так странно, я объясняю людям, что не ныряю, потому что я музыкант и не могу подвергать опасности свои чувствительные уши. Ведь уши очень важны при создании музыки. Но пойдем дальше.

Короче говоря, я так и не подыскал себе подругу. Причем я, конечно, пытался это осуществить. Я занимался музыкой и был дружелюбно настроен. Некоторые женщины считали меня симпатичным, но это были подруги моих приятелей. Так что я часто ходил вместе с парами или ездил с ними отдыхать, это все-таки было лучше, чем совсем не иметь женского общества. И, по правде, мои друзья не видели во мне никакой опасности для своих отношений.

Если я нравился женщинам, то не замечал этого, потому что не понимал, как интерпретировать посылаемые ими замысловатые знаки.

Есть женщины, которые сами открыто липнут, в то время как другие желают внимания, ревности и ухаживаний.

Одна девушка добивалась меня, причем так энергично, что это бросилось в глаза моим друзьям. Я был очень удивлен, когда они сказали мне, что я очень понравился той девушке. Тогда я сразу же пошел с ней пить пиво. И мне было с ней очень весело, ведь я вообще люблю девушек, которые пьют пиво. Когда народ в пивной восхищенно спрашивал, моя ли это подружка, я правдиво отвечал «нет» или говорил, что нужно подождать, чтобы увидеть, что из всего этого может получиться.

Потом она начала меня навещать. В то время я еще жил с родителями. Они пришли в восторг, когда эта девушка зашла к нам в десять часов вечера и, напевая, преподнесла мне розу. Я сел с ней на кровать и попытался завести разговор. Тогда я реально измучился. Я хотел бы переспать с ней, но не осмеливался из-за того, что дома были родители. Нет, конечно, это была отговорка. Я элементарно не мог набраться смелости. Я даже ни разу не поцеловал ее. В то время я носил на зубах дурацкие неудобные скобки и у меня совершенно отсутствовал опыт правильных поцелуев.

Примерно через полгода она сдалась и начала искать другого приятеля. Того, с кем она могла бы нормально спать и кто не начинал каждый раз потеть и заикаться, как только видел ее.

Только год спустя эта история получила продолжение. Мы снова встретились в одном доме на вечеринке, и я поцеловал ее. Возможно, в тот момент мне придало храбрости и вдохновения спиртное. Потом мы обнимались до тех пор, пока не стало ясно, что она согласна пойти ко мне домой. То, что я был заинтересован в сексе с ней, вероятно, выделялось у меня из каждой поры кожи. Причиной этому было еще и то, что у меня никогда не клеилось с женщинами, ведь они не хотели меня.

В тот раз между нами произошел настоящий секс, который, как обычно случается при первом опыте, был так непродолжителен, что я совершенно не понял, что произошло и произошло ли что-то вообще. Помимо всего прочего, мое положение было совершенно идиотским, потому что я знал, что у нее был постоянный друг. К тому же я был с ним знаком. Несмотря на это, я предложил ей встретиться еще раз.

На третий раз я действительно получил с ней настоящее удовольствие. И уже немного понимал, о чем идет речь. К сожалению, во время третьей нашей встречи она сказала мне, что больше встреч не будет, потому что она не хочет больше изменять своему другу.

Эти три раза со мной нельзя отнести к настоящим изменам, скорее это выглядело как своего рода оказание помощи. Просто она больше не могла смотреть на мое жалкое состояние безучастно. Но, конечно же, я согласился с ее мнением, и мне ничего не оставалось, как снова искать женщину.

На концертах дела с женским полом обстояли не так хорошо, потому что мы по каким-то причинам приобрели репутацию гей-группы. Отчасти это происходило потому, что мы не относили себя к мачо, а также из-за того, что наш вокалист был не расположен отклонять мужчин и после концерта приглашал к себе только ребят. Так что вечерами мы с друзьями могли только смотреть на то, как все остальные уходят по домам с девушками. Впрочем, меня это радовало, ведь я получал возможность использовать это время для того, чтобы хорошенько напиться. Вследствие чего мои шансы только продолжали снижаться. Но иногда все же складывалось. Однажды в клубе Knaack я познакомился с симпатичной девушкой. Она сказала мне, что видела меня в восточногерманском документальном фильме «Шепот и крик», в котором показывали и нашу группу тоже. При прощании я забыл спросить, как ее фамилия и где она живет.

Так как я не мог забыть ее, я раздобыл ее адрес с помощью друзей. На это ушло не меньше полугода. Просто в то время было мало телефонов, не говоря уж о мобильных. Они еще не были изобретены. Я должен был найти кого-то, кто знал, где она живет. Потом я отправился по адресу и оставил в ее двери записку.

На одной из первых встреч она пригласила меня к подруге, которой не было дома, зато у нее была ванна. С моей боязнью мокрых волос это было не очень удачным вариантом. Однако девушка быстро затащила меня туда, и все прошло неплохо. Я влюбился в нее, и мы стали встречаться. Мне пришлось быстро осваивать отношения, ведь раньше у меня совсем не было опыта в этом.

Думаю, что я делал все не так. Я не понимал природы женщин. Я был очень черствым. Я не умел говорить о проблемах, а мои поиски гармонии создавали настоящие неприятности. К тому же почти каждый вечер я направлялся в пивную, что очень обижало мою подругу. В то время я не мог похвастаться какими-либо успехами. Я все делал более или менее, наполовину. Думаю, надо еще в школе начинать учить, как следует жить в отношениях, не нанося раны другим людям. Потому что, если начинаешь познавать это уже непосредственно на практике, делаешь больно очень многим людям, не желая этого.

После этого у меня были так называемые похождения. Это очень сложные истории, потому что часто не знаешь, чего ожидать от очередной встречи, и не понимаешь, что собой представляет твой нынешний партнер. Пожалуй, некоторые женщины хотели быть ко мне ближе, что я очень ценил. Другие же не желали тесной связи со мной и были от меня свободнее, чем я от них.

В некоторой степени это время было для меня тренировкой, а для женщин – страданием. Но я должен был сначала научиться всему этому: вовремя заканчивать отношения или заботиться об их сохранении, если все-таки они становились серьезнее. Мне никогда не удавалось здраво обсудить с женщиной какие-то вещи, и я всегда ждал, пока не наступят серьезные неприятности. Возможно, я был малодушен или не готов говорить. О многом в моем тогдашнем поведении я жалею до сих пор, но, по крайней мере, хотя бы убежден в том, что никогда не поступал намеренно зло, а просто был неспособен к отношениям.

Я шел в бордель, чтобы на несколько часов попытаться забыть о том, что я, по сути своей, одинок, и, несмотря на это, пытался изобразить светского человека.

Но визиты в бордель не давали никакой перспективы, потому что вероятность найти там женщину, с которой будешь готов провести всю оставшуюся жизнь и встретить старость, все же сравнительно невелика. Там женщины не располагали к себе. Хотя все они, без исключения, были очень веселы и добросердечны.

В то время я все больше жаждал однажды влюбиться по-настоящему. С группой мы уже достигли заметного успеха, но для меня он не так много значил. В группе я был лишь наполовину счастлив, потому что у меня не было подруги, с которой я мог бы поделиться своими впечатлениями. Иногда я уже задавался вопросом, для чего я все это делаю. Я верил, что в моей жизни еще должна случиться самая-самая большая любовь. Я хотел еще раз пережить это прекрасное чувство влюбленности.

