Эмма Скотт

Сейчас и навечно

Посвящается

Тем, кто ведет тайные сражения: не позволяйте свету внутри погаснуть. Эта книга для вас.

Emma Scott

FOREVER RIGHT NOW

Copyright © 2017 Emma Scott

Cover design: © Sandra Taufer Grafikdesign

Cover image: © Shutterstock.com (ChunnapaStudio, Klavdiya Krinichnaya, motion_dmitriy, Africa Studio)

© Силаева Ж., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Благодарности

Написание книги – это довольно уединенное занятие, но лишь до тех пор, пока вы не отправите рукопись первому человеку, который прочтет ее. После этого она внезапно становится слишком неподъемной для автора, чтобы нести эту ношу в одиночку. Я вечно буду благодарна следующим людям за то, что помогли мне «протащить книгу через горы» и явить ее всему миру. Я бы никогда не справилась без вас: Анджела Шокли, Джой Крибель-Садовски, Кэтлин Рипли, Жаннин Эллисон, Сара Торпи, Сюанна Лакер, Дженнифер Бэллоу-Гхош и Уильям Хэйрстон.

Огромное спасибо Тому Рипли за юридическую консультацию. И хотя я придерживалась своих исследований и его советов, все же позволила себе некоторую вольность и проявила творческий подход к трактованию отдельных аспектов калифорнийского законодательства об опекунстве. Не убивайте меня.

Блогерам, читателям и невероятным людям из сообщества – без вас выполнение этой работы было бы невозможным. Спасибо.

Грею, который буквально спас меня от катастрофы. Спасибо за твою доброту, потраченное время и за то, что ты был рядом даже поздней ночью, особенно за последние правки. Люблю.

Мелиссе Панио-Петерсен, которая не дает мне сойти с ума, пока я записываю мысли, а затем оформляет мои слова в красивую обложку. Спасибо за то, что делишься своим временем, талантом и мастерством, а также за то, что шесть лет подряд становишься победителем конкурса «Самый здравомыслящий и веселый человек в мире».

Робин Рене Хилл за все вышесказанные причины и еще тысячу других, о которых я уже не припомню, но уверена, что мы о них говорили по электронной почте, и, скорее всего, все закончилось тем, что ты прислала мне эмодзи с закатанными глазами. ♥ тебя больше, чем все пироги в мире.

И каждому участнику объединения «Соратники Эммы». Никакие слова в мире не смогут выразить, как много вы для меня значите, как я всем вам благодарна. Спасибо за то, что вы всегда следуете за мной. Я плачу от радости чаще, чем вы можете себе представить. Спасибо.♥

Плейлист

«Sex and Candy» – Marcy Playground

«Down» – Marian Hill

«One More Light» – Linkin Park

«Tightrope» – LP

«Open Your Heart» – Madonna

«You and Me and the Bottle Makes Three Tonight» – Big Bad Voodoo Daddy

«Cheek to Cheek» – Ella Fitzgerald

«In the Mood» – The Glenn Miller Band

«To Wish Impossible Things» – The Cure

«Muddy Waters» – LP

«Cell Block Tango: Chicago the Musical» – Kander and Ebb

«Only Hope» – Mandy Moore

Действие первое

Совпадение противоположностей (философия): откровение о единстве вещей, которые раньше считались разными.

Пролог. Сойер

15 августа, 10 месяцев назад

Я едва расслышал звонок в дверь из-за грохочущей музыки и смеха сотни моих ближайших друзей. Джексон Смит кивнул мне с другого конца комнаты с улыбкой на лице, больше наминающей оскал. Он был одет, как Роланд-Стрелок Идриса Эльбы, а я – как Человек в черном. Сквозь толпу разодетых гостей, каждый из которых олицетворял злодея из фильмов или комиксов, я прочел по его губам фразу: «Твоя очередь».

Закатив глаза, я наклонился к красивой рыжеволосой девушке в костюме Ядовитого Плюща, которая сидела рядом. Она училась на втором курсе в Гастингсе и расспрашивала меня о том, какие преподаватели были самыми строгими на третьем курсе, то есть на моем; впрочем, не думаю, что она слушала. Ее взгляд все время скользил вниз к моему рту.

Джексон покачал головой и состроил глазки симпатичной сестре Рэтчед[1] рядом с ним, а затем преувеличенно пожал плечами.

Я глубоко вздохнул и почесал глаз средним пальцем.

– Мне надо отойти по делам, – сказал я Ядовитому Плющу. Кажется, ее зовут Карли или Марли. Не то чтобы это имело значение. Ее имя было последним, что мне от нее нужно. Я одарил ее своей фирменной улыбкой, которую друзья прозвали «трусикосрывательной». – Посторожишь для меня место?

Карли-Марли кивнула и одобрительно улыбнулась в ответ.

– Я никуда не уйду.

– Отлично, – ответил я, и наши взгляды задержались друг на друге, будто из-за заключения негласного соглашения.

«Сегодня вечером у кого-то будет секс».

Я одарил Джексона торжествующей улыбкой, на что он отсалютовал мне двумя пальцами. Рассмеявшись, я начал пробираться сквозь толпу.

Мы с Джексоном и еще двумя парнями арендовали дом в викторианском стиле в районе Аппер-Хейт. Юридическая школа Гастингса Калифорнийского университета не имела студенческого братства, так что трехэтажный дом стал отличным решением. Наши вечеринки снискали скандально известную славу, и я был рад, что и эта не стала исключением. Гости раскачивались под песню «Sex and Candy», звучавшую из современной акустической системы Джексона. Мне все улыбались, хлопали по спине и наклонялись, чтобы прокричать пьяным голосом, что эта вечеринка Злодеев – «лучшая вечеринка на свете». А я улыбался в ответ и согласно кивал.

Каждая наша тусовка становилась «лучшей вечеринкой на свете».

Я открыл дверь с чарующей улыбкой и готовностью извиниться перед соседями, если кто-то вдруг пришел жаловаться на шум. Но улыбка моментально сползла с моего лица, словно маска, и я вздрогнул.

Молодая женщина с темными волосами, собранными в растрепанный хвост, две пряди из которого свободно обрамляли ее узкое лицо, смотрела на меня затуманенными и налитыми кровью глазами. На ней были выцветшие джинсы, грязная футболка, а сама она сгибалась под тяжестью огромной сумки на плече. От нее несло перегаром – типичным запахом для человека, который напился вусмерть прошлой ночью.

Видение, представшее передо мной, никак не соотносилось со смутным воспоминанием об этой же девушке: необузданной и хохочущей девчонке в баре; закидывающей в себя стопку за стопкой, словно воду, а потом целующей меня в такси. Я будто снова почувствовал вкус водки и клюквы на губах, с которых слетело ее имя:

– Молли… Эббот?

– Привет, Сойер, – поприветствовала меня девушка и поправила ребенка у себя на руках. Ребенка.

Мой желудок сжался. Расплывчатые воспоминания стали яркими и живыми, беспощадно ясными.

Чуть больше года назад. Летняя поездка в Вегас. Поцелуй в такси, который привел к опьяняюще страстной ночи в кровати Молли в ее крошечной квартирке и ее слабым заверениям, что она принимает таблетки. А потом я оказался внутри нее, не позаботившись хоть о какой-нибудь защите.

Слова сами собой вылетели из моего рта:

– Дерьмо.

Молли издала нервный смешок и перевесила большую, переполненную нейлоновую сумку на другое плечо.

– Ну вот мы и пришли, – сообщила она и привстала на носочки, чтобы заглянуть мне через плечо. – Вечеринка? Выглядит эпично. Извини, что вот так заявилась, но…

Я вышел за порог и закрыл за собой дверь. Музыка и смех оборвались на полуслове, стали приглушенными. Мой взгляд метнулся к малышу, завернутому в потрепанное одеяло с желтыми плюшевыми мишками и пятнами грязи на нем. Сердце колотилось о грудную клетку, словно в огромный барабан.

– Что… что ты здесь делаешь?

– Я была в городе, – сглотнув, ответила Молли, стараясь не смотреть мне в глаза. – Хотела познакомить тебя.

– Познакомить меня…

Молли снова сглотнула и посмотрела на меня так, будто ей это стоило всех усилий.

– Могу я войти? Мы можем… поговорить? Всего одну минуту. Я не хочу портить тебе вечеринку.

– Поговорить…

Шок превратил меня в тупицу. Я был выпускником, произносившим прощальную речь перед всем классом в Калифорнийском университете; сейчас – студент-отличник юридической школы Гастингса, и вот я вынужден повторять как попугай последнее, что услышал. Мой взгляд вновь метнулся к ребенку, чье лицо было скрыто под одеяльцем.

«Познакомить меня. Черт возьми».

Я моргнул и встряхнул головой.

– Да, э-э… конечно. Входи.

Я забрал у Молли сумку, и моя рука дрогнула от ее веса. Повесив ее на свое плечо, я повел Молли через толпу злодеев в свою спальню, расположенную рядом с кухней. В комнате было темно, и я включил свет. Прищурившись, Молли огляделась.

– Хорошая комната, – сказала она. К ее джинсам налипла грязь, а один из карманов куртки был вывернут наизнанку. Это было похоже на костюм бездомной девушки с ребенком, а не злобной медсестры или ведьмы. – Дом просто отличный. Такой огромный. – Она присела на край кровати, покачивая ребенка на руках. – Ты тоже хорошо выглядишь, Сойер. Учишься в юридической школе, да? Собираешься стать адвокатом?

– Ага, – я коротко кивнул.

– На твоей страничке в «Фейсбуке» я прочитала, что ты собираешься работать на федерального судью после выпуска. Это большое дело, да? Типа отличная работа.

– Надеюсь, – сказал я. – Но пока у меня нет работы. Надо сперва закончить учебу. Сдать экзамен на адвоката, а потом судья должен выбрать меня.

Я уже ощущал на себе невероятное давление. Мой взгляд наткнулся на ребенка, и во рту пересохло.

– Звучит неплохо, Сойер, – проговорила Молли. – Кажется, у тебя действительно все хорошо.

– Вроде нормально. – Я сделал глубокий вдох. – Молли?..

– Ее зовут Оливия, – сообщила она, перекладывая ребенка на другую руку. – Красивое имя, правда? Я хотела, чтобы оно звучало… по-умному. Как ты.

В животе образовался комок, а ноги кололо от желания вскочить и бежать без оглядки… Но вместо этого я рухнул на кровать рядом с Молли, словно магнитом притянутый к свертку у нее в руках.

– Оливия, – пробормотал я.

– Да. И она умная. Умнее своего возраста. Она уже умеет держать головку, и все такое.

Молли стянула одеяло с лица младенца, и у меня перехватило дыхание. Я увидел круглые щечки, крошечные пухлые губки и закрытые глаза. От Молли несло выпивкой, как и от меня – из-за «особого» пунша, приготовленного соседом. Но Оливия пахла чистотой, детской присыпкой и чем-то сладким, что, наверное, присуще только младенцам.

– Она красивая, да? – спросила Молли, нервно поглядывая на меня. – Похожа на тебя.

– Похожа на меня…

За моей дверью гремела вечеринка, но слегка приглушенно. Гости смеялись, выпивали и, вероятно, трахались. Как и я тринадцать месяцев назад.

– Ты уверена, что она?.. – Я не смог закончить свой вопрос.

Молли быстро кивнула головой.

– Она твоя. На сто процентов, – и прикусила губу. – Хочешь ее подержать?

«Господи, нет!»

Руки раскрылись сами собой, и Молли вложила в них малышку.

Я пялился на Оливию, желая, чтобы крохотные черты лица стали более узнаваемыми. Хоть какая-нибудь подсказка или наследственный шепот, что она действительно моя. Но девочка не была похожа ни на меня, ни на Молли. Самый обычный ребенок.

«Мой ребенок?»

Молли фыркнула, и я приподнял голову, увидев, как она улыбается нам с Оливией.

– Так естественно, – мягко сказала она. – Я знала, что так и будет.

Я снова взглянул на младенца, проглотив целый ком нахлынувших эмоций.

– С-сколько ей?

– Три месяца, – ответила Молли и ткнула меня локтем. – Помнишь ту ночь? Довольно дикая, да?

Я вскинул голову вверх.

– Ты сказала мне, что принимаешь таблетки.

Она вздрогнула и заправила прядь волос за ухо.

– Так и есть. Они не сработали. Иногда такое случается.

Я недоверчиво посмотрел на нее, а потом мой взгляд снова вернулся к ребенку. Девочка зашевелилась во сне, и ее маленький кулачок коснулся подбородка. Одна половина моего непробиваемого сердца словно затаилась перед надвигающимся штормом, выстраивая стены и укрепляя оборону, потому что не доверяла происходящему. Другая же восхищалась крошечными движениями малышки, словно маленьким чудом. Мне хотелось смеяться, плакать и кричать одновременно.

– Я долго сомневалась, прежде чем прийти сюда, – пробормотала Молли. – Но я лишь хотела, чтобы ты познакомился с ней, и вот… мы здесь.

– Вы остановились в городе? Вам есть где?..

Внезапно в моей голове проскользнул вопрос: а должна ли Молли переезжать ко мне, – и реальность ситуации обрушилась на меня ведром ледяной воды. Мне оставалось еще девять месяцев учебы в университете. Мне нужно было сдать экзамен, дающий право на юридическую практику, с первого раза, если я надеялся получить должность у судьи Миллера. Работа на него – мой билет в будущее, в карьеру мечты в качестве федерального прокурора.

– Какого черта, Молли. Я не могу… Не могу завести ребенка, – сказал я, повысив голос. – Мне всего двадцать три чертовых года.

Молли фыркнула и скрестила руки на груди.

– Да неужели? Ты можешь завести ребенка, Сойер. Раз умеешь сексом заниматься, значит, и ребенка иметь можешь. Что у нас и получилось.

Я стиснул зубы, буквально выплевывая каждое слово:

– Ты говорила, что принимаешь таблетки.

Она пялилась на меня в ответ, и я понял, что разговор бесполезен. Повторяя эти слова снова и снова, я бы не заставил ребенка на моих руках волшебным образом исчезнуть. Таблетки могли не сработать, или Молли наврала мне, но в туманных, пропитанных выпивкой воспоминаниях о той ночи была одна секунда, когда я подумывал надеть презерватив, как поступал всегда, но не сделал этого.

– Черт, – прошептал я, и глубокая печаль охватила меня, когда я посмотрел на маленькое личико Оливии. Печаль из всех страхов и тревог, завернутые вместе с ней в один тугой сверток. Я глубоко вздохнул. – Хорошо, что дальше?

– Не знаю, – произнесла Молли, сжимая руки на коленях. – Я просто… хотела повидаться с тобой. Узнать, как у тебя дела, и позволить тебе познакомиться с ней. Я совершила кучу ошибок в жизни. Все еще совершаю их. – Она слабо улыбнулась. – Но ты… Ты хороший парень, Сойер. Я знаю, что это так.

Я нахмурился и покачал головой.

– Это не так. Господи, Молли…

– Могу я воспользоваться уборной? – спросила она. – Дорога была слишком долгой.

– Да, конечно, – ответил я. – Дальше по коридору, первая дверь налево.

Она втянула воздух и, наклонившись, поцеловала ребенка в лоб, а затем быстро вскочила и вышла из комнаты.

Я держал Оливию и наблюдал, как она просыпается. Ее веки затрепетали, и она впервые встретилась со мной взглядом. У нее были глаза Молли – голубые, а не карие, как у меня, но я почувствовал, как нечто необъяснимое поднимается внутри. Один крошечный надлом в моей душе, первый из многих, который в конечном итоге приведет к полному перекраиванию моей личности, превратив меня в кого-то, кого я даже не узнаю.

– Привет, – прошептал я своей дочери.

«Своей дочери. Господи…»

Внезапная паника прорвалась сквозь шок и страх. Я рывком поднял голову, судорожно оглядев свою комнату, огромную сумку на полу и пустое место, где минуту назад сидела Молли. Дыхание перехватило в груди от медленного понимания того, что произошло.

Я вскочил с кровати и с младенцем на руках бросился в гостиную, где полным ходом шла вечеринка. Шум напугал Оливию, и ее крики прокатились по дому, словно пожарная тревога, обрушиваясь на окружающих, пока музыка не стихла. Все разговоры и смех сошли на нет. Я оглядел комнату в поисках Молли, но обнаружил только недоуменные взгляды и усмешки. Джексон стоял, разинув рот, с миллионом вопросов в глазах. Другие соседи тоже не отрывали от меня взглядов. Сексуальная улыбка Карли-Марли превратилась в смущенную. Я едва замечал что-либо, пока мой взгляд был прикован к слегка приоткрытой входной двери.

«О мой бог…»

В промежутке между нарастающими воплями Оливии кто-то фыркнул от смеха.

– Вечеринка, кажется, окончена.

Глава 1. Дарлин

15 июня, наши дни

Музыка вступила с одиноких аккордов фортепиано. Несколько печальных нот, затем мягкий, чистый голос молодой женщины.

Я начала на полу, босиком, в легинсах и футболке. Ничего профессионального. Никакой хореографии. Я вообще не собиралась сюда заходить, просто шла мимо по улице. Помещение оказалось свободным, и я сняла его на тридцать минут, не успев даже отговорить себя. Расплачивалась я трясущимися руками.

Я отключила все свои мысли, позволив только телу слушать музыку. Движения получались немного скованными: давно не практиковалась. Мышцы были зажаты, а конечности подрагивали, пока не заиграл ритмичный бит – металлические звуки хай-хэта[2] и незамысловатый техно-бит. И тогда я отпустила себя.

Ты согласен?..

Ты согласен?..

Ты согласен, согласен, согласен?..

Спина выгнулась дугой, а затем обрушилась вниз. Я извивалась в контролируемых движениях: мое тело представляло собой череду плавных фигур и изгибов, волнообразных линий и вращений, раскачивающееся под звуки фортепиано и голос певицы, настойчивый и одинокий.

Ты согласен?..

Пульс снова участился, и я вскочила, пересекая студию, прыгая и вращаясь вокруг своей оси; моя голова кружилась, а руки тянулись вверх и в стороны в попытках ухватиться за что-то, но находили лишь воздух.

Ты согласен?..

Мышцы проснулись от движений танца, ноя и жалуясь на непривычные и давно забытые требования. Дыхание становилось все тяжелее, словно в груди осел камень, а между лопатками струился пот.

Ты?..

Ты?..

Ты?..

Несколько капель упало с подбородка, когда я рухнула на колени, словно попрошайка.

…Согласен?

Я глубоко вздохнула, и легкая улыбка растянулась на губах:

– Может, и нет.

* * *

В метро, по пути в уютную квартирку-студию в Бруклине, которую я делила со своим парнем, мой пульс не замедлился. Серый «бабушкин» свитер прилип к вспотевшей спине. Я только что танцевала. Впервые более чем за год. Крошечный шажок шириной в целую милю; он один охватил столько свободного пространства.

Сегодня я ступила во влажный июньский день в Нью-Йорке. Три года назад я сошла с автобуса из Столичного центра заключения в Бруклине после трехмесячного срока за хранение наркотиков. Через полтора года чуть не умерла от передозировки на новогодней вечеринке. Падать ниже некуда.

Я не танцевала все это время: мне казалось неправильным позволять себе заниматься любимым делом, когда мой разум и тело отравлены. Но Рой Гудвин – лучший инспектор в мире по условно-досрочному освобождению – помог мне принять меры, необходимые для сокращения моего срока. В течение года я обязана была ходить на собрания анонимных наркоманов, но в целом жизнь начата с чистого листа. Я даже практически получила лицензию косметолога и сертификат массажиста.

«Я сегодня танцевала».

Жизнь налаживалась. Я взяла себя в руки. А Кайл… Я могла бы наладить отношения и с Кайлом. Мы переживали тяжелый период, вот и все. Черная полоса, которая тянулась уже два месяца.

Мои надежды рухнули с тяжелым вздохом. Только сегодня утром потребовалось три попытки, чтобы заставить его наконец откликнуться на свое имя. В последнее время его улыбки были полны извинений, а в глазах застыло равнодушие. Я видела это раньше. Никаких истерик. Никого грандиозного скандала. Просто исчезновение. Иногда с запиской или сообщением.

Несмотря на жару, я вздрогнула и пошла быстрее, словно пытаясь убежать от собственных мыслей. В миллионный раз меня терзал вопрос, зачем я пыталась удержать Кайла: потому что забочусь о нем или потому, что мне противна сама мысль о том, чтобы позволить очередным отношениям ускользнуть от меня сквозь пальцы.

– Это не конец. Пока нет, – сказала я, шагая в своих армейских ботинках по кварталу.

В этот раз я не собиралась сдаваться. Только не снова. Я должна наконец сделать что-то правильное. Я была чиста уже больше года, а с Кайлом – и того дольше. Самые длительные отношения в моей жизни. Мне нельзя облажаться. Больше нет. Буду крепче держаться за отношения, если возникнет необходимость.

На третьем этаже обшарпанного здания я открыла дверь в квартиру 3С и зашла внутрь… споткнувшись о спортивную сумку. Спортивную сумку Кайла. Она была так плотно набита, что молния, казалось, вот-вот лопнет. Я закрыла за собой дверь и подняла взгляд, прищурившись, будто это могло свести на нет боль от увиденного.

Кайл сидел за маленькой кухонной стойкой и писал записку. Заметив меня, он отложил ручку в сторону. Медленно.

Записка. Не сообщение.

– Эй, детка, – сказал он, едва взглянув на меня. – Прости, я…

– Не начинай, – попросила я. – Просто не начинай. – Я обхватила себя руками. – Ты даже не собирался мне говорить?

– Я… не хотел устраивать сцен. – Он вздохнул и провел рукой по своим растрепанным светлым волосам. – Мне жаль, Дарлин. Правда. Но я больше так не могу.

– Не можешь что? – Я покачала головой. – Нет, забей. Не хочу это слышать. Не снова.

«Снова. Меня снова недостаточно. Я недостаточно хороша. Недостаточно смешная, красивая и что-то там еще».

– Недостаточно крепко держала, – пробормотала я.

– Дарлин, ты мне небезразлична, но…

– Тебе жаль, но. Я тебе небезразлична, но. – Я покачала головой, слезы душили меня. – Уходи, раз собрался, но не говори мне ничего. Ты делаешь только хуже.

Он вздохнул и умоляюще посмотрел на меня.

– Ну же, Дар. Я знаю, что не одинок в этом. Ты тоже это чувствуешь. В баке просто… ничего не осталось, верно? Мы пытаемся завести этот двигатель, надеемся, что появится искра, заставив его работать. Но в глубине души оба знаем, что этого не произойдет. – Он покачал головой. – Дело не во мне. Не в тебе. Все дело в нас.

Я открыла рот, чтобы ответить ему. Начать все отрицать. Кричать, проклинать и злиться. Но сказала только:

– Да, думаю, да.

Кайл снова вздохнул, но на этот раз с облегчением. Он подошел ко мне, и я крепко обняла его: попыталась впитать ощущение его рук на мне в последний раз. Я втянула носом запах, крепче вцепившись в него. Затем выдохнула, и он ускользнул.

Кайл направился к двери, а я отступила назад в сторону крошечной кухни. Кайл перекинул сумку через плечо.

– Увидимся, Дар.

Я отвела глаза в сторону, а затем зажмурилась, услышав звук закрывающейся двери. Щелчок был таким же громким, как и пощечина.

– Увидимся, – пробормотала я.

* * *

– Ты уверена, что хочешь это сделать? – спросила Зельда. Скрип подъезжавшего к остановке автобуса практически заглушил ее слова, а легкий летний дождик осыпал, словно бриллиантами, длинные темные волосы моей подруги.

Бекетт, ее жених и мой лучший друг, возвышался над ней. Инстинктивно он слегка склонился, защищая ее от непогоды, думаю, даже не осознавая, что делает это. Он нахмурился, поджав губы. Беспокойство сделало его голубые глаза более пронзительными.

– Уверена, – ответила я Зельде, поправляя на плече тяжелый рюкзак. Подошел носильщик и забрал мою зеленую армейскую сумку, чтобы поставить ее в отсек в нижней части автобуса. – А готова я или нет, это уже другой вопрос.

– Так ты готова сделать это? – спросил Бекетт с легкой усмешкой.

Зельда толкнула его.

– Умник.

Мой взгляд скользнул по ним с нежностью и… завистью. Зельда и Бекетт получили свое «долго-и-счастливо» и жили, публикуя комиксы и безумно любя друг друга. Зависть ужалила меня из-за того, что есть у них: любовь, которая казалась невозможной для человека с моей историей. Но я покидала город не для того, чтобы кого-то найти, а чтобы оставить кого-то в прошлом. Прежнюю себя.

Расставаться с Зельдой и Бекеттом немного страшно, но поскольку они были моими лучшими друзьями, я знала, что они не исчезнут из моей жизни после отъезда из Нью-Йорка.

– Святые угодники. Я уезжаю из Нью-Йорка.

– Ну да, – подтвердила Зельда. – Ты не просто оставляешь город, ты собираешься проехать через всю страну.

Она поджала губы и пристально посмотрела на меня своими огромными зелеными глазами.

– Повтори, пожалуйста, что такого есть в Сан-Франциско, чего нет в Бруклине?

«Шанс начать все заново, где никто не знает, что я бывшая наркоманка».

– Работа, спонсор из общества анонимных наркоманов и шестимесячная субаренда, – ответила я, заставив себя улыбнуться. – Не переживай. Если новый город пережует меня и выплюнет, то к Рождеству я вернусь в Нью-Йорк.

– У тебя все получится, – сказал Бекетт, заключая меня в объятья.

Я прижалась к нему в ответ.

– Спасибо.

– Звони, если что-нибудь понадобится. В любое время.

Я спрятала свою грустную улыбку в его куртке. Меня нельзя назвать человеком, которому звонят в трудную минуту. Я звонила, но никогда не была той, кто получает эти звонки.

«Но я могу все изменить».

Подошла очередь объятий Зельды, и я почувствовала исходящий от нее запах корицы и чернил.

– Люблю тебя, Дар.

– Люблю тебя, Зел. И тебя тоже, Бек.

– Будь осторожна, – сказал Бекетт. Дождь усилился, и парень накрыл девушку своей курткой.

– Убирайтесь отсюда, пока я не разрыдалась, – воскликнула я, прогоняя их.

Пара двинулась прочь, и, когда они скрылись из виду, я шагнула под дождь, подставив лицо под капли.

Ничто в мире не могло сравниться с нью-йоркским дождем. Я позволила ему окропить себя в последний раз, прежде чем сесть в автобус, надеясь выйти в Сан-Франциско чистой и обновленной.

* * *

Оказалось, что в трехдневной поездке на автобусе нет ничего обновляющего.

Через три тысячи миль – большая часть которых была проведена с маленькой старушкой по соседству, похрапывающей на моем плече – я сошла с автобуса «Грейхаунд»[3] в ослепляющие солнечные лучи раннего утра Сан-Франциско. Город оказался более золотистым и сверкающим, нежели туманный Нью-Йорк, и я потянулась, приветствуя его. Позволила ему проникнуть в меня, представляя, как золотой луч света наполняет меня силой духа и воли, помогая стать лучшей версией себя. Я, конечно, не превратилась волшебным образом в одного из супергероев комиксов Зельды, но все равно было приятно.

Когда носильщик освободил багажный отсек автобуса, я нашла свою огромную зеленую сумку и перебросила через плечо, присоединив ее к весу фиолетового рюкзака на спине. Затем вышла к центру вокзала, чтобы найти карту общественного транспорта, которая указала бы мне путь в мой новый район. Взгляд остановился на молодом парне, прислонившемся к фонарному столбу и сканирующем толпу. Он выглядел как типичный голливудский красавчик – актер, играющий кочегара в фильме пятидесятых, с густыми темно-каштановыми волосами и точеной челюстью. На нем была белая футболка, джинсы и черные ботинки. Единственное, чего ему не хватало, это сигареты, заправленной за ухо, и рубашки с закатанными рукавами. Он заметил меня и оттолкнулся плечом от столба.

– Дарлин Монтгомери?

Я замерла.

– Да. Кто?.. Вы Макс Кауфман?

– Это я, – ответил он, протягивая руку.

– Не слишком ли вы молоды для спонсора? – задала вопрос, блуждая взглядом по его широкой мускулистой груди, красивому лицу и пронзительным карим глазам.

«Он слишком горяч для спонсора. Господи, помилуй».

– Сильные мира сего посчитали, что у меня достаточно опыта для помощи, – произнес Макс. – Я слишком рано встал на этот порочный путь.

Я усмехнулась.

– Продвинутый для своего возраста?

Макс ухмыльнулся в ответ.

– Первый среди малолетних преступников.

Я рассмеялась, а затем вздохнула.

– Ты очарователен.

– Повтори.

Я подбоченилась одной рукой, а другой пригрозила ему:

– Предупреждаю сразу, я завязала с мужчинами на год. Так что, несмотря ни на что, между нами ничего не будет, ясно? Даже если я позвоню тебе ночью, рыдая от отчаянья, ты должен оставаться сильным. Понял?

Макс скептически рассмеялся.

– Ладно, здесь только доля шутки, – сказала я. – Не думаю, что ты хочешь прыгнуть со мной в постель, но я гарантирую, что у меня будет по крайней мере одна одинокая ночь, а ты до смешного красив. Опасное сочетание.

Макс снова разразился смехом.

– Я полностью принимаю твои условия. Твое целомудрие в безопасности, Дарлин, обещаю. Я гей.

Я прищурилась.

– Ага, охотно верю.

– Слово скаута.

– Окей. Неплохое начало, – ответила я. – Но это не значит, что я не попытаюсь позвонить тебе.

Макс усмехнулся, покачав головой.

– Думаю, я справлюсь. – Он протянул мне руку, за которую я сразу же ухватилась. – Давай познакомлю тебя со всем здесь.

– Так ты мой официальный проводник по Сан-Франциско?

– Любезно предоставленный обществом анонимных наркоманов и министерством юстиции.

– Три собрания в неделю – это перебор, не находишь? Я чиста уже полтора года, – возмущенно пробурчала я в ответ.

– Не мне решать, – сказал Макс, посмотрев на меня сверху вниз. – Ты же знаешь, что не можешь пропустить ни одного собрания?

– И не собираюсь. Пусть у меня будет десяток одиноких ночей, но это не значит, что я вернусь к употреблению. Не вернусь. Никогда.

Макс улыбнулся на мои слова.

– Приятно слышать.

– Знаю, знаю. Ты уже слышал подобное раньше.

– Ага, но все мы с чего-то начинали.

Мы вышли на залитую солнцем улицу Сан-Франциско, и я огляделась по сторонам, рассматривая свой новый город. Указатель на углу гласил: «Фолсом и Бил». Черные буквы на белом фоне, а не как в Нью-Йорке, где белый печатался на зеленом.

– Что-то новенькое, – пробормотала я.

– Что? – спросил Макс.

– Ничего.

От автобусной станции Макс повел меня к метро, где мы сели в трамвай – систему общественного транспорта Сан-Франциско – ведущему вглубь города. По сравнению с картой Нью-Йоркского метро красные, зеленые и желтые линии выглядели совсем просто.

– Выглядит не так уж плохо.

– Город всего семь на семь миль, – ответил Макс, держась за поручень, когда поезд с визгом понесся под землей к моей квартире в районе под названием Дюбус Траянгл. – Достаточно большой, чтобы казаться настоящим городом, но не настолько, чтобы в нем можно было заблудиться.

– Это хорошо, я приехала сюда не для того, чтобы теряться.

– Напротив, – сказал Макс. – Ты здесь, чтобы найти себя.

– Какая мудрая мысль.

Он пожал плечами.

– Зато правдиво.

Я слегка оттолкнула его локтем.

– Консультация уже идет?

– Двадцать четыре на семь. Я всегда буду рядом, когда бы тебе ни понадобилась помощь. Понимаю, как тяжело начинать все сначала. – Макс почесал подбородок. – Или просто продолжать жить, если честно.

Я улыбнулась, почувствовав разливающееся в груди тепло.

– А у тебя был спонсор на пути твоего выздоровления? Надеюсь, ты справился.

Темные глаза Макса немного затуманились, а улыбка погасла.

– И да, и нет.

Поезд со скрипом остановился. Мы снова находились на поверхности земли, и день выдался великолепным.

Мы покинули поезд, и Макс перебросил мою сумку через плечо, словно она не весила ни фунта, в то время как мой переполненный рюкзак, казалось, весил целую тысячу.

– Надеюсь, тут недалеко, – сказала я.

– Повтори адрес, пожалуйста.

Я назвала адрес, и он повел меня на запад по Дюбус-стрит.

– Хороший район. Ты нашла здесь квартиру?

– Мой друг сказал, что это последний дом в викторианском стиле с регулируемой арендной платой во всем Сан-Франциско.

– Твой друг прав, – ответил Макс. – В большинстве районов города фраза «регулируемая арендная плата» вызывает лишь приступ недоверчивого смеха. – Он усмехнулся. – А потом слез.

– Тогда я не скажу тебе стоимость аренды.

– Ну и слава богу.

– Итак, когда не проводишь каждый божий час в роли моего спонсора, чем ты занимаешься? – спросила я.

– Я фельдшер «Скорой помощи» в Калифорнийском университете.

– Правда? Ты не шутил, когда говорил, что круглосуточно спасаешь жизни.

Он небрежно пожал плечами, но его улыбка показала, насколько ему приятно слышать мои слова.

– Что насчет тебя? Есть работа?

– Вроде того, – ответила я. – Заканчиваю курсы массажа…

– И?.. – отреагировал Макс на мое молчание. – Здесь должна быть вторая часть предложения.

– Раньше я танцевала. В прошлой жизни, если ты понимаешь, о чем я.

– Понимаю, – сказал Макс. – Старая жизнь, жизнь наркомана и новая. Жизненный цикл восстановления. И как? Танцы пережили этап наркотической зависимости, чтобы появиться в новой?

– Посмотрим, – проговорила с небольшой улыбкой. – Очень надеюсь.

Макс кивнул.

– Порой это все, что тебе нужно.

Мы шли вдоль ряда домов в викторианском стиле, каждый из которых пристроился к соседнему и был окрашен в свой цвет. Я взглянула на адрес, написанный на руке, затем на трехэтажный дом кремового оттенка, зажатый между бежевым зданием поменьше и домом из состаренного кирпича.

– Вот этот, – указала я на кремовый дом.

– Ты шутишь? – Макс уставился на дом. – Ты собираешься жить здесь? Одна?

– В студии на третьем этаже, – ответила я, поправляя свой рюкзак. – Тут миленько, правда?

– Миленько? – изумился Макс. – Это дом с регулируемой платой?

– Опять эта фраза. Будешь смеяться или плакать?

– Плакать, – процедил он сквозь зубы. – Перед тобой единорог, поедающий четырехлистный клевер и какающий радужными какашками в форме беспроигрышных лотерейных билетов.

Я рассмеялась.

– Ну, это всего на полгода, а потом мне придется вернуть его и найти новое место.

– Отстой, – посочувствовал Макс. – После этого подобия Шангри-Ла ты будешь потрясена тем, как плебеи вроде нас добиваются успеха в Сан-Франциско.

– Ничего сложного. Я просто перееду к тебе.

Он засмеялся.

– Возможно. Но я могу переехать через несколько месяцев. Или раньше.

Меня аж перекосило от его слов.

– Что? Не-е-ет! Не говори так. Ты мне слишком уж сильно нравишься.

– Это не точно, но, вероятно, меня переведут на другую работу в Сиэтле. – Макс улыбнулся с теплотой в глазах. – Ты мне тоже понравилась. Не думаю, что когда-либо заводил друзей быстрее.

– Не люблю тратить время впустую, – я широко улыбнулась. – Хочешь зайти и посмотреть на единорогов?

– Чтобы завидовать еще больше? Как-нибудь в другой раз. Хотя… – Макс достал телефон из заднего кармана джинсов и проверил время. – Черт, мне надо бежать. Смена начинается через двадцать минут. Но я помогу тебе занести вещи.

– Нет, сама справлюсь. – Я сняла сумку с его плеча и поставила ее на тротуар.

– Уверена?

– Дружище, я же несу свой вес.

– Ну ладно. – Макс протянул мне руку. – Рад познакомиться, Дарлин.

Усмехнувшись протянутой руке, я накинулась на него с объятиями. Его руки обвились вокруг меня, и я ощутила, как широкая грудь затряслась от смеха.

– М-м-м, пахнешь автобусом.

– Парфюм «Грейхаунд».

Он отстранился с улыбкой на губах.

– Увидимся в пятницу вечером. Улица Бьюкенен, комната четырнадцать. Ровно в девять часов.

– В пятницу вечером? – Я прикусила губу.

– Разочарована? – спросил Макс, выставив руку вперед, и попятился спиной в сторону остановки. – Поплачь об этом в своем пентхаусе с регулируемой арендной платой.

Я рассмеялась, с ворчанием закинула армейскую сумку на плечо и пошла к дому. Он был действительно прекрасен и в идеальном состоянии. Повернув ключ в замке, я шагнула в крошечный холл.

Я не являлась архитектором, но с уверенностью могла сказать, что этот дом когда-то был самым настоящим домом, а теперь поделен на небольшие квартиры. Заглянув за стену, которую не поставил бы ни один здравомыслящий домовладелец даже в подъезде, я увидела крошечную прачечную с одной стиральной машинкой и сушилкой. На другой стороне коридора находилась дверь с цифрой один. Ее порог украшали комнатное растение в горшке и яркий приветственный коврик.

За ней слабо слышалась испанская музыка и детский смех.

Я втащила свою огромную сумку по лестничному пролету на неудобную площадку: тоже новая конструкция, отделяющая второй этаж. Дверь на этаже значилась под вторым номером и не имела ни приветственного коврика, ни растений, ни какого-либо декора. И никаких звуков по ту сторону.

Поднявшись еще на один этаж, я заметила, что потолок стал ниже, скошенный под углом, а дверь под номером три вела в крошечную студию. Кровать, стол, стул, кухня и ванная комната без единого намека на чье-то присутствие. Мой друг из Нью-Йорка, который и помог мне с этой субарендой, сказал, что владелица – девушка по имени Рэйчел, работающая в «Гринпис» – убрала все из квартиры, кроме простыней, полотенец, кастрюль и сковородок. Но это место казалось идеальным вариантом, да и многого мне не нужно.

Легкая улыбка тронула мои губы, когда захлопнулась дверь. Я направилась к окну, где пришлось чуть пригнуться из-за низкого потолка. От великолепного вида у меня перехватило дыхание. Ряды домов выстроились дальше по холму, а за ними расстилался город. Это был совершенно другой город, нежели Нью-Йорк. Более тихий, с красочными старинными зданиями, холмами, зеленью парков, укутанных в синеву залива.

Я втянула воздух и немного задержала дыхание.

– Я справлюсь.

Но после трехдневной дороги в автобусе я была слишком уставшей и подавленной, чтобы думать о покорении нового города. Так что, повернувшись к кровати, рухнула на нее лицом вниз.

Сон сразу же овладел мной, и в разрозненные мысли ворвалась музыка.

Я танцевала.

Ты согласен?..

Ты с-с-согласен?..

Постель пахла стиральным порошком и человеком, который жил здесь до меня. Незнакомцем.

Скоро она будет пахнуть мной.

Ты согласен, согласен, согласен?..

– Пока нет, – прошептала я и провалилась в глубокий сон.

Глава 2. Сойер

Тишину во второй аудитории в юридической школе Гастингса прерывали лишь шелест переворачиваемых страниц и щелчки клавиатуры. Студенты сидели в мягких креслах, забаррикадировавшись в наушниках за ноутбуками.

Мои партнеры по учебе – Бет, Эндрю и Сана – сидели на диванах и стульях в кругу, склонившись над своей работой, и за все время не прозвучало ни единой шутки или остроумного замечания. Я скучал по Джексону, но у этого ублюдка хватило наглости закончить учебу на целую четверть раньше меня.

Неумолимый свет флуоресцентных ламп слепил мои и так уставшие глаза, отчего текст на страницах передо мной расплывался. Я моргнул, сосредоточившись, и постарался мысленно сфотографировать абзац из Семейного кодекса Калифорнии. Сохранив это изображение в памяти, я взял ручку и записал увиденное своими словами. Для закрепления.

Закончив делать записи, я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– Эй, Хаас, – позвал Эндрю миллисекунду спустя. Я даже расслышал нотки самодовольства в его словах. – Собираешься спать весь оставшийся час?

– С удовольствием, если ты заткнешься, – пробурчал я, даже не открыв глаз.

Он хмыкнул, засопев, но больше не произнес ни слова. Джексон выдал бы остроумный комментарий, а после началась бы шуточная словесная баталия, пока кто-то не проиграет в этом нелепом соревновании. Но Эндрю не Джексон.

– Этот экзамен по семейному праву меня доконает, – заворчал Эндрю. – Спросите меня что-нибудь.

– Статья 7602? – задала вопрос Бет.

– Эм-м… Блин. – Я услышал, как ручка ударилась о стол. – Где-то здесь…

Я улыбнулся про себя. Основным профилем у меня было уголовное судопроизводство, но после «Злодейской» вечеринки десять месяцев назад семейное право стало моей неофициальной специализацией.

Мысленно пролистав кодекс до статьи 7602, я процитировал наизусть:

– «Родители имеют равные права и несут равные обязанности на каждого отдельно взятого ребенка, независимо от семейного положения».

Тишина. Я приоткрыл один глаз.

– Извини, но это моя любимая.

– Ну еще бы, – Эндрю фыркнул и взял ноутбук. – Ладно, давай посмотрим, что еще ты знаешь, Хаас.

Остальные с интересом наклонились вперед. Моя способность к запоминанию была выдающейся. Практически все отпечатывалось в мысленной фотолаборатории в моей голове: имена, лица, воспоминания многолетней давности вплоть до мельчайших подробностей, даже целые страницы текста, если прочесть их достаточное количество раз. Не знаю, откуда взялась фотографическая память, но слава богу, что она у меня появилась, иначе я не протянул бы эти последние десять месяцев. Не с тремя-четырьмя часами сна каждую ночь.

– Какая еще статья применима к 7603? – самодовольно спросил Эндрю. Он был типичным говнюком, который явно легче переживал стресс, вызванный обучением на юридическом факультете, если ему удавалось поставить меня в тупик. Но я никогда не давал ему такого шанса.

– Статья 3140, – ответил я. Кстати, я тоже своего рода говнюк.

– В 7604 суд может вынести постановление об упрощенном получении разрешения на опеку или посещения, если?..

– Отношения между родителями и детьми не противоречат разделу 7540, а постановление отвечает всем интересам ребенка.

– Зачем ты вообще сюда приходишь? – проворчал Эндрю и захлопнул макбук.

– Чтобы отвечать на твои вопросы.

Девушки захихикали, а Эндрю покачал головой, пробормотав себе под нос:

– Высокомерный придурок.

– В любом случае, ты тратишь время впустую, – сказала ему Сана и подмигнула мне с понимающей улыбкой. – Память Сойера безупречна. Уверена, он может продолжать не один день.

От меня не ускользнул скрытый подтекст в ее последней фразе и приглашение во взгляде. Тело моментально отреагировало теплом, умоляя меня пересмотреть свой негласный обет. Сана – красивая и умная девушка, она пополнила нашу группу, когда Джексон и еще один друг закончили учебу в прошлом семестре. Но, увы, я бы ответил ей то же, что она сказала Эндрю. Она зря тратила свое время. Мои дни близости со случайными женщинами сочтены с большой буквы «С».

Бет не пропустила одобрительную улыбку, брошенную Саной в мой адрес, и закатила глаза.

– Следовало назвать эту группу «Подростковая депрессия», – она посмотрела на свои часы. – Ну все. Пора идти.

Мы быстренько собрали вещи, запихнув тетради и ноутбуки в сумки, и выбросили пустые стаканчики из-под кофе. Я покинул аудиторию следом за своей группой. Бет была права. Даже в моем воображении эти люди не были мне друзьями. У меня их практически не осталось; но я посмотрел на Бет с ее строгой прической и на Эндрю в рубашке, застегнутой на все пуговицы, и попытался представить их хотя бы на одной их наших грандиозных вечеринок злодеев. Я попробовал представить себя на любой другой «злодейской» вечеринке и не смог.

– Чем-то воняет, Хаас? – спросил Эндрю.

– Нет, – ответил я, щурясь от яркого июньского солнца. – Вспоминаю одну древнюю историю.

– Ты, вероятно, и классику помнишь наизусть. Вытащишь «Одиссею» из своей стальной ловушки?

Я ощутил на себе его пристальный взгляд.

– «О, муза, скажи мне о том хитроумном герое, который, странствовал долго с тех пор…» Похоже на тебя, Энди.

– Заткнись. И не называй меня Энди.

Сана спрятала улыбку за воротником пальто.

– Увидимся в понедельник, – сказала она остальным, после чего остановилась рядом со мной. – Ты так жесток с бедным Эндрю.

Я пожал плечами.

– Никогда не встречал парня, который не заинтересован в сокрытии своих недостатков.

– Это просто зависть. Он изо всех сил старается разобраться во всем, а тебе это дается так легко.

Я бы даже посмеялся над ее словами, если бы не чертовская усталость.

– Итак. – Сана перекинула шелковистые черные волосы через плечо. – Какие планы на выходные? У меня есть лишний билет на завтрашний концерт The Revivalists в Уорфилде.

Мне пришли в голову парочка мягких оправданий, но я слишком устал, чтобы нести чушь.

– Я пас. Никаких развлекательных мероприятий до окончания школы и сдачи адвокатского экзамена.

– Звучит не круто.

Я пожал плечами и попытался улыбнуться.

– В любом случае, спасибо за приглашение.

– Ладно, – сказала она с улыбкой, которая с трудом скрывала разочарование. – Тогда увидимся в понедельник.

– Да.

Я наблюдал за тем, как она уходит, и меня охватила жуткая усталость.

Иногда такое происходило, словно кулаком в живот ударили. Бессонные ночи и недосыпание, стресс и тревожность – все это накрывало меня с головой. Никакого пива с парнями. Никаких свиданий с горячими однокурсницами. Ни секса, ни вечеринок…

– Смирись, Хаас, – пробормотал я в воздух и направился в сторону дома. – Ты сам на это подписался.

На станции «Сивик-Сентрал» я пересел на линию J до Дюбус Траянгл и откинулся на спинку сиденья. Час пик еще не настал, и поезд был практически пуст. Пятница – единственный день недели, когда у меня нет вечерних занятий и я освобождаюсь пораньше. В этот день я обычно прихожу домой к четырем часам, а не в пять или шесть.

Стук колес подо мной убаюкивал, а глаза закрывались. Семейный кодекс словно проецировался на заднюю поверхность века – неприятный побочный эффект эйдетической памяти. Чем больше я что-то запоминаю, тем больше шансов, что это останется со мной навсегда.

…если один из родителей оставляет ребенка на попечении другого лица более чем на год без предоставления ему содержания или без коммуникации, то следует рассматривать это дело как отказ от ребенка…

Эти слова я никогда не забуду, и убаюкивающее движение поезда вернуло меня в август прошлого года. Древняя история. Тогда я еще не устал. Пока нет.

Обшарпанное здание с вывеской Департамента по делам семьи и детей возвышалось на другой стороне улицы. Небо было затянуто облаками, холодный ветер пронизывал меня до костей, пока я крепче прижимал сверток к себе. Казалось, что лето закончилось, и зима вот-вот должна вступить в свои права.

– Скажи мне еще раз, что произойдет, когда я отдам ее? – спросил я.

Джексон искоса посмотрел на меня.

– Они попытаются разыскать Молли.

– Я пробовал. Безуспешно.

– Тогда ребенок попадет в приемную семью.

– В приемную семью…

Я опустил взгляд на спящего младенца в своих руках, укутанного в одеяло. Мои руки устали. Оливия была крошечной, но держать ее весь путь на поезде, а потом нести три квартала на руках оказалось тяжелее, чем любая тренировка в спортзале Гастингса. Я бы взял «Убер», но у меня не было автокресла.

У меня ничего не было.

– Это лучший вариант, – в сотый раз повторил Джексон за прошедшие шесть дней после вечеринки.

– Ага, – буркнул я. – Лучший.

Он одарил меня тусклой, сочувствующей версией своей ослепительной улыбки.

– Пошли давай. Зеленый свет.

Он подтолкнул меня рукой, но я не сдвинулся с места. Ноги словно приклеились к земле.

Я окинул взглядом оживленную городскую улицу. Ветер завывал между цементных зданий, которые возвышались над нами: холодные, ровные и серые. Я попытался представить, как захожу в Департамент и передаю ребенка какому-то незнакомцу. Это было бы так просто. Она уже несла на себе тяжелый груз прожитых лет, и все, что мне нужно было сделать, это отдать ее и уйти.

Но Оливия прильнула к моим рукам, ко мне.

– Я не могу.

Улыбка на лице друга стала жесткой, а затем и вовсе исчезла.

– Господи, Сойер.

– Молли доверила ее мне, Джекс. Оливия моя.

Он стоял, уставившись на меня. Потом покачал головой и развернулся на углу улицы, раскинув руки.

– Я знал это! Дайте мне приз, друзья, я, черт побери, знал это!

Остановившись, он повернулся лицом ко мне.

– Я знал это шесть дней назад. После вечеринки. Все ушли, а ты сидел на диване среди пивных банок и пластиковых стаканов и кормил ее из бутылочки, будто в этом мире больше никого нет. Так что ты собираешься делать? Воспитывать ее? Ты собираешься вырастить ребенка, Сойер?

– Я не знаю, что делаю, Джексон, – ответил я. – Но это кажется неправильным. Находиться здесь чертовски неправильно.

Джексон сжал губы.

– Ты оставишь ее? Как? На какие деньги?

– Моя стипендия…

– Ее хватает только на оплату учебы и аренды за квартиру, – закончил за меня Джексон. – Ее недостаточно для заботы о ребенке. А это дерьмо стоит дорого.

– Я разберусь с этим. Найду работу.

– Ты собираешься испоганить свою жизнь. Ради чего?

– Ради чего? Ради нее, – огрызнулся я, указав на ребенка.

– Она не…

– Заткнись, Джекс, – жестко ответил я. – Молли бросила ее, а через год и суд это докажет. Я все проверил. Я смогу вписать свое имя в ее свидетельство о рождении. Молли должна была это сделать, но через год это не будет иметь никакого значения.

Джексон не отрывал от меня взгляда.

– Ты должен закончить учебу, Сойер, сдать экзамен – с первого раза – иначе что случится с твоей работой на судью Миллера? Можешь попрощаться с ней. Ты потеряешь шанс на эту должность и на все, ради чего столько трудился.

Я скрипнул зубами. Он и в этом был прав. Я так четко и конкретно расписал каждую ступень своей жизни. Закончить Гастингс, сдать экзамен, получить должность помощника у судьи Миллера, начать карьеру в уголовном отделе и, возможно, баллотироваться на пост окружного прокурора. Кто знал, где я мог оказаться дальше? Я взглянул на Оливию, осознав, насколько сильно мне всего этого хотелось.

Но я хотел и быть рядом с ней.

Более того, все мои поставленные цели будут разбиты в пух и прах, если тайна ее жизни будет преследовать меня на каждом шагу.

Джексон прочел все это в моих глазах. И провел рукой по своим коротко стриженным волосам.

– Сойер, я люблю тебя и понимаю, почему ты считаешь это правильным выбором. Но каким бы тяжелым тебе все это ни казалось… Будет в миллион раз сложнее.

– Я знаю.

– Нет, ты думаешь, что знаешь. Моей матери приходилось работать на трех работах, по одной на каждого ребенка. Три работы, чтобы прокормить семью и обеспечить крышу над головой, не говоря уже о какой-то там юридической школе.

– Но она сделала это, и сейчас ее младший сын оканчивает юридический, – ответил я. – Она гордится тобой. Мне хотелось бы думать, что и моя мама гордилась бы мной.

– Определенно, чувак, – тихо согласился он. – Уверен в этом.

Я стиснул зубы, чтобы хоть как-то заглушить старую боль, запертую глубоко внутри. Пьяный водитель убил мою мать, когда мне было восемь. Если бы мне платили каждый раз, когда я думал, что она гордилась бы мной, этого хватило бы, чтобы покрыть обучение в Гастингсе.

Джексон вздохнул и покачал головой.

– Не знаю, с чего начать.

– Оливия моя, – сообщил я. – Это все, что я знаю. И на мне лежит ответственность за нее.

Выражение лица Джексона немного смягчилось, и слабая улыбка тронула уголки его губ.

– Должно быть, я оказался в Зазеркалье.

– Я с тобой. – С души словно свалился тяжелый камень, и волна незнакомых, сильных эмоций буквально поглотила меня.

Моя дочь.

– Так ты собираешься мне помогать или как? – хрипло спросил я. – Кое-кто только что рассказывал мне о тяжелой доле родителя-одиночки.

– Опять твоя исключительная память, – улыбнулся Джексон, но улыбка быстро сошла на нет. – Тебе придется съехать, ты же понимаешь, да? Ребята не собираются вступать в сообщество «Трое мужчин и младенец». Кевин уже паникует, что мы теряем репутацию.

– Я найду новое жилье.

Джексон еще несколько мгновений смотрел на меня, затем, выдохнув, рассмеялся. Он снял детскую сумку с моего плеча и перекинул ее через свое.

– Господи, какая тяжелая. Ты сумасшедший сукин сын.

– Спасибо, Джекс, – я вздохнул с облегчением.

– Да-да, только не звони мне в два часа ночи, расспрашивая про коклюш или… как его там? Родничок?

Я рассмеялся, но порыв холодного ветра Сан-Франциско унес мой смех прочь.

Поправив ребенка, я посильнее прижал ее к себе.

– Пойдем домой.

* * *

Я проснулся от того, что подбородок коснулся груди. Поезд как раз со свистом остановился на станции «Дюбус». Перекинув сумку через плечо, я вышел и прошел полтора квартала до своего кремового дома в викторианском стиле, в котором снимал квартиру на втором этаже.

Когда я проходил мимо двери на первом этаже, где жила Елена Мелендез, слегка улыбнулся и потащил свою уставшую задницу на второй этаж. Попав в квартиру, я снял куртку и повесил ее на вешалку, рядом бросил сумку. Свернул налево, прямо на кухню, чтобы заварить свежий кофе, а потом направился в гостиную, к своему столу у окна. На часах было 16:42. Технически у меня оставалось целых восемнадцать минут в запасе для себя.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза… а затем сразу же открыл.

Мне не нужны были эти минуты, я хотел получить свою девочку назад.

Поэтому спустился вниз, перепрыгивая через две ступеньки, и постучал в первую квартиру. Гектор, пятилетний сын Елены, открыл дверь.

– Привет, Гектор. Можешь сказать маме, что я пришел?

Он кивнул своей темноволосой головой и убежал. Из открытой двери послышался голос:

– Сойер? Входи, querido[4]. Она готова.

Я вошел в квартиру Елены, где пахло теплом, специями и стиральным порошком. По-домашнему. Она была немного загроможденной, но довольно чистой. Здесь жила семья. Елена – пухлая сорокапятилетняя женщина с густыми темными волосами, заплетенными в косу, и большими добрыми глазами – наклонилась и достала Оливию из манежа.

Маленькое личико Оливии засветилось, когда она увидела меня, и я улыбнулся, словно одурманенный. Ее голубые глаза были невероятно яркими и ясными, а распущенные кудряшки обрамляли пухлые щечки тринадцатимесячного ребенка.

Она потянулась ко мне.

– Папочка!

Ни «па» или «па-па» – папочка. Все слоги. Мое глупое сердце растаяло.

Елена передала ее с мягкой улыбкой, и Оливия сразу же обхватила меня своими маленькими ручками за шею.

– У нее был хороший день. Съела весь свой горошек.

– Правда? Ты была хорошей девочкой? – Я поцеловал Оливию в щечку и полез в карман за бумажником. Она ухватилась за него, и мне пришлось отдать его ей, перед этим вытащив чек.

– Спасибо, Елена.

– С удовольствием, Сойер, – ответила она, убирая в карман оплату за неделю. Протянув руку, погладила маленькое запястье Оливии. – Увидимся в понедельник, малышка.

Я вынул кошелек из рук дочки – и рта – и подхватил сумку с подгузниками.

– Скажи пока-пока.

– Пока-пока, – повторила Оливия.

Елена прижала руки к груди в районе сердца.

– Уже такая умная. Прямо как ее папочка.

Я улыбнулся.

– Давай, Ливви. Пойдем домой.

Глава 3. Дарлин

Проклятый будильник сработал в половине шестого утра. Я вылезла из теплой постели, поставила вариться кофе на маленькой кухоньке, а потом зависла, закрыв глаза, под теплыми струями душа в крошечной ванной комнате. Еще никогда в жизни мне не приходилось так рано вставать, но друг из Нью-Йорка потянул за миллион ниточек, чтобы пристроить меня в шикарный спа-салон в дорогущем районе города. Зарплата стоила того, что просыпаться каждое утро, но боже ты мой.

– Так вот что значит быть ответственной? – проворчала я, второй раз выронив бутылку с шампунем.

После душа, завернувшись в полотенце и обернув другое вокруг головы наподобие тюрбана, я потягивала кофе на кухне, удивляясь, что за окном еще не рассвело.

«Быть ответственной, – решила я, – полный отстой».

Спустя некоторое время утренняя сонливость ушла, оставив после себя удивительное чувство бодрости.

Я встретила рассвет моей новой жизни, и мне все равно, насколько глупо это прозвучало. Прекрасное чувство.

Я надела бежевую юбку, мужскую рубашку на пуговицах, натянула темно-бордовые гольфы до бедра и черные армейские ботинки. Перед зеркалом в ванной нанесла темные тени и густо обвела голубые глаза черным карандашом, в уши вставила золотые серьги-кольца и собрала длинные каштановые волосы в хвост. Я все еще выглядела, как типичная жительница Нью-Йорка.

И не могла решить, хорошо это или плохо.

Уже на улице я натянула свой любимый «бабушкин» свитер и взвалила на плечи фиолетовый рюкзак. Солнце наконец-то взошло, почти физически ощущалось начало дня. Улицы были тихими. Сонными.

Приложение на телефоне подсказало, что мне нужна линия J, чтобы добраться до станции «Эмбаркадеро». Спустя двадцать минут я оказалась в районе кондоминиумов, современных лофтов и магазинов с видом на залив. Согласно моей карте, пристань и другие туристические развлечения находились, так сказать, за углом, – еще в десяти минутах езды на поезде. Этот район показался мне слишком тихим, и я задумалась: а будет ли у меня достаточно клиентов, чтобы держаться на плаву, или придется искать вторую работу.

«Но, если ты устроишься на вторую работу, у тебя совсем не останется времени на танцы».

И я снова не могла решить, хорошо это или плохо.

Но, как оказалось, беспокоиться мне не о чем. Спа-салон «Серенити[5]» со сверкающей витриной поражал красотой, от него буквально разило богатством, и даже в такую рань он был переполнен клиентами.

Моя начальница, Уитни Селлерс, выглядела лет на тридцать пять с волосами, покрашенными в клубничный блонд, и строгими голубыми глазами. Нахмурив брови, она оглядела меня с головы до пят.

– Дарлин, верно? – сказала она, как будто мое имя пришлось ей не по вкусу.

Я кивнула.

– Да, здравствуйте. Приятно познакомиться.

Она протянула мне руку для короткого и довольно жесткого пожатия.

– Я бы не стала на твоем месте сильно привязываться к этому месту, – сообщила она. – Слишком высокая текучка кадров. Я сыта по горло увольнениями и наймами каждую неделю. Ты начинаешь через десять минут, и тебе нужна форма. – Она оценила мой наряд. – Ужасно.

Мне выдали белые фланелевые штаны и мягкую белую рубашку с короткими рукавами. Я переоделась в уборной для сотрудников и взглянула на себя в зеркало.

– Выгляжу как медсестра, – пожаловалась я Уитни, когда вышла к ней.

– В этом и смысл. Теперь ты работаешь в сфере здравоохранения и делаешь лечебный массаж ради оздоровления наших клиентов. – Она снова изогнула бровь. Казалось, что здесь говорили бровями. – Понятно? Все. Иди. Первый клиент уже ждет.

Мне потребовалось всего три минуты, чтобы понять, что атмосфера безмятежности здесь предназначена только для клиентов. Для места, пропитанного роскошью и умиротворением, сотрудники выглядели напряженными до предела.

– Тебе нравится здесь работать? – спросила я одну из своих коллег в комнате отдыха, когда закончила с первым клиентом. Девушка посмотрела на меня странным взглядом.

– Ты, должно быть, новенькая, – ответила она, потирая плечо. – Это как замешивать тесто часами напролет. Но где еще ты сможешь столько зарабатывать в час?

«Продавая дурь на тусовках», – вспомнила свой печальный опыт я, но не сказала этого вслух.

Этот спа-салон стал изысканным дополнением к моей новой жизни, и я поклялась себе никогда не возвращаться к старому. Я собиралась сохранить себя такой же чистой и нетронутой, как моя новая униформа. Но уже к концу смены мои руки словно весили по сто фунтов каждая, а плечи вопили от боли.

– Мне просто нужно привыкнуть, – бормотала я себе под нос на улице. Это как новая танцевальная программа. Сперва все тело ноет от бесконечных повторений одних и тех же движений, а затем ты приспосабливаешься. Нет, даже больше. Ты побеждаешь.

Раздался лязг канатной дороги, и я увидела парусник, медленно проплывающий по заливу. Улыбка расползлась по моим губам.

– Я сегодня хорошо поработала.

И тут мой взгляд упал на ближайший ко мне столб, увешанный объявлениями и листовками: кто-то предлагал уроки игры на гитаре, кто-то разыскивал пропавшую кошку… и тут же висела реклама независимой труппы современных танцев, которая через несколько недель устраивала представление в театре в районе Мишн. Они проводили прослушивание. Всего одно место. Девушка-танцовщица для шоу.

Я прикусила губу. Канатная дорога сворачивала за угол, направляясь в противоположную сторону от той, куда было нужно мне. Но сегодня я ощущала себя достаточно храброй, чтобы запрыгнуть в фуникулер, не боясь потеряться в городе.

Вагончик остановился, и я пошла к нему. Проходя мимо столба, рука сама собой потянулась к объявлению с заветным телефонным номером. Я сунула клочок бумаги в карман и отправилась в неизвестном направлении.

* * *

После целого вечера, проведенного на Пирсе 39, где я занималась всеми туристическими делишками и наслаждалась шоколадными конфетами с площади Жирарделли, празднуя новую себя, я наконец возвращалась домой, перемещаясь на автобусах и поездах.

Дюбус-стрит утопала в последних золотистых лучах, а красивые дома, окруженные деревьями и цветами, выглядели поистине идеально. Как на почтовой открытке. Я улыбнулась и достала телефон, чтобы сфотографировать кремовый дом в викторианском стиле.

«Я живу здесь!» – набрала сообщение Карле, своей сестре, и прикрепила изображение.

Никакого ответа.

Я сказала себе, что она занята семейными хлопотами или ужинает. В конце концов, в Нью-Йорке было уже семь часов вечера.

На первом этаже раздавались чьи-то голоса. Дверь в первую квартиру была распахнута, на пороге стояла латиноамериканка средних лет и разговаривала с молодым человеком примерно моего возраста. Одной рукой он укачивал малыша, а в другой держал портфель, на его плече висела сумка – вероятно, с детскими вещами. У него были короткие темно-русые волосы с мягкими, непослушными кудрями, пронзительные карие глаза, обрамленные длинными ресницами, квадратная челюсть и пухлые губы, которые в данный момент были плотно сжаты.

Я могла бы продолжать мысленно оценивать его внешность в течение нескольких дней, но буквально за секунду мой мозг быстро суммировал все черты его лица и пришел к окончательному выводу, что этот парень был чертовски великолепен.

«Серьезно? Только не говорите, что мистер Мамочка – мой сосед».

Они замолчали, как только заметили меня. На лице женщины расплылась теплая, приветственная улыбка. Парень же уставился на меня со смесью тревоги и презрения.

– Вы кто? – грубо спросил он, поправляя сумку на плече и устраивая девочку на своих руках. Шесть футов сексуальности в помятом костюме с подозрением смотрели на меня.

Женщина еле заметно шлепнула его по руке.

– Сойер, будь хорошим мальчиком.

– Я… я ваша новая соседка? – это прозвучало, скорее, как вопрос, будто мне требовалось разрешение от этого парня на проживание здесь. Я резко выпрямилась. – Я Дарлин. Недавно сюда переехала. Я танцую. Ну, танцевала. Пришлось взять небольшой перерыв, но собираюсь скоро вернуться к этому… что-то типа того, – и выдала свою самую дружелюбную улыбку. – Сейчас я работаю массажисткой. Совсем недавно получила сертификат и…

Мой словесный поток иссяк под испепеляющим взглядом Сойера.

– Танцовщица. Фантастика, – с горечью сказал он. – Всегда мечтал о том, чтобы надо мной постоянно кто-то стучал и прыгал, будил ребенка и отвлекал меня от учебы.

Я уперла руки в бока.

– Моя квартира слишком маленькая для танцев, и к тому же…

Я снова потеряла дар речи, заметив, как острые скулы и резкие черты лица Сойера разгладились, когда его дочь – полагаю, ей было около года – хлопнула своей маленькой ладошкой по его подбородку. Взгляд Сойера смягчился, на лице появилась улыбка – прекрасная улыбка, которую он приберегал только для этой малышки, и наполненная любовью такой силы, что на мгновение мне стало трудно дышать.

– Очень рады познакомиться с тобой, Дарлин, – вмешалась женщина. – Я Елена Мелендез. Это Сойер, а его ангелочка зовут Оливия. Они живут наверху.

– Я тоже, – ответила с легкой усмешкой я. – На третьем этаже, имею в виду. Очевидно, – добавила с тихим смешком. – В студии.

– Снимаешь у Рэйчел, да? – Елена улыбнулась. – Она милая девушка.

– И тихая, – добавил Сойер, заработав очередной толчок от Елены.

– Да. Сняла на полгода, пока Рэйчел в поездке с «Гринпис».

– Добро пожаловать.

Сойер убрал маленькую ладошку от своей щеки и поцеловал девочку, а затем, пробурчав что-то неразборчивое себе под нос, прошел мимо меня и направился к лестнице. Я почувствовала приятный аромат парфюма и детской присыпки, и меня поразило странное ощущение. Словно в каждой молекуле моего тела проснулась неведомая для меня сексуальная и материнская энергия, вспыхнув в ответ на мужественность Сойера и детскую непосредственность Оливии.

«О мой бог, охлади пыл, девочка. Скорее всего, он женат и, без сомнения, говнюк».

Но не его дочь. Через плечо Оливия наблюдала за мной и улыбалась. Я помахала ей рукой.

Она помахала в ответ.

– Он славный парень, – сообщила Елена со вздохом, наблюдая, как Сойер скрывается за углом.

– Поверю на слово. – Я выдохнула с облегчением, когда он унес с собой странное витающее в воздухе напряжение и целый арсенал сильнодействующих феромонов. – Его взгляд может шлифовать алмазы. А вот его дочь милашка. Сколько ей?

