Александр Жигалов

Дикарь

Глава 1

— Он вообще живой?

Голос донесся издалека. Миха хотел было открыть рот, сказать, что он определенно живой, но оказалось, что говорить слишком больно.

И дышать.

Боль накатывала волнами, то погребая, почти лишая сознания, то отступая, позволяя сделать очередной вымученный вдох.

— Обижаете, господин! — этот голос был сиплым.

И Михе он не понравился.

Категорически. Как и то, что губы он все же разомкнул, но из горла вырвался лишь клекочущий звук. То ли стон, то ли крик.

— Он дышит, — в грудь ткнулось что-то острое, заставив тело вздрогнуть. А следом снова пришла боль. — Конечно, сейчас он выглядит несколько непрезентабельно, но вы должны понимать, что завершается лишь первая стадия обработки.

Какой?

Как он вообще… кто он вообще?

Миха.

Слово засело занозой в воспаленном мозгу. И Миха уцепился за него, как и за искру сознания, что грозило оборваться.

— Однако прошу обратить внимание, — голос сместился, и теперь говоривший стоял за головой Михи.

Дотянуться бы до глотки.

Зачем?

Чтобы выдрать. Миха даже представил, как когти пробивают мягкую кожу урода, разрывают тонкие стенки сосудов, и как выплескивает такая горячая сладкая кровь.

— В качестве основы мы взяли молодого вилколакиса.

Палка вновь ткнула в грудь, и от легкого прикосновения её все тело будто током тряхнуло.

Током?

Что такое ток?

— Он был здоров. Крепок. И еще не утратил гибкости ни телесной, ни разума. Вместе с тем энергетические его каналы достигли высшей точки развития, а это в свою очередь значительно облегчит процесс трансформации. И гарантирует возникновение прочной, я бы сказал даже, неразрушимой связи с хозяином.

Хозяин?

У Михи нет хозяина! Миха сам по себе! Он хотел было сказать, но снова только и сумел, что заскулить, причем на редкость жалобно.

— Он нас слышит?

— Несомненно. Первая стадия довольно болезненна, поэтому изначально мы погружаем объект в сон. Однако на завершающем этапе сознание необходимо вернуть, во многом благодаря этому и достигается вся полнота преображения. Если же, поддавшись ложному милосердию, и дальше держать разум в состоянии сна, он по пробуждении просто не справится с обновленным телом.

Не надо Михе обновленного тела! Отпустите!

Он… он что? Он где?

Он вообще не понимает. Ничего не понимает. И ничего не помнит, кроме того, что его зовут Миха, и еще что этому сиплому ублюдку надо вырвать глотку.

Потом. Когда Миха сумеет пошевелиться.

— Что ж, будем надеяться, он выживет.

— Не сомневайтесь, господин, — теперь в голосе послышалось эхо обиды. — Кризис уже миновал, и можно со всей определенностью сказать, что первая стадия подходит к завершению.

— И что вы сделали?

— Как и договаривались, — треклятая палка ткнулась куда-то под колено. — Внесли изменения в структуру мышечных волокон, приблизив оное к строению мышц степных арахнид.

Это ненормально.

Определенно. Совершенно напрочь ненормально. И стало быть он, Миха, свихнулся? Или спит? Мысль была настолько спасительной, что Миха поспешно уцепился за неё. Но потом подумал, что во сне он не испытывал бы боли.

А боль была.

Он даже научился различать её.

— Уплотнили костную ткань, придав ей толику каменной прочности троллей. Для этого и нужен был костный мозг одной из горных тварей.

— Надеюсь, оно того стоило, — проворчал первый.

Миха решил, что в болезненном его бреду он назовет первого Первым. Это было логично.

— Стоило. Вот, попробуйте.

— То есть?

— Попытайтесь отрубить ему ногу.

— Сейчас?

Сейчас? Миха взвыл бы и дернулся даже. Попытался. Но оказалось, что не способен пошевелиться. И вовсе не из-за недостатка сил. Что-то надежно удерживало его на поверхности.

Не важно. Главное, и сползти-то с этой поверхности не выйдет.

— Не стоит опасаться, объект хорошо зафиксирован.

— И все-таки это как-то чересчур, что ли…

— Отнюдь. Позвольте, я продемонстрирую, заодно и получите возможность оценить его способности к регенерации.

Миха взвыл.

И захлебнулся криком, ибо боль и без того казавшаяся невыносимой, превысила всякий предел. Он, Миха, просто-напросто сгорал в этой боли, что сконцентрировалась где-то там, где в теории должна была быть нога.

— Посмотрите. Рассечена плоть и мягкие ткани, сосуды, нервы, а вот кость не пострадала. И даже если…

Боли стало еще больше.

Куда уж больше?

Миха не станет рвать сиплому глотку, нет. Он убьет его медленно. Заставив пережить все то же, что пережил он.

— Если плеснуть на рану кислотой или любым иным веществом, вызывающим ожоги, его регенерация с этим справится.

— Ему больно. Мне так кажется.

— Издержки процесса. Сейчас его нервная система пытается освоить измененное тело. Да и для управления им мы были вынуждены увеличить количество нервных отростков. И пока не завершиться процесс калибровки, он будет воспринимать происходящее вокруг довольно остро. Взгляните, от раны не осталось и следа.

— Удивительно!

Тварь! Скотина. Дайте только выбраться. Миха выберется.

Обязательно.

— К слову, кожа его тоже отличается повышенной плотностью. К сожалению, нам пришлось купировать родовую способность по переходу в боевую форму, но кое-какие полезные особенности вида удалось сохранить. В случае повышенной опасности кожа его будет уплотняться, превращаясь в подобие чешуи. Вот здесь, на плече, островок. Не волнуйтесь, это тоже не будет бросаться в глаза. Возможно, визуально он будет казаться несколько более смуглым, но это легко будет объяснить происхождением.

— Что еще?

— Еще… пожалуй, нам удалось сделать его иммунным к подавляющему большинству ядов. Да, в случае отравления боеспособность образца упадет, но здесь уж ничего не поделаешь. Что касается энергетических воздействий, то вновь же, мы попытались снизить порог восприятия, но насколько удалось, сказать сложно. Здесь многое связано с внутренней гармонизацией структуры, а без энергетических потоков добиться её просто-напросто невозможно! Вы же понимаете, что подобное искусственное создание не способно существовать без внешней подпитки.

— Понимаю. Что ж, я вами доволен, магистр Годрус.

— Благодарю.

— И когда я смогу забрать… образец?

Он Миха! У него имя есть! Миха! И никакой не образец!

— К сожалению, не так скоро как вам, верно, хотелось бы.

— И все-таки?

— Первый этап завершится через несколько дней или десятницу, самое большее. Однако затем потребуется время, чтобы образец свыкся с обновленным телом. Да и обучить его следует.

— Обучить? Вы говорили, что он сохранит разум!

— Несомненно, господин. Однако это, если вы помните, разум дикаря-вилколакиса. Не сомневаюсь, что он был неплохим охотником, но вам ведь нужен не охотник? Вам нужен тот, кто умеет обращаться с оружием. Тот, кто знает, как убивать и как защищать. У меня на примете есть подходящие учителя. Пара месяцев, и они сделают из него, если не человека, — магистр мерзенько хихикнул, — то всяко годное его подобие.

— А привязка?

— Тоже состоится в несколько этапов. Вы привезли с собой кровь?

— Как вы и просили.

— Отлично. Тогда позвольте… нет, вы сами, я просто открою ему рот.

Миха стиснул зубы, но между ними, выдавив пару, просунули какую-то железяку.

— Силен. Не волнуйтесь, господин. По завершении ритуала в мире не найдется существа, более преданного вам.

В горло полилось что-то горячее.

И сладкое.

Настолько сладкое, что боль отступила, и Миха даже почти вспомнил, кто он есть.

— А теперь повторяйте за мной. Нам удалось получить его истинное имя, хотя он и сопротивлялся, но мои помощники знают свое дело.

Миха жадно облизал губы, хотя что-то подсказывало, что не стоило вот так доверять ублюдку.

Ублюдкам.

Над головой зазвучал голос. И слова, им произносимые, были незнакомы. Но слова эти зачаровавывали. Миха слушал. Один голос.

Другой.

Слушал и… имя так и не назвали. Странно.

Простое ведь.

Тягучие голоса труб проламывали утренний туман, разрывали его на клочья, которые все одно не спешили таять. Цеплялись за острые шпили. Расползались по крышам, по стенам, и только после падали на мощеные белым камнем дороги.

И следом за туманом таяли прочие звуки.

Великий Мазатлан, Благословенный город, замер за мгновенье до удара гонга, который возвестил бы начало нового дня. И вот, облаченный в белые, знаком траура, одежды, Верховный жрец поднялся на вершину пирамиды, воздел руки к солнцу, испрошая поделиться милостью своей. На выбеленном предрассветном небе еще поблескивала звезда, но вот первый луч коснулся Дворцовой башни, воспламеняя драгоценное Сердце, поставленное на вершине её.

Руки жреца опали.

И повинуясь знаку, немой раб, прикованный к гонгу навеки, ибо такова была воля Богов, потянул за веревку. Било качнулось, отклонившись сперва нехотя, не желая расставаться с тишиной, но вот огромный язык его коснулся бронзы.

Жрец поморщился.

Столько лет прошло, столько исполнено ритуалов, а он все никак не привыкнет к этому вот, первому удару, пробирающему, казалось бы, до самых костей.

Он посмотрел на небо.

Поморщился.

День ожидался до крайности неприятным. Но все же открывал ряд возможностей, над которыми Верховный думал в последние дни.

И месяцы.

И с той самой минуты, как стало очевидно, что не спасут темноокую Милинтику ни молитвы, ни жертвоприношения, ни даже богопротивные зелья, сотворенные магами Иштцу.

— Господин, — слуги появились беззвучно, чтобы помочь разоблачиться. Жреческое убранство было, вне всяких сомнений, роскошно, ибо таков обычай, но тяжело.

Слишком уж тяжело.

Или еще не слишком? Он наклонился, позволяя снять с головы венец, отлитый из золота и украшенный огненными камнями. Сам, сдерживаясь от желания просто содрать, снял воротник, сложенный из узких пластинок.

Уложил на деревянного болвана.

Отправились в шкатулку ритуальные браслеты. И жрец пошевелил пальцами, с наслаждением избавившись и от колец. Порой ему казалось, что он вовсе избавляется от шкуры, роскошной, золотой, но такой неимоверно неудобно.

Он с благодарностью принял чашу ледяной родниковой воды.

Прополоскал рот.

Вздохнул.

День начался. А стало быть… жрец развел руки в стороны, и слуги поспешно обернули вокруг чресел его мягкое полотнище. Подали тунику траурного белого цвета, расшитую белой же нитью. Скрепив ткань золотыми розетками, они аккуратно разгладили складки, чтобы после набросить на плечи золотой плащ.

— Все готово? — Верховный поморщился, пусть бы и Малый венец весил раза в три меньше парадного, но носить его предстояло весь день.

Он сам надел его.

Бросил взгляд в зеркало, в котором отразились и тени слуг, и верный Нинус.

— Готово.

— Путь?

— Выстлан лепестками цветов. Ладья украшена белыми фрезиями. Покрывала расшиты ими же. Вышивальщицы закончили работу в полночь, так что времени хватило.

— Хорошо.

И кто скажет, что не прав он бы, готовясь к церемонии заранее? Пусть потихоньку, исподволь, дабы никто не усмотрел в этой предусмотрительности опасного. Но ведь в ином разе разве вышло бы успеть все?

А Император гневлив.

И жену он любил искренне, иначе не позволил бы остановиться в благословенном городе магам. Жрец позволил себе тень улыбки: интересно, как станут маги оправдываться.

И успеют ли?

Император действительно гневлив.

Путь от храмового комплекса до дворца Верховный проделал в паланкине.

Слышались голоса плакальщиц. А ведь тоже хорошую плакальщицу пойди-ка найди. В храмах записываются едва ли не за год вперед. И никто-то не усматривает в том дурного.

Но то простые люди.

Звенели струны печальных арф, наполняя сердца болью. И никто-то не смел нарушить их песнь.

Император, облаченный в белые одежды, восседал на львином троне. Он показался вдруг ослабевшим, постаревшим и несчастным, как обыкновенный человек. Впрочем, Верховный быстро отогнал опасные мысли прочь и пал ниц, как требует ритуал.

— Встань, — раздался тихий шелестящий голос. — Подойди ко мне. Мне сегодня не нужен слуга, даже верный.

Император поднял золотую маску и вновь уронил её на колени.

— Она нашла покой, — сказал жрец тихо. И Советники, и слуги, и все-то, кто был в тронном зале, вперились взглядами в его спину.

Невиданное дело.

Неслыханное.

Но он поднялся. Сам. И преодолел тринадцать шагов, ведущих к ступеням трона, коих тоже было тринадцать. И никто-то из стражников, чьи лица тоже скрывали маски, не шелохнулся. Но Верховный не обманывался. Одно неловкое движение.

Один намек на…

Спина зачесалась от пота. А треклятый венец, кажется, слегка сполз на левый глаз. А ведь еще когда подумывал сделать его меньше, да побоялся. В храме тоже хватает болтунов, даже среди верных людей.

— Она давно попросила отпустить её, — Император подал руку, и Верховный бережно коснулся сухих пальцев. — Она давно умоляла отпустить, а я думал, что смогу. Сумею.

Вторая рука взлетела, взмахнула.

— Подите прочь, — велел Император. — Никто не понимает. Никто. Все только и думают о том, кто займет её место. И уже готовы притащить сюда своих дочерей, жен, да кого угодно, лишь бы… а я еще люблю её.

— Не сомневаюсь.

— Но тоже скажешь, что я должен думать об Империи?

— Не сегодня.

— Но скажешь? — произнес Император требовательно.

— Не сегодня, — повторил Верховный. — Сегодня её день. И не след портить его.

Сердце оборвалось. За подобные слова можно было и головы лишиться. Но нет. Ныне Императором владела искренняя печаль. И он склонил голову.

— Ты прав, друг мой.

— Я буду рядом.

И вовсе не потому, что того требует обычай и обряд. Нет. Просто иногда можно поступиться и обычаями, и обрядами, вспомнить, что когда-то давно, во времена былые, когда Император не был Императором, но лишь одним из дюжины наследников, он имел право на дружбу.

И пользовался им.

— Хорошо, — Император поднялся. И маска в виде золотой львиной морды накрыла его лицо. Он сделал вдох. Выдох.

Поправил пурпурный плащ, расшитый золотыми кедровыми шишками, и соступил с трона. Верховный отодвинулся на шаг, пропуская владыку мира.

И занял место за правым его плечом.

За ним и стоял.

Что на золоченой ладье, которую везли по улицам города вслед за ладьей, украшенной цветами и шелками. Серебряные цветы горели на солнце, как и драгоценные камни. Запряженная двумя дюжинами белых быков — а ведь чтобы собрать нужное количество ушло с полгода — та медленно катилась, позволяя всем горожанам проститься с той, что уносила с собой сердце Императора.

И люди собирались.

Плакали.

Бросали цветы. Кричали что-то. Что именно? Слова не долетали, да и сама чернь держалась на разумном расстоянии, отделенная вереницей воинов в алых плащах.

Уже после, за городом, в долине Ушедших, ладья остановилась.

Замолчали плакальщицы.

И жрицы, заметавшие следы оливковыми ветвями, поклонились солнцу. Настало время службы. И Верховный вынужден был покинуть своего Императора.

Он молился.

Давно уже не молился столь искренне, ибо женщина, ушедшая в обитель мертвых, была умна и красива. Мила. Воспитана. А еще умела сдерживать гнев того, кто прятал лицо за золотою маской. И казалось, что это лев, оживший, сотворенный богами на погибель тьме, вернулся в свои владения.

Казалось.

Нож легко вошел в мягкий живот первой жертвы, а рука привычно нащупала бьющееся сердце, чтобы выдрать его и бросить на поднос.

Еще раз.

И еще.

Привычно запахло кровью и дерьмом. И жрец подумал, что день и вправду затянется. Вереница пленных уходила куда-то вниз, солнце стояло высоко, а от ладьи несло ароматными маслами и гнилью, которую не способны были перебить благовония.

Бедная женщина. Слишком многих она не устраивала.

Последнее сердце он вырвал, когда алый камень Дворцовой башни начал тускнеть, а на землю легли сумерки. Руки слипались от крови. Мутило. И невыносимо хотелось пить. Жреца подхватили слуги, ибо у него не осталось сил даже на то, чтобы стоять.

Они же помогли спуститься.

Ладья давно исчезла, сокрывшись где-то в глубинах города Мертвых. И Верховный не знал, где именно обустроена усыпальница. К счастью. Те, кто знал, уйдут вслед за госпожой. Как и белоснежные быки с вызолоченными рогами, двенадцать кошек редкой бесшерстной породы, псы, лошади и служанки.

Плакальщицы опять же.

Плакальщиц было жаль. Обучить новых было непросто.

— Господин, — ему поднесли чашу, наполненную темным отваром. И жрец выпил до капли.

— Что Император?

— Велел открыть поминальный пир.

— Хорошо. Мне надо… — он оглядел себя и поморщился. Весь в крови. И отходить она будет тяжко. Но слуги бережно погрузили ослабевшее тело Верховного в горячий бассейн.

Терли.

Мазали.

Соскребали. Разминали, возвращая силы. И с каждой минутой крепло желание остаться здесь, в термах храма, но отсутствие Верховного на пиру не останется незамеченным. И не стоит гадать, как оно будет истолковано.

Поэтому, кряхтя и постанывая, жрец выбрался из купели.

День все еще длился.

Жизнь тоже.

Глава 2

Магистр Годрус обвел взглядом студиозусов и нахмурился. Всего-то пятеро.

Мало.

До отвращения мало. И из этих пятерых предстоит выбрать помощника, а то и двух. Магистр не был уверен, сможет ли позволить себе второго. Да и есть ли в том надобность? С одной стороны рабы и големы прекрасно управлялись с уборкой и подготовкой материала, с другой — для более тонких манипуляций требовался помощник.

— Добрый день, — он слегка склонил голову, приветствуя будущих коллег. — Рад видеть вас.

Бледноватая девица с гладко зачесанными волосами. Пара близнецов, чьи силовые потоки перепутались столь сильно, что разделить их давно уж не представлялось возможным. Им бы как раз к боевикам отправиться. Идеальная двойка.

Востроносый юноша той невыразительной внешности, что выдавала в нем жителя Крысиных кварталов, которому несказанно повезло родиться с даром.

К этому стоит присмотреться.

И полной противоположностью ему светловолосый красавец, рядом с которым магистр, стыдно признаться, чувствовал некоторую неловкость. Благословенная кровь Древних, не иначе, давала о себе знать. И сила. Конечно, сила. Её магистр тоже чувствовал, кожей, всем своим нутром. И боролся с желанием согнуть спину перед отпрыском Высокой семьи.

Ничего.

Он не хуже.

Он, может, и не был рожден в одной из двенадцати башен, но и что с того? Всего, что имеет, магистр добился собственным умом и немалым усердием.

— Что ж… сегодня вам выпала возможность ознакомиться с моими… — он запнулся, поймав слегка насмешливый взгляд светловолосого юноши. — Разработками. Как вы, верно, знаете, я занимаюсь…

— Големостроением, — перебил парень и посмотрел сверху вниз.

Принесла его нелегкая.

Всем известно, что третий сын Старшего Магистра Ульграха, как и первые два, продолжит дело отца. И место для него в лаборатории готово. И, спрашивается, чего ему нужно?

— Отчасти. Но далеко не все мои создания являются в полной мере големами. Хотя и отрасль големостроения, несомненно, важна. Экспорт големов и их погонщиков занимает существенное место в статье доходов города. А спрос на них стабильно высок.

Магистр потер руки.

— Однако хочу заметить, что во многом благодаря моим наработкам эта отрасль может претерпеть существенные изменения. И рано или поздно, но на смену големам придут химероиды.

— Кто? — девица вытянула шею и покосилась на Ульграха-младшего. — П-простите.

Магистр простил.

— Химероиды. Я позволил себе ввести этот термин для обозначения данного класса существ. Главное их отличие от големов в том, что за основу берется изначально живой материал, который таковым и остается в процессе преображения. Но лучше показать. Идемте, господа… и дама.

Девица слегка запунцовела.

Квелая.

И силы едва-едва хватило, чтобы завершить обучение. С другой стороны, сам магистр силой не отличался. Куда ему до благословенных? Нет, сила не главное.

И он продолжил разглядывать девицу исподтишка.

— В вивариум я вас вести не стану, сомневаюсь, что вы найдете для себя что-то новое, — магистр распахнул дверь и зажмурился. В лицо пахнуло смесью запахов: прелой соломы, еды, навоза и всего то, что окружает живые существа.

— А кто там? — Ульграх-младший подошел к парапету. Галерея проходила над вивариумом. Вынесенная на тонких опорах, укрепленная железными жгутами, она все одно казалась обманчиво хрупкой.