И поэтому во всех своих последующих романах я пытался понимать, влюблен ли я. Если это был не тот случай, то я предпочитал прервать отношения, вместо того чтобы жить вместе с человеком, которого не люблю по-настоящему. Даже если эта женщина казалась мне очень хорошей. Я никогда не считал, что быть одному действительно плохо. Но если уж быть вместе с женщиной, то для меня было очень важно, чтобы отношения, в которых я хотел оставаться годами, были действительно благополучными и развивались, а не медленно умирали, как зачастую мне доводилось наблюдать. И чтобы мне не приходилось притворяться, когда, например, я нахожусь одновременно вместе с группой и с женщиной. Ведь иногда при коллегах начинаешь вести себя по отношению к партнеру не так, как обычно. Или наоборот.

Итак, я тосковал по женщине, которая поймет, какой я на самом деле. То, что отношения представляют собой труд, для меня было само собой разумеющимся, но совместная жизнь не должна быть в тягость. Ведь, например, когда игра становится проблемой, то тоже теряешь из виду реальность. В музыке все точно так же.

В какой-то момент я почти уже оставил надежду и решил, что в моем доме достаточно кошки, но все еще продолжал искать свое счастье. Мне стало ясно, что отчаянные поиски женщины заведомо не могут быть успешными. Ведь я не могу влюбиться только потому, что очень этого хочу. Чувство должно возникать между двумя людьми, оно должно быть взаимным.

Время от времени я встречал на улице женщину, которую знал около восемнадцати лет. Она была совершенно потрясающей, а теперь снова вернулась в Берлин. Мы оба радовались, когда видели друг друга, иногда дружелюбно беседовали, но без намека на какие-либо отношения. По счастливой случайности мы встречались в дневное время, в обычные будни, поэтому после не могли разочароваться друг в друге. Ведь жизнь состоит не только из вечеринок, но прежде всего из вполне обычных дней. На тусовке все выглядят хорошими и веселыми, а на следующий день проявляются какие-нибудь дурные черты характера.

Поскольку, несмотря на мою болтливость, мы были довольно застенчивы, нам понадобилось довольно много времени для того, чтобы сойтись. Было похоже, что долгие годы мы ждали друг друга, и однажды, как я себе это и представлял, я влюбился. И люблю ее до сих пор. Поскольку я был немного старше, в нашей совместной жизни происходило не так много ошибок. Я даже научился обсуждать проблемы. По крайней мере, иногда. Теперь благодаря жене и детям я так счастлив, что до сих пор не могу поверить в это. Я радуюсь каждому дню. Моя жизнь приносит мне огромное удовольствие. К тому же я наслаждаюсь великой роскошью: у меня есть возможность заниматься музыкой. И я даже получаю за это деньги. Сейчас я достиг большего, чем когда-то мечтал.

Теперь мне осталось научиться по-настоящему наслаждаться жизнью независимо от того, что я уже успел сделать, а что еще нет. Поэтому, если что-то действительно прекрасно, я стараюсь замечать это сразу, а не когда это прекрасное остается в прошлом. Еще, возможно, я учусь не размышлять так много обо всем. Особенно о болезнях и смерти. Хотелось бы в дальнейшем вовсе не задумываться об этом. Потому что недобрые вещи происходят снова и снова, независимо от того, мучили ли меня перед этим мысли о неприятностях или нет. Такие мысли только отравляют мои дни. Самое приятное – сейчас меня совершенно не волнует, что обо мне думают люди. Это существенно облегчает жизнь.

По этому поводу мне в голову приходит одна маленькая история, которую я когда-то прочитал. В ней один простой человек в своем родном городе Стамбуле на базаре встретил саму смерть.

Он ужасно испугался и побежал домой. Смерть смотрела на него с улыбкой, так, будто решила, что теперь настала и его очередь. Человек быстро упаковал все свои вещи и решил бежать. Он отправился в порт, из которого можно было покинуть город через Босфор. Прибыв на другую сторону пролива, он присоединился к группе контрабандистов, с которыми часом позже отправился в путь. Хорошо замаскировавшись, они долго ехали верхом, везя с собой ценные товары. Поздно вечером их заметили грабители, напали на них и всех убили. И тут этот человек снова встретил смерть. Та сказала ему: «Мой господин, я здесь, чтобы забрать тебя. Согласно договору, именно здесь назначена наша встреча. Я очень удивилась, увидев тебя сегодня в полдень в Стамбуле. Я подумала, что ты не успеешь добраться до места нашей встречи. И вот, видишь, все хорошо, ибо все случилось так, как и было суждено».

Возможно, это не совсем связано с наслаждением жизнью и размышлениями, но я считаю, что эта история хорошо показывает, что, как бы человек ни лез из кожи и ни считал, что делает что-то очень важное, в действительности все оказывается по-другому.

Иллюстрации

Вся моя жизнь – это балансирование между чрезмерной боязливостью и завышенной самооценкой. К счастью, в повседневной жизни шаг в неверном направлении хоть и доставляет трудности, но не приводит к смерти, как здесь, в Альпах. Во избежание подобных случаев, тут у меня есть цепь, за которую я могу держаться. Как и в реальной жизни, она ведет меня к моей семье и моим друзьям.

Качество этого изображения плохое, но зато это настоящая редкость, потому что здесь я занимаюсь спортом. Я делаю это перед концертом, чтобы немного разогреться, и, таким образом, не получить растяжение. Наращивание немалой мышечной массы при этом является приятным сопутствующим явлением.

Вот как можно представить себе жизнь писателя: в уютной обстановке сидеть на балконе с кружкой чая и спокойно писать на компьютере. Но как раз только что я был с группой в студии, а перед этим боялся идти в студию звукозаписи. Разумеется, в течение нескольких минут мне придется выгонять холод с балкона. Тут не поможет даже циновка на голове.

О пляже Танжера я знал только из песни группы Ideal (прим. пер.: Танжер – крупный портовый город в Марокко): «Секс в пустыне». Полагаю, вы никогда там не были. Но ведь Карл Мей тоже никогда не был в Америке. Во всяком случае, я был сильно взволнован, когда мы отправились на корабле в Марокко. Тогда морской берег произвел на меня большое впечатление, несмотря на то что я сидел на воспетом раскаленном, горячем солнце. Хотя гораздо приятнее тогда было находиться в кафе. Я делал то же самое, когда было и не так жарко.

Я отмечаю свой день рождения, как настоящий праздник. Как только я информирую всех о нем, то сразу начинаю получать прекрасные подарки.

Хотя с виду и не скажешь, но здесь я действительно плыву на старом судне по Ваннзее. Правда, я управлял только штурвалом и не нажимал многочисленных кнопок, но все прошло удачно.

Существует ли более прекрасное место, чем старая свалка металлолома? Я могу часами бродить среди машин, осыпая их комплиментами. Эти машины теперь уже больше никто не вывезет на дорогу. Возможно, именно в этом и заключается их привлекательность. Знание того, что у этих автомобилей жизнь уже позади, напоминает нам о собственном прошлом. Впрочем, гордость и элегантность и у автомобилей никто не сможет отнять.

В городе Роттердаме, особенно интересном в архитектурном плане, теперь устанавливаются еще и открытые наземные птичники. Таким образом, появилась возможность рассмотреть птицу прежде, чем купишь ее в супермаркете. И покупатели могут сами присмотреть себе кур – классическая беспроигрышная ситуация.