– Тринадцать месяцев. Я нянчусь с ней с младенчества и наслаждаюсь каждой секундой. И делала бы это бесплатно, но Сойер настаивает на «полной оплате». – Женщина, наклонившись ко мне, заговорщически прошептала: – Но он не знает, что я занизила свою ставку. Я с радостью помогаю ему. Он так много работает. День и ночь.

– Чем он занимается?

– Учится на адвоката, – сказала она с гордостью. – Почти закончил.

– Эм, а что делает мама Оливии? – спросила я, шаркнув своим ботинком по тонкому ковровому покрытию.

«Умоляю, скажите мне, что она счастлива в браке».

– Я ее никогда не видела.

– О? Это… плохо.

– Сойер никогда не упоминал о ней, а я и не спрашивала. Думаю, если захочет, сам расскажет, но пока он молчит. Как партизан. У парня золотое сердце, но он такой серьезный, все время напряжен. Я беспокоюсь за него. – Она тепло улыбнулась. – Я всегда говорю ему, что его красивое лицо создано для улыбок, но он бережет их для Ливви.

– Я заметила.

Елена погладила меня по руке.

– А ты чем занимаешься, Дарлин? Говоришь, ты массажистка?

– Да, сегодня начала.

– Разве это не удивительно… – Улыбка ее стала шире, а взгляд метнулся вверх, на небеса или к квартире Сойера. – Dios trabaja de maneras misteriosas[6].

– О чем это вы?

– Да так. Расскажу когда-нибудь.

Маленькая темноволосая девочка с большими глазами выглянула из-за бедра Елены.

– Это Лаура. Ей два года, еще у меня есть сын, Гектор, ему пять. Мой муж работает допоздна, но когда-нибудь вы познакомитесь.

Я улыбнулась и помахала девочке рукой.

– Да у вас действительно полно хлопот.

– Так и есть, – ответила Елена, – иначе я бы пригласила тебя в дом, как настоящая хозяйка, и приготовила бы ужин. Но мне надо купать этих двоих.

– Очень мило с вашей стороны. Может, в другой раз? – спросила я с надеждой в голосе. Елена показалась мне моделью идеальной матери, и меня захлестнула волна тоски по дому с примесью одиночества. Мне внезапно захотелось сесть на ее диван, положить голову ей на плечо и выплеснуть всю накопившуюся внутри боль.

«Ты ведешь себя нелепо. Никто ничего не должен знать. Не в новой жизни».

– Кстати об ужине, – спохватилась я, – мне пора идти. С момента переезда я, кроме предметов первой необходимости, кофе и тампонов, ничего так и не купила. – Где здесь ближайший магазин?

– В округе есть Safeway и Whole Foods. Вниз по четырнадцатой улице.

– Идеально, спасибо большое, Елена.

– Обращайся, querida. Я рада, что ты здесь, и надеюсь, в скором времени и Сойер почувствует то же самое.

Я моргнула и рассмеялась.

– Уверена, что он и не вспомнит обо мне. В Нью-Йорке можно по несколько месяцев не встречаться со своими соседями по многоквартирному дому.

– Но это не многоквартирный дом, так ведь? Это маленький, уютный дом. Домик. – Тепло улыбнулась Елена. – Вот увидишь.

Глава 4. Дарлин

Вернувшись к себе в квартиру, я переоделась в штаны для йоги и черный танцевальный боди. Я решила, что самый лучший способ избежать боли в мышцах от работы – это каждый вечер делать растяжку.

Устроившись на полу своей маленькой гостиной, между диваном и телевизором, я начала делать упражнения, но далеко не продвинулась. Не прошло и пары минут, как я поняла, что очень голодна, а полки были пусты. Накинув серый свитер и ботинки, я схватила фиолетовый рюкзак и отправилась на улицу.

На втором этаже я замешкалась. Не нужно ли Сойеру что-нибудь? Должно быть, не легкое это дело – ходить по магазинам с младенцем на руках.

Я подняла руку, чтобы постучать, и мысленно повторила свою клятву: не иметь никаких дел с мужчинами. Не стоит лишний раз истязать себя.

«Или ты поведешь себя, как взрослая, всегда готовая помочь женщина. Обычно так и поступают соседи».

Я осторожно постучала в дверь, но никто не ответил.

– Ну и ладно. Я хотя бы попыталась.

Развернувшись на пятках, торопливо спустилась вниз.

Солнце почти скрылось за горизонтом, заливая улицы золотистым светом, а воздух казался теплее, чем я ожидала. Перед самым отъездом из Нью-Йорка Бекс поведал мне одну очень известную поговорку о городе: самая холодная зима на свете – это лето в Сан-Франциско. Но сейчас была середина июня, и не наблюдалось ни единого намека на холодный ветер, о котором меня предупреждали. Я добавила эту теплую ночь к моему мысленному списку всего хорошего в этом городе. Сущая мелочь; но если хоть на секунду позволить себе задуматься о Бекетте, Зельде или о своей семье, одиночество просочилось бы сквозь меня. И стало бы совсем плохо, потому что в такие моменты я была склонна творить глупости.

«С этим дерьмом покончено, – сказала я сама себе. – Я абсолютно другой человек».

Весь оставшийся путь я постаралась сосредоточиться на городе. Мой квартал с викторианскими постройками быстро уступил место торговым башням и магазинам на Маркет-стрит, которая, как я поняла, являлась главной артерией города. Whole Foods взывала к моему желанию о здоровом и правильном питании, а Safeways – к скудному банковскому счету. Но, осмотрев продуктовые ряды с корзинкой в руках, я решила поискать бакалейную лавку. Супермаркеты в Сан-Франциско, как и все остальное, было чертовски дорогим.

Я обогнула стеллаж и задела своей корзиной нового соседа, Сойера.

– Ты, – прошептала я, пытаясь вернуть контроль над разумом, который буквально парализовало при виде его.

Он сменил костюм на джинсы, толстовку с капюшоном, надетую поверх зеленой футболки, и бейсболку. Оливия сидела в детской коляске, а корзина под ней была заполнена свежими фруктами и овощами.

С такого близкого расстояния Сойер показался мне еще более привлекательным, но уставшим. Очень, очень уставшим.

– О, – ответил он, – привет.

– Кажется, нас не представили друг другу должным образом, – я протянула руку. – Дарлин Монтгомери. Твоя новая соседка сверху, которая не собирается, как ты там сказал? Скакать и прыгать посреди ночи?

– Прыгать и стучать, – ответил он без намека на улыбку, быстро пожав мне руку. – Сойер Хаас.

На мгновение я потерялась в его карих глазах, и слова так и остались на кончике языка. Я нашла спасение в малышке между нами, опустившись на колени перед тележкой.

– А это Оливия? Привет, милашка.

Маленькая темноволосая девочка смотрела на меня широко распахнутыми голубыми глазами, затем выгнулась и с пронзительным визгом толкнула тележку.

– Она не любит сидеть на одном месте слишком долго, – сказал Сойер. – Так что я стараюсь побыстрее с этим покончить. На этой ноте… – с укором добавил он.

Я резко встала.

– О, да, конечно. Увидимся дома.

Он свел брови вместе, нахмурившись.

– Прозвучало странно, да? Мы практически незнакомцы и в тоже время буквально живем в одном доме. Разве не забавно, как две вещи могут быть противоположны и одинаковы одновременно?

– Ага. Странно, – безэмоционально ответил Сойер. – Мне надо идти. Рад был с тобой познакомиться. Снова.

Он повернулся, увозя прочь Оливию, чьи звуки разочарования разнеслись на весь супермаркет. Я вздохнула и посмотрела им вслед.

– Миленько поболтали.

«Нет, этого достаточно. Пусть идет. Ты работаешь над собой».

Я прошла несколько рядов с продуктами, закидывая в корзину творог, листья салата, равиоли и соус для пасты. Потянувшись за пакетом фильтров для кофе, которые совершенно случайно оказались на одной полке с детским питанием, я услышала нарастающий детский крик. Оливия была на грани истерики. В промежутках между ее визгами раздавались тихие просьбы Сойера еще немного потерпеть.

Я прикусила губу и внимательно оглядела ряды с красочными упаковками детского питания. Издав победный писк, схватила коробку с бисквитным печеньем и поспешила за угол.

– Привет еще раз, – сказала я. – Может, ей не помешало бы отвлечься на еду?

– Мы в порядке, спасибо.

Оливия громко завизжала, как бы говоря: «Нет, папа, я точно не в порядке».

Я прикусила нижнюю губу, сдерживая улыбку.

– Так я могу помочь?

Сойер снял бейсболку, нервно провел рукой по темно-русым растрепанным кудрям, и снова надел кепку на голову с тяжелым вздохом.

– Она только что закончила есть клубнику, и я не собираюсь пичкать ее кучей дерьмовых сладостей.

– А что насчет полезных сладостей? – Я протянула упаковку с печеньем. – Старая школа. Не могу поверить, что их еще производят. Это как собачьи косточки для детей.

– Собачьи косточки? – Он выхватил упаковку из моих рук и быстро пробежался по составу. Или, по крайней мере, сделал вид: прошла всего секунда, прежде чем он вернул мне пачку обратно. – Выглядит неплохо, но…

– Отлично. – Я открыла коробку и разорвала целлофан внутри.

– Что ты делаешь? Я не заплатил за них, – сказал Сойер, а затем пробурчал: – Видимо, теперь заплатил…

– Ты не пожалеешь. – Я предложила Оливии продолговатый ломтик, и она потянулась за ним крошечной пухлой ручкой. – Мама давала их нам с сестрой, когда мы были маленькие, – поведала я. – Требуется много слюны, чтобы они размягчились, что даст тебе время закончить покупки.

Сойер взглянул на притихшую Оливию, которая с удовольствием работала над печеньем.

– О, ладно. Спасибо, – медленно сказал он и забрал упаковку из моих рук, пытаясь освободить место между авокадо, индейкой, ананасом, горошком и кабачком.

– Вы сыроеды? – спросила я.

– Это все для нее, – ответил Сойер.

– Что насчет тебя?

– А что насчет меня?

– Ты ешь?

– Теоретически, – проговорил он. – У меня свидание с двенадцатым стеллажом, так что, если ты меня извинишь…

Я, быстро просканировав магазин, нашла двенадцатый стеллаж и поморщилась.

– Полуфабрикаты? Это вредно. Ты готовишь здоровую пищу для нее и ничего для себя?

– Я не могу взять больше, чем уже есть. Со мной все будет в порядке, спасибо за беспокойство…

– Давай помогу, – сказала я. – Что тебе нужно? Я помогу все донести.

Сойер вздохнул.

– Слушай… Дарлин? Мило с твоей стороны предложить помощь, и спасибо за крекеры, но я справлюсь. Когда она ляжет спать, я закину что-нибудь в микроволновку и засяду за учебники. – Он остановился и нервно встряхнул головой. – Зачем я вообще это объясняю? Мне пора идти.

Он начал уходить, и я поддалась искушению позволить ему уйти. Он был придурком, но это скорее результат нервного истощения. Я попыталась представить, каково это – в одиночку заботиться о маленьком человечке. Мне за собой-то было достаточно трудно ухаживать. Поэтому я решила отбросить в сторону грубость Сойера (и его дурацкую привлекательность) и выручить парня. По-соседски.

– Ты ведешь себя глупо, – крикнула я ему вслед.

– Глупо?

– Да! Я прямо здесь. Позволь помочь тебе. – Я скрестила руки на груди. – Как давно ты ел по-настоящему вкусную пищу?

Он молчал, уставившись на меня.

– Так я и думала. Пойдем. Я тебе что-нибудь приготовлю.

– Теперь ты собираешься готовить для меня? Да мы познакомились восемь секунд назад.

– И что?

Сойер моргнул.

– И ты… ты не обязана.

– Конечно я не обязана. Но я хочу. Мы же соседи. – Я снова посмотрела на указатели, чтобы сориентироваться. – Я собираюсь приготовить запеканку из тунца. В основном потому, что это единственное, что у меня хорошо получается. Как тебе? – Я присела на корточки перед ребенком. – Любишь запеканку, сладкая горошинка?

Оливия улыбнулась, продолжая трудиться над своим печеньем, и дернула ножкой с детским восторгом.

– Оливия сказала, что с удовольствием попробует запеканку.

Сойер посмотрел на меня со странным выражением на лице, и я потянула его за рукав толстовки.

– Пошли. Кажется, я видела рыбу там.

Сойер на мгновение замер.

– Мне ведь так просто не отделаться от тебя, да?

– А тебе это нужно? – я нахмурилась.

Он все еще хмурил брови, но толкал тележку следом за мной.

– Я не привык, чтобы люди что-то делали для меня. Елена и так достаточно помогает. Чувствую себя объектом благотворительности.

– Ты не объект благотворительности, – сказала я. – Один ужин тебя не убьет.

– Знаю, но я жонглирую сотней мячей в воздухе, и, если кто-то протянет руку и схватит один из них, это собьет меня с толку. – Он прикрыл рот тыльной стороной ладони и зевнул так, что щелкнули зубы. – Черт, не знаю, зачем я это сказал. Я ведь даже не знаю тебя.

– В этом вся суть разговоров, – ответила я. – Знакомство с кем-то. Революционная концепция.

Он закатил глаза и снова зевнул.

– Ты действительно засиживаешься допоздна? – спросила я. – Елена сказала, что ты изучаешь право.

– О, да?

Мы подошли к мясному отделу. Он взял упаковку стейка, а потом со вздохом отбросил его назад.

– Что еще она тебе рассказала?

Я отобрала свежайшего тунца и положила в корзину.

– Что у тебя золотое сердце и что ты постоянно испытываешь стресс.

Он поднял голову, встревожившись.

– Что? Почему… почему она так сказала?

– Может, она думает, что так и есть. Второе утверждение кажется правдивым. Что насчет первого? – Я пожала плечами и сухо улыбнулась. – Присяжные еще не вынесли свое решение.

– Ха-ха, – уныло сказал он и окинул меня взглядом. – Ты всегда такая прямолинейная?

– Хотелось бы сказать, что честность – лучшая политика, но, вероятно, причина просто в отсутствии речевого фильтра.

– Я заметил.

– Сказал парень, который встретил меня словами «Вы кто?», – я рассмеялась.

Сойер остановился и уставился на меня, словно я была головоломкой, которую он никак не мог разгадать. Пульс подскочил под пристальным взглядом его темных глаз. Прочистив горло, я выгнула одну бровь.

– Давай, делай фото, такое встречается лишь однажды, – сказала я, нервно усмехнувшись.

Глаза Сойера распахнулись от удивления, и он покачал головой.

– Прости, я… я на самом деле устал.

Он двинулся вперед, а я заметила, как привлекательная молодая женщина рассматривает Сойера, Оливию, потом Оливию и Сойера вместе. Я практически видела сердечки в ее зрачках. А Сойер даже не обратил внимания.

– Итак, ты учишься в юридической школе.

– Ага, в Гастингсе.

– О, это хороший университет? – спросила я и замерла. – Подожди. Меня только что осенило. Ты собираешься стать юристом?

– И?

– Юрист-моралист.

Он застонал.

– Пожалуйста, не называй меня так.

– Почему нет? Это же мило.

– Это глупое ребячество.

– Ой да ладно тебе, – усмехнулась я. – Уверена, ты тоже считаешь это милым. Получилась довольно забавная рифма.

– Я слышал подобные дразнилки сотни раз, – пробурчал он. – Кстати говоря, я планирую стать адвокатом, а не юристом.

– В чем разница?

– Когда ты просто закончишь юридическую школу, то станешь юристом. А если сдашь экзамен и получишь лицензию на ведение практики, то ты адвокат. Вот я собираюсь стать адвокатом.

– Ну, адвокат-моралист звучит не так забавно. – Я достала свой телефон из рюкзака. – «Википедия» говорит, что эти понятия практически взаимозаменяемы, – и усмехнулась.

Он вздохнул, из его уст вырвался усталый смешок, который, казалось, удивил его. И в очередной раз он бросил на меня недоумевающий взгляд.

– Никогда не встречал кого-то похожего на тебя. Ты как…

– Я как… кто?

Наши глаза встретились и задержались друг на друге, и, несмотря на пронизывающий холод в супермаркете, я утонула в теплоте взгляда Сойера. Его суровое выражение лица смягчилось, напряжение немного ослабло, стресс, который он так долго держал в себе, понемногу утихал. Он наглухо запер все в себе, но за эти несколько ударов сердца я увидела его суть. Одна мысль проскользнула в голове.

«Он одинок».

Вдруг Сойер моргнул и резко тряхнул головой, отводя взгляд в сторону.

– Неважно. – Напряжение вернулось, я почувствовала, как это колючее силовое поле окружает его, отбрасывая меня в сторону. – Идем, пока не закончилось действие твоих волшебных печенюшек.

Я улыбнулась и молча последовала за ним, внутри умирая от желания узнать, что же он хотел сказать.

«Может быть, ничего хорошего», – подумала я. Что вполне возможно, ведь я никогда не затыкалась вовремя и всегда совала нос в чужие дела.

Но то тепло в груди, – в непосредственной близости от моего сердца, – так и не исчезло. Сойер собирался сделать мне комплимент, я была уверена в этом. Ничего скучного или примитивного – он слишком умен для таких вещей. Что-то исключительное, возможно.

Комплимент, который не прозвучал бы, как комплимент, потому что был адресован только мне.

«Ты ведешь себя глупо», – пожурила я себя, подходя к кассе. Я проехала три тысячи миль, и страстное желание, чтобы кто-то увидел меня, следовало за мной, словно тень, от которой я никак не могла избавиться.

Глава 5. Сойер

Мы возвращались домой вместе: Оливия, я… и моя новая соседка.

«Как, черт возьми, это произошло?»

Всего несколько часов назад это был обычный пятничный вечер. В то время как мои друзья и сокурсники-юристы выпивали и отрывались на вечеринках, чтобы снять стресс, я планировал приготовить ужин для своей дочери, поиграть и немного почитать с ней перед купанием, а затем уложить ее в кровать, после чего собирался засесть за учебники, пока сон не свалит меня с ног.

А сейчас…

Сейчас Дарлин Монтгомери хотела приготовить для меня ужин.

Тревожные сигналы и сирены звучали в голове, предупреждая, что это плохая идея. Я больше не приводил домой женщин, а здесь вдруг с такой легкостью уступил ей. Пришлось списать это на свою усталость и ее энергичность. Дарлин, должно быть, гибкая танцовщица; она проскользнула мимо всех моих баррикад и защитных сооружений, изгибаясь и наклоняясь сквозь поле красных лазерных лучей, как ниндзя в шпионских фильмах.

«Один ужин. И все».

Пока мы шли, на город опустились сумерки, медные и согревающие. Дарлин без умолку болтала о различиях между Нью-Йорком и Сан-Франциско. Я думал, что это сведет меня с ума, но мне понравилось ее слушать. У нее был приятный голос, а все мои разговоры в последнее время состояли в основном из попыток уговорить моего ребенка съесть горошек или выслушивания жалоб студентов-юристов.

Периодически я украдкой бросал на нее короткие взгляды.

В продуктовом магазине моя фотографическая память записала целый ролик с ее лицом. Он представлял из себя набор картинок ее поразительных черт: округлое лицо, большие глаза, пухлые губы, острые скулы, густые брови. Ничто в ней не казалось незначительным.

Здесь, под желтым светом уличных фонарей, ее почти синие глаза наполнились сиянием. Поверх гибкой фигуры был надет безразмерный свитер, но он не скрывал ее сущности. Она выглядела как танцовщица – стройная, но рельефная, шла грациозной походкой, несмотря на тяжелые армейские ботинки.

– Почему такие ботинки? – задал я вопрос о самой безобидной вещи, надетой на ней.

– Для защиты.

– От кого?

– Не «от кого». Для моих ног, – ответила она. – Я танцовщица, ну или скоро стану ей, а ноги – самая ценная часть меня.

– Что танцуешь? Балет?

– Когда была маленькая, – ответила я. – Но сейчас предпочитаю современные направления и капоэйру. Слышал о таком?

– Афро-бразильское боевое искусство, сочетающее в себе элементы танца, акробатики и музыки. Зародилось в Бразилии в начале шестнадцатого века.

Дарлин резко остановилась.

– Ты только посмотри на себя, мистер Энциклопедия. Ты фанат?

– Я однажды что-то читал об этом.

– Однажды? Ты всегда так четко запоминаешь прочитанное?

– Да.

Я почувствовал на себе пристальный взгляд и развернулся, увидев выжидающее выражение на ее лице, – с таким обычно женщины требуют дальнейших объяснений, если парень сказал или сделал что-то неправильное.

– У меня эйдетическая память.

– Какая-какая?

– Фотографическая.

– Да ну! – Дарлин крепко схватила меня за руку. – Серьезно?

Я кивнул.

– Значит, ты можешь запомнить длинную последовательность цифр или… что на тебе было надето двадцать четвертого января две тысячи пятого года?

– В подробностях.

– Прям… до мельчайших? – спросила она. – Оцени по шкале от одного до «Я-должен-попасть-на-шоу-Эллен-Дедженерес».

– Какие там требования у Эллен? Восемь?

Дарлин не отводила от меня свои распахнутые глаза.

– Вау. Да ты мегамозг. Должно быть, это помогает в юридической школе?

– Да, это так, – согласился я. – Иначе я никогда не закончил бы вовремя.

– Классно, – сказала Дарлин.

У меня появилось предчувствие, что она готовится завалить меня вопросами, как Эндрю из учебной группы, и я прервал ее на полуслове:

– Итак, собираешься вернуться к танцам? – осведомился я. – Как раз вовремя, учитывая, что ты живешь надо мной. Повезло мне.

Она усмехнулась, но ее улыбка тут же увяла.

– Пока не уверена.

Ее пальцы играли с крошечным клочком бумаги, который она достала из кармана свитера.

– За сегодняшний день я сотню раз пыталась выкинуть его.

– Что-то ценное?

– Возможно, – ответила она. – Кто знает. Это телефон танцевальной труппы, но я не уверена, что наберу его когда-нибудь.

– Почему?

Она засунула бумажку обратно в карман.

– Я здесь всего несколько дней. У меня отличная квартира, работа. И пока не знаю, чем буду заниматься. Я вроде как приехала сюда, чтобы начать все сначала.

– Почему? Скрываешься от закона?

Это была шутка, но глаза Дарлин вспыхнули, и она отвернулась.

– Нет, ничего подобного, – быстро пробормотала она, ее улыбка казалась вымученной. – Мне нравится, что меня здесь никто не знает. Словно пресловутый чистый лист, где я могу писать все, что захочу.

Я растерянно кивнул. Разговор медленно переходил на слишком личные темы, а это запретная территория. У меня не было времени копаться в чьих-то проблемах, я сам едва держался на плаву. Тащил на себе день за днем тяжкий неподъемный груз, дожидаясь, когда закончится год и Оливия станет только моей. Усталость походила на мою броню, но Дарлин… Она оказалась слишком легкой и невесомой, словно громоздкие ботинки нужны были ей для того, чтобы не улететь прочь. С улыбкой, не сходившей с лица, с ее беззаботным смехом, она ворвалась в мою жизнь в том продуктовом магазине как ни в чем не бывало.

«Полная противоположность мне во всех отношениях».

Тишина, опустившаяся между нами, не продлилась и трех секунд.

– В общем, сегодня я твой шеф-повар, – сообщила Дарлин.

– Ты не обязана…

Она остановилась и поставила руки на пояс.

– Я смотрела «Закон и порядок». Мы собираемся заняться, как вы это называете? Когда в очередной раз спорят об одном и том же?

– Повторное судебное разбирательство.

– Да, точно. Итак, мы начинаем повторное разбирательство? На повестке дня ужин.

– Я просто не привык…

– Протест отклонен, юрист-моралист, – ответила она. – Я готовлю ужин, а ты позволяешь мне это, или нажалуюсь Елене.

– Господи, ты заноза в заднице, ты в курсе?

Дарлин рассмеялась.

– Чем тебе не угодило слово «настойчивая»?

Я закатил глаза и наклонился, чтобы проверить Оливию. Она все еще радостно посасывала печенье и что-то лепетала. Улыбнулась мне ртом, полным сладкого месива. Я усмехнулся в ответ.

«Святые угодники, как я обожаю это личико».

Снова выпрямившись, я увидел нежный взгляд Дарлин, направленный на меня, на мою дурацкую улыбочку. Я вернул свое обычное выражение лица, взялся за ручку коляски и покатил ее по тротуару.

– Ты такой милый с ней, – сказала Дарлин. – Как долго вы живете только вдвоем?

– Десять месяцев, – ответил я, стиснув зубы. Я всячески избегал разговоров о Молли: иррациональный страх засел во мне, словно одно упоминание имени могло призвать ее обратно, где бы она ни находилась, чтобы забрать у меня малышку.

Мои плечи согнулись в ожидании следующих вопросов, более личных, которые я так ненавидел. Но Дарлин, вероятно, уловила сигнал, поскольку больше ни о чем не спросила.

Когда мы подошли к дому, я поднял коляску с Оливией на три ступеньки, пока Дарлин открывала входную дверь. В фойе она окинула взглядом лестничный пролет и нахмурилась.

– Ты таскаешь коляску с ребенком на себе по этой лестнице?

– Нет, обычно я сначала отношу Оливию, а затем возвращаюсь за коляской. Поэтому я и не набираю много продуктов.

– Какой силач, – вздохнула Дарлин. – Я помогу. Коляска или ребенок?

Я заколебался. Коляска была тяжелее, слишком громоздкой, но Оливия в руках Дарлин… это пугало меня.

– Я не уроню ее, обещаю. Или могу взять коляску, – быстро добавила она. – Как тебе удобнее.

– О, теперь ты беспокоишься о моем комфорте? – спросил я, посмеиваясь. – Бывает же.

– Чудак. Решайся, – она закатила глаза.

– Коляска тяжелая, – осторожно произнес я. – Если ты не возражаешь взять малышку.

– Возражаю? Да ни за что на свете.

Она опустилась перед Оливией на колени, отодвинула небольшой столик и отстегнула ремень безопасности.

– Эй, горошинка. Могу я взять тебя? – Улыбка осветила маленькое личико Оливии, стоило только Дарлин поднять ее и прижать к своей груди. – Вкусное печенье? Уверена, что да. Поделишься?

Дарлин сделала вид, что кусает печенье, и Оливия звонко рассмеялась.

Я сложил коляску и понес ее вверх по лестнице, пока Дарлин поднималась следом. У двери нащупал ключ, остро ощущая присутствие Дарлин, словно за спиной разгорался пожар. А вдоль позвоночника пробежал электрический разряд. Я не приводил сюда женщин с тех пор, как переехал.

«Дарлин – не женщина в традиционном понимании, она соседка. И ты не приводил ее, она каким-то образом пробралась сюда сама».

Но мое тело плевать хотело, как она тут оказалась, главное, что она тут была.

Я открыл дверь, приставив коляску к стене, и закрыл за нами дверь. За нами. Тремя.

«Не вздумай распускать сопли. Один ужин, строго по-соседски».

– Она прекрасна. – Дарлин передала мне Оливию и скинула рюкзак с плеч, поставив его на кухонную стойку. – Хорошая квартира. Намного больше, чем моя. Две спальни?

– Ага.

– Никогда не видела холостяцкую берлогу, отвечающую всем требованиям безопасности для детей. – Дарлин указала подбородком на журнальный столик с резиновыми накладками на каждом уголке. – Миленько.

Я уже хотел начать спорить о том, что моя квартира далека от холостяцкой берлоги, но остановился на полуслове.

Дарлин сняла старый, поношенный свитер, повязав его на тонкой талии, и начала рыться в шкафах. На ней было черное боди с бретельками, перекрещенными на спине. Меня заворожили ее подтянутые мышцы, проступающие под нежной бледной кожей, ее изящная шея и плавные движения рук, когда она потянулась за сковородкой на верхней полке.

Мне невероятно сильно захотелось увидеть, как она танцует. Посмотреть, так ли плавно она двигается, как на это намекали линии ее тела.

И вот так десять месяцев воздержания обрушились на меня. Кровь хлынула к паху, и внезапная слабость стала наименьшей из моих забот. Я закашлялся, чтобы скрыть случайно вырвавшийся стон.

– Ты в порядке? – спросила Дарлин, глядя через плечо.

– Да, все хорошо.

«Это плохая идея».

Я хотел посадить Оливию в манеж, но она заерзала и вырвалась из моих рук, как только увидела, куда ее направляют. Я опустил ее на пол и наблюдал, как она ползет на кухню. К Дарлин.

– Что ты тут делаешь? – проворковала Дарлин. – Ты пришла мне на помощь?

Она взяла Оливию на руки и усадила к себе на бедро, придерживая одной рукой.

– А теперь расскажи мне, где твой папочка хранит противни для запекания?

Я смотрел на красивую женщину с моей дочерью на руках, которая хозяйничала на моей кухне и мило беседовала с малышкой, заставляя ее смеяться. Боль – в тысячи раз сильнее, чем любая сексуальная неудовлетворенность – поднялась откуда-то из глубин моего сердца. Казалось, сотни эмоций, которые я так долго держал взаперти, вырвались на свободу: что я хотел для себя, для Оливии, все потери, которые она понесла за свою короткую жизнь, и ради чего я работал, пытаясь сохранить ее. Словно я обронил мешок с маленькими шариками, и теперь мне придется собирать их заново, пока не запнусь, упав на задницу.

– Это была плохая идея, – сообщил я.

Дарлин скорчила Оливии глупую рожицу.

– М-м-м?

– Я не могу этого сделать.

– Что? Поужинать?

– Да, – огрызнулся я. – Я не могу поужинать. С тобой. И не могу позволить тебе здесь находиться, помогать мне или играть с Ливви. Я не могу.

Выражение лица Дарлин резко изменилось, и я возненавидел себя за то, что свет в ее глазах потускнел.

– О.

Она аккуратно посадила Оливию на пол, но та сразу заверещала, требуя поднять ее.

– Черт, – сказал я, нервно проводя рукой по волосам. – Именно поэтому я и не хотел какой-либо помощи. Одно приведет к другому, и не успеешь оглянуться…

– Не успеешь оглянуться, как уже наслаждаешься вкусным ужином? – спросила Дарлин со слабой улыбкой.

– Я не об этом.

Дарлин замахала руками.

– Нет, ты прав. Прости. Это твоя квартира. Твоя личная жизнь. Я часто так делаю. Увлекаюсь. А я переехала сюда, чтобы работать над собой. – Она закинула рюкзак за плечо и взяла Оливию за руку, проводив до меня. – И мне предстоит еще много работы.

– Дарлин…

Она наклонилась к малышке.

– Пока-пока, сладкая горошинка. – Подняв голову, она одарила меня остатками своей лучезарной улыбки. – Приятного вечера.

Звук захлопнувшейся двери заставил меня вздрогнуть. Комната вдруг показалась такой маленькой. Тихой.

Оливия дернула меня за штанину.

– Вверх, папочка, вверх.

Я поднял ее на руки и обнял. Она улыбнулась, и я снова запаковал все свои эмоции в бутылку, сконцентрировавшись только на одной. На любви к ней. Она – все, что имеет значение для меня.

– Пойдем, что-нибудь перекусим.

Тунец остался у Дарлин в рюкзаке, который она схватила в спешке, когда убегала. Я дал Оливии авокадо, кусочек индейки, вареное яйцо и один их тех крекеров, с которыми меня познакомила Дарлин. После я искупал Оливию и прочитал ей «Грузовой паровозик» около десяти раз, пока она не начала зевать вместо очередного: «Еще».

Уложив ее в маленькой спальне, я разложил свои учебные материалы на столе в гостиной. Часы на стене показывали четверть девятого. Я подошел к холодильнику в поисках замороженного ужина. Живот предательски урчал, требуя чертову запеканку с тунцом.

Сейчас, когда Ливви была в постели, чувство вины терзало мой пустой желудок.

«Ты не должен был ее выгонять».

У меня была тысяча веских причин держать свою личную жизнь под замком, но вести себя как осел по отношению к Дарлин – все равно что сказать «отвали» человеку после того, как он пожелал тебе хорошего дня.

Я уткнулся головой в холодильник. Мне придется извиниться. А я ненавижу извиняться.

В дверь тихонько постучали. Я прошептал молитву всем богам сразу, надеясь, что это не Елена, которая пришла сказать, что не сможет присмотреть за Оливией на следующей неделе.

За дверью стояла Дарлин. В руках у нее была тарелка с едой, накрытая фольгой. Пар поднимался вверх небольшими завитками, наполняя воздух ароматами теплой лапши, грибов и тунца.

«Черт побери, какая она красивая».

Образы, отпечатавшиеся в моей идеальной памяти, были жалкими копиями по сравнению с реальной картинкой. Я скрестил руки на груди, словно пытался возвести между нами баррикаду.

– Еще раз привет, – сказала Дарлин. – Я здесь не для того, чтобы заставлять тебя испытывать чувство вины или вторгаться в твою личную жизнь. Честно. – Она протянула мне тарелку. – Это предложение мира и прощальный подарок. Обещание, что больше не буду вмешиваться в твои дела.

Я взял тарелку из ее рук.

– Здесь очень много запеканки.

– Ты настоял на том, чтобы заплатить за это, и я знаю, что ты никогда бы ее не приготовил. Поужинай сегодня, тут еще и на завтра хватит.

Я уставился на тарелку с едой. Благодарность и извинение – вот и все, что мне нужно было сделать, чтобы со спокойной душой закрыть дверь и вернуться к своей прежней жизни. К напряженной, полной тревог жизни.

Дарлин склонила голову.

– Ладно, что ж… я пойду. Доброй но…

– Мать Оливии бросила ее десять месяцев назад, – услышал я свои слова. – Мы с приятелями устроили вечеринку в тот день, а она заявилась и просто… бросила ее там. Оставила Оливию без мамы.

– О нет, – ахнула Дарлин и прислонилась плечом к дверному косяку. – Мне так жаль.

– Что есть, то есть, но… поэтому я никого сюда не привожу. У меня нет времени на отношения с кем-либо, даже друзей не зову в гости. Я ненавижу саму мысль о том, что Оливия окажется в одном доме с незнакомкой. Ей и так сложно без матери, и я не хочу сбивать ее с толку.

– Я понимаю, – ответила Дарлин.

– Наверное, это глупо и чересчур заботливо, но… Она начинает называть Елену «мам». Она услышала, как ее дети называют, и я… и я не знаю, что делать.

Лицо Дарлин смягчилось, и она протянула руку, неловко похлопывая меня по плечу.

– Ты отлично справляешься с ней. Очевидно же, что она счастлива с тобой.

– Да, но… – Я провел рукой по волосам. – Слушай, это глупо. Оливия спит. Заходи и помоги мне все съесть.

Дарлин усмехнулась и покачала головой, прежде чем я закончил предложение.

– Не-а. У меня тоже есть свои правила. Я тоже работаю над собой, помнишь? Пытаюсь, во всяком случае.

Ее мобильный телефон завибрировал, и она вытащила его из кармана, резко побледнев.

– Вот черт. Мне нужно идти. М-м, у меня встреча… деловая встреча через, о черт, уже тридцать минут. Я совсем забыла.

Я нахмурился.

– Деловая встреча в пятницу вечером?

– Ага, облом, да? – Дарлин невесело рассмеялась. – Так что я не смогу остаться на ужин. Иначе пренебрегла бы своими обязательствами. А я стараюсь быть ответственной перед собой. Никаких отвлекающих факторов.

– Понял, – сказал я, почувствовав тяжесть в груди. – Никаких отвлекающих факторов. Что же, спасибо за запеканку.

– Без проблем, – ответила она и шлепнула меня по руке. – Видишь? Все не так уж и плохо. Нам не обязательно становиться лучшими подружками, но и чужими мы быть не должны. Быть соседями вполне подходит.

– Да, думаю, это может сработать.

– Вот и ладненько. – Дарлин расплылась в улыбке и пошла по коридору. – Пока.

Она быстро махнула рукой и, резко крутанувшись на пятках, побежала вниз по лестнице.

– Пока.

Я закрыл дверь и на мгновение прислонился к ней лбом, ощутив, как на меня навалилась вся усталость мира. Весь вечер меня подпитывала энергия Дарлин, я чувствовал себя бодрее, чем когда-либо, а теперь был опустошен.

Друг или незнакомец.

Кроме Джексона, у меня не было друзей, да и времени на них не оставалось. У меня вообще больше ни на что не было времени. Сосед – что-то между «другом» и «незнакомцем». Дарлин можно было отнести к этой группе.

Я не мог отнести ее куда-то еще.

Глава 6. Дарлин

– О боже мой, это отстой, – простонала я.

Я крепко держалась за руку Макса, пока мы пробирались в ИМКА[7]. Сердце бешено колотилось в груди после моей безумной пробежки. Хвала «Уберу», что я успела на свое первое собрание общества анонимных наркоманов.

«Хвала Максу, что напомнил мне о ней в сообщении», – мысленно добавила я, но вслух не произнесла.

– Что отстой? – спросил он, нахмурившись. – Собрание?

«И это тоже».

– Нет, – ответила я. – Новые жизненные обстоятельства. Это станет настоящим испытанием для моей сексуальной силы воли.

– Сексуальная сила воли, – повторил Макс. – Такого я еще не слышал.

Он выглядел чертовски восхитительно в джинсах и черной футболке с кожаной курткой поверх, но я начала смотреть на него по-другому. Без сомнения, он был великолепен, но его глаза казались неправильного оттенка, а волосы – идеально прямые, без мягких завитков.

«Он не привлекает тебя, потому что ты знаешь, что он гей. Вот и все».

Я покачала головой.

– Я горячая американка. У меня есть потребности. Зов плоти. И все же я обрекла себя на год воздержания. На целый год.

– Нереалистичные ожидания – это неудачи, ожидающие своего часа.

– Так написано в пособии для спонсоров?

– Это название, – ответил Макс, улыбнувшись. – Кстати, я думал, что твой план заключался в том, чтобы не вступать в отношения с мужчинами. А не дать обет целомудрия.

– Для меня не существует одного без другого, – пояснила я. – Еще одна моя зависимость. Не секс, а попытки заполнить чем-то пустоту внутри, чтобы почувствовать себя лучше. И быть рядом с мужчиной… это делает меня счастливой. Секс, прикосновения, утро после секса. Боже, как я люблю следующее утро.

Подняв взгляд на Макса, я увидела смешинки в его глазах и взмахнула рукой.

– Потом я привязываюсь и пробую построить отношения из ничего, но они ускользают от меня. Я снова возвращаюсь на исходную позицию, с еще одной неудачей за плечами.

– М-м-м, – промычал Макс. Мы ступили в коридор, с ярким флуоресцентным светом и линолеумом на полу, и наши шаги присоединились к тихому топоту других людей, направляющихся на групповые собрания. – Что же привело к столь внезапной откровенности?

– Невыносимо горячий сосед.

– Ух… Рассказывай.

– Он живет этажом ниже. У него есть маленькая дочь, а мне все равно. Я думала, что это как-то оттолкнет меня, но нет. То, как он заботится о малышке, лишь добавляет ему чертовой сексуальной привлекательности.

Тонкий голосок в моей голове шептал, что Сойер был привлекателен во многих отношениях без исключения, но его необыкновенная красота – единственное, что я позволила себе признать.

Мы вошли в зал. Наша группа на вид была небольшой, всего пятнадцать стульев, стоящие напротив трибуны. Я быстро осмотрела своих товарищей по несчастью, борющихся с зависимостью. Здесь находились люди самых разных возрастов: молодые, как мы с Максом, а самому старшему было где-то за шестьдесят. В углу стоял стол с кофе и пончиками, а женщина с темными волосами и усталой, но теплой улыбкой раскладывала салфетки и одноразовые стаканчики. Должно быть, это была Анджела, куратор программы.

Мы направились за закусками, где Макс приветливо кивнул женщине и наклонился ко мне:

– Думаю, тебе стоит опасаться.

– Чего? – спросила я, разглядывая пирожные. – Помимо сотни миллионов других вещей, которых мне следует опасаться?..

– У того парня, твоего соседа, есть ребенок? – переспросил Макс. – Если ты начнешь с ним встречаться, отношения будут не только между вами двумя. А ребенок всегда будет на первом месте для него.

– Я уже сказала тебе, что не будет никаких отношений: ни сексуальных, ни каких-либо других в течение года, – подытожила. Я выбрала себе пончик «Медвежья лапка» и налила в пластиковый стаканчик кофе.

Год. Боже, словно очередной тюремный срок. Образ красивого лица Сойера, улыбающегося своей дочери, невольно всплыл в моей голове.

– И даже если бы я захотела отношений, то точно не с Сойером, – быстро добавила я, будто создавала заклинание изгнания его из своих мыслей. – Учеба и Оливия и так отнимают у него все свободное время.

– Учеба? Пожалуйста, не говори мне, что он школьник.

Я стукнула Макса по руке, посмеиваясь.

– Не тупи. Он учится в Гастингсе, – с гордостью заявила я. – Собирается стать адвокатом.

– Юрист-моралист?

– Вот почему я люблю тебя, Макс.

– Значит, у него нет времени на отношения.

– Именно! Это ведь хорошо, правда? – спросила я, откусывая большой кусок от пончика. – У него нет времени, а мне нужно разобраться в себе. – Крошки посыпались на мою футболку, и я нервно смахнула их. – Было бы гораздо проще, не будь он таким сексуальным. И умным. И забавным. Еще он чертовски ворчлив, но только на первый взгляд. Он словно прячется от всего мира, но наедине с Оливией…

– Стоп-стоп-стоп, – воскликнул Макс и строго посмотрел на меня. – Откуда ты столько всего знаешь о нем? Ты тусуешься с парнем, который сказал, что у него нет на тебя времени?

– Ох, ну если ты так ставишь вопрос, – я закатила глаза. – Да, мы тусовались вместе. Один раз. Сегодня вечером. Я столкнулась с ним в продуктовом магазине. Бедняга питается одними полуфабрикатами. Поэтому я приготовила ему ужин.

– Ты готовила для него?

– Запеканку с тунцом. Все не так страшно, как кажется.

Мы заняли места позади всей группы, и Макс скривил губы.

– Я серьезно, Дар. Если ты хочешь преуспеть в воздержании или в поиске себя, или в чем-либо еще, то должна дать шанс в первую очередь себе.

– Так и делаю.

– Ты переехала два дня назад и уже успела поужинать с парнем.

– Я не ужинала с ним, – проворчала я, разглаживая салфетку на коленях. – Да, я действительно готовила для него, но мы… решили, что будем придерживаться сугубо соседских отношений.

Макс не отрывал от меня взгляда. Я внезапно почувствовала себя совершенно голой, будто моя глупая полуправда была вытатуирована на коже.

– Никогда бы не рассказала тебе о нем, зная, что ты так взбесишься.

– Я не считаю хорошей идеей ставить себя в ситуацию, которая может обернуться катастрофой, – сказал Макс, нахмурившись.

– Мы с Сойером даже не друзья.

– И тебя все устраивает?

– Да. Конечно. А почему нет? Я уже не та идиотка, какой была в Нью-Йорке, которая вешалась на первого встречного. Уже нет.

Макс подбородком указал на небольшую трибуну, где стояла Анджела, призывая всех к тишине.

– Расскажи это им.

– Сегодня к нам присоединился новый человек, – сообщила руководитель программы. – Пожалуйста, поприветствуйте Дарлин.

Группа повернулась на своих местах и зааплодировала.

Макс подтолкнул меня в бок. Он наконец-то сменил мрачную гримасу на ободряющую улыбку.

– Вперед. Давай посмотрим, что у тебя есть.

Я направилась в сторону небольшой сцены в передней части зала. Как же сильно я ненавидела эту часть: вставать и рассказывать свою историю перед кучкой незнакомцев. Это должно было заставить меня почувствовать сплоченность, убедить продолжать сражаться со всем, что я натворила и кем была; подтолкнуть меня рассказать обо всем вслух, не притворяясь, что ничего этого не было. Но мне казалось, будто я делюсь историей своей слабости снова и снова.

– Привет. Меня зовут Дарлин.

– Привет, Дарлин, – прозвучало в ответ.

«Уф, как глупо».

В общих чертах я обрисовала свою историю. Три месяца тюрьмы за хранение, условно-досрочное освобождение, передозировка на новогодней вечеринке, еще одно условно-досрочное и, наконец, полная свобода, но с обязательными собраниями трижды в неделю.

– И как ты себя чувствуешь на новом месте? – спросила Анджела, когда я собралась занять свое место.

– Отлично. Хорошо. Я счастлива быть здесь, в новом городе. Начинать все сначала. Ну, кроме этих собраний. АН везде одинаковы, куда бы вы ни отправились, верно? – я прыснула от смеха. Но никто не засмеялся в ответ.

Когда я вернулась на свое место, Макс переменился в лице.

– Разве мама не говорила тебе, что если будешь корчить гримасы, то они навсегда останутся на твоем лице? – прошептала я, пока другая девушка, Келли, подходила к трибуне, чтобы продолжить свою историю, начатую на прошлом собрании.

– Позже, – сказал Макс и дернул подбородок в сторону выступающего. – Слушай.

После собрания несколько членов группы представились мне и пожали руки. Две девушки и нервный парень предложили немного развлечься и сходить куда-нибудь выпить кофе, и я вежливо отказалась, сославшись на работу. Для себя решила, что бывшей наркоманкой позволю себе быть только здесь. В этом зале находилась прежняя Дарлин. Но во всех остальных местах – новая «Я».

Я схватила свой рюкзак, пока Макс и Анджела разговаривали около трибуны. Они оба одновременно посмотрели на меня, словно родители, пытающиеся разобраться, как поступить с проблемным ребенком.

«Ну и пусть, – подумала я. – Прошлое останется в этих стенах. Именно это и подразумевает под собой анонимность. Никто не должен знать. Сойер не должен знать…»

Он снова пробрался в мои мысли, и сей факт нервировал меня. Пребывание здесь раздражало. Я резко подорвалась и направилась к двери, ощущая себя так, словно за мной гонятся призраки прошлого.

Макс уже стоял на улице, все еще хмурясь.

– Полагаю, тебя не впечатлил мой дебют? – спросила я, стараясь придать голосу легкости.

– Казалось, словно ты зачитываешь список своих покупок.

– Что ты имеешь в виду? Я рассказывала свою историю.

– Ага, скорее, кратко изложила сюжет. Пункт первый: я принимала наркотики. Пункт второй: меня поймали. Третий пункт: я приняла еще больше наркотиков.

– Да. И что? – огрызнулась в ответ. – Слушай, не думаю, что мне есть что рассказывать, если честно. Я завязала и чиста уже в течение долгого времени. – Я расправила плечи. – Не собираюсь возвращаться к прошлому. Я достигла дна и вышла с другой стороны. Конец истории.

– Достигла дна?

– Да.

– Когда?

– Ты что, не слушал? Когда полтора года назад у меня случился передоз на новогодней вечеринке.

– Я слышал, но ты не упомянула о том, что для тебя значило «дно». Или на что это было похоже.

– А ты-то сам, как думаешь, что это было? Отстойно! Но сейчас я чувствую себя прекрасно. Зачем мне говорить обо всем том дерьме, если я уже с ним покончила?

Макс скрестил руки на своей широкой груди.

– Значит, ты здесь только потому, что так приказал в суд?

Я вздохнула.

– Я не хочу облажаться, Макс. Этого и ожидает моя семья. Но я стала лучше, чем была. У меня есть сертификат массажистки, хорошая работа, новое начало. Я обязана верить, что худшие дни остались позади, понимаешь? – Я усмехнулась, осторожно толкнув его в плечо. – Я собираюсь доказать родителям, что они ошибаются, вот увидишь.

Выражение лица Макса немного смягчилось.

– Я не могу рассказывать тебе о том, как бороться с зависимостью, Дар. Это длинный, мрачный путь, который каждый зависимый должен пройти самостоятельно. Но как твой спонсор могу указывать лишь на дорожные знаки, которые ты не должна упустить и которые уже прошел сам.

– И?

– И вот тебе мое полупрофессиональное мнение: ты прошла куда меньше, чем тебе кажется.

Я хотела было начать спорить, но замерла на полуслове. Так и поступают наркоманы. Говорят о том, что они больше не зависимы. Но я избавилась от этой пагубной привычки. Действия теперь значили для меня больше, чем слова.

– Тогда я докажу, что и ты ошибаешься.

Глава 7. Сойер

– Позволь уточнить, – сказал Джексон, поднимая штангу и удерживая ее вес. Пот стекал по его вискам прямо на скамью. А я стоял над ним, подстраховывая. – Твоя новая соседка… – Он снова опустил штангу на грудь. – Она горячая, забавная, ведет себя с Оливией «так естественно», – поддразнил он меня и поднял штангу вверх. – И ты ее выгнал.

Я помог ему установить штангу на место, и он сел, втягивая воздух.

– Все было не совсем так, – ответил я.

Мой лучший друг окинул меня взглядом. Ранним утром в понедельник в спортзале Гастингса всегда было мало народу, так что Джексон мог спокойно читать мне лекции без перерыва, одновременно качая мышцы.

– Я люблю тебя, бро, но ты все свои мозги растерял.

– Да ладно, Джекс, ты же знаешь о моем обещании. – Я направился к силовому тренажеру на трицепс. – Что, черт побери, я должен был сделать?

– Это вопрос с подвохом? – Джексон подошел к стойке с гантелями, взяв в каждую руку по сорок фунтов, и встал лицом к зеркалу. – Забудь ты о своем обещании и пригласи ее на свидание. Или затащи в постель. Или позови на свидание, а потом отведи в постель.

«Затащить Дарлин в постель».

Моментально в моем воображении вспыхнула она: обнаженная, прижавшаяся ко мне; ее темные волосы рассыпались по моей подушке, а лучезарная улыбка светилась в приглушенном свете утра.

Я раздраженно встряхнул головой.

– Нельзя закрутить однодневный роман с человеком, который живет в одном доме с тобой. Это безумие.

– А нечто большее, чем одна ночь, невозможно? – спросил Джексон, приподняв бровь.

– Да. Если все пойдет наперекосяк – а так оно и будет, – то мне придется переехать.

Друг усмехнулся, сузив глаза.

– Погоди. Если вся эта ситуация с милой Дарлин настолько безнадежна, то почему мы ее обсуждаем? Ты хочешь, чтобы я образумил тебя, верно?

«Черт бы его побрал».

– Ошибаешься, – ответил я. – Я просто поведал тебе о последних новостях. О новой соседке в моем доме. – Я услышал, как глупо это прозвучало, но продолжил говорить, словно мог похоронить свои слова в следующих: – Мы слишком разные. Несовместимые. Она…

«Беззаботная».

– Она несерьезная, – сказал я. – А я да.

– Преуменьшение века, – пробормотал Джексон. – Так она веселая? Тебе нужно немного повеселиться. Ты отчаянно в этом нуждаешься.

– Что мне нужно, так это закончить учебу, а после сдать экзамен. Кроме того, – добавил я между подходами, – она не заинтересована в отношениях. Она сказала, что переехала сюда, чтобы работать над собой, что буквально означает: «Я молодая горячая женщина, которая не желает тусоваться с парнем и его ребенком». – Я потянул трос изо всех сил, заставив свои мышцы вопить. – Она будет ходить на вечеринки. Свидания. А у меня нет ни времени, ни средств, не говоря уже о той внутренней энергии, которую придется вкладывать в девушку.

– Подожди-ка, – на лице Джексона засияла победная улыбка. – За все пять лет нашего знакомства, ты никогда не употреблял слово «девушка» в моем присутствии.

– Потому что я никогда их не хотел.

– Не хотел? В прошедшем времени? А сейчас хочешь? Становится все интереснее и интереснее.

Я закатил глаза.

– У меня нет подруг, и я не собираюсь заводить случайные интрижки из-за Ливви. Не могу просить Елену присматривать за моим ребенком чаще, чем она уже это делает, пока я буду бегать на свиданки. Я и так уделяю Оливии недостаточно времени.

– Как благородно, мой друг. И глупо, – сказал Джексон. – Тебе нужно выпустить пар, иначе ты сойдешь с ума. Помнишь Фрэнка? Со второго курса? Он только и делал что учился. Его поймали, когда он употреблял дурь в перерывах между занятиями.

– Я не собираюсь употреблять наркотики, черт возьми. У меня есть ребенок.

– Да я не об этом, но юридическая школа и так ломает людей. А ты сам себя загоняешь в могилу.

– У меня все под контролем.

Джексон собирался продолжить спор, но затем, на мгновение уставившись на меня, вернулся к своим упражнениям.

– Так чем занимается эта Дарлин?

– Она танцует.

– О, значит, гибкая. Приятный бонус.

Я бросил на него грозный взгляд.

– Это хобби. А так она массажистка.

Джексон резко опустил руки и посмотрел на меня через зеркало. Я ответил тем же.

– Что? – спросил я.

– Она массажистка?

– Да. И что?

– Иисусе, чувак, ты растерял все свои навыки? Скажи ей, что ты напряжен, – что, кстати, правда, – и что она может попрактиковаться на тебе. Я должен тебе все разжевывать? Дьявол, если ты не собираешься с ней встречаться, то, может, я начну.

Внезапный прилип крови к лицу потряс меня, и трос выскользнул из рук, с лязгом ударившись по раме.

– Ого, полегче, тигр, – бросил Джексон, – я пошутил. Ревнуешь, да?

– Что? Нет… дерьмо, просто устал. Осталось всего несколько недель до экзамена, а через два месяца я смогу подать прошение, чтобы мое имя внесли в свидетельство о рождении Оливии. А пока… – Я пожал плечами и снова схватился за трос.

– Ничего, – вздохнул Джексон. – Ладно. Но не вини меня, если твой член иссохнет и отвалится за ненадобностью.

– Буду иметь в виду.

Джексон широко улыбнулся.

– Что насчет всего остального? Как поживает твой стипендиальный фонд?

– Исчерпает себя к тому времени, как я получу первую зарплату, – ответил я. – Безусловно, я обязан получить эту работу.

– Мелочи, – произнес Джексон. – Как Оливия?

– Идеальна, как и всегда.

– А Молли? Никаких новостей?

– Нет. – Трицепсы горели от усилий, которые я прикладывал на тренажере. – Как работа в «Нельсон и Мердок»? – задал я вопрос, прежде чем Джексон спросил бы что-то у меня. – Прошло два месяца. Они уже сделали тебя своим партнером?

– Это вопрос времени, – ответил Джексон, возобновив тренировку.

Я шутил лишь наполовину: Джексон – гениальный налоговый юрист, но я никогда не сказал бы об этом вслух. Его наняли на работу сразу, еще до того, как пришло уведомление об успешной сдаче экзаменов.

– Но если серьезно, расскажи мне о своих шансах устроиться к Миллеру, – попросил Джексон. – Твой конкурент еще не сломался?

– Нет, но я справлюсь. – Сделав последний рывок, я прислонился к тренажеру и потянулся к бутылке с водой. – Сегодня днем сдаем промежуточный отчет. Судья хочет убедиться, что мы оба на финишной черте.

– А ты видишь ее?

Я фыркнул.

– Конечно я вижу чертову финишную прямую. Последнее, что мне нужно, так это чтобы меня отвлекали.

– Например, красивая массажистка с гибкостью танцовщицы, которая отлично ладит с твоим ребенком и живет в десяти футах от тебя? – Джексон ехидно улыбнулся. – Отличный план, Хаас.

Я неожиданно для себя рассмеялся.

– Заткнись, Смит, или я напомню администрации Гастингса, что ты так и не вернул им студенческую карту от спортзала.

* * *

Я принял душ, переоделся и сходил на два последних занятия: продвинутую правовую аналитику и историю американского права, – после чего отправился домой на поезде. У меня было предостаточно времени, чтобы быстро перекусить, переодеться в деловой костюм, проведать Ливви у Елены, а затем поехать в здание суда на встречу с судьей Миллером.

Стоило мне открыть входную дверь, как я услышал шумную возню возле квартиры Елены. Она выходила с телефоном в одной руке, с Оливией в другой, осторожно ведя хнычущего Гектора за собой. Мальчик держался за локоть, а по его лицу текли слезы. Его младшая сестра, Лаура, нервно шла позади. Я бросился к ним и забрал Оливию из рук Елены.

– Что произошло?

– Я собиралась позвонить тебе по пути в больницу, – сказала Елена со вздохом облегчения. – Кажется, Гектор сломал локоть. – Женщина посмотрела на сына строгим взглядом, в котором сквозило беспокойство. – Он снова спрыгнул с дивана, хотя я миллион раз просила его этого не делать, и неудачно приземлился.

– Вот блин. – Я присел на корточки перед Гектором. – Ты в порядке, приятель?

Он шмыгнул носом и кивнул, его маленький рот подрагивал от сдерживаемых слез.

– Ты храбрый малый. – Я потрепал его по волосам и выпрямился. – Пойдем.

– Нет-нет, мы справимся. «Убер» вот-вот подъедет, – сказала Елена, схватившись за голову. – Ой, у тебя же сегодня важная встреча…

– Не переживай об этом.

Я проводил их до входной двери и придержал ее для них, чтобы Елена могла держать Гектора за руку на всем пути. Машина уже подъезжала к дому. Я помог усадить Гектора и пристегнуть, пока Елена усаживала Лауру.

– Мы в порядке, – произнесла женщина с заднего сиденья. – Оставайся. Может, кто-то из твоих друзей сможет присмотреть с малышкой?

– Я разберусь. Пришли мне сообщение, когда что-то узнаешь.

– Обязательно.

Я стоял на тротуаре, Оливия трепала меня за волосы, заливаясь смехом, пока они уезжали прочь. Перспектива попасть на встречу исчезла вместе с машиной, и я подумал, не упустил ли свой шанс на стажировку. Роджер Харрис, другой кандидат, вероятно, уже разбил лагерь возле кабинета судьи Миллера с коробкой его любимых сигар и готовностью целовать задницу.

В голове прокручивался список людей, которым можно было позвонить в последнюю минуту, но если и нашелся бы такой человек, то я все равно не успел бы на встречу.

– Черт, – пробормотал я.

– Челт, – повторила Оливия.

– Это слово дня на «Улице Сезам»? – раздался голос где-то позади меня.

Я обернулся и удивленно моргнул. Дарлин буквально блистала под палящим послеполуденным солнцем в своей белоснежной униформе.

– Что случилось? – спросила она. – Куда убежала Елена?

– Гектор сломал локоть, – сообщил я.

Дарлин прикрыла рот рукой.

– Ох, бедный малыш. Надеюсь, все будет в порядке. – Она обратилась к Оливии: – А ты что делаешь, сладкая горошинка? Тусуешься с папочкой?

Оливия залилась смехом, и Дарлин пощекотала ее, а потом резко выпрямилась и отодвинулась.

– Прости, – сказала она. – Я знаю, что ты предпочел бы, чтобы я… не прикасалась к ней. Но ничего не могу с собой поделать. Она слишком милая, – и склонила голову в мою сторону: – Ты всегда приходишь домой так рано?

– Нет, – выдавил я, проводя рукой по волосам. – Я пришел домой, чтобы переодеться перед встречей с судьей Миллером. Я один из кандидатов на должность его помощника, и, если пропущу эту встречу, окажусь в полной заднице…

– Заица, – снова повторила Оливия и дернула ножкой для выразительности.

– А еще я научил свою годовалую дочь двум ругательствам всего за одну минуту.

Дарлин засмеялась.

– Ты не пропустишь эту встречу. Я присмотрю за ней. – Она посмотрела на меня, когда я заколебался. – Ты сейчас серьезно?

– Дарлин…

– Слушай, я помню расклад, но тебе нужна помощь, а у меня как раз отменился клиент, – она усмехнулась. – Я научу ее слову «няня», обещаю.

Я потер подбородок.

– Ты уверена?

– Да. Я с удовольствием проведу с ней время. – Она приподняла бровь. – А ты уверен?

Нет, я не был уверен. Ни на йоту. Дарлин так естественно себя вела с Оливией, и я не сомневался в ее способностях няни. Но мне уже сейчас было трудно отвести от нее взгляд, а мои мысли вращались вокруг нее. И чем больше мы контактировали, тем сложнее становилась ситуация.

Сигнал тревоги разрывал меня изнутри.

«Судья Миллер! В конце концов, благодаря Дарлин ты не пропустишь встречу. Не будь дураком!»

Я покачал головой.

– Да, да, конечно. Спасибо. – Вздох облегчения, промчавшийся по всему телу, вырвался из меня. – Спасибо.

Когда мы вошли в дом, Дарлин сразу убежала к себе переодеться, я же посадил Оливию в манеж и переоделся в серые брюки и белую рубашку. Дарлин постучала, когда я пытался завязать галстук перед зеркалом.

– Ты готов?

– Да, входи. – Я бросил на нее быстрый взгляд через зеркало, а потом отошел.

На Дарлин были надеты легинсы и безразмерная белая футболка до середины бедра. Ничего вычурного, но она только украсила ее стройное тело, каким-то образом подчеркивая ее изящные линии и манящие изгибы так же идеально, как если бы на ней было обтягивающее платье.

«У тебя не было секса десять месяцев. Ты завелся бы, даже надень она мешок».

Я прочистил горло и прикрыл себя столом.

– Итак… номера экстренных служб на холодильнике, – указал я, перебирая бумаги и бросая в портфель те, которые могли бы мне сегодня пригодиться. – Но, честно говоря, если что-нибудь случится, то сперва звони 911, а потом мне.

– Поняла, – Оливия завизжала, требуя внимания. Дарлин взяла ее на руки и посадили на свое бедро. – О, но у меня нет твоего номера.

Я нацарапал номер на листке бумаги и протянул ей.

– Запиши свой, – попросил я и, пожав плечами, надел пиджак, который ждал своего часа на стуле.

Дарлин выводила ручкой цифры на бумаге, пока Оливия играла с ее волосами.

– Подожди. Ты не можешь его забрать с собой, иначе я останусь без твоего номера. Дай мне мобильный, я введу номер.

– Нет необходимости. – Я взял клочок бумаги, делая мысленную фотографию номера, и вернул его обратно. – Запомнил.

Улыбка Дарлин была до невероятного прекрасна и забавна одновременно.

– Мегамозг наносит новый удар.

Я наклонился поцеловать Оливию и уловил аромат парфюма Дарлин, смешанный с массажным маслом.

– Звони по любому поводу, – и направился к двери. – Я вернусь через полтора часа. Максимум через два.

– Без проблем. Все будет хорошо, да, горошинка? Скажи папе пока.

– Пока-пока, папочка, – выдала Оливия и помахала рукой, сидя на стройном бедре Дарлин.

Моя дурацкая память запечатлела и эту картину тоже.

Глава 8. Сойер

Мой конкурент, Роджер Харрис, стоял по стойке «смирно» у кабинета судьи в здании Верховного суда, выглядя безупречно и собранно, в то время как я влетел туда весь потный и с галстуком, перекинутым через плечо. У меня даже осталась минута в запасе. Роджер взглянул на часы и самодовольно кивнул мне в знак приветствия.

В своем кабинете судья Миллер ознакомился со сведениями об успеваемости, с результатами последних экзаменов и просмотрел наши заметки по судебным разбирательствам, которые он дал нам в последнюю встречу месяц назад.

Судья Джаред Миллер был добрым человеком, но от него никогда не услышишь ни комплимента, ни упрека: о его непроницаемом выражении лица ходили легенды как в зале суде, так и за его пределами. Он одинаково беспристрастно кивал как Роджеру, так и моим достижениям.

– Итак, ваше последнее задание, прежде чем я приму окончательное решение, – сказал судья, обращаясь к нам обоими. – Опишите краткую информацию о любом инциденте в вашей личной жизни и как бы вы с ней справились в качестве прокурора. На этом все. До следующего месяца.

Я моргнул, выдохнув с облегчением, так как ожидал чего-то поистине тяжелого, но это задание казалось довольно простым. Я уже знал, о чем буду писать.

«Мама. Я напишу о маме».

– Мистер Хаас, можно вас на минутку?

В глазах Роджера отразилась паника, которую он быстро спрятал.

– Да, конечно, Ваша честь.

Судья Миллер сидел за своим столом, и без своей черной мантии он мало походил на прославленного федерального судью, скорее, на обычного дедушку. Фотографии его семьи выстроились в ряд на его столе и висели на стенах наравне с дипломами и почетными грамотами из различных университетов. Небольшой снимок внучки, которая, вероятно, была ровесницей Оливии, занимал место на стене вместе с благодарственным сертификатом от профсоюза полицейских Сан-Франциско. Он снял галстук и расстегнул воротник, затем сел на свое место, посмотрев на меня.

– Выпускные экзамены через две недели.

– Да, Ваша честь.

– Нет ни единого шанса, что вы их провалите.

– Надеюсь, что нет, Ваша честь.

– И вы зарегистрировались на сдачу экзамена в Сакраменто в следующем месяце.

Я кивнул. Конечно, пусть это и стоило целого состояния – мне пришлось подрабатывать репетитором по праву по ночам, когда Ливви засыпала, – но я справился.

– Все готово.

– Вы мне нравитесь, мистер Хаас. Думаю, что вы станете блестящим прокурором…

Мне с трудом удавалось сохранять спокойное выражение лица.

– Спасибо, Ваша честь.

«Он принял решение. Он собирался выбрать меня. Господи, все бессонные ночи, старания и упорный труд стоили этого».

– На бумаге… – добавил он.

Тело напряглось.

– Спасибо?! – скорее спросил, чем поблагодарил его.

– Сегодняшнее задание выполнено безупречно. Не был упущен ни один прецедент, каждый аргумент тщательно проработан. В этом отношении все намного лучше, чем у мистера Харриса. Но знаете, что выделило его работу и чего так не хватило в вашей?

– Нет, Ваша честь.

– Жизни.

Я нахмурился.

– Боюсь, что я не совсем понимаю…

– У вас ведь маленькая дочь, не так ли?

– Да. Ей тринадцать месяцев.

Судья Миллер улыбнулся и повернул голову к фотографии на стене.

– Это моя внучка, Эбигейл, примерно того же возраста. Она чудо. – Но его улыбка быстро пропала. – Я хочу отдать вам эту должность, мистер Хаас, но если бы мне пришлось делать выбор сегодня, то я нанял бы мистера Харриса.

Мое бешено колотящееся сердце остановилось и ушло в пятки. Я расправил плечи, готовясь принять поражение с почетом, как настоящий мужчина, но у меня во рту пересохло.

– Простите, Ваша честь, – сказал я. – Все еще не понимаю.

– Как я уже сказал, твоя работа безупречна. Научный и чисто академический подход, и это неудивительно, учитывая, что на данном этапе ты еще студент. – Он оперся руками о стол, переплетя пальцы. – Ты рассматривал дело «Джонсон против МакКензи»?

Я мысленно пробежался по спискам дел и отыскал нужное.