— Существа.

— Какие?

— Пара горных львов, пардус, сейварский саблезуб, — принялся перечислять магистр. — Копытные содержатся в другом месте, равно как и птицы.

— Вы и птиц используете?

— Не так давно я сотворил пару гонцов, скорость полета которых превышает таковую стандартных големов.

— И?

Наглый мальчишка. Хотя, кажется, магистр понял, зачем он здесь. Совет желает убедиться, что магистр соблюдает Кодекс? И откуда вдруг возникли сомнения? Кто-то донес? Кто?

— Кроме того он способен сам добывать пропитание, отчасти понимает человеческую речь, не нуждается в постоянном погонщике, а главное, потребляет в десять раз меньше энергии.

— А это возможно? — близнецы подошли к краю галереи. Они и двигались-то синхронно, что завораживало.

Как эту пару упустил магистр Леонус?

— Энергия нужна лишь для поддержания стабилизирующего контура, а остальное обеспечивает само тело. В этом состоит главное преимущество химероидов. Идемте.

Магистр провел группу по мосту, стараясь ступать спокойно и решительно. Давно уже пора было перестроить башню, но он все откладывал. Да и привык уже. А теперь, под взглядом белобрысого Ульграха, вернулась вдруг прежняя робость.

— Прошу. Это лаборатория первичной обработки. Обратите внимание, образец уже подготовлен, — Магистр указал на темнокожего ануба, растянутого цепями. — И отличнейший экземпляр.

— Он… жив? — робко поинтересовалась девица, облизав бледные губы. И в глазах её появился характерный блеск.

— Вполне. И если вас волнует законность, то данная особь приобретена на Лазарском рынке, о чем имеются соответствующие бумаги.

Студиозусы кивнули.

— И… что вы собираетесь делать? — все так же, слегка заикаясь, поинтересовалась девица.

— Для начала необходимо провести полное сканирование на предмет наличия дефектов. Кто хочет?

— Позволите? — вылез вперед мальчишка с крысиным личиком.

— Прошу вас, — магистр отступил. — Конечно, при покупке проводились исследования, но в данном случае лучше повторить.

Парень хмурился.

Сопел.

По лбу его поползли капельки пота, то ли от волнения, то ли от недостатка силы. Но главное, движения его были скупы и точны. Неплохо.

— Есть… следы переломов. Заживших. На третьем и седьмом ребрах. Повреждена носовая перегородка. Несколько старых шрамов, один — довольно свежий, но рубцовая ткань уже образовалась. И…

Он слегка покраснел.

— Дурная болезнь.

— Великолепно, — Магистр позволил себе хлопнуть в ладоши. А мальчишка зарделся, видать, нечасто его хвалили. Ничего. Видно, что толковый паренек. И понимать будет, что в этой жизни даже магам непросто приходится. — На будущее. Дурные болезни — бич рабских рынков. И советую проверять даже девственниц, сколь бы невинными и прекрасными они ни казались. Увы, рынки опасны.

— И что вы собираетесь делать?

— Ничего. Эти мелочи не помешают преображению. Обратите внимание. Объект погружен в сон. Это сделано для того, чтобы избежать ненужного сопротивления, которое он, несомненно, попытается оказать, если останется в сознании. На первом этапе важно подготовить тело к изменениям. Лери, вы не откажетесь ассистировать?

Девица кивнула.

— Я бы тоже хотел! — нагло влез Ульграх.

— Что ж, тогда и вас прошу. Сперва установим систему дополнительного кровообращения. Мы заменим его кровь питательным раствором с малой толикой консервирующего.

— Как у големов?

— Почти. В данном составе есть пара особых ингредиентов, которые позволят сохранить жизнь. Мы будем добавлять раствор постепенно, смешивая его с собственной кровью объекта и день ото дня увеличивая концентрацию.

Действовал Ульграх, к слову, весьма умело. Еще и девице, несколько растерявшейся, помог.

— Процесс достаточно длительный. Суть его — стабилизация всего организма.

По патрубкам побежали алые нити крови.

Отлично.

Заказ был небольшим, но весьма важным. И мастер потер руки. Когда-нибудь они оценят. Они все поймут, что его разработки — это действительно важно.

И нужно.

— Здесь у нас объект в следующей стадии цикла.

Тело, пролежавшее на столе не одну неделю, гляделось довольно-таки отвратительно. Мастер мысленно кивнул, отметив, что близнецы отступили от стола, тогда как Ульграх подошел вплотную. И девица с ним, правда, ступала бочком и морщилась.

— Органы пропитываются консервирующим раствором, что в значительной степени усиливает их регенеративные способности, да и в целом позволяет проводить разного рода манипуляции.

— Что тут будет? — спросил Ульграх, но хотя бы пальцем тыкать не стал.

— О… это — чудесный образец будущего, скажем так, охранника, — Мастер подошел к столу. — Наиболее популярная позиция. Обратите внимание, я позволил себе несколько изменить костную структуру, расширив грудную клетку. Кто скажет, для чего?

Он обвел позеленевших студиозусов взглядом.

Слабо.

Весьма слабо. Близнецы не скрывают отвращения, да и крысеныш тоже слегка позеленел.

— Чтобы увеличить объем легких и сердца? — робко предположила девица, и заработала одобрительный кивок. Показалось, что и Ульграх знал ответ, но почему-то промолчал.

— Именно. Нельзя забывать о том, что все системы организма, даже измененного, должны работать в полной гармонии. Мы собираемся нарастить мышечную массу, но её необходимо будет питать, следовательно, тело должно получать больше кислорода.

— Вы просто доставляете мышцы?

— Не доставляем. Конечно, можно было бы убрать собственные, заменив искусственными, однако в этом случае возникают вопросы с иннервацией. Впрочем, это, как и многое иное, мы обсудим потом. Если вы, конечно, захотите остаться, — мастер обвел руками лабораторию.

Да, возможно, она невелика.

В зале всего-то дюжина столов, хотя заказов больше, много больше, чем он способен взять. Собственно, именно поэтому и встала необходимость в помощнике. Но им, увлеченным, — а даже близнецы оценили проект на завершающей стадии изменений, — он скажет иное.

Как и Совету.

Совету особенно. Не хватало, чтобы эти высокородные идиоты, упивающиеся собственною властью, влезли бы в его разработки.

Нет-нет.

Мастер даже головой покачал. Пусть лучше и дальше считают его обычным создателем големов.

Он завершил экскурсию в галерее, что выходила на внутренний двор башни. Некогда служивший частью зверинца, ныне он преобразился. Правда, запахи сохранились, но со временем выветрятся и они.

В лицо ударил порыв ветра, и мастер поморщился.

Он не любил покидать лабораторию.

— Сегодня мы имеем удивительную возможность оценить почти готовый продукт. Данная особь была изготовлена по особому заказу, впрочем, как и остальные, — он потер внезапно вспотевшие ладони.

Внизу, в небольшом дворике, обнесенном прочной решеткой, металось существо. Оно было, несомненно, человекообразно, однако двигалось настолько быстро, что, казалось, просто-напросто исчезало в одном месте, появляясь в другом.

— Шустрый, — сказали близнецы хором и наклонились, перевесились, желая разглядеть существо поближе. Что ж, отчего бы и нет?

Мастер поднес к губам костяной свисток.

Ульграх дернулся. Услышал? Стало быть, правы те, кто утверждает, что века селекции носителей силы сделали их отличными от обыкновенных людей. Подумалось, что было бы весьма интересно взглянуть, сколь далеко простираются отличия. Но… мастер улыбнулся.

Даже мысли подобные опасны.

А вот существо, услышав звук, замерло.

Пусть и нехотя.

— Он… он ведь выглядит… как… человек? — заикаясь, произнесла девица и посмотрела на Ульграха.

— Именно. И это было одним из главных условий сделки. Изменения не должны бросаться в глаза. Но присмотритесь.

Образец вскинул голову и оскалился. И показалось вдруг, что он видит. Несмотря на туманную завесу, на полог защитного заклинания, окутавшего галерею, все одно видит. Верхняя губа дернулась.

Из глотки объекта вырвалось глухое рычание.

— Он… он… нас…

— Он довольно агрессивен, — поспешил успокоить Мастер. — Это нормально. Мы стараемся в полной мере сохранить разум, а преображения связаны с болью. Вследствие и возникает подобная неприязнь. Однако опасаться совершенно нечего. Позвольте?

Галерея заканчивалась узкой лесенкой, что спускалась во дворик. Слишком уж узкой и неудобной. Но мастер спустился. Он старался двигаться спокойно, хотя взгляд образца, единожды зацепившись, не отпускал мастера ни на мгновенье.

И в желтоватых выпуклых глазах читался приговор.

Вот уж нет.

— Один из важнейших этапов обработки — установка контроля за разумом. На первом этапе — жесткая, — Мастер говорил громко, надеясь, что голос его звучит в достаточной мере уверенно. — В последующем ментальные барьеры сменяются куда более сложной привязкой, которая и гарантирует абсолютную преданность. Больше чем преданность. Вы ведь слышали о заклятье «Верного рыцаря»?

— Оно ведь запрещено!

— По отношению к людям, несомненно. Но данный образец, как и все иные, не является человеком. А потому не подпадает под ограничение. Это заклятье свяжет его с хозяином. И не просто свяжет. Оно пробудит в душе истинную любовь. И по завершении ритуала все его мысли, все его желания, все его надежды будут связаны с одним-единственным человеком.

С близкого расстояния была заметна некоторая бледность кожных покровов. Испарина, покрывавшая шею и грудь существа. Вздувшиеся мышцы.

И ненависть.

— Но базовые установки тоже сохранятся, — Мастер протянул руку. Оскал стал больше, а рычание — глуше. — Как видите, сколь бы он ни ненавидел меня, он не способен даже коснуться, не говоря уже о большем.

Кожа оказалась теплой.

И мягкой.

Мастер руку убрал. И, повернувшись к существу спиной, направился к лестнице. Поднимался он медленно, ибо спешка и отдышка солидности никому не добавляли.

— Кто его заказал? — поинтересовался Ульграх.

— Простите, — Мастер развел руками, и ощущение взгляда, исполненного лютой ненависти, исчезло. — Но кому, как не вам, знать основу основ торговли. Имя заказчика свято.

Щека Ульграха слегка дернулась. Но щенок улыбнулся.

— Конечно, — сказал он. — Простите. Я что-то… слишком уж увлекся. Но было безумно интересно, мастер! Невероятно интересно… мы можем с вами поговорить?

Вот уж не было печали.

Глава 3

Миха смотрел в спину человеку, которого он когда-нибудь убьет, и думал, что мог бы убить прямо сейчас. Это было бы легко.

Миха уже научился убивать. И даже почти не испытывал угрызений совести. Хотя, конечно, пока ему приходилось убивать существ, лишь отдаленно напоминавших людей, поэтому совесть все-таки иногда просыпалась. Существа ведь были не виноваты, что Миху таким сделали.

А человек был.

Именно этот.

Невысокий. Полноватый. Какой-то неряшливый. От него остро пахло потом, и запах этот перебивал тяжелую вонь ароматных масел, которые человек использовал, чтобы заглушить смрад собственного тела. Он двигался медленно, неуверенно, будто во сне. То и дело останавливался. А порой на одутловатом лице его появлялось выражение крайней растерянности. Будто он вдруг разом забывал, кто он и что делает.

Но Миха маске не верил.

Миха уже успел убедиться, что человек этот — редкостный ублюдок. Но с хорошей памятью и тонкими мягкими пальцами, способными причинить чудовищную боль.

Боль сопровождала Миху последние месяцы. После того, как он очнулся, ему больше не позволено было ускользнуть в беспамятство. И человек, который вновь и вновь появлялся возле стола, терпеливо объяснял, что боль — это часть процесса.

Надо потерпеть.

Миха и терпел.

Что ему, надежно зафиксированному на столе, еще оставалось?

Это уже потом, когда мастер, скотина этакая, решил, что процесс завершен и цепи снять велел, Михе и со стола сползти позволили. У него только на то, чтобы сползти и хватило сил.

Миха опустился на корточки и счастливо зажмурился, представляя, как вырвет уроду глотку.

Когда-нибудь.

Позже.

Когда поймет, как выбраться из той задницы, в которой он оказался. А он поймет. Обязательно. Он ведь не дурак. Он — Миха.

Миха произнес свое имя одними губами и тут же, опомнившись, воровато огляделся. Но нет. Арена была пуста. Но обманываться не стоило: за ним присматривают. Кто? Миха понятия не имел. Просто шкурой ощущал чей-то донельзя внимательный взгляд. Было время он даже пытался отыскать этого вот, любопытного, но вынужден был отступить.

На время.

Времени оставалось немного. Это Миха тоже шкурой чуял.

Протяжно заскрипели ворота, и во дворик, громко ухая и отфыркиваясь, вывалился очередной зверь. Миха застыл. Дрогнули ноздри, втягивая характерный тухловатый запах. Шерсть. Старое мясо. Рыбная вонь. Зверь был крупным.

И опасным. Вот затихло фырканье, и прочие звуки исчезли. Кем бы ни был тот, кого выпустили, он ступал почти бесшумно. А стало быть, Миху заметил.

Плохо.

Убивать не хотелось. Миха коснулся пальцами земли. Твердая. И земля только сверху. Под ней — камень. И стены из камня. На воротах решетки. Прочные. И еще чем-то защищены, потому как, когда Миха попробовал их выломать, его шибануло.

Магистр еще смеялся.

А потом сказал, что не родился еще зверь, способный сбежать из вивария. Миха магистру поверил. Может, он и не зверь, но из вивария сбегать не станет. Подождет иного случая.

Разворачивался он осторожно, плавно, выгибая такое послушное тело.

В первые дни Миха учился ползать на карачках.

Потом ходить.

Бегать.

Прыгать.

А потом Магистру надоело, и он несколько ускорил процесс обучения. Тот, самый первый зверь, едва не сожрал Миху, хотя теперь было ясно, что зверь не отличался ни размерами, ни свирепостью.

Нынешний был огромен, куда больше прочих, с кем Михе доводилось встречаться. Поросшее бурой клочковатой шерстью тело отличало непомерно развитая грудина, вес которой с трудом удерживали массивные лапы. А вот зад зверя казался непропорционально узким. На короткой шее сидела плоская башка.

Зверь понял, что добыча — а Миху он иначе и не воспринимал — его заметила и, остановившись, присел на зад. Он неловко вскинулся и зарычал. Глухой этот звук пробирал до костей.

— Вот чего орешь? — пробормотал Миха, языком трогая только-только отросший зуб.

И ведь не зверь выбил — голем.

Быстрый оказался, с-скотина этакая. Еще и с палкой. Правда, Магистр обещал, что скоро палка сменится настоящим оружием, и Миха ему верил.

Рык стал ниже. А зверь тяжело бухнулся на передние лапы.

Несуразный он все-таки.

Но челюсти здоровые. И когти внушительные. Вот только в природе такие когти нужны совсем не для того, чтобы соперников драть. Ими камни переворачивают. Или землю роют. Или еще для какого мирного занятия используют.

Откуда Миха это знал?

Он не знал.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал он зверю, заглянув в желтые глубоко посаженные глаза. И принюхался. Да, запах рыбы был терпким тяжелым. Стало быть, ею-то зверь в основном и питался.

Правда, от мяса он тоже не откажется.

При случае.

Миха подавил вдох. И позволил зверю подойти ближе. Бегать по арене, развлекая Магистра и гостей его, желания не было. Он бы и зверя не тронул. Но… коротко рявкнув, тот вдруг сорвался с места.

Быстрый.

И ловкий.

Вот только Миха быстрее. Он взлетел, чтобы оказаться на широком загривке. И когти привычно пробили толстую шкуру.

А Миха в очередной раз удивился, что у него есть когти.

Но это хорошо.

Когтями горло рвать легче. Миха, конечно, и так бы справился. Но когтями оно как-то сподручнее, что ли.

Зверь вот тоже оценил. Завыл, затряс шеей, норовя Миху скинуть. После и вовсе лапой достать пытался.

Хрен тебе.

Миха подтянулся повыше.

Вот и нужное место. Шея оказалась короткой, и пусть защищена была она коркой свалявшегося меха, да разве ж это защита? Миха освободил одну руку, и сжал коленями шею твари. Та заверещала совсем уж тонко, жалобно.

— Извини, — сказал Миха и ударил туда, где шея сочленялась с черепом.

Первые два позвонка — самые хрупкие. Миха это знал. Правда, вновь же, понятие не имел, откуда. С другой стороны, знание не обмануло, руки тоже.

Удар был точным.

И что-то внутри зверя хрустнуло. Он покачнулся, а потом медленно, словно нехотя, стал заваливаться на бок. Миха успел соскочить и даже отбежал, чтобы в конец не изваляться: бока зверя покрывал слой желтоватой слизи, которая защищала мех.

Дернулись задние лапы.

И зверь затих.

Совесть вновь очнулась, нашептывая, что животное-то не виновато. Что убивать надо людей. Особенно тех, кто Миху изуродовал. И Миха с совестью согласился.

Убьет.

Обязательно.

Босые ступни Верховного коснулись шелковой глади ковра. И он привычно упал ниц, вытянув руки вперед. В спину стрельнуло болью, заныли плечи, подсказывая, что нынешняя ночь также будет бессонной.

Слаб человек.

И духом, и телом. Особенно телом.

— Встань, мой друг, — прозвучал мягкий голос.

Не сразу прозвучал. И эта пауза, почти неощутимая, больно царапнула сердце. Неужели за те две седмицы, которые Верховный провел в подземельях, в молитве и аскезе, что-то да произошло? Слухи? Сплетни? Или ему просто показалось?

Темнокожие рабы помогли распрямиться.

Подняли.

— Присядь. Раздели со мной трапезу, — Император поднял вялую руку, указывая куда-то вглубь залы. И сердце замерло. А что если гнев его был куда более глубок? Что, если поднесут за столом чашу с ядом? Или, паче того, ляжет змеею на шею удавка?

Или…

Жреца уложили на низкое вытянутое ложе, покрытое шкурой горного льва. А ложе поднесли к столу.

— Я давно желал видеть тебя, — в голосе Императора звучала тень упрека. — Но мне сказали, что ты там, куда нельзя ступить человеку непосвященному.

— Прости, мой повелитель, — жрец прижал обе руки к груди. — Я исполнял обычай.

— Молился.

— Да.

Поднесли глубокую чашу воды, на поверхности которой плавали желтые лепестки. От воды тонко пахло ароматными маслами, но запах этот лишь усилил то странное беспокойство, от которого Верховный не мог отделаться с самого утра.

— Что ж, я рад, — Император первым опустил руки. — Ибо знаю, что никто так не усерден, не искренен в молитве, как ты, друг мой.

— Благодарю, — теплая вода обняла пальцы.

А потом их ловко, подбирая каждую каплю, отерли мягчайшими полотенцами.

— И знаю, что ты верен мне. Как был верен и моему отцу.

Нехороший разговор.

Опасный.

И сердце вновь сжимается. А рабы вносят огромное блюдо мяса, запеченного с ароматными травами да кореньями. Император первым выбирает кусок, чтобы протянуть его Верховному.

Высочайшая честь.

И опасность не меньшая. Сколькие отошли, приняв угощение из рук Императора?

— Именно потому я и ждал твоего возвращения. Всякий раз, когда нуждался я в совете, я получал его. И советовал ты не ради выгоды своей либо храмов, но говорил, что думал.

С мяса на пальцы потек липкий жир, и Верховный едва успел подставить под руку кусок сухой лепешки.

— В том мой долг.

— Не только твой. Но многие помнят не о долге, но о выгоде, — Император покачал головой. — Если бы ты знал, как они меня утомили.

Мясо было сочным и сладким.

— Окружили стаей шакалов. И воют, и ноют, и спешат подсунуть своих женщин, который вдруг оказалось множество. И где они были, когда я искал свиту для моей Милинтики? — теперь голос дрожал от гнева. — Тех, кто будет служить ей в загробном мире верой и правдой? Кто сопроводит по радужной лестнице? Скрасит время ожидания? Позаботиться? Почему тогда они молчали?

Император откинулся на подушки, и кусок мяса, к которому он не прикоснулся, выпал, чтобы быть подобранным собакой. Другой пес нырнул под руку человеку, жадно облизав смуглые сухие пальцы его.

— Они всего лишь люди. И сердца их полны сомнений, — произнес Верховный, надеясь, что выбрал правильные слова. — И поверь, мой повелитель, им воздастся.

— Не сомневаюсь, — Император потрепал пса.

И улыбнулся.

Подумалось, что воздаяние куда как ближе, чем думают многие. Верховный покачал головой. Обычай, конечно, требовал уважения. Но и людей понять можно.

— Но я не о том с тобой желал поговорить. Ешь, — это прозвучало приказом, и Верховный поспешно проглотил недожеванный кусок, чтобы принять шарик из чечевицы, щедро политый ароматным жиром. — Мне больно смотреть на твою худобу. Ты слишком небрежно относишься к вместилищу своей души.