Для меня непостижимо, как работают отливы и приливы. Но движение вдоль этого канала оставило самые замечательные впечатления.

Когда я вижу корабль во льду, то всегда вспоминаю про экспедиции на Северный полюс, где корабли были пойманы в ледовый плен и постепенно разрушались. Должно быть, испытываешь странное чувство, когда в отсутствие воды можешь просто сойти с корабля. Этот корабль, скорее всего, не отправится на Северный полюс: он дойдет только до следующего разводного моста, который не сможет подняться, пока Нева покрыта льдом.

Как нарисовать обнаженную женщину, если я никогда ее не видел? Вернее, те, которых я видел, я пока не в состоянии созерцать спокойно. Зато Балтийское море я видел уже много раз, но оно получилось не лучше. По-видимому, я просто не умею рисовать.

Каждый гражданин ГДР умел сам ремонтировать свой «Трабант». Но я приобрел свой первый «Трабант» сразу после политических событий в стране, поэтому мне не хватало опыта. Проще было найти автосервис.

Я не всегда только беру, я умею и давать. На этом фото я только что с любовью упаковал подарок ко дню рождения и в этот момент сижу и обдумываю, добавить ли к нему еще цветочек.

Здесь я только что пришел с демонстрации 1 мая. В детстве я так редко бывал на Первомайской демонстрации, потому что мой отец принципиально использовал выходной день для поездки на огород. Немного позже я добровольно с моими чилийскими друзьями пошел на демонстрацию, потому что ко всему прочему там были жутко красивые девушки. По этой же причине я принимал участие еще и в чилийской театральной труппе. Мы даже выступали на фестивале политической песни. На заключительном мероприятии я стоял рядом с Микисом Теодоракисом, раскрывая рот под песню, которую я не знал, и наблюдал, как мои коммунистические друзья из Чили раскручивают и закручивают микрофоны.

По этой дороге каждое утро я бежал в школу. Причем в детстве я имел возможность наблюдать, как на заднем плане начинают возводить новостройки. Это внушало мне опасения, потому что дома должны были расположиться непосредственно на кладбище. Верхняя часть кладбища теперь преобразована в сквер, и родители радуются, когда их дети, поиграв там, приходят домой с маленькими косточками.

Чтобы увидеть подобные сцены, не нужно ехать в Нью-Йорк. Мне всегда говорили, что в автомобилях двигатель загореться не может, потому что он из металла, к тому же бензобак находится сзади, внизу. Когда я пришел, водитель уже покинул машину, поэтому я не смог его спросить, почему все же загорелась его машина.

У меня нет фото дошкольного периода, зато есть у моего брата. Это Dixi моего отца. Я узнаю его, а вот маленький мальчик может быть кем угодно. Но зачем моему отцу фотографировать чужих детей?

Я пошел в школу в Берлине, в районе Prenzlauer Berg. В этой школе, в Harrachov, мне тоже очень нравилось, потому что я, как и другие дети, мог ездить в эту школу на санках. Для самых маленьких детей использовались даже прогулочные коляски, такие высокие, с лыжами внизу. К сожалению, у меня нет их фото.

Вот что происходит, когда вы пытаетесь отобразить на картине слишком много тем. По дереву бежит муравей, а у солдата и дедушки кровотечение из носа. Но тут уже пожарная команда спешит на помощь. Да еще голая женщина, которая постоянно преследует мою голову.

Несложно понять, что автомобили очаровали меня еще в раннем детстве. На этой картинке узнаваем автомобиль Dixi моего отца. Его можно распознать по красным спицам в колесах. Правда, не думаю, что я действительно пережил грозу во время снегопада, потому что подобное природное явление бывает крайне редко.

Должно быть, это музей, в котором работала моя мама. Видимо, я неправильно понял, как изобразить трехмерное пространство. И, хотя я нарисовал диагональные линии, тем не менее, что-то пошло не так. Вместо этого я обратил свое внимание на дополнительный контраст в цветовой гамме.

А здесь я долго находился с родителями в походе и был счастлив. Картину я нарисовал уже позже, когда мы вернулись домой.

Этого мишку Тедди я должен был нарисовать, чтобы показать, что уже готов к школе. Для этого мне дали краску синего цвета. Думаю, они хотели проверить меня на способность к абстрактному мышлению, потому что ранее никогда я еще не видел голубого плюшевого мишку. Но, возможно, у них просто была только синяя краска. Не знаю, понятно ли это по картинке, но через некоторое время я был зачислен в школу.

Я всегда любил рисовать парусники, потому что это довольно просто, и сразу можно понять, о чем идет речь. Помимо этого, когда вы видите парусные суда, то испытываете страсть к путешествиям. Я использовал акварель, ведь судно тоже ходит по воде, поэтому рисунок производит впечатление реальности.

Я не знаю, почему морские сражения для мальчишек так увлекательны, но я находил их безумно захватывающими. В реальной жизни в роли пирата, я не пережил бы и двух минут.

Это обычный день с моей семьей. Мой отец едет впереди, я за ним, а сзади мой брат. Моя мама стоит в кустах и выглядит обеспокоенной. Я все еще очень живо помню свои ледяные руки и ноги. При торможении санок снег всегда заползал под штаны.

Западный пляж в Prerow – одно из самых красивых побережий, которые я знаю. Здесь часто делались фотографии для Sybille и восточного Vogue. Поскольку ни одна дорога не ведет к побережью, здесь действительно есть только те люди, которые более часа шли пешком или приехали сюда на велосипеде. Есть очень красивые рисунки этого места. Этот к ним не относится, но зато вы имеете возможность видеть, где я был.

Мне было легко разжечь чувства Хемингуэя на пустой арене для боя быков. Я закрыл там глаза и представил себе, что я бык. Правда, я мог бы сделать это и дома.

Это пригласительный билет на экскурсию на свалку, нарисованный моим отцом. Зачастую набиралась группа более 20 человек, которые к вечеру возвращались с большими пакетами в автомотрису абсолютно грязные, но счастливые. (прим. пер.: железнодорожный вагон с собственным двигателем).

Иногда я не знаю, где верх, а где низ. К счастью, в моем ухе есть небольшое озеро, которое компенсирует чувство равновесия. В противном случае я бы постоянно падал.

Это заброшенное колесо обозрения находится не в Берлине, в Plеnterwald, а в Самаре, но по настроению оно не отличается на случай, если вы вдруг захотите снять фильм с такой же декорацией. Такой парк развлечений, без людей, всегда имеет в себе что-то жуткое. Пожалуй, можно было бы упомянуть в названии фильма о призраке под колесом обозрения.

В четвертом классе мы должны были нарисовать картину на тему «Кем я хочу стать». В это время я уже играл на фортепиано, и, пожалуй, хотел стать музыкантом, но из-за большого количества клавиш не мог нарисовать пианино. Поэтому, вспомнив музыку Алана Уильсона (прим. пер.: Алан Уильсон – лидер и основной композитор американской блюзовой группы Canned Heat), я выбрал губную гармошку.

Предположительно, у меня есть русские предки. Вот почему я так много ем. В поисках своих предков я натолкнулся только на этого человека, который, правда, не выглядел так же восторженно, как я.

Такие уголки для меня – чистая поэзия. Раньше я думал, что такое бывает только в фильмах, но ведь для фильма они, прежде всего, должны существовать в реальности, чтобы затем уже там играли сцены. К сожалению, похоже, что весь этот квартал будет снесен.