– Это была… апелляция, – вспомнил я. – Срок наказания подсудимого был уменьшен благодаря хорошему поведению и выполненным программам во время тюремного заключения. Я не понимаю, какое это имеет отношение…

– Это имеет отношение, – начал судья Миллер, – к материалам, посвященным переполненности тюрем. Вы решительно выступали за строгое выполнение приговора и безоговорочное соблюдение закона трех ошибок[8].

– Да, Ваша честь, – ответил я. – Таков закон.

Судья Миллер кивнул.

– В ваших записях нигде не упоминалось о реабилитации обвиняемого или его дальнейшем образовании в пенитенциарной системе.

– Я не знал, что мне требуется занимать подобную позицию, – сказал я. – Я подобрал соответствующие законодательные акты, относящиеся к материалам дела.

– Да, и вы сделали это блестяще. Вы молодец, мистер Хаас. У меня нет сомнений, что из вас получится выдающийся прокурор. И, если быть предельно откровенным, я бы не хотел работать с мистером Харрисом. Он немного зануда. Но меня беспокоит, что вы видите только закон, слова на бумаге, а не стоящие за ним жизни.

Я выпрямился во весь рост.

– В чем дело, Ваша честь. Закон есть закон. Разве наш долг состоит не в том, чтобы в точности соблюдать его?

Он выдержал мой взгляд, поджав губы.

– Почему вы хотите стать прокурором?

«Из-за моей мамы».

– Во имя справедливости, – ответил я. – Наказание должно соответствовать преступлению, а преступники должны быть наказаны.

– А как же снисхождение?

– Я… я не знаю. Не думаю, что следует смешивать личные чувства с работой.

Судья Миллер тяжело вздохнул.

– Я уже встречал таких, как вы. Энтузиазм бьет ключом, как выразился бы мой отец. Больше заботитесь о том, чтобы быть правым, нежели справедливым. Но вы не бессердечный парень. Я вижу вас. Но именно чувства делают нас людьми, мистер Хаас. Человечность есть бьющееся сердце правосудия. – Он откинулся на спинку стула и потянулся за бумагами. – На этом все.

Я покидал кабинет с таким чувством, будто меня ударили под дых, а затем облили ледяной водой. И понятия не имел, о чем он меня просил. Даже в самых ранних законодательных кодексах Калифорнии не было ни слова сказано об эмоциях или чувствах. Вот почему меня привлекала юриспруденция. Черное и белое, правильное и неправильное.

По дороге домой я все ломал голову, как же дать судье Миллеру то, чего он хочет.

Жизнь.

Но моя мать была мертва. Убита пьяным водителем, когда мне было восемь.

Я крепко ухватился за поручень, когда поезд въехал в тоннель и за окнами потемнело, как будто он вез меня в темное сердце моих худших воспоминаний.

Синие и красные мигающие огни наполняют фойе аляповатым светом. Клоунские цвета с кошмарного карнавала. Стук в дверь. Я выхожу в коридор следом за отцом. Эмметт дергает меня за штанину. Моему младшему брату всего четыре, но он умен не по годам. Он знает, что случилось что-то ужасное, и напуган.

Как и я.

Мне так страшно, что я не могу дышать.

– Мистер Хаас?

– Да, – кивает головой отец.

– Мне очень жаль, произошел несчастный случай.

Папа, пошатываясь, отступает на шаг назад и хватается за дверной косяк. Костяшки его пальцев побелели. Красные и синие огоньки все вращаются и вращаются. Их сирены выключены, но звук оглушает. Он точно крик, что разрывает черноту ночи и пронзает меня, отца и брата. Словно банши, которая вопит от ликования, ведь ничего никогда не будет как прежде.

Поезд влился в дневной свет, и я моргнул, отмахиваясь от ужасных грез. Воспоминание медленно отступало, однако не исчезало насовсем, оставаясь кристально ясным в моей идеальной памяти.

Обвиняемый – убийца моей матери – дважды попадавший под стражу за управление автомобилем в состоянии опьянения, водил машину с просроченными правами. Но это не имело никакого значения. Судья вынес приговор по собственному усмотрению. «По собственному усмотрению». Как же я ненавидел эту фразу. Водителя выпустили, а через три недели он убил мою мать. Ему присудили двадцать пять лет колонии, но какой, черт возьми, смысл? Он приговорил мою маму к смерти, а отца, брата и меня – к пожизненному заключению.

И ничего из этого не должно было случиться.

Моя рука сдавила поручень до боли в суставах. Абсурдность ситуации грызла меня изнутри всякий раз, когда я думал об этом слишком долго. Вместо этого я сосредоточился на том, как поступил бы на месте прокурора. Искал убежище в законе, как делал всегда.

Но разговор в кабинете судьи Миллера выбил меня из колеи и напугал до чертиков. Если я не дам ему то, что он хочет – жизнь в докладе о бессмысленной смерти, – то потеряю все.

Я все еще размышлял над этой дилеммой, когда подошел к дому. В моей квартире Дарлин сидела за кухонным столом, рядом с Оливией на высоком стульчике, и кормила ее кубиками сыра и нарезанным пополам виноградом.

– Привет, – радостно поприветствовала она меня. Ее красивое лицо озарило меня словно луч солнца, в котором я хотел согреться. – Заходила Елена. Сказала, что Гектор сломал кость, но перелом чистый, так что операция не понадобится.

– Хорошо-хорошо, рад это слышать.

– Как прошла встреча?

«Это была настоящая катастрофа».

– Нормально.

Я облокотился на высокий стульчик Оливии.

– Привет, малышка. Я украду у тебя кусочек? – Я схватил кусочек сыра с ее подноса и съел.

– Сыл, сыл, – воскликнула она и потянулась маленькими пальчиками за светлым кубиком, поднося его ко рту.

Я оторвал взгляд от дочери, заметив, что Дарлин наблюдает за мной. Но она тут же отвернулась.

– У нее большой словарный запас, – сообщила Дарлин, убирая прядь волос с глаз Оливии. – Очень умная девочка. Да, милая?

– Ты не посидишь с ней еще минуту? – спросил я. – Хочу снять этот дурацкий костюм.

– Не стесняйся.

В спальне я переоделся в домашние фланелевые штаны и белую футболку с V-образным вырезом. И, достав бумажник, взял двадцатидолларовую купюру. На кухне Дарлин вытирала лицо Оливии салфеткой, рассказывая ей что-то смешное.

Слова Джексона, сказанные этим утром, обрушились на меня с новой силой. Дарлин была красивой, веселой, и она отлично ладила с Оливией.

«Почему бы не пригласить ее на свидание?»

Это казалось такой простой вещью, но я находился на грани потери должности. А помимо учебы и занятий, мне предстояло посвятить еще больше времени на выполнение последнего задания судьи Миллера.

Усталость повисла на мне, словно промокшее пальто.

«Мне нечего ей предложить».

Дарлин убрала перегородку с высокого стула Оливии и посадила ее на пол, где моя дочь начала возиться с деревянными кубиками, разбросанными по ковру у стола.

– Мы строили башню, – сказала Дарлин. – Я все уберу.

– Нет, все в порядке. Вот. – Я протянул двадцатку. – Не знаю, сколько ты берешь за выход, но…

Но она резко покачала головой.

– Нет. Я должна тебе за прошлый вечер. Когда была слишком назойливой, за что мне до сих пор стыдно, кстати.

– Что? Нет. Возьми.

Дарлин проигнорировала протянутые купюры и опустилась на корточки перед Оливией.

– Пока, горошинка.

– Пока-пока, – ответила Оливия, положив кубик с буквами поверх кубика с цифрой.

– Такая умная девочка. – Дарлин вскочила на ноги, немного запыхавшись от эмоций. Ее глаза стали невероятно голубого оттенка. – Мне пора идти.

– Дарлин…

Ее телефон завибрировал, оповещая о входящем сообщении.

– О, это Макс. Мой друг, я пообещала встретиться с ним вечером.

«Макс. Понятно».

Я последовал за Дарлин, провожая ее до двери.

«Макс собирался пригласить ее на свидание, если уже не сделал этого, опередив тебя».

– Какой джентльмен, – поддразнила Дарлин, когда я придержал для нее дверь.

– Ты должна взять деньги, – настоял я. – Ты спасла мою задницу сегодня, так что…

Я снова протянул ей наличку, но Дарлин оттолкнула мою руку, задержавшись всего на одно мгновение. Ее пальцы были такими мягкими и теплыми.

– Мне не нужны твои деньги. Мы в расчете.

Повисло неловкое молчание, и в моей переполненной всякой чертовщиной голове не нашлось ни единого возражения.

– Пока, юрист-моралист.

Она отпустила мою руку с нежной улыбкой на губах и повернулась, чтобы уйти. Но спустя полсекунды остановилась и снова развернулась.

– Я передумала. Я знаю, как ты можешь расплатиться со мной.

Нервный смешок вырвался из меня. «Господи, эта девчонка».

– Как?

– В прошлую пятницу в магазине ты сказал, что я… – Она приподняла руки вверх.

Я моргнул.

– Что?

– Вот именно. Я не знаю. Ты так и не закончил то предложение.

Я мысленно вернулся к тому вечеру, к тем словам, которые собирался сказать.

– Ах да.

– Ты вспомнил, да? У тебя ведь мегамозг.

– Ага, есть такое, но не уверен, что ты хочешь это услышать.

– Рискни.

– Ну, я хотел сказать, что ты девушка-ураган.

– О, – выдохнула Дарлин, и ее глаза потухли. – Я словно шквалистый ветер, разрушающий все на своем пути?

– Нет, вовсе нет. – Я потер шею. – Я не сказал этого тогда, решив, что ты воспримешь мои слова за оскорбление. Даже сейчас это прозвучало обидно. Но на самом деле…

– Это комплимент?

Свет в ее глазах разгорелся с новой силой, и она подошла ближе ко мне.

– Да. Я имел в виду, что ты клубящийся комок энергии, который затягивает людей так, что они… не могут не поддаться тебе.

– Ох, – прошептала она. – Они не могут?

«Я не могу».

Я склонился над ней, прислонившись плечом к дверному косяку: она была совсем рядом, ее дыхание обжигало мой подбородок, и глаза наполнились светом и жизнью.

«В Дарлин хватало той жизни, о которой говорил судья Миллер. Я же – машина, которая должна продолжать ехать и ехать, пока от меня ничего не останется».

Я выпрямился и растерянно улыбнулся.

– Спасибо за заботу об Оливии, Дарлин.

Ее улыбка ослепила меня, а слова, на первый взгляд безобидные, ударили прямо в грудь, пронзив до глубины души.

– Спасибо, Сойер, за прекрасный комплимент.

Глава 9. Дарлин

Я вернулась в свою маленькую студию с улыбкой на лице, от которой побаливали щеки, и теплом в груди, которое никак не желало исчезать. В сообщении Макс писал, что хочет поужинать где-нибудь перед сегодняшним собранием АН, поэтому я сразу же пошла в душ, а после нанесла макияж.

«Не могут не поддаться тебе».

Щеки покраснели и без румян, а голубые глаза стали ярче, чем обычно.

Я направила щеточку для туши на свое отражение.

– Прекрати. Ты прекрасно справляешься со своей задачей. Не испорти все.

Но образ Сойера Хааса, который казался потрясающе красивым в своем деловом костюме, не шел ни в какое сравнение с его восхитительным видом в сексуальной домашней одежде. А его комплимент, словно песня, засевшая в голове, звучал снова и снова, и мне не хотелось, чтобы она прекращалась.

«Будет все сложнее справляться со своими делами», – подумала я про себя, нанося любимые дымчатые тени на веки. Мое влечение к Сойеру уже стало достаточно серьезной проблемой, а тут еще и его славная дочь. Наблюдать за ее улыбкой, слышать, как она лепечет, строит башни из кубиков или даже ест свой «сыл» – словно маленькая радость, приятный подарок, о котором ты даже не подозреваешь, пока не получишь.

Улыбка в отражении зеркала исчезла.

«Остановись. У него и так слишком много забот, а ты…»

– Я работаю над собой.

В голове проскользнула крошечная мысль, что, возможно, здесь, в Сан-Франциско, у меня есть шанс на счастье с Сойером и Оливией, но я быстро отодвинула ее на задворки сознания.

И схватила старенький серый свитер, направившись к выходу.

* * *

Закусочная «У Мел» на бульваре Гири представляла собой бургерную в стиле пятидесятых годов, которая поражала своим классическим красно-белым интерьером, хромированными деталями и постерами фильма «Американские граффити» на каждой стене. В воздухе витал аромат картофеля фри и молочных коктейлей. Из музыкального автомата Чак Берри пел о деревенском парне по имени Джонни Б. Гуд.

– Я влюбилась, – сообщила, усаживаясь напротив Макса на кожаный красный диван.

– В юриста-моралиста?

Вопрос так потряс меня, что я чуть не выронила из рук столовые приборы.

– Что? Нет. В это заведение! Здесь очень мило. – Я бросила на Макса суровый взгляд. – С какой стати ты вообще подумал о Сойере?

Макс поднял руки, капитулируя. Он выглядел так, будто только что сошел с одного из плакатов «Американских граффити», с его темными уложенными гелем волосами и черной кожаной курткой.

– Ты не умеешь скрывать свои чувства, Дар, – сказал он с усмешкой. – Так что я рискнул.

Я поморщилась.

– Ну, ты не прав. Я влюблялась сотни раз и знаю, на что это похоже. С Сойером все иначе. Это… не как раньше.

Макс поднял брови.

– Не бери в голову, – я махнула рукой. – Нет никаких «нас» с Сойером. Я посидела с его дочерью сегодня и спокойно ушла, не выставив себя дурочкой. И вот я здесь.

– Вот и ты, сияющая от радости, – сказал Макс, а на его лице расплылась улыбка. – Отсюда и мое предположение, что виной этому мистер Адвокат.

Я закатила глаза.

– О, да прекрати. Мы познакомились несколько дней назад. Даже я не могу пасть так быстро.

– Точно. Нужна неделя, как минимум.

Я швырнула в него пакетик с сахаром, когда перед нашим столиком появилась официантка в кепке, одетая в стиле «нью лук»[9]. На ее бейдже значилось «Бетти», и в руках она держала блокнот с ручкой.

– Готовы сделать заказ?

– Я буду чизбургер с дополнительными солеными огурцами, картофель фри и колу с тремя вишнями, – сказала я и бросила на Макса обвиняющий взгляд. – И принесите что-нибудь, чем я могла бы заткнуть ему рот.

Макс рассмеялся и заказал чизбургер с беконом, фри и рутбир.

– Я думала, ты против того, чтобы я заводила отношения, – задала вопрос, когда Бетти ушла с нашим заказом.

– Не знаю, – задумался Макс. – У меня бывают хорошие и плохие дни. Сегодня был ужасный. Но твоему счастью хочется позавидовать, а не разрушать букетом предостережений.

Сердце кольнуло, и я потянулась через стол, взяв Макса за руку.

– Что случилось?

– Ничего, – ответил Макс. – Я спонсор. И должен держать себя в руках.

– Собрание начнется только в девять, – сказала я. – Ты еще не на работе.

– Я всегда на работе, – усмехнулся Макс, а затем, вздохнув, откинулся на спинку дивана.

Я положила руки на колени и приготовилась выслушать его.

– Родители застали меня с парнем, когда мне было шестнадцать. Девять лет назад. Они восприняли это не очень хорошо, учитывая, что они не знали, что я гей. И отреклись от меня, выгнав из дома. – Он покачал головой, а темнота накрыла его глаза. – Боже, моя жизнь – чертово клише.

– Это не так, – сказала я. – Продолжай.

Макс молча возил вилкой по тарелке, ожидая, пока Бетти поставит напитки на стол.

– Я встречался с этим парнем. Трэвисом. Он был немного старше и учился в Вашингтонском университете.

– Сиэтл? – удивилась я, закидывая в рот вишенку. – Ты оттуда родом?

Макс согласно кивнул.

– Трэвис был хорошим парнем. Хорошо ко мне относился. Никогда не подгонял меня, ждал, пока я повзрослею. Мы пытались принять себя и жить своей жизнью, не спешили испытать все и сразу. Просто хотели быть вместе.

– Что было дальше?

– Родители как с цепи сорвались. Они пригрозили Трэвису, что, если он приблизится ко мне хоть на шаг, они напишут заявление в полицию об изнасиловании, хотя мы и близко не подобрались к сексу. Но это напугало его. Первые отношения с парнем, а ему уже угрожают тюремным сроком. Он порвал со мной, и это сломило меня.

Макс прервался, посмотрев на меня.

– Не знаю, стоит ли рассказывать тебе все это.

– Почему нет? – спросила я. – Мы ведь друзья?

Слабая улыбка промелькнула на его губах.

– Да, мы друзья, – согласился Макс и сделал глоток напитка. – Не так уже много осталось рассказать. Родители беспокоились, что Трэвис «осквернил» меня, что было полнейшей чушью. Они просто хотели наказать его. И меня, – он усмехнулся. – Мои родители застряли в другой эпохе. В этой, – и указал на ресторан. – Будь уверена, заглянув в их спальню, ты увидишь две раздельные кровати.

Я грустно улыбнулась, мысленно готовясь к чему-то ужасному.

– Они заставили меня расстаться с Трэвисом, а потом выгнали из дома.

– Но тебе было всего шестнадцать! – Это шокировало меня.

Он кивнул.

– У меня не было ни работы, ни жилья, и меня переполняла ненависть, – его голос стал тише. – Я связался с какими-то бездомными парнями, и они втянули меня в продажу наркотиков. Торговля быстро переросла в зависимость. Мне казалось, что я разрываю собственную душу на кусочки. Меня неоднократно ловили, отправляли в колонию для несовершеннолетних, пытались пристроить в новую семью, из которой я тут же сбегал. Такая вот банальная история.

– Как ты пережил все это?

– Понятия не имею, если честно. Я добрался сюда автостопом и попал в очередную плохую компанию. Они распространяли не только дурь и убедили меня, что я смогу заработать куда больше денег, занимаясь тем же.

– Ты имеешь в виду… проституцию?

Он кивнул.

– Это все зависимость. Она заставляет тебя думать, что чертовски ужасные вещи не так уж и плохи.

– Или еще лучше – не думать совсем.

Макс приподнял стакан, словно произносил тост.

– В любом случае, мне было семнадцать, когда однажды ночью меня арестовали. Коп оказался хорошим парнем. Вместо того чтобы отвезти в участок, он привез меня к себе домой и позволил переночевать на диване. Я думал, он извращенец со скрытыми мотивами, но на тот момент мне было плевать на все.

– Тебе повезло?

– Да. Он привел меня в порядок, записал в программу реабилитации, помог получить аттестат, а потом – окончить медицинские курсы. Я бы умер без него. – Он покачал головой, а его глаза заволокла пелена темных воспоминаний. – Забавно, как совершенно чужой человек может оказаться ближе родного отца.

– Где он сейчас? – спросила я.

– Умер от инфаркта миокарда пару лет назад.

– От чего?

– Сердечный приступ. Извини, я привык укрываться за медицинскими терминами. Так проще воспринимать мир.

– Мне очень жаль. Но могу поспорить, он гордился бы тобой, – сказала я с мягкой улыбкой. – Так вот почему у тебя плохой день? Ты скучаешь по нему?

Макс пожал плечами.

– Да нет никаких причин. Просто иногда это случается. Как будто боль долгое время скрывается в глубине души, а потом какая-то мелочь провоцирует ее на прыжок с выпущенными когтями.

– И что спровоцировало ее сейчас?

– Фонарный столб, – ответил Макс, печально улыбаясь. – Сегодня утром по дороге на работу сломался автобус, и мне пришлось пройти пешком остаток пути. Я попал на улицу, на которой давно не был. А там этот столб, обклеенный листовками и объявлениями. Я впервые продал себя именно на этой улице. Та ночь была слишком темной, и только под фонарем я чувствовал себя в мнимой безопасности и поэтому хватался за него. Я все еще ощущаю его шершавую поверхность под ладонями. Когда подъехала первая машина и опустилось окно, у меня промелькнула одна мысль: «Не отпускай этот столб. Пока за него держишься, ты в безопасности».

Я кивнула, сглотнув ком в горле.

– Я понимаю.

– Но я отпустил его и сел в машину, – сказал Макс, вращая по столу пустой стакан, который оставлял после себя влажные кольца. – Этим утром я заметил тот фонарный столб и весь день провел, мечась между прошлым и настоящим. Твоя счастливая улыбка сделала мой день не таким отстойным.

Я заправила за ухо прядь волос.

– На то и был расчет.

Макс усмехнулся, и нависшая над ним печаль растворилась. К тому времени, как мы закончили ужинать, она испарилась полностью, а он снова смеялся.

После ужина мы, взявшись за руки, отправились на улицу ловить такси до центра. Неподалеку располагался кинотеатр, увидев который, я тяжело вздохнула.

Макс посмотрел на меня сверху вниз, вернувшись в режим спонсора.

– Что такое?

Я указала на кинотеатр.

– Тебе разве не хотелось бы пропустить встречу и пойти посмотреть фильм? Съесть попкорн и забыть обо всем на свете на короткое мгновение?

– Конечно хотел бы, – ответил Макс. – Но игнорирование – это первый шаг на пути к рецидиву. Ты убаюкиваешь себя мыслью, что зависимость уснула навечно, а потом что-то пробуждает ее, и ты снова летишь в бездну.

– Я так не думаю, – начала я, когда подъехало такси. – Разве забывать – это плохо? Почему я должна захотеть пробудить дерьмовое прошлое и заменить его на то хорошее, что появилось в моей жизни?

– Забыть – значит притвориться, что этого никогда не было, – ответил Макс. – Ты должна помнить, помнить и помнить обо всем до тех пор, пока оно не перестанет иметь над тобой власть. Однажды я пройду мимо фонарного столба, и воспоминания никуда не исчезнут, но станут частью меня, частью моей новой жизни. И вместо того чтобы испортить мой день, они заставят меня улыбнуться, потому что это всего лишь пройденный этап жизни, а не ее итог.

Мы сели в машину, и всю дорогу до ИМКА я пыталась представить, как улыбнусь, думая о передозе на новогодней вечеринке. Или как расскажу кому-нибудь об этом – сердце прошептало: «Сойеру» – и не умру от стыда.

«Но это невозможно».

Когда мы подъели к центру, прошли по ярко освещенной лестнице сквозь толпу народа. Я сгорбилась от напряжения и попыталась скрыться в своем безразмерном свитере, как вдруг нащупала в кармане бумажку с номером телефона танцевальной труппы.

«Набрать его им тоже казалось невозможным».

Во время собрания я предпочла не делиться своей историей. Голова и так была переполнена мыслями, словами и чувствами: история Макса, комплимент Сойера – все переплелось между собой.

После этого мы с Максом вышли в необычайно теплую ночь для этого времени года в Сан-Франциско.

– Ты не выступила сегодня, – заметил Макс.

– Не хотелось, – пожала плечами я.

Тишина.

– У меня все хорошо, Макс. Я работаю, плачу за квартиру…

– Ты танцуешь?

– Я пока… разминаюсь.

Макс строго посмотрел на меня сверху вниз.

– Тебе одиноко?

Я прикусила губу.

– Может быть. Немного. Иногда задаюсь вопросом, а не привыкну ли я к этому.

Он кивнул, а затем легкая улыбка коснулась его губ.

– Одиночество наркомана в завязке. Я прошел через нечто подобное. – Он ткнул пальцем за свою спину. – Тебе следует обсудить это в группе.

– А я хочу обсудить это с тобой.

– Я здесь.

Тяжелый вздох сорвался с моих губ.

– Раньше я считала себя слишком нуждающейся и навязчивой, клеилась к мужчинам, словно клей «Момент». Но на самом деле я всего лишь хотела любви. Это так просто, но в то же время кажется невозможным. И да, я знаю, что должна сосредоточиться на себе, но разве не в этом смысл работы над собой? Чтобы стать достойной любви?

– Все достойны любви, – подтвердил Макс. – Но сперва стоит полюбить себя. Это звучит как дешевый, штампованный вздор, но это правда. Ты должна знать, что можешь быть нужной кому-то еще. Не просто заполнять пустоту в себе, а что-то отдавать взамен.

– Знаю, в прошлом я только и делала что отдавала всю себя. Была единственной, кто пытался удержать отношения.

– Ты удерживала их, потому что любила? Или потому, что тебя пугала перспектива остаться одной?

Я нахмурилась и собиралась ответить ему что-нибудь колкое, но передумала.

– Очередная житейская мудрость, Макс?

– Знаю, поэтому я твой спонсор.

Я засмеялась и взяла его под руку, пока он провожал меня к остановке.

– Ты уже рассказала ему? – спросил Макс после короткого молчания.

– Кому сказала? Что?

Макс посмотрел на меня.

– Ты уже сказала своему соседу, куда ходила вечером? Куда ты по решению суда ходишь три раза в неделю?

– Нет, – ответила я, – а должна?

– Тебе стыдно? Я знаю, что это трудно, но не стоит бояться. Не позволяй стыду управлять тобой, это только создаст еще больше проблем в конечном итоге.

«Но, если я никогда не расскажу, конца не будет. Только начало».

Макс сжал мою ладонь.

– Мы созданы из сильных и слабых сторон, каждый из нас. В тебе есть сила. Много. Завязать с наркотиками – сила. Подняться с самого дна – это тоже сила.

– Я не чувствую себя сильной. Пока нет. Я чувствую…

– Что?

Я шмыгнула носом и потерла рукавом глаз. По какой-то глупой, неведомой причине я оказалась на грани слез.

– Он возненавидит меня, Макс.

– Меня больше беспокоит тот факт, что ты ненавидишь себя.

– Я не…

– Наркоманы лгут, Дар, – мягко сказал Макс. – Одна из наших отличительных особенностей. Ты всегда будешь зависимой. Тебе всю жизнь придется сражаться с собой. Но сражайся с этим самым честным образом, если хочешь победить. – Его знающая улыбка отдавала печалью. – Очень легко оступиться, не делая этого.

* * *

В доме я кралась вверх по лестнице мимо двери Сойера, словно грабитель, в полной уверенности, что сейчас его дверь распахнется и он спросит, где я была, или поймет все сам, даже не спрашивая. Улики были повсюду – запах стыда и дешевого кофе из центра.

Я вздрогнула и поспешила в свою студию.

Бросив сумку на пол, я растянулась на крошечном диване около окна. Идеальное место для влюбленных – бежевый диван с красноватыми завитками цветов: с моими любимыми герберами и розами.

За окном на город опускалась ночь. Сан-Франциско казался мне гораздо тише, чем Нью-Йорк, и тишина казалась такой густой и обволакивающей, словно одеяло в жаркую ночь. Я ощутила, как паника поднимается во мне.

Мне нужно было чем-то себя занять. Я вскочила с дивана, чтобы приготовить шоколадное печенье для Гектора. Пока замешивала тесто, все, о чем мы говорили с Максом, то и дело всплывало в мыслях. Все его предостережения и советы звучали прекрасно, разумно и полезно, но как будто были предназначены для кого-то другого. Для кого-то намного хуже меня. Все было хорошо, пока никто не знал о моем прошлом, особенно Сойер. Возможно, я снова ему понадоблюсь для Ливви, и ад быстрее замерзнет, чем я подпущу к этому ангелочку что-то плохое. Поэтому зачем волновать его лишний раз?

Какое-то неприятное ощущение кольнуло в животе. Его я испытывала в детстве, когда делала что-то плохое, ожидая, что меня вот-вот поймают.

Я поставила печенье в духовку и резко захлопнула дверцу.

– Господи, как же жарко, – пробурчала я и уже начала снимать свитер, как нащупала бумажку с номером телефона танцевальной труппы. Опустившись на пол, я начала рассматривать десять цифр.

«Доказывай действиями, а не словами».

Я достала телефон, засомневавшись во времени. Половина одиннадцатого в будни. Но я и так потратила впустую четыре дня.

– Скорее всего, они уже кого-нибудь нашли, – сказала я самой себе, набирая номер.

– Алло? – отозвался мужской голос.

– Да, здравствуйте, извините, что так поздно. Я звоню по поводу танцевальной труппы. – Я накрутила прядь волос на палец. – Вам еще нужен кто-нибудь?

– Да, – ответил парень. – Да. Мы все еще в поиске. Вы свободны завтра?

Я натянула рукава свитера, прикусив его от радостного возбуждения.

«Это действительно происходит. Но хватит ли тебе смелости?»

Я зажмурилась.

– Да. Свободна.

Глава 10. Дарлин

На следующий день в комнате отдыха в спа-центре «Серенити» я сменила рабочую форму на сарафан, под которым был надет черный боди и танцевальные шорты из спандекса. Живот скручивало в узел, а руки отяжелели после дневного массажа.

«Это глупо», – в сотый раз думала я, покидая спа. Я до абсурдности не была готова танцевать, боясь облажаться.

«Почему ты вообще согласилась прийти на прослушивание? – спросил голос в моей голове, подозрительно похожий на Макса. – Чтобы сказать, что ты пыталась, не прилагая никаких усилий?»

– О, заткнись, – прошипела я сквозь зубы, продолжая жевать рукав свитера.

Когда я приехала в Академию танцев Сан-Франциско, у меня в запасе еще оставалось полчаса. Женщина на стойке регистрации сказала, что зал был забронирован под прослушивание, но сейчас он свободен. Я заплатила пятнадцать долларов, чтобы зайти и разогреться.

В танцевальном зале одну стену занимало зеркало от пола до потолка с перекладиной. Золотистый солнечный свет струился из высоких окон, разливаясь по деревянному полу. У стены под окном, рядом с парой обычных деревянных стульев и несколькими деревянными винтовками, стояла аудиосистема со спутанными проводами. Я подняла винтовку, покрутив ее в руках. Возможно, кто-то репетировал финал «Чикаго», одного из моих самых любимых мюзиклов.

Если бы я решилась представить себя на сцене, то только в «Чикаго». Я, конечно, была не самой талантливой певицей, но могла взять в руки музыкальный инструмент. Я хотела сыграть Лиз, заключенную, убившую своего мужа, потому что тот не переставал лопать жвачку. «Тюремное танго» – выступление моей мечты, но вместо того чтобы репетировать и готовиться к главной роли, я пришла на прослушивание в небольшую независимую труппу, чье объявление красовалось на фонарном столбе.

«Ты не удосужилась даже немного подготовиться для небольшой независимой труппы, которая рекламирует свои шоу на фонарном столбе».

– Тупица. – Я вернула реквизит на место и села на пол.

Разминая мышцы, я не сводила глаз с входной двери, которая в любую секунду могла открыться. Войдет руководитель труппы, с которым разговаривала по телефону, и я выставлю себя на посмешище. Но я продолжала растягиваться, пробуждая свое тело от спячки. Хотелось вскочить и убежать, но в четыре пятнадцать дверь открылась, и я осталась на месте.

Грег Спанос оказался высоким темноволосым парнем лет тридцати, одетый во все черное. За ним по пятам следовала претенциозная девушка в очках и с голубыми прядями в волосах.

– Я руководитель и хореограф «Ириса и Плюща», – сказал он, пожимая мне руку. – Это Паула Ли, режиссер-постановщик.

– Привет, – нервно сказала я. – Рада знакомству. Меня зовут Дарлин.

Я наблюдала, как они оценивают меня взглядом, уверенная, что на моем лице отражался факт моей неподготовленности.

– Минуту, пожалуйста, – попросил Грег.

Они с Паулой принесли два стула из боковой части комнаты и поставили их спинками к зеркалу. И поскольку стола не было, они положили свои папки на колени, стараясь выглядеть профессионально.

– Начинайте, как будете готовы.

Я подключила телефон к аудиосистеме и вернулась в центр зала. Стоило мне занять позицию на полу – лежа на спине, как в Нью-Йорке, – и заиграла музыка.

«Музыка – это язык, на котором говорит наше тело».

Моя первая учительница танцев сказала мне это, когда мне было восемь лет, а я нахмуренная стояла в розовой пачке. Я ненавидела надевать пачку и пуанты. Мне хотелось быть босой и сбросить с себя всю одежду. Но даже тогда нечто внутри меня, что хотело танцевать, обладало неистовой энергией, которую я обожала подпитывать. Я отдавала ей все – свой пот, слезы, ноющие мышцы и растянутые связки. Вся моя сущность стремилась отдаться музыке.

Пока я не разрушила все наркотиками. Опорочила. Загрязнила настолько, что танцы – когда по моим венам хлещет кайф, – воспринимались мной как надругательство над чистой энергией.

«И вот я снова здесь».

Я закрыла глаза, позволив первым звукам проникнуть в мои кости, мышцы и сухожилия – я слушала мелодию всем телом. Когда Мариан Хилл запела первые строки, моя спина выгнулась на деревянном полу, и я растворилась: приподнималась на мягких словах и нежных нот фортепиано и словно возрождалась, когда звучал техно-бит.

Я забыла обо всем на свете, жила между нотами, от секунды к секунде, чувствуя только то, что хотела чувствовать, не думая и не останавливая себя. Позволила своему телу говорить за меня через музыку, и в его словах не было стыда. Никакого одиночества внутри.

Только я сама. Живая.

Я рухнула на колени и выгнулась назад, поднимая одну руку вверх и хватаясь за воздух, когда последняя нота растворилась в тишине.

Один удар сердца. Два.

Я смотрела сквозь несколько прядей, выбившихся из хвоста. Грег и Паула не отрывали от меня глаз, а затем склонились друг к другу, чтобы посовещаться. Капля пота скатилась по виску, и я поняла, что скручивающее чувство в животе исчезло. Мой пульс ускорился от танца, а не от нервов, и мне внезапно стало все равно, возьмут они меня или нет.

Но они взяли.

– У тебя… – Грег обменялся взглядом с Паулой, – настоящий дар.

– Редкий, природный талант, – добавила Паула.

– Спасибо, – выдохнула я. – Спасибо за такие слова.

Каким-то образом мне удалось не расплакаться.

– Вы уже ходили на какие-нибудь прослушивания? – спросил Грег.

– Я переехала сюда на прошлой неделе. Увидела объявление и сразу позвонила.

Они снова посмотрели друг на друга, в их глазах сквозило облегчение.

– Скоро состоится премьера, – сказала Паула. – И мы предпочли бы не проводить очередное прослушивание. Нам нужна полная отдача на репетициях, которые проходят каждый вечер, с шести до девяти вечера, а также во второй половине дня по выходным.

– Да, конечно. Но по понедельникам, средам и пятницам мне придется уходить раньше. Я должна быть в девять в другом месте. Но это недалеко отсюда, в пятнадцати минутах.

– Думаю, ничего страшного, – ответил Грег. – Если это нельзя отменить.

– Нельзя.

– Хорошо. Здесь не платят, – жестко добавил он. – Это дело любви всей жизни. Независимое произведение искусства, а не коммерциализированная упаковка из блесток и страз.

– Это редкость. – Ей, вероятно, нравилось использовать это слово. – Без прикрас и реально. Никакого притворства, – поведала Паула.

– Звучит здорово, на самом деле, – улыбнулась я. – Идеально.

– Хорошо, – сказал Грег, протягивая мне руку. – Добро пожаловать, Дарлин.

* * *

На улице я резко втянула воздух.

– Боже мой.

Прошло почти четыре года с тех пор, как я последний раз танцевала перед публикой. Четыре года. Я попыталась доказать себе, что «Ирис и Плющ» далеки от мировой танцевальной труппы. Но это было очень важным для меня Я уже начала задаваться вопросом, не исчезла ли моя танцующая личность навсегда, все еще запертая за решеткой даже после того, как избавилась от зависимости.

«Но она все еще здесь. Во мне. Я здесь».

Я достала телефон из сумочки и уставилась на него, наведя большой палец на контакты. Сперва позвонила в дом родителей в Квинсе, но там был автоответчик, и я не стала оставлять сообщение. Мне нужен был голос. Настоящего человека. И я решила набрать сестре.

Она ответила после шестого гудка, и ее голос прозвучал торопливо и взволнованно:

– Да?

– Привет, Карла, это Дар.

– О, дорогая, привет. Как ты? Как новый город принял тебя?

– Все круто. На самом деле, у меня есть замечательная новость…

– Хранишь свой носик чистым? Держишься подальше от неприятностей?

Я вздрогнула.

– Да. У меня все отлично. Я была на прослушивании в одной танцевальной труппе, совсем небольшой, и ты не поверишь, но они взяли меня. Через несколько недель будет шоу…

Голос Карлы прозвучал откуда-то издалека:

– Сэмми! Сэмми, убирайся с дивана! – Она снова вернулась к телефону и вздохнула. – Эта глупая собака, клянусь… – Вдох с ее губ сорвался с шипением. – Прости, что? Шоу? Рада за тебя. Сколько платят?

Я сгорбилась, как будто это могло помочь мне сдержать волнение, которое быстро улетучивалось из меня.

– Я занимаюсь этим не ради денег. В основном, для опыта. Прошло уже четыре года, как…

– Ага. Ну, только не делай глупостей и не бросай работу в спа из-за этого.

Я нахмурилась.

– Нет, конечно нет.

– Отлично, потому что ты знаешь, как это все бывает.

Я облокотилась на стену.

– Как это бывает, Карла?

– Сэмми! Клянусь богом… – Она вздохнула. – Извини, что?

– Ничего. Я звонила маме и папе, но никто не ответил.

– Сегодня вечер бриджа. Они у Антолини в гостях.

– Ах, точно. Ночь бриджа. Я забыла.

– Послушай, дорогая. Я тут готовлю жаркое в духовке на завтра. Кузены приезжают на день рождения тети Лоис, а у меня еще миллион дел.

– Ясно. Звучит весело.

Я представила себе дом сестры, кишащий шумными родственниками, как дети взрезаются в ноги взрослых, гоняясь друг за другом по гостиной, как бабушка Беа кричит на них, чтобы они перестали «носиться, как обезьяны в зоопарке».

Я улыбнулась этой картине.

– Хотела бы я быть там с вами.

– Слушай, у тебя отлично идут дела в спа. Продолжай в том же духе. Поговорим позже, хорошо?

– Да, конечно. Пока, Карла, люблю тебя.

– Тоже тебя люблю, детка.

Телефон замолчал.

Палец задержался на номере Бекетта, но мне больше не хотелось разговаривать по телефону. Я подумала послать Максу сообщение и попросить его встретиться где-нибудь со мной, но он работает в две смены в медицинском центре Сан-Франциско и не вернется домой до рассвета. Люди проходили мимо меня по улице, и у меня возникло безумное желание схватить кого-то за руку и прокричать, что я собираюсь снова танцевать.

Но вокруг были одни незнакомцы. И я пошла домой.

За закрытыми дверями Елены слышались приглушенные разговоры и смех. Было шесть часов, и, вероятно, они собирались ужинать. На втором этаже у Сойера было тихо. Наверное, он разогревал для себя какую-нибудь невкусную еду, одновременно заботясь о том, чтобы Оливия ела только лучшее.

На моем этаже тишина была удушающей.

Я распахнула окно в гостиной, но на улице тоже стояла тишина – сонная в сгущающихся сумерках. Попробовала включить телевизор, но он оказался слишком назойливым и громким. Выключив его, я пялилась в пустой черный экран, раздумывая, как провести остаток вечера. Время тянулось неимоверно медленно.

В холодильнике меня ждала очередная порция запеканки с тунцом: единственное, что я умела готовить.

Желудок заурчал, одобряя выбор, но ужасная клаустрофобия подкрадывалась ко мне, высасывая воздух из комнаты. Мне нужен был кто-то. Человек. Лицо, голос и добрая улыбка, когда я буду рассказывать последние новости.

Я сняла сарафан и пошла в душ под теплую воду.

Пока вода стекала по мне, я снова прокручивала в голове разговор с Карлой. Я не ждала, что сестра впадет в радостную истерику. В глазах тех, кто знал о моем прошлом, мои достижения всегда будут омрачаться ожиданием того, что я снова все испорчу.

«Одиночество наркомана в завязке», – как сказал бы Макс.

Я выключила душ, сердце в груди стучало словно метроном, отсчитывающий каждую секунду. Восхищение танцем сменилось страхом. Он шептал, что я недостаточно хороша, чтобы танцевать, что гораздо проще потерять себя на несколько часов в искусственном счастье. Разве не лучше почувствовать себя притворно хорошо, чем чувствовать в себе эту неуверенность?

– Нет, – мой голос больше походил на хрип.

Завернувшись в полотенце, я выбежала в гостиную и взяла свой телефон. Открыла плейлист и нажала кнопку «перемешать». Песня Tightrope от LP раздалась словно подарок с небес.

Я стояла посреди своей маленькой студии, вслушиваясь в мучительно прекрасный голос, который каждым протяжным слогом говорил, что точно знает, что такое тоска.

Просто взгляни в бесконечность.

Руки сжались в кулаки, а слезы застилали глаза.

Никогда не смотри назад.

– Никогда не смотри назад, – повторила я. – Продолжай идти вперед.

Я сделала глубокий вдох. Разжала руки.

И когда песня закончилась, оделась и пошла на кухню, чтобы приготовить запеканку с тунцом.

Глава 11. Сойер

Я отложил ручку и размял онемевшие пальцы. Тетрадь почти закончилась, каждая страница была покрыта моими трактовками Семейного кодекса Калифорнии. Я чувствовал себя абсолютно уверенно перед выпускным экзаменом на следующей неделе, а вот последнее задание судьи Миллера загнало меня в тупик.

Мусорная корзина рядом со столом была доверху заполнена скомканными снежками из бумаги. Черновые наброски, которые я начинал и забрасывал десятки раз, когда боль угрожала вырваться наружу и выплеснуться на страницы. Судья хотел жизни, а я видел лишь смерть.

Красно-синие мигающие огни окрасили мою память, и я отмахнулся от них. Потянулся и потер ноющую шею. На часах показывало половину двенадцатого, когда надо мной скрипнула половица.

Дарлин.

Мне было интересно, чем она занята так поздно. Чуть раньше я слышал слабые звуки музыки, звучащие наверху. Танцевала ли она? Был ли на ней тот обтягивающий черный танцевальный боди с перехлестывающимися бретельками, который заманчиво подчеркивал подтянутые мышцы на спине и совершенную грудь? Улыбалась ли она той улыбкой, от которой тебе начинает казаться, что гребаный мир не так уж плох?

«Не сходи с ума. Заканчивай это дело».

Я начал собирать вещи в портфель, когда услышал тихий стук – за дверью оказалась Дарлин.

Вместо черного боди на ней был персиковый сарафан и никакой обуви. Платье облегало ее грудь и свободно струилось по узкой талии. Волосы спадали на плечи, влажные после недавно принятого душа. Рукавицы защищали нежную кожу рук, в которых она держала горячую форму для запекания. Из-под фольги доносился восхитительный аромат запеканки: она пахла так вкусно и аппетитно, чего я никогда не ощущал от своих замороженных обедов.

– Знаю, что уже поздно, но я надеялась, что ты еще не спишь, – произнесла она. – Я снова приготовила запеканку. По большей части потому, что больше ничего готовить и не умею.

На секунду мне показалось, что в уголках ее глаз блестят слезы, но она сморгнула их и ослепительно улыбнулась.

– Это для тебя. Я просто оставлю ее и уйду, хорошо?

– Эм, конечно, – сказал я, открывая перед ней дверь. – Спасибо.

– Не хочу, чтобы еда пропала зря. – Она пронеслась мимо меня и поставила запеканку на стол. – Вернешь как только сможешь.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Конечно. Все отлично. Не хочу отвлекать тебя. Я лучше пойду… – Она направилась к двери, опустив голову, а потом прошептала: – Ливви спит? Ну конечно, уже поздно…

– Дарлин, что случилось?

– Ерунда. Это глупо. – Уже у двери она сняла варежки, спрятав их под мышкой – Просто у меня есть хорошие новости, и я хочу с кем-нибудь поделиться ими. В одиннадцать тридцать, – сообщила она с усмешкой. – Извини, не бери в голову. Не хочу напрягать тебя.

Она собралась выходить, как вдруг я понял, что не смогу заснуть, если вот так отпущу ее.

– Не уходи, – попросил я. – Мне бы сейчас очень пригодились хорошие новости.

– О, у тебя был плохой день? – мягко спросила Дарлин. На ее красивом лице отразилось волнение. – Ты можешь поговорить со мной об этом, если хочешь.

Поговорить с ней. Такая простая вещь, но я никогда не делал ничего подобного. Не приводил к себе домой женщин, не рассказывал никому о прошедшем дне. За исключением Оливии, я включал автопилот, с трудом пробираясь до финиша сквозь часы. Но Дарлин продолжала проскальзывать в мою жизнь, и я не мог остановить ее.

«Или не хотел».

Я прочистил горло:

– Ты собиралась поделиться своими хорошими новостями.

Она поставила одну босую ногу на другую и неуверенно улыбнулась. Ее нежное лицо без малейшего намека на макияж было невероятно красивым. Я скрестил руки на груди, словно выдвигал хлипкий щит против ее чар.

– Так странно, но мне необходимо поделиться с кем-то, иначе я взорвусь, расплачусь или еще что.

– Рассказывай.

– Ладно, итак… – она сделала глубокий вдох. – Сегодня я ходила на пробы в маленькую танцевальную труппу, и меня взяли. Я впервые за долгое время танцевала, и это было важно для меня. А в квартире так тихо… – Она заправила прядь волос за ухо. – Мои друзья и семья на Восточном побережье. Я звонила сестре, но это не то же самое. Глупо, знаю.

– Это не глупо, – ответил я и отправился на кухню, благодарный за возможность оставить между нами хоть немного пространства. На секунду Дарлин показалась мне такой хрупкой и уязвимой, что мне захотелось обнять ее. – Это чудесная новость. Срочно надо отметить праздничной запеканкой.

Я достал из ящика две тарелки, вилки и сервировочную ложку, которую никогда не использовал.

– Не хочу тебя отвлекать.

– Ты не отвлекаешь, – улыбнулся я.

– Спасибо, – тихо сказала Дарлин и присоединилась ко мне за столом. – Я не привыкла жить одна. Тишина убивает меня, а телевизор раздражает.

Я отрезал две порции запеканки, положил на тарелки и попробовал небольшой кусочек.

– О боже, она намного вкуснее, чем первая.

– Правда? – Лицо Дарлин осветила яркая улыбка. Свет лился из нее постоянно, но сейчас переключатель яркости работал на максимуме.

– Я добавила горошек. Подумала, вдруг ты захочешь покормить Ливви завтра. – И она поднесла вилку ко рту, попробовав. – Неплохо, да?

– Очень даже. – Мой взгляд упал на ее рот, когда она облизнула нижнюю губу кончиком языка. – Черт возьми, это идеально.

Она подняла глаза и встретилась со мной взглядом.

– Итак, что насчет труппы? Я слышал о ней что-нибудь?

– Ой, нет, это совсем маленькая танцевальная труппа. Независимая. Но мне все равно, я впервые танцевала после четырех лет перерыва.

– Правда? Почему ты не танцевала так долго?

Она заерзала на стуле, воткнув вилку в запеканку.

– Я отвлеклась… на другие вещи. И знаешь, легко упустить что-то, если не уделяешь этому время. Ты понимаешь, о чем я?

Я понимал, но все равно отрицательно покачал головой. Я хотел и дальше слушать голос Дарлин. И сейчас, пока она сидела за моим кухонным столом, мне казалось, что моя квартира тоже слишком тихая.

– Я всегда танцевала, но никогда не называла себя танцовщицей. И до сих пор не называю. Мне кажется, я не заслуживаю этого звания, но, возможно, маленькое шоу окажется первым шагом на пути к чему-то большему.

– Думаю, это чертовски здорово, что ты сделала этот шаг и все окупилось, – воскликнул я.

Дарлин посмотрела на меня из-под опущенных ресниц.

– Правда?

– Да. Ты смогла открыться. Даже столкнувшись с отрицанием.

Горечь после встречи с судьей Миллером отразилась на моем голосе. Я мог это слышать, и от Дарлин ничего не укрылось.

– Что-то случилось сегодня? – спросила она.

– Нет, ничего. Мы не обязаны обсуждать это.

– Конечно не обязаны, но мы можем, если ты захочешь. Я рядом.

«Конечно, ты рядом».

Я отодвинул стул. Говорить о себе – все равно что пытаться завести давно проржавевший двигатель.

– Я хочу получить место помощника у федерального судьи после окончания колледжа. Он будет выбирать между мной и еще одним парнем, а сегодня я узнал, что судья собирается выбрать моего соперника. Если он это сделает, мне конец. И на этой ноте… – я подошел к холодильнику, – мне нужно пиво. Будешь?

– Нет, спасибо. А что за должность?

– Это своего рода помощник для судьи. – Я открутил крышку у бутылки и присоединился за столом к Дарлин. – Помощник консультирует их по кодексам, прецедентам и следит за процессом во время судебного разбирательства.

Я сделал глоток. Холодный эль идеально сочетался с запеканкой.

– Кажется, это важная работа, – сказала Дарлин.

– Это жизненно важный кирпичик на пути к карьере федерального прокурора. Иметь в своем резюме должность помощника судьи, особенно у такого, как Миллер, очень ценно. – Я доел запеканку и отодвинул тарелку. – К тому же, мне нужны деньги. Я живу сейчас на стипендию, которая закончится в ту же минуту, как мне вручат диплом. Так что, если не получу эту работу, мне придется искать что-нибудь еще.

– Почему ты решил, что тебя не возьмут? – спросила девушка. – Разве этот судья не знает о твоем мегамозге?

– Может быть. Но дело не только в академических успехах.

– Нет? А что насчет таланта? – Дарлин с улыбкой гоняла последнюю горошинку по тарелке. – Твой соперник лучше выглядит в купальном костюме?

Я рассмеялся.

– Возможно.

– В это сложно поверить, – сказала Дарлин и залилась румянцем. – Я действительно сказала это вслух…

Она встряхнула головой. Грусть испарилась с ее лица, как только она поделилась новостью.

«Я сделал это. Сделал ее счастливой».

– Если серьезно, почему бы ему не выбрать тебя?

– Он очень своеобразный. Порой не знаешь, как удовлетворить его требования.

Я сделал очередной глоток пива, пытаясь смыть ложь с языка. Но разговор о задании Миллера, несомненно, привел бы к беседе о моей матери, я не мог этого допустить.

Наступившее молчание длилось недолго – Дарлин смогла выдержать ровно три секунды.

– Елена сказала, что ты почти закончил учебу, – сообщила она.

– Да, через две недели у меня выпускные экзамены, а затем экзамен на адвоката. Уверен, что справлюсь с выпускными, а вот другой… – я покачал головой. – Процент сдачи всего тридцать три процента, и это пугает меня до чертиков.

– Что это значит?

– Только тридцать три процента успешно проходят тестирование. Власти штата устанавливают лимит на количество юристов, которые могут получить лицензию. Проходной уровень почти полторы тысячи баллов, и это безумно много. Я могу правильно ответить на все вопросы, идеально написать эссе, которое покажет уровень моих знаний, и все равно не сдать экзамен. Если мою работу не посчитают первоклассной, ее выбросят в корзину для неудачников.

Глаза у Дарлин расширились.

– Значит, даже если твой мегамозг даст все верные ответы в тесте, это ничего не изменит?

– Нужно дать ответы на все вопросы и написать исключительное эссе. И это, – сказал я, откинувшись на спинку стула, – не дает мне спать по ночам.

– Вау, никогда не слышала, чтобы кто-то сдал тест и не сдал одновременно.

– Ну, технически, ты провалишься, если не наберешь нужное количество баллов, а проходной порог еще никогда не был таким высоким. Стандарты повысились. С одной стороны, это хорошо – никому не нужно, чтобы кругом бегала кучка дерьмовых юристов, но мне все равно страшно. Мой приятель, Джексон, сдавал экзамен в прошлом семестре и едва перешел порог. А он был лучшим в своем классе.

Дарлин играла с вилкой, царапая по пустой тарелке.

– Итак, ты должен узнать решение судьи Миллера, сдать выпускной экзамен, затем экзамен на адвоката с нереально высоким проходным баллом, и при этом ты успеваешь заботиться о годовалом ребенке.

Я кивнул с небольшой улыбкой.

– Когда ты так говоришь…

– А ты еще нашел время, чтобы успокоить свою нервную соседку-танцовщицу. – Она подперла щеку рукой. – Елена оказалась права насчет тебя.

Очередной поток тепла заполнил мою грудь. Дарлин потихоньку пробивала защиту, которую я выстроил вокруг своего сердца. Это мгновение длилось, колебалось, а затем оборвалось, когда на моем столе загорелась радионяня. Оливия зашевелилась.

Дарлин выпрямилась.

– Черт, мы ее разбудили?

– Нет, – ответил я. – Она просыпается раз или два за ночь, как по часам.

Мы прислушались. Оливия что-то промычала сквозь сон, и монитор погас.

– Она уснула, – прошептал я. – Иногда и такое случается, около трех часов она проснется снова, и мне придется поносить ее на руках некоторое время. В большинстве книг о воспитании говорится, что не стоит потакать прихотям детей, но я не собираюсь позволять ей плакать. Так что, полагаю, я просто тряпка.

– Нет, это мило, – заявила Дарлин. На ее лице застыла мягкая улыбка, которую мне не хотелось видеть, потому что она слишком мне нравилась. – Ты хорошо заботишься о ней.

– Я стараюсь. Она, вероятно, даже не помнит свою мать. А если помнит? Ни в одной книге нет рекомендаций, что делать, если мать бросает своего ребенка. Ливви может помнить ее в глубине души. И иногда мне кажется, что она просыпается, чтобы убедиться, что не одна.

Я моргнул и перевел взгляд с монитора на Дарлин. Она с нежностью смотрела на меня своими блестящими глазами, и я осознал, что взболтнул лишнего.

– Черт, извини. Я не… Я так устал, что начал нести какую-то чушь.

– Это не чушь. Но ты и в самом деле выглядишь уставшим. И напряженным, – добавила она. – А раз уж я сертифицированный специалист, – она указала на свои руки, – то тебе повезло.

– Нет-нет, я в порядке, спасибо.

– Уверен? Твои плечи выглядят так, словно растут из ушей.

– Я привык к этому.

– Ты можешь привыкнуть ко множеству вещей, но это не значит, что они полезны для тебя.

Я колебался. Уже десять месяцев ко мне не прикасались руки красивой девушки.

«Это плохо. Или чертовски хорошо, что тоже плохо».

– Разве ты не устала от массажей за день?

На лице Дарлин появилась победная улыбка.

– Думаю, мне хватит сил на еще один. У меня болят плечи от одного взгляда на тебя. Пять минут, а потом я оставлю тебя в покое.

Не говоря ни слова, я выпрямился на стуле, пока Дарлин вставала позади меня. Я чувствовал ее всю вдоль и поперек. Находился в мягком облаке из ароматов ее геля для душа и теплой кожи, которые окутывали меня. А легкие надавливания на плечи посылали маленькие толчки прямо в мой пах.

«Вот видишь? Плохая идея».

Затем пальцы Дарлин надавили на плечи с невыносимой болью, и последние разумные мысли вылетели из моей головы. Небольшой стон облегчения вырвался из меня благодаря ее ловким пальцам.

– Черт тебя побери! – прошептала Дарлин. – У тебя узел на узле в мышцах. За несколько недель работы я еще не встречала никого столь напряженного.

Я пробормотал что-то невнятное. Все слова в голове превратились в кашу. Руки Дарлин были безжалостны, и я закрыл глаза, ощущая, как расслабляются мышцы и накатывает сонливость.

– Ты хочешь, чтобы я отключился?

– Тебе следовало бы лечь, тогда я бы смогла работать еще эффективнее.

– А если я просто свалюсь со стула, считается?

Дарлин засмеялась и погрузила пальцы в мои волосы, массируя кожу головы и посылая мурашки вдоль позвоночника. Я чувствовал себя пьяным.

– Дарлин, – сказал я, опуская подбородок. – Ты невероятно хороша.

– Спасибо.

Ее маленькие ручки оказались сильнее, чем я ожидал, и она скользнула ими вниз по моим плечам, надавливая в районе солнечного сплетения. Тугие узлы ослаблялись, и по мере того, как облегчение захлестывало меня, дремлющие потребности, в которых я себе отказывал, начали просыпаться под ее руками. Кровь прилила; и когда мышцы расслабились, мои руки сжались, чтобы не потянуться к ней.

Воздух между нами казался плотным и заряженным, и я знал, что Дарлин тоже это ощущает. Ее руки замерли. Я почувствовал, как она напряглась.

– Дарлин, – прохрипел я, возбудившись.

– Я должна идти. – Ее голос был едва ли слышен. Она сжала мои плечи напоследок и двинулась к двери.

Я медленно встал, – словно зверь, вышедший после спячки на яркий свет, – чтобы открыть ей дверь, но она уже была там.

– Тебе следует поспать, – сказала она. – Мне завтра рано вставать на работу, потом идти на репетицию. Спасибо, что выслушал мои новости. Ты замечательный сосед, Сойер. Спокойно ночи.

А затем ураган, которым являлась Дарлин, унесся из моего дома столь же стремительно, как и ворвался. И я остался один.

Глава 12. Дарлин

Я практически бегом поднялась в свою студию и заперла дверь, как будто могла отгородиться от своих чувств и ноющего желания по ту сторону.

Ко мне на массаж в «Серенити» приходили клиенты-мужчины, порой слишком привлекательные, и это ничего не значило. Просто часть работы. Я никогда не чувствовала себя подобным образом.

Я прислонилась спиной к двери и посмотрела на свои руки. Они были теплыми и все еще чувствовали твердые мышцы Сойера, невероятную мягкость волос, горячую кожу под футболкой. Я хотела сорвать с него эту футболку, прикоснуться к его коже, а потом…

– Нет-нет-нет. Ты постоянно так делаешь, – прошипела я.

Я постоянно позволяла физическому влечению тянуть меня на дно, моментально забывая про свою работу над собой, и терялась в прикосновениях мужчины, в удовольствии, во внимании, которое говорило, что меня хотят.

С Сойером все казалось в сотни раз опаснее – он не походил на других парней, с которыми я обычно встречалась. Он был студентом юридического факультета, с блестящей карьерой впереди и маленькой дочкой.

Я закрыла глаза. «Это плохо. Очень плохо».

Только это совсем не казалось мне чем-то плохим.

– Скоро покажется, если он узнает, куда ты ходишь три раза в неделю, – сказала я вслух. На меня словно вылили ведро ледяной воды, которая потушила приятное тепло, смывая воспоминания о его коже под моими ладонями.

Слезы собрались в уголках глаз, но я смахнула их, приводя себя в чувство.

* * *

В течение следующих двух недель жизнь протекала по одному и тому же сценарию: работа в спа, собрания АН, репетиции. На танцах меня поставили в пару с парнем по имени Райан Деннинг, который, судя по всему, прошел отбор благодаря тому, что выглядел чертовски сексуально в танцевальных шортах с голым торсом. Горячий, но до смешного неуклюжий. Я проводила большую часть репетиций, уворачиваясь от его сокрушительных ног и незаметно поправляя его неверные позиции и движения.

– Прости за это, – сказал однажды Райан, после того как оступился, больно ударив меня своей головой. – Паула моя кузина, и вот я здесь. Я не профессионал, уж точно.

«Я, как ни странно, была права».

Я потерла лоб, на котором уже образовалась шишка, и попыталась улыбнуться.

– Ничего страшного. Шоу должно продолжаться, верно?

Райан оказался не единственным. Почти вся группа была едва ли профессиональной – я чувствовала себя так, словно присоединилась к школьному кружку танцев, где любили экспериментировать. Грег, режиссер, слишком напыщенно описывал свое «видение», но помимо этого и листовок на фонарных столбах, больше нигде не давал рекламу.

Но я исправно посещала каждую репетицию и выкладывалась на полную, несмотря на то, что другие танцоры – особенно три девушки – почти не разговаривали со мной. Ведущая танцовщица, Анна-Мария, даже не смотрела в мою сторону, лишь изредка бросала косые оценивающие взгляды. А после окончания репетиции все всегда отправлялись выпить без меня.

– Дарлин, – услышала я однажды шепот за спиной. – Звучит, как официантка из дешевой забегаловки на заправке.

Я быстрым шагом покинула зал, преследуемая ехидным хихиканьем.

* * *

Субботним утром я проснулась на рассвете. Рабочий график оставил свой отпечаток, и теперь у меня не получалось спать долго. Из-за аномальной жары на улице в студии было ужасно душно. Я лежала на диване в нижнем белье, наблюдая, как восходящее солнце заливает небо полупрозрачным светом. Рядом на столике остывал кофе, пока я гадала, что же, черт возьми, мне делать дальше.

Я не пропустила ни одного собрания анонимных наркоманов. Пусть и не участвовала в разговорах так часто, как того хотел Макс. Но чувствовала себя так, будто снова и снова читаю надгробную речь по кому-то, кто уже давно умер. А мне не хотелось воскрешать зависимую себя. Та девушка ушла, и я не хотела, чтобы она возвращалась.

Я много трудилась: мои руки и спина отваливались после каждого тяжелого рабочего дня, а после репетиций становилось еще хуже.

Я все делала правильно.

Но внутри меня сидела иная боль. Пустота.

С маленького диванчика я наблюдала за восходом солнца, вспоминая свое любимое стихотворение Сильвии Плат «Серенада простушки». Я не любила читать: большие тексты не могли удержать мое внимание. Мне нравились песни. Лирика. Стихи. Творчество, где писатель, имея бесконечный запас слов, выбирает лишь несколько.

Я была той самой простушкой. Лежа на диване в это утро, я закрыла глаза, заставив весь мир исчезнуть.

«Две недели прошло, как я не видела Сойера».

– Я создала тебя в своих мечтах, – прошептала я строки стихотворения.

Руки попытались вспомнить теплоту его кожи, заскользили по моим бедрам, задевая края нижнего белья. Меня прошибло электрическим разрядом, и я спрыгнула с дивана.

– Нет, это жульничество.

Я сжала кулаки, сделав несколько глубоких вдохов. У меня никогда не получалось остудить разгоряченную кровь. Единственное лекарство – разжечь огонь страсти внутри себя со всей силой, подпитывать его, пока он не сгорит дотла. Но до репетиции, где я смогла бы перенаправить энергию в танец, оставалось еще несколько часов.

Я надела зеленые с белыми полосками по краям шорты для бега, белую футболку, гольфы и кроссовки. Схватила телефон с наушниками, бутылку с водой и отправилась на улицу.

В двух кварталах к северу находился парк с обширным газонами, и его окружали еще более красивые строения. По периметру пролегала беговая дорожка, где я и начала свою тренировку.

В девять утра уже было тепло. А судя по тому, что я слышала о Сан-Франциско, такая жара была не просто редкостью – она была неслыханной. И жители города пользовались этим. Здесь уже собрались парочки и семьи с детьми, наслаждающиеся хорошей погодой. А кто-то лежал один, растянувшись на траве с открытой книгой, которая служила защитой от слепящего солнца.

Я пробежала один круг вокруг парка с песней Мадонны «Open Your Heart», играющей в наушниках. На втором круге я заметила Сойера.

Он стоял примерно в двадцати ярдах от беговой дорожки в джинсах, темно-синей футболке и бейсболке «Джайентс», надетой задом наперед. Рядом с ним стояла коляска с Оливией, и я видела, как она болтает ножками, пытаясь выбраться.

Я замедлила темп, наблюдая, как Сойер раскладывает покрывало на траве, а потом достает дочь из коляски, которая тут же норовит сбежать. Мое сердце чуть не вырвалось из груди, когда Сойер со смехом подхватил Ливви и усадил ее на покрывало, вручив ей печенье. То самое печенье.

Мои ноги хотели повернуть в их сторону, словно мой внутренний компас притягивался к магнитному полюсу Сойера. Но я побежала дальше, ускорив темп.

На следующем круге Сойер играл в мяч с Оливией, насколько это было возможно с годовалым ребенком. Оливия, одетая в розовый комбинезон, в одной руке держала печенье, а другой неуверенно бросала маленький желтый мячик в сторону Сойера. Он смеялся и поднимал его, чтобы покатить его обратно по траве.

Повернув шею в их сторону, я наблюдала за происходящим, пока не врезалась в кого-то. Я чувствовала себя преследователем, шпионящим за своей жертвой: мне пришлось напомнить себе, что я пришла в парк первая, чтобы бегать и заниматься своими делами.

«Работать над собой».

Пробегая мимо в третий раз, я увидела двух девушек рядом с Сойером. Одна из них чересчур наигранно смеялась над чем-то, а вторая сидела на корточках перед Оливией и с улыбкой на лице разговаривала с ней. Меня охватило безумное желание броситься на них и повалить на траву. Но резкая боль в боку заставила меня отвести взгляд.

Я согнулась пополам, упираясь руками в колени, и тяжело дышала. До этого момента я не осознавала, насколько быстро бежала: по моему лицу стекали капли пота, а боль в боку была похожа на небольшой, вонзающийся в меня нож.

Когда смогла наконец стоять прямо, я сделала глубокий вдох и посмотрела на Сойера. И у меня снова перехватило дыхание.

Он смотрел прямо на меня, выражение его лица с такого расстоянии было сложно разглядеть, хотя мне показалось, что я увидела улыбку, мелькнувшую на его губах.

Я наблюдала, застыв на своем месте, как он поднял Оливию на руки и направился ко мне, ни слова не сказав девушкам, которые смотрели ему вслед с растерянностью и разочарованием, которое быстро сменилось презрением.

– Тебя преследуют? – спросил Сойер с небольшой улыбкой на губах, пока Оливия крутилась на его руках в попытках взглянуть на меня.

– Ха-ха, нет, – усмехнулась я. Боже, я, вероятно, выглядела ужасно. Мое лицо покраснело и опухло после интенсивной пробежки, а пропитанная потом футболка приклеилась к телу. – Представила на секунду, что я Усэйн Болт.

Оливия протянула мне свою маленькую ручку.

– Привет, милая горошинка, – сказала я, пожимая ее ладошку. – Ты хорошо себя ведешь?

– Как всегда, – ответил за нее Сойер с улыбкой, предназначенной лишь для нее. Он снял травинку с ее комбинезона, не глядя на меня. – Давно не виделись.

– Да, я была занята. Работа, репетиции. – Дыхание немного успокоилось, но сердце продолжало громко стучать. – Как твои экзамены?

– Хорошо. Два сдал, осталось еще два.

– А экзамен на адвоката?

– Будет в Сакраменто через несколько недель. Три дня проживания в мотеле. – Он поморщился. – Не могу дождаться.

– Три дня? Елена будет присматривать за Оливией? – задала я вопрос. – Потому что я могу помочь. Если нужно.

– Возможно. – Его темно-карие глаза встретились с моими. – Спасибо.

– Обращайся.

Неловкую тишину нарушил нетерпеливый выкрик Оливии:

– Вниз! Вниз!

– Нам лучше вернуться, пока кто-нибудь не украл наши колеса. – Сойер дернул подбородком на громоздкую, подержанную коляску. – Красота.

Я улыбнулась и попыталась придумать какой-нибудь остроумный ответ, но мой разум был одурманен видом загорелой груди Сойера, выглядывающей из-под V-образного выреза футболки, и напряженными мышцами его рук, пока он опускал Оливию на землю.