Жрец отвел взгляд.

— Список мне предоставили. И тех, кто прислал служить моей жене истинную свою кровь, и тех, кто решил, будто может отделаться рабыней, которую приняли в род для того, чтобы честь оказать, — щека Императора дернулась. — Пусть это не заботит тебя.

Жир обволакивал небо.

Он был сладким. И теплым. И заставлял вспоминать о временах, когда Верховный был просто жрецом, которому далеко не всегда перепадала роскошь трапезы, не говоря уже о трапезе сытной.

— Я же желал побеседовать об ином. Что ты думаешь о магах?

Вопрос был, мягко говоря, неожиданным.

— Презренные создания, полагающие себя равными богам, — сказал Верховный.

— Все так же не любишь.

Верховный склонил голову, признавая правоту Господина.

— Никто их не любит. Но они нужны, — Император бросил кусок собакам, которые устроили возню. — Год от года их сила растет. И быть может, они вовсе не прокляты?

Верховный промолчал.

— Будь существование их противно воле Богов, неужели стали бы терпеть они и магов, и город их? Неужели не поразили бы презренных?

— Порой боги дают людям право выбирать свой путь.

— Именно, мой друг. Именно. И когда-то наши предки выбрали, но не может случиться того, что путь этот ошибочен?

Император замолчал, позволяя обдумать слова свои.

А беспокойство внутри усилилось.

— Они не сумели спасти Милинтику, мой господин. Хотя давали слово.

— Не совсем верно, — Император покачал головой. — Они обещали избавить её от боли, и избавили. А что до спасения, то я виноват.

— В чем?

— В том, что слишком долго медлил. Сомневался. Сумей я переступить через былые обиды и позвать их раньше, душа моя была бы жива.

Руки его сжались.

— Её отравил не яд, но проклятье. Древнее. Сильное. Вошедшее в кровь и плоть. Сроднившееся с нею. Так они и сказали.

Нехороший разговор.

Опасный.

— А не может ли случиться такому, что они сами…

— Может, мой друг. В этом и беда. Они признались, что проклятье это было создано кем-то из Иштцу. И продано. Как проданы многие иные товары.

Верховный выругался.

— Да, мне это тоже странно. Обладая такой силой, такими возможностями, ныне маги уподобились обыкновенным торговцам, что ищут лишь золото. Золота у нас хватает.

Не в этом ли беда?

Но он промолчал. Впрочем, молчание это не обмануло великого Имератора. Он прикрыл глаза, наблюдая за Верховным сквозь полуопущенные ресницы.

— Маги… маги, маги, маги… их было так мало, но и малости хватило, чтобы остановить войска моего прапрадеда. Он ведь так и остался под стенами Проклятого города. К слову, мне обещали вернуть его останки.

— А они есть?

— Есть. Они не стали бы лгать в подобной… мелочи, — Император криво усмехнулся. — Мой прадед был казнен, а его тело — заключено в саркофаг из стекла, запечатано заклятьем, что останавливает тление. Мне сказали, что выглядит он так же, как и в тот миг, когда смерть настигла его.

Стало не по себе.

— И с чего такая любезность?

— Это не любезность. Ты знаешь, что тепанеки вновь волнуются? И средь акольтуа ходят недобрые речи?

— Когда было иначе?

— Никогда, — согласился Император. — Восстание вспыхнет и кровь разумных оросит землю, дабы вернуть в неё взятую жизнь. Так было от сотворения Нового мира. Так продолжится до падения его. Вот только не отпускает меня мысль, что падение куда ближе, нежели мы думаем.

— На солнце нет знаков грядущей беды.

— Знаю. Знаков нет. Ни во внутренностях белой овцы, ни в путях птиц, ни даже в крови жертвенных рабов. Но я, друг мой, чувствую приближение конца.

Император сел.

И встал.

Верховный поспешно поднялся и застыл, с трудом согнув такую непослушную спину.

— Мне твердят, что империя, как и прежде, велика. Что войска мои бессчетны, а воины храбры. Что благословение богов с нами, но… за два десятка лет мы потеряли пять городов на западе. Пять!

Верховный молчал.

— И не акольтуа отняли их, но варвары, объявившие себя свободными. Эти города также захотели свободы и ушли. А чтобы никто не остановил их, они обратились к магам. И вот уже горы поднялись, закрыв путь к мятежникам, а в узких ущельях поселились големы.

— Дай знак, и твои войска сомнут любых големов.

— Сомнут. Безусловно. Но что будет ценой такой победы? Магические твари сильны, неутомимы, почти неуязвимы. И мне донесли, что две дюжины их появились в царстве Таххида. А они, как ты знаешь, давно уж поглядывают на восточные наши границы.

На те самые копи, которые и полнят торговые жилы империи чистым золотом.

— Как и северные соседи. Мне донесли, что баронства желают объединиться.

— Вряд ли это возможно, — Верховный позволил себе не согласиться. — Варвары слишком самолюбивы. И жадны. Никто из них не позволит соседу возвыситься хотя бы на волос.

— А вдруг? Вдруг появится кто-то, кто сумеет сплотить их?

— Тогда боги найдут способ справиться с этим кем-то.

— Стоит ли надеяться лишь на милость богов?

— На что нам надеяться, кроме этой милости? — Верховный облизал разом пересохшие губы.

Он понял, что решение давно уже принято.

И оно Верховному не понравится. Что прекрасно известно Императору. Страх сдавил горло, перекрывая дыхания. Нет. Надо успокоиться.

— На собственные силы, — Император остановился за спиной. — Посмотри на меня.

Верховный распрямился и с трудом — спина болела все сильнее — обернулся.

— Я не хочу стать последним из детей Белой цапли. Молчи. Слова ничего не значат. Я только и слышал, что о славе и своем могуществе. Я верил в это могущество. И продолжаю верить, хотя правда в том, что вся наша империя давно уже подобна дряхлеющему льву. Но в наших с тобой силой вдохнуть в неё жизнь.

— Связавшись с магами? — не удержался Верховный. — Поверив им? Что они обещали?

— Големов. И погонщиков для големов. Много големов. Много погонщиков. Так много, что никто-то больше, ни на севере, ни на востоке, ни на западе не усомниться в нашей силе. И склонят головы мятежники. Забудутся опасные речи.

Он говорил быстро и яростно, будто спорил, хотя Верховный ни словом, ни жестом, ни даже взглядом не позволил себе высказаться против.

— А потом, возможно, мы, уподобившись нашим предкам в величии их, шагнем дальше, расширим границы империи…

— Что они просят взамен? Золото?

— Отнюдь, друг мой. Золота в городе магов хватает. Им нужно иное.

— Что?!

Император ответил не сразу, и в промедлении его почудилось, будто бы и сам он, уже все решивший, все же сомневается в своем решении.

— Сила смерти, — произнес он тихо. — Та сила, что уходит в мир. Каждый день на алтарях умирают люди. Мы отдаем сердца Солнцу, как заповедано предками. Мы поим кровью землю. Мы съедаем тела, ибо таков обычай.

— Не самый лучший из обычаев, — сказал Верховный шепотом.

— Вот видишь, далеко не все обычаи так уж и хороши. Но речь не о том. Маги просят лишь позволить установить на жертвенных пирамидах уловители. Я видел их. Это просто драгоценные камни в шкатулках. Они будут собирать жизненную силу жертв, питая камни. А маги после станут использовать эту силу.

Верховный даже не нашелся, что сказать.

— Я читал священные книги. Мы вместе читали их. И нигде-то ни словом не сказано, что эта сила, сила уходящих жизней, нужна. Боги требуют жертв? Никто не покушается на их право. Более того, маги согласны помогать.

— С жертвоприношениями?

— С жертвами. Ты ведь сам знаешь, добывать рабов становится все сложнее. А у магов есть возможности.

— Почему бы им самим не пользоваться этими возможностями?

— Честно говоря, я не понял. Да и они не слишком желают говорить на сей счет. Полагаю, дело именно в том, кто и как приносит жертву. Но меня уверили, будто высвобождаемая энергия просто рассеивается. А стало быть, она никому-то не нужна!

— С их слов.

— Ты им не веришь?

— Трудно верить ядовитой змее.

На шее дрожала кровяная жила.

— Я знаю. Но и от змей бывает польза. Сколько болезней способен излечить яд её.

— Их нельзя пускать в храмы.

— Никто и не собирается. Они и сами не полезут.

В это Верховный не поверил. Маги и вправду подобны змеям, которые так и норовят заползти в любую, мало-мальски пригодную для жизни щель. Правда милостью богов от змей всяко польза имеется. От магов же вред один.

— Тебе надо лишь выбрать учеников, которым объяснят, как обращаться со шкатулками.

Подвергнуть юные умы искушению? Вера и без того ослабла. Все чаще слышен недовольный ропот. И даже здесь, в храме благословенного города, находятся те, кто позволяет себе усомниться в мудрости предков.

И в силе Богов.

— Для начала можно попробовать, скажем, здесь. Дабы ты лично мог убедиться в том, что вмешательство это не вызовет гнева Богов и не навредит храму.

Верховный стиснул зубы.

Император же усмехнулся.

— Я знаю тебя, друг мой. Другому кому я бы просто повелел, но ты… ты болезненно честен. И не солжешь даже тогда, когда ложь будет полезна тебе. И поэтому я говорю с тобой. И поэтому объясняю, ибо мне важно, чтобы ты понял, сколь необходимы они нам. А мы им. Из этого может получиться что-то да интересное.

Император опустился на ложе.

— Тебе принесут шкатулку. Поставь её на расстоянии не более двух десятков шагов от алтаря. Лучше поближе, но тут уж сам решай. Пошли её нам после утренней молитвы.

— Да будет так.

— Будет, — сказал Император, потрепав по загривку собаку. — Несомненно. И еще. Ты нужен нам. А потому помимо шкатулки с каменьями тебе поднесут особую мазь. Она избавит твои суставы от болей.

— Я не нуждаюсь в их подачках.

— Это дар. Негоже отвергать дары. Если пожелаешь, испытай её на ком-нибудь. И увидишь, что змеи — до крайности полезные создания.

Глава 4

Ульграх-младший устроился в низком кресле, обитом красным бархатом. Он закинул ногу за ногу, взял в руки бокал, сквозь который теперь разглядывал Мастера. И пот взглядом этим тому было до крайности неудобно. Собственный кабинет, создаваемый с немалою любовью, показался вдруг чрезмерно помпезным.

Оглушающе огромным.

Пустым.

— Я бы хотел, — Ульграх первым начал разговор, что было в корне неправильно. — Учиться у вас, Мастер.

— У… меня? — услышанное не столько поразило, сколько испугало.

Что ему на самом деле надо?

Учиться?

Мастер в это не поверил. Чтобы Ульграх и пошел к «новоделу»? Такого не было отродясь. И не будет. А значит, есть у этого наглеца план.

Или не у него?

— Понимаю, что это кажется не совсем правильным. Противоречащим традициям. Поверьте, поначалу и мой тоже не проявил должного понимания, когда я сказал ему о том, чего хочу. Но после признал за мной право выбирать свой путь.

Ульграх наклонил бокал, позволив темному вину — отнюдь не лучшему, но вполне пристойному — добраться до самого края.

— Я лишь третий сын. Мои братья давно взяли себе жен. Жены одарили их наследниками. А потому род наш можно считать крепким.

— Рад слышать это, — сказал Мастер без особой радости.

— Несомненно. Однако, что касается меня, то я лишний. Семейное дело отойдет старшему брату. Никсар станет ему верным помощником. Он отличный мастер. Выдающийся.

Ульграх притворно вздохнул.

— Я никогда не стану ни хорошим управленцем, ни отличным артефактором. Просто не лежит душа.

— А к големам лежит?

— Тоже не особо. К тем, которые обыкновенны. А вот в работе с живой плотью вам нет равных. К несчастью.

— Почему?

— Вы ступили на тонкий лед, мастер. Так говорил мой наставник. Он был родом из севера и рассказывал странные вещи о воде. Позже мы получили лед в лаборатории. Он и вправду хрупкий. Кое-кто в Совете считает, что ваша деятельность противозаконна.

— Я блюду закон, — проворчал Мастер, чувствуя, как холодеют руки. — Я не работаю со свободными людьми.

— Но работаете с людьми. И не только. В целом вы, полагаю, используете разумных существ. И это нарушает Кодекс Ахара. Если помните, то в первой его редакции магам запрещалось каким-либо образом изменять разумных.

— Разве? Разумных? Или свободных? Я тоже читал Кодекс.

Ульграх лизнул вину.

Именно лизнул. Тонкий бледный язык его коснулся темной жижи, чтобы убраться в рот.

— Не сам. Или вы знаете язык Древних? Сомневаюсь. Никто его не знает в той мере, чтобы сказать с уверенностью, будто понимает все написанное. У вас, вероятно, имеется принятый Советом Список. А он являет собой перевод. И не просто перевод, но адаптированный, измененный под наши нужды. Если же обратиться к первым толкованиям, то в половине случаев данный пункт указывает именно на «разумных». И это логично.

Ульграх отставил бока.

— В Совете давно уже назревает недовольство. Маги превратились в тех, кто не ищет истины, не пытается раскрыть секреты мироздания, не улучшает мир, как сие было заповедано, но лишь производит товары. Наши мастерские клепают артефакты и големов, а взамен получают золото. Но… — мальчишка погладил подлокотник. — События последних лет заставляют думать, что дальше так продолжаться не может. Вряд ли вы заметили, но силы стало меньше. Источник уходит.

Мастер заставил себя сидеть, хотя от слов этих сердце в груди бешено заколотилось.

Источник?

Неиссякаемый, вечный источник силы, уходит?

— Процесс небыстрый, скорее уж речь идет в целом о тенденции. Отец сказал, что за прошедшие две сотни лет Источник утратил четверть своей исходной силы. А чем дальше, тем сильнее будет убывание.

— И как это… связано.

Услышанное не умещалось в голове.

Никак.

Их ведь учили, что Источник существовал столько, сколько и сам мир.

— Прямо. Речь идет о глобальных флуктуациях энергии. Отец полагает, что причина обмеления — слишком интенсивное использование силы Источника. Но в то же время он уверен, что наш Источник — не единственный.

Мастер потер шею, которая вновь зачесалась. Сильно так. Напоминая о былых почти забывшихся временах, когда он и не думал, что однажды станет Мастером.

Не выдержав зуда, Мастер сунул руку под воротник и поскреб раскаленную кожу.

— Вы ведь слышали о башне Звездочета?

Ульграх вежливо отвернулся.

— Слышал, — коротко ответил Мастер. — Правда, полагал её вымыслом.

— Отнюдь. Она существовала. Последний осколок искусства Древних. Удивительный в своей сложности механизм, повторить который не вышло, хотя многие пытались. Даже не повторить, но понять, чем эта башня являлась. Что представляла собой.

Вот только вряд ли у них получилось. Иначе не было бы разговора. Иначе не стал бы нужен один, пусть и не совсем уж неизвестный, Мастер великому клану Ульграхов. А он нужен.

Осталось понять, для чего.

— Так уж вышло, что Башня погибла. А содержимое её нашло новых хозяев.

Не тех ли, чьими усилиями погибла башня?

— Отец сказал, что в Башне надеялись отыскать сокровища, но обнаружили лишь пластины из белого металла. Что эти пластины заполняли все пространство башни.

Мастер снова поскреб шею.

Знают?

Не могут не знать. Ульграх смотрит этак, с хорошо скрытой насмешкой. Мол, неужели и вправду ты, ничтожный, полагал, будто здесь можно что-то да утаить?

— Пластины эти были покрыты линиями и символами. Некоторые из символов соответствовали языку Древних, другие были совершенно неизвестны. Пластины поделили. Думаю, многие пытались раскрыть их тайну.

— Но удалось вашему отцу?

— Брату. Среднему. Он очень талантливый артефактор. Такие рождаются раз в столетие, — это Ульграх произнес серьезно. — И он не столько расшифровал надписи, сколько понял, что означают линии. Силовые потоки. Их направление. Интенсивность. Башня оказалась огромным измерительным инструментам, а на пластинах хранилась история мира. Та часть, которая досталась нам, её хватило, чтобы составить карту. И сличить с современной.

— И найти новый Источник?

— Предположительно. Или, скорее, понять, в какой части мира стоит вести поиски.

Ульграх замолчал, позволяя обдумать услышанное.

— Зачем вам я? — тихо спросил Мастер. — Ваш клан силен.

— Но не всесилен. Скорее напротив. Врагов у нас едва ли не больше, чем друзей. Да и с теми, кто спешит назвать себя другом, весьма сложно. Куда сложнее, чем с врагами. Город прогнил. Маги слишком давно живут здесь. Они обвыклись с мыслью о своей исключительности, о силе и могуществе. В пределах города. Они заняты уничтожением подобных себе, грызней за власть и богатство.

Ульрих резко поднялся.

— Некогда маги желали познать все тайны мира. Организовывали экспедиции. Искали города Древних. Раскапывали их. Пытались добыть книги. Расшифровать их, что непросто… но у вас вышло, верно?

— С чего вы взяли?

— Давно уже в городе не появлялось ничего нового и интересного, — Ульграх поставил бокал с почти нетронутым содержимым на столик. — А тут вдруг Мастер, уж извините, еще недавно не проявлявший особых талантов, вдруг создает нечто принципиально новое. Необычное. И главное, жизнеспособное. Ваши химероиды удивительны. Вы и сами это знаете.

Зуд сделался невыносим, и почесывания больше не приносили даже минутного облегчения.

— Конечно, вы можете настаивать и дальше, что дело в долгой кропотливой работе, в опытах, в труде и вашем, несомненно, выдающемся таланте, — а это уже прозвучало откровенной насмешкой. — Однако будьте готовы, что вам не поверят.

— Как вы?

— Как мой отец. И мои братья. И многие, кто теперь готов запретить ваши работы, сославшись на Кодекс. Не потому, что Кодекс этот ценят, но из страха, что в ваших руках появится принципиально новое оружие, которому будет нечего противопоставить.

— Я не собираюсь воевать!

— Вы — возможно. Вам оно ни к чему. Но поверят ли в это другие? Там, — Ульграх мотнул головой, — давным-давно все поделено, уравновешено и каждый, кому довелось набросить на плечи плащ Советника, держится за свои крупицы власти. Им тошно от мысли, что на эту власть кто-то да посягнет. Даже теоретически. Поэтому будьте уверены. Сперва вам предъявят обвинения в нарушении Кодекса. Будут судить. И приговор заранее известен. Ваши создания будут уничтожены. Как и сама башня.

— Это… это ведь глупо!

— А кто сказал, что они умны? Сила — это просто сила, — Ульграх пожал плечами. — Да, существует вероятность, что кого-то заинтересуют ваши наработки. И этот кто-то предложит вам защиту.

— Вы?

— Нет. Мой род силен, но не настолько, чтобы вмешиваться в войну.

— Тогда зачем это все?!

Мастер заставил себя вытащить треклятую руку.

— Зачем… сложный вопрос. Мне тошно в городе. И перспектив никаких. Нет и не будет. Скорее уж, когда отлив станет ощутим, напряжение возрастет. И война меж кланами все-таки начнется. Но до этого времени есть пара десятков лет. Хватит, чтобы отыскать другой Источник. И обосноваться рядом с ним.

— Обосноваться? — тихо-тихо спросил Мастер, стараясь отрешиться от зудящей шеи. — Вы это серьезно?

— Вполне. Подумайте сами. Здесь вас ждет смерть, меня — тоскливое прозябание. И тоже смерть, но много позже. А вот если получится отыскать тот, другой Источник. Отыскать раньше, чем другие поймут, что проблема существует, — теперь Ульграх вновь вскочил в необычайном возбуждении. — Смотрите. Мы сможем не только освоить его. И занять наиболее выигрышные позиции. Мы… создадим свой город. Новый. Такой, где возродится магия в исходном её виде!

— Вы полагаете?

— Знаю. Или думаете, что никому, кроме вас, не попадались книги Древних?

— Это… не совсем книга. Пара страниц. Я отыскал их на черном рынке. Случайно. Совершенно случайно.

— И я рад этому! Но поверьте, книги Древних попадаются не так уж и редко. Но если когда-то маги сами искали их, то теперь в большинстве своем боятся подобных находок. А уж чтобы пытаться расшифровать… повторить… нет, я чувствую в вас родственную душу. Человека, которому душно в нынешних рамках! Того, кто стремиться к большему.

Стало приятно.

И несколько неудобно. Впрочем, неловкость весьма скоро исчезла. И Мастер позволил себе кивнуть. Он такой. Он всегда знал, что дело не в силе, данной свыше, что главное — умение и острота разума.

И везение, само собой.

Ему повезло. Но и он оказался достоин своего шанса. И не потому ли судьба дает еще один? Вот только стоит ли верить Ульграхам?

— И что потребуется от меня? — поинтересовался Мастер осторожно.

В конце концов, отказаться он всегда успеет.