Это знаменитый дворец Чаушеску. Но разрешается подойти только к этой стене. У меня не было возможности увидеть то место, где он был застрелен. Впрочем, я совсем не хотел видеть это место. Многочисленные пустые площади города напоминали мне Восточный Берлин, а на окраинах стояли разрушенные виллы в стиле модерн, которые были сказочно красивы. Как только в стране появятся деньги, они наверняка будут снесены, чтобы на их месте построить новые особняки.

Преимущество моего Casios состояло в том, что он был маленький и легкий. Кроме того, в нем был установлен небольшой усилитель с динамиком, поэтому со вставленными аккумуляторами я мог играть где угодно. В более новых моделях, так называемых Tischhupen, отсек для аккумуляторов уже отсутствовал.

Репутация немцев за рубежом зачастую лучше, чем вы думаете. Эта замечательная автомастерская находится в Сиэтле, недалеко от музея Курта Кобейна, где вы можете увидеть его зеленую водолазку.

Этот человек на сцене – должно быть, я. В то время я уже начал осознавать, что клавишники выглядят не так уж хорошо, и повесил на себя гитару. А еще я положил свои очки рядом с акустической колонкой. Однако я не могу объяснить, почему на колонках стоят Zorro и почему должна вмешаться полиция. Вероятно, я много раз это видел.

Моя классная комната выглядела не настолько тоскливо, но все же у меня мало хороших воспоминаний о школьных годах, хотя меня и не били. То есть было дело. Дважды. Но на самом деле я это заслужил, потому что был чересчур дерзким и не понимал, что это скверно. А однажды на столе я нарисовал циркулем грампластинку. Дорожку за дорожкой. Так ездило острие циркуля. Таким образом, я просто хотел сделать пластинку. Потом за это я должен был отдраить все парты в классной комнате.

Рассказывая так много о моей кошке, я хочу показать ее здесь. Вот почему мы с ней сделали селфи. Прямо сейчас я пишу то место книги, где собираюсь рассказать, как в школе на своей парте я пробую нацарапать, как будут выглядеть названия моих будущих групп.

Кошки нравятся мне гораздо больше, чем собаки. Когда умерла моя первая кошка, я почувствовал себя очень одиноким и расспросил всех своих друзей, знают ли они, где можно достать новую кошку. Тогда друг сказал мне, что у него для меня есть кот, абсолютный альфа-самец. Когда я захотел его забрать, этот кот оказался очень худенькой кошечкой. Не прошло и года, как она, повзрослев, начала приносить кошачью закуску, одна из которых в мучениях скончалась в моей форточке.

Вы не можете обвинить меня в том, что я не осознавал свою проблему с алкоголем. Но вместо того, чтобы что-то предпринять, я делал из этого песню. Просто тогда я придерживался предрассудков об артистах, хотя ощущал себя скорее не артистом, а суффи.

Хоть я и не приложил особого усилия к этому автопортрету, он получился довольно неплохо. Воротник стойкой был мне очень неприятен, потому что он был тяжел, и на него цеплялась грязь. Однако с окладистой бородой дела обстоят еще хуже. Я был очень далек от своего идеала. Я с удовольствием выглядел бы настоящим панком с черными волосами и с колючим взглядом обрисованных черным цветом глаз.

Для меня всегда непросто выйти утром из дома, но когда он стоит на побережье, стимул выйти, конечно же, больше. Хоть я и домашний тип, свежий воздух очень важен для меня.

Когда вы едите, ни в коем случае нельзя фотографироваться, потому что рот всегда выглядит смешно. Поэтому модели при рекламе еды либо держат рот открытым, либо улыбаются.

Из-за своего страха летать я пытался покрывать большие расстояния обратного пути на корабле, но это не всегда удавалось. Когда я на Сицилии собрался сесть на корабль до Мальты, я понял, что это займет у меня четыре месяца. Здесь я направляюсь в Марокко только ради развлечения – покурить травку. Но получил только кус-кус.

Я люблю старые бензоколонки так же, как автомобили. Эта находится в зоне радиовещания ГДР, на Nalepastrae. Здесь находилось берлинское радио, а также радиоканал DT64, включавший в себя замечательную студию-зал, в которой записывался наш диск Reise, Reise. Теперь вся территория выглядит, как эта бензоколонка.

Мой английский ужасен. Loser написан не с «оо»? Значит Loser? Или это имеет какое-либо отношение к тому, чтобы быть свободным? (прим. пер.: lose – свободный, нем. яз.). Я пытался сделать селфи с этой надписью, но по каким-то соображениям не стал. Так что я не Loser (не неудачник).

В подобных приятных ситуациях не имеет значения, что пиво безалкогольное. Я почистил и вернул автобус, который одалживал для турецкого фестиваля. Здесь я уже ушел и слушал Monrose. Турецкие хип-хоп-группы понравились мне еще больше. А сейчас я немедленно брошусь в Балтийское море.

«Не смотри на клавиши!» – писала учительница по фортепиано мне на нотах. Но я не читал это, потому что не смотрел в ноты, а смотрел на клавиши.

Я с гордостью носил свою рубашку мясника, хотя благодаря этому был автоматически присоединен к Peace Nickels. Так назывались фанаты блюза в никелевых очках. Я был вынужден долго упрашивать своего отца, чтобы он подарил мне свои старые очки. Шейный платок я носил постоянно, потому что всегда боялся боли в горле. Здесь я как раз играю на своем органе Weltmeister. В качестве усилителя я приносил в комнату кухонный радиоприемник родителей. Мои маленькие бутылочки слушают с благоговением.

Это город моей мечты, потому что я очень люблю есть Currywurst (колбасу с карри). Еще в детстве я был в восторге от истории о Schlaraffenland (прим. пер.: Шлараффенланд – вымышленная земля в немецких сказках, где живут лентяи. Буквально: страна ленивых обезьян). Особенно от того, что вы должны есть манную кашу, чтобы туда добраться. Я представлял себе очень реально, как я на корточках сижу в маленьком тоннеле и ложкой скребу по его стенам.

Здесь мне показалось, что это может выглядеть, будто я солдат, обороняющий Будапешт. Но больше это похоже на то, что какой-то чокнутый турист уселся за пушку.

Мне здесь очень понравилось то, что не видно, где заканчивается корабль и начинается дом. Я представлял себе, как живу в плавучем доме, но понимал, что там очень тесно, и я постоянно бился бы головой о потолок. Тут надо тщательно взвешивать все «за» и «против». Вот только у меня нет плавучего дома, в котором я мог бы жить.

В этой маленькой хижине жила еще моя бабушка. Мне было бы интересно узнать, как она сумела сделать так, что ее дом не был снесен, ведь нет ничего в этом городе, что указывало бы на охрану действующих исторических памятников.

Для пианиста важно ежедневно практиковаться. Я всегда нахожу подходящее место. Главное, чтобы не мерзли пальцы.

Это была моя официальная фотография на паспорт. Она абсолютно не соответствовала моему самовосприятию. Я видел себя более, чем жестким панком. Несмотря на это у меня все же действительно было тогда хорошее настроение.

В Бухаресте есть еще настоящие машины с водой. Они напоминают мне о моем детстве, когда летом эти грузовики разбрызгивали по улицам влагу, чтобы было не так пыльно. Когда мы видели такую машину, то бежали к ней, чтобы наши ноги попали под «душ».