– Да, а мне нужно вернуться… эм… еще побегать.

«Еще побегать? Серьезно?»

Вдруг мою руку кто-то сжал.

– Мяч, Дали-ин? – Оливия потянула меня в сторону покрывала. – Мяч?

Счастливый смех вырвался из моей груди, успокаивая нервы.

– Божечки, она назвала меня по имени. – Я опустилась на корточки перед ней. – Ты только что сказала «Дарлин»?

– Дал-ли-и-ин, – повторила Оливия, указывая на маленький желтый мячик. – Иглать?

– Конечно, если твой папочка не против.

Я посмотрела на Сойера, который не сводил глаз с Ливви.

– Не думал, что она знает твое имя, – тихо сказал он.

– Я тоже, – ответила я. – Мы поиграем, ты не против? Или мне лучше уйти…

– Было бы здорово. Если ты не возражаешь.

– Нисколечко.

Я присоединилась к Сойеру и Оливии на лужайке, и мы начали игру: Сойер бросал мяч мне, я катила его в сторону Оливии, а та швыряла обратно Сойеру, которому постоянно приходилось бегать за мячом, каждый раз оказывающимся где-то в траве.

Тринадцатимесячной девочке концентрации хватило лишь на пять минут, и она уронила мяч – игра прекратилась.

– Еда? Еда, папочка.

Он поднял Оливию на руки.

– Ты хочешь перекусить? Может, сначала полетаем?

– Дя-дя!

Сойер подхватил Оливию, а затем подбросил ее в воздух так, как это обычно делают парни, что заставило малышку визжать от смеха, а всех женщин в радиусе двадцати ярдов паниковать.

– О боже, – прошептала я.

Я прикрыла лицо руками, подглядывая за ними сквозь пальцы, но Сойер аккуратно поймал малышку и посадил ее на бедро.

– А теперь время перекусить. – Он взглянул на меня и засмеялся. – Можешь убрать руки, она в безопасности. Присоединишься к нам?

– Я не хочу мешать вам…

– Все в порядке, мы здесь каждую субботу.

Сойер посадил Оливию на покрывало, где она нашла свое недоеденное печенье, и порылся в коляске, достав из нее фрукты.

– Яблоко или банан?

– Яблоко, – сказала я.

Он бросил его мне, и, поймав его, я села с ними на покрывало. Мы ели и разговаривали, а Оливия помогала нам сосредоточиться на чем-то другом, когда воздух между нами начинал сгущаться. Прошло слишком много времени после того, как мы с Сойером оставались наедине, когда я ощущала его кожу под своими ладонями. К лицу то и дело приливал жар, и я переводила взгляд на Оливию всякий раз, когда ловила себя на подглядывании за Сойером. Дважды ловила его взгляд на себе, прежде чем он успевал отвести его.

Пожилая пара, прогуливающаяся за руку по парку, свернула в нашу сторону.

– Мы просто обязаны были вам сказать, что вы красивая молодая семья, – произнесла женщина. – Такая невероятная.

Я взглянула на Сойера.

– Ох, эм… мы не…

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо вам большое.

Пара, улыбнувшись в ответ, развернулась и пошла дальше.

– Это проще, чем объяснять, – добавил Сойер.

– Подобное уже случалось? – нарочито равнодушно поинтересовалась я.

– Да, с моим другом Джексоном, – начал он. – Он как-то присоединился к нам в субботу, и нас окружила толпа девушек с девичника, думая, что мы пара, а Оливия – наша приемная дочь.

Я сделала большой глоток воды из бутылки.

– Миленько.

– Я не потрудился сказать им правду, хотя Джексон все это время флиртовал с подружкой невесты, так что это, вероятно, сбивало с толку.

Сойеру с легкостью удавалось рассмешить меня, и я поклялась себе расслабиться и наслаждаться днем, вместо того чтобы забивать себе голову глупыми, ненужными мыслями. Я откинулась на руки, позволяя солнечному свету согревать меня.

– Джексон тоже юрист? Кажется, ты упоминал об этом.

– Да, практикующий. Адвокат, – добавил Сойер с усмешкой. И ласково улыбнулся Оливии, которая запихивала в рот дольки клубники, чередуя их с печеньем. – Специализируется на налоговом праве и работает сейчас в крупной компании.

– Налоговое право. Господи. Меня клонит в сон от одной только мысли, – простонала я и откусила яблоко, замерев. – Черт. Я только поняла, что никогда не интересовалась твоей специализацией.

– Налоговое право, – серьезно сказал Сойер, но задорный блеск в глазах тут же выдал его.

– Врунишка, – засмеялась я, хрустнув яблоком. – А на самом деле?

– Криминальное право. Я хочу быть прокурором.

– Ох, – выдохнула я, и мне показалось, что солнце скрылось за облаками. Кожа покрылась мурашками, а кусок яблока застрял в горле, который я еле проглотила. – Это тот, кто сажает людей за решетку, да?

Я прекрасно знала ответ на свой вопрос, потому что три года назад один из них стоял напротив меня в здании суда. Благодаря ему меня приговорили к трем годам тюремного заключения за хранение наркотиков в небольшом размере.

– Это еще не все, – ответил Сойер. – Федеральный прокурор представляет государство или штат в уголовных делах, выступает перед присяжными…

– Ты поэтому хочешь стать адвокатом? Наказывать тех, кто не соблюдает закон?

Он нахмурился, как будто вопрос не имел никакого смысла.

– Дело не в наказании, а в справедливости. – Его лицо осветила улыбка. – Это же не пиратский кодекс. Закон существует не для того, чтобы служить руководством к действию. Он создан, чтобы ему следовали.

– Да, так и есть, – кивнула я.

Воцарилась тишина. Ливви переворачивала тяжелые картонные страницы книги про голодную гусеницу. Ее каштановые волосы под солнечными лучами отдавали золотом.

Я кашлянула, набираясь смелости:

– Что заставило тебя выбрать это направление?

Он улыбнулся мне, но, когда начал говорить, улыбка потускнела:

– Я люблю закон. Мне нравится, что здесь лишь белое и черное. Слова на бумаге, которые обладают настоящей властью. – Он сорвал травинку и покрутил ее между пальцев. – Я хочу обладать этой властью, чтобы предотвратить то, что случилось с моей семьей.

– А что произошло?

Сойер, казалось, с трудом подбирал слова или раздумывал, а стоит ли вообще их произносить.

– Ты не обязан рассказывать. Я перешла черту. Всегда лезу, куда не просят, – мягко добавила я.

– Нет, – ответил Сойер. – Ты ведешь беседу. А у меня это не получается в последнее время.

– Ты отличный собеседник.

– Я не очень часто говорю о том случае. Или вообще никогда.

Мне так хотелось прикоснуться к нему, к его руке.

– Ты и не должен.

– Нет, я должен. Ради нее. Моя мама погибла в автокатастрофе, когда я был маленьким, – быстро выдал он, а потом сглотнул. – Ее убил пьяный водитель.

Я прикрыла рукой рот.

– О боже, Сойер. Мне так жаль. Сколько тебе было?

– Восемь. Младшему брату, Эмметту, было четыре. Худший день нашей проклятой жизни.

Мои глаза наполнились слезами, когда я представила двух маленьких мальчиков, которые только что лишились матери.

– Я не знаю, что сказать. Мне очень жаль.

Он пожал плечами, будто мог минимизировать последствия, но я заметила боль в глубине его карих глазах. Как сжались его челюсти.

– Парень, что ее убил, до этого был арестован дважды, – голос Сойера стал тверже. – И оба раза он клялся перед судьей, что больше не будет так делать, что он стал лучше. Прокурор оказался недостаточно силен, не надавил как следует. Через три недели после освобождения из тюрьмы при вождении в нетрезвом виде парень въехал на своем грузовике в машину моей мамы, когда та возвращалась с работы.

– Это ужасно, – я покачала головой.

– Мне не нравится говорить об этом, и писать о том случае я тоже не хочу, но у меня нет другого выхода.

– Что ты имеешь в виду?

– Судья Миллер попросил нас выбрать какой-то инцидент из нашей жизни и описать, как бы мы повели себя на месте прокурора.

– Это тот парень, на кого ты хочешь работать?

Сойер кивнул.

– Я планирую писать о матери, но это ужасно злит меня и…

– Причиняет боль? – аккуратно добавила я.

Сойер вздрогнул.

– У меня нет времени на боль. Может быть, в этом моя проблема. Миллер сказал, что мне не хватает чувств, – фыркнул он. – Понятия не имею, о чем он. У закона нет чувств. Только направление, которое указывает, куда тебе идти и что делать дальше.

– Но в жизни так не бывает, – сказала я.

– Что ты только что сказала? – резко переспросил Сойер.

– В жизни нет путеводной карты. Всякое случается, люди реагируют по-своему, и ни один человек не будет поступать одинаково. – Пришла моя очередь играть с травинкой в своих руках. – Некоторых людей невозможно спасти, как того засранца, который… убил твою маму. Но не все же такие.

– У него было предостаточно шансов, – мрачно ответил Сойер. – Он ими не воспользовался.

– Ты не веришь во вторые шансы? – Мой голос сделался чуть выше и отдавался в ушах.

Сойер смотрел на меня в течение минуты, его темные глаза были полны вопросов и размышлений, затем он покачал головой.

– Не знаю. Дело не в том, во что я верю, а в том, что могу сделать. Закон подвел мою мать, и я сделаю все возможное, чтобы он больше не подвел никого.

– Он звучит мудро, этот судья Миллер, – сказала я, срывая очередную травинку.

Сойер кивнул.

– Так и есть. Порой я задаюсь вопросом, почему он рассматривает мою кандидатуру одной их первых.

– Потому что ты полон чувств, – проговорила я, удивляясь собственной смелости, но слова уже не вернуть. – И он видит это.

Сойер внимательно посмотрел на меня. Между нами дремала Оливия, и он прикрыл ее головку небольшой соломенной шляпой, защищая от солнца.

– Я верю во второй шанс. Ради нее – да. А ради преступников вроде того парня, который убил мою маму? – Он покачал головой. – Если человек преступает черту, слишком велики шансы, что это повторится вновь.

– Какую черту?

– Нарушение закона. Наркотики, алкоголь, воровство, убийство или любое другое преступное деяние.

Я кивнула и отвела взгляд в сторону, в огромную пропасть печали, которая разверзлась между нами. Мысль о том, чтобы рассказать ему о моем прошлом, теперь казалась еще более невозможной.

«Он перестанет видеть меня, лишь мой послужной список. Преступницу».

Я прочистила горло.

– Расскажи о своем брате, Эмметте. Где он сейчас?

– Хороший вопрос. Последнее, что я слышал, он направлялся в Тибет. Путешествует по всему миру без постоянного места жительства. После смерти мамы он часто сбегал из дома. Но всегда возвращался, а когда стал старше, отсутствовал все дольше. Его выгнали из школы, несмотря на высокий IQ. А может, и из-за него.

Легкая, гордая улыбка коснулась губ Сойера, а затем испарилась.

– Мне всегда казалось, что мир не может сдержать Эмметта. Или он слишком умен, чтобы пытаться справиться с ним. Как будто он видит все его движущиеся части, и для него это слишком. Ему нужно продолжать идти. Может, чтобы обогнать мир.

– Ты скучаешь по нему?

– Да, очень. У меня осталось не так много родственников. Отец снова женился и теперь живет в Айдахо. У Пэтти, его жены, там семья, так что я никогда не вижу отца. Лишь изредка созваниваемся и обмениваемся открытками.

Он взглянул на меня, уловив мое омрачившееся лицо.

– Эй, прости, что вывалил на тебя все это о маме. Обычно я не говорю о своем дерьме. Ни с кем.

– Я рада, что ты рассказал мне, – улыбнулась я. – Рада, что ты смог довериться.

– Не самая приятная история.

– Как и у многих людей, я думаю.

– А что насчет тебя? – спросил он. – Я не имею в виду, что ты должна рассказать мне свою неприглядную историю, если она есть. Но, кажется, ты говорила про свою сестру?

– Одна сестра, живет в Квинсе, – ответила я. – Она старше. Замужем. Идеальный муж, идеальный дом, идеальное все.

– А ты не заполучила ген идеальности?

– О нет, я сплошное разочарование, – отозвалась я.

Сойер нахмурился.

– Ты совсем не похожа на разочарование.

«Если бы ты только знал».

– Сестра поступила в колледж, а я нет. Она строит «нормальную» карьеру в дизайне интерьеров. Я – нет. Мне всегда хотелось танцевать и связать свою жизнь с этим, а этим, как известно, на жизнь не заработаешь. По крайней мере, так считают мои родители.

– Ты поэтому переехала сюда? Чтобы заниматься любимым делом?

– Да, – согласилась я. – Начать жизнь с чистого лица.

– Новая жизнь – это хорошо. Эмметт начинает ее каждый день, – улыбнулся Сойер. – Когда я получу работу, вернее, если получу работу, то тоже начну.

– Ты получишь ее, – уверила его. – И сдашь экзамен. Не только у твоего брата имеется гениальный IQ.

Сойер махнул рукой.

– Не, он чертов гений.

– А у тебя фотографическая память, верно? – засмеялась я. – Мне же с трудом удается вспомнить, во что я была вчера одета.

– На тебе были джинсовые шорты поверх черных рваных колготок, черная шелковая блузка с золотыми цветами и черепами, – сообщил Сойер. – И армейские ботинки.

Я уставилась на него, пока румянец расползался по моим щекам.

– Откуда ты это знаешь?

– Прошлым вечером я выходил из поезда, на который ты садилась и не заметила меня.

– Я торопилась на репетицию, – выпалила я.

«И на собрание АН после».

Но эту часть своей жизни я решила держать при себе. Мне хотелось выстроить максимально высокую стену между нынешней собой и бывшей наркоманкой.

– Ну ладно, мегамозг, а что на мне было надето, когда я сидела с Оливией?

– Черные легинсы, длинная белая футболка и армейские ботинки.

– А в день нашего знакомства?

– Бежевая юбка – льняная, кажется, – джинсовая рубашка на пуговицах, бордовые гетры до колена, – он усмехнулся. – И армейские ботинки.

– Господи, тебя послушать, так я хожу, как неряха.

– Ты не неряха, – быстро сказал он. – Ты выглядишь собой. Я еще никогда не встречал человека, чей внешний вид так совпадал бы с личностью.

– Спасибо. – Щеки снова залились румянцем.

Момент захватит нас и застыл, весь город погрузился в абсолютную тишину. Я едва ли моргала, пытаясь запечатлеть каждую секунду мгновения. Как золотистого цвета волосы переливались в лучах яркого солнца, как его темно-карие глаза смотрели на меня.

Оливия зашевелилась во сне.

– Она сегодня рано встала, и это означает, что я тоже проснулся вместе с ней. Нам пора возвращаться.

– Да, мне тоже. У меня еще репетиция.

Мы собрали мини-пикник, и Сойер осторожно уложил Оливию в коляску. Мы шли обратно к дому в тишине, и в кои-то веки у меня не было искушения заполнить ее разговорами. Я не знала, что сказать. Одна моя половина была опустошена идеями Сойера о том, что наркоманы никогда не искупят свою вину, а другая половина пьянела от его взгляда в тот идеально прекрасный момент на солнце.

– Значит, репетиция, – сказал Сойер, когда мы вошли в дом. – Это для того шоу, куда ты прослушивалась?

Он отстегнул спящую Оливию и аккуратно поднял ее на руки. Я сложила коляску и последовала за ним наверх, будто мы делали это долгие годы.

– Да, в Академии танца. До пяти.

Он отпер дверь и понес Оливию в кроватку, пока я ставила коляску возле входа. Сойер вернулся спустя мгновение, засунув руки в карманы джинсов.

Тишина между нами ощущалась иначе. Больше не было Оливии, чтобы служить буфером. Были только я и Сойер. Я не знала, чем заполнить тишину, поэтому выпалила первое, что пришло в голову:

– Трудно ли иметь память, которая не позволяет тебе забыть любую мелочь?

– Иногда, – ответил он, и слово повисло между нами.

– Думаю, это раздражает – помнить каждую бессмысленную мелочь. Например, что носит твоя соседка.

Он задержал взгляд на мне.

– Не все так плохо. – Он на секунду отвернулся. – Я помню, во что ты была одета той ночью, когда пришла рассказать о прослушивании.

– И что же на мне было надето? – тихо спросила я.

– Платье. На тебе было персиковое платье, похожее больше на комбинацию. – В его взгляде я увидела то, чего раньше не было, когда он снова посмотрел на меня. – И больше ничего.

– Ты запомнил это?

– Я помню все о той ночи, Дарлин.

– Ох, – я сглотнула. – Это мило.

«Это мило?»

Я поморщилась.

– Ну, мне пора.

– Позволь открыть тебе дверь.

Он придвинулся ближе ко мне и наклонился, чтобы открыть дверь, но каким-то образом мы оказались лицом к лицу, а я – прижата спиной к двери. Сердце бешено колотилось, глаза были прикованы к нему, не в силах оторваться.

Выражение лица Сойера было обеспокоенным, неуверенным.

– Дарлин…

– Да?

«О мой бог, он собирается поцеловать меня».

Меня разрывало на части: убежать прежде, чем мы сделаем что-то, о чем пожалеем, или позволить ему целовать меня до тех пор, пока я не смогу вспомнить свое имя.

Взгляд Сойера переместился с моих глаз на губы, на лоб, на какую-то безумную секунду мне показалось, что он заглядывает в мой разум, где хранятся все секреты. Он нахмурился.

– В чем дело? – спросила я.

– Что это? – Он поднял руку, чтобы откинуть прядь волос с моего виска. – У тебя здесь синяк.

Его глаза смотрели прямо в мои. А кончики его пальцев все еще лежали на моей щеке.

– Ах, это, – прохрипела я. Мое сердце отбивало такой бешеный ритм, что я едва могла себя слышать. – Партнер по танцам ударил меня.

Выражение лица Сойера ожесточилось.

– В смысле?

– О, нет, это вышло случайно, – ответила я. – Мы ударились лбами. Он крайне неуклюж.

Сойер поднял подбородок и сделал шаг назад.

– Скажи ему, чтобы в следующий раз был осторожней.

Я кивнула.

– Да, я передам. Ладно… пока.

Я выскользнула в пустой коридор, где единственными звуками были мое сбившееся дыхание и шум крови в ушах.

Глава 13. Сойер

– Твою мать, я чуть не поцеловал ее.

Самоконтроль практически ускользнул от меня, но Дарлин была так красива и полна жизни и света, что кто, черт возьми, посмеет винить меня в этом? Она словно мощный ураган, способный молниеносно притягивать к себе людей, и я оказался одним из них. Мне хотелось целовать ее, прикасаться к ней и рассказывать ей обо всем.

«Я рассказал ей о маме».

Прошло много лет. И пусть я не хотел видеть, как эта история оседает тенью на Дарлин, но почувствовал себя легче. Моей матери больше нет, но вместо того чтобы снова и снова прокручивать ужасные воспоминания в голове, словно плохую песню на повторе, она будто ненадолго ожила.

Я хотел поцеловать Дарлин и за это. Когда она стояла на пороге моей квартиры, приподняв подбородок, удержаться было практически невозможно. Пока я не увидел синяк у нее на лбу. Гнев от того, что какой-то неосторожный засранец причинил ей боль, пусть даже случайно, хлынул из меня. Но я обрадовался, когда гнев вырвал меня из этой ситуации, напомнил мне, что я не могу начинать с ней отношения. Не сейчас.

Я был так близок к завершению. Оставалось несколько недель, и я закончу юридическую школу и сдам экзамен на адвоката.

«Может, тогда?»

Может, если не буду опускать голову и работать на износ, то на другой стороне меня будет ждать эта красивая, яркая женщина. Я чувствовал себя эгоистом, думая об этом.

Я пошел в ванну и долго стоял под ледяным душем.

Забыв об учебе, остаток дня я провел с Оливией, уделяя ей каждую минуту своего времени, как и всегда по субботам. Мы читали книги, ели и смотрели «Улицу Сезам». И как обычно, когда передача подходила к концу, она просила еще и еще:

– Элмо?

– Ты хочешь еще Элмо? – переспросил я и начал щекотать ее, пока она не завизжала. Меня беспокоило, когда она слишком много сидела перед телевизором, но устоять перед ее детскими просьбами и широко раскрытыми голубыми глазами не мог. Оливия росла умной девочкой, и я любил подмечать, как она, словно чемпионка, день за днем преодолевает очередной рубеж своего развития.

«Через полтора месяца нам предстоит пройти самый важный рубеж».

Я попросил Джексона, выступающего в качестве моего адвоката, составить петицию о добровольном признании отцовства. Как только пройдет год после ухода Молли, я смогу подать прошение, чтобы мое имя вписали в свидетельство о рождении Оливии.

– Она должна была сделать это перед тем, как отдавать ее мне, – проворчал я, наблюдая за тем, как моя дочь смотрит на Элмо. Но вместо обычного раздражения, которое постоянно преследовало меня от этих мыслей, я почти с удивлением обнаружил, что нахожусь в хорошем расположении духа. С появлением Дарлин в моей жизни все казалось таким простым…

– Успокойся, Хаас. Иди и прими еще один холодный душ.

Около шести я убирал посуду в раковину после ужина с Оливией, когда в дверь постучали. Сердце затрепыхалось от одной мысли о том, что это могла быть Дарлин, которая на этот раз решила поделиться пирогом с курицей или любым другим блюдом.

Я открыл дверь, за которой стояли Джексон и его мама Генриетта.

– Сойер, дружище, – поприветствовал Джексон. На нем был темный пиджак и черные брюки. Мы пожали друг другу руки, и он притянул меня к себе, слегка приобняв. – Ты готов?

– К чему? – Я подошел, чтобы обнять его маму. – Здравствуйте, Генриетта. Вы отдаете его мне? Потому что я тоже его не хочу.

Генриетта Смит выглядела, как более молодая версия Тони Моррисон: грузная, с седеющими дредами до плеч. Она всегда одевалась в просторные, шелковые вещи и носила крупные украшения, с которыми Оливия обожала играть.

Она засмеялась и, взяв мое лицо в руки, поцеловала в щеку.

– Привет, мой мальчик. Как ты поживаешь? Выглядишь уставшим.

– Все в порядке, – сказал я, отстраняясь от ее объятий с небольшой болью в сердце. После смерти мамы, постоянных путешествий брата черт знает где и переезда отца в Айдахо к новой семье, Генриетта и Джексон стали для меня самыми близкими людьми.

– Что вы здесь делаете? – спросил я, закрывая за ними дверь.

Оливия подпрыгивала и вопила на стульчике, протягивая руки. Генриетта подняла ее, крепко прижав к себе, а Оливия тут же потянулась к массивному ожерелью на шее.

– Это, – начал Джексон, – вторжение. Одевайся, мы едем развлекаться. – Он поднял руки и лунной походкой Майкла Джексона проследовал в гостиную. – Танцевать.

– Повтори.

Джексон указал одним пальцем на потолок.

– Милашка Дарлин дома?

– Без понятия. Кажется, она была на репетиции до пяти, так что может быть дома… Эй, куда ты?

Джексон резко развернулся и вышел за дверь.

Я взглянул на Генриетту, которая тепло улыбалась вместе с Оливией, и побежал за Джексоном.

Я догнал его в тот момент, когда он стучал в дверь Дарлин. Он дернул руками, чтобы поправить рукава пиджака, и пригладил короткие волосы, которые и так лежали идеально.

– Что ты делаешь? – прошипел я.

– Я же сказал, – сказал Джекс. – Это вторжение. Ты сейчас вне игры, и какой из меня друг, если я… Приве-е-ет, – с удивлением протянул Джексон, когда открылась дверь.

Облако из аромата маргариток, мыла и тепла выплыло вместе с Дарлин. Она только что вышла из душа и была завернута в шелковый халат. Ее темные, влажные волосы локонами рассыпались по плечам. Блестящие голубые глаза смотрели на нас с Джексоном и сияли. Она скрестила руки с усмешкой на губах и прислонилась к дверному косяку.

– Если вы пришли продать набор энциклопедий, то опоздали.

Джексон разразился смехом, откинув голову назад.

Я закатил глаза.

– Прости за это, но…

– Ты, должно быть, милашка Дарлин, – перебил меня друг, протягивая руку. – Джексон Смит.

Дарлин приветливо улыбнулась и, бросив на меня озорной взгляд, пожала руку Джексона.

– Приятно познакомиться, Джексон. Сойер так много о тебе рассказывал.

– Правда? Какое совпадение. Сойер мне тоже о тебе много чего рассказывал.

Я бросил на своего друга угрожающий взгляд, но он полностью проигнорировал меня.

– Одна из многих вещей, о которых мне поведал мистер Хаас, это то, что ты танцуешь. Поэтому я здесь, чтобы пригласить тебя на танцы.

Дарлин опустила руки.

– Серьезно? Боже мой, да, пожалуйста. Я переехала всего несколько недель назад и никого не знаю. Умираю от желания сходить куда-нибудь.

Джексон строго посмотрел на меня, ударив меня в грудь.

– Ты слышал? Красивая женщина, что живет прямо над тобой, ничего не знает о городе, и ты даже не удосужился показать ей его?

Кровь прилила к моему лицу, и от смущения заплетался язык.

– Я… я не…

– Мы всей компанией собираемся в кафе «Дю Норд» на Маркет-стрит. Ты была там?

– Никогда о нем не слышала.

– Это винтажный бар с небольшим танцполом, – сказал Джексон. – Танцы в стиле свинг входят в твой репертуар?

– Это было давно, но да, – ответила Дарлин с широкой улыбкой на лице.

Джексон хлопнул в ладоши.

– Отлично. Мы встречаемся с парой друзей на ужине во «Флоре», а потом идем в клуб. Официально приглашаю присоединиться к нам.

Она стрельнула мне глазками.

– Пытаюсь представить, как танцует юрист-моралист.

Джексон снова рассмеялся.

– Юрист-моралист? Святые небеса, я уже люблю эту женщину. – Он похлопал меня по плечу, одарив нежным взглядом. – Танцор из него так себе, но я убежден, что у него просто не было хорошего инструктора.

Я в очередной раз закатил глаза, как будто его глупый комментарий меня не заботил, но кровь отхлынула от лица, направляясь южнее при мысли о танцах с Дарлин.

– Звучит потрясающе, – сказала она. – Спасибо за приглашение. Дадите мне полчаса?

– Без проблем, – ответил Джексон. – Спускайся к Сойеру, как будешь готова.

– Спасибо, – еще раз поблагодарила Дарлин. Она почти застенчиво взглянула на меня последний раз, залившись румянцем, прежде чем закрыла дверь.

Джексон повернулся ко мне с торжествующим выражением лица, сменившимся замешательством под моим пристальным взглядом.

– Что?

– Что за фигня, чувак? – Я оттащил его от двери Дарлин.

– Я стараюсь быть хорошим другом, – сказал Джексон, пока мы спускались по лестнице. Он остановился на моем этаже и повернулся, положив руку мне на плечо. – Я ценю твою преданность работе, но не могу позволить тебе упустить шанс узнать поближе эту девчонку, – и указал пальцем на дверь Дарлин. – Одевайся. Или собираешься отказаться? Моя мама умирала от желания посидеть с Оливией. Откажешь Генриетте?

– Ты забыл, как ужасно я танцую? Не самый лучший способ произвести впечатление на женщину.

– Мелочи, мелочи. – Он махнул рукой. – Ты еще скажешь мне спасибо, когда зазвучит медляк.

Генриетта сидела на полу и играла с Оливией в кубики. Когда мы вошли, она подняла голову на нас, и на ее лице была та же заговорщическая улыбка, что и у сына.

– Все нормально?

– Еще как, – сказал Джексон.

Генриетта засмеялась и хлопнула в ладоши.

– О, милый, видел бы ты свое лицо, – произнесла она. – Идите готовьтесь. Нам с этим ангелочком нужно многое наверстать.

Спорить было бесполезно, хотя какая-то часть даже и не собиралась оспаривать этот план. Я быстро принял душ, надел черные слаксы, темно-серую рубашку, которую не надевал целый год, и пиджак.

Двадцать минут спустя Дарлин постучала в дверь. Когда Джексон открыл ее, то присвистнул от удивления.

– Дарлин, ты выглядишь сногсшибательно. Согласен, Хаас?

Он сделал шаг в сторону, чтобы впустить Дарлин, и закрыл дверь. Мое сердце почти перестало биться, и я еще никогда в жизни так не радовался своей фотографической памяти.

Я рассмотрел всю ее, каждую деталь. Черное шелковое платье без рукавов облегало стройное тело, немного расширяясь на талии. Вместо привычных армейских ботинок на ней были черные туфли на невысоком каблуке с ремешками, которые носят танцовщицы, а в руках она держала черный плащ. Темные волосы были заколоты по бокам, мягкими локонами спадая на плечи. На веки она нанесла дымчатые тени, и мрачность ее одежды и макияжа приковала мое внимание к ее светлой коже и огненно-красным губам, которые яркими красками выделялись на темном полотне.

Моргнув, я с трудом оторвал от нее взгляд и заметил, что она тоже разглядывает меня.

– Привет, – сказала она, нервно улыбаясь. – Хорошо выглядишь, юрист-моралист.

– Ха! – воскликнула Генриетта и взяла Дарлин за руки. – Давненько я такого не слышала. – Она встала и подошла к Дарлин, взяв обе ее руки в свои. – Ну, разве ты не ангел? Я Генриетта, мама Джексона.

– Приятно познакомиться с вами. Ваш сын просто очаровашка, – тепло отозвалась Дарлин.

– Ага, лучше и не скажешь, – пробурчал я.

– Да-ли-ин! – позвала Оливия, протягивая к ней руки.

– Привет, горошинка. Играешь с кубиками?

– Куи-ки.

Я перевел взгляд с нее на дочь, заметив Джексона, наблюдающего за мной с недоброй усмешкой на лице. Он поднял руки вверх, словно цирковой артист, у которого все идет по плану.

– Ну что, идем?

* * *

Мы встретились с ребятами, которых я давно не видел, во «Флоре». Двенадцать человек сидели за длинным столом у окна с изумительным видом на оживленную Маркет-стрит.

Джексон занял место рядом с Дарлин, а мне велел сесть напротив. На долю секунды я засомневался в истинных мотивах моего друга, но Джексон не был козлом. Стоило мне сесть, я сразу понял его замысел: мне полностью открывался вид на Дарлин, сидящую напротив, которая великолепно смотрелась в янтарном свете ресторана.

Наши друзья сразу же приняли ее. По сравнению с Дарлин, даже самые общительные девушки казались сдержанными. Она не была громкой или назойливой, но с легкостью смеялась и заводила разговоры на любые темы, не стесняясь находиться в компании новых, неизвестных людей. Время от времени она украдкой бросала на меня взгляд, а когда подали ужин, наклонилась над столом и спросила:

– Как я справляюсь? – спросила она. – Целую вечность нигде не была.

– Ты чертовски идеальна, – ответил я, но шум и стук столовых приборов поглотил мои слова.

– Что? Повтори.

Я покачал головой с улыбкой и перевел тему разговора.

После ужина мы всей компанией прогулялись по Маркет-стрит. Я уже и забыл, каково это – тусоваться с друзьями, быть частью энергии города. Дарлин переплела свою руку с моей, когда мы отправились в путь.

– Это нормально? – спросила она, когда я вздрогнул.

– Да, конечно. – Ее внезапное прикосновение к моей руке послало электрический разряд сквозь все тело, и я выругался про себя. Джексон оказался прав: я вышел из игры. Забыл, как это – флиртовать с девушкой.

«Потому что ты всегда флиртовал с определенной целью», – прошептал голос в моей голове. С Дарлин было достаточно просто быть рядом, держать ее руку в своей.

Кафе «Дю Норд» было небольшим, подвальным помещением под рестораном, – бывшим музыкальным клубом, где раньше танцевали свинг. Мы спустились вниз по небольшой лестнице в овальную комнату без окон. В дальнем конце находилась сцена, но сегодня вечером она скрывалась за бордовыми шторами, а из колонок доносилась джазовая музыка. Мы миновали бильярдные столы слева, и Джексон сразу повел нас к бару в другой стороне.

– Первый за мой счет, – сказал он Дарлин и хлопнул меня по плечу. – Остальные за его.

Она засмеялась.

– Я возьму колу с тремя вишнями.

Джексон попытался перекричать слишком громкую музыку, подскочив на месте:

– Что? Ром с колой?

– Нет, колу с тремя вишнями, – ее улыбка натянулась. – Я не пью… когда танцую.

– Справедливо. – Джексон повернулся ко мне. – А ты что будешь, здоровяк? Как обычно?

– Только один, – ответил я. – Не хочу, чтобы ты воспользовался мной позже.

Джексон заказал содовую для Дарлин и два «Московских мула» для нас с ним. Над головой ревели Big Bad Voodoo Daddy, а на танцполе под светом старомодных ламп, отбрасывавших золотые тени, раскачивались десятки людей.

Бармен поставил перед нами колу и две медные кружки с лаймом на ободке, наполненные водкой, имбирным элем, льдом.

Джексон бросил двадцатку, а затем поднял свой стакан в воздух, сказав тост:

– За вторжение!

– За вторжение, – повторила Дарлин низким голосом.

Мы чокнулись, и я завороженно смотрел на Дарлин, достающую вишенку из напитка и подносящую ее к губам, окрашенным в точно такой же цвет. Она задержала ягоду зубами, чтобы оторвать плодоножку, и проглотила.

– Черт возьми, – прошептал Джексон мне на ухо. – Ты видел это?

– Боже, да. Видел.

– Она самая горячая женщина в этом клубе.

– Знаю, – сказал я, не сводя глаз с Дарлин, которая мило беседовала с Пенни, одной из наших друзей из Гастингса. – И она даже не догадывается насколько.

«И эта деталь делала ее еще более привлекательной».

Джексон ткнул меня в бок.

– И какого черта ты ждешь? Пригласи ее на танец.

– Я не умею танцевать, – сообщил я. – Ты же знаешь.

Джексон вздохнул.

– Ты не оставляешь мне выбора. Подержи.

Я стиснул зубы, когда Джексон протянул мне коктейль с таким видом, будто я первокурсник, вынужденный исполнять его приказы. Он взял Дарлин за руку и отвесил слегка преувеличенный поклон.

– Потанцуем?

Она бросила на меня взгляд и улыбнулась.

– С удовольствием.

Он повел ее на танцпол, бросив на меня прощальный взгляд. Джексон, этот лощеный засранец, посещал уроки бальных танцев в колледже. Я смотрел, как он мастерски кружит Дарлин по полу, и, черт возьми, не мог оторвать взгляд от ее движений.

Ее платье кружилось вокруг ее бесконечно длинных ног, а тело без усилий выполняло сложные шаги. Она была гораздо лучше Джексона, но вместе они составляли прекрасный тандем. Наблюдая за ними, я вдруг почувствовал зверский голод и сделал длинный глоток своего коктейля.

Целую вечность я не употреблял ничего алкогольного, поэтому водка сразу ударила в голову. Я хотел заказать еще один напиток, но вместо этого допил коктейль Джексона. К тому моменту, когда была осушена вторая медная кружка, приглушенный свет в комнате приобрел приятное нечеткое сверкание, и я с небольшой улыбкой на губах глядел, как мой лучший друг танцует с Дарлин.

Он несколько раз встретился со мной взглядом, приподняв брови, и наклонил голову к своей партнерше, как бы говоря: «Ну и чего ты ждешь?».

А я лишь усмехался в ответ. Сейчас я был полностью удовлетворен ожиданием. Я действительно давно вышел из игры, но с Дарлин мне это и не нужно было.

Песня подошла к концу, и Джексон перегнул Дарлин через колено. Ее спина выгнулась дугой, словно в ней не было костей, и когда он поднял ее, лицо Дарлин сияло от радости.

Зазвучала неторопливая песня «Cheek to Cheek» Эллы Фитцджеральд, и я оттолкнулся от барной стойки, пробираясь сквозь толпу.

– Ты позволишь? – спросил я, опережая слова Джексона.

– Давно пора, – пробурчал он себе под нос.

– Тебе придется заказать новый коктейль, – бросил я ему в спину, приобнимая Дарлин.

Я опустил одну руку на ее тонкую талию, а другой прижал к своей груди. Ее тело источало тепло, и сквозь тонкую шелковую ткань я чувствовал каждую мышцу. Лицо Дарлин раскраснелось от танцев, а глаза стали кристально-голубыми.

– Я задавалась вопросом, осмелишься ли ты подойти, – произнесла она.

– Я не танцую. – Водка сделала меня чересчур откровенным. – Мне понравилось смотреть на тебя.

– Джексон хорошо танцует.

– Ты лучше.

– М-м-м, теперь я знаю, чем ты занимался вместо танцев, – сказала она с улыбкой. – Хорошо проводишь время?

– Теперь да, – ответил я, не отрывая от нее глаз.

Она на мгновение задержала взгляд на мне, а затем положила голову на мою грудь.

– Я тоже хорошо провожу время, – обронила она. – Возможно, даже лучше, чем следовало.

– Я понимаю.

– Я должна работать над собой.

– Знаю, – повторил я. – Экзамены стоят у меня перед глазами. Я должен усердно учиться, но…

– Но что? – поинтересовалась она, уткнувшись головой в районе моего сердца.

– Я не хочу целовать тебя по пьяни, но так хочу поцеловать тебя.

Ее дыхание сбилось, она подняла голову и посмотрела на меня, приоткрыв рот. Мне пришлось приложить все усилия, чтобы не поцеловать ее прямо сейчас. Но это казалось таким неправильным: водка чувствовалась в моем дыхании, мысли были затуманены, а голова кружилась. Я целовал сотни девушек, пьяный или подвыпивший, но что-то останавливало меня сейчас.

«Она заслуживала большего».

– Ты хочешь поцеловать меня?

Я аккуратно приподнял ее подбородок, коснувшись большим пальцем нижней губы. Пусть под действием алкоголя мой язык заплетался, но эмоции, которые я так долго удерживал взаперти, наконец вырвались наружу. И я был беспомощен перед ее красотой, чтобы попытаться удержать их в себе.

– Я думаю о тебе. Постоянно.

– Я тоже все время думаю о тебе, – прошептала она, и я ощутил аромат вишни в ее дыхании. – И об Оливии.

Последняя фраза заставила меня сжать ее в своих объятьях чуть крепче.

– Правда?

Она кивнула.

– Знаю, что еще слишком рано, но чувствую, что… – Она сглотнула. – Не знаю, что чувствую. Как будто должна взять себя в руки и не увлекаться, как это обычно происходило со мной. Я продолжаю убеждать себя, что мне нужно работать усерднее, что я все делаю правильно, но мне все равно чего-то не хватает. – Ее глаза были невероятно голубого оттенка, и они смотрели только на меня. – Может, тебя?

– Я не знаю.

«Пусть это будет так».

Я обнял ее и медленно закружил в танце, слушая шепот мыслей в своей голове.

– Чего ты хочешь, Дарлин?

– Думаю, я хочу, чтобы ты поцеловал меня. Нет, я знаю, что хочу. Больше всего на свете.

Услышав, как она произносит эти слова, глубоко внутри меня что-то затеплилось. Не похоть или желание. То, чего я хотел от нее, выходило за рамки простой близости. Гораздо глубже.

– Но, Сойер, я должна кое-что сказать тебе.

– Все что угодно.

– Если бы все было так просто.

Ее красивое лицо исказила гримаса боли, и песня закончилась. Зазвучала «In the Mood» – зажигательная свинговая песня, и толпа в безумном порыве кинулась на танцпол.

Жар и страсть между нами испарились, и я почувствовал себя так, словно кто-то выдернул меня из теплого и темного подвала на яркий холодный свет.

Какой-то незнакомый парень пригласил Дарлин потанцевать, но она вежливо отказалась и пошла со мной обратно к бару, откуда за нами наблюдал Джексон с очередным «Московским мулом» в руке.

Он открыл рот, чтобы пошутить, но передумал, задав нейтральный вопрос:

– Ты хорошо проводишь время?

– Просто отлично, – ответила Дарлин, не глядя на меня. – Я безумно рада, что вы пригласили меня в город.

– Рад слышать, – сказал Джексон, и его взгляд остановился на мне. – Думаю, пора заканчивать.

* * *

Мы попрощались с друзьями, а Дарлин обменялась телефонными номерами с Пенни. Я надеялся, что они подружатся.

«Что угодно, лишь бы Дарлин была счастлива».

Джексон, Дарлин и я вернулись домой на машине «Убера», возле которой они с Джексоном расцеловали друг друга в щеки.

– Спасибо тебе большое. Я здорово повеселилась. – Она взглянула на меня и быстро отвела взгляд. – Это была чудесная ночь.

А затем она поспешила наверх, оставив после себя запах духов и вишни.

Может быть, это все действие водки, но меня накрыло чувство спокойствия и умиротворения.

Джексон не сводил с меня глаз.

– Ну и? Что за чертовщина происходит?

Я улыбался как идиот и даже не пытался скрыть этого: у меня больше не было ни правил, ни шагов, ни плана действий. Я притянул к себе озадаченного друга и крепко обнял его.

– Спасибо, чувак, – сказал я.

– За что?

– За сегодняшний вечер.

«За нее».

Глава 14. Сойер

Во вторник днем я рассеянно пялился в пустую тетрадь, лежащую у меня на коленях. Голос Эндрю гудел на фоне моих мыслей, словно надоедливый комар, когда он приставал к Бет и Сане с вопросами. Он монополизировал всю учебную группу, паникуя из-за предстоящего итогового экзамена по американской истории права. Это был последний экзамен, и – как и в случае с другими – я не сомневался, что сдам его. Я провел столько бессонных ночей за учебниками со своей эйдетической памятью, что должен не просто закончить колледж, но и сделать это с отличием. Но впереди меня ждали три дня изнурительного тестирования в Сакраменто для сдачи экзамена на адвоката, а я ничуть не приблизился к тому, чтобы найти подход к судье Миллеру.

«Мне нельзя отвлекаться».

Но я отвлекся. Я постукивал ручкой по колену, решив наконец сфокусироваться, но видения красных губ и вишни рядом с ними, черного платья и длинных ног, разгоряченного тела, прижатого к моему, проникали в мои мысли – словно приманка для изголодавшегося мужчины.

Я изголодался по Дарлин. Во всех смыслах.

Генриетта однажды сказала мне, что ни один человек не может представить себе жизни лучше, чем та, которая у него уже есть: на самом деле знать и чувствовать, что она возможна. Именно по этой причине, по ее словам, большинство людей так много работали, чтобы просто оставаться на том же самом месте. Они никогда не стремились к тому, чего действительно хотели, считая, что им никогда не добиться желаемого. Но это было не так. Словно слова, написанные на зеркале заднего вида: «Объекты могут быть гораздо ближе, чем кажется».

Мне предстояло еще так много работы, и даже если я сдам экзамен и судья Миллер возьмет меня к себе, мне придется продолжать трудиться гораздо усерднее, чтобы не потерять эту должность и продолжать обеспечивать Оливию самостоятельно. За каждой финишной чертой всегда будет появляться новая, которую тоже нужно пересечь. Разве не глупо было с моей стороны хотеть достичь чего-то большего? Представлять усовершенствованную версию своей жизни?

Моя ручка щелкнула о джинсовую ткань на колене.

Закон, в котором я находил свое убежище, – потому что он делил мир на белое и черное – теперь казался холодным на фоне теплой улыбки Дарлин. Святилище закона было пустым местом. Она была жизнью, и, возможно, если я не облажаюсь, то смогу предложить ей что-нибудь взамен.

«Как насчет того, чтобы начать с первого свидания?»

На моих губах растянулась еле заметная улыбка. Я с громким хлопком закрыл тетрадь, испугав остальных, и собрал свои вещи.

– Куда ты идешь? – потребовал Эндрю.

– Домой.

– У нас остался один экзамен.

– Не сомневаюсь, что сдашь его на отлично. – Я похлопал его по плечу.

– Засранец. – И Эндрю стряхнул мою руку.

Я усмехнулся.

– Дамы. С вами было приятно иметь дело.

На улице я достал телефон и набрал номер спа-центра «Серенити». Женщина на ресепшене ужасно высокомерным голосом сказала мне, что Дарлин уже ушла.

– Очень рано, – добавила она с придыханием.

Номер телефона Дарлин отложился в моей суперпамяти, но я не хотел звонить или писать ей. Я хотел увидеть ее, поговорить с ней лично, когда сделаю монументальный, ошеломляющий, меняющий жизнь шаг – приглашу женщину на свидание.

«Джексон наделает в штаны».

Я посмеялся над собой и позвонил Елене. Задав несколько вопросов об Оливии, я изо всех сил попытался придать своему голосу более непринужденный тон:

– Вы не знаете, вернулась ли Дарлин домой?

– Да, – ответила Елена. – Занесла детям шоколадное печенье и снова ушла. Такая хорошая девочка.

– А вы не знаете куда она собралась?

– Нет, но, судя по одежде, на репетицию.

– Точно. Хорошо, спасибо, Елена. Сегодня буду дома вовремя.

– Не спеши, querido. Никакой спешки.

Я быстро воспроизвел в голове наш с Дарлин разговор в парке. Она говорила, что ходит на репетиции в Американскую академию танцев. Загуглив адрес на телефоне, я направился к трамваю.

* * *

За стойкой регистрации в Академии никого не было, но план здания на стене привел меня к залам, где проходили тренировки. Я направился по коридору с белыми стенами и полами, проходя мимо открытых дверей комнаты для занятий балетом, джазового класса для пожилых пар. Я рассчитывал найти Дарлин на репетиции с ее труппой.

Но она была одна.

На мгновение у меня сперло дыхание. Сердце остановилось. Каждая часть меня замерла у входа в зал, пока я наблюдал за ней. На ней был тот самый черный топ с перекрещивающимися бретельками на спине, который затруднял мою мозговую деятельность. Ее длинные ноги были голыми, если не считать обтягивающих шорт из спандекса. Темные пряди выбились из хвоста. Из колонок играла инструментальная музыка в стиле нью-эйдж, а Дарлин плавными движениями выгибалась и складывала себя на деревянном полу.

Я следил за каждым ее движением как околдованный и, когда она остановилась, вздрогнул.

Она наклонила голову из стороны в сторону, словно у нее затекла шея, и растерла ее. На один миг она прислушалась к внутреннему счету в музыке и продолжила танец.

Через двадцать секунд она снова остановилась, разочарованно потрясла руками и подошла к небольшой аудиосистеме у стены. Музыка затихла, и я понял, что пора заявить о своем присутствии.

– Привет, – сказал я, проходя в зал.

Она резко обернулась, и удивленная улыбка, промелькнувшая на ее лице, была словно дар свыше.

– Что ты здесь делаешь? – задала она вопрос.

– Мне нужно поговорить с тобой, – ответил я. – Но я отвлекся на твой танец. Извини, не хотел показаться устрашающим преследователем. Ты действительно хороша, Дарлин. Невероятная.

Она покачала головой, и ее щеки покрылись румянцем, пока она подходила ко мне.

– Это не очень хорошее выступление, – сказала она. – Вернее, оно могло бы быть таким, но…

Она вздохнула и растерла пальцы.

– Что случилось? – спросил я, обратив внимание на ее руки.

– Господи, это все работа в спа. Когда я устраивалась, управляющая предупреждала меня, что сотрудники быстро сменяются. Теперь я понимаю почему. Руки все время болят.

– Тебе нужно сделать массаж, – сообщил я. – Разве у них нет скидки для сотрудников?

– Есть, но мне там не нравится, – отозвалась Дарлин. – Это не моя сцена. Там все такие недружелюбные. Сотрудники напряжены и издерганы. Никто из нас не хочет нагружать своих коллег дополнительным массажем.

Я протянул руку, взял ее руки в плен своих, прежде чем смог отговорить себя от этого. Кожа на ее руках оказалась очень нежной и мягкой, и я осторожно массажировал ее ладони большими пальцами.

– Как проходит подготовка? – поинтересовался я. – Твой партнер научился следить за движениями?

– Нет, – засмеялась она. – Он такой же неуклюжий, как и всегда, но я просто научилась танцевать вокруг него. Добавила немного хореографии. Поэтому я здесь в одиночестве. Так безопаснее. – Она посмотрела на свою руку в моей, а потом подняла взгляд на меня. – Это приятно.

Я кивнул, отпустил одну руку и взял вторую, мягко массируя и вытесняя скопившееся напряжение.

– Вчера вечером я отлично провела время, – произнесла она.

– Ты прекрасно танцевала. – И добавил: – С Джексоном.

– Я хотела танцевать с тобой.

– Я не умею.

– Держу пари, это неправда.

Я улыбнулся, сосредоточившись на ее ладони. Если бы я посмотрел на ее лицо, то не решился бы сделать то, зачем сюда пришел.

– Я думаю, у меня отлично получилось бы падать.

– Падать легко, – заметила Дарлин. – Тебе просто нужно быть рядом с партнершей. Держать ее. Следить, чтобы она не упала.

Я медленно поднял голову и посмотрел на нее.

– Я хочу попробовать.

Наши взгляды задержались друг на друге, воздух наэлектризовался между нами. Дарлин придвинулась вплотную ко мне, и я ощутил тепло ее кожи, почувствовал ее запах: маргаритки, приправленные солью от пота.

Ее губы находились в дюйме от моих, она обвила руками меня за шею, прижавшись к груди.

– Держи правую руку под углом, – сказала она, обжигая дыханием мою щеку.

Я сделал, как она сказала, и без усилий поймал ее ногу, схватив чуть выше колена.

– Сделай прямой угол из другой руки, – попросила она.

Я выполнил ее требование, создав вокруг нее некое подобие рамы.

– Ты держишь меня? – спросила она.

– Да. – Я осмелился посмотреть ей прямо в глаза. – Я держу тебя.

Улыбка расплылась по ее губам, и медленно – точными и плавными движениями – она перегнулась через мою руку: ее пальцы потянулись к полу, пока нога, зацепившись за другую мою руку, помогала удерживать равновесие. Я смотрел, как она изгибается, как черная ткань майки обтягивает ее грудь, как пот льется с нее градом. Другую ногу она вытянула позади себя, касаясь ступни кончиками пальцев.

Инстинктивно я согнул колено, чтобы опустить ее ниже, держа руки неподвижно, в то время как она будто стекала и струилась по мне.

Я крепко удерживал ее в руках в течение долгого мгновения, а затем медленно выпрямился. Она поднялась тоже, сама грация в моих руках, и наши взгляды встретились. Ее нога опустилась на пол, но руки все еще обвивались вокруг моей шеи, а я не отпускал ее талию.

– Как все прошло? – прошептал я в нескольких дюймах от ее губ.

– Идеально, – ответила она.

Я наблюдал за ее губами, воспроизводящими слово; смотрел, как язык коснулся неба, произнося звук «д», и не сдержался. Без раздумий и колебаний я прильнул к ее губам.

Она слегка ахнула, приоткрыв для меня губы. Я углубил поцелуй, одновременно задаваясь вопросом, как мне удалось прожить двадцать четыре года без ее поцелуев.

Целовать Дарлин – значит целовать всю ее. Я чувствовал сладость ее губ, энергию, которую она вкладывала в искусство. Ее дыхание наполняло меня, и я вдыхал его.

«Вот она, жизнь».

Мой язык скользнул по ее языку, и целый букет вкусов ворвался в мою голову, как бокал виски. Она застонала, не сдерживаясь, и я поглотил эти сладкие звуки.

Наши нежные поцелуи становились все грубее, требовательнее. Я хотел поглотить ее, каждый вздох, каждое прикосновение… Мои руки скользили по спине, спускаясь к ее попке и обхватывая ее. Она водила пальцами по моей груди, вокруг шеи, запуская руки в волосы, чтобы притянуть меня ближе. На этот раз ее ноги обхватили мою талию, и она плотно прижалась к моей эрекции, упирающейся в жесткую ткань джинсов. В каждом напряженном дюйме ее тела я чувствовал, как сильно она хочет меня.

Я целовал ее, почти кусал; мое распаленное воображение хотело знать, каково это – заполучить ее, эту женщину, в мою постель, видеть ее под собой полностью обнаженной. Я хотел, чтобы все ее тело было моим, а тихие стоны, которые она издавала сейчас, превратились бы в крики под властью моих рук, рта, каждой части меня, касающейся ее.

– Боже, Дарлин, – выдохнул я между поцелуями. Мои руки запутались в ее волосах, наклоняя голову и целуя с новой силой. – Я хочу тебя, прямо сейчас.

– Я тоже, – прошептала она прямо мне в губы. – Так сильно.

В коридоре за открытой дверью послышались голоса, нарушая момент. С огромным усилием я оторвался от нее, но остался рядом, все еще чувствуя ее дыхание на своих влажных от поцелуев губах.

– Нам следует остановиться. – Я пытался перевести дыхание. – Я здесь не за этим. Не хочу просто переспать с тобой. Я хочу тебя. Черт возьми, никого не хотел так сильно. Но я хочу пригласить тебя на свидание. На настоящее свидание. Прозвучит странно, но я никогда этого не делал.

Ее глаза блестели от желаний.

– Я тоже. Не сразу, имей в виду. Все всегда заканчивается этим. Но Сойер…

– Я хочу, чтобы у тебя было все, – сказал я, втянув воздух. – Ты поужинаешь со мной? Сегодня вечером, если тебе удобно. Или завтра?

– Завтра я не могу, – ответила она, и в глазах блеснуло что-то похожее на страх. – Но сегодня вечером у нас мало времени. А как же Оливия?

– Я позабочусь об этом.

Желание снова коснуться ее было подобно голоду во всем моем теле. Но если бы я сделал это сейчас, мы никогда не вышли бы из этой студии.

– Я забронирую столик в каком-нибудь хорошем месте, – сообщил я.

– Не слишком хорошем! – воскликнула она. – Не хочу, чтобы ты потратил целую кучу денег на меня.

– Я хочу, – заявил. – Хочу отвезти тебя в достаточно красивое место, куда ты сможешь надеть еще одно черное платье, как то, в котором ты была в субботу. Чтобы заставить всех мужчин в зале завидовать мне.

Дарлин улыбнулась и открыла рот, чтобы заговорить, но я взял ее лицо в руки и снова поцеловал.

– Сегодня в семь. Настоящее свидание. Хорошо?

Она кивнула, и с огромным усилием я отстранился и удалился навстречу чему-то большему.

Глава 15. Дарлин

По дороге из Академии танцев я сотни раз открывала телефонную книжку, чтобы позвонить Максу. Каждый раз палец зависал над кнопкой вызова и каждый раз трусила.

«Ты знаешь, что он скажет тебе сделать – рассказать Сойеру правду».

Я зажмурилась, пока поезд стучал и трясся подо мной.

С каждым пройденным кварталом моя решимость то росла, то угасала. Да, Сойер заслуживал знать правду, и я собиралась позвонить Максу, чтобы получить моральную поддержку. А в следующую минуту меня посещала мысль о том, что Сойер возненавидит меня, и отодвигала телефон.

Вместо этого я позволила своим пальцам прикоснуться к губам, на которых еще ощущались поцелуи Сойера. Наш первый поцелуй. От воспоминаний мое сердце бешено застучало в груди.

Губы Сойера на моих губах были именно такими, какими я себе их представляла. Мягкие и жесткие. Сладкие и горячие. Требовательные и вместе с тем дарящие наслаждение. Я хотела еще больше поцелуев, его тела, плотно прижимающегося ко мне. Вспоминала, как он смотрел на меня…

«Он никогда больше не посмотрит на тебя так же, если ты расскажешь ему».

Когда я добралась до дома, мой желудок превратился в комок нервов, беспокойство смешалось с восторженными бабочками. Я устремилась вверх по лестничным пролетам к себе в надежде, что нагрузка сожжет эту тревогу, и я разберусь, что делать дальше.

– Почему я вообще должна ему что-то рассказывать? – задала я вопрос пустой квартире. – Для этого нет никаких причин! Прошлое должно оставаться в прошлом.

Я приняла горячий душ, почистив кожу мочалкой, будто могла стереть шепот запертых в ней воспоминаний: о ночах, проведенных в тюрьме или на больничной койке, с торчащей капельницей из вены, чтобы вывести яд из организма…

Несмотря на то, что наркотиков в моей крови давно не было, оставленный ими стыд причинял боль, отравляя жизнь.

Я вышла из облака горячего пара, обмотавшись полотенцем, и взяла телефон. Прежде чем успела бы себя остановить, я набрала Макса.

– Макс слушает.

– Привет, это я.

– Привет, я. Эй, что-то случилось?

– Сойер поцеловал меня, – выпалила я. – И сегодня вечером мы идем на свидание. Просто я подумала… что ты, как мой спонсор, должен знать.

Тишина.

– Ты здесь?

– Здесь, – медленно проговорил Макс. – Перевариваю услышанное. Больше ничего не хочешь мне сказать?

– Нет. Это все. – Я нервно накручивала прядь влажных волос на палец. – Он пригласил меня на ужин. О, еще в субботу мы ходили на танцы. Было весело. Ничего особенного.

«Видишь, как хорошо я справляюсь?» — хотелось мне крикнуть об этом во всеуслышание.

– Хорошо.

В прошлый понедельник Макс не смог перенести смену и пропустил собрание АН. Тогда я посчитала это редкой удачей, но сейчас жалела, что его там не было. Мы могли бы поговорить.

«Я хотела бы поговорить».

Я тихонько всхлипнула, и вся притворная бравада тут же испарилась. Я опустилась на свой маленький диванчик.

– Черт возьми, Макс, это отстойно.

– Знаю, – ответил он. – Расскажи мне.

– Я хочу. Хочу быть с ним честной. Очень. Поэтому у меня крутит живот, да? Сойер не похож на тех мужчин, с которыми я когда-либо была. Меня не просто тянет к нему, Макс. Он мне нравится. Так сильно. Совсем не так, как раньше мне нравились мужчины. А его маленькая дочь… – Слезы брызнули из глаз. – Я без ума от нее. И я хочу…

– Что, Дар? – тихо спросил Макс. – Чего ты хочешь?

«Всего».

– Я не знаю, – ответила я, рукавом вытирая глаза. – Что бы я ни сделала, всегда буду той девчонкой. Слабой и безвольной. У которой внутри была зияющая дыра желания, и она заполняла ее разным дерьмом. И знаешь что? Наркотики исчезли, но желание все еще там; и я хочу заполнить эту дыру чем-то хорошим, что находится прямо передо мной, но боюсь бороться. – Мой голос совсем стих. – Я боюсь, Макс, что он возненавидит меня.

– Если он хороший парень, то не возненавидит. Но ты должна рассказать ему. Не только ради того, чтобы он жил с этой правдой, но и для себя. Это будет честно по отношению и к нему, и к тебе. Ты целиком и полностью заслуживаешь, чтобы тебя любили, Дарлин, всю тебя, а не какую-то одну часть.

Я вздохнула.

– Почему ты не говоришь мне отменить свидание? Забыть обо всем и продолжить игнорировать мужчин в течение года?

– Неоправданные ожидания, – ответил он. – Запретить тебе любить – все равно что оставить цветок без солнечного света. Ты не предназначена для такой жизни, Дарлин. Это преступление против человечества. Просто будь честной, ладно? А потом расскажи мне об этом. Расскажи на завтрашнем собрании.

Я кивнула, и слезы с новой силой обожгли щеки.

– Господи, как же сложно – выдохнула я. – Может, я сначала просто пересплю с ним?

Макс рассмеялся.

– Все будет хорошо, обещаю.

– Хорошо. Мне нужно подготовиться к свиданию. Что надеть на свидание к будущему федеральному прокурору, учитывая, что ты бывший преступник?

– Что-нибудь яркое. Может, рюши…

Я фыркнула от смеха.

– Позвони мне позже, Дар.

– Обязательно.

Я отключилась и еще долго пялилась в одну точку. А потом оделась для своего первого и, вероятно, последнего свидания с Сойером Хаасом.

* * *

В конце концов выбор пал на рюши. Я надела воздушное платье-рубашку в духе прерий светло-бежевого цвета с крошечными розовыми и зелеными цветами. У платья были пышные рукава и высокий воротник, и оно едва ли прикрывало мои бедра. К нему я подобрала белые босоножки, а волосы собрала в небрежный пучок, выпустив несколько прядей, чтобы обрамить лицо и продемонстрировать золотые серьги-кольца.

Когда часы показали семь, я еще раз осмотрела себя в зеркале.

– Ты справишься, – подбодрила я отражение и улыбнулась. – Привет, Сойер! Угадай, что? Я провела три месяца в тюрьме за хранение наркотиков в небольшом размере. Просто хотела быть ответственной и сказать тебе это, прежде чем ты снова позволишь мне присматривать за своей дочерью. – Я прикрыла глаза рукой. – Он возненавидит меня.

Раздался дверной звонок.

– О боже.

Я глубоко вздохнула и поправила платье. Собрала ничтожное количество своей смелости, которая испарилась в ту же секунду, стоило мне открыть входную дверь.

«Святой Иисус, так нечестно. Совсем не честно».

Я забыла, как дышать, а сердце с бешеным темпом гоняло разгоряченную кровь по телу. Сойер был одет так же, как и в ту субботу, но на этот раз он принарядился лишь для меня одной. Черный пиджак, белая рубашка с несколькими расстегнутыми пуговицами, черные брюки с блестящей пряжкой на кожаном ремне. Он выглядел небрежно элегантным, как шафер к концу церемонии бракосочетания, где каждая подружка невесты готова выпрыгнуть из трусиков ради одного украденного мгновения с ним в уборной.

– Я… о боже, – заикаясь, лепетала я, поглощая его взглядом. – Ты… такой сексуальный.

Я съежилась от столь неуклюжей фразы, но Сойер, казалось, не услышал меня.

– Дарлин… – прошептал он и беззастенчиво окинул меня взглядом. – Ты…

– Запоминай, так мой образ сохранится дольше, – неловко пошутила я.

– Ох, я уже. – Он покачал головой и вручил мне букет из трех белых роз, который достал из-за спины. – Это лучшее, что я смог найти за столь короткий срок.

– Они прекрасны, – ответила я.

– Ты прекрасна, – поправил он. – Сногсшибательно красива, Дарлин.

– Спасибо, Сойер, – сказала я, и щеки потеплели от этого комплимента, пока мое беспокойство перерастало в глубокую вселенскую печаль из-за того, что я собиралась испортить совершенство этой ночи. – Я поставлю их в воду.

Он терпеливо ждал у двери, пока я искала вазу, но высокий стакан – единственное, что удалось найти. Трясущимися руками я поставила в него цветы и схватила черное пальто, которое Сойер помог мне надеть.

– Куда мы идем? – тихо спросила я, пока мы спускались по лестнице.

– В ресторан под названием «Нопа». Джексон сказал, что он довольно неплохой.

Уже внизу, у входа в дом, рука Сойера потянулась, чтобы поймать мою. Он притянул меня к себе, скользнув руками по моей талии, и поцеловал. Я прильнула к нему, растаяла, когда его язык скользнул по моим губам, потом проник в мой рот. Прижималась к нему все крепче, ощущая аромат мужского парфюма, мягкость его губ, сильное желание, сокращающиеся мышцы под моими руками… все это будоражило мои чувства, угрожало растопить в лужу у его ног.

– Поцелуй должен был состояться в конце свидания, но я ничего не мог с собой поделать, – сказал он хриплым от возбуждения голосом, а его темные глаза были такими красивыми в тусклом свете.

– Не останавливайся, – прошептала я, целуя его снова. – Нам не обязательно куда-то идти. Мы можем остаться дома. Подняться наверх и…

«Молчи».

– Боже, ты даже не представляешь, как сильно я этого хочу. – Он целовал меня в шею, щеки, мочку уха. Прижал к стене своим телом, и мои бедра сами подстроились под него так, что его эрекция идеально упиралась мне прямо между ног.

– Или у тебя есть идеи, как… – прохрипел он.

Я прижалась к нему всем телом, когда его рука скользнула вверх по моему бедру, к кружевным трусикам под платьем. Еще одно мгновение, еще одно касание, и он отвел бы меня в квартиру, и стало бы слишком поздно рассказывать ему правду. Мне и не пришлось бы. И это казалось таким простым…

– Боже, – пробормотал Сойер. Он немного отстранился, продолжая касаться меня лбом и удерживать за талию. – Ладно, подожди. Я хочу отвести тебя на свидание. И я отведу тебя на это свидание, – усмехнулся он. – Просто дай мне пару минут.

Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди от этой улыбки, предназначенной только для меня. Обычно он был таким хмурым, серьезным. Но рядом со мной улыбался, шутил, позволял себе быть чуть более уязвимым.

«Но стоит тебе рассказать ему правду, как все исчезнет».

Я взяла его красивое лицо в свои руки.

– Тебе когда-нибудь хотелось сохранить момент навсегда? Как сейчас… твой вкус на моих губах, руки на моей талии, глаза… боже, Сойер, то, как ты смотришь на меня… Если бы я могла выбрать один момент и жить в нем вечно, я бы выбрала этот.

Сойер нахмурился, но улыбка не сходила с губ.

– Никто никогда не говорил мне ничего подобного. – Он взял мои руки в свои. – Ты выглядишь… грустной. Все в порядке?

Признание почти сорвалось с моих губ, но, сделав глубокий вдох, я остановилась.

– Да, конечно. Прости. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, я проголодалась. Нам пора идти. Мы должны пойти.

Сойер придержал для меня дверь, и я вышла на улицу, желая, чтобы дуновение знаменитого холодного ветра Сан-Франциско вбило в меня немного здравого смысла. Но стояла такая жара, что пальто мне и не понадобилось.

– Ресторан недалеко, – сообщил он. – Мы можем прогуляться пешком или взять такси. Как пожелаешь.

– Давай пройдемся, – выбрала я. Может быть, продолжая двигаться, я смогу успокоить нервы и завести разговор. – Итак, где сегодня Оливия?

– Джексон отвез ее к Генриетте, – ответил Сойер. – Оливия хорошо ее знает. До того как я переехал и был благословлен чудом в лице Елены, она часто присматривала за Оливией.

– Ты давно живешь здесь?

– Почти год. Когда мать Оливии оставила ее, мне пришлось переехать.

– Почему?

– Мы с Джексоном и еще с парой приятелей жили в убойном месте на Станьон-стрит, где каждый месяц устраивались грандиозные вечеринки. Не самое лучшее место для младенца.

– Нет, думаю, что нет, – согласилась я.

Выражение его лица приобрело оттенок слабой тоски, как будто он рассказывал о чем-то ушедшем навсегда.

– Весь Гастингс приходил на наши костюмированные вечеринки: героев «Марвел», например, любимых музыкантов, злодеев. Нет костюма – нет входа.

– Злодеи?

– Да, ты должен был одеться, как злодей из любого фильма, комикса, сериала, книги… Это было круто. Однажды какая-то девчонка пришла в костюме Лиззи Борден и притащила с собой настоящий топор.

– Настоящий?

– Мы быстро конфисковали его. Текила и топор не самое хорошее сочетание. – На его лице снова появилась тоскливая улыбка. – Да, веселые времена. Кажется, это было целую жизнь назад. Всю жизнь Оливии назад.