Или нет?

— Во-первых, как и говорил, вы возьмете меня в ученики. Под клятву, как это принято! Поверьте, Мастер, я и вправду ищу себе наставника. Человека, способного научить новому! И я верю, что у вас выйдет.

Мастеру бы еще его веры.

Но он снова вежливо кивнул. Клятва? Клятва — это хорошо. Клятва не позволит причинить вред наставнику. Клятва обяжет слушать.

Подчиняться.

— Во-вторых, мой род готов поддержать меня. В разумных пределах. Финансово. Артефактами. В том числе защитными или атакующими. Наемниками.

— Големы?

— Мы рассчитываем, что и вы примете участие. А вы известны, без сомнений, как лучший специалист по големам.

Лесть? Но до чего же правильная. Он и вправду лучший.

— Что ж, это будет справедливо, — согласился Мастер.

— Отлично! Я так и думал. Времени у нас немного. Отец, конечно, постарается затянуть разбирательство, но все одно стоит поторопиться с отходом.

— Куда?! — вот что интересовало Мастера, пожалуй, больше всего.

— Туда, где у вас уже имеются, если не друзья, то хотя бы союзники. Такие, которые понимают, сколь полезными могут быть маги.

Вступление не слишком-то вдохновляло.

— В империю мишеков! — сказал Ульграх.

А Мастер выругался.

Нет, почему во всей Ойкумене, огромной, необъятной её, Древние открыли источник именно там?!

Глава 5

Миха увернулся от хлыста, ощутив, как лизнул щеку рассеченный воздух, и припал к земле. Сегодняшний противник был куда опаснее всех тварей, с которыми Михе приходилось встречаться.

— Что скалишься, урод? — с вялым любопытством поинтересовался бритоголовый гигант. И хлыстом пошевелил. Хлыст этот, толстый, перетянутый бронзовыми колечками, казался живым.

И послушным.

Бритоголовому. Вот он, лежавший вроде бы спокойно, взлетел, чтобы коснуться плеча Михи, рассекая и кожу, и мышцы.

Рык в горле сам собою перешел в визг, и Миха покатился по земле.

— Шевелись, тварь. А то хуже будет, — гигант, темная кожа которого лоснилась от пота и масла, не шелохнулся, а хлыст вновь взлетел, готовый обрушиться на многострадальную спину Михи.

К вечеру раны затянутся.

Всегда затягиваются. И он, свернувшись на соломенной подстилке, будет ощупывать кожу, уже почти не удивляясь тому, что подобное возможно. На коже и следов не останется.

Вечером.

А утром все начнется сначала.

Миха увернулся от хлыста, правда, вылетев за пределы очерченного на камнях круга, за что и был наказан. Вспыхнули огнем наручи, завоняло паленой кожей, и Миха завыл от боли.

Твари.

Какие же они твари!

— Давай, хватит бегать, — кинул гигант, сплюнув сквозь зубы. Зубы он подтачивал, а еще покрывал тонким слоем позолоты. И теперь они сияли, что солнце.

Выбить бы.

И вцепиться бы уроду в горло. Он близко. Но близость обманчива. Миха знает.

Пробовал не раз. И еще попробует.

Он скользнул в границу круга, отрешаясь от боли, заглушая уже ставший привычным страх. Тело желало отдыха. Но те, кто дрессировал Миху — а иным словом происходящее и назвать-то не выходило — имели собственные планы.

— Ишь, глазищами зыркает. Говорить-то умеет? — бросил гигант.

— Должен. Но пока упрямится, — ответил маг, наблюдавший за избиением.

Маг держался за пределами круга, на расстоянии безопасном. Был он молод. Красив. И раздражал, что видом своим, что любопытством. Пожалуй, раздражал едва ли не сильнее старшего, который появлялся редко и большей частью по делу. Правда, дела его оборачивались для Михи новой болью, что лишь укрепляло принятое некогда решение выдрать магу глотку.

И этому, второму, тоже.

— Ничего. Выбьем, — пообещал гигант в сторону. И снова свистнул хлыст. Правда, теперь Миха уловил движение его краем глаза, и успел увернуться, а потом подкатиться ближе. И еще.

Шаг назад.

Два вперед.

И в сторону. Танец, мать его. Безумный танец на грязной, пропитанной кровью земле. И гнилая солома липнет к ногам. Звенят от натуги мышцы. Тело сопротивляется. Тело боится рассыпаться. Но Миха не позволяет отступить. Он ныряет под удар, чтобы резко, рывком, сократить расстояние между собой и гигантом, на лице которого, кажется, появляется выражение крайнего недоверия.

А руки сами впиваются в шею.

Такую короткую, украшенную такой толстой, удобной цепью шею, чтобы… вспыхнули треклятые браслеты. Миха стискивает зубы. Эту боль он готов перетерпеть, главное ведь — добрался.

Краем глаза он замечает, как подается вперед маг. Вскидывает руки, шевелит пальцами, будто воздух щупает. Хрипит, наливаясь кровью, бритоголовый. Цепь его вдавливается в горло, а хлыст выскальзывает из рук.

Губы кривятся. И Миху обдает гнилым дыханием. А с следующее мгновенье уродливые толстые губы складываются в усмешку, и Миха не успевает понять, что происходит.

Огромные лапы обхватывают его голову.

Дергают.

Миха рычит. А треклятый негр бьет. Лбом. В лицо. И кажется, хрустят кости…

— Не повредите образец! — кричит маг, правда, как-то не слишком убедительно. А Миха захлебывается собственной кровью. Его же отрывают, швыряют на землю, и тяжелая обутая в кованые железом ботинки нога впечатывется в ребра.

— Выживет, — хрипло отвечают магу. — Шустрый… семя шакала. И упертый. Хорошо.

— Вы как, мастер?

— Жить буду. Но нет, видели? Удивил… может, пусть и не говорит, но двигается-то, двигается как! — теперь, кажется, Михой восхищались. Правда, это не помешало опять пнуть его под ребра. — Вставай.

Миха попытался.

Кажется, сломан нос.

И не только. Зуб, стоило прикоснуться, выпал. А снизу клык шатался. В голове гудело. Ныли ребра.

— Странно, что защита сработала так слабо.

— Сработала, вона, попалило изрядно. Снимите вы эту пакость. Все одно толку мало. Чувствительность-то, чай, снизили, — негр присел на корточки и сунул палец под браслет. — Но ничего, поработаем, глядишь, и сделаем человека.

— Скорее бы, — маг тоже подошел.

Он ступал мягко, осторожно, но все одно двигался громче этого вот, с хлыстом.

— Времени почти не осталось.

— Ничего. Сколько есть, а все наше. Водицы ему дайте, и пусть передохнет, подумает.

На Миху вылили ведро воды.

Хорошо.

Пить хотелось жутко. Убивать тоже. Но пить — сильнее.

Верховный разглядывал шкатулку. Обыкновенная. Ладони две в длину, ладонь в высоту. Дерево, покрытое лаком. Ни резьбы, ни инкрустации. Только хитрый замок поблескивает, так и манит открыть.

Открыть можно.

Верховному. И человеку, которому тот доверит дело столь важное.

Верховный поморщился. Больше всего ему хотелось шкатулку эту сжечь, а пепел развеять у подножия пирамиды. Но он давно уже научился справляться с собственными желаниями. А потому лишь откинул крышку да сухим пальцем провел по одинаковым кругляшам камней.

И вновь же, ничего-то в них нет.

Обыкновенный горный хрусталь, которого в Империи изрядно, только гранить его не стали, но отшлифовали. И сделался хрусталь серым, нехорошим. Такой и в руки брать неприятно.

В дверь поскреблись.

— Заходи, — велел Верховный, не сомневаясь, что и тихий голос его — уж третий день как ныло противно горло — будет услышан.

И не ошибся.

— Я принес теплого молока, — произнес Нинус, глядя в пол.

Тихий.

Смиренный.

Умный, иначе не продержался бы столько. Опасный. И невидимая рука сдавливает горло.

— Благодарю, — Верховный провел по пустым кристаллам. Наполняясь божественной силой, те меняли цвет. Одни становились ярко зелеными, ярче драгоценных изумрудов, другие полыхали алым, третьи делались черны, что первозданная Бездна.

Нинус отпил глоток из кубка и лишь затем подал Верховному.

— Вам не нравится это? — позволил он себе вопрос, как-то уловив, что Верховный пребывает в подходящем для беседы настроении.

— Не нравится.

— Но и отказаться мы не можем? — он ступал почти беззвучно. Босые ноги его с одинаковой легкостью скользили, что по камню, что по драгоценным коврам.

— К сожалению. Император сказал свое слово.

Молоко, смешанное с топленым жиром и медом, имело тот отвратный привкус, который долго потом не сходил с языка.

— Присядь, — велел Верховный.

И Нинус поклонился. Он опустился на ковер, растянувшись в позе покорности.

— Не надо. Не сейчас. Я знаю, что с тобой беседовал Император.

Спина вздрогнула.

Он и вправду надеялся, что Верховный настолько ему доверяет, чтобы вовсе не приглядывать?

— Я был тверд в своей вере.

— Не сомневаюсь.

Когда-то, очень давно, он сам, не будучи Верховным, вот так же подносил теплое молоко. И вновь же мешал его с жиром и медом.

Хорошее сочетание. Терпкое. Многое позволяет скрыть.

— Но что ты думаешь сам?

— Думаю?

А пальцы вытянутых рук подрагивают. Страшно? Ничего, этот страх не идет ни в какое сравнение с другим. Верховный позволил себе улыбнуться. Какое удивительное заблуждение. А главное, распространенное. Он ведь тоже полагал, что, достигнув вершины, станет свободен. Прежде всего от страха.

Вышло наоборот.

— Что ты думаешь о магах? Об их предложении? О том, что они нужны нам?

— Я…

— Ты ведь думал об этом? Не разочаровывай меня, Нинус. И разогнись уже. Я не собираюсь тебя убивать.

Вряд ли Верховному поверили, но спину Нинус распрямил. Так-то лучше. Всяко удобнее беседовать с человеком, нежели с его спиной.

— Император прав. Маги нужны нам.

— Нам?

— И нам тоже, — ответил Нинус с необычайным упрямством. — Вам ли не знать, сколь многие недовольны. Не только границы великой Империи ослабли, но и границы веры.

Он стиснул кулачки.

А ведь верит. Искренне верит. Эта искренность, эта уверенность, что именно они, избранные отцом-Солнцем, благословенные светом его, и держат на плечах своих мироздание, когда-то и привлекла внимание. С той поры прошел не один десяток лет, но вера никуда не исчезла.

Хорошо ли это?

— Вам ли не знать, что все реже люди заглядывают в храмы. Все меньше жертвуют. Что утратили они страх перед Богами. Что все чаще раздаются голоса, которые призывают остановить жертвоприношения! — это Нинус почти выкрикнул. — И все меньше тех, кто верит, что так нужно! Что не по воле своей, не по прихоти совершаем мы это!

Верховный склонил голову.

Так и есть. И даже здесь, в самом сердце Империи, в Благословенном городе, эти голоса слышны, что уж говорить о провинции?

Путь бескровного служения.

Принцип добровольности.

Ересь!

— И чем нам помогут маги?

— Многим, — Нинус сложил руки на коленях. Поза его по-прежнему выражала почтительность, но ныне в ней не осталось ничего-то раболепствующего. — Сотворенные магами ищейки не знают устали. Они способны держать след и по камню, и по воде. Их зелья любого заставят говорить правду. Их големы разрушат любое убежище, любую крепость. Мы пройдем по лесам и горам. Мы вырвем ересь, выжжем её, не оставив никого, кто усомнился бы в величии Богов!

Верховный прикрыл глаза.

— А еще их фокусы легко выдать за чудо, — сказал он тихо. — Простонародью ведь нужны чудеса, верно?

— Они глупы, что мулы. Но пахать поле лучше на довольном муле.

— Верно. Как хорошо все складывается.

Нинус нахмурился.

— Вопрос лишь в том, насколько их хватит. Чудеса? Их продадут нам охотно. И големов. И ищеек. А еще тех, кто держит в своих руках и големов, и ищеек.

Верховный подавил вздох.

Рано ему еще уходить. Нинус умный мальчик, но, как ни печально признать сие, слишком уж одержимый верой. Для жреца это неплохо. Для Верховного жреца — непростительно.

Он с радостью броситься выкорчевывать ересь, оставив храмы на откуп магам.

Нельзя.

И неужели Император не видит? Не понимает?

Или и видит, и понимает? Он ведь тоже не глуп. Стравить жрецов и магов, чтобы пользоваться и теми, и другими? А после подмять под себя? Сложно.

И тяжело.

Верховный допил молоко и, позволив нарушить молчание, велел:

— Иди. Передай там, что завтра я буду готов вернуть их… добро.

Камни все еще хранили холод.

Завтра. Завтра Верховный поднимет шкатулку на вершину пирамиды. Поставит её на золотое блюдо, на то, куда позже лягут и сердца. Наверное, можно было бы отыскать иное место.

Спрятать.

Укрыть от взгляда богов.

Но Верховный не захотел. Напротив, в самый первый раз, когда он отнес шкатулку наверх, он надеялся, что боги оживут. И поразят наглеца.

Не поразили.

Статуи остались недвижимы. И глаза их, выточенные из цельных драгоценных камней, не ожили. Солнце не рухнуло на землю. Не ударили молнии. Не разверзлись небеса.

Ничего-то не произошло.

Снаружи.

— Они желали бы узнать, сможете ли вы взять больше камней? И готовы платить за помощь.

— Чем?

Не хватало принимать плату. Или все-таки только и оставалось, что плату принимать? Может, правы те, кто говорил, что истинная Империя давно мертва?

— Они знают, что золото мира и без того принадлежит Отцу-Солнцу. А потому просят вас принять две дюжины крепких рабов. Это воины-северяне, именующие себя норраман. Они свирепы и храбры. И каждый в бою поразил не менее трех наемников. А потому их сердца полны живого пламени.

Хороший дар.

Правильный.

И тем смущает. Проклятые маги знают о храмах и вере куда больше, чем следует.

— Хорошо, — Верховный прикрыл глаза.

— А еще, — Нинус слегка запнулся. — Они умоляют вас не отвергать вот это.

Он вытащил темно-зеленый камень, вставленный в золотую пластину. Пластина пестрела письменами, но прочесть написанное Верховный не мог.

Надо будет поискать среди храмовых невольников кого-то, кто знал язык магов.

— И что это?

— Это жизненная сила, воплощенная в камне. Она будет питать ваше тело, и недуги, вас снедающие, отступят, — Нинус вытянул руку, а другую приложил к груди. — Я хочу, чтобы вы жили! Жили долго и во славу Богов!

Необычайное признание.

— Почему?

Амулет раскачивался на толстой цепочке. Манил. Просил взять себя в руки, обещая, что отступят и слабость, и предательская дрожь в руках. Спина разогнется. И уйдет холод, что пробирается в кости, несмотря на меховые одеяла и покрывала из тончайшей шерсти.

— Неужели не желаешь занять мое место?

— Нет, — Нинус мотнул головой. — Я не справлюсь. Я хочу, чтобы вы жили. И долго. Чтобы одарили меня копьем и щитом. Чтобы позволили выступить за веру. Я желаю под вашей рукой бороться с ересью, ибо она суть яд, который точит сердце Империи!

Камень блеснул.

И Верховный поднялся.

— Верховный жрец из меня не выйдет. Я слишком прямой. Неудобный. Я не понимаю в политике. Я не буду угоден Императору. Я недолго продержусь на вашем месте. А на своем принесу пользу. Вам и вере.

Пальцы коснулись амулета, и их обдало теплом. Волна его прокатилась по телу, снимая боль. И впервые за долгие годы развернулись легкие, застучало ровно сердце, будто ожило, наконец.

Верховный едва сдержался, чтобы не отбросить проклятую вещь.

Они думают, что его можно купить этим вот?

Хотя… пожалуй, что можно.

Хитрые твари.

И Нинус прав. Он не справится. Не с ними.

Верховный надел цепочку.

— Хорошо, — он наклонился и коснулся лба жреца собранными в щепоть пальцами. — Я благословляю тебя. А им скажи, чтобы прислали кого-нибудь, кто будет таскать эти шкатулки. Не стоит нам самим лишний раз их трогать.

Глава 6

Магистр с высоты балкона наблюдал за тем, как по вытоптанному пятачку земли мечется химероид. Снова. Довольно забавное, следовало признать, зрелище. Вот он припал к земле. Вот скользнул влево, норовя зайти противнику за спину. Нырнул под удар хлыста, почти добрался до того, кого весьма искренне ненавидел, и откатился, так и не прикоснувшись.

— Он весьма упорен в своем желании убить, — осторожно заметил Ульграх.

И отвесил поклон.

Это льстило. Определенно.

— Что ж, в таком случае весьма надеюсь, что ваш наставник понимает, что делает, — Магистр отвернулся. — Право слово, я бы не рискнул вооружить его даже вилкой, не говоря уже о настоящих клинках.

— О, мастер Эду совершенно точно знает, что делает. Он и меня учил.

Ульграха передернуло. Верно, воспоминания не относились к числу приятных.

— Он придерживается мнения, что человек, который хочет жить, выживет. И научится пользоваться собственным телом.

Химероид выронил клинок и закрутился.

— Главное, чтобы он его не убил.

— Кто и кого? — с вежливой улыбкой уточнил Ульграх.

— Никто. И никого. Лишние мертвецы нам ни к чему, — Магистр спрятал зудящие руки в складках мантии. Снова ведь. это все от нервов. От переживаний.

А виною их — Ульграх, который, пусть и принес клятву, и старался вести себя так, как надлежит послушному ученику, а все одно стоило ему появиться рядом, и Магистр начинал нервничать.

Следить за словами.

За движениями.

За руками, которые чуть выше ладоней вновь покрылись красной коркой. И мази не спасали. И отвары.

— Как скажете, Магистр, — произнес Ульграх, как почудилось со скрытой издевкой. — Лишних не будет.

И вниз поглядел. И выражение лица его сделалось таким, что отчего-то пришло понимание: вот этому огромному, обманчиво неповоротливому человеку недолго осталось.

Пускай себе.

— Ззавтра прибудет заказчик, — Магистр тайком поскреб руку и обругал себя мысленно: зуд сменился ноющей болью. — Надо будет показать товар.

Ульграх поклонился.

И, чуть помявшись, заметил:

— Он не говорит. До сих пор.

— Что ж, и такое случается, — особой беды в том Магистр не видел. Во-первых, в контракте ничего не говорилось про необходимость сохранения речевой функции. Во-вторых, вряд ли кто вообще планирует вести беседы с телохранителем. Иным вон вовсе нарочно языки отрезают.

А тут, так сказать, естественная немота.

Надо будет лишь подумать, как представить это заказчику в выгодном свете.

— Мозг, взяв на себя дополнительную нагрузку, возможно, достиг предела возможностей.

Тварь все-таки попыталась убить наставника. И приближаться не стала, но метнула клинок. Весьма ловко. Даже жаль, что мимо.

— Вот и решил отказаться, скажем так, от лишнего.

— Речи?

— Именно. Все-таки не забывайте, что основа химероида — существо физически развитое, однако при всем том достаточно примитивное.

Магистр сделал глубокий вдох. В воздухе запахло свежей кровью, и этот запах он ни за что бы не пропустил. Плеть же, отпрянув, вспоров кожу на спине, вновь взлетела, чтобы опутать подставленную руку. Рывок. И химероид покатился, пытаясь, правда, остановить падение, но несмотря на всю свою силу — а физически он определенно превосходил наставника — не сумел. Плеть отпустила руку и обрушилась на спину.

Ребра.

— Защищайся, отродье! — долетело снизу.

И Магистр поморщился. Впрочем, не только он. Ульграх потер ребра и пробормотал:

— Он учит хорошо. И не делает исключений. Ни для кого.

— Пускай.

Магистр покинул галерею. И остановился на пороге лаборатории. Пусто. Как же пусто… почти все оборудование, представляющее хоть какую-то ценность, разобрали, уложили в огромные ящики, которые нашли свое место в недрах механического каравана.

Пустота нервировала.

Опустевшие шкафы. Единственный стол, на котором дожидался своего часа очередной образец. Ульграх уже приступил к изменению костной структуры, но еще день или два, и образец тоже придется отправить.

Перенесет ли он перемещение?

Магистр обошел стол, задержавшись у камня, что налился темно-красным тревожным светом. Следовало признать, что руки у мальчишки имелись. Он отлично справлялся, а те мелкие огрехи, которые были допущены, Магистр устранил сам.

И все-таки жаль будет потерять образец.

Или получится довезти? Ульграх уверял, что в караване оборудована полевая лаборатория и этого хватит. Но как знать, сколько продлится их путешествие?

Магистр изменил скорость подачи раствора. Вечно молодость спешит. Он тоже был таким вот, нетерпеливым, жаждущим быстрых результатов.

Пройдет.