Когда мы путешествовали, то взбирались на каждую охотничью вышку в ожидании, что наш отец устроит нам перекус. Но этот рисунок возник после велосипедной прогулки. После нее мы получили от нашей бабушки фломастеры – и ничего не мешало появиться этой картинке. Когда первые фломастеры опустели, остальные уже тоже потеряли свою привлекательность и высыхали в коробке.

Здесь я на своем первом концерте. Непосвященные даже не заметили, что я панк, но мне понадобился целый час на то, чтобы в итоге начать так выглядеть. Здесь я играю первую песню и при этом вижу, что барабанщик еще сидит на сцене. Спустя 35 лет я все еще играю в спортивных залах.

Это мой Casio, но уже второй. На первом в качестве басовых были такие маленькие клавиши, в то время как здесь я мог решать, хочу ли я отделения баса при помощи левого регулятора. Хотя, собственно говоря, это настольный вариант, но я снова и снова удивлялся, насколько хорошо звучит Casio. Я называл его сердцем Feeling B. Правда, другие участники группы не знают об этом.

Песня Walk on the Wild Side так нравилась мне, что я тоже хотел играть ее. Так что я слушал кассету с этой песней снова и снова, пытаясь различить на слух текст и записать его. При пении я шепелявил таким образом, что никому не бросалось в глаза, что я не имел никакого понятия, о чем пел. Я до сих пор не знаю, о чем идет речь в этой песне.

Я никогда не понимал, почему гитары так похожи. Ведь у АBBА была звездная гитара. Потом мы с друзьями выдумали несколько гитарных форм. Когда я состарюсь, то, может быть, смастерю несколько из них. При рисовании я обращал внимание на то, чтобы на них действительно можно было играть.

Я не люблю играть на фортепиано, когда меня кто-нибудь слушает. Но в тот вечер концерт был уже позади, и после такого большого количества выпитого пива это меня больше не смущало. В тот вечер съемочная группа кинокомпании DEFA приняла решение о нашем участии в фильме «Шопот и крики». Такие вечера не забываются никогда.

Это наш автобус. Он стоит в Варшаве перед клубом Remont. Здесь у нас первый концерт в этом городе. Мы оставили свой автобус перед клубом просто потому, что мы в нем жили, и, пожалуй, иначе мы бы его просто не нашли. Наш солист на всякий случай спал днем. Накануне ночью меня вырвало прямо на него, потому что я не успел достаточно быстро покинуть автобус. Кто-то из наших повесил к окну марихуану, и ее воздействие затмило все, что мы помнили из Берлина.

Это классическое фото группы. Группа называется «Турист». Сначала я собирал группу, потом подыскивал ей название и делал фото, а потом обдумывал, какую музыку мы можем играть. В большинстве случаев или не находилось времени, или постепенно забывалось, что мы – новая группа.

Я люблю Варшаву с нашего первого приезда туда. Тогда еще действовало военное положение, и во всем городе мы были единственными с Востока. Каждое утро нам приносили запеканку – это своего рода багет с сыром, грибами, кетчупом и чили. Затем мы шли в молочный бар, где были яичница, борщ и галушки. Вечером мы шли на концерт. Я никогда прежде не был в городе, где проходило столько интересных концертов, как в Варшаве. Жители Варшавы живут музыкой и шнапсом. Когда мы там были, нигде не разливали алкоголь до 13 часов. Несмотря на это в утренние часы я никогда не видел столько валяющихся вокруг пьяных. Около часа открывались пивные, а около двух все были с пивом. Потом говорили: «Pivo brak» (в переводе с польского – «мало пива»).

Даже если здесь я играю на гитаре песню Элвиса Пресли Fever, это совсем не значит, что я могу играть на гитаре.

Концерты с Happy Srtaps всегда проходили особенно весело. Так как у меня в то время не было подставки под клавиши, я садился и клал свой Casio на колени.

Естественно, мы полагали, что очень оригинальны с названиями наших групп. Мы назывались Die Magdalene Keibel Combo, или Frigitte Hodenhorst Mundschenk.

Существует не так уж много занятий, которые позволяли бы мне снимать напряжение эффективнее, чем игра на барабанах. Для этого я спускаюсь в подвал и заодно могу смотреть, как там развивается плесень. Когда соседи жалуются, я говорю, что это шумят дети, которые пытаются обнаружить у себя способности и развить их.

Еще с юности я страстно люблю носить рабочие рубашки, которые существовали в ГДР. Они привозились из Китая и были на 100 % из хлопка. Однако чтобы сейчас подобрать соответствующую расцветку рубашки, я должен ехать в Марокко.

Во время последних туров мы с женой на длительное время были разлучены и общались по скайпу. Из-за больших расстояний и плохой сети Интернет в гостиничных номерах приходили вот такие замечательные картинки.

Если бы мы не хотели встретиться с нашими уехавшими друзьями, я бы, наверное, никогда не попал в Чехию. Причем это путешествие оказалось замечательным. Крконоше (прим. пер.: Кркноше – Исполиновы горы – горный массив на территории Польши и Чехии) казался мне таким же диким, как Альпы, и поэтому я люблю ездить туда снова и снова.

Мне нравится летать на концерты с небольшим количеством багажа. Так, мне удалось взять с собой на восьминедельный тур в Америку только картонную сумку. Однако позже в этом состязании я был побежден нашим басистом, потому что он взял с собой на студийную сессию в Швецию лишь книгу и зубную щетку в кармане пиджака. А теперь, в последнем туре, мы играли настоящую фортепианную пьесу, и я очень смущался, когда наступал мой проигрыш. Вот почему я постоянно практиковался в гостиничном номере, и все вокруг мгновенно идентифицировали меня как клавишника. И я стал узнаваем.

Когда я был молод, вопрос о езде на мопеде не вставал: это казалось моей матери слишком опасным. Я и сам тоже очень боялся травм. Но некоторое время спустя несколько моих знакомых зарегистрировались на получение прав на вождение мотоцикла, и им не хватало одного человека для формирования группы. Так я научился ездить на мотоцикле. Во время обучения вождению я по-настоящему познакомился с Западным Берлином и удивился, насколько велик мой город. И повсюду живут люди. К сожалению, я не испытал удовольствия от езды на мотоцикле, ведь я даже не мог брать с собой багаж. Потом я немного поездил вокруг на мопеде, при этом чувствуя себя тринадцатилетним.

Когда я делал эту фотографию, то представлял себе, что я – великан, а передо мной между редкими деревьями лежат валуны. Впечатление усиливается еще и тем, что небо находится так низко. С другой стороны большая конюшня выглядит, как макет. Иногда я совершенно теряю чувство реальности. В любом случае, не имеет значения, насколько велики эти камни на самом деле.

Думаю, хорошо, если бы вокруг меня было много детей, но одевать детей в зимние каникулы занимает столько времени, что потом собственно можно их сразу начать раздевать, потому что уже наступило обеденное время. Именно зимой, когда дни такие короткие.

Даже среди самых суетных мегаполисов есть островки покоя и красоты. Когда тепло так же, как здесь, и сохнет белье, прежде чем снова стать грязным.

В детстве мне часто рассказывали о движущихся дюнах. Мне казалось это очень интересным, и я представлял себе, как они бродят по стране. Потом мы с группой направились в Польшу, потому что дюны должны были быть там, но не нашли их. Совсем недавно, в Португалии, после концерта у нас выдался свободный день. Теперь я знаю, что дюны действительно существуют. И теперь я знаю, что имел в виду мой приятель, когда сказал, что мой «Мерседес» разгоняется, как движущаяся дюна.