– Ты скучаешь по ней? – поинтересовалась я.

– Да, – ответил он. – Но она того стоит. Больше никаких вечеринок для меня.

– У меня тоже, – выдала я, не отрывая взгляд от тротуара под моими ногами. – Раньше я отрывалась на полную катушку.

«Вот так. Немного правды. Маленькими шажками».

– Да? Если бы я устраивал вечеринку злодеев в следующие выходные, какой костюм ты бы выбрала?

«Тюремную робу».

– Не знаю, – ответила я. – Женщины-кошки, я думаю. В исполнении Мишель Пфайффер.

Ухмылка Сойера стала хитрой.

– Я бы не отказался взглянуть на тебя в этом костюме.

– Хотя она не совсем злодейка, – продолжила я. – Она ранимая и поэтому мне нравится. Но думаю, что было бы неплохо ей на какое-то время забыть обо всем. Быть хорошим не всегда легко, особенно когда доброту принимают за слабость.

– Что ты имеешь в виду?

Я покачала головой.

– Я хороша в спа, в танцевальной труппе, но как будто делаю все неправильно.

– Почему? Они к тебе плохо относятся? – нахмурился Сойер.

– Нет, просто… равнодушно.

Он еще сильнее нахмурился.

– Мне трудно поверить, что кто-то может оставаться равнодушным рядом с тобой.

Его рука сомкнулась вокруг моей, держась за меня так же крепко, как я прижималась к нему. И, может, я вела себя, как трусливый и слабый человек, но мне было слишком хорошо, чтобы отпустить его.

Спокойная улица со старыми домиками сменилась на оживленный городской район. Ресторан «Нопа» находился в довольно скромном здании, но, заметив меню у входа, я поняла, насколько это «приличное местечко», как сказала бы бабушка Беа. Явно из тех, где к еде не прилагался гарнир из овощей и который приходилось заказывать отдельно.

Я повернулась к Сойеру.

– Эй, как насчет пиццы и прогулки по пирсу? И после поесть мороженое?

– Тебе не понравилось меню? – нахмурился Сойер.

– Нет, все выглядит потрясающе. Но… я не хочу, чтобы ты тратился на меня.

– Столик забронирован, – ответил он. – Ты разве не помнишь, что я говорил тебе? Я не собираюсь размениваться по мелочам и хочу пригласить тебя в хороший ресторан на ужин. Хочу поговорить с тобой, а потом, может быть, прогуляться где-нибудь, поцеловать на ночь и пожелать спокойной ночи. – Он провел кончиками пальцев по моей шее. – Ты не похожа на других девушек, Дарлин. И я… неравнодушен к тебе.

Я сглотнула и сморгнула слезу.

– Ты не обязан мне ничего доказывать, Сойер.

– Может, и не обязан, но я делаю это и для себя тоже. Я никогда не ходил на настоящее свидание, не забыла? – И очаровательная улыбка снова осветила его лицо. – Ты собираешься лишить меня этого опыта?

И я улыбнулась.

– Как я могу?

Он открыл передо мной дверь.

– После вас.

Интерьер ресторана был в стиле «индустриальный шик», с каменным полом и с элегантными кабинками из серой кожи. Лампы янтарного цвета отбрасывали золотые блики на толпу, которая болтала и смеялась за свиными стейками или жареным лососем.

Хостес провела нас к столику для двоих, и я села напротив Сойера, а между нами тлела свеча. Когда мы открыли меню, мое сердце ушло в пятки. Цены не были запредельно высокими, но это определенно был «приличный» ресторан. Даже пиво с причудливыми названиями стоило выше среднего.

К нам подошел официант в черном фартуке.

– Что желаете выпить?

Сойер посмотрел на меня.

– Будешь вино?

Мой взгляд остановился на винной карте с двузначными – и трехзначными – числами напротив бутылок.

– Нет, спасибо, – ответила я с небольшой улыбкой. – Не фанат.

Сойер улыбнулся мне в ответ.

– Может, колу с тремя вишенками?

– Я пока возьму воду.

– А мне лагер, – сказал Сойер официанту. – Кажется, у меня нет выбора.

– О, это точно, – поддержал тот, и оба мужчины усмехнулись шутке.

«Это точно, – подумала я. – Ужасно звучит».

Сойер точно должен узнать о моем прошлом. Должен узнать, куда я хожу три раза в неделю, если мы продолжим встречаться. Если вдруг ему понадобится, чтобы я присмотрела за ребенком в понедельник, среду или пятницу, а я не смогу, он захочет узнать причину.

«И еще эта мысль, что я должна быть честна перед собой. Возможно, пора начинать».

Я посмотрела на Сойера, потрясающе красивого в черно-белом, и смирилась с неизбежностью.

– Боже, ты сейчас выглядишь… таким соблазнительным, – сказала я.

– Спасибо…

– Я не шучу. Твои губы… мамочки. Самые красивые губы на свете.

Сойер покачал головой и засмеялся.

– Вау, ладно. Каждый раз, когда я начинаю привыкать к твоей прямолинейности…

– Я не всегда так откровенна. Не тогда, когда это имеет значение. Но я серьезна насчет твоих губ. Когда ты поцеловал меня… меня еще никогда так не целовали. Ни один мужчина не улыбался мне так, как ты улыбаешься сейчас. Это почти слишком.

Улыбка Сойера померкла, а затем и вовсе испарилась, когда он заметил слезы в моих глазах.

– Дарлин, что не так?

– Это слишком. – Я отложила меню. – Это место. Оно чересчур хорошее. Ты потратишь на меня чересчур много.

– Все не…

– Потому что… – Слова застряли у меня в горле. – Это нечестно по отношению к тебе.

Сойер замер.

– О чем ты говоришь? Я хочу быть здесь с тобой. Хочу потратить на тебя деньги и…

Я отчаянно затрясла головой, и мои слезы полились еще быстрее.

– Нет. Нет, ты не должен. Ты усердно работаешь, заботишься о Ливви, а я просто… я не та, за кого ты меня принимаешь, и мне жаль. Это была ошибка. Мне так жаль, но я должна уйти. Я должна…

Официант вернулся.

– Вы готовы сделать заказ?

– Нет. Мне нужно уйти.

Я вскочила на ноги, и стул громко заскрипел по полу. Посетители за другими столиками теперь смотрели на нас. Официант удивленно приподнял брови.

– Дарлин… – Сойер облокотился на стол. – Что происходит?

– Я не могу это сделать. Это неправильно, и я просто… не могу.

Я схватила сумочку, висящую на спинке стула, но эта чертова вещь зацепилась. Со всех сторон раздавались перешептывания и хихиканье.

– Нет-нет, это не из-за него, – громко высказалась я. – Не из-за него. Он замечательный. Он… – Я посмотрела на Сойера, во взгляде которого застыло замешательство. – Это правда, Сойер. Ты удивительный человек, и мне очень жаль…

Я резко сдернула сумочку, опрокинув стул, и, спотыкаясь, выбежала из ресторана.

– Дарлин, подожди.

На улице я ускорила шаг, стуча каблуками по асфальту, как вдруг мою руку сжали.

– Дарлин, постой. – Сойер заставил меня остановиться и повернул, чтобы я смотрела на него. – Ты пугаешь меня. Что случилось?

– Ничего, – солгала я, содрогаясь от собственной трусости. – Я не могу рассказать тебе. Не могу. Пожалуйста… мне надо идти.

– Нет, – жестко ответил он, и его темные глаза сузились. – Ты должна объяснить, что за чертовщина происходит. – Черты его лица немного смягчились, когда он задал мне следующий вопрос: —Ты в порядке? Ответь мне.

– Я… я не могу… – прошептала я. – Не хочу…

Его челюсть сжалась, и он на мгновение отвернулся.

– Все дело в… другом парне? – строго спросил он.

Я застыла, абсурдность этого вопроса сбила и повергла меня в шок.

– Что? Нет.

– Это… как его там? Макс?

– Ничего подобного.

– Уверена? Ты упоминала его пару раз, и он постоянно тебе пишет…

Сойер осекся, нервно проведя рукой по волосам.

– Проклятье, Дарлин, я не хотел показаться тем самым парнем. Ревнивым засранцем. Поэтому никогда и не спрашивал тебя о Максе или о том, куда ты ходишь по вечерам. Это было не мое дело, но потом случилась танцевальная студия, и теперь мне кажется, что мое. То есть… я не говорю, что тебе нельзя видеться с другими людьми. Между нами еще ничего не ясно. Но скажу честно, если ты с кем-то встречаешься, это будет чертовски хреново, ясно? И думаю, ты должна сказать мне об этом, чтобы я знал расклад. – Он развел руки в стороны, а на его губах заиграла жесткая, безрадостная улыбка. – Ну вот. Похоже, я все-таки ревнивый засранец.

Слезы застилали мои глаза, и я практически не видела Сойера.

– Ты… ты бы ревновал, если бы я с кем-то встречалась?

– Иисусе, неужели мне придется повторить это еще раз? – Сойер недоверчиво покачал головой. – Что за черт, Дарлин? Просто расскажи мне.

– Я боюсь, – прошептала я. – Боюсь, что, если расскажу тебе все, ты больше никогда не посмотришь на меня так, как сегодня. А я просто хотела, чтобы это длилось немного дольше, понимаешь? Это чувство?..

Сойер на мгновение задержал взгляд на мне, а затем тяжело вздохнул.

– Дарлин, – немного хрипло сказал Сойер. – Я не прикасался к женщинам почти год. Ты первая. Потому что я забочусь… думаю о тебе… – Он снова провел рукой по волосам, стиснув зубы. – Черт подери, я не могу говорить о своих чувствах. Не могу. И никогда этого не делал. Моя жизнь состоит из Оливии, колледжа и попыток удержаться на плаву. Все. И тут появляешься ты, и все меняется. Становится лучше. Лучше, Дарлин, когда я уже перестал пытаться быть счастливым.

– Черт, не говори так, – прошептала я. – Или нет, я хочу это услышать. Часть меня хочет, чтобы ты продолжал говорить, потому что это невероятное чувство, осознавать, что я могу… быть такой для кого-то. Для тебя. Но это все усложняет.

Он опустил взгляд в землю и скрестил руки на груди, собираясь с духом.

– Просто скажи мне правду. Ты встречаешься с кем-то еще?

– Нет, – ответила я. – Я…

На телефон пришло уведомление, и я, не глядя, поняла, что это Макс. Он получил новости о переводе на другую работу. Я замерла, выражение лица Сойера словно окаменело. Редкие мгновения уязвимости в его глазах испарились. Он снова возводил стены вокруг себя, кирпичик за кирпичиком. Еще одно сообщение, звонок после.

– Это он, не так ли? – спросил Сойер.

– Да, но он не… Я не встречаюсь с ним. Я ни с кем не встречаюсь.

– Тогда кто он?

– Друг, честное слово. Он… не тот, за кого ты его принимаешь.

Сойер поднял руки, отступив на несколько шагов.

– Я больше не знаю, что думать. – Мой телефон все продолжал звонить. – Ответь, – сказал он, повернулся и зашагал прочь.

Я молча наблюдала, как он уходит, слова застряли в горле. Телефон замолк, через секунду звук раздался снова.

– Привет, Макс, – мягко сказала я.

– Эй, Дар, – прозвучал взволнованный, запыхавшийся голос. – Решил набрать тебе первой. Я должен был рассказать тебе. Это кажется нереальным, пока не скажу.

– Ты получил работу?

– Я получил работу. Они сказали, что могут вызвать меня в любой момент. Осталось закончить кое-какую бумажную волокиту и связаться с Сиэтлом, но, черт возьми, я смог!

Я прильнула к стене «Нопы», плечи подрагивали, когда я произносила слова:

– Я так рада за тебя. Так счастлива и раздавлена одновременно.

– Знаю, – ответил он. – Мне очень жаль, но я должен поблагодарить тебя.

– Поблагодарить меня? За что?

– Вот черт, подожди. Ты ведь на свидании с Сойером? О боже, я идиот. Так разволновался, что обо всем забыл. Блин, прости…

Я покачала головой.

– Все в порядке. Оно закончилось.

«Все кончено».

– Что не так? Что случилось?

– Я не могу сказать ему, Макс, – высказалась я. – Не могу. Я пытаюсь, но слова застревают в горле. Он будет смотреть на меня так же, как и члены моей семьи, и это уничтожит меня. – Вздохнув, я утерла нос ладонью. – Он решил, что мы с тобой встречаемся.

– И не мечтай, – сострил Макс, что вызвало у меня улыбку. – Дар, ты должна рассказать ему правду. Ты знаешь, что должна.

– Знаю, – ответила я. – Ты прав. Ты был прав во всем.

– Конечно я был прав, но так трудно за всем уследить. В чем еще я оказался прав?

– Помнишь про то эмоциональное дно, о котором ты говорил?

– Ага.

– Я стою на краю пропасти и смотрю прямо в него. Балансирую, – мой голос был едва слышен. – Достаточно одного толчка, и…

– И?..

– Я упаду.

Глава 16. Сойер

Домой я возвращался в полном одиночестве, проклиная себя за то, что позволил вечеру разбиться вдребезги: крушение идеальной ночи стало для меня горькой пилюлей, которую я был не силах проглотить. Раньше я никогда не позволял себе ухаживать за женщиной. Смерть мамы научила меня тому, что излишняя забота несла в себе опасность. А мне и так приходилось жить с постоянным страхом, что Молли вернется в любую минуту и будет бороться со мной за Оливию. Такая нагрузка уже излишне сказывалась на моем сердце, но Дарлин…

– Черт подери, – пробормотал я.

Она смогла преодолеть все мои внутренние барьеры, и теперь одна мысль о том, что она с другим мужчиной, была для меня как удар ножом в грудь.

«Она была расстроена, а ты взял и ушел».

Инстинкты просыпались, и стальная клетка снова возрождалась вокруг моего сердца, изменяясь с каждой минутой. Я был глупым оптимистом. Отвлекся от приза и тут же получил за это по заднице.

Генриетта планировала оставить Оливию на всю ночь у себя, но я пошел и забрал ее, пробормотав какую-то нелепицу о том, что Дарлин приболела и все отменилось.

Мы вернулись домой, где я накормил Оливию и уложил в кроватку.

– Только ты и я, – сказал я, смахивая каштановые волосики с ее глаз, пока она засыпала в своей кроватке. – Я позабочусь о тебе, Ливви. Мы почти на финишной прямой.

Я надел пижамные штаны и футболку и сел за стол, разложив перед собой учебные материалы. Оставался последний экзамен, задание судьи Миллера и экзамен в Сакраменто. И мне следовало свести отвлекающие факторы к минимуму.

Я попытался сосредоточиться на учебе, но мое глупое сердце разрывалось от боли, а услышав шаги Дарлин по лестнице, я боролся с желанием вскочить и выяснить с ней отношения. Или утешить ее. Не знаю, чего именно хотел.

В любом случае, я не сделал ничего из этого.

– Чтоб меня, – пробурчал я себе под нос.

Я взял свой ноутбук и открыл документ, где приступил к выполнению задания судьи Миллера, когда писать от руки не получалось. Печатать тоже не удалось.

Он хотел жизни. А самый яркий проблеск в жизни, который у меня когда-либо был, находился прямо надо мной; а я сидел здесь, внизу, опасаясь собственных желаний. Я на собственном опыте познал, как вещи – и люди, – о которых мы заботимся больше всего, могут исчезнуть прямо у нас на глазах.

Я отправился в постель, но так и не уснул, промучившись всю ночь.

Следующим утром я с трудом вытащил себя из кровати, чтобы подготовить Оливию и меня к новому дню.

– Все в порядке, querido? – спросила Елена, когда я оставлял у нее Ливви.

– В полном, – ответил я и поцеловал свою дочь. – Будь умницей. Я люблю тебя.

– Лю-лю, папочка, – ответила Оливия. Находясь в объятьях Елены, она прижала свою ладошку ко рту, а затем резко дернула рукой, отправляя мне воздушный поцелуй.

Слезы застыли в моих глазах, когда я уходил от нее.

«Она – самый важный человек в моей жизни. Сосредоточься на ней».

С идеями об истинном счастье с Дарлин придется подождать.

Я вышел из дома и уже начал спускаться по лестнице, как заметил серебристый седан, припаркованный у обочины. Не успев сделать и шага, дверь открылась, и из нее вышел мужчина лет пятидесяти с небольшим. Он поправил свой бледно-голубой пиджак в мелкую полоску, выглядя при этом так, словно только что сошел с яхты.

– Сойер Хаас?

Я замер.

– Да.

– Один момент.

Мужчина открыл заднюю дверь седана, откуда вышла пожилая пара возрастом чуть за шестьдесят. Мужчина был одет в штаны цвета хаки и белую рубашку с пуговицами, а женщина – в лавандовое платье. Июньское солнце сверкало на золотых «Ролексах» мужчины и переливалось в бриллиантовых серьгах женщины. Они стояли, взявшись за руки, на тротуаре и нервно улыбались.

– Здравствуйте, – начал мужчина. – Меня зовут Джеральд Эббот, а это моя жена Элис. Мы родители Молли.

Кровь отлила от моего лица.

«Родители Молли. Молли. Она здесь. Она вернулась и теперь…»

– Это наш адвокат мистер Голлуэй, – сказала Элис, указывая на мужчину в костюме.

– Мистер Хаас. – Мистер Голлуэй протянул мне руку.

Они втроем продолжали стоять у подножия лестницы, я оставался наверху. Проигнорировав протянутую руку, я спросил:

– Что вам нужно?

Джеральд и Элис обменялись полными печали взглядами, разделяя боль, о которой было известно только им. Они так и не смогли сказать ни слова, поэтому адвокат говорил за них.

– К сожалению, Молли ушла из жизни, – сообщил Голлуэй.

Внутри все похолодело, и я вспотел, пытаясь переварить тысячи противоречивых эмоций, что пронеслись во мне.

– Она… мертва?

Он кивнул.

– Да. Автокатастрофа.

Элис снова взяла за руку супруга, бросив на него короткий, но пробирающий до глубины души взгляд.

– Что случилось?

– Автокатастрофа.

– Когда? – выдохнул я.

– Шесть месяцев назад.

Мои глаза метались между Джеральдом и Элис, и я не мог сдвинуться с места, не должен сходить с этого крыльца. Я должен был охранять его. Потому что Оливия находилась внутри, а они были здесь.

– Мы здесь, – начал Голлуэй, и каждое слово разрывало мое сердце на части, – чтобы поговорить об опеке над дочерью Молли, внучкой моих клиентов, – Оливией Эббот.

Глава 17. Сойер

Джексон закончил разговор и отбросил телефон на журнальный столик.

– Не самые лучшие новости. Офицер сказал, что, поскольку Молли взрослая и ушла по собственному желанию, фактически она не считается «пропавшей без вести».

Я оторвал взгляд от ребенка в своих руках, который мирно посасывал бутылочку, оставленную Молли в сумке.

– Она бросила Оливию, – сказал я. – Это должно быть незаконно. Ты специализировался на семейном праве. Скажи мне. Ее будут разыскивать за отказ от ребенка, так ведь?

Джексон потер подбородок.

– Она под защитой закона об анонимности. Ее не могут арестовать. По закону, если мать оставляет ребенка с одним из родителей, то есть с тобой, по истечении шести месяцев это официально признают отказом от ребенка. Если же ребенка оставили с посторонним человеком, – чисто теоретически ты можешь оказаться не родным отцом Оливии, – то ее лишат родительских прав через год.

– Я не могу воспитывать ее в одиночестве.

– Тебе, возможно, вообще не придется заниматься этим, – сказал Джексон, держа на коленях открытый макбук. – Тест на отцовство можно сделать в Волгринс. Он хоть и неофициальный, но довольно точный. Ты, по крайней мере, узнаешь, говорила ли Молли правду. А если соврала, ты со спокойной душой отдашь ребенка службе опеки и вернешься к прежней жизни.

Я снова посмотрел на Оливию. «Вернуться к прежней жизни», – подумал я. Как будто ничего не произошло. Я сглотнул ком в горле.

– Сколько времени делается тест?

– Три дня с момента отправки в лабораторию, – ответил Джексон. – Все достаточно просто.

– Ей не будет больно, так ведь? – поинтересовался я. – Если для этого понадобится взять у нее кровь или уколоть палец, то даже не думай об этом.

– Нет, чувак, только ватная палочка за щекой.

Я кивнул и прижал младенца сильнее к своей груди. Ребенок зашевелился на руках, издавая тихие звуки. Вокруг меня – нас – были разбросаны остатки бурного веселья. Бутылочка Оливии стояла на столе рядом с пустой банкой пилснера.

Я все еще был одет в костюм Человека в черном. Мне пришлось спать с Оливией на груди, обложившись огромными подушками, переживая, как бы она не выскользнула из моих рук, и просыпаясь при каждом ее шевелении. Мне больше некуда было ее положить.

Да я и не хотел ее никуда укладывать.

Джексон захлопнул ноутбук.

– Я за тестом. Не паникуй раньше времени.

– Результат будет известен через три дня? – переспросил я. – И что мне, блин, делать все это время? Я ничего не умею.

– Мы отвезем ее к моей маме, – улыбнулся Джексон, хлопнув меня по плечу. – Генриетта справится. Все будет хорошо.

* * *

Я не отводил глаз от людей перед моим домом.

«Все будет хорошо».

Вот только слова показались мне до смешного наивными.

– Мистер Хаас, – сказал адвокат. – Мы хотели бы с вами поговорить. Все мы.

Взгляд метнулся к Эбботам, которые смотрели на меня со странной смесью печали, надежды и страха в глазах.

– Сегодня утром у меня экзамен, – сообщил я. – Мой последний выпускной экзамен в юридической школе. Это вроде как важно.

Родители Молли напряглись, расслышав в моих словах сарказм. А Голлуэй сохранял невозмутимость.

– Может быть, после?

– После я встречаюсь с консультантом, чтобы подписать документы об окончании колледжа. У меня плотный график.

– Пожалуйста, – попросила Элис. – Нам нужно совсем немного времени. Всего час? – Она перевела взгляд на дом позади меня. – Она там? Мы бы хотели увидеть ее…

– Этому не бывать. – Мои слова заставили вздрогнуть эту женщину, и, несмотря на леденящий мою душу страх, мне стало немного ее жаль.

«К черту, они хотят забрать ее у меня».

Я расправил плечи.

– Откуда мне вообще знать, что вы те, за кого себя выдаете?

Джеральд потянулся в карман за бумажником, чтобы показать мне свое удостоверение, а Элис тем временем достала из сумки небольшую стопку фотографий.

– Мистер Голлуэй сказал принести это. Здесь Молли еще совсем маленькая, а это она подросток, – голос женщины дрожал от слез. – А вот она на вечеринке в честь своего шестнадцатилетия…

Она одну за одной протягивала мне фотографии, пока Джеральд показывал водительское удостоверение. Но я едва взглянул на них и даже не соизволил подойти ближе. Они снова обменялись встревоженными взглядами, их руки медленно опустились. Голлуэй откашлялся.

– Нам необходимо встретиться, мистер Хаас. Сегодня. Я советовал Эбботам ограничить общение с вами до слушания в суде, но они настояли на том, чтобы сперва поговорить с вами.

«Слушание. Значит, будет суд…»

Сердце ушло в пятки, но внешне я сохранял абсолютное спокойствие.

– В три часа, – твердо сказал я. – В «Старбаксе» на углу Маркет-стрит. Один час. Я приведу адвоката.

Я говорил так, словно мог заправлять здесь всем, пока внутри распадался на части.

– Очень хорошо, – согласился Голлуэй, открывая заднюю дверь перед супругами.

Они неохотно сели в автомобиль, будто сказали еще не все. Бросили на дом позади меня последний, тоскующий взгляд. Когда жена оказалась в машине, Джеральд Эббот одарил меня суровым взглядом.

– Удачи на экзамене, – буркнул он и забрался в машину.

Я наблюдал, как седан уезжает. Как только он завернул за угол и скрылся из виду, я рухнул на ступеньки и закрыл лицо руками: упавший рюкзак скрежетал по цементу. Тяжело дыша, я попытался успокоиться, но паника швыряла меня, как небольшое суденышко в бескрайнем океане.

«Черт возьми, это происходит. Я был так близок. Еще несколько недель…»

Чувство поражения пыталось накрыть меня с головой, но я стряхнул его с себя. Я имел такие же права. Если Эбботы хотели битву, я дам им ее. Отдам все до последнего.

«Ливви…»

Я достал из кармана пиджака телефон.

– Джексон, – сказал я хриплым голосом. – Ты мне нужен.

* * *

Еще никогда в жизни я не был так благодарен своей фотографической памяти. Экзамен по истории американского права состоял сплошь из фамилий и дат, уставов и подзаконных актов, революционных судебных прецедентов и отцов-основателей. Я сканировал свою мысленную базу данных в поисках ответов и закончил экзамен в рекордно короткие сроки.

Во время встречи консультант дважды предлагала мне стакан воды и один раз даже предложила перенести время встречи, когда «почувствую себя лучше». Я выдержал, отодвинув свои эмоции в сторону, которые вонзали свои когти в мою спину и плечи. Под столом моя нога не переставала дергаться.

Время пролетело незаметно, хотя день казался мне нескончаемо долгим. Без четверти три я встретился с Джексоном в «Старбаксе».

– Господи, ты успокоишься, в конце концов? – спросил он, стоя в очереди за заказом. – Я заработаю язву, просто смотря на тебя.

– У меня плохое предчувствие из-за этой встречи, – сказал я. – Чертовски ужасное чувство. У меня есть права, – выплюнул я. – Они не могут забрать ее у меня.

– Эй-эй, притормози, – попросил Джексон. – Мы еще не знаем, чего они хотят.

– Они хотят судебное заседание, Джекс, – сказал я, оглянувшись через плечо на вход в кофейню. – Этого не избежать.

– Посмотрим, – подытожил Джексон.

– Ты знаешь, что делать? Это весьма отличается от налогового права…

Джексон пристально посмотрел на меня, приподняв бровь.

– У тебя есть деньги, чтобы нанять кого-то еще? Потому что если это так, то я прямо сейчас дам тебе набрать его номер. Я отрываюсь от работы, чтобы быть здесь.

– Мне жаль, – вздохнул я, сжав его руку. – Боже, мне очень жаль, правда. Я доверяю тебе. Просто я до смерти напуган.

– Знаю, что боишься. Давай, можешь побыть засранцем со мной, если это поможет, но, как твой адвокат, я крайне не рекомендую давать волю чувствам при этих людях, ладно? Во-первых, они семья Оливии. Во-вторых, ты поймаешь больше пчел на мед, или что-то в этом роде.

Я рассеянно кивнул. Мысли скакали в моей голове, разбегаясь в разные стороны. Но одна выделялась среди остальных, выведанная жирным шрифтом.

«Молли мертва».

Последние десять месяцев я провел в молитвах, чтобы она не вернулась и не попыталась забрать у меня Оливию. В ту ночь, когда она отдала ее мне, она явно была не в себе – пьяная и растрепанная, выглядела так, словно жила в машине. Может, это была не настоящая она, или у нее выдался плохой день, но именно этот снимок отпечатался в моей памяти.

Но она была матерью Оливии, и в глубине души я всегда предполагал, что она так или иначе будет участвовать в жизни нашей дочери. А теперь все кончено. Мне никогда не придется объяснять Ливви, что мама ее бросила. Вместо этого я вынужден буду сказать, что она умерла.

«У нее больше нет матери».

Тревога за мою маленькую девочку добавилась к ядовитой смеси из эмоций, что бурлили внутри меня.

Пришла моя очередь делать заказ:

– Я возьму большой кофе.

– Без кофеина, – добавил Джексон, обратившись к баристе, и подмигнул мне. Вдруг та обнадеживающая улыбка покинула его лицо, когда он оглянулся. – Должно быть, это они.

Я посмотрел в сторону входа и увидел Эбботов, входящих в кофейню, пока Голлуэй придерживал для них дверь.

– Это они, – подтвердил я.

– У них явно есть деньги.

От страха все внутри затянулось в тугой узел. У Эбботов были деньги. Достаточно, чтобы сражаться со мной. Достаточно, чтобы сказать в суде, что у них есть средства обеспечить Оливии ту жизнь, которую я не могу себе позволить.

Джексон вздохнул, подтолкнул меня в ребра локтем.

– Эй, вижу, ты уже пришел к каким-то своим выводам. Расслабься. Еще ничего не произошло.

«Еще».

Взяв кофе, мы направились к большому столу на пятерых в углу и сели ждать Эбботов.

– Мистер Хаас, – сказал Голлуэй, протягивая мне руку.

На этот раз я пожал ее и приветственно кивнул Эбботам.

– Это Джексон Смит, мой адвокат, – сообщил я.

Джексон протянул руку с дружелюбной улыбкой. Когда всех друг другу представили, мы заняли места со своими напитками, к которым прикасались лишь адвокаты. Эбботы изучали меня с той же смесью надежды и страха в глазах. У них были довольно приятные лица. Они не казались монстрами, просто бабушкой и дедушкой. Бабушкой и дедушкой Оливии.

Я попытался расслабить стиснутую челюсть и развести нахмуренные брови, чтобы не выглядеть конченым засранцем на фоне улыбчивого Джексона.

– Я сразу перейду к делу, – начал Голлуэй. – Мистер и миссис Эббот узнали о гибели своей дочери шесть недель назад.

– Она была в вечных бегах, – дрожащим голосом сказала Элис. – Мы пытались дать ей все, но ей постоянно чего-то не хватало.

Джеральд накрыл руку супругу своей.

– Мы так давно не видели ее. Не знали, что она попала в аварию. Мы даже не знали, что у нее есть ребенок.

– Мы ничего не знали, – добавила Элис. – Столько радости и печали одновременно…

Джексон сочувствующе кивнул.

– Когда именно вам стало известно, что у вас есть внучка?

– Две недели назад, – ответил Голлуэй. – От подруги покойной мисс Эббот.

Элис выпрямилась, с мольбой во взгляде посмотрев на меня.

– Как только мы узнали о ней, сразу же захотели увидеться с Оливией. Стать частью ее жизни.

– В качестве кого? – спросил Джексон и посмотрел на Голлуэйя. – Что насчет слушания в суде?

Голлуэй положил руки на стол, его золотые часы, сочетавшиеся с перстнем на мизинце, поблескивали на солнце.

– Подруга Молли сообщила нам, что свидетельство о рождении Оливии, скорее всего, находится у вас. Это так, мистер Хаас?

Сердце на секунду перестало биться в груди, и я кивнул.

– А ваше имя вписано в графу «отец»?

– Нет, – медленно сказал я. – Там нет моего имени. Там пусто.

Голлуэй кивнул.

– Полагаю, вы сделали тест на отцовство?

Я взглянул на Джексона, который кивнул головой. Один раз.

– Да. Через несколько дней после того, как Молли оставила Оливию со мной. Она моя дочь. И я не скажу больше ни слова, пока вы не объясните, чего хотите от меня.

Голлуэй открыл рот, чтобы заговорить, но Элис остановила его, дотронувшись до его руки.

– Подождите, пожалуйста. Все идет совсем не так, как я надеялась. Вероятно, было ошибкой с нашей стороны привлекать адвоката так рано. – Она посмотрела на меня с надеждой. – Мы можем увидеться с ней? Мы бы хотели ее увидеть. – Ее голос задрожал от подступающих слез. – Наша дочь погибла. Наша единственная дочь. И от нее у нас осталась только Оливия. Мы бы хотели провести с ней чуть больше времени и, может быть… узнать друг друга лучше. Познакомиться с вами в более теплой обстановке.

Она перевела взгляд на Джексона, не выдержав моего пристального взгляда.

– Это возможно?

– Позвольте мне переговорить с клиентом.

И Джексон вывел меня на улицу.

– Ты не производишь хорошего впечатления.

– Джексон… – проговорил я сквозь зубы.

– Я знаю. Мы разберемся со всем чуть позже. А пока позволь им познакомиться с Оливией. Сделай то, о чем она сказала: узнай их лучше. Они не кажутся плохими людьми. – Он склонил голову. – Разве ты не хочешь семью для Оливии?

– Да, хочу, но на своих условиях, – сказал я и сжал руку друга. – Она останется со мной, Джекс. Делай все, что считаешь нужным. Если они хотят повидаться с ней – прекрасно. Но я хочу полную опеку. Я добьюсь полной опеки. Они могут навещать ее, проводить вместе выходные, может, забирать на несколько недель летом, но они никогда не заберут ее у меня.

Джексон схватил меня за плечо и встретился со мной непоколебимым пристальным взглядом.

– Я сделаю все, что от меня зависит, Сойер, но решать не нам. – И добавил: – И ты это знаешь.

* * *

Эбботы сели в седан, а мы с Джексоном вернулись домой на «Убере». Четыре часа дня, среда. «Где же Дарлин? – думал я, вылезая из машины. – На репетиции?» Я сейчас отдал бы на отсечение свою правую руку, лишь бы увидеть ее улыбку. Улыбку, от которой все дерьмо в мире уходило на задний план.

Но я облажался. Одна только мысль о том, что она могла быть с кем-то другим, ранила сильнее, чем я был готов вынести. Вместо того чтобы поговорить с ней, я переименовал свою боль в ревность и отключился. Ушел.

«Может, потерял ее навсегда».

Я тряхнул головой.

«Возьми себя в руки. Ты не потерял Оливию. Еще ничего не кончено. Даже ничего не началось».

Но отпереть входную дверь для Эбботов и их адвоката было все равно что пригласить дракона прямо в чертов замок.

– Это очень красивое старинное здание, – сказала Элис. – Обожаю архитектуру Сан-Франциско.

– Вы не отсюда? – спросил Джексон.

– Из Хантингтон-Бич, Южная Калифорния.

Я вспомнил разговор с Молли той ночью в Вегасе, когда мы подцепили друг друга в баре. На ней было светлое платье. «Я родом из Калифорнии. Предки все еще живут там в своем огромном белоснежном особняке…»

– Джексон отведет вас в квартиру, – сообщил я. – Я заберу Оливию от няни и приведу ее наверх.

Я подождал, пока они поднимутся, и постучал в дверь Елены.

– Ты сегодня рано. – Открыла она с улыбкой, которая тут же исчезла. – Дорогой, ты такой бледный. Все хорошо?

«Все будет хорошо…»

Я кивнул.

– Да, закончил пораньше.

Во взгляде Елены появилась обеспокоенность.

– Проходи. Я соберу ее сумку.

Я прошел в квартиру Елены. Оливия лежала на полу гостиной и вместе с Лаурой, двухлетней дочерью Елены, играла в кубики на полу. Как только она заметила меня, ее маленькое личико озарила улыбка.

– Папочка!

«Боже…»

Проклятые слезы обожгли глаза, а сердце сжалось. Дрожащими руками я подхватил ее и крепко прижал к себе маленькую головку. Ее ручки обвились вокруг моей шеи. Я закрыл глаза и изо всех сил попытался сдержать водоворот эмоций, подавить их, запереть. Если мне предстояло сражаться за нее, я должен оставаться сильным.

Елена взяла меня за руку и проговорила нежным голосом:

– Сойер.

Я сделал глубокий вдох, все еще крепко прижимая к себе Оливию. И когда перестал дрожать, успокоив дыхание, открыл глаза.

– Спасибо, что присмотрели за ней, – сказал я, вешая на плечо сумку, которую протянула мне Елена. – Увидимся завтра.

– Пока, – пролепетала Оливия. – Пока-пока.

Наверх я поднимался на налитых свинцом ногах.

Эбботы вместе с Джексоном сидели у меня дома за маленьким кухонным столом со стаканами воды перед ними. Мистер Голлуэй, со скрещенными за спиной руками, стоял около моего рабочего стола, разглядывая мой диплом с отличием, полученный в Калифорнийском университете; сертификат выпускника и грант на полную стипендию в Гастингсе, который больше походил на выигрышный лотерейный билет.

Все разговоры стихли, стоило мне войти с Оливией на руках.

– Это Оливия.

Элис поднесла руки к сердцу, а Джеральд сжал зубы так, как будто боролся с эмоциями изо всех сил.

– О, небеса, она красавица. – Элис медленно поднялась и направилась к Оливии, которая стояла на полу, вцепившись в мою штанину. – Привет, милая. Я твоя бабушка Элис.

– Привет, ангел. – Джеральд присоединился к своей жене. – Я твой дедушка Джерри.

Мой подбородок дрожал. Я мечтал об этом для нее. Я чувствовал себя как во сне, который в одночасье может оказаться или самым прекрасным видением, или ужасным кошмаром.

Оливия еще сильнее прижалась к моей ноге.

– Ей нравятся кубики, – сказал я, указывая на гору на полу. – Не может оторваться от них.

Элис хлопнула ладонями по бедрам.

– Покажешь мне свои кубики, Оливия?

Элис и Джеральд сели на пол, не жалуясь на больные колени или суставы. Они были подтянутыми, крепкими и хорошими людьми, с кучей денег, а их ДНК текла по венам Оливии. Моя маленькая девочка пролепетала что-то на своем, на детском, и плюхнулась рядом с ними.

Я пошел на кухню за стаканом воды, а Джексон присоединился ко мне.

– Все не так уж плохо, да? – тихо спросил он.

Дрожащими руками я налил большой стакан воды.

– Меня сейчас вырвет.

Джексон усмехнулся.

– Расслабься. У меня хорошее предчувствие.

Мы присоединились к остальным в гостиной, заняв мой небольшой диван, пока Голлуэй сидел в кресле, а Эбботы оставались на полу, играя и болтая с Ливи, заставляя ее лицо светиться.

– Она так похожа на маленькую Молли, правда? – Глаза Элис наполнились слезами. Я потянулся к упаковке с салфетками, стоящей рядом со мной, и протянул ей. – Простите, я все еще не привыкну, что ее нет, – прошептала она, вытирая слезы.

– Что произошло? – аккуратно спросил я.

Элис грустно покачала головой.

– Молли всегда была бунтаркой, а когда ей исполнилось восемнадцать, она начала изрядно увлекаться алкоголем. Как будто ее поразил какой-то недуг. Так они говорят, не так ли? Болезнь.

Я поерзал на своем месте, пока синие и красные огоньки плясали в моей голове.

– У нее было счастливое детство, или мы так думали, – проговорил Джеральд.

Элис слабо улыбнулась. И подала Оливии кубик, который та поставила на другой.

– Она ничего не говорила о нас?

Я отрицательно покачал головой.

– Я не очень хорошо знал Молли.

Они с Джеральдом понимающе кивнули.

– Мы делали все, что было в наших силах, – рассказал Джеральд. – Но что бы ни отдаляло ее от нас, становилось только хуже. Изредка она звонила или писала, но мы не видели ее последние два года. Она никогда не говорила, что беременна или что у нее родился ребенок.

– Ее подруга связалась с нами, – сказала Элис. – Она рассказала нам об Оливии и назвала ваше имя. Думаю, Молли говорила ей про вас.

Мое молчание заставило их снова переглянуться, а затем Джеральд продолжил:

– Мы снимаем дом на побережье. Мы уже думали о том, чтобы перебраться поближе к заливу.

– Нам всегда нравился Сан-Франциско, – добавила Элис. – А когда узнали, что вы здесь, приняли это за знак свыше, что двигаемся в верном направлении.

Я сглотнул.

– В каком направлении? – Мой голос звучал холодно и жестко, но я ничего не мог с этим поделать. Страх сковал меня изнутри так, что я едва ли дышал.

– Быть частью жизни Оливии. Важной частью.

Жалость в глазах Элис напугала меня.

– Мы хотим быть уверены, что она обеспечена, – сказал Джеральд. – Убедиться, что у нее есть все необходимое для счастливой и здоровой жизни.

– У нее все есть, – огрызнулся я. – Я даю ей это.

Джексон положил руку мне на плечо. Я старался сохранять спокойствие, пытался увидеть в этих людях не только врагов.

– Мне жаль, но я воспитывал Оливию в одиночку последние десять месяцев и уже свыкся с мыслью, что будем только я и она.

– Но это не так, – тихо сказал Джеральд. Он встал и засунул руки в карманы брюк, посмотрев на Голлуэйя. – У нас тоже есть права на нее. И некоторая информация…

Мой взгляд переключился на Голлуэйя, который неодобрительно махал рукой.

– Какого рода информация? – осведомился Джексон.

Голлуэй полез во внутренний карман пиджака и достал конверт. Теперь мы все стояли на ногах, кроме Элис, которая хлопала в ладоши вместе с Оливией, со слезами на глазах.

Адвокат Эбботов передал Джексону конверт.

– Итак, теперь я действительно настаиваю на уходе, – заявил он своим клиентам. – В ближайшие два дня все будет выяснено в установленном законом порядке.

Джеральд помог Элис подняться на ноги.

– Пока, милая, – сказала Элис Оливии. – Скоро увидимся.

– Пока-пока, – ответила Оливия и запела своим тоненьким голосочком: – Пока-пока, пока-пока…

– Она прелесть, – сказала мне Элис с болезненной жалостью в глазах. Она хотела было добавить что-то еще, но муж осторожно приобнял ее за плечи и повел к выходу.

Я закрыл за ними дверь, пока Джексон вскрывал конверт.

– Что там? – спросил я, с трудом расслышав собственные слова за шумом крови в ушах.

– Повестка. На пятницу. – Он поднял на меня глаза. – Они подали запрос о предоставлении им полной опеки над Оливией.

– На основании чего? – спросил я. – Какова причина?

Но, конечно, я уже знал ответ на этот вопрос. У Эбботов было достаточно оснований, и если они еще не знали об этом, то скоро узнают.

Я снова и снова крутил конверт из генетической лаборатории в руках, адрес то появлялся, то исчезал с каждым оборотом. Рядом со мной, в центре кровати, спала Оливия. Я соорудил вокруг трехмесячной малышки щит из подушек, чтобы ее оградить, все еще опасаясь, что она может скатиться. Я сидел рядом и наблюдал, как она спит. Как дыхание поднимает и опускает грудь, как пульсирует вена на ее шее.

«Моя ли кровь текла в ее венах?»

Медленно, чтобы не разбудить ее, я вскрыл конверт. Внутри лежали результаты теста на отцовство, которые поставят все точки над i. Покажут вероятность того, изменится ли моя жизнь навсегда, или я передам ребенка компетентным органам и все вернется в прежнее русло? Но тихий голос внутри меня подсказывал, что моя жизнь и так полностью изменилась, – со стопроцентной вероятностью – и неважно, что скажет тест.

Дрожащими руками я развернул листок и пробежался взглядом по рядам цифр, которые ни о чем не говорили мне. Значение имел лишь результат в конце.

Вероятность отцовства 0 %.

Только что с меня спал груз ответственности. На восемнадцать лет и больше. Моя жизнь могла продолжаться так же, как и прежде. По плану. Юридическая школа, должность помощника судьи, федеральный прокурор, окружной прокурор…

Я ожидал, что испытаю облегчение.

Но оно так и не пришло.

Я вздрогнул от воспоминаний. Реальность напоминала кошмар, продолжение которого откладывалось в течение десяти месяцев, а теперь возобновился вновь.

Джексон покачал головой и посмотрел на Оливию. Мой взгляд последовал за ним. К моей маленькой девочке. Зачем нужен какой-то клочок бумажки, который будет диктовать мне, что я должен чувствовать своим сердцем? В моей чертовой душе?

Оливия подняла глаза на меня из-за кучи кубиков на полу и улыбнулась.

– Пока-пока!

Действие второе

Навсегда (нар.): на все будущее время

Сейчас (нар.): в настоящее время

Глава 18. Дарлин

Я смахнула со лба струйку пота, а затем поставила руки на колени, чтобы перевести дух. Райан, мой партнер, что-то простонал, и мне пришлось подавить волну раздражения. Он пропустил три шага во время прогона, снова чуть не ударил меня головой – и поскольку до шоу оставалась всего неделя, его неуклюжесть не только раздражала, но и портила весь номер.

«Хотя куда еще хуже».

Мне было неприятно даже думать об этом, но шоу полностью лишено всякого вдохновения, и, по моему скромному мнению, Анна-Мария, ведущая танцовщица, была деревянной и механической, словно робот. Хуже того, она была из тех людей, которые считают, что им нечему учиться ни в танцах, ни в жизни в целом. Одна из тех, кто почти каждое предложение начинала со слов: «Я знаю».

Грег и Паула наблюдали за происходящим с раскладных стульев в центре танцевальной студии и ерзали так, будто сидели на занозе. Премьера приближалась, и предвкушение должно было царить в зале. Но вместо этого мы, шестеро танцоров, напоминали жужжащие столбы линии электропередач, заполняющие комнату нервным напряжением.

На мгновение руководитель и режиссер-постановщик склонили друг к другу головы. Анна-Мария не выдержала напряжения и перекинула свой блондинистый хвост через плечо.

– Ну что? – потребовала она. – Вы собираетесь дать нам комментарии? Или как?

Грег с Паулой что-то пробурчали и кивнули, будто пришли к какому-то соглашению.

– Это… хорошо, – сказал руководитель. – Все складывается прекрасно. Но танец слишком короткий, даже для шоу.

– Мы укладываемся в двадцать семь минут, – добавила Паула. – Тридцать было бы лучше.

– Нам надо добавить еще одну сцену, чтобы заполнить время, – задумчиво произнес Грег. – Дарлин.

Я дернула головой.

– Что?

– Мы бы хотели, чтобы ты исполнила танец, который представила на прослушивании. Будет соло.

Мой взгляд тут же метнулся к Анне-Марии, которая театрально ахнула.

– Но осталась всего неделя, – пропищала она. – Вы не можете просто взять и перекроить все шоу.

– Мы не меняем шоу, – сказал Грег. – Мы просто добавляем танец. Заполняем время, правда.

«Так вот какая у меня роль?»

Я хотела возмутиться. По правде говоря, между угрозой, исходившей от моего партнера, и холодным приемом со стороны всей труппы, слова так и рвались наружу. Но я старалась держаться профессионально и не бросать дело просто потому, что оно оказалось не таким, как я надеялась. И не планировала бросать труппу на произвол судьбы перед самой премьерой.

– Дарлин, – обратился ко мне Грег. – Ты сможешь?

– Хм. – Я снова взглянула на Анну-Марию, которая своим взглядом метала ядовитые мечи в мою сторону. – Вы уверены?

– Мы поставим его между «Смыслом» и «Осенним листопадом».

– Да, думаю, я смогу это сделать.

– Это просто смешно, – воскликнула Анна-Мария. – Кого волнует, что выступление окажется на три минуты короче?

Грег сделал вид, что не услышал ее.

– Займи исходное положение сразу после «Смысла», а потом, Дарлин…

– Репетиция окончена, – перебила его Анна-Мария. – Мне нужно быть в другом месте.

Она прошмыгнула к стене, схватила свои вещи и выбежала из зала. Остальные танцоры молча шаркали ногами, пока Грег не отпустил и их.

– Так, репетиция окончена. К завтрашнему дню мы подготовим музыкальное сопровождение, – уведомил нас Грег, пытаясь удержать свой авторитет. – Ты будешь готова? – спросил он, и я заметила нервные искорки, пляшущие в его глазах.

– Конечно, нет проблем, – сказала я. – Я останусь здесь еще ненадолго, потрачу немного дополнительного времени на репетицию.

«И попробую превратить свою импровизацию в нечто оформленное».

Грег с облегчением выдохнул.

– Отлично, до завтра.

Он вышел из зала, а Паула подошла ко мне.

– Анна-Мария хотела быть единственной солисткой.

– Я заметила.

– Спасибо, что согласилась.

Я улыбнулась.

– Не так уж плохо иметь в резюме свое соло.

– Да, нам этого не хватало. Шоу нуждается в этом. В искре. Я только что посмотрела всю программу и… – Она закусила губу, так и не закончив фразу. – В любом случае, спасибо.

– Без проблем.

После того как все ушли, я вернулась в центр зала и посмотрела на девушку, отображающуюся в зеркальной стене.

– Настойчивая, – прошептала я.

Я не сдалась и получила соло.

«Если бы я рассказала Сойеру правду».

Что бы я получила от этого? Упрек или принятие?

Я включила музыку, и Мэриан Хилл снова задавала мне один и тот же вопрос. Но я не могла на него ответить. Я не падала и не поднималась. Находилась в заточении, не в силах пошевелиться. Внезапно мое тело напряглось от всех невысказанных слов, и я осознала, почему бросила танцы, когда начала принимать наркотики, когда начала лгать своей семье и друзьям о том, что делаю и куда иду. Танцы – мое подлинное «я». Мое тело всегда говорило правду, когда звучала музыка, и я не могла владеть им, будучи наполненной одной ложью.

«Вероятно, я была бы такой же деревянной, как и Анна-Мария».

Вернувшись домой, я приняла душ и приготовила ужин. И продолжала заниматься делами, не позволяя себе остановиться и подумать. Пока я мыла посуду, на телефон пришло сообщение от Макса:

Ну?

Я прикусила губу и напечатала:

Пока нет.

Когда?

Сегодня вечером. После того, как его дочь пойдет спать.

Черт. Вот оно, черным по белому.

Наступила короткая пауза, а затем Макс прислал ответ:

«Никогда не жалей о том, что была честной. Точка» – Тейлор Свифт.

Я засмеялась и вздохнула с облегчением.

С Ти-Свифт не поспоришь.

Конечно нет. Звони мне в любое время, если понадобится.

Я улыбнулась своему другу, который собирался в любую минуту переехать в Сиэтл и оставить меня совсем одну.

Я так и сделаю. тебя.

Люблю тебя, Ди.

Я прижала телефон к груди. Конечно, это было не сравнить с живым объятием, но мне хватило и этого.

* * *

В половине двенадцатого, одетая в мягкие шорты и белую футболку, я спустилась к Сойеру. Сначала я собиралась отнести им с Ливви немного еды, но в последний момент передумала. Не хотела притворяться и делать вид, что у меня были и другие причины для визита, кроме как рассказать правду.

Пульс подскочил вместе со слабым стуком в дверь. Она открылась спустя тридцать мучительных секунд, во время которых я подумывала убежать. Дважды.

Сойер был одет в то, что я назвала бы пижамой – футболка с V-образным вырезом и клетчатые фланелевые штаны, – хотя это не выглядело так, будто он спал. Темные круги окаймляли его налитые кровью глаза. На долю секунды мне показалось, что они засияли, но затем снова погасли.

– Привет, – сказал он.

– Привет. Я не вовремя?

– Входи. – Он толкнул дверь и, повернувшись, ушел вглубь квартиры. – Хочешь чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо. – Я закрыла за собой дверь. – Я пришла рассказать тебе то, что должна была сказать той ночью. – И собравшись с духом, начала с самого простого: – Я ни с кем не встречаюсь, обещаю. Макс – просто друг.

– Понял, – сказал Сойер и медленно направился к столу. Он рухнул на стул и прикрыл глаза ладонями.

«Неужели он так разбит из-за нашего несостоявшегося свидания?»

Эгоистичная часть меня хотела бы думать, что он в таком состоянии из-за меня, но здесь, должно быть, нечто большее, что-то серьезное, будто он провалил экзамен или судья выбрал себе в помощники кого-то другого. Мне вдруг показалось ужасно неуместным обсуждать свое прошлое, когда он был так расстроен.

«Нет, не просто расстроен. Опустошен».

– Сойер, ты в порядке? – Я подвинулась, чтобы встать по другую сторону стола. – Что случилось?

Сойер убрал руки от лица, будто они были слишком тяжелыми, и потянулся через стол, взяв сложенный лист бумаги. Он швырнул мне его по столу, а затем откинулся на спинку стула.

Я развернула бумагу и прочитала; с каждым словом мое сердце стучало все быстрее. Я недоверчиво уставилась на него.

– Слушание? По поводу опеки над Ливви? – Бумага дрожала в моих руках, словно осиновый лист. – Кто… кто эти люди?

– Бабушка и дедушка Оливии. – Каждое слово звучало сухо и отрывисто. – Они были здесь со своим адвокатом. У них есть деньги. Много. Они встретились с Оливией и хотят полную опеку.

Я позволила повестке упасть на стол.

– Но они не могут. Ты ее отец. Они не могут просто… забрать ее у тебя.

Сойер снова прикрыл глаза, и я бросилась к нему, обхватив его руками со спины. Он не сдвинулся с места, но позволил мне обнять себя, пока я пыталась удержать слезы.

– Все будет хорошо, – прошептала я. – Должно быть. Ты лучший отец для нее.

Я выпрямилась и, не задумываясь, – мое тело сковала паника, которую нужно было перенаправить в другое русло, – погладила его по спине, разминая и массируя его каменные под моими руками мышцы.

– Есть же ведь закон, правда? Они не могут просто ворваться сюда и забрать ее у тебя.

– Не все так просто, – сказал Сойер хриплым голосом.

– Это не имеет никакого смысла…

– Есть обстоятельства, Дарлин.

– Какие обстоятельства позволяют дедушке и бабушке забирать ребенка у отца?

– Я не ее отец.

Я отшатнулась: его слова отбросили меня на шаг назад от стула. Казалось, будто весь воздух выкачали из комнаты.

– Что… что ты такое говоришь? Конечно же ты ее отец.

Сойер отвернулся, сокрушенно покачивая головой.

– Нет. Я сделал тест на отцовство, когда Молли бросила ее. Я ей не отец, но это неважно. Спустя несколько дней, как она появилась в моей жизни, я решил, что она моя. Мы с Джексоном собирались отдать ее службе опеки. Он пытался убедить меня, что так будет лучше, что я ненормальный, если хочу воспитывать ребенка в одиночку. Но я не смог. Молли сказала мне, что она моя дочь, и по-другому я уже не мог о ней думать. Я и сейчас так думаю. Душой и сердцем я считаю ее своей, и я люблю ее.

Он прикусил губу, пытаясь вернуть контроль над эмоциями.

– Какая разница, что говорит долбаный тест. Лишь чувства имеют значение. – Он тряхнул головой, и горькая усмешка сорвалась с его губ. – Но, оказывается, это не имеет никакого значения. Суд назначит еще один тест на отцовство. Эбботы потребуют его, и тогда все вскроется. Я потеряю ее.

Я снова положила руки ему на плечи, качая головой.

– Нет. Они не могут этого сделать. Не спустя столько времени. Она называет тебя папой. – Я смахнула слезы. – Потому что ты и есть ее папа, и они увидят это. Они обязаны увидеть.

Повисла тишина. Я пыталась собрать чувства в кулак, пока плечи Сойера поднимались и опускались под моими ладонями.

– Тебе есть кому помогать? Адвокат?

– Джексон.

– Но он налог…

– Я больше никого не могу себе позволить. И я доверяю ему.

– Хорошо. Я поняла.

Я продолжила массировать плечи Сойера, размягчая окаменевшие от беспокойства мышцы. Все его тело буквально гудело от напряжения, и я чувствовала себя совершенно беспомощной, не зная, как еще помочь ему. Я лишь вонзилась пальцами в его твердые плечи, круговыми движениями двигаясь к лопаткам и возвращаясь обратно к ключицам.

На мгновение воцарилась тишина. Я понятия не имела, что делать или говорить. Могла только попытаться как-то облегчить его боль, потому что ничего другого мне не оставалось.

Сойер не шевелился, и я уже подумала, не заснул ли он, прижав подбородок к своей груди. Но его рука поднялась и схватила одну из моих. Он прижал мою ладонь к своим губам, и я затаила дыхание, когда ощутила поцелуй, вызвавший мурашки по коже, которые разлились на плечи и на грудь, словно пламя.

Сойер молча перевернул руку и оставил поцелуй на тыльной стороне, а потом щекой прижался к моей ладони, по-прежнему ничего не говоря. Сердце забилось с невероятной силой, когда он притянул меня, усадив боком к себе на колени.

Лицом к лицу – от такой близости захватывало дух. Я подняла руки и продолжила массаж, надавливая круговыми движениями по обе стороны его лица, уделяя внимание и его челюсти, области под глазами, растирала морщины на лбу. Затем провела ногтями по его голове, чуть выше ушей, снова и снова.

Мы не отрывали друг от друга взглядов, наше дыхание смешивалось, пока одна его рука не оказалась на моем бедре. Другая скользнула вверх, чтобы погладить меня по щеке, и это слабое прикосновение я ощутила всем телом. Меня пугала сила собственного желания.

– Это помогло? – спросила я. – Я хочу помочь.

Он кивнул.

– Ты лучшее, что есть в моей жизни, Дарлин, – прохрипел он. – Единственная хорошая вещь.

А потом он поцеловал меня. Словно тонущий, отчаянно нуждающийся в дыхании, он целовал меня жестко и с отчаянием, нахмурив брови, будто ему было больно. Одной рукой он сжимал мои волосы в кулаке – нежно, но настойчиво, прижимая меня ближе, сильнее, словно я ничего не весила. Мой рот приоткрылся для него, и только поцелуй Сойера держал меня, не позволяя оторваться от земли.

Стон сорвался с моих губ, и он впитал его до последней капли. Поцелуй становился глубже и отрезвил меня, заставляя ощущать каждое прикосновение, каждую секунду. Его язык проник в мой рот, и я издала еще один слабый стон. Мои руки обвились вокруг его шеи, пальцы скользнули в его волосы, впиваясь в кожу головы ногтями.

Дыхание Сойера совсем сбилось, пока он сильнее целовал меня. Обеими руками держал за волосы, наклоняя голову так, чтобы углубить поцелуй. У меня закружилась голова, когда он прикусил мою нижнюю губу, а стул внезапно показался слишком маленьким, чтобы вместить нас двоих.

Но Сойер оторвался от меня, шокировав своей внезапностью. Он осторожно, но быстро снял меня со своих колен и прошел на кухню, где встал ко мне спиной, склонив голову и уперев руки в тумбу.

– Прости, – сказал он. – Черт, прости, Дарлин, мне не стоило этого делать. Все так усложнилось сейчас, и поцелуй показался мне шагом наружу из кошмарного сна.

Я быстро кивнула, вспомнив о причине, которая привела меня к нему сегодня вечером.

– Ты тоже прости меня. Я не хотела…

– Мы не можем делать это. Я не могу. Не могу поступить так с тобой. – Он повернулся ко мне лицом, провел рукой по своим волосам. – Господи, Дарлин, сейчас? Почему сейчас? Почему это происходит с нами? Вся моя жизнь вот-вот пойдет под откос. Мне нечего дать тебе. Нечего.

– Это неправда.

– Правда, – устало ответил он. – Ты заслуживаешь того, кто не балансирует на краю пропасти каждую секунду своей жизни. Я был так близок, а теперь это слушание…

– Знаю, – тихо проговорила я.

– Я должен бороться за нее, – твердо добавил Сойер. – Должен вложить все свои силы. Нет, не только это. Я обязан сдать экзамен, получить эту проклятую должность и доказать всем, что могу обеспечить ее. Черт подери.

Он потер глаза, и мое сердце заныло от боли из-за него, из-за того груза, который давил на него, пытаясь уничтожить.

– Я знаю, насколько тебе сейчас тяжело…

– Слишком тяжело. Мне кажется, что мое чертово сердце разрывается на части. Я до смерти боюсь потерять Оливию, но здесь, рядом с тобой, вижу что-то реальное. Впервые в жизни мне хочется, чтобы мы стали реальностью.

«Реальностью. Но я лгунья. Обманщица. Он не знает меня. Я так и не сказала ему ничего».

Он покачал головой.

– Но сейчас я могу тебе дать только боль и страдания. Когда вся эта чертовщина закончится… – охрипшим голосом начал он. – Если она все еще будет со мной…

– Будет. Будет, Сойер.

Его челюсти напряглись, пока он молчал.

– Не знаю, Дарлин. Я никогда в жизни не был так напуган. Но когда все закончится, и если Оливия останется со мной, – он сглотнул, – тогда я смогу быть с тобой по-настоящему, если ты захочешь этого. По крайней мере, мы можем попытаться. Но до тех пор… – Опустил он руки. – У меня нет ничего.

– Это не так. Но я понимаю. Правда понимаю. А я должна работать над собой, и видит бог, мне предстоит еще много всего сделать. Столько рассказать тебе. – Я вытерла слезы рукавом. – Но я всегда рядом и готова помочь. Как друг. Или, если понадобится, как няня для Оливии. Все, что захочешь.

– Спасибо, – кивнул он.

Я направилась к двери, чувствуя, что просто сбегаю, но, господи, как я могла рассказать ему что-то, когда он столкнулся лицом к лицу с главным сражением в жизни? Сейчас самое главное – сохранить Оливию, но это все равно было похоже на отговорку.

– Расскажи мне, как пройдет слушание, – попросила я, открывая дверь. – Говори, если тебе что-нибудь понадобится. Что угодно. Просто скажи мне.

«Скажи, что простишь меня, когда узнаешь правду».

Слова застряли в горле, и я вылетела из его квартиры, обливаясь слезами.

Для себя я решила, что мне обязательно следовало поработать над своей трусостью.

Глава 19. Сойер

Я этого не хотел – видеть ее сейчас было слишком больно, – но Дарлин понадобилась мне раньше, чем я ожидал. За день до слушания Елена сказала, что в Ист-Бэй возникла чрезвычайная ситуация, и она не сможет посидеть с Ливви. Генриетта уезжала из города на свадьбу, поэтому у меня не оставалось другого выбора, кроме как попросить Дарлин.

Она с готовностью согласилась, несмотря на то, что ей пришлось брать выходной за свой счет. Я мысленно добавил ее упущенную зарплату в список того, что задолжал всем людям, помогавшим мне за последние десять месяцев.

«И теперь все это могло оказаться напрасным».

В пятницу утром Дарлин спустилась ко мне, чтобы присматривать за Оливией. Ее взгляд был хмурым и одновременно теплым, когда она крепко обняла меня.

– Сейчас мы просто друзья, – напомнила она. – Это дружеское объятие, в которое я вложила кусочек позитивного настроя и веры в то, что слушание пройдет хорошо. В твою пользу.

Я крепко обнял ее, ощущая, как тело танцовщицы льнет ко мне. Закрыв глаза, прижался щекой к ее волосам и сделал глубокий вдох в попытке сохранить ту часть света и жизни, которые она давала мне.

«Боже, ты превращаешься в нытика».

Но сейчас мне пригодилась бы любая проклятая помощь.

В восемь часов утра Джексон встретил меня около станции «Дюбус», откуда мы направились до Сивик-Сентрал. Около входа в Верховный суд друг остановил меня, схватив за руку.

– Готов? – спросил Джексон.

– Нет.

– Вот это настрой! – Он толкнул меня в бок. – Пойдем. Сделаем это.

Я разгладил лацкан своего лучшего темно-серого костюма – грифельно-серого пиджака и брюк с белой рубашкой и галстуком рубинового цвета. Джексон выглядел безупречно в сине-бежевых тонах и с портфелем в руке. Мы поднялись по ступенькам – я почти на деревянных ногах – и вошли в здание суда, где проследовали по указателям до зала заседаний по семейным делам. Пока мы шли, Джексон тихо сказал мне:

– Скорее всего, придется побороться, но я подготовился и уверен, что ты тоже вызубрил весь Кодекс семейного права наизусть.

– Статья 7611, подраздел D.

– Точно. Кроме того, мы можем указать на то, что изъятие Оливии из-под твоей опеки может нанести ей непоправимый ущерб. Ты обеспечиваешь ей безопасность вот уже несколько месяцев. Суды не любят забирать детей из хороших семей.

– Они ее семья, Джекс. – Я устало потер глаза. – Черт меня побери, я был так близок. Всего несколько недель до года.

– Не думай сейчас об этом. Сконцентрируйся на сегодняшнем слушании, хорошо?

Я кивнул. Мы подошли к указанному кабинету, где должно проводиться заседание.

– Дыши. Сохраняй спокойствие. Думай позитивно.

– Спасибо тебе за все, – сказал я Джексону. – За то, что взял отгул на работе…

– Забудь. Ты моя семья, а значит, и она тоже.

– Господи, не смей говорить такие вещи, – засмеялся я.

– Я хотел стереть взгляд серийного убийцы с твоего лица.

Я попытался расслабиться, но шла борьба за моего ребенка. За мою жизнь. Так что оставил улыбку на Джексона.

В зале суда Эбботы с Голлуэйем уже заняли места на своей стороне. Они одновременно повернулись, когда мы вошли, и их улыбки тут же померкли под моим взглядом. Я отвел глаза. Инстинктивно, в глубине души, где-то под засевшим страхом, они мне нравились. Мне хотелось познакомиться с ними поближе.

«Это за тебя говорит твое дерьмовое детство. Они здесь, чтобы забрать у тебя Оливию».

Я занял свое место рядом с Джексоном, устремив свой взгляд вперед и стараясь больше не смотреть в их сторону.

– Всем встать.

Мы поднялись на ноги, когда судебный пристав объявил судью Аллена Чена, сурового вида мужчину с темными, поседевшими по бокам волосами. Он надел очки и принялся изучать лежавшие перед ним бумаги.

– Поступило заявление, поданное Джеральдом и Элис Эббот, бабушкой и дедушкой по материнской линии, касательно опеки над несовершеннолетним ребенком, Оливией Эббот. – Он посмотрел на Джексона. – Я ознакомился с предварительными фактами по делу и знаком с позицией мистера и миссис Эббот. Я хотел бы выслушать мистера Хааса, пожалуйста.

Джексон встал.

– Ваша честь, мой клиент воспитывает Оливию с тех пор, как ее родная мать исчезла десять месяцев и две недели назад. Тогда она ясно дала нам понять, что Сойер является отцом ребенка. В соответствии со статьей 7611 семейного кодекса, раздел первый, подраздел D, Сойер принял Оливию и открыто заявил, что она является его биологическим ребенком. Он обеспечил ей безопасность, дал крышу над головой, пропитание и медицинскую страховку, был преданным и любящим отцом. Таким образом, в законе четко прописано, что он является ее единственным отцом и имеет право на полную опеку. Честно говоря, я понятия не имею, зачем мы здесь.

Поднялся мистер Голлуэй.

– У вас весьма узкое толкование закона, – начал он. – Молли Эббот действительно оставила Оливию с мистером Хаасом, хотя то, что он является ее отцом – всего лишь домыслы. В свидетельстве о рождении, копию которого мы сохранили, отец не указан. Кроме того, ни мистер Хаас, ни его представитель не предоставили нам копию результатов теста на отцовство.

Джексон снова встал на ноги.

– Закон о едином родстве[10], Ваша честь.

Судья Чен кивнул.

– Совершенно верно. – Он повернулся к Голлуэйю. – Штат Калифорния не имеет привычки вырывать детей из безопасной домашней среды без причины. На основании представленных доказательств суд определит, оправдан ли тест на отцовство.

– Я понимаю, Ваша честь, и с этой целью мы хотели бы зачитать нотариально заверенные показания Карен Симмонс, подруги покойной Молли Эббот, и попросить приобщить его к материалам дела.

– Протестую, Ваша честь, – сказал Джексон, но судья перебил его.

– Это не суд, а предварительное слушание. Я разрешаю. – Он кивнул Голлуэйю. – Продолжайте.

Голлуэй водрузил очки на нос.