Существо на столе издало протяжный жалобный звук. И распахнуло глаза. Мастер обошел и встал с другой стороны. Его не видели — взгляд был расфокусированным, зато он получил отличную возможность оценить состояние образца.

Глазные яблоки были слегка мутными и цвет имели характерный, желтоватый. Следовательно, кровезамещающий раствор поступал с правильной скоростью. Помнится, в самом начале и Магистр ошибался, спеша скорее заместить весь объем. На деле выходило, что кровь оставалась в сетях малых сосудов, где после и начинала разлагаться, доставляя изрядное количество проблем.

Чисто.

Просто-таки отлично. Магистр вскинул руку и провел перед лицом создания. Отлично. Взгляд дернулся было, следовательно, иннервация зрительных нервов не нарушена.

Очень уж тонкие структуры.

Постояв еще несколько минут рядом, проверив и другие показатели, Магистр окончательно успокоился. В конце концов, он всегда сможет вернуться.

Именно.

Ульграхи не правы, полагая, что он не найдет себе покровителя. Он уже нашел. Только Ульграхам о том знать не следует.

Опустевшую лабораторию Магистр покинул в преотличнейшем настроении.

Миха, сидя на корточках, грыз кость. Почему-то помимо кости, на которой оставалось еще изрядно сырого мяса, его несколько беспокоила то, что он вообще жрет сырое мясо, не испытывая при том отвращения. И поза эта нелепая. И отсутствие одежды. И то, что переломы — а переломами жизнь радовала — срастаются как-то слишком уж быстро.

Ну и вообще то, что он так и не вспомнил, кто он есть.

То есть не сказать, чтобы данный факт слишком уж его занимал. Наверное, будь у него свободное время, беспокойство появилось бы, вот как сейчас. Зубы скользнули по кости, снимая тонкую стружку, а рот наполнился вязкой слюной.

Мясо Миха любил.

Причем именно сырое, желательно, чтобы с кровью. Запах её вызывал в душе небывалый подъем, за который в то же время становилось стыдно. Почему?

Потому что он не дикарь.

Или дикарь?

А если нет, то кто?

Наверное, кости стали срастаться быстрее или ломались меньше, если Миху вдруг взволновал этот вот, к нынешнему его существованию не имеющий отношения, вопрос. Он даже приоткрыл рот, и кость выронил, которая упала на солому. И прежде сие обстоятельство Миху не тронуло бы. А ныне он поднял кость, посмотрел, смахнул рукой слишком уж длинные соломинки.

И отложил в сторону.

А и вправду, кто он?

Миха.

Это имя. Причем те, кто дрессировал его, называли его иначе. Похоже, но иначе. И Миха не спорил. Где-то глубоко внутри жило понимание, что имя надо беречь. Раз уж больше ничего не осталось.

Но кто он все-таки?

Человек? Уже нет. Миха поднял руку и выпустил когти, которым сугубо теоретически было некуда прятаться в тонких пальцах. А они прятались. И выходили исключительно, когда Миха хотел.

Или нужда случалась.

У людей когтей нет. И сращивание переломов занимает несколько недель. А потом еще восстановление. Физиотерапия.

Миха нахмурился, пытаясь понять, что это. И откуда вообще странное слово в голове всплыло. Не получилось. Голова начала гудеть. И Миха сунул палец в ухо, пытаясь избавиться от гудения.

Значит, перелом, который срастается за сутки, — это не нормально.

Как и рваные раны, что затягиваются на глазах. И, главное, заживают быстро, хотя в нынешних условиях им бы загноится. Иммунитет должен был бы быть ни к черту.

Что такое иммунитет?

И черт?

Миха потряс головой.

Да кто он, мать его, такой?!

— Эй ты, — тихий голос отвлек от размышлений. И тело само развернулось, готовое наброситься на человека, что благоразумно держался за чертой. Миха как-то пробовал дотянуться до черты, но понял что даже если просунет сквозь прутья плечо, то все одно не получится. — Ты меня понимаешь?

Маг.

Миха уже научился отличать магов от иных людей. Хотя тех было немного. Существо, которое приходило убираться в Михином загоне, не являлось ни магом, ни человеком. Ублюдочный ниггер человеком являлся, но не был магом. А вот этот, в странных одежках, был.

Почему странных?

Миха опять же не знал. Просто странных и все. Нормальные люди не носят штаны, больше похожие на чулки бабские да еще и пидорского розового цвета. Этот же носил. И чулки, и штаны. На штанах имелись банты, камушками блестящими украшенные. Камушками сиял и камзол с узкими рукавами. Из рукавов выбивались пышные кружева. Такие же украшали воротник белоснежной рубахи. Поверх воротника лежала толстенная, с два пальца, золотая цепь, а на ней висел медальон. Круглый. И вновь же с камушками.

Память смутно подсказывала, что камушки что-то да значат, особенно большой, который в центре, но что именно, Миха то ли не знал, то ли опять же забыл, как и все остальное.

— Хотелось бы думать, что понимаешь, — маг был молод и, наверное, хорош собой. Светлые волосы его, заплетенные в две косы, спускались на воротник. И банты в этих волосах почти даже не удивляли. Как и рисунок, выбитый на щеке.

Татуха на роже — это даже круто.

Так думала одна часть Михи, а другая не думала, но боялась. Татухи. Почему?

— Иначе участь твоя будет незавидной, — продолжил маг. — Мой наставник гордится своей работой и небезосновательно. Ему удалось вывести существо выносливое, почти не поддающееся воздействию, быстрое, смертоносное. Но при этом на диво тупое. Почему-то он не считает это проблемой, полагая, что упорная дрессура позволит скрыть сей маленький недостаток.

Сам он тупой! У Михи, между прочим, неплохие баллы по ЕГЭ были. И в мед он почти прошел на бюджетку. Малости не хватило.

Он наморщил лоб, пытаясь вцепиться в странную эту мысль.

— Однако я понимаю, что тот ты, которым ты ныне являешься, годен для арены, но никак не для службы. И отсюда возникает вопрос, насколько реально тебя обучить?

Миха заворчал.

— Если будешь и дальше прикидываться животным, то я решу, что так оно и есть. И уйду. Завтра наставник гордо продемонстрирует тебя заказчику, но вряд ли тот останется доволен. А стало быть, аванс придется вернуть, а тебя… тебя, друг мой, ждет незавидная участь неудачного эксперимента.

Экспериментаторы хреновы!

— В лучшем случае тебя продадут на бои, где ты проживешь довольно долго, но не слишком хорошо. В худшем Мастер пожелает понять, где совершил ошибку. А значит, ты вернешься на стол.

Из глотки вырвалось рычание.

— Значит, понимаешь. И помнишь. Уже хорошо. Тебя препарируют, особенно твой несчастный мозг, и это будет печально.

Самое мерзостное, маг не лгал. Это Миха чуял. Он и прежде-то ложь определял слету, такой вот сомнительного свойства дар, а тут способность обострилась.

— Ч-ш-то ты п-пр-гаешь? — язык слушался плохо, горло еще хуже.

— Значит, все-таки не тупой, — с изрядной долей насмешки ответил маг. — Я бы даже сказал наоборот. Отлично. Я предлагаю помощь.

С какой это радости?

Вот не верилось Михе в этакое счастье.

— Поверь, у меня есть на то причины, — сказал маг очень тихо. — Друзьями мы точно не станем, а вот союзниками — вполне. Если, конечно, ты не попытаешься меня убить.

Это будет сложно.

Но Миха постарается.

Глава 7

Следовало признать, что богопротивные зелья работали. Верховный вытянул руки, отмечая, что исчезла ставшая уже привычной дрожь в пальцах. И спину отпустило.

Сердце билось ровно, спокойно.

Отступили слабость, да и холод больше не ощущался мертвенным.

Плохо.

Но боги не ищут легких путей, каждому выбирая испытание по силам его. Стало быть и он справится. Должен. Верховный оперся на посох и закрыл глаза, обратившись к небесам с молитвой. Привычные слова, правда, более не приносили успокоения.

А вот шаги он услышал, благо человек, ступавший по коридору, делал это нарочито громко, явно желая упредить о своем приближении.

— Доброго дня, — сказал Верховный, ибо долг хозяина — всякого гостя встретить радушно.

— И вам доброго дня, Солнцеподобный, — маг говорил чисто, разве что некоторые звуки получались чуть более жесткими, чем следовало бы. И вновь же, что стоит за этим? Умение ли? Способность постигать иные языки? Или же запретное искусство?

Верховный указал на мягкое ложе, застеленное медвежьей шкурой.

— В нашем городе не принято являться в гости, не поднеся хозяину дара, — продолжил маг.

Был он невысок, полноват той полнотой, которая случается в людях, склонных к лености. Его кожа отличалась бледностью и рыхлостью, но ногти, покрытые лаком, блестели, да и белки глаз были чисты.

Он поднял руку, и зазвенели тоненько золотые браслеты на ней. Однако повинуясь движению невольники, сходные друг с другом, словно отражения, внесли резной ящик.

— Когда я получил приглашение, то сердце мое исполнилось радости, однако в то же время я понял, что средь всего, чем владею, вряд ли отыщу хоть что-то, что сгодилось бы в дар Солнцеликому.

Лесть.

Маги все изрядные льстецы. И главное, что умелые. Они всегда-то найдут, что сказать. И слабое сердце заныло, ибо слова были приятны.

— Воистину, что можно подарить человеку, власть которого подобна солнечному свету.

— Властвует Император, — заметил Верховный.

— Над умами, несомненно. И над телами. Но души и достойное посмертие в ваших руках, — маг поклонился, но сделал это с прямою спиной, оттого-то в поклоне не было и толики обычной угодливости. — И знаю, что вам было непросто согласиться на эту встречу. Вы не испытываете ко мне приязни.

Рабы стояли, вперившись взглядом друг в друга. Блестели намасленные тела их. Блестели золотые наручи и ошейники. Сияли драгоценные камни, врезанные в кожу.

— Увы, слишком долго народы наши были разделены, — меж тем маг подошел к сундуку, на резной крышке которого медведь сцепился в неравной схватке со львом. Оба зверя были вырезаны с немалым умением. — И преодолеть пропасть ненависти будет нелегко. Однако и муравей способен взобраться на вершину горы.

— Слова.

— Зачастую все-то и начинается именно со слов, — маг откинул крышку.

— Они…

— Они не способны говорить без моего на то разрешения. Как и думать. Это уже не совсем люди. Вы, верно, знаете, что нам доступно многое. В том числе и способность привязать человека прочнейшими узами, каких не даст ни одна иная клятва.

— Можно ли их считать людьми?

— Физически? Тела их не подвергались изменениям. Почти. Разве что вот, — маг указал на золотую пластину с выгравированным на ней глазом. Пластины блестели на лбах невольников. — Это довольно простая операция. Снимается лоскут кожи. Вырезается небольшой участок кости. Это нужно, чтобы открыть мозговое вещество. Дальше же идет направленная обработка лобных долей мозга силой. Но вряд ли вам это интересно.

Интересно было, ибо не в праве одни люди отнимать у других разум.

Жизнь — да. Но разум, как и душа, в воле богов.

— Идите, — маг отпустил невольников. — Если будет ваше желание, мы вернемся к этой теме чуть позже. Я понимаю, что многие из наших методов могут вызвать неприязнь. Или даже откровенное отвращение.

В руках мага появилось нечто, обернутое драгоценной золотой тканью.

— Однако и мы имеем над собой Закон, преступить который не рискуем.

Этому Верховный не поверил. Никогда еще ни один закон не сдержал человеческую жажду, будь то наживы, власти или обыкновенного любопытства.

Меж тем сверток лег на стол, и маг отбросил края ткани.

— Прошу, — сказал он, отступив к ложу.

Верховный сделал шаг.

Он уже понял, что видит пред собой. И увиденное наполнило сердце одновременно восторгом и гневом. Да как посмел этот человек вовсе прикоснуться к подобной вещи?!

— Вижу, вы узнали. Мы, право слово, не сразу поняли, что это такое, — маг не собирался замолкать. Взгляд его сделался холодным и злым.

Маска.

Лицо, сделанное из золота, столь умело, что казалось живым. Спящим. Еще мгновенье, и дрогнут веки, а губы растянутся в насмешливой улыбке.

— Вернее мы знали, что это, но понятия не имели об истинной ценности.

И не имеют.

— Маска Солнцеподобного, верно? — не успокаивался маг. А у Верховного появилось стойкое желание убить проклятого.

За его речи.

За наглость.

Просто за то, что он, такой, существует и нарушает заведенный порядок.

— Её нашли в лагере мешеков, когда сняли осаду. И включили в число трофеев. Наверное, повезло, что не отдали на переплавку. Все-таки золота в ней прилично.

Золото.

Они и вправду торговцы по сути своей. Все-то меряют золотом. Что ж, пускай. Дрогнувшие-таки пальцы Верховного коснулись золотой щеки. И та отозвалась хорошо знакомым теплом.

— Но мы бережно относимся даже к тому, чего не понимаем, — маг все-таки опустился на ложе. — Я чувствую силу, в ней заключенную. И был бы несказанно благодарен, если бы вы сочли возможным пояснить мне, несведущему, её природу.

Будто он способен понять.

Или, хуже того, принять.

— Это маска первого жреца. Того, кто заключил договор с Солнцем, — произнес Верховный, с сожалением убирая руку. — И получил благословение его. Солнце коснулось человека, однако плоть его была слаба и не способна выдержать это прикосновение. Она вспыхнула. И обратилась божественной волей в золото.

Вовсе не то золото, которое добывают на копях Императора. Но об этом Верховный не скажет. Ни к чему.

— Он получил великий дар. И великую силу. Эта сила хранила империю мешеков многие годы, — маска вновь казалась лишь маской, но Верховный знал, что она притворяется.

Испытывает.

Всматривается в него, прицениваясь, достоин ли он, слабый человек, великой милости.

— И в год, когда слабеющие небеса стали ронять на землю пламя, эта сила привела к берегам мешеков большие лодки и людей, полагавших себя избранными. Они принесли с собой пламя и железо, но этого оказалось недостаточно. И тот, кто был благословен солнцем, забрал жизни этих людей, а еще их корабли и их знания. Он велел строить суда. Он посадил на них мешеков. И увел за собой, спасая от гнева разоренных небес.

— И привел сюда, на земли, которые принадлежали людям.

— Мешеки тоже люди, — возразил жрец, набрасывая на маску золотой полог. В сундук возвращать не стал, но взмахом руки велел подойти прислужнику. — Случилась война. Большая война. И он, тот, кто возвел первую пирамиду нового мира, положил в основание её свое сердце. Руки он отдал воинам и мастерам. Ноги — земледельцам, ибо земли нового мира родили не столь обильно.

— Как-то… жутковато звучит.

— Предания не бывают добрыми, — сказал Верховный, более не испытывая неприязни к человеку, что сидел напротив. — Тем паче о временах смутных. Он и рассказал нам, сколь опасна сила.

— Но не отказался от нее, верно?

— Верно.

— На самом деле весьма странно слушать эту… историю. У нас имеется собственная. О мире, который существовал, пока однажды не разверзлись небеса, дабы излить звездный огонь. О том, что огонь этот вызвал многие разрушения и поверг народы в страх. И еще о том, как вслед за огнем демонами преисподней пришли в этот мир люди со смуглыми лицами и острыми зубами.

Маг сложил руки поверх живота, наличия которого, казалось бы, не стеснялся. Пальцы его были длинны и белы, ногти, покрытые черным лаком, округлы. На мизинце поблескивал синий камушек.

— Эти люди прошлись по разоренным землям, всюду устанавливая свой порядок. И не было никого, кто сумел бы встать на их пути. Врагов они повергали в трепет.

Верховный прикрыл глаза.

Ему отчаянно хотелось завершить встречу, отдать магу все, чего желает он, лишь бы, наконец, поскорее спуститься в подземелье. И там уже, в тиши, в одиночестве, вновь прикоснуться к чуду.

— И когда последний оплот, великая некогда империя, пала, то люди эти провозгласили себя потомками богов. А еще… — маг сделал выразительную паузу. — Еще они заявили, будто бы знают, как защитить земли свои от гнева.

— Они возвели пирамиду.

— Верно, — маг провел пальцами по животу. — И принесли в жертву тех, кто не желал смириться. Об этом жертвоприношении у нас довольно много пишут. Но, говоря по правде, мне всегда казалось, что число жертв несколько преувеличено. Все-таки двадцать тысяч человек… это несколько чересчур.

— Двадцать две тысячи триста четырнадцать человек, — поправил Верховный. — Стены храма помнят имя каждого.

— Даже так. Извините, не знал, — маг развел руками. — Это… внушает.

— Мир питается кровью. Богов и людей.

— Да, конечно. Я читал ваши книги. Переводы. Измышления наших ученых тоже, хотя им особой веры нет. Все-таки вы не слишком рады чужакам здесь, не говоря уже о том, чтобы допустить в священное место.

А из него вышла бы неплохая жертва.

Верховный сделал глубокий вдох, вбирая в себя слишком уж цветочный нежный запах человека. Так пристало пахнуть женщине, пожалуй. С другой стороны, не стоило обманываться. Ни рыхлостью, ни слабостью показной.

— Но тогда, много лет тому, после великой жертвы, небеса очистились от тьмы и гари. Вновь выглянуло солнце. А ночи избавились от огня, — продолжил маг, глядя на собеседника внимательно.

Да, пожалуй, жертва из него вышла бы.

— И это убедило даже тех, кто сомневался. В ином случае вашим предкам вряд ли удалось бы удержать земли. Все же их было не так и много.

— Все в воле богов.

— Несомненно, — маг склонил голову. А Верховный решился и хлопнул в ладоши. На звук этот беззвучно сдвинулась стена, пропуская младшего жреца. А с ним и рабов, которые несли сундук.

— Мы с вами происходим от разных народов, — сказал Верховный, взмахом отпустив и жрецов, и носильщиков. — Однако во многом схожи. И наши боги говорят, что негоже скупостью отвечать на щедрость. И уж точно недопустимо на дар достойный не ответить иным.

Он сам подошел к сундуку, сделанному не менее искусно, нежели тот, в котором доставили маску.

— И раз уж речь пошла о временах иных, давно забытых людьми простыми, в несведущести своей полагающими, будто мир существует лишь здесь и сейчас, то и дар мой будет соответствовать.

Верховный коснулся рогов огромного косматого быка.

Говорили, будто подобные водились в древности, и ко двору императора даже доставили чучело, весьма удивившее многих.

Жаль, что звери исчезли.

Хорошо, что мир устоял.

Он надавил на костяные пластинки, и те опустились с беззвучным щелчком. Крышка приоткрылась. И маг встал, не дожидаясь приглашения.

— Вы помните о смуглолицых людях с острыми зубами. Но помните вы и о тех, кто был до того. Тех, кого вы именуете Древними, называя себя наследниками их.

— Вы знаете о Древних?

Маг не приближался. Он замер, застыл неподвижно. Взгляд его был устремлен на сундук.

— Сложно не знать о тех, чьи следы сохранились по всему миру. Но Древние, я слышал, ушли задолго до того, как мой народ пересек Большую воду, — Верховный вытащил книгу.

— Верно. Никто не знает, когда они ушли. И ушли ли.

— Даже так?

— Теорий множество. Есть и такие, которые полагают, что люди одаренные в крови своей несут память о Древних. И силу их. Но это спорно.

Верховный вытащил книгу.

Она была толста. Кожаные страницы потемнели, но ни одна не испортилась. Именно поэтому он и выбрал книгу средь прочих, которых немало хранилось в подземельях храма. Он даже велел восстановить серебряные накладки, некогда украшавшие обложку.

И камнями украсил.

Получилось вполне годно для подарка.

— Благодарю, — маг принял книгу с поклоном. И бледные руки его дрогнули под тяжестью. — Это… вы знаете, что это?

— «Основы магического искусства», — ответил жрец.

— Вам знаком их язык?

Его удивление было искренним.

Верховный же вернулся на ложе и позволил взять себе гроздь винограда.

— Простите. Многие полагают вас, как бы сказать…

— Дикарями? Не способными к знанию? Закостеневшими? Одержимыми жаждой крови? — Верховный позволил себе улыбнуться. Смущение, которое испытывал маг, было забавно. — Что ж, отчасти во всем этом есть своя правда. Однако истина в том, что лишь знание и познание мира способны сохранить его.

Он раскусил ягоду и замер, наслаждаясь легкой сладостью её.

— Согласен, — маг воспользовался паузой. Он держал книгу бережно. — К сожалению, большинство наших рукописей было утеряно. А то, что осталось, часто сокрыто. Это воистину драгоценный дар.

Поклон его был низким и искренним.

— И тем отраднее будет принять его. Теперь я верю, что у нас с вами один путь.

— Да будет так, — ответил Верховный.

И еще подумал, что синей краски он для мага не пожалеет.

Когда придет время.

Это будет хорошая жертва. Правильная.

Глава 8

Миха старался есть медленно, правда, получалось с трудом. Все его существо требовало немедля сгрести еду, какая была на столе, и убрать в надежное место.