Этот автосервис демонстрирует, насколько богаты идеями автослесари. Слово Auspuh(прим. пер.: в переводе с сербского – выхлопная система, выхлопная труба) на вывеске бьет по голове. Белград – вообще потрясающий город.

Реклама этого заведения в Лилиентале выглядела так заманчиво, что я сразу же решил здесь покушать. Но прежде я хотел испытать, что такое быть официантом. Мне понравилось, но, вероятно, это было связано с тем, что мне не пришлось общаться с клиентами.

Я не видел фильм «Ведьма из Блэр», но могу его себе представить. Кстати, в лесу гораздо меньше опасностей, чем в городе. Именно в Германии лес является, пожалуй, самым безопасным местом. Наверное более рискованно было снимать фильм такой шатающейся камерой, поэтому, по крайней мере, следовало пристегиваться.

При покупке дома вы должны соблюдать три критерия: расположение, расположение и расположение. Этот замечательный объект расположен на побережье, к югу от Лос-Анджелеса. Правда, он уже ветхий, но что меня удивило, так это то, что он принадлежал Чарли Чаплину. Можно ли вернуть то время с шумными вечеринками? Хочешь ли ты этого вообще? Лично я предпочитаю оставаться жить в Берлине.

Я чуть не заблудился. Но потом появился этот щит – и я нашел дорогу обратно, в центр. Собственно, бегал я тогда в Осло.

Здесь бывал Нил Янг (прим. пер.: канадский певец и автор песен, гитарист, режиссер нескольких фильмов). Но не прямо в этой лодке, а в этом городе. Посередине пустыря стоят несколько новых домов, окруженных одноквартирными домами. У реки стоят беззубые индейцы с бутылками из-под шнапса и радуются, когда кто-то приезжает. Этим кем-то в этот раз был я.

Плавающие драконы? Каждый день они стояли в гавани Балтимора и напрасно поджидали гостей. В двух кварталах отсюда стоят наркоторговцы, которые, в свою очередь, не могут пожаловаться на отсутствие клиентуры. Во время прогулки в центр города я понял, что они позади меня, и пошел тогда через обычные, жилые, кварталы. Во всяком случае, я так подумал. Местные подсобные рабочие (помощники) были крайне напуганы, когда я рассказал им, где именно прошел, хотя мне показалось, что там очень спокойно.

Объектив моего мобильного телефона немного грязный, поэтому некоторые фотографии нечеткие. Но в этот день действительно был туман. Я увидел эту машину на автостоянке. Я не мог рассмотреть, собирался ли тот мужчина переезжать или пребывал в отпуске. Я представил себе лица сотрудников немецкой дорожной полиции, когда они увидят эту машину.

Накануне переворота в стране несколько моих друзей переехали в поместье в Мекленбурге. Собственно, мы собирались построить там дом, но не смогли этого сделать полностью. Мы успели обустроить только одну комнату, а оставшиеся остались без отделки. Когда шел дождь, мы уютно устраивались на полу, клали перед собой бумагу и рисовали. Эта машина – мой «Мерседес».

В этой картине я отобразил свое сновидение. Для этого мне не требовались наркотики. Впрочем, я не знаю, что мне делать с этой картиной.

Когда я был в Каире, то не мог ночами спать, потому что меня кусали маленькие, мерзкие комары. Раньше я думал, что комары и москиты – совершенно разные звери, но сейчас я полагаю, что для обозначения одного и того же насекомого существуют два разных слова. Вдобавок, в Каире непрерывно гудели автомобили. Небоскребы находились в полуразрушенном состоянии, и на крышах люди продолжали возводить новые жилища, но уже из строительного мусора. Некоторые дома так и не были построены окончательно. Все это я попытался запечатлеть на рисунке.

Эту модель «Форд Мустанг» 1966 года выпуска я изготовил на заводе «Форд» в Детройте сам. И хотя я никак не мог повлиять на станок, именно моя деталь оказалась в браке. Это еще раз подтвердило мое желание не работать в качестве слесаря-инструментальщика.

Я специально сфотографировал эту машину сзади, потому что думаю, что именно так она выглядит лучше. Но я предпочитаю не делать подобное с людьми. Кстати, такие модели Donnervogel («Буревестник») 1961 года выпуска еще существуют. Причем, я нахожу их более изящными, чем «Мустанг».

Не нужно идти очень далеко, чтобы отыскать настоящие сокровища. Эти три автомобиля стоят в пригороде Берлина. Тогда меня раздирали чувства. С одной стороны, для меня было очень печально увидеть, как гниют эти автомобили, а с другой стороны, реставрация намного превышает их реальную стоимость, что означало бы финансовое самоубийство. По крайней мере, я просто сделал фото.

Citroen DS еще в ГДР был моей мечтой, правда, тогда я еще не знал, какие проблемы скрываются в его гидравлической системе. В 1990 году в Стокгольме я увидел этот DS Break и был совершенно ошеломлен, потому что на первый взгляд он не похож на Citroen. Это же не Porsche Kombi.

Это та часть Балтимора, где снимали The Wire (прим. пер.: «Прослушка» – американская телевизионная полицейская драма, действие которой происходит в Балтиморе и его окрестностях). Этот «Мерседес» так хорошо вписывается по цвету, будто он специально был разработан для этого города. В Германии я еще никогда не видел модели этого купе в таком цвете.

У меня складывается такое чувство, что в Канаде TV (прим. пер.: организации по техническому надзору) воспринимаются не так серьезно, как у нас. Собственно, это страна моей мечты. Когда я жил в Виннипеге, то, как правило, привозил ремонтировать свою машину к Али. Или он торговал машинами? Я не мог спросить его, почему на его улице часами не видно людей, хотя это было еще до наступления темноты.

Эта модель «Фрод Мустанг» осталась у меня после посещения завода «Форд» в Детройте. Это всего лишь упаковка, внутри которой был картофель фри. Я просто спросил у продавца, могу ли получить автомобиль без картофеля, – и она действительно подарила его мне. Вторую марку я вытащил из корзины для бумаг. Это был очень удачный день.

Когда в Балтиморе я увидел этот автомобиль, то пришел в полный восторг, ведь его форма была замечательна, а лаковое покрытие после ветра и солнца было полностью потускневшим. Но при тщательном рассмотрении я понял, что матовость лака была с большим старанием произведена искусственно. В Америке не все настоящее.

Стокгольм является одним из самых красивых городов, и я знаю это, потому что там, где много воды, есть много старых кораблей. А то, что здесь к ним присоединилась еще и старая «Вольво», – особая удача.

В этот замечательный зал мы стремились перетащить наши автомобили. Внутри него уже был выстроен офис и даже подведен свет. Я даже уже показывал этот зал. Именно так я представлял себе нашу новую компанию. В действительности же здесь я только пытался продавать свои машины, а потом уже и стоимость отделки обесценилась.

Так выглядит автосервис в Америке. Просто крашеные крипичи. Это воскресный день. Но этот автосервис не в Америке, а в Канаде, хотя с континента это выглядит так же, как в Америке.

Во время своих прогулок я всегда с удовольствием отыскиваю автомастерские. Расположение духа в таких гаражах во всем мире одинаково захватывающе, хотя они и не придерживаются того, что обещано на вывесках.