– «Я, Карен Джейн Симмонс под страхом наказания за лжесвидетельствование клянусь, что нижеследующее является правдивым и достоверным: Молли Эббот была моей близкой подругой с тринадцати лет. После старшей школы Молли пристрастилась к алкоголю и переезжала с места на место, встречаясь с разными парнями. Но нам всегда удавалось оставаться на связи. Она сообщила мне о своей беременности, и после рождения ребенка я встретилась с ней в Бейкерсфилде. Где она рассказала мне, что отца ребенка зовут Росс Матис, но он не хотел иметь ничего общего с Оливией. Молли говорила, что примерно в то же время она познакомилась с другим парнем по имени Сойер. Он учился в юридической школе, и это означало, что он должен был жить в достатке, поэтому она отправилась в Сан-Франциско, где и жил Сойер, чтобы сказать ему про ребенка. После этого я больше с ней не виделась и ничего о ней не слышала, и была очень опечалена, узнав о ее гибели. Она была моей лучшей подругой, и я скучаю по ней».

– Подпись, – подытожил Голлуэй, – Карен Симмонс. – Он снял свои очки. – Мисс Симмонс предоставила текстовую историю переписки с Молли, где они обсуждали эту проблему. Помимо этого, она согласна дать показания под присягой, если того пожелает суд.

Росс Матис. Биологический отец Оливии. Услышав это имя, у меня во рту появился привкус желчи. Ему не нужен был собственный ребенок, но я его хотел. Я жизнь готов был отдать за эту девочку, но вместо этого мне приходилось бороться за нее. Я сжал руки в кулаки под столом.

– Ваша честь, – добавил Голлуэй. – Элис и Джеральд Эббот – любящие, преданные люди, потерявшие дочь из-за ужасной алкогольной зависимости. Они понятия не имели, что у них есть внучка, и, узнав об ее существовании, предприняли все возможные меры, чтобы увидеть ее и обеспечить ей ту жизнь, в которой она нуждается и которую заслуживает. В настоящее время они запрашивают право на посещение в выходные дни и проведение теста на отцовство для подтверждения или опровержения слов мистера Хааса о том, что он является отцом Оливии, прежде чем будут предприняты дальнейшие шаги о предоставлении постоянной опеки. Спасибо.

Я не мог пошевелиться. Не мог дышать. Даже биение сердца сошло на нет.

Судья кивнул.

– Настоящим предоставляю право на посещение по выходным под наблюдением. Тест на отцовство назначен на следующий понедельник и будет проведен в Департаменте здравоохранения.

Джексон снова был на ногах.

– Ваша честь, мой клиент только что закончил юридическую школу Калифорнийского университета в Гастингсе и собирается сдавать адвокатский экзамен в Сакраменто на следующей неделе. Мы просим отложить все разбирательства до завершения экзамена, чтобы дать ему время сосредоточиться и подготовиться без нависшей угрозы возмутительной и бессердечной попытки разлучить любящего отца с дочерью.

Эбботы заметно вздрогнули от этих слов. Судья Чен окинул меня внимательным взглядом. Вероятно, я не был похож на «любящего» отца в данный момент, но все равно я продолжал сохранять неподвижность, словно камень, боясь разбиться, если сдвинусь с места.

– Есть еще одно дополнение, которое, по нашему мнению, может заинтересовать суд, – сказал Голлуэй.

– Господи, что еще? – прошептал я Джексону, который лишь молча приказал мне замолчать.

– Мистер Смит говорил, что его клиент обеспечил Оливии безопасный и адекватный уход, однако элементарное расследование показало, что Елена Мелендез, ее няня, не имеет лицензии на ведение детского сада. Она просто соседка, которая присматривает за Оливией по восемь часов в день, одновременно заботясь о своих двух маленьких детях.

Джексон вскочил на ноги.

– Я считаю, что состояние здоровья и счастье Оливии говорят сами за себя. Это не имеет отношения к делу, Ваша честь, и честно говоря, оскорбительно по отношению к миссис Мелендез, которая честно исполняет свои обязанности, и которой мистер Хаас платит за прекрасную заботу.

– Я просто говорю об общей среде, в которой растет ребенок, – добавил Голлуэй. – Мистер Хаас полагается на нелицензированный уход за детьми от миссис Мелендез, а иногда от Дарлин Монтгомери, соседки сверху.

Джексон поднял руку.

– В чем целесообразность данного замечания?

– Это важно, – произнес мистер Голлуэй. – Поскольку мисс Монтгомери была заключена в тюрьму по обвинению за хранение наркотиков три года назад. Она провела три месяца в тюрьме округа Нью-Йорк.

Мне показалось, что воздух в зале заседания упал на двадцать градусов, и я весь похолодел.

– Что он только что сказал? – вырвалось у меня. Слова сами собой вылетели из моего рта. Должно быть, я ослышался…

– Это правда, мистер Хаас? – спросил судья.

Джексон посмотрел на меня вопросительным взглядом.

Я покачал головой.

– Я не… я никогда не…

«Дарлин. Тюрьма. Хранение наркотиков».

Слова разрозненно крутились в моей голове, но я никак не мог собрать мысли воедино.

– Это было три года назад, Ваша честь? – переспросил Джексон, не сводя с меня взгляда. В конце концов, он встал и повернулся к суду: – Разве мы наказываем людей всю оставшуюся жизнь за ошибки многолетней давности?

Мистер Голлуэй безмятежно улыбнулся.

– Мы хотели убедиться, что суд располагает всей информацией, прежде чем будет вынесено решение. В свете этих откровений мы считаем, что скорейшее решение этого вопроса в интересах ребенка.

Судья Чен, поджав губы, посмотрел на меня.

– Согласен. Слушание будет возобновлено в следующий четверг, чтобы зачитать результаты ДНК-теста и определить дальнейшую опеку над Оливией Эббот. Слушание откладывается.

Элис и Джеральд победили, но они оба выглядели озабоченными, когда смотрели в мою сторону. Я в оцепенении уставился на них в ответ. Когда судья вышел из комнаты, Джексону пришлось поднимать меня на ноги.

Я ослабил галстук, но чувство удушения не прошло.

– Ты не знал о Дарлин? – поинтересовался Джексон.

– Понятия не имел, – ответил я. – Она говорила, что хочет мне что-то рассказать.

Я схватился за руку своего друга, когда понимание происходящего ударило меня в грудь, чуть не свалив с ног.

– Господи, Джекс. Что теперь делать? Это конец, не так ли?

– Не думай так, – попросил он, хотя его оптимистический настрой практически исчез. – Эбботы подготовились, я сам позволил им это, но все, что касается Елены и Дарлин – полная чушь. Они бросаются любыми фактами, авось что-то да подойдет.

– Это не кажется чушью, – проговорил я.

Честно говоря, я вообще ничего не чувствовал. Оцепенение. Как и в тот день, когда копы сообщили, что моя мама погибла. Я радовался, что ничего не чувствовал в данный момент, иначе эмоции раздавили бы меня.

– Надо разобраться с тестом, – сказал Джексон, выходя из зала. – Но это еще не конец. У тебя есть права. Молли оставила ее с тобой, значит, хотела, чтобы ты был отцом Оливии. Мы что-нибудь придумаем. Докажем, как хорошо ты заботился об Оливии, приведем свидетелей…

Джексон продолжал говорить, пока мы выходили наружу, в обволакивающую летнюю духоту. Яркое солнце затянуло дымкой, а над головой нависли плотные грозовые тучи, окрасившие небо в темно-серый. Весь мой мир рухнул и окрасился в серый, будто все краски исчезли и ничего больше не осталось.

Глава 20. Дарлин

– Дали-ин! – Оливия пинала ножкой поднос, стоявший перед ней.

– Все, сладкий горошек? – Я вытерла ее рот от клубничного пюре, а затем легонько щелкнула по носу, от чего она звонко рассмеялась. – Хочешь вниз?

– Вниз, – согласилась она. – Куики.

– Святая дева Мария. Ты с ума сходишь по кубикам, да?

Я убрала поднос и спустила Оливию на пол. Она тут же направилась своими детскими шажками к горе кубиков с цифрами и буквами по бокам и начала строить из них башни.

Я наблюдала за ней некоторое время, пока улыбка не погасла, а сердце не кольнуло от боли. Что происходило на слушании? Уверена, что судья не забрал бы просто так ребенка от заботливого отца просто потому, что у бабушки с дедушкой были деньги. Должно же существовать какое-то правило или закон, защищающий Сойера.

– Оно есть, и Джексон точно знает о нем, – прошептала я.

Но беспокойство буквально текло по венам и никак не желало уходить. Я села на пол к Ливви, где мы немного поиграли в кубики, после чего я почитала ей сказку. Спустя некоторое время, когда малышка начала зевать и тереть глаза, я уложила ее спать в маленькой комнатке, оставив дверь приоткрытой.

Дом наполнился тишиной. Ожиданием. Где-то вдалеке зловеще прогремел гром. Словно нечто ужасное надвигалось на горизонте.

– Ох, прекрати. Это всего лишь погода.

Я начала ходить по квартире, встряхивая и растирая руки, затекшие после вчерашней смены в спа. Я больше не могла позволять себе пропускать работу, несмотря на то, что была рада взять выходной, чтобы помочь Сойеру. Конечно, присматривать за Оливией не то же самое, что и быть с ним, но забота о ней заставляла меня чувствовать себя прекрасно.

«Может, когда будет все сказано и сделано, мы втроем…»

Я быстро затолкала мысль подальше. Судя по моему опыту, привыкнуть к чему-то и пытаться это удержать – самый верный способ потерять это.

Я бродила по гостиной Сойера, рассматривая его дипломы и награды, рабочий стол, заваленный учебными материалами, над которыми он так усердно трудился. Я скучала по нему, хотя он еще никуда не ушел от меня.

«А ты все еще должна рассказать ему…»

– Мне следовало рассказать ему все с самого начала, – пробормотала я, перебирая в руках его ручку, которая лежала на стопке тетрадей.

Но если бы я сказала ему, возможно, между нами ничего и не было бы. Ведь лучше синица в руках, чем журавль в небе?

Я явственно видела, как Макс закатывает глаза на это.

– Знаю-знаю, мне нужно работать над своей честностью и ответственностью. И тому подобное, – прошептала я самой себе.

Плюхнувшись на диван, я достала телефон, чтобы сделать звонок, который откладывала вот уже несколько дней. Открыла список контактов и пролистала до буквы «Д».

Дом.

Сделав глубокий вдох, нажала «Вызов».

Мама ответила на втором гудке:

– Дом Монтгомери, Джина слушает. – Ох уж этот ее ярко выраженный королевский акцент «Джина-а слуша-ает».

– Привет, мам, это я.

– Привет, детка, что случилось? Все в порядке?

Я вздрогнула от такого приветствия.

– Все хорошо, на самом деле. Карла сказала тебе, что я получила место в танцевальной труппе? Я даже не рассчитывала, честно говоря, просто решила попробовать, и меня взяли.

– Да, она не упоминала, но это же чудесно, милая. А как работа в спа? Все еще работаешь там? Тебе нужны деньги?

– Что? Нет, у меня все хорошо.

– Держишь носик чистым?

– Да.

– Умничка.

– Слушай, ма, – начала я с таким же акцентом, как у нее. – Танцевальное шоу не самое величайшее событие в жизни. Особенно не в самом популярном театре города, но они дали мне сольную партию, и я бы хотела, чтобы вы это увидели.

– Я не знаю, Дар, – ответила мама. – Проделать такой большой путь ради шоу, которое длится сколько? Час?

«Тридцать минут. Да, она права. Глупая идея».

Но моя настойчивость и раньше приносила плоды, а услышав мамин голос, поняла, как сильно я все-таки соскучилась по своей семье.

– Не говоря уже о проблемах бабушки Беи с бедром, – добавила она. – Дальние путешествия ей непросто переносить.

– Знаю, ма, но я не танцевала четыре года. В любом случае, черт с ним с выступлением. Вы могли бы приехать ко мне в гости, посмотреть, где я живу. Дом такой классный, в викторианском стиле. Я бы показала вам Сан-Франциско. Очень красивый город.

– Когда выступление?

– На следующих выходных.

– Ох, милая, я не смогу так быстро уговорить твоего папу на нечто подобное.

Я кивнула, стараясь игнорировать облегчение в ее голосе.

– Ты же знаешь, какой он. Работа, работа и еще раз работа.

Я знала, какой он. Мой отец владел довольно успешной автомастерской, отлично зарабатывал и мог позволить себе выходной в любое время, когда ему было нужно. Или когда он хотел этого.

– Да, ты права, – тихо сказала я. – Шоу не стоит таких затрат. Как-нибудь в другой раз.

– Обязательно.

– Поцелуй папу от меня, – попросила я.

– Конечно, детка. Береги себя и звони, если тебе что-то понадобится.

«Именно это я сейчас и сделала».

– Хорошо, мам. – Я вытерла слезы тыльной стороной руки. – Скоро созвонимся. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. Ну все, пока.

Я позволила своей руке с телефоном упасть на колени.

– Перестань себя жалеть, – буркнула я, но боль не хотела покидать мое сердце.

На телефон пришло сообщение от Макса:

Мне надо увидеться с тобой. Дом, работа или ты на танцах?

Дома. Второй этаж. И лучше бы тебе не приходить сюда, чтобы рассказать мне то, о чем я сейчас думаю.

Расскажу, когда приду.

Умник.

Через двадцать минут раздался тихий стук в дверь.

Я открыла Максу и вышла в коридор, не закрывая за собой дверь.

– Ребенок спит, – тихо сказала я. – Ты уезжаешь, не так ли?

Он кивнул.

– Мне позвонили. Рейс через несколько часов.

– Я так горжусь тобой, Макс.

– Правда? – Нежность в его голосе и слезы в уголках глаз потрясли меня. – Пусть я и был твоим спонсором, но помимо этого я еще твой друг. И твои слова так много значат для меня.

– Спасибо, – сказала я и крепко обняла его. – Мне давно никто не говорил ничего подобного. – И он прижал меня к своей груди еще крепче. – У тебя все получится. Отъезд в Сиэтл, возможно, лучшее твое решение. Ты обязательно помиришься с родителями и встретишь какого-нибудь горячего доктора, который полюбит тебя всем сердцем. Разве можно тебя не полюбить?

Макс продолжал обнимать меня.

– У тебя тоже все будет хорошо. Я знаю это.

– Мне так не кажется. Все, кто дорог мне, отдаляются все дальше и дальше, и я не могу никого удержать. Моя семья, Сойер, ты. Я чувствую, что снова приближаюсь ко дну. И очень хотела бы, чтобы ты был рядом, когда я упаду.

Он отстранился и обеспокоенно посмотрел на меня.

– Я ненавижу себя за то, что уезжаю сейчас. Может, мне стоит все отложить…

– Не смей, – воскликнула я. – Мне нужно разобраться со всем самостоятельно. Может, поэтому твой перевод случился именно сейчас. Всему свое время, верно?

– Так и есть, – ответил он. – Ты намного сильнее, чем думаешь. Ты уже так далеко зашла, Дарлин. Держись за это. И звони мне. В любое время. – И строго посмотрев на меня, напомнил: – И не пропускай собрания. Ни одного, иначе мне придется вернуться и оставить своего горячего бойфренда-доктора.

Я рассмеялась.

– Я буду скучать по тебе.

– Я тоже.

Мы стояли в обнимку, пока на лестнице не послышались шаги. Сойер стоял в конце коридора. Он уставился на меня в объятиях Макса, отчего рука, лежащая на сумке через плечо, свалилась на бок.

Я отошла от Макса на шаг назад.

– Привет, Сойер.

Макс резко мотнул головой, чем заставил Сойера подойти к нам. Его взгляд был пустой, нечитаемый, и это беспокоило меня больше, чем все остальное на свете.

– Привет, чувак. – Макс протянул руку. – Макс Кауфман. Рад знакомству.

Сойер остановился у двери. Взглянул на протянутую руку Макса и на одну леденящую душу секунду посмотрел мне в глаза, прежде чем протиснулся мимо нас и зашел в свою квартиру.

– Он был на важном слушании, – прошептала я. – Думаю, все прошло не очень хорошо. Господи, я так боюсь за него.

– Ненавижу оставлять тебя в таком состоянии. Я позвоню, как доберусь.

Он поцеловал меня в щеку, и я смотрела ему вслед, пока он не спустился по лестнице и не скрылся за дверью. Внезапно я ощутила себя канатоходцем, балансирующим на тонком тросе между двумя высотками.

«А моя страховочная сеть только что ушла, чтобы сесть на самолет в Сиэтл».

Внутри квартиры Сойер отряхивал пиджак, промокший от дождя. Он бросил его на спинку стула, а затем ослабил галстук.

– Где Оливия? – спросил он. Нет, потребовал.

– Спит. С ней все хорошо. Она… спит.

– Ты не можешь просто так приводить незнакомцев в мой дом. К моему ребенку. Ты же это понимаешь, да?

– Я знаю, прости. Он даже не входил, честно. Он…

– Он что? – рыкнул Сойер. – Твой наркодилер?

Кровь отхлынула от моего лица, голова закружилась.

– Мой… кто? – выдохнула я.

– И когда ты собиралась мне рассказать? – поинтересовался Сойер.

– Рассказать тебе?..

– О твоей судимости.

Вот они, эти три слова, сияющие в лучах уродливой славы. Моя судимость. Но как это всплыло сейчас?

– Я хотела рассказать тебе обо всем, – ответила я дрожащим от слез голосом. – Так много раз хотела, но каждый раз пугалась. Но как… как ты узнал об этом?

– Я узнал об этом на предварительном слушании по опеке над моим ребенком, – выплюнул Сойер. – Эбботы исследовали все это долбаное здание вдоль и поперек. И теперь в глазах судьи я тот, кто оставляет своего ребенка на весь день либо под нелицензированным присмотром няни, либо с наркоманкой.

Внутри меня все сжалось.

– Я не наркоманка, – прошептала я. – Больше нет. Я оправилась. Даже не употребляю алкоголь. Макс не дилер, бога ради. Он был моим спонсором в АН. Это значит…

– Я знаю, что это значит, – перебил Сойер. – Но я понятия не имею, что и думать об этом. Господи, Дарлин.

Он покачал головой, и каменный фасад, который он так упорно возводил вокруг себя, начал рушиться. Я ощущала исходящее от него напряжение каждой клеткой своего тела.

– Ты потерял ее? – еле слышно спросила я. – По моей вине?

– Да какая теперь разница. Все кончено. – Он ухватился одной рукой за стену, будто только это помогало ему стоять на ногах. – Все кончено.

И я поняла, что он имел в виду и меня тоже. Что бы между нами ни начиналось, оно испарилось. Я снова пыталась все удержать, не сказав ему, но и это вырвали из моих пальцев.

– Мне жаль. Прости меня. За все.

Сойер посмотрел на меня, и на долю секунды каменный фасад треснул, и вся боль хлынула наружу. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, и в этот момент сверкнула молния, вслед за которой последовал раскат грома. Дождь захлестал по окнам стремительным потоком, будто небо разверзлось на части.

Грохот разбудил Оливию, и в радионяне раздались звуки кряхтения. Никто из нас не двигался с места, и на меня нахлынуло отвратительное желание сбежать от всего, что я сделала и кем была. Я поспешила в комнату Оливии.

Она стояла в своей кроватке, держась за перила, а на ее детском сонном личике расплылась улыбка при виде меня.

– Дали-ин.

Она потянула ко мне свои ручки, и я подхватила ее, крепко прижимая к себе, вдыхая сладкий аромат детской присыпки. Ее руки обвились вокруг моей шеи, и глаза защипало от накативших слез.

Это было похоже на прощание.

Я вернулась в гостиную, в центре которой стоял Сойер со скрещенными руками и безэмоциональным взглядом, устремленным в одну точку.

– Посмотри, кто проснулся, – тихо сообщила я.

– Папочка, – проворковала Оливия полусонным голосом.

Сойер взглянул на нас с Оливией, на его лицо опустилась маска безразличия, когда он резко шагнул вперед и вырвал ребенка из моих рук.

По моей коже, где только что ощущалось тепло Ливви, табуном пробежали холодные мурашки. Сойер отошел на несколько шагов и повернулся ко мне спиной.

– Хорошо, – пробормотала я почти шепотом. Тысячи мыслей крутились в голове: что я была чиста два года, какого прогресса добилась, работая над собой, как Макс гордился мной…

Макс. Он уехал. И боль с новой силой ударила меня в грудь, присоединившись к боли от безмолвного отказа Сойера. Слезы заглушили все остальные слова, и я схватила свою сумку с кухонного стула.

– Хорошо, – повторила я. – Хорошо.

Ничего другого я сказать не могла, в этом не было ничего хорошего. Ни в одной вещи.

Я направилась к двери и открыла ее. Сойер стоял боком ко мне, а его взгляд с целым роем мыслей в нем был устремлен на головку Оливии. Его молчание было гораздо хуже, чем тысячи осуждающих слов.

– Прощай.

Мой голос сорвался, и Сойер повернул голову ко мне, его жесткие черты лица исказились болью и сожалением; он открыл рот, будто хотел наконец сказать что-то еще, но я захлопнула за собой дверь.

В коридоре прислонилась лбом к прохладной стене. Дождь хлестал по небольшому окошку, а молния озаряла ночное небо. Я оттолкнулась от стены и направилась наружу, вместо того чтобы подняться к себе. На улицу, под ледяной дождь и шквалистый ветер, который вытеснил летнюю жару. Срывал мою одежду. Я в мгновение ока промокла насквозь, дрожала так сильно, что стучали зубы.

«В двух кварталах отсюда находился бар. Кто-то там точно будет кое-что знать. Знать, где я смогу забыться. Терпкий виски и таблетка – и кому какая разница, что там думает обо мне Сойер».

– Макс, – взывала я о помощи. Ветер сорвал слово с моих уст и утопил в дожде. Я вглядывалась вниз по улице, пытаясь разглядеть Макса, чтобы догнать, но его нигде не было. Никакой помощи, кроме той, что я могла оказать себе сама.

Бар был в двух кварталах отсюда.

Собрание анонимных наркоманов – в шесть.

Назад или вперед.

Я стояла на пустой улице под проливным дождем.

Дрожащими пальцами достала телефон, прикрывая его ладонью от ливня, пока вызывала «Убер». Я потеряла дар речи в квартире Сойера, но теперь слова возвращались назад, разрывая меня изнутри. Их было так много, они наполняли меня, заполняя всю ту пустоту, что жила внутри, которую я пыталась заткнуть наркотиками. Наполняя меня правдой, что я была не просто словами, написанными черным по белому, я – не мое криминальное прошлое.

Я находилась где-то посредине.

Собрание АН было в самом разгаре. Я попала не в свою группу, но это не имело никакого значения. Это было мое сообщество.

За трибуной стояла женщина, но она замолчала, как только я вошла. Остальные члены группы повернулись ко мне, проследив за потрясенным взглядом, и открыли от удивления рты, пялясь меня. Дрожащую и промокшую до нитки.

Я встала перед группой, и женщина без слов уступила мне свое место. На меня были обращены все взгляды присутствующих. Мои губы дрожали от холода. Все слова, которые я так и не смогла сказать Сойеру, кипели во мне, рвались из меня с огромной силой. Больше всего на свете я желала, чтобы здесь оказался Макс в последний раз, чтобы услышать мою исповедь. Тогда он сел бы на свой самолет со спокойной душой, зная, что отлично справился со своей работой. И что ему не придется беспокоиться обо мне. Больше нет.

Я выпрямилась и сжала руки на краю трибуны.

– Привет, – сказала я. – Меня зовут Дарлин, и я наркоманка.

Несмотря на дрожащую челюсть, мой голос был тверд, и голоса, раздавшиеся в ответ, были такими же сильными, – всего два слова, означавшие принятие и поддержку.

– Привет, Дарлин.

Глава 21. Сойер

Я укачивал Оливию на руках, пока она не заснула. Когда гром стих, она уже спокойно сопела на моем плече. Я долго не спускал ее с рук, закрыв глаза и пытаясь запомнить ощущение ее тепла на своей груди.

«Неужели в последний раз?»

Я усердно гнал от себя подобные мысли, но надежда с каждой минутой утекала от меня. Не имело значения, как сильно я любил ее, считал ли ее своей дочерью. Тест на отцовство черным по белому покажет «Вероятность отцовства – 0 %», что повлияет на окончательное решение судьи.

Беспристрастность закона, которая всегда меня утешала, теперь превратилась в безликого незнакомца, что повернулся ко мне спиной, не заботясь о моем сердце, разбивающемся на части.

Я осторожно положил Оливию в кроватку и вышел. Снаружи все еще лил дождь, под которым неизвестно где бродила Дарлин.

Ее сердце тоже было разбито, и я разбил его. Расколол на меленькие кусочки, когда забрал Ливви из ее рук.

– Чертов идиот, – пробурчал я, но голос надломился в конце, в горле запершило.

Я цеплялся за свою злость, разоблачая ее прошлое, использовал ее, чтобы заглушить собственную боль, но это лишь сильнее ударило меня в самое сердце. Дарлин не была той причиной, из-за которой я мог потерять Оливию, но, боже, всю мою жизнь вдоль и поперек наводняли зависимости. Моя мать, Молли, а теперь и Дарлин. Неужели мне суждено потерять и ее?

Страх, гнев и замешательство – все чувства кружились во мне, словно торнадо, в центре которого спокойствие, которое я чувствовал по отношению к ней.

– Что мне теперь делать?

Я опустился в кресло за своим рабочим столом и в сотый раз достал телефон. Никаких сообщений, звонков. Но почему они должны быть?

– Их и не будет. Потому что я разбил ей сердце, – бормотал я, ощущая, как каждый слог режет меня на части.

Я набрал сообщение:

Скажи мне, что ты в порядке.

И тут же стер. Она была не обязана меня успокаивать.

Ты в порядке?

Удалил и это. Конечно, она была не в порядке.

Мне жаль.

Большой палец завис над кнопкой «Отправить», но я оказался слишком труслив, чтобы нажать на нее. И мне было слишком совестно.

Внутренний голос шептал на ухо, словно пресловутый дьявол на моем плече.

«Что, если она принимала тяжелые наркотики? Что, если связалась с преступниками, которым задолжала кучу денег? Может, она проехала через всю страну, чтобы скрыться от плохих людей? Ты хочешь, чтобы подобное происходило рядом с Оливией?»

Но все отговорки рассыпались под весом того, что я знал о Дарлин.

И что чувствовал к ней.

Я нажал «Отправить».

Я сидел за столом, прислушиваясь к стуку дождя, и ждал, прочитает ли она сообщение. Ждал, когда ответит. Когда скажет мне, что с ней все в порядке. В голове мелькнула мысль, что она, возможно, делает с собой что-то, чего не должна, но я отбросил ее.

«Ты ничего не знаешь о ней, потому что даже не пытался узнать. Ты отгородился от нее».

Это была правда. Образ Дарлин, стоящей в дверном проеме в объятиях какого-то парня, накладывал еще один слой страданий. Еще одну трещину в моем каменном сердце, которое и так было на грани разрушения, и незнакомые мне эмоции просачивались наружу.

– Потому что ты кретин, – повторил я.

Я бросил телефон на стол и потер лицо обеими руками. Время тянулось неимоверно медленно. Оливия проснулась после короткого сна. Я накормил ее, поиграл с ней, почитал, лелея каждую минуту и пытаясь не представлять отсчет времени, когда ее заберут у меня.

Каждую следующую секунду я испытывал все новые эмоции: то головокружительную боль от одной мысли, что я уже потерял Ливви, то раскаленный гнев от того, что буду бороться за нее до последнего вздоха.

И ночью, когда я уложил малышку спать, мои страдания вернулись к Дарлин.

– Господи, – пробормотал я, глядя на свое отражение в зеркале, после того как переоделся в пижаму и почистил зубы. – Ты ужасно выглядишь. Соберись, Хаас.

Я предпринял жалкую попытку подготовиться к экзамену, но сдался через минуту. Какой в этом был смысл?

Оставшееся время я просто сидел и пялился в пустоту. Я был настолько вымотан, что не мог пошевелиться. А телефон до сих пор молчал. Мой измученный разум хотел знать, что же вернется первым: красно-синие беззвучные сирены? Или Дарлин, целая и невредимая?

Дождь продолжал капать, но ветер затих, что позволило мне услышать, как внизу хлопнула входная дверь и шаги по лестнице.

Паника и облегчение накрыли меня одновременно, и я молниеносно вскочил со стула и бросился к двери. Распахнул ее ровно в тот момент, когда Дарлин проходила мимо.

– Дарлин!

Она остановилась и повернулась ко мне, и я возненавидел себя еще больше, заметив ее ясные и пронзительные глаза. Дождевая капелька задержалась на кончике ее носа, а одежда прилипла к ее гибкому телу, пока она смотрела на меня в ожидании.

– Заходи, – сказал я. – Пожалуйста.

Она отрицательно покачала головой, и влажные волосы упали на лицо.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Пожалуйста, входи. Пожалуйста, – повторил я, и это слово стало началом всех мыслей в моей голове.

«Пожалуйста, не ненавидь меня».

«Пожалуйста, прости меня».

«Пожалуйста».

– Пожалуйста. Останься и поговори со мной, – практически молил я.

– Нет, лучше не стоит, – ответила она. – Я замерзла и устала, это был очень длинный день. Для нас обоих. Я собираюсь принять горячую ванну и поспать. – Она подарила мне грустную, нежную улыбку. – Тебе тоже стоило бы.

– Дарлин, – произнес я охрипшим голосом. – Тест на отцовство погубит меня. Не ты. Я просто… Моя мама… Молли. Я не знаю, что делать. Или что думать.

– Я понимаю, – отозвалась она. – Но мысль о том, что я могу каким-то образом поставить под угрозу вашу ситуацию с Ливви, вызывает у меня приступ тошноты. Было глупо пытаться скрыть правду. Ее невозможно утаить. Ни от тебя, ни от суда, ни от меня самой. Об этом записано в моем деле.

– Черным по белому, – буркнул я.

Она кивнула.

– Я думала пойти в бар, чтобы напиться или накуриться сегодня вечером, потому что, если люди все равно смотрят на меня как на наркоманку, почему бы не соответствовать их ожиданиям? Но правда в том, что люди всегда будут видеть во мне наркоманку независимо от того, чиста ли я год, два или десять лет. Это часть моего прошлого и часть меня самой. Так что откаты назад не помогут, даже если это причиняет боль. Поможет лишь движение вперед.

Ее глаза наполнились слезами, но где-то за пеленой слез я увидел тихое пламя, которого раньше не замечал.

– Я всегда буду зависимой, даже если напротив моей фамилии появится запись «реабилитирована». Мне всю жизнь придется стараться в десять раз усерднее, чтобы заслужить доверие, чтобы доказать, что я чего-то стою. Но это цена, которую я вынуждена заплатить за свои ошибки.

Я стиснул зубы; во мне бушевал целый океан из эмоций, и я понятия не имел, как в нем ориентироваться.

– Мне жаль, что забрал Оливию у тебя, – сказал я. – Это было… дерьмово, дерьмовый поступок.

Дарлин облокотилась на дверной косяк.

– Я все понимаю. Правда понимаю. – Даже дрожа от холода, она нашла в себе силы улыбнуться мне. – Хотя это было действительно отстойно. Удивительно, как две, казалось бы, абсолютно противоположные вещи могут быть абсолютно верными, да?

– Не знаю, что сказать, – прошептал я. – Или что чувствовать. Я не чувствую… ничего. Но когда увидел тебя с Максом…

Она натянула на плечи свой старый «бабушкин» свитер, влажный от дождя.

– Он мой друг. Мой лучший друг. И мне жаль, что он появился у тебя в квартире. Сегодня он сел на самолет до Сиэтла, и это плохо, ведь все, что сказала тебе, я высказала на собрании АН чуть ранее. Думаю, он был бы рад услышать это и понять, что у меня наконец-то все будет хорошо. Потому что так и будет. Я буду стараться ради себя самой.

Дарлин протянула руку и погладила меня по щеке.

– Если тебе что-нибудь понадобится, скажи мне. Я не представляю, чем смогу помочь, но обещаю быть рядом.

Я не мог говорить, только кивнул, и слеза скатилась по моей щеке на ее руку.

– Видишь? – сказала она с дрожащей улыбкой. – Ты испытываешь так много чувств, Сойер. Так много. – Она вытерла мою слезу ладонью. – Я сохраню это.

Затем повернулась и ушла.

Глава 22. Дарлин

Выходные подкрались незаметно. В последнее время я не виделась с Сойером, по крайней мере, вблизи. Из окна своей квартиры смотрела, как Эбботы приехали за Оливией. Елена сказала мне, что суд предоставил им право на посещение по выходным в их квартире, которую они снимали на побережье.

С замиранием сердца я наблюдала, как Сойер помогает им усадить Оливию в их блестящий, белый внедорожник «БМВ». Как он опустился на ступеньки и потом еще долгое время сидел на крыльце и смотрел в том направлении, куда они уехали.

Каждая часть меня страстно желала подойти к нему, но после той ночи мой разум словно очистился от назойливого шепота и сомнений, вечно терзавших меня. Теперь я могла мыслить трезво. У Сойера и так было с чем сражаться. И я не хотела усиливать бурю его эмоций. Он знал, что, если захочет поговорить, всегда может позвонить или зайти ко мне в любое время, и я буду рядом.

Но он ничего не предпринимал.

В понедельник после работы на репетиции я, как обычно, избегала убийственного взгляда Анны-Марии и уворачивалась от неуклюжих ног Райана. Грег был в восторге от моего соло, хоть и не сказал об этом вслух.

– В субботу вечером открытие, – сказал он так, будто мы этого не знали. – Возьмите билеты и раздайте своим родственникам и друзьям. Было бы замечательно, если бы каждый из вас привел по два человека.

– Сколько уже продано билетов? – спросила Анна-Мария.

– Достаточно, – ответил Грег. – Мы можем себе позволить выделить для вас немного.

Мы переглянулись. Это была своего рода кодовая фраза, означающая «почти ничего не продалось», и мне вдруг стало грустно. Конечно, я выступала не ради славы или денег, но было бы здорово, чтобы бы кто-то стал свидетелем моего первого за четыре года танца, кроме стервозных подружек Анны-Марии. Я взяла несколько распечатанных листовок и развесила их по пути домой.

После ужина раздался телефонный звонок, когда я свернулась калачиком на своем любимом диванчике. На моем лице расцвела улыбка.

– Максимилиан, – пропела я. – Ты тот человек, с кем я и хотела поболтать.

Он рассказал мне о своей новой работе в больнице Сиэтла, а я поведала ему об эмоциональных качелях и о собрании АН.

– Это было словно очищающий душ, как в «Силквуде», – пошутила я.

– И что это должно значить? – спросил он с усмешкой.

– Ты не видел «Силквуд»? Тот старый фильм с Мерил Стрип, где она работает на ядерном заводе и подвергается радиоактивному облучению? А потом те парни в защитных костюмах начинают обстреливать ее из шлангов с водой в глаза, десны и вообще везде, чтобы обеззаразить ее?

– Это так ты чувствовала себя на собрании?

– Да. Выступать перед целой толпой и самим Господом Богом ощущалось именно так, – улыбнулась я. – Запиши это в своем пособии для спонсоров.

– Может, и запишу, – засмеялся Макс. – Или ты когда-нибудь запишешь это в свое.

Я фыркнула.

– Ха, я далека от этого.

– Возможно. А может, и нет, – ответил Макс. – Но я чертовски горжусь тобой.

– Спасибо. Я тоже. И я горжусь тобой. Ты уже увиделся с родителями?

– Пока нет. Мы с мамой запланировали ужин на субботу. Посмотрим, как все пройдет, прежде чем я столкнусь с отцом.

– Дай знать, как все пройдет. Я всегда буду на твоей стороне.

– Ах, ученик превзошел учителя, – сказал Макс.

Смешок вырвался из моего горла.

– Ой, да прекрати. – Но моя улыбка померкла, и Макс будто бы увидел это.

– Как Сойер? – аккуратно задал вопрос Макс.

Я съежилась на диване, превратившись в один клубок из рук и ног.

– Не очень хорошо. Он борется за опеку над Оливией, и я боюсь, что он проиграет.

– Боже, это ужасно. А что насчет вас двоих?

– Мне нечего тебе сказать, – выдохнула я. – Не хочу добавлять ему лишних проблем.

– Дарлин…

– Что? Я говорю правду. У него и так много проблем. Не хочу давить на него, но сказала, что всегда буду рядом, если понадоблюсь.

– Юрист-моралист в те краткие мгновения нашего знакомства не произвел на меня впечатления человека, который пойдет просить помощи и утешения, даже если будет нуждаться в ней.

– Вероятно, нет, – мягко сказала я. – И он определенно не ждет этого от меня.

* * *

Неделя тянулась невероятно медленно, как и выходные, но в то же время спешила мне навстречу. В субботу состоится премьера. А в четверг мы впервые репетировали на настоящей сцене. Мое сердце сжалось, когда я увидела это обшарпанное помещение – театр «Браун Бэг» – с черными стенами и полами, давно требующими покраски, и пятьюдесятью сидячими местами перед крохотной сценой.

Тем не менее остальные участники танцевального коллектива были в предвкушении. Очевидно, Анна-Мария притащит с собой целую группу поддержки.

– Кто придет посмотреть на твое выступление? – спросила меня Паула после генеральной репетиции.

– О, так получилось, что сейчас обстоятельства не на моей стороне, – улыбнулась я. – Моя семья из Нью-Йорка и не может сюда приехать, а лучший друг получил повышение и переехал в Сиэтл.

И тогда я поняла, что другие мои лучшие друзья – Зельда и Бекетт – бросили бы все, чтобы повидаться со мной, но я никогда не просила их ни о чем. Мне казалось, что это слишком. А теперь, когда у меня отрастало некое подобие позвоночника, стало уже слишком поздно.

Паула улыбнулась мне и наклонилась ближе, чтобы прошептать:

– Жаль, ты лучшая часть этого шоу.

Я проводила ее взглядом, оставшись в холле в полном одиночестве.

– Если танцовщица впервые исполняет свой танец за четыре года и этого никто не видит, действительно ли она танцевала? – спросила я у самой себя.

Я смахнула слезу. Наверное, мне следовало позвонить Зельде и Беку, но я слишком боялась показаться слабой и нуждающейся. Снова. Но они были мне нужны, и я поняла – слишком поздно, – что быть с людьми, которые тебя любят, вовсе не значит проявлять слабость. Это делает тебя сильнее.

– Видишь, Макс? – вздохнула я. – Мне предстоит еще долгий путь.

* * *

Вернувшись домой, я приняла душ, переоделась и приступила к приготовлению очередной запеканки с тунцом. Это единственное, что я умела хорошо готовить, и к тому же, мне срочно требовалось себя чем-то занять. Завтра состоится заседание по делу Сойера, и слова Макса о том, что Сойер никогда не просил о помощи, не выходили у меня из головы. Я могла занести ему запеканку и позволить самому решить, нуждается ли он в моей компании.

Стоило мне вытащить готовую запеканку из духовки, раздался стук в дверь. Пульс тут же подскочил, и я сняла рукавицы дрожащими пальцами.

Но на пороге стоял Джексон, привлекательный и элегантный, как обычно, в слаксах и темном свитере поверх синей рубашки. Его красивые черты лица были напряжены, а темные глаза выражали отчаяние и беспокойство.

– Что случилось? – выпалила я, и сердце затрепыхалось еще сильнее.

– Пока ничего, – ответил Джексон. – Можно войти? Я сказал ему, что собираюсь позвонить.

Я растерянно кивнула и покачала головой.

– Извини, да. Входи.

Джексон ростом был не менее ста девяноста сантиметров, а в моей маленькой квартирке и вовсе казался огромным. Внезапно я порадовалась, что на стороне Сойера такой впечатляющий и харизматичный парень.

– Хочешь что-нибудь? Может быть, выпить?

Джексон отрицательно покачал головой.

А я напряглась.

– Что с тестом на отцовство?..

– Они с Оливией сдали его в понедельник. Результат будет оглашен на завтрашнем слушании. Но, если со времени первого теста не произошло какого-то чуда науки, ничего хорошего можно не ждать.

Я облокотилась на кухонный стол.

– Не знаю, что делать. Чувствую себя беспомощной, – и указала рукой на духовку. – Я приготовила запеканку…

– Пошли с нами на слушание.

– Что? Нет… Я та самая соседка-наркоманка, помнишь? Мое присутствие ничем вам не поможет.

– Это был удар ниже пояса со стороны их адвоката, – сказал Джексон. – Но если судья увидит настоящую тебя, а не образ, сотворенный Голлуэйем, это может помочь. И, честно говоря, нам могут пригодиться любые методы.

– Неужели они и правда могут забрать Оливию?

Джексон потер шею.

– За последние десять лет произошли позитивные изменения касательно прав отцов, и суды выступают против того, чтобы изымать детей из хороших домов. Сойер заботится об Оливии, как о собственной дочери, что дает ему определенные права на нее, но это все, что у нас есть. Я не уверен, достаточно ли этого будет для суда. К сожалению, Молли, отдавая ребенка Сойеру, не удосужилась вписать его имя в свидетельство о рождении, – с горечью добавил Джексон. – Если бы она только сделала это… – Он прервался и покачал головой.

– Я буду там, если ты считаешь, что это может помочь, – помедлив, сказала я. – Конечно пойду. Но ты уверен, что ему это нужно?

Джексон согласно кивнул.

– Да, уверен. Ты нужна Сойеру. Ему нужно… – Он резко выдохнул. – Господи, ему точно что-то нужно, но я даже не знаю, как ему помочь. В последние дни он словно робот, не разговаривает ни с кем, разве что с Оливией, да и то…

– Что? – прошептала я.

– Он смотрит на нее так, словно мысленно уже прощается.

Моя рука подлетела ко рту.

– О нет.

– Я знаю, что он готов сражаться за нее до последнего, но нам по факту уже не с кем бороться. По крайней мере, в рамках закона. – Джексон положил руки мне на плечи. – Ты нужна Сойеру. Ты делаешь его другим, каким я никогда не знал. Ты делаешь его счастливым.

Слезы защипали глаза.

– Я не знаю, Джексон.

– Я знаю. Судья должен увидеть другого Сойера, не такого сурового и холодного. И я думаю, ты единственный человек, способный пробудить в нем все хорошее.

– Я попытаюсь, – ответила я. – Но что, если Сойер не захочет видеть меня в суде? Что, если?..

– У него нет выбора, – возразил Джексон и улыбнулся. – Он должен прислушиваться к своему адвокату – ко мне, – а я сказал, что хочу, чтобы ты присутствовала на заседании.

Я улыбнулась и обняла Джексона.

– Хорошо, я буду там.

– Спасибо, Дарлин. – Джексон сжал меня в своих объятьях напоследок и отпустил. – Машина подъедет к девяти.

– Хорошо. О, подожди! Иди сюда.

Джексон прошел за мной на кухню, и я надела на него защитные рукавицы.

– Передай Сойеру запеканку. Она с горошком. Для Ливви.

Джексон улыбнулся.

– Вероятно, он догадается, что я вышел не просто позвонить.

Я усмехнулась.

– Твое прикрытие рассекречено.

Открыв перед ним входную дверь, я приподнялась на цыпочках и поцеловала Джексона в щеку.

– Спасибо, что помогаешь ему.

– И тебе спасибо, Дар, – ответил он и вышел.

* * *

Следующим утром я надела свой лучший «я больше не наркоманка» наряд – струящееся белое платье с яркими цветами длиной до колен. Обычно я сочетала его с армейскими ботинками, чтобы придать изюминки, но сегодня надела танцевальные туфли на низком каблуке и сменила свой броский макияж. Волосы собрала в беспорядочный пучок и добавила к образу свои счастливые золотые серьги-кольца.

Без десяти девять я стояла внизу, а в животе крутило от волнения. Джексон и Сойер были у Елены, оставляя ей Оливию. Я проскользнула мимо них, чтобы подождать на улице, иначе, поговорив с Оливией хотя бы секунду, разрыдалась бы.

Через несколько минут открылась входная дверь, и Сойер встал как вкопанный. Он выглядел просто потрясающе в темно-синем костюме, идеально сочетавшемся с голубым галстуком. Я могла поклясться, что при виде меня суровость в его глазах немного оттаяла.

– Вот и она, – ярко улыбнулся Джексон и поцеловал меня в щеку. – Наше секретное оружие. Прекрасно выглядишь. Все присутствующие в зале суда не смогут не полюбить тебя.

Я покраснела до кончиков ушей.

– Боже, перестань, – отмахнулась я и взглянула на Сойера. – Джексон сказал, что мне следует прийти. Что это может помочь…

– Разве тебе не нужно быть на работе? – мрачно спросил Сойер.

Да, пропуск очередного дня определенно оставит дыру в моем бюджете, но разве можно это сравнивать с тем, с чем столкнулся Сойер? Я побеспокоюсь об этом позже.

– Это гораздо важнее, – ответила я.

Сойер задержал на мне взгляд, затем кивнул и резко двинулся к седану, припаркованному у обочины.

– Видишь? – шепнул Джексон мне в ухо, когда мы последовали за Сойером. – Он не в себе.

– Нет, – прошептала я, а сердце разрывалось от боли. – Он просто напуган до смерти.

В машине я села на заднее сиденье между Сойером и Джексоном. Сойер подпирал подбородок рукой и глядел в окно. Другая рука лежала на бедре. Не давая себе возможности передумать, я взяла его за руку. Сойер напрягся, не отрывая взгляда от окна, но через мгновение вздохнул: напряжение покинуло его тело, и он переплел свои пальцы с моими.

Я тоже выдохнула от облегчения, бросив мимолетный взгляд на Джексона, который тайком одобрительно мне подмигнул. Но когда машина подъехала к зданию Верховного суда, Сойер заметно напрягся. Он выпустил мою руку и вышел из машины, не сказав ни слова.

Эбботы уже находились на месте в зале суда. Моей первой реакцией было замешательство: я представляла их бессердечными монстрами, но они выглядели ухоженными и обеспеченными людьми в своей одежде пастельных тонов и с посеребренными волосами.

«Они казались хорошими людьми».

Стоило нам войти, и они повернулись на своих местах, отчаянно ища взглядом Сойера с улыбкой на лице, полной надежды. Но он отказывался смотреть на них, и тогда их взгляды остановились на мне.

Я приветливо улыбнулась им, почти рефлекторно. Ничего не могла с собой поделать и, кроме того, решила, что делу не повредит, если кто-то со стороны Сойера выступит послом доброй воли.

Адвокат Эбботов нахмурился и что-то зашептал своим клиентам. Они снова обернулись ко мне, когда я заняла место позади Сойера и Джексона, но теперь насторожились.

«Да, это я. Бывшая наркоманка», – подумала я, но продолжала дружелюбно улыбаться и держать спину ровно. Спустя несколько минут судебный пристав велел всем встать, и вошел судья.

Он водрузил очки на нос и взял в руки конверт.

– В отношении вопроса касательно опеки над несовершеннолетней Оливией Эббот суд получил результаты теста на определение отцовства мистера Хааса. – Он устремил свой суровый взгляд на Сойера. – Мистер Смит, есть ли у вашего клиента что-то для внесения в протокол в данный момент?

Джексон поднялся со своего места со словами:

– Ваша честь, мы просим суд выслушать свидетеля Дарлин Монтгомери. – Он повернулся, движением руки указав на меня. – На прошлом заседании мистер Голлуэй пытался бросить тень на всех, кто помогал Сойеру заботиться об Оливии, и мы бы хотели, чтобы Эбботы и суд услышали несколько слов от самой мисс Монтгомери.

Я в панике посмотрела на Джексона.

«Никто не предупреждал, что мне придется что-то говорить!»

Я сделала глубокий вдох и попыталась успокоиться. Черт возьми, да я уже испытала на себе «силквудский» душ. Что такое выступление перед судом по сравнению с этим?

Но судья отрицательно покачал головой.

– После оглашения результатов теста будет достаточно времени для показаний любых лиц, хотя, если мистер Хаас хочет что-то сказать, он может сделать это прямо сейчас.

Со своего места я заметила, как Джексон подтолкнул Сойера под столом, но тот оставался неподвижным, словно камень. Мой взгляд метнулся к Эбботам, которые вытянулись на своих местах с надеждой на лицах.

Судья вздохнул.

– Хорошо. Секретарь суда зачитает результат ДНК-теста и внесет его в протокол заседания.

Он передал конверт молодой женщине в строгом светло-синем костюме. Зал погрузился в тишину, нарушаемую лишь звуком рвущейся бумаги. Мое воображение рисовало, как сердце Сойера в данный момент тоже рвалось на части.

Он поднял голову, и это резкое и внезапное движение привлекло внимание собравшихся.

– Пожалуйста, не стоит.

Слова повисли в воздухе, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что их произнес Сойер. По залу суда пронесся коллективный вздох. Мое собственное дыхание сбилось, когда я услышала боль, пронизывающую каждый слог: голос казался измученным до глубины души.

– Пожалуйста, не зачитывайте это, – повторил он.

Сойер поднялся на ноги. Его плечи были опущены, будто он нес вес целой вселенной в каждой жилке и мышце своего тела. Но я смотрела, как он выпрямляется, как его голос становится тверже, хотя в нем все еще звучали отголоски боли с примесью любви и надежды.

– Оливия – моя дочь, – сказал он залу суда. – Это так, что бы там ни сказал тест. А через несколько недель все это не имело бы значения. Я бы пересек финишную черту закона и ходатайствовал о внесении моего имени в свидетельство о рождении. И это было бы сделано, независимо от результатов теста. Но, поскольку нахожусь на другой стороне черты закона, я могу потерять ее.

Мой взгляд был прикован к Сойеру, но краем глаза я заметила, как Голлуэй что-то отчаянно шептал своим клиентам, которые заткнули его одним движением головы – все в этом зале ловили каждое слово Сойера.

– Я воспитываю Оливию с трехмесячного возраста. Она называет меня папочкой. – Что-то в его голосе надломилось, и мое сердце треснуло вместе с ним. – А тест? Он не имеет никакого значения для меня. Не может диктовать мне, что я должен чувствовать и насколько сильно должен любить эту девочку. Я люблю ее каждой молекулой своего тела, и плевать, если какая-то молекула не соответствует. Меня не волнует, что они не совпадают. И никогда не волновало.

Он сделал глубокий вздох.

– Я уже делал тест на отцовство. Десять месяцев назад, когда Молли оставила ребенка со мной. Тот тест тоже не имел для меня никакого значения. Прошло несколько дней, но было уже слишком поздно. С той секунды, как Молли вложила мне в руки Оливию и дала понять, что она моя, все остальное ушло на второй план.

Я прикусила щеку изнутри, но слезы все равно текли по моему лицу. Миссис Эббот промокнула глаза салфеткой, а ее супруг прижал кулак ко рту, внимательно слушая.

Сойер повернулся к ним.

– Я понимаю, что вы совсем не знаете меня, но Оливия знает. Пожалуйста, не забирайте ее у меня. Я умоляю вас. Она моя дочь. Моя маленькая девочка. Спасибо… спасибо.

Он опустился обратно на свое место, и мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы не подскочить и не броситься к нему с объятиями. Джексон взял его за плечо и что-то сказал, но Сойер только качнул головой, прикрывая глаза руками.

Судья Чен посмотрел на Эбботов, которые что-то приглушенно обсуждали со своим адвокатом, который в замешательстве размахивал руками.

– Мистер Голлуэй, – сказал судья, – ваши клиенты хотели бы что-то добавить?

Адвокат неохотно поднялся на ноги.

– Ваша честь, нам нужно время, чтобы обсудить некоторые вопросы в комнате для переговоров.

Лицо судьи Чена оставалось бесстрастным, но, могу поклясться, я заметила облегчение, отразившееся в его чертах. Он кивнул.

– Одобряю.

Я наблюдала, как судебный пристав проводит судебного стенографиста и обе стороны в комнату судьи в задней части зала. Джексон приобнял Сойера за плечи и вел его, словно лунатика, который нес на себе тысячу фунтов. Уже перед входом в комнату он обернулся, и наши взгляды встретились. На красивом лице отразилась боль, смешанная с надеждой. Я улыбнулась сквозь слезы и показала ему два больших пальца вверх.

Еле заметная улыбка коснулась его губ, и он шагнул внутрь. Судебный пристав проследовал за ним и закрыл дверь.

Я опустила свои руки и позволила себе разрыдаться во всю силу. Я чувствовала себя круглой дурой, показав ему этот глупый жест, но это все, что у меня было. Это и надежда: потому что если он потеряет Оливию, то никогда и ничего уже не будет в порядке. И с ужасом я осознала, что потеря Оливии причинит боль и мне. Гораздо большую, чем я думала.

Шли минуты. Кроме судебного секретаря, которая сидела за своим столом и перекладывала бумаги, я была единственным человеком в зале. У нее находились результаты ДНК-теста. Мне хотелось перепрыгнуть через ряды скамеек, вырвать у нее из рук бумаги и разорвать их на кусочки, чтобы никто никогда не узнал, что там написано.

Наконец дверь комнаты открылась, и приступ паники и надежды заставил меня подскочить на месте. Судья вышел первым, его лицо не выражало никаких эмоций, за ним последовали нервно улыбающиеся Эбботы. Я повернула голову, практически вскакивая со своего места, пока не увидела Джексона с широкой улыбкой и Сойера…

«Я люблю его».

Мысль прошибла меня жаром и разрядом тока одновременно.

«О боже, я люблю его. Как же я люблю его».

Я была влюблена в Сойера, потому что в этот самый момент его счастье – целостность его сердца – единственное, что было для меня важным. А еще я поняла, что все предыдущие разы это вовсе была не любовь. Слепая одержимость моего одинокого сердца. В зале суда я не думала о себе ни минуты. Только о любви к Сойеру и об искренней надежде, что ничто не сможет причинить ему вреда.

Я впитывала каждую его эмоцию, пытаясь понять, что случилось в той комнате. Его глаза покраснели, он выглядел таким потрясенным. Вздохнув – с облегчением? – он что-то ответил на вопрос Джексона с улыбкой. Когда они пересекали зал суда, его глаза нашли мои. Его улыбка стала шире, а затем он отвернулся, вернувшись на свое место.

Я затаила дыхание.

Судья прочистил горло.

– Истцы обратились с ходатайством об отсрочке оглашения результатов ДНК-теста до тех пор, пока ответчик не завершит сдачу экзамена на адвоката, который должен состояться в следующий понедельник. Ходатайство удовлетворено. Результат теста останется закрытым, пока суд снова не соберется здесь в следующую пятницу. Истцам, в дополнение к их заранее оговоренной опеке на выходных, предоставляется временная опека над Оливией Эббот на трехдневный срок, пока мистер Хаас будет сдавать экзамен. Слушание отложено.

Он ударил молотком, и Сойер рухнул на стул. Подошли Эбботы, и они обменялись парой фраз. Джексон пожал руку мистеру Эбботу. Элис Эббот подошла к Сойеру, и мне показалось, что она изо всех сил сдерживала свое желание прикоснуться к нему, обнять его. Они выглядели, как мать и сын, и в моей груди затеплилась надежда. Между ними проскочили еще пара фраз, а затем Эбботы ушли, кивнув мне.

Я поспешила к Сойеру и Джексону.

– И что все это значит?

– Это значит, что Эбботы не хотят, чтобы Сойер плохо сдал экзамен, – ответил Джексон. – Мы не выиграли, но эта задержка дает мне надежду на то, что Эбботы готовы проявить гибкость. – Он подтолкнул Сойера локтем. – Или они поддались твоему мужскому проявлению эмоций.

Сойер тяжело вздохнул.

– И что мне теперь делать?

– Они забирают Оливию с завтрашнего утра до среды, – сказал Джексон. – У тебя есть выходные на повторение материала, а затем Большой тест, который ты собираешься взять штурмом.

Сойер кивнул.

– Так мы можем идти? Я хочу поскорее вернуться к Оливии.

Мы покинули зал суда. Светило яркое солнце, почти такое же яркое, как и улыбка Джексона, когда мы подошли к седану, который ему предоставила его компания. Казалось, весь мир успел измениться, пока мы находились в здании суда.

– Итак, Дарлин, как жизнь? – спросил Джексон, когда мы шли на парковку. – Есть какие-нибудь увлекательные планы на выходные?

Я улыбнулась, заражаясь его оптимизмом и безупречным чувством юмора.

– Ха, ага, в субботу вечером у меня выступление.

Боковым зрением я заметила, как Сойер поднял голову, но с большим усилием удерживала взгляд на Джексоне.

– Впрочем, это неважно. Небольшое представление в полупустом театре. Вместимостью до пятидесяти человек. – Я нервно усмехнулась. – Если мы заполним хотя бы десять, то это будет полный успех.

– Черт, у моего брата завтра выпускной в Окленде, иначе обязательно пришел бы, – сказал Джексон. – Не знал, что ты состоишь в труппе.

– Я бы не называла это труппой, – ответила я. – Она очень маленькая. Я пошла на прослушивание, чтобы просто попробовать себя, понимаешь?

Водитель седана открыл перед нами дверь.

– Что ж, ни пуха ни пера. Подожди, я могу такое говорить танцору? Или только актерам?

– Если ты желаешь мне удачи, конечно, то спасибо.

Мы забрались внутрь автомобиля, и я снова оказалась зажата между Сойером и Джексоном. Бедром я прижималась к Сойеру и чувствовала это каждой клеточкой своего тела.

«Только теперь я знала, что люблю его».

Нас высадили первыми, и Джексон вышел попрощаться.

– Я отвезу тебя в Сакс в воскресенье, не забывай, ты все сдашь. Ты готов.

– Спасибо, – ответил Сойер, – за все.

– Ты проделал большую работу. – Джексон улыбнулся и посмотрел на меня, приподняв бровь. – А ты взорви этот пятидесятиместный зал своими танцами, хорошо? Кстати, где это будет? Так, на всякий случай, вдруг я пораньше улизну с вечеринки.

– Эм, в восемь часов в театре «Браун Бэг» на Кэпп-стрит. Но правда, все в порядке. Ты не обязан. На поиск места для парковки уйдет больше времени, чем на просмотр всего шоу.

– Для этого и существует эта малышка. – Он стукнул машину по крыше и с улыбкой взглянул на Сойера. – Или «Убер». Или трамвай. Или автобус, – перечислял он с улыбкой. – Берегите себя, вы двое.

Мы остались с Сойером наедине на улице.

– Спасибо, что пришла сегодня.

– Я ничего не сделала…

– Неправда, – сказал Сойер. – Я был рад, что ты пришла. Думаю, это помогло мне подобрать нужные слова, когда я больше всего в них нуждался.

В груди разлилось тепло.

– Рада, что смогла помочь.

Сойер перевел взгляд на дом.

– Не хочу ехать в Сакраменто, – тихо произнес он. – Такое чувство, что я теряю драгоценное время, которое у меня осталось с ней. Я слишком напуган, чтобы позволить себе думать, что сегодня было нечто большее, чем отсрочка казни.

Я взяла его за руку.

– Эбботы – хорошие люди. Даже если они получат полную опеку, то не заберут у тебя Оливию, я чувствую это. Ты имеешь право на частичную опеку или посещения…

– Я не хочу этого. Мне нужна полная опека. Навсегда.

– Я понимаю. Но думаю, что каким-то образом все наладится. Просто пока мы не знаем об этом.

Он кивнул.

– Не могу позволить себе расклеиваться сейчас. Да и вообще. Только после экзамена. – Внезапно он посмотрел на меня, и в глазах снова появилась боль. – Пять дней, Дарлин. Господи, я бы хотел…

– Чего? – мягко спросила я. – Скажи мне.

Его челюсти сжались, черты лица заострились от гнева, как и каждый раз, когда его захватывали эмоции и он не знал, как с ними справиться.

Темные глаза сконцентрировались на мне.

– Мне бы хотелось, чтобы Оливия осталась с тобой.

Я пошатнулась от этих слов. От слов, которые означали безоговорочное доверие. Что мое прошлое не пугало его. Это было похоже на проблеск надежды, что у нас, возможно, еще есть будущее, даже если мы его не видели. Горячие слезы навернулись на глаза.

– Мне тоже… – ответила я.

Глава 23. Сойер

В дверь постучали ровно в восемь утра. Я умыл и приодел Оливию, а молния на сумке была готова лопнуть от количества вещей.

«Как и в тот день, когда Молли оставила ее мне».

– Я не отдаю ее, – пробурчал я, запихивая стакан-непроливайку в боковой карман. – Это всего на пять дней, а потом…

Дальнейшего будущего я не видел. Подготовка, учеба и планирование не помогли выбраться из неизвестности. Я снова чувствовал себя тем ребенком, который стоял в фойе своего дома, окрашенного в красно-синий цвет, с ужасным предчувствием, что что-то должно произойти.

В дверь снова постучали. Я поднял Оливию с пола.

– Пошли, детка. Пора повидаться с бабушкой и дедушкой.

Я передал Оливию Эбботам под мягким сентябрьским солнцем. Улыбки на лицах Джеральда и Элис были искренними, и ненавидеть их казалось невозможным.

«Но если они заберут у меня Оливию, то что мне останется делать?»

Назначенный судом инспектор, добродушная женщина по имени Джилл, ждала около «БМВ», пока мы с Эбботами стояли в неловкой тишине.

– Доброе утро, – сказала Элис, когда я подошел к ней с Оливией на руках. – Как ты, детка? Устала? – Оливия опустила голову на мое плечо.

Она не устала. Никогда не жаловалась. Просто ей хотелось быть ближе ко мне.

Я крепче прижал ее к себе.

– Сойер, а как у тебя дела? – мягко спросила Элис.

– Нормально. Почему вы попросили отложить раскрытие результатов ДНК?

Они с Джеральдом обменялись взглядами.

– Как мы и сказали на слушании, у тебя впереди важные экзамены, – ответила Элис. – И мы… не хотели отвлекать тебя еще больше.

– Мы не знали, что в твоей жизни сейчас происходит так много всего, – добавил Джеральд.

«Срочная новость, друзья: никогда не будет подходящего времени, чтобы сломать парню жизнь и забрать его ребенка».

Слова почти сорвались с губ, но я вовремя остановился. Вражда не привела бы меня к чему-то хорошему, и я не хотел, чтобы Оливия почувствовала ее на себе.

«Они тебе нравятся». В голове раздался голос, чертовски похожий на Джексона.

– Спасибо вам за это, – неохотно сказал я.

Элис нервно улыбнулась.

– Мы надеемся, что ты справишься с экзаменом, а когда вернешься, может быть, мы пообедаем все вместе?

– Элис, – Джеральд мягко перебил ее.

– Я просто предложила.

– Конечно. Пообедаем, – согласился я, стараясь не показаться полным засранцем, но, господи, они собирались забрать мою дочь и уехать с ней. Боль обожгла сердце так, что я почти перестал дышать.

«Всего пять дней, так? Пожалуйста, боже, больше я не вынесу».

Подошла Джилл.

– Могу я усадить ребенка в автокресло?

Я медленно кивнул. Пора было уходить. Я хотел держать Оливию в своих объятьях вечно или схватить и бежать с ней прочь… Но я просто поцеловал мою девочку в щеку.

– Я люблю тебя. Скоро увидимся. – Я передал Оливию в руки Джилл. – Веди себя хорошо, милая.

– Веи ся холошо, папочка.

В груди все сжалось, и я занялся выуживанием бумажки из кармана, чтобы отвлечься.

– Это название отеля в Сакраменто, где я остановлюсь, – сообщил я Эбботам. – Это мой номер телефона. Это номер Дарлин, соседки сверху, и Елены.

«Помните их? Моя безответственная, нелицензированная няня и соседка-наркоманка?»

Эти слова я тоже не произнес вслух, спрятав их за жесткой, лишенной всяких эмоций маской.

– Если вам что-то понадобится и вы не сможете дозвониться до меня, позвоните кому-то из них, – попросил я.

– Обязательно, – ответил Джеральд.

Они оба, казалось, ждали, что я сделаю и скажу что-то еще.

– Ладно… вот и все, наверное, – пробурчал я.

Очевидно, это были неправильные слова. Джеральд поджал губы и проводил супругу к машине.

Элис подарила мне последнюю, маленькую улыбку.

– Удачи.

Я смотрел, как они забираются в машину и как взревел двигатель.

– Господи, помоги мне пройти через это, – прошептал я.

Я не мог пошевелиться. Как и в прошлые выходные, я прирос к асфальту, пока внедорожник с Ливви, надежно пристегнутой внутри, не скрылся за углом. Невозможно было уйти: если бы суд предоставил Эбботам полную опеку, я бы преследовал их машину до тех пор, пока в моих легких не осталось бы кислорода. Глупая затея. Никакой пользы от этого не будет, если закон встанет на их сторону.

«Пошел ты, закон».

Меня не покидало ощущение, что закон предал меня, когда я так старался всю жизнь выступать на его стороне, был его защитником. И теперь мне предстояло посвятить три дня тому, чтобы доказать, что я все еще могу это делать.

Я вернулся в квартиру.

Внутри висела непривычная тишина, которая лишь усиливала мое одиночество. Ни единого звука, который напомнил бы мне об Оливии: ни ее детского лепета, ни грохота деревянных кубиков, которые она так любила складывать. Радионяня молчала, ее кроватка пустовала. Я отказывался признавать, что это было предвестием моего ближайшего будущего. Но это было тяжело. Чертовски тяжело.

Я поставил кофейник и, пока кофе заваривался, сел за свой рабочий стол и придвинул учебные материалы к себе. Но все сливалось в мешанину из уже знакомой информации. Я этот материал знал от и до. Все эти бесконечные, бессонные ночи не прошли даром. Я был готов к экзамену как никогда.

Я закрыл учебник и продолжил сидеть в непривычной тишине своего дома. В желудке громко заурчало, и я поплелся на кухню в поисках чего-нибудь, пригодного для микроволновки, но обнаружил остатки запеканки Дарлин. Вытащил из холодильника форму для запекания, накрытую фольгой, и поставил на столешницу. Желудок все еще жаловался, но я ощутил новое, совершенно другое чувство голода, которое распространялось по всему телу, словно огонь, не имеющий ничего общего с едой.

Мне нужно было увидеть Дарлин, мои руки хотели коснуться ее, мой измученный мозг нуждался в ее звонком смехе, а каменное сердце желало быть с ней и дать шанс тому, что возникло между нами. Реальный шанс.

«Как? Как я могу быть с ней, если мое сердце может разбиться от одного удара молотка судьи?»

– Черт, – сказал я, пряча в холодильник запеканку.

Наверху тоже стояла тишина. Ни единого скрипа. Вероятно, Дарлин еще спала или вышла на пробежку, или готовится к вечернему выступлению.

Джексон с элегантностью слона в посудной лавке разузнал у Дарлин адрес театра, который тут же отпечатался в моей памяти. Она изо всех сил пыталась свести важность события к минимуму, но я-то знал правду. Она не танцевала четыре года. Это событие для нее много значило.

Телефон зазвонил, и я взглянул на номер.

«Помяни черта…»

– Здорово, Джекс.