Какое?

А хоть бы в угол клетки.

Но Миха старался есть медленно.

— Видите, наставник, он определенно делает успехи, — по ту сторону решетки за своим столом устроился маг, из-за которого в Михиной жизни случились перемены. И не сказать, чтобы к худшему. Этот маг, откинувшись на спинку кресла, наблюдал за Михой едва ли не с гордостью. — Он больше не грызет кости, но использует столовые приборы.

Миха старательно заелозил ножом по тарелке. Звук при том вышел наймерзостнейший, и старший из парочки скривился.

— Несомненно, идеальных манер добиться будет сложно, но вы сами видите, что сейчас он куда более, как бы это выразиться, человекоподобен.

Миха ткнул вилку в крохотный кусок мяса, который и отправил в рот. Потом сгреб белоснежную салфетку и старательно промокнул губы.

Какая-то часть его осталась довольна.

Другая потребовала бросить глупости. Еду едят. И это все, что нужно о ней знать.

— Удивлен, — Мастер разглядывал Миху с немалым интересом. — Вы весьма меня порадовали, Винченцо.

Имя-то какое. С претензией.

Но магу подходит.

— О, оказалось, что наш друг неплохо соображает. Для дикаря.

Миха не стал облизывать пальцы, но сунул их в специальную чашу, где на воде колыхались розовые лепестки. От чаши пахло цветами. И запах привязался к рукам. Он был настолько резким, что Миха не удержался, вытер-таки руку.

— И все-таки манеры… — жест не остался незамеченным.

— Что вы хотите, Мастер, мы всего седмицу занимаемся, — развел руками Винченцо. — Но продолжим. Вам не сообщили причину задержки?

— Увы.

— И как долго продлится?

— К сожалению, тоже нет, — Мастер поморщился и взмахнул рукой. — Однако я не вижу смысла и дальше здесь оставаться.

Ухо дрогнуло.

Вообще-то у нормальных людей уши не двигаются, но вот нынешние Михины — он их даже как-то ощупал, интереса ради — отличались. Они были чуть вытянутые, с короткой щеткой шерсти по краю и могли поворачиваться в сторону звука. Не сильно, но могли.

Интересно было бы посмотреть, в какого урода он превратился.

Миха даже попытался. Поднял блюдо, на котором не так давно стояли перепелиные яйца, фаршированные сыром и икрой. Яйца были вкусными, но мелкими. Та Михина часть, которая подобной еды не понимала, требовала глотать их целиком. Приличия заставляли разжевывать. Но как бы там ни было, сожрал Миха все.

И блюдо теперь поднял.

Наклонил, пытаясь поймать отсвет рыжего пламени. Нахмурился.

Отражение в сияющей поверхности было, но какое-то до крайности размытое. Будто он в старый бабкин самовар смотрится.

Самовар?

Память опять уцепилась за ускользающее слово, которое Миха точно знал.

— Пытаешься увидеть себя? — Винченцо вернулся как-то слишком уж быстро. И выглядел он донельзя довольным.

— Да, — Миха старался говорить кратко. Во-первых, язык плохо слушался его, словно ему, этому языку, были привычнее другие слова.

Во-вторых, далеко не все, что говорил маг, было понятно. Нет, смысл Миха улавливал, но вот значения отдельных слов ускользало. Это вновь же подтверждало теорию, что язык Михе не родной.

А какой родной?

— Любопытно, — Винченцо устроился по ту сторону стола, небрежно закинув ногу за ногу. И камни на подвязках его чулок заблестели. — Полагаю, друг мой, тебе не известно, что желание увидеть себя и сама способность узнавать — суть удел существ разумных. Осознающих, что они — личности. Ты осознаешь.

— Да, — Миха тоже опустился на стул.

Низкий. Грубо сколоченный. Безо всякой резьбы и позолоты. Но странное дело, часть Михи по-детски радовался появлению и этого стула, и такой же грубой, уродливой даже кровати, на которой нашлось место соломенному матрасу.

Правда, другая часть утверждала, что просто на соломе спать удобнее.

— Ты немногословен. Оно и к лучшему, — Винченцо наполнил кубок вином. — Твое здоровье, друг мой. К слову, как самочувствие?

— Хорошо, — вина Михе не полагалось, но имелась чистая вода, что тоже было неплохо.

— Я рад, — и ведь не солгал.

В целом следовало признать, что встреча с Винченцо многое изменило в Михиной жизни к лучшему. И дело отнюдь не в кровати.

Вилка сама легла в руку Михи. И нож перестал вдруг казаться неудобным. Обыкновенный. Столовый. Он дома такими пользовался.

Дома?

Миха нахмурился, справляясь с очередным приступом головной боли.

— Наставник утверждает, что ты делаешь успехи. И даже не пытаешься его убить. Мне интересно, ты отказался от самой идеи или понял, что она пока не выполнима?

— Второе.

Врать магу Миха еще когда зарекся.

— Хорошо, — Винченцо кивнул. — Иногда нужно уметь ждать.

По лицу его пробежала тень.

— Ждать, — повторил Миха.

— Именно. Осталось не так долго. Мастер нервничает. И не усидит на месте. Стало быть, еще дней десять и мы отправимся в большое путешествие. Ты бывал когда-нибудь в Империи?

— Нет. Да. Не знаю.

При упоминании об Империи Миха испытал довольно-таки смешанные чувства. И главным среди них был страх.

— Память так и не вернулась?

— Нет.

— Скорее всего и не вернется. К сожалению, вмешательство в работу твоего мозга было куда более глубоким, чем я предполагал, — Винченцо держал бокал, но пить не пил. — Я даже удивлен, что ты в принципе способен думать.

Он слегка нахмурился, правда, длилось это недолго.

— Что ж, — бокал с нетронутым вином отправился на край стола. — Думаю, пришла пора перейти к следующему пункту нашего замечательного плана!

Эта нарочитая бодрость заставила Миху насторожиться.

— Одежда! — Винченцо хлопнул руками. — Тебе нужно привыкнуть к нормальной одежде. И завтра мы попробуем кое-что примерить. Ты рад?

Миха заворчал.

Одежда?

Отсутствие её нисколько не мешало. А вот присутствие — дело иное. Особенно, если на него попытаются натянуть что-то столь же пидористическое, как на самом маге.

Да он скорее снова ребра под кнут подставит, чем нацепит подвязки.

С бабочками.

— Вижу, что рад! — маг расхохотался. — Не переживай. Я постараюсь угодить и твоему взыскательному вкусу.

Мастер смотрел на гонца премрачно. И тот, чувствуя недовольство, горбился все сильнее. На длинной шее его налилась кровью жила. А кадык мелко-мелко подергивался.

Страх этого человека успокаивал.

— Это все, что тебе велено передать? — уточнил Мастер, хотя ничтожный червь, которому выпало исполнить высочайшую волю, не рискнул бы утаить что-либо.

— Д-да, господин, — выдавил гонец. И, наступив на горло собственному страху, поинтересовался: — Будет ли ответ?

— Будет, — Мастер перекатился с пятки на носок и замер, уставившись в посеревшее стекло. За ним метались тени. Смеркалось. И в сумерках великий город магов выглядел довольно впечатляюще. По ту сторону стекла. По эту же только и видны были, что тени и огоньки.

Задержка злила.

С другой стороны, она была выгодна, ибо с каждым днем творение его становилось все более совершенным. Пусть бы и само не способно было оценить этого совершенства.

— Передай, что я буду ждать твоего господина. И надеяться, что встреча состоится. Однако ожидание это потребует от меня отложить иные проекты.

— Господин, — гонец постепенно успокаивался. Все-таки примитивные существа, вроде этого, не способны держать эмоции на протяжении сколь бы то ни было длительного времени. — Господин п-признает, что доставляет вам некоторые неудобства.

Он все-таки справился с собой, этот нелепый человек.

Химероиды надежнее.

А человек слегка распрямился и смотрел уже не на Мастера, но под ноги. Однако время от времени взгляд его скользил то вправо, то влево, выказывая, что страх сменился любопытством.

Быстро же он приспособился.

— И просит вас принять в качестве компенсации за потраченное время этот дар… — гонец извлек мешочек, украшенный знакомой печатью.

Он огляделся и, не найдя ничего иного, поставил мешочек на стол. Отступил. И вновь согнулся в поклоне.

— Иди, — разрешил Мастер. — Ответ дам позже.

Разговор его не то, чтобы утомил, скорее уж требовалось хорошенько обдумать. Ждать? Ждать придется. Но сколько им еще будет позволено? Великий город замер. Он терпелив. Но ничего не забывает. Это Мастер знал точно.

— Снова? — Ульграх ступал все так же беззвучно. — И что на этот раз?

— Ничего. Он прибудет через десять дней.

А должен был завтра.

Ожидание утомляло. Мастер взял в руки мешочек. Тяжелый. Вышитый герб поблескивает золотом. Скалятся мифические полульвы, удерживая в когтистых лапах щит. Поблескивают алым цветом камни на этом щите.

— Десять дней, пожалуй, мы себе позволим, — Ульграх держался в стороне, с почтением, как и положено хорошему ученику.

— Более того, мы используем их во благо. Ты не пытался учить его читать?

— Нет, — вот теперь ученик удивился. — Думаете, он способен?

— Думаю, что мы не узнаем, пока не попробуем. Но я полагаю, что разум его, изменившись, обрел новые способности. Сам посуди. Дикарь с легкостью освоил наш язык, хотя прежде, поверь, понимал лишь некоторые слова.

Завязки оказались скользкими. А восковая печать, их скреплявшая, все никак не желала разламываться.

— Однако теперь он говорит довольно внятно. Он сидит, подобно цивилизованному человеку. Он не срывает одежду, как это было до изменений. Он ведет себя, не побоюсь этого слова, разумно.

Печать все-таки треснула.

— Так почему бы, если уж нам предоставлено время, не изучить новые его способности?

— И как вы себе это представляете? — Ульграх не выглядел вдохновленный открывающейся перспективой. Скорее уж он хмурился и глядел настороженно.

А на ладонь посыпались камни.

Крупные неограненые полупрозрачные камни того характерно бледно-зеленого оттенка, который явственно говорил об их происхождении.

— Это ведь…

— Именно. Слезы неба, — Мастер пошевелил кучку на ладони, пытаясь понять, сколько здесь камней. Не менее дюжины.

— Никогда не видел их столько и сразу! То есть, — Ульграх поправился. — Необработанных. В мастерской отца камни имеются. Но ограненные, они выглядят иначе. А вот неограненные… удивительно!

На стекляшки похожи. Мутноватые, некрасивые. Только сила, в них укрытая, пальцы покалывает. И от этого щекотно самую малость.

— Что вы собираетесь с ними делать? — Ульграх тянул шею, силясь то ли сами камни разглядеть, то ли количество их. А может, и то, и другое.

Мастер мысленно попенял себя за легкомыслие. Не следовало раскрывать кошель.

Не в присутствии ученика.

— Не знаю, — честно ответил он.

— Если вдруг решите продать, то отец даст вам хорошую цену. Или, возможно, вы захотите разменять на обработанные? В мастерской будет неплохой выбор, но оценка все одно понадобится, хотя бы для определения сродства к стихиям.

— Я подумаю, — Мастер ссыпал камни в кошель. — Завтра.

Глава 9

Золотая маска Императора была исполнена столь искусно, что Мастер Ирграм не мог отделаться от пренепреятной мысли, что она и есть лицо.

Чье-то.

Снятое с живого человека, вызолоченное, как все тут, и застывшее в нынешнем великолепии.

— И мы нижайше просим, — говорить, распластавшись у подножия трона, тоже золотого, как и все-то в огромной этой зале, было несколько неудобно. Собственный голос казался слабым, а положение — на редкость глупым. — Дозволения заложить свой поселок, в котором могли бы найти пристанище, как я, так и другие Мастера со своими учениками.

Дышать приходилось ровно.

А еще сдерживать гнев, распиравший Ирграма изнутри. В конце концов, он не какой-то там дикарь, полагающий, будто Император и есть ожившее воплощение божества. Он ученый! Мастер! Магистр! И добился многого, а теперь вот, уподобившись тому самому дикарю, лежит, раскинув руки, и что-то там просит.

И ведь, главное, смысла в том нет.

Все ведь оговорено и не единожды. Нужным людям поднесены дары. Даже Верховный Жрец, о котором говорили, что будто бы он магов на дух не переносит, смягчился. Что уж говорить об Императоре?! Он сам их позвал!

И нуждается в магах.

В нем, в Ирграме, нуждается.

Где-то над головой зазвенели колокольчики, на звон этот рыком отозвался леопард, дремавший у ног Императора.

— Встань, — голос из-под маски прозвучал глухо.

И главное, никто-то не помог. Напротив, маг чувствовал насмешливые взгляды дикарей. Как же, они презирали телесную слабость, не понимая, что для мага тело — лишь вместилище силы. И он, Ирграм, мог бы одним взмахом руки повергнуть любого из славных их воинов.

Одного.

И двух, пожалуй, тоже.

Пятерых. Да, больше вряд ли бы вышло, разве что если призвать к себе големов. И мысль показалась донельзя притягательной, но Ирграм вместо этого поднялся, не сдержав стона. От долгого лежания — а Император не сразу дозволил говорить — тело затекло.

И замерз он опять же.

Полы во дворце на диво холодны.

— Я подумаю, — Император тоже поднялся, и все-то, кто был в зале, поспешили склониться, ибо не всякому дана великая честь лицезреть сына Солнца.

Пришлось сгибаться.

И стоять.

Мимо прошли воины из охраны Императора, за ними, мягко ступая, пятнистой тенью скользнул ягуар, а там уже и сам Император, которого Ирграм опознал по золотым сандалиям. За ним же потянулись наложницы, чья кожа была выкрашена золотом, советники, шуты.

И вскоре зал опустел.

— Твою ж… — прошипел Ирграм, распрямляясь. Ныла спина. Ныла шея. Болел живот и собственное тело вновь показалось на диво ненадежным. А поговаривали, что Древние умели направлять в него силу, и силой этой достигали совершенства, как духовного, так и телесного.

Жаль, что знания утрачены.

И вот что ему делать?

Ждать новой аудиенции, надеясь, что та пройдет иначе?

Сидеть тихо в собственных покоях, теша себя мыслью, что ответ будет получен. Когда-нибудь, несомненно, будет. Или потребовать исполнения договора?

— Господин, — местный слуга стоял в положенных трех шагах. — Вас просят, господин.

Тонкокостный, какой-то прозрачный, он был бледнокож и светловолос. Явно не из мешеков. Хотя среди слуг, как успел заметить Ирграм, мешеки встречались редко, и то, как он подозревал, большею частью смески. Лоб слуги пересекала золотая полоса.

— Веди, — Ирграм поспешно оправил одежды, надеясь, что они не настолько еще измялись, чтобы это могло быть истолковано, как неуважение.

Вели коридорами.

Весь этот дворец, да и сам город казался мастеру одним большим клубком мышиных ходов.

— Господин, — слуга отворил низенькую дверь, впрочем, украшенную тонкой резьбой. И с поклоном отступил, позволяя войти.

На сей раз обошлось без ползания по полу.

Ирграм поклонился, стараясь глядеть строго перед собой. Не стоило обманываться кулуарностью встречи. Он явно чувствовал биение жизни слева.

И справа.

Охрана?

Пожалуй. Ему не настолько доверяют, чтобы позволить себе встречу без охраны. И настолько доверять не будут никогда.

— Войди. Присядь. Будь гостем, — голос звучал по-прежнему равнодушно, а одна золотая маска сменилась другой, столь же искусной, но скрывающей лишь верхнюю половину лица.

Ирграм молча занял место, на которое ему указали.

— Ты обижен? — теперь в голосе послышалась тень любопытства.

— Нет. И да. Простите, господин, но мне сложно принять ваши правила.

— Придется. Если ты и вправду собираешься обосноваться здесь, — Император взял с блюда кусок мяса, чтобы бросить зверю. Щелкнули клыки в опасной близости от пальцев, и мясо исчезло в пасти. — Традиции сильны. И не мне ломать их. Во всяком случае, не сейчас.

Император потрепал леопарда по загривку.

— Здесь многое иначе, — сказал Ирграм осторожно. — Когда я изъявил желание покинуть город, меня предупреждали, что жизнь в империи сложна.

Леопард уставился на Ирграма желтыми глазами.

— Что ваши обычаи неприемлемы для людей цивилизованных.

— Какие? — уточнил Император.

— Жертвоприношения. Нигде в мире больше нет такого.

Пожалуй, сказалась усталость. И еще раздражение. И многое иное, с чем он должен был бы совладать. Ибо чутье подсказывало, что откровения нынешние излишни.

— Мне говорили, что ты встречался с Верховным Жрецом.

— Да, — Ирграм не стал отрицать очевидное. — Он важный человек. Я желаю жить в мире с важными людьми.

— Тогда он должен был сказать тебе, почему мы делаем это.

— Он сказал. Я читал прежде. Но читать одно, а видеть — совсем другое.

Леопард вытянулся, впрочем, не спуская взгляда с человека, которого полагал в данных покоях лишним.

Воцарившаяся тишина напрягала. В ней было слышно, как воркуют голуби в золоченых клетках. И как тяжко дышит хищный зверь.

— Я не собираюсь преступать законы Империи, — выдавил Ирграм, ибо глаза у Императора стали желты, как и у леопарда. Вспомнилось разом вдруг все, что он когда-либо слышал об этом месте.

Об этом человеке.

— Хорошо, — Император прищурился. — Но ты не ешь.

— Я, — Ирграм сглотнул. — Не все обычаи я смогу принять. И дело не в неуважении. Но мои боги тоже сказали свое слово. Я не могу есть себе подобных.

Он замер, напрягшись, готовый дать отпор. А тишина все тянулась и тянулась, пока не оборвалась смехом Императора. Смеялся тот громко и заливисто.

— Так вот что говорят о нас? — уточнил он, не снимая руки с загривка зверя, который лишь покосился на хозяина и в глаза его читался немой вопрос. — Поэтому маги считают нас дикарями? Они действительно думают, что мы едим людей?

Ирграм молчал.

Он почувствовал, как кровь прилила к лицу. И дышать стало сложно.

— Что ж, можешь не отвечать. И да, порой мы разделяем пищу с богами. Но лишь в исключительных случаях. Когда тот, кто отдает свое сердце, столь велик, что сила его кипит не только в сердце. Когда силу его хранят и плоть, и кровь.

Ирграм сглотнул.

— В последний раз подобное случилось при моем отце. Мне так рассказывали. Он вызвал на бой собственного брата, с которым был рожден в один день. И в честном поединке одолел его. После чего пожелал забрать силу, что была разделена на двоих, дабы два тела вновь соединились в одно.

Замутило.

Не надо было сюда ехать.

— К счастью, у меня братьев достойных подобной участи не было, — император поднял с блюда кусок мяса. — Что до иных моих подданных, то кто-то блюдет заветы предков рьяно, кто-то предпочитает толковать их по-своему. А это лишь свинина. Кажется. Или индейка. Или еще что-то, но животного происхождения.

— Я прошу простить меня.

— Не стоит.

Зверь раскрыл пасть, принимая подношение. И облизнулся.

— То есть, те тела, которые… остаются. Что с ними происходит?

— Никогда не задумывался, — Император пожал плечами. — Спроси у Верховного, он должен знать.

Почему-то опять замутило.

— Касаемо же просьбы твоей, то я помню наши договоренности. И она будет исполнена. Но будь готов, что многим это придется не по нраву. Ты договорился с Верховным, что хорошо. Мне было бы неприятно казнить его.

Леопард зевнул, обнажив белые блестящие клыки.

— Как не хотелось бы казнить тебя. Вы оба нужны мне, — Император поднялся, и Ирграм тоже, стараясь не совершать при том резких движений.

А то мало ли.

— Но я позвал тебя по иному вопросу. Скоро завершится месяц Долгих слез, — Император остановился перед клеткой, в которой метались серые амадины. — Совет смеет настаивать на моей женитьбе.

Он постучал ногтем по клетке.

— Они правы. Мне нужен наследник. И мне нужна жена. Или жены. Пока не решил.

Ирграм счел разумным промолчать.

— И в месяц Ледяной воды я дам свое согласие. И объявлю свою волю.

Он посмотрел на мага.

— В месяц Холодного неба ко двору начнут собираться женщины, которых Совет признает годными.

Амадины верещали. Леопард облизывался, явно прикидывая, столь ли прочна клетка, каковой кажется.

— Чем я могу служить? — шкурой Ирграм ощутил именно тот момент, когда следовало задать вопрос. И правильный вопрос.

— Женщины… их отцы и братья желают возвышения. Власти, которую рассчитывают обрести через единение крови моей. Цена велика.

Император сжал кулак.

— Я хочу найти тех, кто проклял ту, что держала в руках мое сердце.

Голос прозвучал тихо, но по спине Ирграма поползли ручейки пота.