Здесь можно увидеть последствия упадка автопрома. Всего несколько лет назад мы играли в этом зале. Тогда он только что открылся. Когда мы снова вернулись сюда два года назад, он уже был разрушен. Так выглядит весь Детройт.

Так автомобили загружаются и едут до тех пор, пока их не продадут. Но чем еще они должны были быть для меня? Когда разговор заходил об автомобилях или конкретно переходил на «Чайку», я мог сказать: такая у меня тоже есть. На этом в большинстве случаев разговор был закончен. И поэтому мои заботы ушли вместе с этим транспортером. Я вкладывал в автомобили не все свои деньги, и что-то давал людям и организациям, которые нуждались в них. Это может прозвучать странно, но я становился очень счастливым, когда понимал, что могу кому-то помочь.

Возможно, «Мерседес» является воплощением капитализма, но я чувствую себя в нем в безопасности.

Это изображение выглядит, как рекламное фото начала 80-х годов. Впрочем, здесь оно выглядит намного четче. На мой взгляд, это лучший автомобиль, который был когда-либо разработан: «Мерседес» 123, 230 TE.

Вот так быстро все может закончиться. Только что у меня был прекрасный автомобиль, а через несколько секунд здесь стоит развалина, восстановление которой намного превышает ее реальную стоимость. Что делать с полностью деформированной рамой? Я позволил себе восстановить этот автомобиль, потому что на протяжении многих лет мы пережили с ним так много замечательных вещей, что теперь это просто не может закончиться на свалке металлолома. Впрочем, теперь я лучше знаю правила поворотов с главной дороги.

С помощью этих моделей я имитировал распределение автомобилей в нашем новом демонстрационном зале. Эти модели было не так просто достать. Я приобрел у старьевщика пакет с моделями «Вартбурга», которые, вероятнее всего, предназначались для модельной железной дороги. Теперь же я радуюсь своим маленьким автомобилям и размещаю их по всему дому.

Интересно, если это называется Lockerroom (прим. пер.: Lockerroom – раздевалка, англ.), потому что вы там расслабляетесь или потому что вас туда заманили, и комната теперь закрыта (игра слов нем. и англ.)?

Когда я вошел в этот номер отеля, то немного смутился, не оказался ли я в крематории. Иногда бывает, что музыкантов разыгрывают скрытой камерой, поэтому достаточно легко попасть впросак.

Это фабрика кондитерских изделий. Так как она находится в Миннеаполисе, откуда произошел Принс, то здесь, наверное, производились и роли Принса.

Когда я ехал на автобусе из Нью-Йорка в Бостон на наше судебное разбирательство, то разговорился с сидящей рядом женщиной. Я думаю, что она приехала из Мексики и не очень хорошо понимала, насколько плохо я говорю по-английски. Когда она спросила меня, где я живу, я, конечно, сказал, что я из Берлина. На что она взволнованно закричала: «Тогда вам нужно выйти прямо сейчас! Немедленно сообщите водителю!»

Для того чтобы понять свою лошадь, я сам должен был влезть в роль лошади. Тогда я понял, что не так уж просто понять жизнь лошади. И я познакомился с группой единомышленников, через которую позже открыл для себя, что для людей такие изыскания стали одним из видов эротической игры.

Прелесть общения с лошадью состоит в том, что вы при этом тоже сами очень много двигаетесь. Я могу вспомнить самые замечательные прогулки, которые я никогда не делал без лошади.

То, что выглядит здесь так торжественно, в действительности является презренным торговым центром недалеко от Вены. Точнее выражаясь, это – аутлет, где предположительно хорошие вещи спускаются по дешевке. Конечно же, для нас, братьев по оружию, это место наиболее подходит для того, чтобы убить время до концерта.

На лошадей не очень благоприятно действует нахождение зимой в отапливаемых помещениях. Гораздо лучше они чувствуют себя на открытом воздухе, где для них имеется небольшое укрытие и где не промокнет корм. Но время от времени они заходят и в дом.

В моих воспоминаниях эта куртка выглядела гораздо лучше, чем на этом фото. Здесь я только что решил резко повернуть в сторону сельской жизни. Только что овчарня была поглощена огнем. Да и овец у меня тоже не было.

Это не моя кошка, потому что она не могла приехать в Белград так же быстро, как я. Но выглядит она так же, как моя.

Этот «Опель» стоит перед заброшенным участком в Тюрингском лесу. До сих пор никто не может мне ответить, кому принадлежит этот автомобиль, поэтому раз в год во время пешей прогулки я навещаю его и посматриваю, как у него дела.

Я бы никогда не купил такой автомобиль. Или купил бы через столько лет, когда этот «Корвет» будет считаться уже старым. Мы арендовали его в Лас-Вегасе, потому что перед концертом у нас было много свободного времени, а болтаться по Лас-Вегасу – не самое веселое развлечение. Мы собрались поехать в Долину Смерти, но, не доехав до нее несколько миль, заблудились и много часов кружили по гравийным дорогам. Так что мы не смогли определить, доставляет ли удовольствие езда на такой машине. Да еще арендодатель потребовал оплатить немалый штраф, потому что после нашей поездки автомобиль должен был сначала попасть на автомойку.

Я всегда испытывал большую слабость к женщинам в форме. В Лукау я даже встретился с теми, кто не только не убежал, когда я пришел, но и с удовольствием со мной сфотографировался. Правда, у них было не очень-то прибрано. Редко бывает, когда все самое лучшее приходит одновременно.

Я проиграл пари и должен был сфотографироваться с Дитером Боленом. Но он очень легко пошел на это, и уже через несколько тревожных для меня секунд все было забыто. В тот вечер я должен был сфотографироваться еще и с Капитаном Джеком, но он вскоре после этого умер, и теперь уже никто больше не узнает его имени.

Это Die Antwoord. Думаю, что в целом название удачное, потому что тогда у меня сразу возник вопрос, и я спросил, на что группа отвечает или хочет ответить. Конечно же, это просто потрясающая группа.

Действительно дурная привычка говорить по телефону, когда находишься на природе. Но в те времена обладать мобильным телефоном было круто, и поэтому я вытаскивал его чаще, чем это было необходимо, чтобы объявить, где я сейчас нахожусь. Из-за шапки, которая как раз тут на мне надета, меня перепутали с басистом из группы R.E.M. Хороший вкус не имеет границ.

Из-за жуткого страха перед полетом последующая поездка в автобусе аэропорта становилась для меня чистейшим облегчением. Правда, зачастую это время доставляло мне страшнейшее мучение, потому что в большинстве случаев мне было необходимо сходить в туалет, а автобус всегда медлил или ему приходилось ждать, пока отойдут самолеты. Довольно часто вокруг меня возникает очень много свободного пространства.

Если вы хотите дожить до старости здоровым человеком, то очень важно в достаточном количестве пить. А чтобы не замерзнуть, рекомендуется использовать «метод лука» (прим. пер.: аналог русского «одеться как капуста» – “Zwiebelmethode”). Помимо этого вам понадобится только лишь определенный уровень отличного настроения.