– Звоню убедиться, не избил ли ты двух милых старичков и не мчишься ли в Мексику с Ливви в их белом «Бронко».

– В белом «БМВ», – нудно ответил я. – Такая мысль проскочила раз или два.

Из динамика раздались какие-то щелкающие и шипящие звуки.

– Что ты делаешь? – поинтересовался я.

– Еду на выпускной к брату, – ответил Джексон. – Поставил телефон на громкую связь. Итак, слушай. Шоу Дарлин.

– А что с ним?

– Ты ведь идешь, да?

Я мельком взглянул на запеканку с тунцом.

– Не знаю.

– Черт возьми, Хаас, – почти прокричал Джексон. – Да что, мать твою, с тобой не так?

От внезапного вопроса я застыл как вкопанный и озадаченно моргнул.

– Что не так со мной? С чего бы мне, мать твою, начать? Думаешь, мне легко сидеть здесь, зная, что она всего в десяти ступенях от меня?

– Так тащи свою задницу наверх.

– И что мне сделать? Переспать с ней? Начать отношения? А что будет после слушания в следующий четверг? Если я проиграю, уже никогда не смогу быть тем прежним милым парнем, Джекс. Это уничтожит меня. Навсегда.

– Почему ты так уверен, что проиграешь?

– Да, я не слишком оптимистично настроен, – съязвил я. – Не знаю, что еще могу сделать.

– Ты можешь начать с того, что перестанешь относиться к Эбботам, как полный засранец. Они хотят понравиться тебе, Сойер, но ты совсем не упрощаешь им задачу. Более того, они хотят, чтобы и тебе понравились они. Отсрочка с результатами теста? Подарок для тебя. Ты хотя бы поблагодарил их?

– Да, – выплюнул я. – Поблагодарил. Что за хрень, Джексон? Мне послать им подарочную «спасибо-что-пока-не-забрали-у-меня-дочь» корзину? Мне нужно целовать им зад за эту подачку? Если они хотят мне понравиться, пусть оставят нас с Оливией в покое. Я бы позволил им видеться с ней. Быть частью ее жизни. Я желаю этого для нее всем сердцем, но на своих условиях.

– Ты должен понимать, что получить желаемое можно, лишь предоставив что-то взамен, а не просто вычеркнув это. Прекрати, черт возьми, вычеркивать людей из своей жизни.

– Кого я вычеркивал? – запнулся я.

– Как насчет наших друзей? Когда ты в последний раз разговаривал с кем-нибудь из нашей старой компании?

– Я был чертовки занят, заботясь об Оливии и пытаясь закончить юридическую школу, – сказал я сквозь зубы. – Это ни для кого не секрет.

– Ладно, а что насчет Дарлин?

Я устало потер глаза.

– А что с ней?

– Ты не должен упускать шанс на счастье с потрясающей девушкой, потому что все остальное идет дерьмово. Или ее история с наркотиками выбила тебя из колеи? Понимаю, что это нелегко для тебя, но…

– Но что? Ты вдруг стал экспертом в этом вопросе, потому что у тебя было сколько долгосрочных отношений? О, точно, ни одних. Отвали, Джексон. Мне плевать на ее прошлое. Я доверяю Дарлин и знаю, что она заслуживает гораздо лучшего, чем я.

– Это хреновая отговорка. Ты ей небезразличен. Возможно, она даже любит твою тупую задницу, а ты возьмешь и отпустишь ее?

Бушующий внутри меня гнев немного стих от этих слов, от скрывавшихся за ними перспектив.

Я опустился в свое рабочее кресло.

– У меня получилось привлечь твое внимание, да? – спросил Джексон с теплотой в голосе.

– Я не хочу причинить ей боль, Джекс, – тихо сообщил я. – Не представляю, что делать, а это дерьмо с опекой в разы все усложняет. Я желаю для нее всего самого лучшего, и это не тупая отговорка. Она на самом деле заслуживает счастья.

– Как и ты, чувак, – тихо добавил Джексон. – Вот и все, что я хотел сказать. Ты тоже заслуживаешь счастья. И Генриетта полностью со мной согласна. Повиси, она хочет кое-что тебе сказать.

Я резко выпрямился.

– Что?

Снова послышалось шарканье, а затем я услышал приглушенный голос матери Джексона:

– Я не хочу говорить по громкой связи. Вот эта кнопка? Алло? – Затем уже громче: – Привет.

Я вздрогнул, отодвинув телефон подальше от уха, и улыбка, которую не удалось сдержать, расползлась на моих губах.

– Привет, Генриетта.

– Привет, Сойер. Как у тебя дела, милый? – спросила она.

– Бывало и лучше.

– Знаю, но послушай мамочку. Я знаю, что ты пытаешься сделать, и это мило. Ты пытаешься защитить эту девочку, потому что у тебя сейчас трудный период, и, к сожалению, все может лишь усложниться, так?

– Мне нечего ей предложить, Генриетта.

– А вот здесь ты неправ, дорогой. Никто не ждет, что ты справишься с этой ситуацией. Не буду лгать, это может быть нелегко. Но когда становится тяжело, именно ты притягиваешь к себе людей. Ты не отталкиваешь их. А что же милая Дарлин? Она в состоянии вынести трудности. Я слышала, она сама пережила нечто подобное. И не ждет, что у вас все получится с первого раза, ни у кого не получается. Протяни руку, детка. Протяни руку и держись за тех, кто тебе нужен, ведь они нуждаются в тебе больше, чем ты думаешь. Вот как справляются с трудностями. Ты держишь и не отпускаешь. Понимаешь?

Я кивнул, сжав челюсти.

– Понимаю.

– Хорошо, – ответила Генриетта. – А теперь иди и будь рядом со своей женщиной. И не беспокойся о том, что давать, а что нет. Просто будь с ней. Иногда этого более чем достаточно.

– Спасибо, Генриетта.

– В любое время, дорогой. Я возвращаю телефон Джексону и советую вам двоим следить за своими языками. Вы звучали, как два дурака со всеми этими ругательствами.

Я усмехнулся.

– Не знал, что нас слушает леди.

– Ну, теперь ты знаешь.

– Конечно, мэм.

Снова раздался треск и шипение, пока Джексон включал громкую связь.

– Алло? Это кто? Сойер? Ты все еще здесь?

Я рассмеялся. Не думал, что это было возможным.

– Я ухожу.

– Отлично.

– Эй, Джекс… – В горле образовался ком. – Я…

– Знаю, – ответил он. – Тоже люблю тебя, брат.

Я повесил трубку и испустил глубокий вздох. Даже если это ослабит мою бдительность, я решил сделать то, чего не делал почти год. Я забрался в кровать, не поставив будильник, и попытался заснуть.

Но, несмотря на усталость, сон ускользал от меня. Я ворочался и ерзал на холодных простынях. Кровать, как обычно, была пуста; даже в прошлом, когда у меня была женщина, это длилось всего несколько часов. Никакого совместного сна, только секс, а потом женщина уходила. Я следил за этим.

Я закрыл глаза и воспользовался своей безошибочной памятью, чтобы в мельчайших подробностях воссоздать образ Дарлин. Несколько приемов ментального фотошопа, и она лежала рядом со мной, волосы разметались по моей подушке, ее губы были всего в дюйме от моих – она улыбалась и смеялась…

Я погрузился в сумеречный мир, где-то на грани между сном и реальностью, и ее образ колебался, как недосягаемый мираж.

Когда я наконец заснул, сон был прерывистым, проплывающим над поверхностью глубокого покоя, а наутро кровать все еще была пуста.

Глава 24. Сойер

Когда солнце было уже в зените, я проснулся от сильнейшего голода. Разогрев огромную порцию запеканки Дарлин, я съел все до последнего кусочка. После этого отнес свой лучший серый костюм в химчистку, попросив поторопиться. А сам забежал в Macy’s на Юнион-сквер и купил новый галстук.

Затем я забрал свой костюм, принял душ, переоделся и без четверти семь вышел на улицу. В цветочном магазине на 14-й улице я сразу же направился к красным розам, но мое внимание привлекли маргаритки ярко-желтого и оранжевого цветов.

– Это герберы, – поведала флорист с улыбкой. – В египетские времена герберы символизировали свет и солнце. В викторианскую эпоху они стали олицетворять счастье.

– В викторианские времена… – С этими словами в моей памяти всплыл образ моего дома, дома Дарлин.

– Мои любимые цветы, – улыбнулся флорист.

Я коснулся мягкого яркого лепестка.

– И мои тоже.

С букетом из двух дюжин гербер, завернутых в зеленую папирусную бумагу, под мышкой, я запрыгнул в поезд до района Мишн, самого богемного и художественного района города.

Я шел по оживленной улице, вдоль бесчисленного количества магазинов, кафе и современных жилых комплексов. Индустриализация потихоньку высасывала жизнь из старого Сан-Франциско. Театр «Браун Бэг» казался настоящей дырой, оставшейся со времен технологического бума, и существовал благодаря чуду и силе воли города.

Я заплатил десять долларов за билет в ветхой кассе и вошел в обшарпанный холл. На стенах висели выцветшие плакаты, заменявшие обои. Вестибюль отсутствовал: небольшое помещение, одна из стен в котором была завешана черными шторами. Горстка людей слонялась в этом пространстве, разговаривая и потягивая вино у крохотной барной стойки. Я оказался единственным человеком, кто пришел в костюме.

Без десяти восемь взволнованный парень раздал программки выступлений и попросил занять места. Я вошел в зал, рассчитанный на пятьдесят мест, вместе с остальными зрителями, и заполнили мы от силы двадцать кресел.

Я положил цветы на колени и взглянул на сцену – небольшой прямоугольник черного цвета с единственной лампой по центру. От волнения у меня скрутило живот, как будто выступление предстояло мне, и я раскрыл программу с размазанными печатными буквами.

Все танцоры выступали со своими группами, и лишь у Дарлин было соло в середине шоу.

«Она никогда не говорила мне об этом».

Затем свет в зале погас, и шоу началось.

Честно говоря, оно было не очень хорошим.

Я не считал себя знатоком танцев, но в каждом номере чувствовалась самодеятельность и излишняя драматичность. Все пытались заявить о себе. За исключением Дарлин. Даже если отбросить мою предвзятость, она была завораживающей. Ошеломляющей. От нее невозможно было отвести глаз. Режиссер-тупица запихивал ее позади всех в каждом номере, но она все равно сияла ярче, чем ведущая танцовщица, к которой должны были быть прикованы все взгляды.

Спустя три выступления на сцену вышла Дарлин. Она грациозно двигалась в луче света в простом черном платье, юбка которого струилась вокруг ее длинных ног. Волосы были собраны в высокий хвост, открывающий изящные линии шеи и плеч. Как на моем любимом топе, лямки перекрещивались на спине, пересекаясь на лопатках и подчеркивая крепкие мышцы. Длинные, но прозрачные рукава платья придавали дополнительную элегантность образу.

«Господи, как она красива».

В программке говорилось, что она выступает под песню «Down», о которой я никогда не слышал. Первые ноты одинокого пианино звучали, словно ступени, устремляющиеся вниз. Дарлин застыла на месте, пока ее не пробудил яркий и ясный голос женщины.

Мой взгляд был прикован к Дарлин, я наблюдал за игрой мышц под тонкой кожей, когда она двигалась по сцене, наполняя собой небольшое пространство, струясь словно тень. Мелодичное фортепиано сменилось техно-битом, быстрым и точным.

Когда песня подошла к концу, Дарлин рухнула на спину, одной рукой опираясь на локоть, а другой потянулась к неосвещенному пространству над головой. На последней ноте ее спина выгнулась, а голова запрокинулась назад, как будто неведомая сила тащила ее вверх, а затем бросила подвешенной в тишине.

Момент тишины, и скудная толпа перевела дыхание. Я вырвался из ее чар и захлопал снова и снова. Несколько зрителей свистели и кричали, хотя до этого лишь вежливо аплодировали выступающим.

Меня переполняло чувство гордости. Она была лучшей, и все это понимали.

На последнем номере Дарлин снова поставили в самую глубь сцены. Я не знал, какая иерархия существовала внутри труппы, но Дарлин определенно заслуживала место ведущей танцовщицы.

Я наблюдал, как она двигалась на задних рядах со своим партнером – неуклюжим болваном, который несколько недель назад ушиб ей голову. Теперь она с трудом справлялась с ним. Я видел, как она исправляла его ошибки, прикрывала, когда он путал шаги. Мои губы искривились в ухмылке, и я попытался сосредоточиться только на ней. На ней одной.

А затем случилось это.

Пары танцоров позади разошлись, чтобы вновь сойтись, и неуклюжий партнер Дарлин наступил ей на ногу каблуком. Я наполовину вскочил со своего места, когда лицо девушки исказилось от внезапной боли. Никто больше, казалось, не заметил – ведущая танцовщица исполнила какой-то гимнастический подвиг, перетягивая внимание на себя.

Дарлин снова надела свою сценическую улыбку, и я медленно опустился в кресло, с трепетом наблюдая, как она заканчивала танец. Она незаметно для всех старалась опираться на левую ногу, и единственным реальным признаком ее боли были капельки пота, блестевшие на груди.

Как только танец закончился, и танцоры поклонились, партнер Дарлин украдкой бросил на нее извиняющийся взгляд. Она продолжала гордо смотреть вперед, на луч света, озаряющий ее для публики, но я заметил слезы в ее глазах и стиснутую челюсть. Она держала правую ногу позади левой, когда кланялась под аплодисменты, но стоило черному занавесу начать опускаться, захромала.

В зале зажегся свет, и пока зрители продвигались к выходу, я бросился с цветами по небольшому проходу к сцене. Некоторое время мне пришлось ощупывать тяжелую ткань занавеса, чтобы найти прорезь и зайти внутрь.

За кулисами было темно, но тонкий отблеск света привел меня в маленький закуток, где перенервничавшие танцоры смеялись и получали поздравления от своего руководителя.

– Где Дарлин? – потребовал я.

На мгновение воцарилась тишина, и присутствующие обменялись взглядами. Ее засранец-партнер имел благородство выглядеть огорченным, но ничего не сказал.

– Наверное, в гримерке, – ответила ведущая танцовщица стервозным тоном. – Она типа… сама по себе.

Я вспомнил, как Дарлин рассказывала, что труппа не только не приняла ее с распростертыми объятиями, но и заставила чувствовать себя изгоем.

«Несмотря на то, что она лучше них. Она лучшая во всем».

Я фыркнул от отвращения и повернул обратно. Нашел крохотную раздевалку. Никого. Короткий коридор привел меня за сцену, где я услышал приглушенные всхлипывания и пошел на звук, осторожно пробираясь в полумраке.

Дарлин сидела на полу, прислонившись спиной к одной из передвижных декораций для шоу. Ее правая нога покоилась на мотке веревок, и даже в темноте я разглядел припухлость и синяки вокруг двух ее пальцев.

– Дарлин.

Она подняла залитое слезами лицо, рассматривая меня, костюм и цветы в моей руке. И лишь один короткий взгляд заставил меня почувствовать, – любые слова в мире не смогли бы этого передать, – насколько она ценит это. Больше, чем я того заслуживаю. Потому что ее эмоции говорили сами за себя, они жили в ее движениях, глазах, прекрасном искреннем лице, которое ничего не могло утаить.

Она улыбнулась сквозь слезы и прошептала дрожащим голосом:

– Ты пришел.

Я опустился на колени рядом с ней и осмотрел ступню, чтобы скрыть внезапный прилив эмоций, захлестнувший меня с головой. Они переполняли меня, и я не имел ни малейшего представления, что с ними делать.

«Я раньше никогда не испытывал ничего подобного к женщинам…»

Ей было больно. Этот неуклюжий сукин сын нанес ей травму. Я перенаправил все эмоции в гнев, с которым хотя бы знал как справляться.

Положив цветы на пол, я аккуратно устроил ее ногу у себя на коленях. Два пальца распухли, а синяки фиолетовыми пятнами расползались по всему внешнему краю стопы и двинулись выше.

– Это не моя специализация, но, похоже, нога сломана.

– Я тоже так думаю. Больно. Очень. – Она всхлипнула и покачала головой. – Это слишком для моего триумфального возвращения в танцы.

– Это временно, – яростно ответил я. – Вылечишь ногу и вернешься на сцену снова. Ты должна. Ты была лучшей частью этого шоу.

Дарлин улыбнулась или попыталась подарить мне улыбку. Но разбилась под натиском слез.

– Я так стараюсь… но все просто ускользает из моих рук. Мой лучший друг… теперь это… – Она наклонила голову, чтобы посмотреть на меня, ее голубые глаза блестели, а по щекам растекся макияж. – Я ничего не могу удержать…

Я тяжело сглотнул, слова Генриетты проникли в мои мысли. Взяв Дарлин за руки, я сказал:

– Не в этот раз. Держись за меня.

Она подняла на меня полные неуверенности глаза.

– Сойер…

– А я буду держаться за тебя, хорошо? – прошептал я. – Так же крепко.

Она тихонько всхлипнула и обвила руками мою шею. Я держал ее в своих объятьях долгое, эгоистичное мгновение, пока ее тело не напряглось от боли, выдавив из нее стон. Я положил цветы ей на колени и осторожно поднял ее на руки, придерживая за спину и под коленями.

– Герберы прекрасны, – сказала она, вдохнув в себя аромат. – Такие яркие и жизнерадостные.

Я кивнул. Даже в темноте, мучаясь от боли, Дарлин не утратила способность отдавать, оставалась щедрой и полной жизни. Я прижал ее крепче и понес через весь театр, устроив ее голову под своим подбородком, а руку на груди. Мы вошли в зеленую комнату, где труппа моментально прекратила свое маленькое торжество.

– Ты сломал ей чертову ногу, – огрызнулся я на ее партнера.

– Это была случайность. – Дарлин схватилась за меня крепче.

– Случайность или нет, он должен был быть аккуратнее, – добавил я, по-прежнему пристально глядя на парня, а затем осмотрев всю труппу целиком. – Все вы. Должны были позаботиться о ней.

«Я должен был позаботиться о ней».

– И, кого бы вы ни нашли ей на замену, он не будет стоить и одной десятой ее таланта. – Я посмотрел на Дарлин. – Где твои вещи?

– В шкафчике, – указала она.

– Вот, держи. – Низкая женщина в очках принесла сумку и серый потрепанный свитер Дарлин, который она тут же положила на колени рядом с цветами.

– Ты была великолепна сегодня, – проговорила женщина, переводя взгляд то на меня, то на Дарлин. – Он прав. Надеюсь, ты быстро поправишься. Любому танцевальному коллективу будет за счастье заполучить тебя.

– Спасибо, Паула, – прошептала Дарлин.

Я вынес ее из театра на прохладную ночную улицу, где ветер заставил платье Дарлин скользнуть по ноге. Она задрожала, издав слабый всхлип.

– Боже, как же больно.

– Не против вызвать такси или «Убер»? – спросил я, пытаясь отвлечь ее от мыслей. – Я бы и сам сделал это с радостью, но у меня заняты руки.

Она улыбнулась и достала из своей сумочки телефон.

– Опусти меня, я тяжелая.

– Совсем нет, – ответил я.

«Я не отпущу тебя».

Через несколько минут подъехало такси, и я ужасно обрадовался, что в салоне оказалось тепло. Мы залезли на заднее сиденье, и я прижал Дарлин к себе, обнимая. И, когда она прильнула ко мне, почувствовал, что она моя, что никогда в жизни еще не испытывал такого счастья. Немного надломанное счастье, учитывая ситуацию с Эбботами. Мне показалось, что я слишком многого прошу, на слишком многое надеюсь, но уже мысленно потянулся к будущему, в котором есть и она, и Оливия. Настоящая жизнь.

«Семья?»

– Спасибо, что пришел на выступление, – сказала Дарлин, вырывая меня из плена мыслей. – Я даже не могу выразить словами, как много это для меня значит.

Меня охватило чувство стыда за то, что я практически сдался. Как близко подошел к тому, чтобы позволить собственному страху удержать меня дома. Я не стал бы свидетелем ее прекрасного танца, не смог бы поддержать, когда она травмировала ногу.

Я ничего не ответил на ее слова и лишь крепче прижал к себе.

– Я звонила родителям несколько дней назад, – сообщила Дарлин, уткнувшись мне в грудь. – Я так долго тянула, чтобы рассказать им о шоу, потому что боялась получить отказ, если бы предупредила бы их заранее. Я думала, что будет не так больно, если расскажу им в последнюю минуту. Тогда они откажутся, и это будет иметь какой-то смысл. Что-то вроде страховки, понимаешь?

– Да, понимаю.

– И я даже не рассказала своим лучшим друзьям. Я так жалею теперь об этом. Хотелось бы мне быть чуть смелее.

– Ты храбрая, Дарлин. Храбрее всех, кого я знаю.

– Однажды нечто подобное сказал мой лучший друг Бекетт. Не знаю, верить ли, но я медленными шажками приближаюсь к этому. Возможно, это не лучшее выступление, но оно было первым. Первым с тех пор, как я избавилась от зависимости.

Она вытянула шею и посмотрела на меня.

– Сегодняшний вечер был настоящей катастрофой, но он также стал лучшим, чем я могла себе представить. Мне нужна была чья-то поддержка. – Ее глаза заблестели. – И ты пришел.

– Это не было катастрофой. Ты танцевала невероятно. – Я сглотнул. – Да, я появился там, но я должен поддержать тебя намного раньше.

Она вздрогнула и улыбнулась, кончиками пальцев касаясь моей щеки.

– Теперь ты рядом, Сойер. И это самое важное.

Глава 25. Дарлин

Сойер велел водителю подвезти нас ко входу в отделение неотложной помощи больницы Сан-Франциско. К нам сразу же подоспела бригада с каталкой. Сойер помог мне выйти из машины и нежно, почти благоговейно, держал меня, как будто не хотел выпускать из своих объятий. Он усадил меня на каталку, и я с трудом подавила крик боли, когда пятка коснулась земли. Но не смогла сдержать тихий стон, когда мы наехали на кочку. Сойер тут же схватил меня за руку и крепко сжал. Я пожала ее в ответ.

В отделении суетились медсестры, врачи и испытывающие боль пациенты; воздух в помещении был стерильно-холодным. Меня завезли в небольшое пространство и задернули занавески по бокам. Медсестра подложила под ногу подушку и сверху положила пакет со льдом. Я стиснула зубы, когда леденящая боль пронзила до глубины души. Под ярким светом больничных ламп нога выглядела ужасно: распухшая, вдоль и поперек покрытая букетом фиолетовых, сине-красных синяков. Последние два пальца пульсировали от ужасной боли, которая никак не утихала.

Сойер подвинул один из стульев и взял меня за руку, переплетая свои теплые пальцы с моими ледышками.

– Врач скоро осмотрит вас, – сообщила медсестра. – Похоже, сломан палец или два. Точный диагноз будет поставлен после рентгена. А пока я могу дать обезболивающее.

– «Адвил», – быстро ответила я.

– Вы уверены, что не нужно что-то посильнее?

– Нет, лучше дайте самый сильный «Адвил», пожалуйста.

– Милая, самый сильный «Адвил» тут не поможет. Но как скажешь, ты здесь босс, – улыбнулась медсестра.

Я приняла маленькую таблетку и запила большим стаканом воды, не глядя на Сойера.

– Я стараюсь держаться подальше от всего, что может повлиять на мой разум, – тихо сказала я, когда медсестра ушла.

– Тебе не нужно мне ничего объяснять.

– Я чувствую, что должна. – Я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. – Ненавижу то, как ты узнал о моем прошлом. Мне жаль, что все вскрылось во время слушания, в самое неподходящее для тебя время и место.

– Это не повлияло на дело в отношении Оливии, – сказал Сойер.

– Я никогда в жизни не посмела бы приблизить к ней что-то плохое. – Слезы щипали мои глаза. – Я обещаю. Никогда не сделаю ничего подобного.

– Знаю, – ответил он. – Я запаниковал из-за того, что случилось с моей мамой. С Молли тоже. И потому что у меня всегда были свои представления о справедливости. Но все, во что я так верил, теперь вывернуто наизнанку, и единственное, что сейчас имеет значение – это ты.

Я всхлипнула и промокнула глаза.

– Это прекрасное чувство.

– Какое?

– Когда тебе доверяют.

Как только Сойер взял мою руку, прижав ее к своим губам, вошел молодой доктор с лысой головой и теплой улыбкой и принялся осматривать мою ногу.

– Судя по синякам и размеру отека, переломов несколько, – сказал врач. – Давайте сделаем рентген, чтобы знать наверняка.

Меня отвезли в радиологическое отделение, где выяснилось, что у меня микротрещины четвертой и пятой средних фаланг. Я выдохнула с облегчением: микротрещина звучало куда лучше, чем перелом.

Вернувшись в приемный покой, доктор обрадовал меня.

– Скоро сможете вернуться в танцы.

– Вы уверены?

– Если будете соблюдать постельный режим, через шесть недель сможете пуститься в пляс.

– Шесть недель, – повторила я. – А что насчет работы? Мне приходится долго находиться на ногах.

Док поджал губы.

– Не стоит рисковать лишний раз. Мы выдадим специальный ботинок для ходьбы, но чем реже вы будете вставать на ногу, тем быстрее все заживет. Скоро зайдет медсестра, чтобы забинтовать ногу, и даст инструкции по уходу.

Он вышел, но медсестра все не появлялась. Очевидно, отделение неотложной помощи было заполнено более серьезными травмами и заболеваниями, чем моя микротрещина. Я дрожала в этом холодном, стерильном воздухе, и острая боль простреливала мою ногу.

– Дай свитер, пожалуйста, – попросила я.

– Я должен тебе кое-что сказать. – Сойер потянулся за старым, поношенным свитером с дырками на манжетах. – Это самый уродливый свитер, который я когда-либо видел.

Я хихикнула и тут же охнула от боли, поморщившись.

– Не смеши меня. Больно.

Сойер натянул свитер мне на плечи. Мои глаза закрылись, и я не хотела их открывать. Усталость после выступления и боль утягивали меня в царство снов.

Сойер смахнул прядь волос с моего лба.

– Постарайся немного поспать, неизвестно, сколько еще мы здесь проторчим.

– А как же ты? Тебе нужно идти. Уже так поздно, тебе надо заниматься…

Он покачал головой, подпирая подбородок тыльной стороной ладони.

– Ты заботилась обо мне целую вечность, – сказал он. – Теперь моя очередь.

Я улыбнулась, и мои глаза слипались от яркого света, заливающего комнату. Стоило мне задремать, как вернулась медсестра. Она перебинтовала мою ногу, надела на нее тяжелый ботинок и вручила мне костыль.

– Костыль к твоему бабушкиному свитеру, – сказал Сойер, толкая меня на коляске по больничному коридору.

– Ха-ха, юрист-юморист.

– Я здесь на всю ночь, ребята.

Я надеялась, что это окажется правдой.

Мы взяли такси до дома, где Сойер с легкостью пронес меня по двум лестничным пролетам, опустил, и я попробовала наступить на ногу, тут же застонав от боли.

– Они сказали, что я смогу ходить в этом, – воскликнула я, хватаясь за плечо Сойера. – Как думаешь, они солгали, чтобы избавиться от меня?

Без лишних слов Сойер снова поднял меня на руки, прижимая к себе, донес до моей кровати в алькове между кухней и диванчиком под окном и осторожно усадил.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Воды, наверно. А потом ты можешь пойти заниматься. Я не хочу задерживать тебя.

На его губах появилась игривая ухмылка.

– А если я хочу, чтобы меня задержали?

– Тогда оставайся. Я действительно хочу оставить тебя здесь. И не хочу спать в одиночестве.

– Я тоже. Я устал от этого. И просто… устал.

– Иди сюда, – позвала я. – Вообще-то, сними свой костюм, а потом иди ко мне.

– Если я сниму костюм, ты снимаешь этот свитер?

– Ну хватит, – проскулила я. – Я люблю этот свитер и ношу его все время.

– Я заметил, – ответил он, подавая мне стакан воды.

– Твой мегамозг помнит все, не так ли?

– Я помню не только твою одежду, Дарлин, – сказал он, развязывая галстук. – Я помню все о тебе.

– Например?

Он снял пиджак и кинул его на диван.

– Например, тот день в продуктовом магазине, когда мы познакомились, как ты ухмылялась надо мной, словно я идиот, который отказывается от хорошего ужина.

– Упрямая мужская гордость, – улыбнулась я.

Сойер снял рубашку и брюки, оставшись в одних боксерах и майке.

– Я помню касания твоих рук, когда ты делала мне массаж в первый раз. Помню, насколько красная была вишня, которую ты съела в клубе той ночью. Я так сильно хотел поцеловать тебя в тот момент, как никогда и никого раньше. Помню вкус нашего первого поцелуя и как втайне подумал, не погубила ли ты меня для всех остальных женщин.

Он забрался на кровать рядом со мной. В мгновение ока я свернулась калачиком рядом с ним, а он приобнял меня своими руками. Мы прижимались друг к другу, мое лицо уткнулось в его шею, а его подбородок упирался в мою голову. Сердце колотилось сильнее от такой близости к нему. В одной постели с ним, пусть мы просто лежали рядом.

– Зачем ты говоришь мне все это? – спросила я.

– Пытаюсь быть романтичным. У меня получается?

– Довольно неплохо. Но тебе придется продолжить, чтобы я в этом удостоверилась, – улыбнулась я.

Сойер засмеялся и отодвинулся, чтобы посмотреть на меня. Его глаза смягчились, он будто пытался запомнить каждую деталь во мне, снова и снова, скользя мягким взглядом, а затем коснувшись щеки кончиками пальцев.

– Я помню каждый раз, когда ты заставляла меня смеяться, хотя, казалось, прошли сотни лет с тех пор, как я просто улыбался, – сказал Сойер, и его голос стал ниже: – И я помню, как ты держала мою дочь, будто занималась этим всю свою жизнь, и тогда я впервые подумал, что достоин чего-то большего.

– Сойер… – Глаза наполнились слезами.

– Дарлин, я не знаю, что делаю. Не знаю, что ждет меня впереди, и напуган до смерти. Но та половина сердца, которая еще не пострадала в этой борьбе за Оливию, полностью принадлежит тебе. Немного, но это все, что у меня есть сейчас.

– Я принимаю эту часть.

– Ты уверена? Потому что боюсь, что не смогу в полной мере дать тебе то, что ты заслуживаешь. Я одной ногой стою в реальном мире, а второй в будущем, до которого осталось несколько дней. Джексон и его мама думают иначе, но черт возьми, Дарлин, несправедливо тянуть тебя за собой в надвигающуюся бурю дерьма.

– Я в состоянии выдержать это, Сойер, – сказала я. – Хочу это выдержать. Я предпочту быть рядом с тобой, если это хоть немного поможет.

– Это поможет, – ответил он. – Очень.

Я прижалась к нему ближе, игнорируя пульсирующую боль в ступне. Она казалась мне слабым отголоском той боли, что жила в моем сердце до него.

Он погладил меня по волосам.

– Я никогда не спал с женщинами до этого. Только сон, я имею в виду.

– Как и я, – пробормотала я ему в шею. – Меня никогда так… не обнимали. Это приятно.

Я чувствовала, как он расслабляется, как уходит напряжение, по крайней мере, на время. На несколько драгоценных часов мы погрузились в глубокий сон, переплетаясь телами друг с другом. Я прижималась к нему, а он держался за меня, как и обещал.

* * *

Следующим утром меня разбудил яркий солнечный свет, струившийся из окна, в которое Сойер смотрел, погрузившись в свои мысли.

– Эй, – прошептала я. – Тебе хорошо спалось?

Он кивнул.

– Уже почти десять. Я не вставал так поздно с лета перед поступлением в Гастингс. – Он повернулся ко мне, и я увидела, что тяжесть от предстоящего экзамена и битва за Оливию навалились на него с новой силой. – Как нога?

– Болит, но жить буду.

– Мне жаль, что приходится оставлять тебя, – сказал он, присаживаясь рядом со мной на кровать.

Я развернулась, чтобы можно было помассировать его спину, не позволив напряжению укорениться в нем, но было уже слишком поздно.

– Во сколько автобус до Сакраменто?

– В час, – ответил он. – Я занесу продукты или… все, что тебе может пригодиться.

Я развернула Сойера к себе, обхватив ладонями его лицо.

– Ты такой заботливый.

Его улыбка померкла, и я поняла, что его мысли вновь были заняты Оливией. Он погладил меня по руке и быстро встал.

– Я сделаю тебе кофе.

Сойер приготовил кофе, а затем ушел принимать душ, переодеваться и собирать вещи. После чего он вернулся и сел рядом со мной, не говоря ни слова. Я позволила ему посидеть в тишине и держала его за руку, переплетая наши пальцы.

В полдень приехал Джексон, чтобы отвезти Сойера до автостанции. Его костюм выглядел слегка помятым, и даже в помещении он не снимал солнцезащитные очки. Он оперся одной рукой о дверной проем.

– У меня… жуткое похмелье. – Он слегка вытянул шею и опустил очки, сонно моргнув. – Я собирался спросить, как прошло выступление, но, судя по ботинку на твоей ноге, оно прошло либо очень плохо, либо ты так старалась, что навредила себе.

– Первое, – улыбнулась я.

– Второе, – вмешался Сойер.

– Ох уж эти девчонки. – Джексон подошел ближе и хлопнул Сойера по плечу. – Ты готов?

– Как никогда.

– Вот это по-нашему. Погнали.

Я поднялась на ноги и сделала шаг, опираясь на костыль. Боль оказалась не такой сильной, хотя мысли о предстоящей шестичасовой смене в спа-салоне вызвали приступ тошноты.

– Ты уверена, что хочешь пойти? – спросил Сойер. – Может, тебе стоит отдыхать?

– Замолчи, я иду.

– Замолчи, она идет, – повторил Джексон и указал в сторону Сойера. – С этим парнем, я прав?

Ребята помогли мне спуститься по лестнице и сесть в служебную машину Джексона. Похоже дела в его фирме шли очень даже хорошо. Я хотела этого и для Сойера: чтобы он получил должность помощника судьи и построил карьеру, о которой мечтал. Но сперва ему предстоял экзамен на адвоката, и всю дорогу до вокзала он был молчалив. Озадачен. Его взгляд был полон мыслей, которыми он не поделился ни со мной, ни с Джексоном.

Я всю поездку держала его руку в своей, он сжимал мою, но почти не разговаривал. Я надеялась, что Джексону, с его привычным, шутливым настроением, удастся его разговорить, но он страдал от похмелья и дремал у окна.

Уже у автобусной станции мы разбудили Джексона, и Сойер достал из багажника свою сумку. Мы вышли на улицу под яркое солнце, и я узнала это место: совсем недавно я сходила здесь с автобуса из Нью-Йорка.

– Боже, солнце меня ненавидит, – пробурчал Джексон, прикрывая глаза рукой, несмотря на темные солнцезащитные очки. Он резко хлопнул в ладоши, поморщившись от этого звука, и повернулся к Сойеру. – Вот и все. Большой день. Как себя чувствуешь, чемпион?

– Не знаю. Голова не соображает.

– Поднимайся со скамейки запасных и отправляйся на поле, – возгласил Джексон. – Счет четыре-один. Осталось десять секунд до финала. Отчаянная попытка передать пас. Удар по воротам и прочие спортивные метафоры.

Сойер закатил глаза.

– Ты пересмотрел ESPN.

– Ничего подобного.

Мужчины хлопнули друг друга по рукам, а затем крепко обнялись.

– Ты справишься. – Услышала я низкий голос Джексона. – Знаю, что справишься.

– Спасибо, Джекс, – поблагодарил Сойер.

Он повернулся ко мне, в глазах все еще было заметно волнение. Джексон, улыбнувшись, отошел на несколько шагов, чтобы оставить нас наедине.

– Я дал Эбботам твой номер на случай, если Ливви что-нибудь понадобится, – сообщил Сойер. – Я не подумал сначала спросить тебя. Надеюсь, ты не против.

– Конечно нет, – ответила я. – У тебя все получится.

– Посмотрим.

– Я бы пожелала тебе удачи, но в последний раз это привело меня в отделение неотложной помощи.

Он немного улыбнулся, и я не знала, что еще сказать или сделать, чтобы ему стало легче. Груз тяжести оседал на его плечах, давил на него.

«Что в такой ситуации сказал бы Макс?»

Макс. Словно ангел-хранитель, присматривающий за мной. Из Сиэтла.

Я улыбнулась собственной шутке.

– Видишь вон тот столб? – Я указала на высокий белый столб из цемента. – Когда я сошла с автобуса из Нью-Йорка, Макс стоял возле него. Я только что покинула родной дом, уехала за три тысячи миль от друзей и семьи в совершенно незнакомый город. А он стоял там, ждал меня. Мы не знали друг друга, но это не имело никакого значения. Сам факт того, что кто-то меня ждал… это придавало смысл всему.

Я положила руки на плечи Сойера и нежно поцеловала его в щеку.

– Я буду ждать тебя на том месте, когда ты вернешься. Хорошо?

Сойер кивнул, скользя взглядом по моему лицу. Затем резко взял мое лицо в свои ладони и поцеловал. Жестко. Этот поцелуй я ощутила каждой клеткой своего тела, словно резкий электрический разряд, который пронесся сквозь меня, заставляя задыхаться.

Он прижался лбом к моему, когда оторвался от меня, восстанавливая дыхание.

– Торнадо, Дарлин, – прошептал он, – меня закрутило.

Затем он перекинул сумку через плечо и сел в автобус.

* * *

Джексон отвез меня домой и помог подняться наверх. Напоследок он меня обнял и одарил своей фирменной улыбкой.

– Звони, если что-нибудь понадобится, – сказал он. – Я к твоим услугам.

– Спасибо, Джексон.

– Все для тебя, Дарлин.

Он развернулся к двери.

– Какие у него шансы? – поинтересовалась я прежде, чем он успел повернуть ручку.

Джексон остановился, пожав плечами.

– У него чертовски хорошая память. Это спасет его на заданиях с несколькими вариантами ответов…

– Нет, я имела в виду, каковы шансы, что Оливию оставят с ним?

Он громко выдохнул и провел рукой по коротко остриженным волосам.

– Не знаю, Дар. Нам остается только надеяться на лучшее.

Я недоверчиво покачала головой.

– Джексон, как тебе удается сохранять позитив? Я так переживаю, что мне кажется, мой желудок вот-вот вывернется наизнанку.

– Ну, если верить Генриетте, Вселенная все слышит.

– Что это значит?

– Ты получаешь обратно то, что отдаешь. Негатив притягивает негатив. Позитивная энергия соответственно – позитивную. Что бы ты ни отправила во Вселенную, оно будет услышано. А затем ты получишь ответ. Поэтому, когда я говорю, пытаюсь дать ей то, что она хочет услышать, и надеюсь на ответ, который хочу услышать сам. – Он подмигнул мне. – А сейчас, с твоего позволения, я вынужден откланяться. Прошлой ночью я влил в себя слишком много водки, и теперь тело мне отвечает. – Он потер висок. – Слишком громко.

Я смотрела, как он уходит, и услышала доносящиеся с лестницы голоса после того, как закрылась дверь. Затем раздался стук, и Елена заглянула внутрь.

– Я видела, как ты заходила с перевязанной ногой и на костыле, – сказала она. – Бедняжка, это перелом?

– Всего два пальца на ноге. Небольшой перелом, скоро поправлюсь.

Она кивнула, не прекращая растирать руки.

– Генриетта сказала мне, что слушание было тяжелым для Сойера. – Она склонилась чуть ниже, словно боялась, что Вселенная услышит и ее. – Они ведь не смогут забрать у него Оливию?

– Не знаю, – ответила я. – Есть закон. Своего рода, крайний срок. Если бы Оливия прожила у него в течение целого года, без посторонней помощи, он смог бы вписать свое имя в ее свидетельство о рождении.

Елена усмехнулась.

– Год? Да тут осталось всего несколько недель! Что изменят эти недели?

Я беспомощно пожала плечами.

– Таков закон.

Елена покачала головой, а затем потянулась, чтобы погладить меня по щеке.

– Мы расскажем все судье. Все, что ему нужно. Я тоже приду на следующее слушание. В качестве свидетеля.

Действуя совершенно инстинктивно, я обняла Елену. Она по-матерински обняла меня в ответ, и я почувствовала запах тмина, легких духов, а поверх всего этого – чистейший, детский аромат Оливии. Она все еще была здесь, на одежде Елены, в ее коже.

Когда я отступила назад, заметила в глазах женщины слезы.

– Я люблю эту маленькую девочку. И его люблю, этого славного парня.

– Я тоже. Их обоих.

Лицо Елены вспыхнуло улыбкой, словно солнце, выглянувшее из-за темных туч.

– Видишь? Что я тебе говорила? – сказала она, направляясь к двери. – Дом – это не просто место, где ты живешь. Дом – это люди, что живут в нем.

Елена ушла, и тишина опустилась на меня, оставив наедине с мыслью, которая впилась в меня когтями и никак не хотела отпускать: если Сойер потеряет Оливию, я потеряю их обоих, и этот дом опустеет.

Глава 26. Дарлин

На следующий день, в понедельник, я с трудом отстояла свою смену в «Серенити». Каждый удар сердца отдавался пульсирующей болью в ноге, и к трем часам я еле сдерживала слезы. Но Уитни, мою начальницу, больше беспокоил «уродливый» вид ботинка.

– Если это слишком, может, вам лучше остаться завтра дома? – спросила она в комнате для отдыха, когда я готовилась уйти.

Я взяла свой костыль и, прихрамывая, прошла мимо нее, гордо задрав подбородок.

– Я справлялась с проблемами пострашнее.

К счастью, трамвай до дома был почти пустой, и я смогла разместить ноющую ногу на сиденье напротив, мечтая об обезболивающем, своей кровати и, может быть, о стихотворении Сильвии Плат или двух.

Пока я проделывала нелегкий путь до дома длиной в полтора квартала, мне позвонили с незнакомого номера. Я присела на ближайшее крыльцо чужого дома и ответила.

– Алло?

– Дарлин Монтгомери? – раздался голос пожилой женщины.

– Да?..

– Это Элис Эббот.

Я замерла, не в силах пошевелиться от страха, который резко сменился гневом.

– Да? Что случилось? С Ливви все в порядке?

– Она… расстроена. Прошлой ночью она очень плохо спала. Или не спала совсем, если честно.

– Почему?

Пауза.

– Она скучает по Сойеру. Я хотела бы узнать, не могли бы мы ненадолго приехать к нему? Чтобы она поиграла со своими игрушками и, возможно, поспала в своей кроватке.

Я поджала губы. Бедная женщина казалась уставшей и чуточку расстроенной, хоть и пыталась скрыть это. Я разрывалась между желанием утешить ее или устроить разнос.

– Приезжайте, – сказала я. – Думаю, я смогу взять ключ у Елены.

– Спасибо, Дарлин, – благодарно ответила Элис, и я услышала рыдания Оливии на заднем фоне. – Огромное спасибо.

* * *

Елена дала мне запасной ключ от квартиры Сойера, и я решила подождать Элис там. Я разбросала кубики Оливии на полу на случай, если она захочет поиграть с ними.

Двадцать минут спустя в дверь постучали, и я, припадая на одну ногу, пошла открывать. Оставив дверь приоткрытой, сразу же направилась к дивану в гостиной. Шаги, голоса и отчаянный крик Оливии остановили меня. Она первой толкнула дверь, и мое сердце разбилось при виде ее расстроенного выражения лица и испачканных слезами щек.

– Папочка? – выкрикнула она, осматривая квартиру блестящими от слез голубыми глазками, пока не наткнулась на меня. – Дали-ин. Папочка? Где папочка?

– О, милая, иди ко мне.

Она поспешила ко мне, минуя кубики на полу, и я подхватила ее, крепко прижав к себе. Ее маленькое тело содрогалось от рыданий, и я убийственным взглядом окинула вошедших Эбботов.

Но злость тут же испарилась, стоило увидеть их лица. Они оба выглядели измученными и взволнованными – пораженческие выражения самых лучших намерений, потерпевших крах.

– Мы не знали, что еще делать, – сообщила Элис, и Джеральд обнял ее за плечи.

– Она очень… проницательна для своего возраста, – сказал он. – Ни один из отвлекающих маневров, которые нам велела попробовать инспектор, не сработал.

– Ей не нужно отвлекаться, – тихо сказала я. – Она просто хочет к папочке.

Я прошла к рабочему столу Сойера и села на его стул с Оливией на руках.

– Где папочка? – всхлипнула она. – Хочу к папочке.

– Знаю. Он скоро будет дома, милая горошинка. Совсем скоро.

Я погладила ее по спине, укачивая в своих руках как могла. Эбботы сидели за кухонным столом и смотрели на меня, словно на укротительницу тигров или волшебницу. Плач Оливии перешел в икающие всхлипывания, а затем она заснула.

– Мне уложить ее в кроватку? – прошептала Элис, поднимаясь со стула.

– Нет, хочу подержать ее на руках, – сказала я. – Не знаю, как долго это еще продлится.

Джеральд и Элис застыли, выглядя одновременно огорченными и обиженными. И Элис вернулась на свое место.

– Я хочу быть честной, – сказала я. – Понимаю, что вы стараетесь делать все правильно, но тем самым причиняете боль людям, которых я люблю.

– Знаю, – устало согласилась Элис. – Мы плохие парни, не так ли? Но Молли… она была нашей единственной дочерью. И Оливия – наша единственная связь с ней. Она часть нашей семьи.

– Она и семья Сойера тоже, – воспротивилась я.

– Вы так в этом уверены? – спросил Джеральд.

Я не ответила. В неловкой тишине продолжала укачивать Оливию в течение часа, пока мои руки, и так ломившие после массажа, не заныли.

– У меня сейчас руки отвалятся, – пожаловалась я. – Пойду уложу ее.

С трудом, но я встала со стула и отнесла Оливию в ее комнату. Уложила ее, и она захныкала и зашевелилась во сне, будто вот-вот собиралась проснуться. Но через несколько мгновений ее дыхание выровнялось, а красные пятна на щеках почти исчезли.

Я, прихрамывая, вернулась на кухню и села за стол к Эбботам. Воздух между нами был раскален до предела, и я, обычно выкрикивающая первые пришедшие в голову слова, теперь старалась подбирать их тщательно, чтобы не навредить Сойеру. Помочь Сойеру, если смогу.

«Не облажайся, не облажайся, не облажайся…»

– Как ты повредила ногу? – поинтересовалась Элис.

– Не в погоне за очередным кайфом, – выдала я и поморщилась.

«Хорошее начало, Дар. Это точно сработает».

Джеральд вздрогнул.

– Наш адвокат посоветовал нам выяснить, кто живет в одном доме с нашей единственной внучкой.

– Вы должны понять, – вмешалась Элис. – Мы не видели дочь два года. Звонки и сообщения были нерегулярны, а затем и вовсе прекратились. Мы жили в страхе перед визитом полиции или телефонным звонком посреди ночи.

– И вот мы получили звонок, – продолжил Джеральд. – Наша девочка погибла, но ее подруга рассказала, что у нее остался ребенок.

Глаза Элис наполнились слезами.

– Я никогда не была так напугана и… потеряна. Нашего единственного ребенка больше не было, а ее девочка – беспомощная маленькая малышка – в руках незнакомца. – Взяв себя в руки, она твердо посмотрела мне в глаза. – Нам пришлось действовать. Мы хотели найти и защитить ее.

– Мы думали, что Сойер будет рад нас видеть, – сказал Джеральд. – Или, по крайней мере, окажется более дружелюбным, чтобы нам удалось познакомиться поближе. Чтобы работать вместе… и, может, мы смогли бы что-то построить.

– Он решил, что вы пришли отнять у него все, – мягко проговорила я. – Разве не так?

Элис сжала кулаки и нахмурилась.

– Я ненавижу себя за это. Мы пытаемся сделать все правильно для Оливии, как и должны, и все же это кажется таким неправильным.

Джеральд накрыл ее руки своими.

– Мы были готовы позволить судье зачитать результаты теста на отцовство, – сказал он. – Фактически, мы были уверены в результатах еще до того, как Сойер заговорил.

– Но Сойер начал говорить, – подхватила мысль мужа Элис с легкостью, присущей для двух людей, состоящих в браке не одно десятилетие. – Он заговорил, и у меня появилась надежда, что он позволит двум незнакомцам стать частью жизни Оливии. Но после слушания он снова охладел. Закрылся.

– Он не охладел, – произнесла я. – Он ведет себя как засранец только потому, что боится, что вы заберете у него Оливию. Разве он не имеет полное право бояться этого?

– Он ее отец? – осведомился Джеральд с прямотой, которая буквально твердила, что, чем бы ни занимался, он привык быть главным.

– Да. – Я вздернула подбородок. – Да. Он ее отец. По всем пунктам, которые имеют значение.

Они обменялись полными боли взглядами.

– Я просто хотела бы узнать его поближе. Если бы у нас была уверенность в том, что он по-настоящему любящий и добрый отец, что Оливия чувствует себя любимой рядом с ним…

– Она чувствует, – мягко подтвердила я. – Господи, вы даже себе не представляете. Я бы хотела, чтобы вы увидели их вместе, когда он думает, что никто не смотрит. Как он улыбается и заставляет ее смеяться, как готовит ей здоровую пищу и следит, чтобы она ела свой горошек, а сам тем временем питается одними полуфабрикатами. Потому что он так чертовски усердно старается, чтобы создать прекрасную жизнь для нее.

Я смахнула слезу со щеки.

– На слушании вы видели его настоящего, его истинную сущность. Но под колючей броней он полон любви, юмора, доброты и никогда и никому не позволит обидеть эту маленькую девочку. – Я прерывисто вздохнула. – Он хочет защитить ее, потому что знает, каково это – не иметь мамы.

Джеральд выпрямился, а Элис прикрыла рот рукой.

– Правда?

– Как и вы, он получил страшное известие от патрульных. Пьяный водитель убил его мать, когда они с братом были совсем маленькими. Весь его мир рухнул. Его семья развалилась, и я уверена, что для Оливии он хочет большую семью. – Я внимательно посмотрела на них. – Он хочет, чтобы вы были в ее жизни, я клянусь. И не собирается вычеркивать вас, но… ему нужна полная опека.

Они напряглись, и я позволила себе коснуться руки Элис.

– Разве это не хорошо? Что он не хочет быть отцом на полставки? Но это не значит, что он планирует пройти через это в одиночку.

– Кажется, Оливия очень вас любит, – сказала Элис. – Вы тоже будете частью ее жизни?

– Мне бы очень этого хотелось, – ответила я. – Я тоже ее люблю. Могу представить, что вы думаете обо мне. То, что Голлуэй откопал на меня, – абсолютная правда. Я была арестована и отсидела в тюрьме. Но его расследование не отражает того, как упорно я работала над собой. Я чиста уже долгое время и ни за что не вернусь к той жизни. Не только ради дорогих мне людей, но и ради себя. Особенно ради себя.

Эбботы хранили молчание, и мне казалось, что с помощью одного лишь взгляда они обменялись тысячей мыслей.

– Этот диван раскладывается? – спросил Джеральд через мгновение, кивнув на диван.

В моей груди расцвела надежда.

– Есть только один способ выяснить.

Диван действительно раскладывался, и Джеральд спустился к машине, чтобы съездить за вещами для Оливии и Элис и остаться здесь до среды.

– Думаешь, Сойер не будет против? – поинтересовалась Элис. – Мы захватили его территорию…

– Он не будет возражать, – ответила я. – Потому что Оливия дома.

Элис посмотрела мне прямо в глаза.

– Думаю, вы должны знать, что наше пребывание здесь не означает, что мы откажемся от нашего ходатайства.

– Знаю, но я рада, что вы здесь.

От удивления она широко раскрыла глаза и слегка улыбнулась.

– Правда? А то я начала чувствовать себя злой ведьмой из сказки.

За обликом элегантной, ухоженной внешности я заметила боль. Она до сих пор оплакивала потерю своего ребенка.

– Мне очень жаль Молли, – сказала я.

От звука имени она расплакалась. Имя ребенка, которое она произносила миллионы раз в своей жизни, теперь покоилось в ее душе. И вызвало воспоминания, известные ей одной.

– Что мы делали не так? – прошептала она скорее себе, чем мне. – Мы давали ей все. Лучшая школа, возможности, и мы любили ее. Господи, как мы любили ее.

Вдруг я вспомнила Макса, облокотившегося на белый столб со скрещенными руками и улыбающегося мне, и сделала вдох.

– Когда мне было шестнадцать, я подала заявление на получение стипендии в академию танцев в Нью-Йорке. Родители не были согласны с моим выбором на все сто процентов, но стипендия имела для них значение. Они гордились мной по-своему. Учителя и друзья были уверены, что я ее получу. Но я была в ужасе. Я чувствовала, что была близка к тому, чтобы добиться желаемого.

Я потеребила дырку на рукаве свитера.

– В ночь перед прослушиванием я пошла на вечеринку. Какой-то парень предложил испытать кайф, и я согласилась, зная, что это не позволит мне уснуть всю ночь и выбьет из колеи на прослушивании утром. Я приняла таблетку, потому что эйфория была прямо здесь и сейчас, и ничего не нужно было делать. Просто принять таблетку. Страх тут же ушел. Я перестала беспокоиться… обо всем. Желание кем-то быть, что-то делать, танцевать… я заменила наркотиком. Конечно, я завалила прослушивание, и, как только меня отпустило, боль от неудачи нахлынула с двойной силой. Поэтому я сделала единственное, что смогла придумать, чтобы заглушить боль. – Я пожала плечами. – Приняла еще.

Я подняла голову и заметила, что Элис смотрит на меня глазами матери, наполненными тревогой и беспокойством, и мне захотелось, чтобы у нее была возможность так же поговорить с собственной дочерью.

– Я не могу говорить за Молли, но, возможно, она тоже за чем-то гналась. Что никак не могла поймать, и просто заполняла эту пустоту тем, чем могла.

– Мы могли дать ей больше, – сказала она. – Мы должны были стараться лучше, чтобы разыскать ее.

– Зависимые, порой, не хотят, чтобы их находили, – ответила я. – Это и без того ужасно.

Элис взглянула на меня и вытерла слезы.

– Дарлин, я бы хотела обнять тебя прямо сейчас. Можно?

Внезапное тепло разлилось в каждой частичке меня. И я кивнула, прошептав:

– Да, конечно.

Она заключила меня в теплые объятия, окружая облаком дорогого парфюма, и я крепко обняла ее в ответ.

Мы долго стояли и обнимались, затем она отстранилась, застенчиво улыбнувшись.

– Ну, я вдруг очень проголодалась. Может, поужинаем?

Я усмехнулась.

– Как насчет запеканки с тунцом?

Глава 27. Сойер

Я напечатал последнее предложение во втором из двух тестов. Мне было поручено изучить, проанализировать и обосновать решение по делу, как если бы я являлся практикующим адвокатом. Ранее в этот же день я написал три эссе, в каждом из которых требовалось продемонстрировать знание закона и привести примеры из судебной практики. За день до этого я написал еще три. В понедельник в течение шести часов я отвечал на двести вопросов общего экзамена по адвокатуре. Мой мозг был поджарен, но я закончил.

Я перечитал окончательный вариант, мои глаза горели от напряжения. Я внес несколько изменений, а затем дрожащим пальцем нажал кнопку «Сохранить».

«Готово. Назад дороги нет».

На специализированном компьютере для тестирований загорелась красная лампочка. В другой комнате компьютер инспектора-испытателя засветился таким же цветом, и через несколько мгновений к моему месту подошел парень.

– Закончили?

– Это самое подходящее слово, – ответил я.

– Да, кажется, все готово. – Он в последний раз все осмотрел на предмет шпаргалок, особенно цифровых, но все мои вещи были заперты в другой комнате в шкафчике, включая мой сотовый, бумажник и даже часы.

Я вышел из испытательного центра в Сакраменто-Хилтон и прошел через вестибюль. Другие потенциальные адвокаты собрались около бара, чтобы выпить в три часа дня. Их громкий смех раздавался по всему помещению: долгие годы учебы и стресса позади, к лучшему или худшему. Пройдет только 33 % из нас. Остальным придется приложить еще больше усилий, чтобы вернуться сюда через год и попробовать снова. Или отказаться от этой затеи. Я молился богам, которые меня слушали, чтобы не оказаться одним из них.

Я свернул у бара и направился к лифту. Привлекательная молодая женщина в черной юбке и белой блузке вошла вместе со мной в кабину. Ее светлые волосы были собраны в хвост, а аромат духов моментально заполнил маленькое помещение.

– Экзамен на адвоката? – обратилась она ко мне.

– Ага.

– И у меня.

Я смотрел перед собой, но ощущал, как ее взгляд буравил меня с ног до головы. Она придвинулась на дюйм ближе ко мне.

– Почему акулы не едят адвокатов? – спросила она.

Я улыбнулся.

– Кажется, я уже слышал эту шутку.

– Я уверена, что вы слышали их миллион. Ну так что? Почему акулы не едят адвокатов?

– Профессиональная вежливость, – ответил я.

Она засмеялась.

– Верно. Ваша очередь.

– Как спасти тонущего юриста?

– Как?

– Снимите ногу с его головы.

Женщина снова рассмеялась, и лифт остановился на ее этаже. Она прижалась спиной к двери, чтобы не дать ей закрыться, открывая мне обзор на ее стройное тело и обтянутую шелком грудь.

– Слушай, этот экзамен был чудовищный, – проговорила она и хихикнула. – Не хочешь выпить со мной? Отпраздновать. Пожалуй, я уже начала немного в баре, но ты можешь наверстать упущенное.

Боже, вот оно: одна из моих старых фантазий еще с тех времен, когда я только решил стать адвокатом, воплотилась в жизнь. Прошлая версия меня, та, что устраивала вечеринки и никогда не ходила на свидания – только случайные интрижки, – приняла бы предложение этой женщины не задумываясь. Черт возьми, да я бы сам предложил ей это.

А сейчас…

Я улыбнулся.

– Нет, спасибо. Я с… кое с кем.

– Кое с кем? – переспросила женщина. – С девушкой?

Я примерил это определение.

«Дарлин – моя девушка».

Не подходило. Одно провальное свидание и несколько поцелуев не делали ее моей девушкой. Мы даже не спали с ней, однако я чувствовал, что она была ближе любой женщины в мире, а глубина моих чувств к ней пугала. Но она не являлась моей девушкой. Это слово, с одной стороны, было слишком емким, но с другой – недостаточным.

– Дарлин особенная, – сказал я.

– О мой бог, ни слова больше, – воскликнула женщина. – Я надеялась, что увидела тебя первой, но то, как изменилось твое лицо от одного упоминания ее имени… – Она покачала головой с разочарованным вздохом. – Я опоздала.

Она поправила сумочку на плече и позволила дверям закрыться, подарив мне на прощание понимающую ухмылку и взмах пальцами.

Серебристая дверь закрылась, оставляя меня один на один с моим отражением. С размытым уставшим лицом и улыбкой, о которой я даже не подозревал.

Я планировал вернуться домой на автобусе утром, если вдруг тест задержится, но стоило мне зайти в номер в отеле, и я сорвался. Уставший мозг взывал ко сну, а сердце требовало немедленного возвращения к Оливии и Дарлин на ближайшем автобусе.

Я взял телефон и набрал Дарлин.

– Привет, – тихо ответила она. – Сдал?

– Да, сдал. – Я не звонил ни ей, ни Джексону, пока был в Сакраменто, стараясь не отвлекаться. Эти два слова показали мне, как я соскучился.

– Как думаешь все прошло? – спросила она.

– Я сделал все, что от меня зависело. – Я вздохнул и откинулся на подушки, и часть давления постепенно отступила. – Я сделал все возможное ради Оливии. И ради тебя. Ради нас. Независимо от того, что произойдет после слушания в пятницу.

– Ох, Сойер, – сказала она дрожащим голосом. – Я так горжусь тобой. И знаю того, кто тоже гордится тобой. Хочешь поздороваться с Оливией?

Я резко сел.

– Она там? Где вы?

– Я у тебя дома. Мы здесь с Оливией последние пару дней. И с Эбботами.

– У меня дома? – Я покачал головой. – Но… почему? Что случилось?

– Оливия сильно соскучилась по тебе. Дома, рядом со мной, она немного успокоилась, – объяснила Дарлин. – Это удивительно, но этому маленькому человеку нравится быть рядом со мной. Это… большая честь для меня, если это имеет какой-то смысл.

На мгновение я сжал челюсти, едва ли не заскрипев зубами.

– Конечно это имеет смысл, – прохрипел я. – Но… Эбботы. Они там?

– Им приходится ютиться на диване, и эта леди, Джилл, из службы защиты, периодически заходит, чтобы убедиться, что все в порядке. Надеюсь, ты не против.

– Я… не знаю, что и думать, – ответил я. – Но мне кажется, что это хорошо. Ведь так? – Внезапный, искренний смех счастья вырвался из меня. – Святые небеса, Дарлин, что ты сделала?

Она рассмеялась в ответ.

– Я не знаю, Сойер, просто изо всех пыталась сохранять позитивный настрой в этой ситуации. Потому что Вселенная все слышит.

– И ответит тем же, – пробормотал я. – Однажды я слышал это от Джексона. Или, может, от Генриетты.

– Да. На днях он сказал мне то же самое, и я думаю, что он прав. – Дарлин вздохнула, а когда снова заговорила, ее голос был веселым и громким. – Оливия хочет поздороваться с тобой.

– Давай, – сказал я и услышал, как Дарлин зовет Ливви.

– Хочешь сказать папочке привет?

В трубке раздалось шипение, а затем я услышал тихое дыхание. И я так ясно представил эту картину: Дарлин протягивает телефон моей маленькой девочке, которая не совсем понимает, что делать.

– Эй, детка, – сказал я. – Это папочка.

– Папочка? – повторила Оливия, и мое чертово сердце треснуло пополам. – Где папочка?

– Я здесь, милая, и скоро приеду домой.

Оливия пробормотала что-то неразборчивое. Самое главное, что она была в порядке. Счастливая и невредимая.

– Скажи папочке «люблю», – услышал я Дарлин. – И скажи «скоро увидимся».

– Лю-лю, папочка, – повторила Оливия, а затем снова раздалось дыхание и детский лепет. Дарлин забрала у нее телефон и заговорила:

– Мы еще не совсем разобрались, что такое телефон, но она тебя услышала, – сообщила мне Дарлин. – Она вернулась к своей игре с кубиками. А Элис и Джеральд просят передать, что, они надеются, экзамен прошел хорошо. Они…

– Дарлин?

– Да?

Слова рвались из моего сердца, скреблись, неуклюже карабкаясь по горлу, где и застряли.

– Я… я… боже… у меня нет слов.

– Я тоже ненавижу телефоны, а ты? – выдала Дарлин и тяжело вздохнула. – Отстой. Они даже детям не нравятся. Возвращайся домой, Сойер. Завтра? Автобус прибывает в восемь?

– Да, – подтвердил я, кивнув головой. – Да. В восемь.

– Хорошо, а теперь поспи немного. До встречи, юрист-моралист.

– До встречи, Дарлин.

«Мое торнадо».

Я отключился и еще долго просидел с телефоном на коленях. Она вскружила голову мне, потом Оливии, Джексону, а теперь и Эбботам. И теперь, благодаря ей, у меня появился шанс.

Я заказал ужин в номер, а в девять часов уже отправился спать. Сон был почти таким же крепким, как и в объятиях Дарлин, в ее постели.

Почти.

Полуторачасовая езда на автобусе перенесла меня из предрассветной темноты навстречу восходящему солнцу. Я сошел на вокзале и увидел Дарлин, которая, как и обещала, стояла возле белого столба. Рядом с ней стояли Эбботы, немного напряженные, но с надеждой во взгляде. Оливия сидела на руках у Дарлин и, заметив меня, начала проситься вниз.

Я поставил сумку, стараясь не разрыдаться словно младенец перед богами и всеми остальными людьми, пока Оливия перебирала своими маленькими ножками так быстро, как могла. Я подхватил ее и крепко прижал к себе, зарываясь лицом в волосы.

– Привет, милая, – прошептал я. – Я вернулся.

– Папочка велнусся! – воскликнула она и задрыгалась в моих объятиях. Она отстранилась, изучая меня своими ясными голубыми глазами. – Лю-лю, папочка, – почти торжественно сказала она, и я почувствовал, как мое долгое отсутствие озадачило ее.

– Я тоже люблю тебя, Ливви. – Я снова обнял ее, пока Дарлин ковыляла в нашу сторону, опираясь на костыль. На ней был тот уродливый старый свитер, который я так любил. Потому что я любил ее.

«Боже, я люблю…»

Присоединившись к нам, Дарлин светилась от счастья.

– С возвращением, герой-победитель, – поприветствовала она меня. – Мы скучали, не так ли, Ливви? – Она погладила мою дочь ладонью, а потом подняла глаза на меня. – Я скучала по тебе. Сильно. Сойер…

– Я люблю тебя, – выпалил я, все еще держа Оливию одной рукой, и наклонился, чтобы нежно поцеловать Дарлин. – Я люблю тебя, Дарлин. Что бы ни случилось дальше, я абсолютно в этом уверен.

Она в шоке уставилась на меня, а затем засветилась еще ярче, ослепляя меня своей красотой.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала она, целуя меня в ответ. – Очень. Что бы ни случилось дальше, я всегда буду любить тебя. – И она повернулась к Оливии. – И тебя тоже, милая горошинка. Я люблю тебя, Ливви.

Я крепко обнял их обеих, и предательская слеза скатилась у меня по щеке. Сквозь затуманенное зрение я увидел Эбботов, стоящих перед столбом, сцепив руки. Они улыбались.

* * *

– Всем встать.

Зал суда поднялся на ноги, когда вошел судья Чен и занял свое место.

Сердце бешено заколотилось, и Джексон незаметно схватил меня за руку под столом, пытаясь успокоить. Я оглянулся на Дарлин. Она неуверенно улыбалась, но все же нашла в себе силы и показала два больших пальца вверх, и этот скромный жест отозвался теплом в груди. Затем судья откашлялся, и меня снова сковал страх.

– На этом слушании по вопросу об опеке и установлении отцовства по делу несовершеннолетней Оливии Эббот секретарь суда зачитает результаты ДНК-теста, полученные на прошлом слушании, которое было отложено.

Он кивнул, и секретарь начала вставать с места.

Мистер Голлуэй, сидевший рядом со своими клиентами на другой стороне зала суда, вскочил на ноги первым.

– Ваша честь, прежде чем мы начнем, Эбботы попросили меня зачитать заявление суду.

Судья Чен нахмурился, взглянув на него поверх очков.

– Надеюсь, это не приведет к очередной судебной задержке, мистер Голлуэй?

– Нет, Ваша честь.

Я подтолкнул Джексона плечом, но тот лишь пожал плечами.

– Хорошо, – сказал судья. – Приступайте.

Голлуэй прочистил горло и принялся за чтение.