— Дознание почти завершено. Так мне сказали. Виновные найдены. Признания получены.

— Но вы им не верите?

— Отчего? Верю. Но не верю, что все виновные найдены.

Леопард вновь улегся на пол и принялся вылизываться.

— Кто бы не затеял эту игру, он продолжит её.

Ирграм едва заметно кивнул. Пожалуй, что так.

— Почему я?

— Милентику убили магией. Магия — порождение твоего мира. Не моего.

— Вы ею тоже пользуетесь, — Ирграм вытер шею, которая чесалась от пота. — Извините, но это так. Она есть в ваших людях. Я же вижу. И в вас тоже. Вы ведь знаете, верно?

— Знание необходимо. Что до прочего, то из них слишком давно выдавливали умение обращаться с дарованной силой.

И вновь Ирграм вынужден был согласиться. Проклятья — еще тот раздел, капризная магия, опасная, с которой не каждый рискнет связаться.

— Меж тем я знаю, что многие из тех, кто на словах проклинает магов, давно уже обращаются к ним.

Теперь в голосе прозвучало раздражение.

— При том от меня требуют соблюдения традиций.

Ирграм опустил взгляд.

— Если я спрошу имена, ты не назовешь?

— К сожалению, нет. Я прошу простить меня, — шея заныла, и сердце закололо, словно предупреждая, что не стоит отказывать людям, подобным Императору. — Однако Закон един для всех.

— Закон — это хорошо.

— И если контракт заключен, то я могу лишь выяснить имена исполнителей, не более того.

— Выясни, — дозволил Император. — И нет, я не потребую большего. Не от тебя.

Но и не забудет. Он не умеет забывать, как и прощать, и потому сердце закололо куда сильнее прочего.

— Нельзя винить клинок в том, чья рука его использует, ибо равно он может служить и воину, и жрецу, и подлому убийце.

Почему-то в этакую благостность не поверилось.

— Но если ты выяснишь, кто сотворил этот клинок, я буду благодарен.

А благодарность Императора — это много. Куда больше, чем способен вынести обыкновенный человек. Ирграм сглотнул.

— Однако на самом деле мне надобно иное, — Император вернулся к ложу, на котором устроилась мелкая псинка, явно не испытывавшая к высокой особе благоговения. Ибо стоило Императору опуститься подле, и псинка зарычала. Рыком же отозвался леопард, а Император усмехнулся. — Они подобны моим людям. Знают, кто их кормит, а все одно готовы укусить. И они не удержатся. Тот, кто использовал проклятье единожды, использует его вновь. Смотри, маг. Слушай. О том, что творится в вашем проклятом городе. И о том, что происходит здесь. И когда услышишь нужное, ты назовешь мне имя.

Император ухватил псинку за шею, поднял, заглянул в круглые навыкате глаза.

— А в ответ я назову тебя другом.

Шея хрустнула, и тело псинки упало на пол.

Глава 10

Миха стоял перед зеркалом.

Перед настоящим, мать его, зеркалом. Оно было велико, хотя и не сказать, чтобы вовсе огромно. Но главное там, в темном стекле, слегка поседевшем от времени, отражался не он.

Не Миха.

— Тебе случалось видеть свое отражение прежде? — поинтересовался маг, наблюдавший за Михой с немалым интересом.

— Да.

И оно было иным.

Каким?

Проклятье! Миха не помнил. Он силился. Он морщил лоб. Он готов был голову разбить об эту треклятую зеркальную гладь. Но ничего не получалось. Разве что больно стало, будто в голову иглу вонзили. И ухо дернулось.

У того, в зеркале, уши были неправильными.

Миха покосился на мага. Нет. У него уши нормальные. Округлые. И чутка оттопыренные. Никакой тебе вытянутой ушной раковины, да еще с шерстью по краю. Миха потрогал свое.

— Ты понимаешь, что это ты?

— Да, — язык теперь давался много проще, но говорить все равно было неудобно. В горле точно ком застрял, который всякий раз удавалось выталкивать.

— Это хорошо. Некоторые примитивные особи, большей частью дикари, который порой привозят из-за края мира, не способны сопоставить отражение с собой.

И у животных так же.

Только высшие приматы способны пройти зеркальный тест. И еще слоновьи, кое-кто из дельфинов. Откуда Миха это знает?

Боль заставила стиснуть зубы. И отражение оскалилось. Зубы у Михи тоже неправильные. Белые. Ровные. Со слишком длинными клыками, которых так-то не видно.

А в остальном — почти человек.

Смуглая кожа. Темные глаза. Волосы, что отрастали клочьями, тоже темные, почти черные. На виске то ли клеймо, то ли чешуя. Миха повернулся боком. Клеймо все-таки?

— Это родовая татуировка. Наставник думал свести, но оказалось, что она напрямую соединена с энергетической структурой тонкого поля. Он сказал, что едва не потерял тебя в тот день.

Потерял.

Это Миха знал точно.

Он трогал лицо, убеждаясь, что оно принадлежит тому, в зеркале. Но вот тот, он Михой не был. Слишком не такой. Высокий. Сухопарый. И жилистый. А Миха, он всегда поесть любил, благо, в общаге всегда было, к кому в гости наведаться.

И волосы у него светлые.

Точно!

— Что ж, если ты удовлетворен увиденным, — треклятый маг снова сбил всякий настрой. — То, полагаю, стоит вернуться к делам насущным.

Миха покачал головой.

— Вряд ли тебе интересно, но мастер сказал, что спиной к тебе поворачиваться уже опасно. И что обучаешься ты просто-таки с невероятной скоростью.

Зверь внутри Михи заворчал. Ему нравилась похвала.

— Так что, думаю, ваши занятия весьма скоро закончатся.

— Да?

— Он не самоубийца. И понимает, что если дать тебе шанс, ты не удержишься, — маг поднялся и взмахом руки отпустил рабов, что держали зеркало. Те поспешили убраться.

Люди Миху побаивались.

— Но пока нужно, чтобы ты удержался, понимаешь?

Маг сделал шаг.

И Миха тоже сделал. Навстречу. Их пока разделяла решетка, весьма крепкая, надежная, но все же и это можно было счесть сближением.

— Если ты убьешь Мастера боя, то наставник станет куда как осторожней. Он пока верит, что его заклятья способны тебя сдержать.

— Да, — согласился Миха, опустив взгляд.

— Конечно, — улыбка мага стала широкой. — Как оно может быть иначе, верно? Он ведь опытен. Он ни за что не допустил бы ошибки. Верно?

— Да.

— И хорошо. Поэтому ты сдержишься. В конце концов, Мастер боя — лишь инструмент.

— Ненавидишь? — уточнил Миха. До сих пор он не рисковал задавать настолько личные вопросы. И по тому, как судорога исказила лицо мага, понял, что он прав.

Но тот быстро справился с эмоциями.

— Это не должно тебя волновать.

— Почему?

— Друзьями мы вряд ли станем, а вот союзниками — вполне.

Влезать в союз с сомнительными условиями Михе совершенно не хотелось. Но с другой стороны, какой у него выбор? Что-то подсказывало, что без помощи не обойтись.

— Что ты хочешь. От меня.

— Учись произносить длинные фразы. Речь тоже нужно тренировать. Ты умеешь читать?

— Нет.

— Плохо, но времени на это нет. Представится случай — научись. Неграмотный человек вызывает жалость.

Иногда этого мага хотелось убить ничуть не меньше, чем прочих.

— А от тебя мне нужна будет малость. Убей.

— Кого?

— Наставника. Да и всех, до кого дотянешься.

— Тебя?

Маг осклабился.

— Это не так просто, дикарь. Шанс у тебя будет. Но воспользуешься ли ты им — дело другое. А теперь, будь добр, постарайся никуда не вляпаться раньше времени.

Не получилось.

В том смысле, что Миха вляпался прямо в грязную лужу, появившуюся на знакомой арене. А мастер, словно издеваясь, еще и плетью приложил, что называется, от всей души.

— Вставай, или решил, что раз одежку напялил, то она тебя спасет?

Одежду, к слову, было жаль.

Новая же! Никакого уважения к чужой собственности. Миха стиснул рукоять клинка, прикидывая, что если вот сейчас метнуть его, то шанс будет.

Но не тот.

Он поднялся.

И отряхнулся, подумав, что кожаные штаны, оказывается, не так уж и удобны, когда мокрые и к заднице липнут. А рубашка, шитая из сурового полотна, от плети и вправду не спасла. Хорошо, хоть куртку снять додумался, а так бы и её прорвало.

— Что-то ты сегодня квелый какой-то, — Мастер боя хохотнул и крутанул любимую плеть, распоров воздух перед самым носом. — Не прихворнул ли часом?

— Нет, — Миха двинулся по кругу, ступая осторожно.

Еще бы ботинки ему.

Или нет?

Ноги чувствовали каждую песчинку, каждый стебелек соломы, камешек, грязь, а в ботинках так не получится.

— Тогда шевелись, — щелкнула плеть, поторапливая. — Мне тут с тобой недосуг возиться.

Миха ушел от удара.

И постарался отрешиться от всего. От собственной ненависти. От ярости, сдерживать которую получалось с трудом. А главное, от взгляда, прикипевшего к затылку.

Союзник, стало быть?

Посмотрим, что за союз.

Магистр первым покинул балкон, не дожидаясь финала.

— Готов признать, что ваша задумка с одеждой имеет некоторый смысл, — произнес он, нервно оглядываясь. Пустые лаборатории изрядно действовали на нервы. — Он почти похож на человека. Это, несомненно, заказчику понравится.

Ульграх молча поклонился.

Все-таки раздражает. Вездесущестью своей. И молчаливой готовностью служить, будто и вправду вжился в роль послушного ученика. Да только Магистра не провести, нет-нет, а мелькает в серых глазах что-то такое, донельзя нехорошее.

Доносит?

И думать нечего. Но только ли отцу? И что именно? Он слишком себе на уме, чтобы рассказывать обо всем.

— И когда его ждать? — осторожно задал Ульграх вопрос.

Правильный вопрос.

— К сожалению, — Магистр осторожно поскреб зудящую руку. Краснота постепенно расползалась, чему виной было исключительно волнение.

В том числе из-за мальчишки.

— К сожалению, — повторил он чуть громче, — наш заказчик не сможет прибыть сюда.

— И что теперь?

Видеть его растерянность было приятно.

— Теперь мы сами доставим образец.

— Так не делают.

— Не делают, — согласился Магистр, с трудом сдержав смешок. И вовсе он не столь уж невозмутим, славный отпрыск великого рода. — Однако это в наших с тобой интересах. Ты ведь желаешь отбыть побыстрее?

Ульграх кивнул. И заметил:

— Агент отца отписал, что все готово. Что нас ждут при дворе.

— Вот и отлично, — Магистр потер руки.

— Я не понимаю.

— А тебе и не нужно… ученик, — он не отказал себе в удовольствии указать мальчишке его место. — Завтра… пожалуй, нет. Послезавтра. Мы отправляемся. Проследи, чтобы твоему человеку выплатили компенсацию. Да и в лабораториях приберись, а то пыльно очень.

Щека Ульграха дернулась. Но нет, сдержался.

— Будет исполнено, Учитель.

И вновь поклонился. Низко. Только мерещилось в этом поклоне что-то донельзя издевательское.

— И раз уж ты так хорошо поладил с образцом, проследи, чтобы его разместили достойно. Все-таки заказчик на нас рассчитывает.

Магистр позволил себе выдохнуть, лишь когда дверь лаборатории закрылась за спиной его. Отчего-то бешено колотилось сердце, а треклятый зуд распространился и на другую руку. И даже мазь, купленная в лучшей аптекарской лавке, не принесла должного облегчения.

Появилось вдруг стойкое желание спрятаться.

Отказаться ехать.

Он ведь не должен. И Совет в последнее время притих, будто позабывши о его, Магистра, существовании. С ними ведь тоже можно договориться. Пообещать. Скажем, знания. Никто не откажется от новых знаний.

Именно.

Так и нужно было поступить. Он смог бы выкрутиться. Найти союзников. Остаться. Его знали. Его ценили. А что впереди? Путешествие? Империя дикарей, которые по сей день приносят жертвы ужасным божествам? Жизнь в неизвестности?

Забвение?

Ульграху хорошо. Если его затея не выйдет, он всегда сможет вернуться. И отец примет. А Магистр? Кто будет ждать его?

Сердце заныло.

А зуд вдруг стих. И наверное, в любом ином случае, он бы решился. Он бы вышел из покоев, нашел бы мальчишку и решительно заявил бы ему, что передумал. Что никуда-то он не поедет.

В другом случае.

Но на столе лежал темный ящик, украшенный костяными накладками. В нем же, запертом на хитрый замок, прятался кошель из тонкой кожи.

А в кошеле — камни.

Те самые Слезы небес, стоившие целого состояния. И только Ульграх в наивности своей может полагать, будто бы никому-то, кроме его семейки, не известна маленькая тайна. Одна маленькая тайна, способная изменить столь многое. Дрожащими пальцами Магистр вытащил крупный неограненный камень и стиснул в кулаке.

Столько же.

Ему обещали столько же, если образец будет соответствовать ожиданиям. И этого хватит, чтобы вернуться, вне зависимости от того, получится ли Ульграха что-то. К тому же, как знать, возможно заказчик пожелает оставить одного мирного, но весьма сведущего в делах големостроения, мага при себе.

И это тоже будет неплохо.

Магистр окончательно успокоился и осмотрелся. Вещи большей частью были собраны давно, а то, что осталось, он упакует быстро. Можно было бы, конечно, поручить дело рабам, однако в последнее время Магистр перестал им доверять.

Даже тем, которые находились под заклятьем.

Нет, свои вещи он соберет сам. Особенно камни.

Он высыпал их на ладонь и поднес к губам, сделал глубокий вдох. Если изначально ему казалось, что камни не имели запаха, то теперь он ощущал его ясно: тяжелый, сладковатый, чем-то напоминающий аромат гниющих фруктов.

Этот запах успокаивал. Как и приятная тяжесть в ладони.

Магистр с трудом заставил себя высыпать камни в кошель, а тот убрал в шкатулку. Её же поставил в сундук, где хранился первый подарок.

Мальчишка пару раз заговаривал о продаже камней, намекая, что никто-то больше не даст хорошей цены. Может, и так. Но пока Магистр в деньгах не нуждался.

А камни… камни пусть себе лежат.

Пригодятся.

Он вытер влажные руки о рабочую мантию и потянул за веревочку. А когда дверь приоткрылась, велел:

— Неси ужин.

Да, пожалуй, не все так уж и плохо.

Определенно.

Глава 11

Ночью ударил мороз. Он посеребрил стены благословенного города, сковал льдом редкие лужицы и заставил Верховного болезненно поморщиться. Тело его, несмотря на зелья отверженных, все же помнило свой возраст, и на перемену погоды отозвалось ноющей болью в костях. Ныне боль была столь изматывающей, что Верховный с трудом поднялся с постели, и лишь позже, согревшись в горячей подземной купели, сумел восстановить дыхание.

На вершину пирамиды он поднимался с неподобающей поспешностью. Ритуальные одежды, несмотря на роскошь и тяжесть свою, от холода нисколько не спасали. А еще ко всему и дождь зарядил. Небо, затянутое тучами, гляделось хмурым, недовольным. И вновь Верховный испытал острое чувство вины.

Перед небом.

Перед богами, чьи лики ныне казались лишенными всякого величия. Стали вдруг видны и потертости, и трещины на краске, а то и вовсе недозволительные проплешины. Позолота потускнела, а драгоценные камни гляделись обычным стеклом.

И пленник попался на диво неудачный. На алтарь лег, стеная и плача, верно оттого нож в кои-то веки вошел в плоть тяжело, будто нехотя. А сердце удалось ухватить не сразу. И в том вновь же виделся недобрый знак.

Надо будет послать к звездочетам. Вдруг да случилось что?

С другой стороны, если бы и вправду случилось, то ему бы доложили. Или нет?

Он вытер окровавленные руки полотенцем, показавшимся неимоверно жестким. А спускаясь, поскользнулся, едва не свалившись с лестницы.

И уже внизу, с трудом сдерживая дрожь, Верховный позволил себе выругаться.

— Господин, — Нинус подхватил под руки и усадил его на кресло. В следующее мгновенье промокшие одежды были сняты, на плечи упало меховое покрывало, а в руках оказалась чаша горячего вина. — Господин, простите за дерзость мою, но вы выглядите уставшим.

— День холодный.

— Возможно, — осторожно заметил Нинус. — Вам стоит доверить утреннее жертвоприношение кому-то еще?

— Тебе?

— Если будет такова ваша воля, — он согнул голову. — Но… коль позволите…

— Говори уже, — сегодня Верховного как никогда прежде раздражала и возня эта, и недоговорки. — Кого возвысить?

— Младший жрец Мекатл, — сказал он. — Он служит вам давно. И верен искренне.

— Мне?

— Вам. И истинной вере.

— А сумеет? — вино согревало изнутри, а под ноги Нинус подложил горячие камни, обернутые шерстяным одеялом.

— Он готов пробовать. И не убоится крови.

На словах многие крови не боялись, но почему-то в день последнего Солнцестояния на вершину пирамиды поднялись лишь трое. И отнюдь не доброй волей.

— Что ж. Пусть приходит. Завтра посмотрим.

Верховный попытался вспомнить, как выглядит этот Мекатл, но был вынужден признать, что, то ли собственная память его стала слаба, то ли жрецов было слишком уж много, но никого-то подходящего на ум не приходило.

— Он будет счастлив.

— Рад, — Верховный посмотрел на помощника, который не спешил уходить. — Что еще?

— Старший среди магов нижайше просит о встрече. И о продолжении вашей беседы, — Нинус смолк ненадолго. — У них хорошие целители. Лучше наших. Возможно, вам стоит откликнуться на просьбу.

В другой раз Верховный подумал бы.

В другой раз.

Но кости ныли, нудно, неприятно, и каждое движение давалось с трудом.

— Пусть. Прибудет. И целитель тоже. Если я им и вправду нужен.

— Не только им, — Нинус поцеловал край плаща. — Вы нужны всем. Поверьте.

Хотелось. Но не получалось.

Маг прибыл в сопровождении еще одного мага, неимоверно худого, будто источенного болезнью. Лицо его с бледной ровной кожей и лихорадочным румянцем приковывало взгляд необычностью черт. И Верховный не отказал себе в удовольствии рассмотреть его.

Сам же маг глядел под ноги.

И движения его были скупы, нервозны. От пальцев исходил холод, однако это вовсе не было неприятно. Напротив, этот, рожденный чужим прикосновением холод заставил отступить иной.

— Сердце слабое, — сказал маг будто в сторону. — Организм изношен. Плохо.

— Насколько?

Ирграм слегка нахмурился, и Верховному стало интересно, чем же вызвано это недовольство. Изношенностью его, Верховного, тела или же надеждами, которые маги явно связывали с ним. И теперь рисковали.

— Справимся. Понадобится лечение. Ежедневное. Нормальное. Здесь укрепляющими настойками уже не обойтись. И условия, — маг все-таки позволил посмотреть в глаза Верховного, и тот поразился, до чего ясные яркие у того глаза. — Хорошее питание. Правильное. Тепло. Здесь прохладно, а вы легко одеты.

— Вы уж извините, мастер Варенс, как все целители, довольно самоуверен. Однако он лучший из имеющихся здесь.

Верно потому как иных не было.

— Постарайтесь больше отдыхать. Я сделаю зелья. И амулеты. Но потребуется кровь.

— Зачем? — Верховному и вправду было интересно. Странно, но именно к этому конкретному человеку он не чувствовал отвращения, которое испытывал к магам.

— Для тонкой настройки. Те, что были прежде, неплохи, но эффективность воздействия энергии увеличивается, когда она, скажем так, знает, на кого и как воздействовать. Это как… не знаю. Носить обувь, сшитую по вашей ноге, или просто обувь.

Он улыбнулся, робко, виновато.

— Я могу принести клятву, — поспешил выступить Ирграм, — что кровь эта будет использована лишь для создания исцеляющих артефактов.

— Не стоит, — Верховный протянул руку. — Нам следует учиться доверять друг другу, раз волей Императора мы связаны.

— Что ж, — кажется, маг несколько растерялся. — Я рад, если так… поверьте, в наших интересах, чтобы вы прожили как можно дольше. И я сделаю все, от меня зависящее, чтобы поправить ваше здоровье.

— Однако?

— Однако мне понадобится ваша помощь.

— Носить больше камней?

— Нет, — маг покачал головой и смолк, уставившись на целителя.

А тот не торопился.

Он ощупал руки и ноги.

Возложил ладони на плечи, и боль, терзавшая Верховного, отступила. Он едва сдержал постыдный вздох облегчения, и мысленно укорил себя за слабость.

Меж тем маг коснулся коленей.

Взял в ладони стопы.

И отпустил через несколько минут. Дышать стало легче. И сердце забилось ровнее. И вдруг показалось, что все-то болезни отступили, что он вновь молод и полон сил. А заодно уж устремлений.