Этот день таил для меня некоторые разочарования. Бульвар Sunset оказался не более чем шестиполосной магистралью между коттеджами. Кроме того, в своих шикарных сабо я до крови стер ноги. Я стою перед Домом Блюза, который скорее похож на барак 20-х годов. Я полагал, что замечательная Мадди Уотерс давала здесь свои первые концерты, но он был открыт всего полгода назад. Когда я спросил, могу ли получить билет на концерт Джона Ли Хукера, продавец долго смеялся. Напрасно было спрашивать и про Кита Ричардса. За несколько лет до этого я уже как-то пытался сходить на концерт Хукера. Тогда все билеты оказались распроданы, а вскоре после политических перемен в стране на черном рынке они стали уже по 150 марок. Когда мне наконец-то удалось достать билет, концерт отменили, потому что Хукер заболел. Вскоре после этого он умер. Так что мне так и не довелось увидеть своего великого кумира.

Я иду к парикмахеру. Мы начинаем репетировать наш тур, и мне хотелось бы избежать возгорания во время концерта. Поэтому я позволю себе состричь волосы в торговом пассаже. Это тоже труд.

Когда с ретроавтомобилями дело дальше не пошло, я предпочел вернуться на фирму отца. Вот почему я покинул Берлин.

Иногда в моей памяти что-то расплывается. По-видимому, как раз здесь я работаю в качестве шофера в компании, занимающейся ретроавтомобилями.

Около этой настенной картины мне пришлось вспомнить детство, хотя я не имел никакого отношения к ее окрашиванию. Когда я хочу вспомнить свое детство, на помощь мне приходит поездка на восток. Прежде всего, запах угольной печи заставляет меня почувствовать себя, как прежде, молодым.

Вот к таким восхитительным местам я прихожу, когда просто следую вдоль русла ручья. К сожалению, на этой фабрике уже больше ничего не производится, поэтому она постепенно теряет свою силу. Было бы неплохо, если бы сюда приехали художники или еще что-то произошло, но это маловероятно, потому что место это довольно глухое.

Как настоящая рок-звезда, я искал для себя такое хобби, где мог бы потратить очень много денег на дорогостоящее снаряжение. Я стал серфером. 2010 год принес мне звание чемпиона мира. И это при полном штиле!

Эта ракета стояла или стоит в Самаре, потому что там находилось предприятие, где конструировались советские ракеты. Теперь там все закрыто, и во время своей прогулки я не смог приобрести для себя даже кофе. Но зато на фото ракета еще на своем месте.

Примечания

1

Ежемесячный музыкальный журнал, основной тематикой которого является музыка в стиле хеви-метал. Журнал впервые появился в Германии в 1984 году, выходит также в Великобритании и Испании. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Город в Германии, в земле Бранденбург, известный своей средневековой крепостью Айзенхардт.

3

Слон, персонаж немецких детских радиоспектаклей и мультфильмов.

4

Район Берлина, раньше был независимым городским округом, но после административной реформы 2001 года объединен с другими северо-восточными районами в новый, самый большой по численности населения административный округ Берлина – Панков.

5

«Роща Фридриха», административный район Берлина, где находится одноименный городской парк.

6

Разразившийся политический скандал, вызванный рядом критических статей журнала Der Spiegel, посвященных коррупции в министерстве обороны ФРГ.

7

Традиционный в Германии подарок родителей первокласснику – большой бумажный кулек, наполненный сладостями и небольшими подарками.

8

Американский певец и композитор-песенник, ключевая фигура в музыке кантри, один из самых влиятельных музыкантов XX века.

9

Американский автор-исполнитель, «отец современной музыки кантри». За пять лет активной музыкальной карьеры, прерванной смертью в 29-летнем возрасте, Уильямс написал большое число песен, определивших облик музыки кантри.

10

Лесной массив в земле Бранденбург, в 65 километрах на северо-восток от Берлина.

11

Организация «Свободная немецкая молодежь», аналог советского комсомола.

12

Министерство госбезопасности ГДР, тайная полиция.

13

День Республики, национальный праздник в день образования ГДР.

14

Фамилии переводятся с немецкого как «треска» и «судак».

15

Австралийская рок-группа, сформированная в Сиднее в 1973 году выходцами из Шотландии, братьями Малькольмом и Ангусом Янгами, часто рассматривается как пионер хард-рока и хеви-метала. Сами же музыканты классифицировали свою музыку как рок-н-ролл.

16

Британская рок-группа, создана в 1967 году. Лидер коллектива Иэн Андерсон стал первым рок-музыкантом, регулярно использующим флейту. Группа начинала с исполнения блюз-рока, однако вскоре в их музыке появились влияния фолка, джаза и классической музыки.

17

Шведский музыкальный квартет, существовавший в 1972–1982 годах и названный по первым буквам имен исполнителей: Агнета Фельтског, Бьорн Ульвеус, Бенни Андерссон, Анни-Фрид Лингстад. Является одним из наиболее успешных коллективов за всю историю популярной музыки и самым успешным из созданных в Скандинавии.

18

The Rolling Stones – британская рок-группа, образовавшаяся в 1962 году и многие годы соперничавшая по популярности с The Beatles. The Rolling Stones, ставшие важной частью «Британского вторжения», считаются одной из самых влиятельных и успешных групп в истории рока.

19

Джон Ли Хукер (1917–2001) – американский блюзовый певец, гитарист. Его творчество оказало существенное влияние на развитие поп-музыки второй половины XX века, блюза в особенности.

20

Район Берлина.

21

The Doors – американская рок-группа, созданная в 1965 году, оказавшая сильное влияние на культуру и искусство 1960-х годов. Загадочные тексты песен и яркий образ вокалиста группы Джима Моррисона сделали ее едва ли не самой знаменитой группой своего времени.

22

Организация по техническому надзору.

23

Национальная народная армия.

24

Erweiterte Oberschule – полная средняя общеобразовательная школа, после которой можно было получить аттестат.

25

Осевой многолезвийный инструмент для создания и обработки внутренней резьбы.

26

Автомобиль марки Trabant.

27

Крупнейшая швейцарская пивоварня.

28

Дэвид Боуи (1947–2016) – британский рок-певец и автор песен, а также продюсер, звукорежиссер, художник и актер.

29

Модель BMW.

30

Город в Тюрингии.

31

Довоенная малолитражка DKW F8.

32

Разновидность безналичных расчетов, проводимых банками и сберегательными кассами путем перечисления сумм с одного счета на другой.

33

Майленверк – большой гаражно-выставочный центр в Берлине, где автовладельцы держат классические автомобили. Здесь же дорогостоящие старые машины продаются и сдаются в аренду, а также обслуживаются и ремонтируются.

34

Немецкий музыкант, телеведущий и актер (1946–2016).

35

Джон Саймон Ричи (1957–1979), более известный как Сид Вишес, – британский музыкант, басист панк-рок-группы Sex Pistols.

36

Югославский (ныне словенский) музыкальный коллектив, один из самых известных, работающий в стиле индастриал. В музыке и концертных выступлениях группа использует стилистику милитаризма и тоталитаризма.

37

Британский радиоведущий и диск-жокей, кавалер ордена Британской империи, один из самых авторитетных экспертов в области современной музыки, оказавший огромное влияние на ход ее развития.

38

Ежегодная церемония вручения музыкальных наград, основанная телеканалом MTV.

39

Американская рок-группа, созданная в 1980 году. Один из наиболее важных и авторитетных коллективов, оказавших влияние на альтернативный рок.

40

Австралийский рок-музыкант, поэт, писатель, автор музыки к фильмам, сценарист.

Content

Кристиан «Флаке» Лоренц
Долбящий клавиши

Иллюстрации

Примечания