– Мои клиенты, Джеральд и Элис Эббот, настоящим хотят отозвать свое ходатайство об опеке над Оливией Эббот. Этим заявлением они прекращают действие заявления и требуют, чтобы результаты теста на отцовство оставались запечатанными на неопределенный срок и/или были уничтожены. Кроме того, они, как родители умершей Молли Эббот, добровольно вписывают в свидетельство о рождении Сойера Хааса, признавая его единственным опекуном Оливии Эббот, как того требует закон.

На меня словно обрушилась лавина. Едва я осознал первое предложение, прочитанное Голлуэйем, как он принялся за следующее. Ошеломленный, я взглянул на Джексона, который изо всех сил старался не вскочить с места. Повернулся к Дарлин, сидевшей рядом с Генриеттой. Ее ладони были прижаты ко рту, слезы текли по щекам. Наконец мой взор привлекли Эбботы. Доброе лицо Элис было залито слезами, а Джеральд плотно сжимал губы. Они крепко держались за руки на столе.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, не совсем уверенный в том, что именно из этого выйдет, но Голлуэй продолжал читать:

– Эбботы также выразили желание выплачивать алименты на ребенка в размере пяти тысяч долларов в месяц до тех пор, пока не станут известны результаты экзаменов мистера Сойера Хааса и не будет обеспечено его трудоустройство. Эта поддержка предоставляется без каких-либо оговорок и условий. – Голлуэй посмотрел на меня и улыбнулся. – На этом все.

Судья нахмурился.

– Осознают ли ваши клиенты, мистер Голлуэй, что отказ от всех притязаний на опекунство – постоянное и частичное – означает, что любое посещение или контакт с Оливией Эббот остается исключительно на усмотрение мистера Хааса?

– Полностью осознают, Ваша честь. Но они надеются, что мистер Хаас учтет их веру в то, что он является настоящим отцом Оливии, и что он готов предпринять шаги, которые окажутся лучшими для всех сторон.

Я снова подтолкнул Джексона, который не нуждался в подсказках. Он вскочил на ноги.

– Он сделает это, Ваша честь, – сказал Джексон, и я немного удивился взволнованному тону друга. – В глазах закона решение судьи имеет больший вес, чем слова человека, но в данной ситуации я уверен, что честь и долг этого человека перед дочерью гораздо важнее любого решения… или анализа крови. – Он повернулся к Эбботам. – И лично от меня, спасибо вам. Большое спасибо от его и моего имени.

– И от меня тоже, – тихо сказала Дарлин со своего места.

– Аминь, – взмолилась Генриетта, будто мы были в церкви.

Судья тяжело вздохнул, но на его губах промелькнула тень улыбки.

– Что ж, это самое нестандартное слушание по делу об опеке, на котором я когда-либо председательствовал, но раз Эбботы отзывают свое ходатайство, у меня нет причин отказать в их просьбе. Результаты теста на отцовство будут уничтожены, и, мистер Хаас, вы вправе подать добровольное заявление на признание отцовства. Дело закрыто.

Он ударил молотком, и звук был похож на хлопок двери, которая захлопнулась перед ужасным будущим и открылась в настоящее. Я стоял на дрожащих ногах, когда ко мне подошли Эбботы.

– Я… не знаю, что сказать, – прохрипел я. – Спасибо кажется мне недостаточно сильным словом.

Элис протянула руку и легонько коснулась моей щеки.

– Оливия любит тебя больше, и больше всего на свете мы желаем ей именно этого. Мы хотим, чтобы она была счастлива. А без тебя это было бы невозможно.

Я кивнул, стиснув зубы.

– Я люблю ее. Невероятно сильно. И обещаю, что буду рядом с ней до конца своих дней.

– Мы завершили покупку квартиры у побережья, – сообщил Джеральд охрипшим голосом. – Там есть свободная комната, где она сможет оставаться. Когда будет навещать бабушку с дедушкой?

Последнее предложение больше походило на вопрос, и я немедленно захотел стереть все сомнения в их головах.

– Только убедитесь, что в комнате есть кубики. Вы же знаете, как она их обожает.

Джеральд замер на мгновение, задержав на мне взгляд, и разразился смехом. Он пожал мне руку, а затем притянул к себе и крепко обнял. Элис присоединилась, и я вдруг ощутил, как огромное пустое пространство в моей жизни, – о существовании которого я даже не подозревал, – заполняется всем, чего я когда-либо хотел.

Мой взгляд нашел заплаканную Дарлин, стоявшую позади Элис, и она снова показала мне два больших пальца.

«Она – все, что я когда-либо хотел».

Я махнул ей рукой, и она тут же медленно захромала в нашу сторону. Джексон оказался быстрее. Он подхватил ее на руки и понес к нашей маленькой группе. К нашей семье. И последняя деталь встала на место.

Глава 28. Дарлин

Мы забрали Оливию у Елены, а затем она с детьми, Джексон и Генриетта, Эбботы, Сойер и я отправились на поздний завтрак в «Нопу». Оливия визжала от смеха, когда ее передавали из рук в руки, чтобы как-то занять, пока нашу гигантскую группу рассаживали за столик.

– Надеюсь, нам не достанется тот же официант, что и на первом свидании, – сказала я Сойеру. – Он сойдет с ума, пытаясь понять, как мы сразу перешли к семейке Партриджей.

Сойер улыбнулся, но в его взгляде было что-то темное, когда он смотрел на меня. Он наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку, и прошептал на ухо:

– Мне нужно остаться с тобой наедине. Срочно.

Меня охватила волна жара, и я крепче сжала его руку.

– Мне тоже, – ответила я. – Как думаешь, они заметят, если мы улизнем?

– Не меня, – начал Сойер. – но тебя наверняка заметят.

– Это мило, но…

Сойер заставил меня замолчать поцелуем, который отозвался теплом внутри. Я поцеловала его в ответ так сильно, насколько это позволяли правила приличия в ресторане, а затем стукнула по руке.

– Ты не можешь так целовать меня на публике, – поддразнила я. – Забыл? Я стараюсь держаться подальше от веществ, изменяющих сознание.

Он усмехнулся, но в течение всего обеда – когда мы все сидели за невероятно длинным столом – наши глаза постоянно находили друг друга, а руки были сцеплены под столом. Скорее для того, чтобы удержаться от взаимных ласк, хотя я жаждала прикоснуться к нему, а он хотел дотронуться до меня.

Я окинула взглядом присутствующих, всех, кого мы так любили, и задумалась о будущем.

«Боже, это происходит. Все это…»

Джексон заметил, что я тайком вытираю глаза салфеткой, и наклонился.

– Вселенная услышала, – сказал он, – а потом ответила.

– Это большой успех, – засмеялась я. – Огромный.

– Она слышит тебя, Дар, – продолжил он. – Что ты сделала? С Эбботами? Ты спасла его.

Я покачала головой.

– Не-е-ет… И их просто нужно было немного подтолкнуть.

– И ты дала им нужный толчок. – Он указал взглядом на Сойера, который оживленно обсуждал бывшую работу Джеральда в крупной бухгалтерской фирме. – Мы могли оказаться в океане боли, если бы не ты.

– Это слишком большая честь для меня, – прошептала я. – Но то, что происходит сейчас? Это хорошее чувство. Лучшее.

«И я хочу, чтобы оно длилось вечно».

Мы ели и разговаривали, после чего попрощались со всеми. Сойер договорился увидеться с Эбботами в субботу и провести время с Оливией в парке.

– Это наша субботняя традиция, – сказал Сойер.

– Мы придем, – улыбнулась Элис и крепко обняла меня. – А ты придешь, дорогая?

– Ни за что не пропущу такой день.

Мы попрощались и отправились домой вместе с Еленой, ее детьми и Смитами, которые остались, чтобы поиграть с Оливией и поболтать. Голод в глазах Сойера никуда не делся, когда мы встретились взглядами, и он потянул меня в короткий коридор между гостиной и спальнями.

Поцелуй посылал электрические разряды, и мне пришлось ухватиться за его рубашку, чтобы сохранить равновесие. Желание быть с ним отзывалось физической болью во всем теле, но я задержала дыхание и мягко оттолкнула его.

– Если Генриетта застукает, у нас будут большие проблемы, – предупредила я.

– Как только все уйдут, – прошептал Сойер, притягивая меня снова, – ты будешь моей.

– Я хочу этого, – сказала я. – Невероятно сильно, но… мне нужно ненадолго уйти.

Сойер нахмурился.

– Уйти? Куда?

Я опустила взгляд на его рубашку и расправила складку, которую оставила, сжимая ткань во время нашего поцелуя.

– У меня собрание АН. Я обязана ходить на них каждый понедельник, среду и пятницу.

Было по-прежнему немного странно произносить это вслух, но я набралась храбрости и приподняла голову, встретившись с ним взглядом. Дыхание перехватило, когда я увидела, что Сойер смотрит на меня с такой мощной смесью любви и гордости, и слезы навернулись у меня на глазах.

«Принятие, – подумала я. – Это и есть любовь».

– Черт возьми, Сойер, я и так выплакала все слезы из-за тебя сегодня.

Он улыбнулся и нежно провел пальцем по моей щеке.

– Иди на свое собрание, – сказал он, прикоснувшись своими губами моих. – Я буду здесь для тебя, когда ты вернешься.

Я прижалась к его ладони.

– Можешь не верить, но это самая сексуальная вещь, которую я когда-либо слышала.

Он засмеялся и снова поцеловал меня.

– Думаю, я способен на большее… ночью.

* * *

На собрании я все рассказала группе. С радостью в сердце я наблюдала за тем, как лица присутствующих, уставших не от недостатка сна – а от борьбы с самими собой, – наполняла надежда.

После моего выступления, когда я договаривалась о встрече с некоторыми ребятами на следующей неделе, ко мне подошла Анджела, директор программы.

– Замечательная речь сегодня, Дарлин, – сказала она.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Было приятно сказать это. Но мне не хватает Макса. Кстати, есть какие-то новости о новом спонсоре для меня?

– Я разговаривала с Максом по телефону на днях, – сообщила она. – И мы считаем, что, учитывая два года трезвости и твою потрясающую работу над собой, ты будешь идеальным кандидатом на роль спонсора.

Я прищурилась.

– Повтори, пожалуйста. Вы хотите, чтобы я стала спонсором?

– Тебе все равно придется посещать собрания, но теперь ты будешь поддерживать кого-то другого, – она ласково улыбнулась. – Как думаешь? Ты готова?

Я попыталась представить себе это. Я – спонсор, помогающий кому-то еще. Та, кого зовут на помощь, а не наоборот.

– Да, – уверенно ответила я. – Я с удовольствием помогу. Во всяком случае, постараюсь.

* * *

Теплота, щекочущая живот, разгоралась все сильнее по мере приближения к дому, где меня ждал Сойер, который не покидал моих мыслей.

Прокравшись мимо его квартиры, я поднялась к себе, чтобы принять душ. Из-за сломанной ноги это заняло у меня целую вечность, потому что двигаться приходилось очень медленно. Отек спал, синяк из фиолетового превратился в уродливый желто-зеленый, но это все равно выглядело некрасиво.

– Выкуси, нога, – пробормотала, надевая трусики, шорты для сна и футболку без бюстгальтера. – Если все пойдет по плану, эта ночка окажется тяжелой для тебя, – и нервно хихикнула.

Я никогда раньше так не нервничала. И никогда не ждала близости с таким нетерпением.

– Я люблю его, – сказала своему отражению. – Это все меняет.

Казалось безумием разговаривать с собой в пустой студии, но я так нервничала, что слова всплывали в моем разуме и выскакивали изо рта прежде, чем я успевала их остановить.

– О да, это сексуально, – проворчала я, когда надела на ногу огромный ботинок, а затем сделала глубокий вдох и направилась вниз.

Я тихонько постучала в дверь и услышала взволнованный голосок Оливии по ту сторону. Сойер с усмешкой на губах открыл дверь, выглядя чертовски сексуально в своих пижамных штанах и футболке с V-образным вырезом.

– Родительство, – проговорил он. – Главный разрушитель всех планов. – И его глаза смягчились, когда он осмотрел меня. – Господи, ты прекрасна.

Его руки скользнули ко мне, и он зарылся руками в мои волосы и глубоко, настойчиво поцеловал с явным намеком на продолжение. Я растворилась в его поцелуе, пока меня не заметила Оливия, окруженная кубиками.

– Дали-ин!

– Продолжение следует, – улыбнулась я Сойеру.

Мы собирали кубики, валялись на полу с Оливией между нами. Я не могла оторвать глаз от его улыбки, слушала его легкий смех, необремененный заботами. Теперь она была его, и радость от этого практически лучилась светом с поверхности его кожи.

Когда Оливия начала капризничать, Сойер отвел ее в комнату, чтобы почитать ей сказку и уложить спать. Нервозность давно исчезла, оставив после себя приятное пьянящее предвкушение.

Сойер вышел из комнаты Ливви и улыбнулся мне с другого конца гостиной, где я сидела на диване, положив нога на ногу, и листала выпуск «Юридического Вестника Гарварда», который нашла на столе.

– Она заснула. Наконец-то.

Я помахала ему журналом.

– Вы переосмыслили фактическую причинно-следственную связь в гражданском праве? Потому что, согласно этой статье, вам действительно нужно это сделать.

Он улыбнулся и сел рядом со мной на диван.

– Я буду иметь это в виду. Как прошло собрание?

– Хорошо. На самом деле очень хорошо, – поведала я. – Они хотят сделать меня спонсором, но я не уверена…

– Я уверен, – перебил он. – Тебе следует согласиться. У тебя прекрасно получится.

– Думаешь?

– Ты спасла мне жизнь, Дарлин. Больше, чем один раз.

Сойер наклонился и поцеловал меня. Сладким, глубоким поцелуем, не требующим ничего взамен. Но он пробудил во мне голод, и я поцеловала его в ответ, ощущая волну предвкушения, что пронеслась по позвоночнику.

– Сойер, – выдохнула я.

Он кивнул, и темная пелена желания затуманила его взгляд. Я поцеловала его снова, впуская его в свой рот и переплетаясь с ним языками. Мы упали на диван, блуждая руками по телам друг друга, пока я не застонала, когда его рука наша мою грудь под футболкой.

– Думаю, нам стоит переместиться в спальню, – сказал Сойер хриплым от возбуждения голосом. – Я умру, черт возьми, если она сейчас проснется.

Сойер встал и аккуратно подхватил меня на руки. Он осторожно маневрировал по коридору, следя за тем, чтобы не врезаться в стену моим ботинком.

– Очень сексуальная обувь, – буркнула я.

– Мне нравится твоя сексуальная обувь, – ответил Сойер. – Я люблю тебя, Дарлин. Всю тебя.

– Я тоже тебя люблю, Сойер, – говорила, целуя его между каждым словом. – Все кажется таким… настоящим. Так не похоже на то, что я чувствовала раньше. И это сводит меня с ума.

– Меня тоже. – Он прижался к моим губам, зарываясь руками в волосы и наклоняя голову так, чтобы я могла глубже принять его в себя. – Я до сумасшествия хочу тебя, – прошептал он. – Но твоя нога… Я не хочу сделать тебе больно.

– Не сделаешь или… боже, мне все равно. Прикоснись ко мне, Сойер. Пожалуйста…

Большего ему и не требовалось. Он снова поцеловал меня, его язык скользнул в мой рот, а руки сжались в моих волосах. Я в полной мере ощутила его вкус, теплую влажность языка, острый прикус зубов и посасывание губ. А потом сладость его дыхания вдохнула в меня жизнь, реанимируя, и я словно ожила. Ощутила себя живее, чем когда-либо прежде. Мои руки обвились вокруг его шеи, и я поцеловала его в ответ, касаясь и притягивая ближе к себе.

– Сойер. – Я обняла ладонями его лицо, а затем провела пальцами по волосам. – Это происходит?

Он кивнул, тяжело дыша, и снова втянул меня в поцелуй, словно паузы причиняли ему боль.

– Ты нужна мне, – шептал он мне в губы, целуя после каждого слова. – Я хотел тебя… так долго…

– Правда?

Он отстранился, посмотрев на меня потемневшими глазами, полными желания и нежного благоговения.

– Разве ты нет?

Я кивнула, взяла его за руку и поднесла к своей щеке.

– Ни один мужчина никогда не смотрел на меня так, как ты сейчас.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Да, хорошо. Я первый, кто увидел тебя, Дарлин. – И серьезность этих слов, его взгляд заставили мое сердце подпрыгнуть в груди. – Я первый, кто обладает тобой. Каждой частью тебя. Такой, какая ты есть. А ты такая чертовски красивая.

Его глаза блестели в полумраке, а мои затуманились и наполнились слезами.

– Сойер…

– Я рад, что стал первым, Дарлин, – прошептал он. – Я. И никто другой.

Я кивнула, едва дыша.

– Никто другой, – повторила шепотом. – Мне больше никто не нужен, Сойер. Только ты.

На мгновение его челюсть сжалась, и он обхватил мое лицо руками и поцеловал меня, запуская язык в рот.

– Ты моя. Позволь мне обладать тобой.

Боже, собственничество в его голосе, животный голод во взгляде. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой желанной, во всех смыслах.

– Да, – произнесла я охрипшим голосом. – Сойер…

Его губы были всем для меня: экстаз вкусов и ощущений. Кроме них не существовало ничего в целом мире. Его руки соскользнули с моего лица, нуждаясь в моем теле. Он снял с меня футболку, и волосы рассыпались по плечам, скрывая обнаженную грудь.

– Прекрасно, – сказал он, поцелуями двигаясь по шее и обхватывая своими руками мою маленькую грудь. – Так красиво.

Грудь идеально помещалась в его ладонях, и мои глаза закатились от наслаждения, когда его рот накрыл сосок, посасывая и дразня. Его волосы на моей обнаженной коже вызвали дрожь, и я запустила пальцы в его белокурую макушку. Его язык скользнул по другому соску, и разряды электрического тока прокатились по моей груди, спине, вдоль позвоночника.

Я стащила с него футболку, когда он отстранился, и уставилась на его тело.

– Боже, Сойер. – Я проследила кончиками пальцев по гладкой коже его груди и ниже, по крепким мышцам пресса. – Ты не терял время зря в спортивном зале Гастингса.

Не дожидаясь ответа, я взяла в рот один сосок, покусывая и покусывая, наслаждаясь возбуждающей мелодией мужских стонов, пока мои руки скользили вверх и вниз по твердым мышцам его спины.

Я проложила дорожку из поцелуев по его груди, к шее, чтобы вернуться к губам.

– Я одержима твоими губами, – произнесла я, нежно прикусывая его нижнюю губу.

– Дарлин. – Его голос от желания стал грубым. – Повернись. Я хочу целовать тебя везде.

В его голосе я услышала сдержанность. Если бы не моя нога, он уже давно поставил бы меня в нужное положение, и я бы позволила ему, позволила бы его рукам лепить из моего тела все, что он хотел.

Я повернулась, и Сойер сел на край кровати и усадил меня к себе на колени, прижимаясь своей грудью к моей спине. Я ахнула, почувствовав влажный и мягкий поцелуй на своей шее. Его дыхание обжигало, и я не могла сдержать стонов, которые вырывались из моей груди, пока он ласкал и целовал меня, заставляя извиваться на его коленях.

– Сойер… – Я откинула голову назад. – Что ты творишь со мной?

– Исследую.

– Боже…

Это был не просто секс или похоть. Он касался меня, пробовал на вкус, изучал мое тело. Сойер знал меня – мое сердце, которое билось ради него, мою душу, которая понимала его, – и теперь он хотел познать мое тело. В прошлом я первым делом всегда занималась сексом, даже не думая, что мужчина может захотеть от меня чего-то большего, может, не сразу. Сойер же получил это последним, и каждое его прикосновение, поцелуй и отчаянный стон были завершением нас, а не началом.

– Боже, прямо здесь, – прошептал он, скользя влажным языком между моих лопаток, одновременно сжимая мою грудь до тех пор, пока я не потеряла рассудок. – Я мечтал поцеловать тебя сюда.

– Да? – выдохнула я. Я вжималась в его бедра своей попой, мое тело дрожало, ощущая каждое прикосновение своими сильными мышцами танцовщицы, стараясь оказаться сразу и везде – у него на коленях, в его руках и на его губах.

– Да, черт возьми, – прорычал он, и все вокруг натянулось: его руки сжались сильнее на моей груди, а зубы прикусывали нежную кожу. – Я хочу тебя. Сейчас. Ты готова ко мне?

Я беззвучно кивнула и подавила крик, когда его рука скользнула вниз, ниже пупка, а затем проникла в трусики. Его пальцы нашли меня, медленно поглаживая по кругу. Я ахнула и выгнулась навстречу его руке, и он вошел в меня, двумя пальцами проникая внутрь.

– Господи, Дарлин, – прошипел он, кусая кожу на моей спине. Мои бедра извивались в его руках, снова и снова. – Такая мокрая. Я хочу, чтобы ты кончила…

Сойер убрал руку, и я всхлипнула от внезапного чувства пустоты внутри. Он приподнял меня и стянул трусики, стараясь не прикасаться к моей поврежденной ступне. Осторожно уложил меня на кровать и совсем не осторожно опустился вниз между моих бедер. Жадно.

– О, боже, – воскликнула я, схватившись одной рукой за его волосы, а другой держась за изголовье кровати, пока его язык кружил, погружаясь в меня, а его стоны посылали вибрацию по всему телу. Покачивая бедрами, я сжала его мягкие волосы в кулак и сильнее прижала к себе, разводя ноги шире.

– Да, да, да…

Слова вырывались из меня сперва шипящим шепотом, негромкими стонами, а после криком. Мне пришлось прикусить губу, когда меня накрыло волной экстаза, и я на мгновение потерялась в собственном сознании. Я чувствовала одну обжигающе прекрасную агонию и рот Сойера, его язык и губы, руку на моем бедре, сжимающую и прижимающую меня сильнее к себе. И он не останавливался, пока крики не заполнили комнату и не перешли в хныканье, когда меня накрыло волной оргазма.

Я привалилась спиной к изголовью кровати, пока потоки первого оргазма проносились сквозь меня. Мои ноги не слушались. Руки безвольно лежали по бокам, голова запрокинулась назад.

Сойер вытер подбородок тыльной стороной ладони и пополз вдоль моего тела.

– Я еще не закончил с тобой, – прорычал он мне на ухо, а затем куснул за шею, посылая по телу волну электрических разрядов. Желание обладать им – ощущать его всего, обнаженного, внутри меня – пронизывало каждую клеточку моего тела.

Я потянулась, чтобы ухватиться за шнурок на его штанах, когда мой рот врезался в его. Я крепко прижалась к его губам в поцелуе, сталкиваясь зубами и языком, который исследовал каждый дюйм его сочного рта, только что познавшего меня. Моя рука скользнула внутрь его штанов, чтобы найти большой и твердый член.

– О мой бог, – прошептала ему в рот, поглаживая его. – Это. Ты… ты нужен мне.

Он кивнул и наклонился к тумбочке у кровати.

Я отодвинулась, чтобы в полной мере насладиться тем, как Сойер сперва снимает штаны, а затем и боксеры. Очередная волна жара прокатилась у меня между ног от великолепного вида его наготы: четко очерченные руки, широкая грудь, крепкий пресс под гладкой загорелой кожей, соблазнительная дорожка, ведущая к чистой мужской красоте. Моя рука потянулась к влажному желанию, отчаянно нуждаясь в прикосновениях, пока он надевал презерватив.

– Да, – прошептала я, когда Сойер склонился надо мной, целуя и слегка приподнимая так, чтобы пристроить меня на своих коленях. Я на мгновение опустилась на его бедра, прижавшись спиной к изголовью кровати, и Сойер оказался передо мной. Его красивые темные глаза были полны жесткого желания и благоговения, нежной заботы и горячей потребности одновременно.

– Я не хочу причинить тебе боль, – повторил он мягким голосом. – Но Дарлин…

– Не причинишь, – ответила я. – И мне в любом случае все равно. Ты нужен мне. Боже, Сойер, пожалуйста. Пожалуйста…

Я прижалась к нему, и его губы встретились с моими, когда он приподнял меня и погрузился внутрь.

– Ох-х, господи, – прошипела я, когда его большое, мощное давление заполнило меня, растягивая.

– Черт возьми, – простонал он, прижавшись лбом к моему. – Ты чувствуешь… черт, ты такая прекрасная… чувствуешься так хорошо…

– Идеально, – прошептала я, и слезы жгли мне глаза. – Это идеально.

Сойер поднял голову, чтобы взглянуть на меня в полумраке комнаты, и в его взгляде я увидела все то, что когда-либо хотела видеть в мужчине, смотрящем на меня.

Мгновение покоя пленило нас, завладело нами, а затем потребность в телах друг друга стала ненасытной и больше не могла ждать ни секунды. Его руки на моих бедрах сжались сильнее, приподнимая и снова опуская на себя. Я обхватила его руками и ногами и поцеловала, когда его тяжесть вошла в меня, затронув глубокую часть моего нутра. Я подмахивала бедрами, заставляя его проникать как можно глубже, чтобы каждый толчок ощущался сильнее.

Поцелуи стали невозможны, и Сойер потянулся надо мной и обеими руками ухватился за изголовье кровати, заключая меня в кокон своих объятий. Я тоже потянулась вверх и подалась бедрами ему навстречу, встречая каждый его толчок. Моя мягкая грудь терлась о его твердые мышцы. Давление внутри нарастало и стягивалось, закручиваясь в нечто на грани взрыва. Я не могла насытиться им. Запах его разгоряченного тела, вкус поцелуя, когда наши рты неистово сталкивались друг с другом, ощущение его сильного тела, прижимающего меня к кровати.

– Еще, – прошептала я. – Сойер… Я хочу еще. – Я едва могла говорить, не понимала слов, слетающих с моих губ. – Возьми меня…

И хотя это казалось мне невозможным, но бедра Сойера задвигались еще быстрее, толчки стали сильнее после моих слов. Протянув руку вниз, он подхватил меня под колено, аккуратно удерживая поврежденную ногу, с каждым толчком погружаясь еще глубже.

Я с трудом сдерживалась, когда тугая спираль, которую он баловал, ласкал, трогал и уговаривал внутри меня, разлетелась на части. Все мое тело напряглось: я выгнулась дугой, раскрываясь навстречу мужчине, и крик сорвался с моих губ, когда волна сильнейшего оргазма распространилась по всему телу.

– Да, – прорычал Сойер, его толки замедлились, но теперь они стали жестче и глубже. – Кончи для меня, Дарлин. Вот так… Господи, как же ты прекрасна.

В своем упоительном бреду я поняла, что сейчас он испытает свой первый оргазм за почти год.

«Он ждал меня».

Я благоговейно обхватила его лицо своими руками, даря ему поцелуй.

– Теперь ты, – прошептала ему в губы. – Кончи для меня, Сойер. В меня.

Я почувствовала, как напряглось его тело, как напряглась каждая натянутая мышца. Его бедра упирались в мои, он был так глубоко. Я открылась навстречу его мощным толчкам, впиваясь ногтями в его задницу. Он опустил мою ноги на кровать, чтобы опереться на кровать, а другой рукой обхватил мое бедро, чтобы толкнуться в меня. Губами он нашел мою шею и укусил, балансируя на грани удовольствия и боли, и кончил в меня, внутрь меня, а звуки его освобождения обожгли дыханием мою кожу.

Я держала его, когда он дрожал в моих объятиях, запустив пальцы в его волосы, пока напряжение ослабевало в нем. Наши тела встречались и отдалялись, снова и снова, словно прилив, пока мы восстанавливали сбитое дыхание.

– Святые небеса, – пробормотал Сойер мне в шею.

– Я знаю, – ответила, играя с его волосами, пытаясь отойти от оргазма. – Ты чувствуешь это?

– Повсюду. Я чувствую тебя каждой клеточкой своего тела, – кивнул он у меня на плече.

Я обняла его крепче, его прекрасное разгоряченное тело с мягкой кожей поверх твердых мышц и силы, которую он так восхитительно обрушил на меня.

Через некоторое время Сойер поднял голову и посмотрел на меня пьяным от удовольствия взглядом и совершенно обессиленным. Я была уверена, что выглядела примерно так же: волосы спутаны, пряди спадают на лицо и разлетаются при дыхании. Сойер протянул руку и откинул их с моего лица.

– Дарлин…

Он искал слова, но не находил их.

– Просто поцелуй меня, – сказала я, и он поцеловал.

И в этом поцелуе он собрал все свои эмоции, излил все потерянные слова. Теперь у нас появились время и свобода быть счастливыми. Его сердце, которое он так долго держал взаперти, теперь принадлежало мне. Он дарил его мне каждым своим нежным взглядом, прикосновением и доверием, которое оказал мне, позволив забиться о его маленькой девочке.

В ответ я подарила ему всю себя без остатка, – не знала, как можно было отдать меньше. Я любила его каждой клеточкой своего тела, даже теми запятнанными частями, которые всегда будут нести бремя моего прошлого.

– Я люблю тебя, Сойер. – И погладила его по щеке. – И я никогда не перестану любить тебя.

– Я люблю тебя, – прошептал он в ответ. – Я люблю тебя, Дарлин. Боже, я люблю тебя. Не могу прекратить повторять эти слова. Этого кажется недостаточно.

Его глаза потемнели, были такими красивыми в полумраке комнаты, и мне нравилось, как я отражаюсь в них. И это была настоящая любовь, а не та, которую выдумывало мое одинокое сердце, чтобы хоть чем-то заполнить пустоту. И я была уверена, что это чувство останется со мной даже спустя много лет. Всегда.

Глава 29. Сойер

Я владел ею снова и снова.

Всю ночь мы занимались любовью, как ненасытные дикие животные. Мы останавливались, чтобы перевести дух: я приносил нам воды, мы немного болтали и много хихикали, но нередкие нежные касания рук Дарлин моих волос, мягкость ее кожи под моими ладонями разжигала страсть снова и снова. Искра вспыхивала, и мы сплетались в клубок, ее ногти впивались в мою спину, мои губы целовали ее повсюду. Я не мог насытиться прикосновениями к ее телу, сладкими стонами подо мной, когда она получала свое освобождение. Торжество наших побед продолжалось всю ночь и, наконец, прекратилось с первыми лучами солнца.

Каким-то чудом Оливия крепко проспала всю ночь.

Когда мы лежали в сонной утренней тишине, а мое тело было измученным и обессиленным, я услышал бормотание через радионяню, но она так и не проснулась.

– Обычно она просыпается один раз за ночь, – рассказал я. – Это впервые. Не говоря уже о том, – добавил с ухмылкой, – что ты была чертовски громкой. Вероятно, мы разбудили детей Елены.

Дарлин стукнула меня по руке. Она лежала, положив голову мне на грудь и перекинув свою ногу в ботинке через мое бедро.

– Это все твоя вина. – Она прижалась ко мне ближе. – Ты однажды сказал мне, что Оливия просыпается, потому что боится остаться одна. Может, она наконец чувствует, что напряжение спало, и теперь будет спокойно оставаться в своей кроватке.

– Может быть, – ответил я. – Но кое-что еще осталось. Последнее препятствие.

– Встреча с судьей Миллером?

Я кивнул.

– В понедельник. А я не написал ни слова.

– Ты волнуешься? – Дарлин уперлась подбородком мне в грудь.

– Я должен, но не знаю. Столько всего случилось, и я чувствую, что ко мне придут нужные слова.

– Придут. Я в этом уверена.

– Ну, им лучше бы поторопиться. Осталось всего два дня.

Монитор радионяни загорелся: Оливия начала просыпаться.

– Она такая милая по утрам, – сказала Дарлин.

– Я принесу ее.

– Позволь мне. – Дарлин остановила меня.

Она натянула нижнее белье и нашла на полу одну из моих рубашек, которая доходила ей до середины бедра и, казалось, удлиняла ноги. Ее волосы были взлохмачены, – мои пальцы зарывались в них на протяжении всей ночи, – а губы припухли от поцелуев.

– Ты такая сексуальная, – пробормотал я, пока она застегивала рубашку, оставив три верхние пуговки расстегнутыми.

Она усмехнулась.

– Ты говоришь так только потому, что мы занимались сексом шесть часов подряд.

– Не думаю, что это субъективно. Но я готов потратить больше времени. Просто чтобы убедиться.

Она засмеялась и, похрамывая, ушла в комнату Оливии. Я натянул боксеры и сел у изголовья кровати, слушая, как из монитора доносится детское «Дали-ин» и как Дарлин отвечает ей ласковым голосом, подражая разным звукам, чтобы рассмешить ее.

Дарлин вернулась в спальню с Оливией на руках. Моя маленькая девочка потирала сонные глазки, накручивая на пальчик локон Дарлин.

– Посмотри, кто проснулся. – Дарлин легонько качнула Ливви на руках. – Скажи «доброе утро, папочка».

– Папочка, – повторила Ливи, как вдруг ее внимание привлекло что-то за окном. – Тичка, тичка… – Она протянула руку.

И Дарлин подошла к окну.

– Что ты видишь? Птичку?

– Тичка.

Свет струился из окна на Дарлин, держащую моего ребенка, и я впитывал каждую деталь. Голубой цвет рубашки на фоне бледно-желтой пижамы Оливии; солнечный свет, отливавший золотом с оттенками красного от каштановых прядей Дарлин; голубые глаза Оливии, когда она указывала рукой на что-то, что было видно только им двоим.

Я видел только их, запечатлевал своими глазами, и моя фотографическая память улавливала все нюансы, сохраняя их навсегда.

* * *

В понедельник утром я приехал к судье Миллеру ровно в восемь часов. Роджер, естественно, был уже на месте.

– Как эссе? – спросил он, бросив на меня короткий взгляд.

– Никак, – ответил я.

Его глаза широко раскрылись от удивления, и еле заметная улыбка коснулась уголков губ.

– Что это значит?

«Это значит, что я невероятно рискую и, возможно, упускаю шанс оказаться на работе своей мечты».

– Увидим. – Я пожал плечами.

Роджер скрыл свою торжествующую улыбку, и его пальцы погладили гладкую папку, в которой, без сомнений, находилась его идеально составленная и дополненная комментариями работа.

Мои руки были пусты.

– Джентльмены, – подошел судья Миллер.

Мы прошли следом за ним в его кабинет и ждали, пока он сядет за свой стол.

– Присаживайтесь. Итак. Экзамен, – начал он без лишних предисловий. – Я знаю, что результаты объявят через несколько недель, но как вы себя оцениваете?

– Отлично, Ваша честь, – выпалил Роджер. – Я уверен на все сто.

– Мистер Хаас? – обратился судья ко мне.

– Не знаю, Ваша честь, – честно ответил я. – Я сделал все, что от меня зависело. И горжусь проделанной работой. – Я пожал плечами. – Больше мне нечего вам сказать.

Миллер кивнул.

– Разумеется. Ваши работы, пожалуйста.

Роджер оживился и передал судье папку, который бегло ее пролистал, а затем посмотрел на меня.

– Я не написал эссе.

– Ясно, – нахмурился судья Миллер.

Роджер рядом со мной заерзал на стуле, предвкушая свою победу.

– И по какой причине вы не смогли выполнить задание?

– Отчасти я не подготовлен, потому что оказался втянутым в битву за опеку над моей дочерью.

Судья откинулся на спинку стула.

– Вы выиграли?

– Да, – сообщил я. – Но я не должен был. Не на законных основаниях.

Слова, которые были стянуты в тугой узел и заперты в моем сердце, распутались. Наконец-то. Не на бумаге, написанные черным по белому, а в словах, сказанных одним человеком другому.

– Я выиграл опеку над своей дочерью, хотя формально она не является ей. Я не успел уложиться в предписанный законом срок, по истечению которого имел бы право вписать свое имя в свидетельство о рождении. И без моей крови в ее жилах я бы потерял ее из-за внезапно появившихся бабушки и дедушки, которые были готовы обеспечить ей безбедную жизнь.

Я чувствовал, как взгляд Роджера метался между мной и судьей, внимательно следил за тем, как мои слова влияют на него.

– Я действительно пытался написать что-нибудь, – добавил я. – О своей матери, которую убил пьяный водитель. Что хочу стать прокурором и выполнять свою работу лучше, чем тот, который пошел на сделку и выпустил убийцу на свободу. Он отпустил его, моя мать умерла, а семья раскололась на части. Мой отец, брат и я оказались оторванными друг от друга из-за одного алкоголика, по которому я судил обо всех других зависимых.

Судья Миллер сцепил пальцы рук, положив на них подбородок, и продолжил слушать меня.

– Я запоминал факты и цифры, статистику и показатели рецидивов, рисующие мрачную картину преступлений, совершенных на почве алкогольного или наркотического опьянения. Если бы я написал эссе, состоящее из одних цифр, вы бы отдали работу Роджеру. Но я встретил женщину, которая борется с той же самой зависимостью, что и мужчина, убивший мою мать. Единственная разница в том, что она никогда не сдавалась, даже когда в нее никто не верил. Когда я в нее не верил. Но эта женщина… она показала мне жизнь. Не законы и нормы, а то, что между ними.

Судья Миллер не отрывал от меня взгляда, и я подавил нервный вздох, пытаясь сохранить крохи профессионализма.

«Это жизнь. Порой она очень запутана».

– Я дал обещание бабушке и дедушке своей дочери, которое не было подкреплено законом, – продолжил я. – Они согласились, зная, что у них не будет никакой правовой защиты, если я откажусь от нее. Но они доверились мне, потому что Дарлин показала им – и мне заодно, – что на самом деле означает второй шанс. Благодаря ей у моей дочери появились дедушка с бабушкой. Семья. Впервые за пятнадцать лет у меня есть семья.

Я пытался совладать с эмоциями, охватившими меня от одной мысли, что Дарлин сделала для меня. Я зажмурился и сделал глубокий вдох.

– И как федеральный прокурор, я буду действовать, соблюдая закон, но принимая во внимание индивидуальные случаи. Я хочу справедливости для жертв, несомненно, но передо мной будут доказательства, а не мои гнев и ярость из прошлого. У меня уже не осталось этих эмоций, и я благодарен за это одной потрясающей, сильной и смелой женщине. Моя карьера всегда будет направлена на то, чтобы она гордилась мной. Все остальное, в том числе и эта должность, будет на втором месте. Спасибо.

Я рухнул на стул, чувствуя себя так, словно только что очистился от чего-то темного и черного, тяготившего мою душу. Подумал, чувствовала ли себя Дарлин так же, стоя перед группой и раскрывая свою душу, и волна гордости захлестнула меня. Не имело значения, что решит судья. Я мог вернуться домой к Дарлин и Оливии и быть тем мужчиной, которого они обе заслуживают, – с этой работой или без нее.

В кабинете повисла тишина. Судья Миллер смотрел на меня так, как когда-то смотрел на меня отец, когда я приносил отличные оценки из школы или когда выбивал хоум-ран в малой лиге. До смерти мамы он был мне настоящим отцом, пока боль не завладела его жизнью.

Роджер взглянул на меня, затем на выражение лица судьи Миллера. Улыбнувшись, он поднялся на ноги, поправил пиджак, забрал папку и протянул руку судье.

– Ваша честь, это было большой честью для меня, – сказал он, а затем повернулся ко мне. – Поздравляю.

Роджер вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. Судья Миллер даже не окликнул его.

* * *

После я вернулся домой. Дарлин стояла у кухонной стойки, нервно перелистывая журнал. Заметив меня, она тут же замерла и принялась выискивать зацепки в выражении моего лица, которое я изо всех сил старался сохранить нейтральным.

– Оливия спит, – тихо сказала она. – И как?

– Ну… – Я почесал затылок, опустив взгляд.

– Черт подери, Сойер Хаас, я люблю тебя, но прибью, если ты сейчас же мне все не расскажешь. Ты получил должность?

Улыбка расплылась по моему лицу в тандеме с любовью к этой женщине, что поселилась в моем сердце.

– Получил.

Дарлин взвизгнула и закрыла рот руками. Она подбежала и обвила руками мою шею, и я оторвал ее от пола, крепко прижимая к себе.

– Я все еще должен дождаться результатов экзамена. Но теперь, когда надо мной не нависает ужас предстоящего слушания об опеке, я почти уверен, что справился.

– Я так горжусь тобой. – И она целовала меня снова и снова. – Но я ни капли не удивлена. Мой любимый юрист-моралист.

– Скоро я буду Сойер-клерк.

Она на мгновение притворилась, что задумалась.

– Звучит иначе, но я приму это.

– Принимай меня, – прошептал я, неся ее в спальню. – Снова, снова и снова…

– Пока ребенок не проснется, – ответила она, нежно целуя меня.

Я опустил ее на пол, держа ее руки в своих.

– Всем хорошим в моей жизни я обязан тебе. Как мне отблагодарить тебя за это?

Она улыбнулась, проводя пальцем по линии моей челюсти.

– Никак. Просто люби меня, Сойер.

Я молча кивнул и поцеловал ее. Конечно, это все, чего она хотела. Только любви. И когда я уложил ее на кровать, нежно и медленно прикасаясь к ней, поклялся всегда быть достойным ее, сейчас и навсегда.

Эпилог. Дарлин

Год спустя…

– На скольких гостей требуется столик? – спросила хостес в ресторане «Нопа».

Я взглянула на Сойера с Оливией на руках.

– О, блин… шестнадцать? У нас есть бронь на имя Дарлин Монтгомери.

Хостес улыбнулась и проверила свою книгу записи.

– Сейчас все организуем. К прибытию гостей все будет готово, и мы разместим вас.

– Возможно, они об этом пожалеют, – сообщила я Сойеру. – Мы займем весь аванзал.

– Весьма вероятно, – рассеянно ответил он, поправляя Оливию на своих руках. В желтом платье с рюшами она больше напоминала сладкую булочку. Сойер, как всегда, выглядел потрясающе в темно-сером костюме и рубиновом галстуке.

– Каждый раз, когда мы приходим сюда, наша компания становится все больше. – Я поправила свое черное платье. – В следующий раз им придется делать пристройку.

Сойер улыбнулся, но ничего не ответил.

Я ободряюще улыбнулась ему.

– Эй, если ты нервничаешь перед встречей с моими родителями, то не стоит. Ты им понравишься. Все мои друзья полюбят тебя. – Мои глаза расширились, когда я заглянула ему за спину. – Кстати, о друзьях…

Я тихонько взвизгнула, когда Бекетт открыл входную дверь перед Зельдой.

– Боже, вы здесь! – Я обняла их обоих одновременно. – Вы пахнете Нью-Йорком.

– Мочой и цементом? – с сарказмом спросила Зельда.

– Как тысяча огней и теплый дождь. – И снова притянула ее к себе в объятия. – Я скучала по тебе.

– Я тоже, Дар, – прошептала она. – Сильно.

– С тебя десять баксов, – потребовал Бекетт, протягивая Зельде руку, которую она тут же оттолкнула. – Я поставил десять баксов на то, что она разревется в течение первых пяти минут, – поведал он Сойеру и протянул руку. – Я Бекетт, а это моя эмоциональная невеста Зельда.

– О, заткнись, – сказала она, и я заметила что-то теплое и сокровенное, промелькнувшее между ними.

– Рад познакомиться с вами, – ответил Сойер. – Дарлин много о вас рассказывала.

Зельда не сводила с Сойера своих зеленых глаз, и я с уверенностью могла сказать, что набросок, который она сделала в своем воображении, не совпадал с реальностью.

– Привет, Сойер. – Она пожала ему руку. – Приятно познакомиться.

Она повернула ко мне голову, прикрываясь завесой темных волос, и одними губами произнесла: «Ты шутишь?».

Я прошептала в ответ: «Знаю».

Они обратили свое внимание на Оливию, которая тут же потянулась к волосам Зельды.

– Нервничаешь из-за выступления? – поинтересовалась Зельда, осторожно разжимая маленький кулачок Оливии. – «Чикаго»… Дар, это невероятно. Я так рада за тебя.

– Спасибо, да, сперва я сильно нервничала, но, когда втянулась в постановку, стало проще.

Театр «Орфей» в Сан-Франциско в течение шести недель ставил «Чикаго». Я прослушивалась на роль одной заключенной из «Веселых убийц», которая застрелила своего мужа за то, что тот не переставал лопать жвачку. Это была роль моей мечты, хотя я была счастлива любой роли в такой большой и тщательно продуманной постановке.

Но я получила роль и провела шесть пробных выступлений, чтобы войти в ритм, и вот теперь мои родители и друзья прилетели из Нью-Йорка, чтобы увидеть воскресное шоу.

Гости прибывали попарно. Генриетта и Джексон, Елена и ее муж, Элис и Джеральд, моя сестра Карла и ее муж, папа и мама. Когда появилась моя семья, меня охватила нервная дрожь, более мощная, чем та, которую я испытывала в ночь перед премьерой.

– Дарлин, боже, девочка! Ты выглядишь на миллион баксов. – Моя сестра кинулась в мои объятия, и запах дорогого парфюма и лака для волос окутал меня. – Посмотри на себя, ты справилась. А ты, должно быть, Сойер, – и посмотрела на меня. – Вау, Дар. Просто вау. А это прелестное создание, должно быть, Оливия.

Карла представила своего мужа, Стэна, после чего ко мне подошли родители и обняли меня.

– Она права, – сказал папа. – Ты выглядишь на миллион, малышка.

– Спасибо, папочка. – Я задержала дыхание. – Мам, пап, это Сойер и Оливия.

Мужчины обменялись рукопожатиями, и мне показалось, что в карих глазах Сойера промелькнуло волнение. Моя мама чмокнула его в щеку, и аванзал наполнился смехом и громкими разговорами.

Хостес вернулась и предложила пройти к своим местам. Я задержалась, нервно оглядываясь на вход, где толпились остальные посетители ресторана. Как вдруг увидела его – высокого парня, волосы которого переливались на летнем солнце из-за обилия геля.

Я протиснулась сквозь толпу и крепко обняла своего друга.

– Макс, – выдохнула я, прижимаясь к его кожаной куртке.

– Привет, Дар, – сказал он и крепко обнял меня. – Извини, я опоздал.

– Ты как раз вовремя. Главное, что ты здесь, а остальное не имеет значения.

– Только посмотри на себя. Веселая убийца. Святое дерьмо. Ты знала, что «Чикаго» мой самый любимый мюзикл?

Я сделала пистолет из большого и указательного пальцев и усмехнулась:

– Если ты еще раз лопнешь эту жвачку…

– Господи, Дар, у меня аж мурашки побежали. – Он вытянул свои трясущиеся руки. – Видишь? Не могу дождаться твоего выхода на сцену.

– Спасибо, Макс. А теперь пошли, мне нужно поделиться твоей потрясающей внешностью с моими друзьями.

Я подвела Макса к нашему столу, за который уже расселись гости, и устроила целое показательное выступление, представляя его всем. Я усадила его рядом с Бекеттом и Зельдой. Сойер сел напротив меня. А я заняла место рядом с Оливией, которая что-то рисовала на листе бумаги. По другую сторону от ее стульчика для кормления сидели моя сестра Карла и ее муж, который смотрел бейсбол на телефоне, пока жена не ударила его по руке, заставив выключить игру.

Официантка подошла, чтобы принять наш заказ, и предложила «Мимозу». Большая часть нашей компании согласились выпить, но я воздержалась, как и Макс.

– Я не буду, – сказал Сойер, одарив меня улыбкой.

– Я тоже, – сказала Зельда.

– И я воздержусь из солидарности, – добавил Бекетт, и они обменялись коротким взглядом.

– Какой солидарности? – поинтересовалась я.

Они снова переглянулись.

– Никакой, – быстро выдала Зельда, и оба выглядели так, будто пытались подавить улыбку.

Мои глаза распахнулись, а сердце готово было взорваться.

– О мой бог… Зельда! Ты?..

– Тихо. Это твой день, – она лишь махнула рукой.

Я проигнорировала ее и обратилась к Бекетту:

– Говори.

– Да. Да. У нас будет ребенок. – Его самодовольная улыбка говорила сама за себя.

– Боже! – закричала я, чуть не опрокинув свой стул, когда рванула к ней с объятиями, пока мои родные поднимали бокалы в их честь. – Какой срок?

– Десять недель, – сообщила Зельда. – Мы не собирались рассказывать до шоу, но кое-кто, – она бросила салфетку в Бекетта, – не умеет хранить секреты.

Беккет сложил руки.

– А что мне делать? Я чертовски счастлив, чтобы держать это в тайне.

– И правильно. Я так счастлива за вас обоих, – сказала я.

Я поболтала с ними еще немного, а затем вернулась на свое место, раскрасневшись от счастья. Сойер смотрел на меня через стол с выражением на лице, которое я никак не могла определить.

– Это такая чудесная новость, не так ли?

– Еще какая, – кивнул он.

Заказы на еду были приняты, и за столом снова зазвучали разговоры и веселый смех. Оливия развлекала всех своей способностью считать до двадцати и декламировать алфавит. В какой-то момент Сойер пересел к моему отцу, и они завели разговор, обсуждая бизнес моего папы и работу Сойера на судью Миллера. Конечно, Сойер с огромным успехом сдал адвокатский экзамен и набрал 1990 балов из 2000. Он скромничал, но черт возьми, я так им гордилась. А еще я гордилась собой за то, что находилась здесь. За то, что дожила до этого момента, вместе с этими людьми, которых любила больше всего на свете.

Взглядом я нашла Макса и внимательно посмотрела на него. Мне не требовалось говорить. Он кивнул один раз и понимающе улыбнулся.

Когда нам предложили десерт, Сойер вернулся в свое кресло напротив меня.

– Ты сегодня такой тихий, – сказала я, наклоняясь к нему и беря его за руку. – Все хорошо?

– Все идеально, – он кивнул.

От десерта я отказалась. Последнее, в чем я нуждалась перед выступлением, это резкий скачок инсулина.

– Ма! Эй, мама, – крикнула через весь стол Карла. – Тебе придется разделить со мной этот тирамису. Я не справлюсь в одиночку.

– Где мама? – спросила Оливия.

– Что такое, милая? – Карла склонилась к ней, помешивая кофе.

– Где мама?

– О, это моя мама. – Карла указала ложкой на маму. – Вон там мама.

– Ох, – добавила Оливия и посмотрела прям на меня. – Это моя мама.

За столом воцарилось молчание. Я почувствовала, как тепло разливается по всему телу, словно на меня внезапно упал солнечный луч, озаряя все вокруг золотом.

Мой взгляд перескочил на Сойера. Он издал короткий, недоверчивый смешок, но улыбка расплылась по его лицу.

– Что ты сказала, дорогая? – спросил он Оливию.

– Мама. – Оливия снова указала на меня маленьким пальчиком, перепачканным в шоколаде. – Дарлин – моя мама.

Она сказала это так, словно это был всем известный факт, и вернулась к поеданию своего торта, совершенно не замечая всеобщее удивление и поддразниваний, которые прокатились по столу.

Эбботы смотрели на меня с удивлением, и меня сковал страх: их огорчило то, что Молли не может разделить с нами счастье, что Оливия отдала ее статус кому-то другому. Мне.

– Я не говорила ей… В смысле, она никогда не называла меня так раньше.

Я затаила дыхание, пока они оба не рассмеялись, а Элис не прижала руку к своему сердцу.

– Все в порядке, – сказала она. – Немного больно, но в тоже время это кажется правильным. Это важно для тебя?

– Да, – кивнула я со слезами в глазах.

– Ох, Дар, – прервала торжественный момент моя сестра. – Мама. Ты готова к этому?

Джексон оказался менее деликатен. Он разразился громким смехом и захлопал в ладоши.

– Так держать, Ливви! Дай пять.

Он потянулся через стол, чтобы похвалить двухлетнюю девочку, но Генриетта отмахнулась от его руки.

– Тише ты. Это такой личный момент, ты не имеешь право прерывать.

Слово Генриетты было законом, и все вернулись к своими делам.

Джексон хихикнул и подмигнул мне, но мне смеяться совсем не хотелось. Я наклонилась поближе к Сойеру.

– Я не говорила ей ни слова, честно. Она всегда называла меня только Дарлин, я…

– Все в порядке, – сказал он со странной улыбкой на губах. – Мы живем вместе. Тот факт, что она привяжется к тебе еще больше, был неизбежным.

– Я понимаю, но вдруг ты не хотел путать ее…

– Дарлин, – повторил Сойер. – Все хорошо.

Я кивнула и выпрямилась на стуле, и прекрасное чувство, которое я испытала после слов Оливии, угасло, а желудок скрутило в узел.

Последнее время Сойер вел себя странно. Он много думал, разговаривал редко, не как обычно. А сегодня он и вовсе был тихим и сдержанным. Пока остальные наслаждались десертом и кофе, я прокручивала в голове последние несколько дней, пытаясь понять, что могло пойти не так. Снова и снова возвращалась к мыслям, поскольку этот год был невероятным.

Мне удавалось находить ведущие роли в небольших шоу, одновременно подрабатывая в спа. Теперь же я получила маленькую роль в действительно грандиозном мюзикле. В тот день, когда я поделилась этой новостью с Сойером, в его глазах заискрились искренняя радость и счастье за меня, что подарило мне не меньше эмоций, чем сама роль.

Рэйчел вернулась из своей поездки с «Гринписом», попросив освободить квартиру. После долгих разговоров и размышлений я переехала к Сойеру и Оливии. Мы оба желали защитить Оливию, но мы были так влюблены, что мысль о том, что между нами что-то может пойти не так, казалась невозможной. Мы были счастливы. Иногда я задавалась вопросом, а возможно ли чувствовать себя настолько счастливой. Как мне удалось построить жизнь с мужчиной и его маленькой дочерью – чего я никогда не хотела, а теперь не представляла своей жизни без них.

Я взглянула на Сойера, сидевшего напротив меня. Джексон, наклонившись, делился с ним шутками, но Сойер лишь отстраненно улыбался. Мой живот скрутило сильнее. Было ли это медленное угасание чувств, которое я наблюдала раньше? Никаких скандалов, никаких взрывоопасных ссор…

«Не говори глупостей», – сказала я себе, но сталкивалась с подобным слишком часто. И это нереальное счастье… возможно, оно было именно таким. Слишком нереальное, чтобы длиться вечно.

Я вскочила со своего места и побежала к Максу, который что-то оживленно обсуждал с Бекеттом.

– Извини, – сказала я, – я украду этого парня на минутку.

Я заставила Макса встать на ноги и потащила его в сторону уборной.

– Помоги! Как отключить навязчивые мысли?

Макс выглядел просто сногсшибательно в костюме и кожаной куртке вместо пальто.

– Секрет жизни, – усмехнулся он. – Если бы я знал его, сидел бы сейчас на шоу Опры, продвигая свою книгу.

Я прикусила губу.

– Что случилось? – Дразнящей улыбки на его лице как не бывало.

– Ничего. Я тороплюсь с выводами… или дело вовсе не в этом. Не знаю, что и думать. – Я посмотрела на него со слезами на глазах. – Я была так счастлива, как вдруг вернулся этот проклятый голосок. Знаешь его? Который нашептывает тебе на ухо, что всему хорошему приходит конец.

Он кивнул.

– Я знаю его. Этот маленький ублюдок и со мной периодически беседует. Чаще, чем хотелось бы. – Он нежно улыбнулся мне. – Но не отвечай ему. Не подкармливай его своими сомнениями. Это никуда не приведет. Если ты переживаешь из-за Сойера или ваших отношений, поговори с ним.

– Ты прав. Знаю, что прав. – Я сделала глубокий вдох. Я была сильнее этого, уже зашла так далеко, что не могла позволить этим назойливым сомнениям взять надо мной верх. Я была не из тех девушек, которые считали, что если мужчина расстроен, то скоро всему придет конец.

– Ты все такой же мудрый, – добавила я, когда мы возвращались обратно к столу. – Я просто… испугалась.

– Это пройдет. Не позволяй этому состоянию поглотить тебя.

Я поцеловала его в щеку и опустилась на свой стул. Сойер внимательно посмотрел на меня.

– Все в порядке? – спросил он.

– Я хотела спросить тебя о том же. – Джексон громко засмеялся над какой-то шуткой Джеральда, и я вздрогнула. – Но не здесь. Позже?

В ответ Сойер тепло улыбнулся мне, и я немного успокоилась.

Около театра «Орфей» перед выступлением меня все обнимали, целовали и желали мне удачи.

Я обняла Элис, на руках которой сидела Оливия.

– Я займу ее чем-нибудь до твоего выхода на сцену, – сказала она. – А потом зайдем и посмотрим.

– Спасибо, – сказала я. – И прикрывайте ей глаза на самых неприличных моментах. – Я наклонилась и поцеловала Оливию в щеку. – Пока, горошинка.

– Пока-пока, мама.

Мое сердце снова сжалось.

– Она умница, – сообщила Элис с понимающей улыбкой. – Стоит ей один раз что-то запомнить, и это не выкинуть из головы. Прямо как у ее папочки.

Она указала на Сойера, который подошел ко мне последним. Все отправились занимать свои места, и мы остались наедине.

– Она снова повторила «мама», Сойер…

Не говоря ни слова, он обнял меня за талию и поцеловал тем самым поцелуем, который всегда сбивал меня с ног, заставляя растекаться лужицей. Я повисла на нем, мои руки хватались за его шею, чтобы хоть как-то устоять, пока его пальцы скользили по моим волосам. Он погладил меня по щеке и разорвал поцелуй, посмотрев на меня своими красивыми темными глазами.

– Я люблю тебя, Дарлин, – сказал он.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я. – Я так счастлива с тобой. И с Оливией.

– Правда? – спросил он, сбивчивое дыхание преследовало его слова. – Понимаю, так много навалилось… жизнь с ребенком…

– Нет, я люблю ее до безумия, чертовски сильно люблю тебя, и мне кажется, что сердце скоро взорвется. Но иногда мне так страшно.

– И мне тоже, – нахмурился Сойер. – Я переживаю, что все исчезнет… это счастье.

– Да! И я. – Я схватила его за воротник пиджака. – Что нам делать?

Он улыбнулся и большим пальцем коснулся моей нижней губы.

– Мы сделаем все, чтобы этого не произошло. Мы держимся друг за друга, помнишь?

Я кивнула и слезы потекли по щекам.

– Да. Помню.

– Мы будем держаться. Вместе. – Сойер снова затянул меня в поцелуй, а затем указал в сторону сцены. – Не хочу, чтобы ты опоздала. Ты потрясающая, и я чертовски счастлив, что твоя семья и друзья здесь. Ты заслужила это, Дарлин. Ты заслужила все.

Я обняла его и крепко поцеловала, а затем унеслась в театр с переполненным сердцем и огромной усмешкой на лице.

«Нет никакого медленного угасания чувств. Все по-настоящему».

В раздевалке меня встретили радостными улыбками участники танцевального коллектива. Все шестеро девушек, – «Веселые убийцы», которые исполняли «Тюремное танго», чтобы рассказать историю о том, как мы оказались в тюрьме за убийство своих мужей, – были для меня как сестры. Здесь я принадлежала себе, как и на собраниях анонимных наркоманов, которые посещала уже в качестве спонсора.

Я переоделась в свой костюм: обтягивающие черные танцевальные шорты, длинные черные нейлоновые сапоги до колена и черный топ, который оставлял мой живот обнаженным. Глаза я выделила черным, а на губы нанесла ярко-красную помаду. После чего парикмахер взлохматила и уложила мои волосы так, словно в них только что зарывались мужские руки.

Шоу началось, и я ожидала начало своего номера. Мне досталась самая первая строчка, с которой начиналась серия ключевых историй «Веселых убийц», и, если бы я не попала вовремя, сбился бы с темпа весь номер.

Сегодня на меня смотрели все, кого я так любила, и я ни за что не хотела их разочаровать. И когда ведущий объявил песню, я ощутила, как меня наполняет сила. Не жесткая и несгибаемая, а текучая и горячая, позволяющая мне танцевать. Чтобы я могла рассказать историю своим телом, отдать публике все, что у меня есть. Потому что теперь мне было что отдавать.

Энергия накалялась, и мы исполняли танго в клетках, а после того как на сцене раздался звуковой эффект захлопывающейся тюремной клетки, зал взорвался аплодисментами, которые зарядили меня счастьем до самого окончания мюзикла.

Когда завершился последний номер, по залу прокатилась волна признательности и восторга, оглушительные крики и свист раздавались на весь зал.

Я стояла за кулисами с другими «убийцами», ожидая сигнала, чтобы выйти на прощальный поклон.

Пришло наше время, и мы медленно вышли на сцену на высоких каблуках. Я положила руку на плечи сокамерниц, стараясь выглядеть сексуальной и строгой, но стоило свету погаснуть, и я принялась искать своих людей в зале.

Они все были там, и я пожалела, что у меня нет фотографической памяти Сойера. Я бы сделала сотни фотографий моих родителей, светящихся от гордости, мамы, вытирающей глаза салфеткой.

Макса, аплодирующего так сильно, что я боялась за его ладони.

Бекетта, изо всех сил скрывающего эмоции, но блеск в его глазах выдавал все.

Зельды, которая даже не старалась спрятать слезы.

И Сойера…

Место Сойера было пустым.

Сердце упало, но прежде чем я успела все осознать, «Веселым убийцам» пришлось уступить место маме Мортон и остальным актерам «Чикаго», которые стали для меня второй семьей.

После того как Велма и Рокси поклонились, весь состав выскочил на сцену, взявшись за руки. Энергия хлынула через край, пронеслась сквозь нас, рука к руке, и теперь мы могли позволить себе выйти из образа и улыбнуться. Но Сойер так и не появился.

«Может, он отлучился в туалет. Или Элис понадобилась помощь с Оливией».

Помощники передавали нам букеты от зрителей, как вдруг на сцену вышел ведущий, в руке которого был зажат букет белоснежных гербер.

– Итак, подождите, ребята, – начал он. – Прежде чем мы закончим, у нас есть особенный маленький гость, который хочет кое-что сказать одной их наших «Веселых убийц». Дарлин? Не могла бы ты выйти вперед?

Я замерла, не в состоянии даже дышать, пока одна из танцовщиц не подтолкнула меня локтем. Я вышла вперед, и ведущий вручил мне букет.

– У тебя появился фанат, Дарлин, – сообщил ведущий и повернулся в сторону. – Иди сюда, маленький ангел.

Сойер за руку вывел Оливию, перебирающую своими маленькими ножками. Зрители умилялись, глядя на Оливию в ее пышном желтом платье, на ее маленькие ножки.

– Вот. – Оливия протянула мне маленькую бархатную коробочку черного цвета. – Это для тебя.

У меня пропал дар речи, но зрители отреагировали за меня своими вздохами и стонами умиления.

– Это должно было произойти позже, – сказал Сойер, встав передо мной. – Я ужасно переживал, что делать это здесь – ужасная идея. Теперь я в этом уверен. – Он оглянулся на переполненный зал. – И как ты выступаешь здесь каждый вечер?

Я пожала плечами и засмеялась. Сердце колотилось в груди с такой силой, что я с трудом могла слышать свои слова.

– Держи, мама. – Оливия все еще пыталась всучить мне коробочку.

Я погладила ее по щеке и посмотрела на Сойера.

– Она продолжает называть меня мамой.

– Ты бы… – голос Сойера сорвался, и он попробовал снова: – Ты бы хотела быть ее мамой? Потому что то, что я собираюсь спросить… я спрашиваю и от ее лица тоже. От нас обоих.

Я кивнула, слезы хлынули из моих глаз, и публика издала очередной коллективный вздох.

– Для меня огромная честь быть ее мамой, – прошептала я.

Сойер опустился на одно колено рядом с Оливией. Охи и ахи прокатились по залу, но я практически ничего не слышала.

– Отдай его сейчас, детка, – шепнул Сойер Оливии.

– Возьми! – повторила Оливия и протянула мне коробочку.

– Спасибо, детка. – Я взяла коробочку в свои руки, но не смогла открыть. – Руки трясутся.

– Мои тоже. – Он забрал ее из моих рук и открыл коробку с кольцом из белого золота и бриллиантом квадратной огранки.

Мои руки подлетели ко рту, и я почувствовала энергию публики, которая заполняла зал в радостном предвкушении.

– Дарлин Монтгомери, – громко и четко сказал Сойер. – Ты выйдешь за меня замуж?

Сперва у меня получилось только кивнуть, потому что мой голос пропал от счастья, слез и будущего, которое ждало по ту сторону вопроса.

– Да, – прошептала я, тоже опускаясь на колени. – Да. Я выйду за тебя замуж. Конечно же выйду.

Зал будто сошел с ума. Под рев толпы и блеск софитов я поцеловала Сойера, ощущая на своих губах вкус его слез. А потом повернулась к Оливии и прижала ее к себе.

– Могу ли я быть твоей мамочкой, сладкий горошек?

Оливия озадаченно посмотрела на меня, словно говоря «Думаю, мы уже давно это решили, глупая ты женщина», а затем сказала:

– Ты моя мама.

Сойер выглядел так, словно готов был прямо сейчас развалиться на части; и я знала, последнее, чего хотел бы мой смелый мужчина, – это разрыдаться на глазах у пятнадцати сотен человек. Я обняла Оливию, и мы вместе поднялись на ноги. Сойер надел кольцо мне на палец и крепко сжал мою руку, снова целуя меня. А зрители не переставали аплодировать и выкрикивать слова одобрения.

В этот прекрасный момент Оливия вложила свою маленькую ручку в мою, а другой взяла за руку Сойера. Она держалась за нас. И мы держались за нее, – и друг за друга – так же крепко.

Конец

Примечания

1

Милдред Рэтчед – вымышленный персонаж и главный антагонист романа Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки» и одноименного сериала «Рэтчед».

2

Хай-хэт – тип тарелок со стойкой, используемый в ударной установке.

3

Крупная автобусная компания в США.

4

Дорогой (исп.).

5

В пер. с англ. – безмятежность, спокойствие, умиротворение.

6

Пути господни неисповедимы (исп.).

7

Молодежная волонтерская организация, основанная в 1844 году.

8

Законодательные акты, принятые в штатах США, на основании которых судьи штатов должны приговаривать тех, кто совершил три серьезных преступления, к более длительным срокам тюремного заключения.

9

New Look (с англ. «новый облик») – доминирующий стиль в моде 1950-х годов, предложенный Кристианом Диором.

10

Закон определяет правила определения отцовства и материнства детей, рожденных вне брака.

Content

Эмма Скотт
Сейчас и навечно

Благодарности

Плейлист

Действие первое

Пролог. Сойер

Глава 1. Дарлин

Глава 2. Сойер

Глава 3. Дарлин

Глава 4. Дарлин

Глава 5. Сойер

Глава 6. Дарлин

Глава 7. Сойер

Глава 8. Сойер

Глава 9. Дарлин

Глава 10. Дарлин

Глава 11. Сойер

Глава 12. Дарлин

Глава 13. Сойер

Глава 14. Сойер

Глава 15. Дарлин

Глава 16. Сойер

Глава 17. Сойер

Действие второе

Глава 18. Дарлин

Глава 19. Сойер

Глава 20. Дарлин

Глава 21. Сойер

Глава 22. Дарлин

Глава 23. Сойер

Глава 24. Сойер

Глава 25. Дарлин

Глава 26. Дарлин

Глава 27. Сойер

Глава 28. Дарлин

Глава 29. Сойер

Эпилог. Дарлин

Примечания