— Не стоит обманываться, — тихо произнес маг-целитель. — Это временное облегчение. Но я постараюсь, чтобы вам и вправду стало легче.

Кровь он брал тонкой железной иглой, которая крепилась к шару. Шар был стеклянным, и Верховный зачарованно наблюдал, как наполняется он красной жидкостью. Вид собственной крови вдруг вызвал невероятное отвращение.

Замутило.

— Вам нужно будет прилечь. Отдохнуть. Поесть. И есть больше мяса, возможно, бульонов. Я напишу.

Маг-целитель спрятал шар с иглой в коробе, откуда достал три флакона.

— Утром, днем и вечером, — он поставил их по очереди. — По три капли. Во время еды. Или растворив в молоке. Вкус не слишком хорош, но это для укрепления сердечной мышцы.

— Благодарю.

Надо будет поблагодарить иначе, достойно, однако Верховный подумает о даре, который мог бы сполна выразить его благодарность, позже. Теперь его ждала беседа.

— Вы, — Ирграм заговорил лишь когда целитель покинул комнату. — Верно слышали, что ваш Император собирается выбрать себе жену.

— Или жен, — согласился Верховный.

— А можно не одну?

— У его отца было семь жен и две дюжины наложниц. И множество наследников.

— И куда они подевались?

Опасный вопрос. Лишь чужак способен задать его, рассчитывая, что ему действительно ответят.

— Когда Император возложил на голову венец из перьев цапли, он устроил большой праздник во славу всех богов, что берегут его род и земли.

Жрец замолчал, надеясь, что и сказанного будет достаточно.

— П-понятно, — маг и вправду понял, стало быть не так глуп.

— Боги благословили его, — Верховный посмотрел на собственные пальцы, к которым вернулась вдруг прежняя подвижность. Он даже не отказал себе в удовольствии пошевелить ими, радуясь тому, что движение не причиняет боли.

— Это хорошо. Наверное. Простите. Некоторые ваши обычаи чужды мне. Но я не собираюсь осуждать.

— Это было бы крайне неразумно.

— Да. Я. Мне нужен совет. Ваш. Насколько я понял, Император не слишком хочет жениться.

И вновь же опасная тема, но, верно, сила, бурлившая в Верховном, сделала его неосмотрительным.

— Его сердце было отдано той, что ныне пребывает в чертогах Ушедших. Да будет легким её путь, — Верховный коснулся пальцами лба. — И когда она была жива, Император не помышлял о других женщинах.

— Тогда понятно.

— Что тебе понятно, маг?

— Его желание отомстить. Признаюсь, я… не слишком хочу вмешиваться. Но похоже, выхода нет. Он полагает, что тот, кто убил его жену, попробует вновь вмешаться, скажем так, в процесс. А я пока не представляю самой сути этого процесса! Как все происходит?

Он и вправду был растерян, этот человек в пышных одеждах. Но отчего бы не помочь? Император, пожалуй, прав. Кто бы ни стоял за смертью темноокой Милинтики, а мешала она многим, он не упустит удобного случая.

И использовав магию единожды, вновь к ней обратится.

Скорее всего.

— Когда-то давно, когда наши предки лишь ступили на эти земли, их было мало. Особенно женщин, — Верховный понял, что с удовольствием прилег бы, и не на соломенный матрац, к которому, казалось, давно уж привык, но на перину.

Под пуховое одеяло.

— Некоторые воины решили взять в жены женщин этой земли, а другие желали сберечь свою кровь. Из них-то и пошли ветви Великих родов.

Маг слушал внимательно.

— После уже они тщательно оберегали чистоту крови, полагая лишь её благословенной.

И вина бы он выпил, горячего. А к нему бульона, чтобы всенепременно наваристого, душистого. Странные желания, позабытые, почти противоестественные для того, кто привык обходиться малым.

— И ныне существует семь родов, которым удалось почти невозможное. Никогда-то их кровь не мешалась с иной. И оттого лишь среди дочерей этих родов Император может взять себе жену.

— Благодарю.

— Милинтика происходила из низкого рода. И поэтому многих оскорбило её возвышение. Ей простили бы, останься она наложницей, даже любимой, но Император пожелал нарушить закон.

И ни к чему хорошему это не привело.

— Она родила Императору трех дочерей, но в живых осталась лишь старшая. Император любит её. Очень любит, — Верховный замолчал, раздумывая, не слишком ли много было сказано.

— Я ценю вашу откровенность. И клянусь силой, что ни одно слово, произнесенное здесь, не будет передано кому-либо.

На ладони вспыхнула и погасла искра.

— Женщина не может наследовать трон Ягуара, и лишь потому Иолцин еще жива. Однако привязанность к ней Императора ни для кого не является секретом.

— И когда он женится, то… — маг вовремя замолчал.

Некоторые слова не стоит произносить вслух.

— Полагаю, он понимает. И беспокоится, — Верховный коснулся груди. — Что тебе поручено?

— Слушать. Смотреть. Следить. Попытаться установить, не использует ли кто магию. Нашу магию.

— И ты способен это сделать?

— Способен.

— Тогда делай.

— Я боюсь ошибиться. Я хороший маг, но тонкие интриги — не для меня, — вздохнул Ирграм. — Простите. Если вы посоветуете, как себя держать. Если…

— Приходи завтра, — Верховный понял, что прежняя бодрость исчезла, сменившись невероятной усталостью. — И мы продолжим беседу.

— Спасибо.

— Ты мне не нравишься. И я полагаю, что магам не место в Империи. И с куда большим удовольствием я вырезал бы твое сердце, но ты и вправду нужен. Пока.

Кажется, маг вздрогнул.

И все-таки сумел сохранить лицо.

— Вы также. Пока.

Глава 12

Клетка Михе категорически не понравилась. Он попятился и заворчал.

— Не глупи, — сказал маг, стоявший возле сооружения из толстых железных прутьев. — Или ты хочешь, чтобы тебя усыпили? А так оно и будет.

Миха мотнул головой.

Клетка была тесной.

И узкой.

И просто нехорошей.

— Понимаю. Она подавляет энергетические потоки, но так надо, — маг зашел внутрь и вышел. — Видишь, ничего не произошло.

С ним. А Миха, он ведь не животное, чтобы его вот так, в клетку.

— Послушай, — маг явно начинал злиться. — Выбора у тебя нет. Завтра мы, хвала Богам, отправляемся. А потому ты попадешь в эту клетку. Но лишь от тебя зависит, будешь ты в ней пребывать в сознании или же тихо спать до самой встречи с новым хозяином.

— Нет.

— Возможно, что и после неё. Заклятье «Верного рыцаря» не требует, чтобы тот, на кого оно налагается, понимал, что происходит. Ты просто проснешься и поймешь, что всем сердцем, всей душой любишь кого-то.

Миха любил.

Раньше.

Не сказать, чтобы сердцем и душой, но любил. Кого? Он не помнил. Мелькнул образ девушки, от которой пахло чем-то сладким. И кажется, он даже голос её почти услышал. Но вот лица не разглядел. Жаль. Может, если бы удалось вспомнить девушку, Миха вспомнил бы и себя?

— Настолько, что отныне все твои устремления подчинены лишь этому человеку. Ты не то, что убьешь ради него или умрешь, ты шкуру с себя живьем снимешь, чтобы он был счастлив. И это вовсе не красивые слова.

— Видел?

— Да, — щека мага дернулась, а лицо его исказила гримаса ненависти. — Видел. Помню. Поверь, эту дрянь недаром запретили. Не важно. Главное, что обратного пути не будет. Более того, привязка уже начата. Я знаю, что проведены два первых этапа. И ты получил кровь хозяина. Остался третий, после которого можешь забыть о свободе.

Он повернулся спиной.

— Зачем? — Миха сделал шаг к клетке. — Ты. Помогаешь.

— Затем, что ты, может, и дикарь, но крайне полезный. И клетка не всегда будет заперта.

— Чего хочешь? На самом деле.

Михе как-то вот не верилось в этакую вдруг благотворительность. С другой стороны, какие у него варианты?

— Мне казалось, я уже говорил. Просто убей.

— Кого?

— Всех, до кого дотянешься. Магистра первым.

— Не могу.

— Заклятье?

Миха кивнул. Неужели он бы не попробовал. Он и пробовал. Особенно в первые дни, когда гнев брал верх над разумом.

— Это временное. Действие его слабеет. Да и вот, — на ладони мага появился бледный осколок стекла. — Возьми. Проглоти. Не бойся, вреда он не причинит, во всяком случае по моим расчетам не должен.

— Что это?

— Это? Это то, что уничтожит Империю. И город магов, если повезет, — маг оскалился. — Эти камни способны впитывать силу и хранить её. Ментальные конструкты, а твое подчиняющее заклятье к ним и относится, чтоб ты знал, весьма тонки. И хрупки. Не буду уверять, что камень поглотит его полностью, но структура будет нарушена. А дальше все зависит от тебя. Насколько сильна твоя ненависть.

— А твоя?

Улыбка мага стала еще шире. А вот ответить он не ответил. И камень не убрал.

— К слову, советую не удерживать его в организме. Все-таки ты создание во многом искусственное, нуждающееся во внешней стабилизации.

Много слов.

Камень падает в ладонь. Крохотный. Миха помнит, что неограненные бриллианты выглядят вот так же, мутными стекляшками. Правда, не помнит, что такое бриллианты, но разве это важно.

— Не боишься? — он прячет камень за щеку. И тот ощущается куском льда.

Неприятно.

— Чего?

— Я и тебя могу убить.

— Если есть желание, попробуй, — маг смеется и громко. А остмеявшись, продолжает. — Ты все-таки дикарь. И наивен. Убить мага куда сложнее, чем какого-то там мастера боя. И шанс у тебя будет лишь один. Не упусти его.

Камень проваливается в желудок. И странное дело, Миху мутит.

Он ел мясо с земли. Он грыз кости.

Хлебал протухшую воду. А мутит от камешка. Но тошнота успокаивается, а по телу расползается неприятная истома. Хочется прилечь.

— Иди, — маг указывает на клетку. — Тебе надо привыкнуть.

Привыкать пришлось долго.

Камень никуда не делся. Миха чувствовал эту ледышку внутри себя. И то, как она жгла, как мучила, заставляя глотать кислую слюну. В какой-то момент он почти отключился, правда, очнулся, стоило возле клетки появится рабам. Они закрепили на клетке веревки. А уж дальше несуразное существо, похожее на железного краба, подняло её. Миха даже привстал, разглядывая очередного, сотворенного магией, уродца. Клетку установили на металлическом панцире, где нашлось места еще паре. В одной сидел белоснежный зверь хищного вида, в другой — нечто косматое, свернувшееся шаром.

Отличная компания.

Просто мечта.

Миха тоже лег и прикрыл глаза. Краб двигался неспешно, и панцирь его покачивался, и создавалось ощущение, что это сам мир качается, убаюкивая. Хищная тварь заворчала, но тоже как-то не зло, растерянно скорее.

— Успокойся, — сказал ей Миха, не открывая глаз. — Все равно ничего не сделаешь.

И добавил.

— Пока.

Краб прополз за решетку, которая обычно была закрыта. Он двигался в коридоре, довольно просторном, если для людей, но теперь края панциря едва не касались стен. Коридор прервался очередной решеткой. А за ней уже обнаружились ворота.

За воротами — двор, обнесенный высокой стеной. И здесь царила такая суета, что Миха ненадолго выпал из полудремы, в которой он почти примирился с наличием штуки внутри себя.

Первое, что он увидел, были огромные создания, явно искусственного происхождения, ибо только человеческий разум способен поставить корабль на колеса.

Точно.

Миха даже очнулся, до того резким и ясным было воспоминание. Корабль! Только с очень короткими мачтами, которые гляделись сущим издевательством. А так те же гладкие выпуклые борта с двумя рядами отверстий, из которых выглядывали бронзовые носы пушек. Тот же слегка задранный нос. И позолоченное чудовище на нем. То ли лев, то ли носорог, то ли и то, и другое разом. Переплетение веревочных снастей.

Свернутые паруса.

И колеса.

Колеса явно были лишними в конструкции. Как и массивная надстройка в задней части.

Миха моргнул.

Меж тем краб, все так же покачиваясь, неспешно, с механическим безразличием, поднимался по сходным.

— Куда! — заорал кто-то, заступая дорогу. — Грузите на второй!

— Господин, — вперед выступил смуглый невольник, державший краба на веревке, что было довольно-таки забавно, ибо тварь была крупнее в разы. — Господин велел сюда. Важный груз.

— Да мне…

— В чем дело, — маг сменил обычный цветастый свой наряд на простую одежду. Миха и узнал-то его лишь по запаху.

— Зверье на второй! — повторил косматый тип с повязкой на глазу.

Типичный пират.

Миха нахмурился.

— Господин… — залепетал невольник, подвигаясь ближе к голему.

— У меня на корабле не будет зоопарка!

— Зоопарка, несомненно, однако, надеюсь, одна-единственная клетка вас не смутит? — маг против ожиданий не стал возмущаться. — Мы, помнится, оговаривали этот момент.

И краб продолжил движение.

Клетку и вправду сгрузили лишь Михину, причем грузили отнюдь не бережно. А могли бы и аккуратнее, он же ж живой. Но клетка грохнула о палубу, накренилась и устояла лишь чудом.

— Вяжите, — буркнул косматый, оказавшийся тут. И глядел он на Миху хмуро.

Миха оскалился.

— Эксперимент, стало быть?

Миха оскалился еще шире.

— Тихо сиди, эксперимент, — косматый показал кулак, но тем и ограничился.

Весьма скоро Миха остался один. Усевшись на пол, он наблюдал за суетой внизу. Вот раздался гудок, и люди внизу замерли.

Отступили, попятившись, грузовые големы.

Второй гудок.

И одна за другой посыпались веревки, освобождая корабли. Миха уловил дрожь, сперва едва ощутимую, но нараставшую с каждой секундой. Вот корпус чудовищного творения содрогнулся и заскрипел. Появилось ощущение, что корабль этот того и гляди развалится под собственной тяжестью, но нет. Не развалился. Со скрежетом расползлись части палубы, выпуская узкие темные трубы. А из них уже вырвались клубы пара.

Это что, у них там паровой двигатель?

На этакой махине?

Миха вскочил даже, потом подумал, что один хрен не помнит, что такое паровой двигатель и почему ему не место на корабле, и снова сел.

Мимо, спотыкаясь, пробежал матрос. Он поспешно освободил конец веревки, и второй тоже, и над палубой взмыли куцые железные крылья.

Серьезно?

Вот так крыльями?

Крылья пришли в движение, и Миха подумал, что, если эта штуковина поднимется в воздух, он собственный хвост сожрет. Но запоздало вспомнил, что хвоста у него нет.

Впрочем, взлетать корабль не стал.

Он со скрипом повернулся, и огромные колеса мелькнули за палубой. Куцые крылья гребли воздух, и Миха пытался понять смысл этого движения, но не выходило.

Однако как бы то ни было, махина покатилась вперед. Сперва медленно, явно с натугой, но с каждым поворотом колес она двигалась все быстрее. Дрожь усилилась, а гул стал ровным, равномерно громким. Изредка в нем проскакивали стучащие ноты, которые наверняка что-то да значили. Миха пытался понять что, но не получалось.

— И все-таки не верится, — маги появились снизу. Миха видел, как матрос любезно подал руку, помогая старшему выбраться на палубу. Тот остановился, что-то спросил, но тихо, так, что Миха и не расслышал. А матрос в ответ поклонился и махнул куда-то вперед.

На нос.

Капитан должен был быть на носу.

— Определенно не верится, что вы подбили меня на этакую авантюру, — старший из магов был настроен весьма благодушно и, остановившись рядом с клеткой, произнес. — Удивительно. Я опасался, что он придет в возбуждение. А он спокоен.

— Возможно, помнит, что такое корабль, — возразил второй. — Он ведь как-то прибыл в город.

— Рабов обычно везут на платформах, а это все-таки иное, — маг, на свое счастье, не стал проверять глубину Михиного спокойствия, как и совать руки в клетку. Все-таки он был довольно благоразумным человеком, а потому жизнь прожил долгую.

Камень внутри Михи похолодел. И Миха спешно сглотнул слюну.

— Здесь и шумы, и запахи.

Про запахи Миха согласился. Воняло изрядно. И главное, он, спокойно относившийся к смраду, что источало всякое зверье, ныне едва сдерживал тошноту.

— Но и хорошо. Спокоен и ладно… все-таки нам еще долго ехать, — Магистр потер руки.

— Три дня до Урнаса, — маг поглядел на Миху, но тот сделал вид, что этот вот разговор совершенно ему не интересен. — А там придется пересаживаться на подводы. Дорога в баронствах не слишком хороша.

— Ничего, — старший отмахнулся. — Главное, что нас там ждут. Да… определенно…

— Заказчик?

Значит, у Михи будет три дня, чтобы свалить.

— Не важно, — Магистр развернулся и проворчал недовольно. — Качает крепко. Я вниз.

— Я, пожалуй, останусь, если не будет иных указаний. Прослежу. А то вдруг и вправду буянить начнет, — маг поглядел на Миху и тот поспешно заворчал, всем видом показывая, что всенепременно начнет.

— Как знаешь.

И ушел.

Некоторое время ничего-то не происходило. Корабль двигался. Мимо проплывали стены домов. Серый камень. Красный кирпич. И желтый кирпич. И снова камень. Дома поднимались высоко, чтобы сомкнуться над кораблем узкими галереями. Те в свою очередь спешили уцепиться друг за друга, перехлестывая жгуты веревок и все это напоминало безумную паутину, в которой застряли бусины големов.

— Таков великий город магов, — он снова заговорил первым.

Вот ведь припекло, если болтает с дикарем. А ведь он дикарем Миху и считает. Поэтому и откровенен, полагает, что Миха слишком туп, чтобы понять всю глубину душевных терзаний. Стало быть и терзаться не стыдно.

— Расскажи.

А Миха не гордый. Спросит.

— О городе? Почему бы и нет. Выпустить, извини, пока не могу, но если встанешь, то кое-что видно будет, — маг оперся на борт. — Мы идем по краю, поскольку внутренний круг закрыт для караванщиков.

Дома стали ниже, и Миха поднялся. Раз уж экскурсию пообещали, то отчего бы и не поглядеть. Заодно, может, и вспомнит что.

— Да и вообще чужаков пускают туда неохотно. Вон там, видишь, башни?

— Вижу.

Их сложно не увидеть.

— Впечатляют, верно?

Ну, Миха видал и побольше. До небоскребов им явно далеко, а вот с обычную двенадцатиэтажку, пожалуй, будут.

Где он их видел?

Мелькнул перед глазами другой город, серый, полный дымов и звуков, похожих на нынешние, но все одно других. В этом городе, разрезанном черными дорогами, он гулял.

С кем?

Когда?

Голову опять сдавили тиски, и Миха поспешно замотал, пытаясь избавиться от накатившей боли. Сейчас, с этой дрянью внутри, о которой он почти забыл, боль ощущалась особенно острой.

— Давным-давно, когда небеса разверзлись и пролились на землю огнем, многие города погибли. Горели леса. Земли становились бесплодными, а людей поражали странные болезни. И тогда многие бежали, сами не ведая куда.

Башни были кривоваты и толстоваты, стены их казались неровными, да и сами они выглядели так, будто вот-вот рассыплются от старости.

— Тогда двенадцати мудрецам, которых прочие полагали бесполезными искателями, ибо желали они познать прошлое, удалось расшифровать камень, оставшийся от Древних. И благодаря этому они обрели знание. Они использовали его, чтобы защитить город от небесного огня. А потом, много позже, когда небеса успокоились, они велели собрать небесные камни.

Метеориты, что ли?

Миха заворчал.

— У вас помнят о тех временах? Впрочем, не важно. Главное, что те, кто касался камней, болели и умирали, но некоторые остались живы и, более того, обрели удивительные способности.

Из-за радиации? Мутировали?

Метеориты, радиация. Бред, достойный лучших сценаристов. Еще бы знать, кто это.

— Тогда-то и появилась магия. А с нею — двенадцать основателей, получивших в руки кровь неба, которую они сумели соединить с собственной.

— И возвыситься.

— Именно. Ты не такой дикий, если понимаешь.

Миха хмыкнул. Мир другой, а дерьмо такое же. И почему не удивляет?

— Магия стала сутью города. Пока там, за стенами его, творилось безумие, город процветал. Мастера понимали, сколь важны знания. И сила. А потому собирали всех, в ком проснулась искра. И год от года магов становилось больше, и силы их росли, и знания. До какого-то момента. Город процветал. И двенадцать родов, начавших свой путь от отцов-основателей, правили им мудро.

— Сказка.

— Точно. Но, заметь, утвержденная. Что там было на самом деле, кто знает. Даже мой отец не слишком любит говорить о прошлом. Но важно не оно, а настоящее. Маги изменились. Им больше не нужно знание. Напротив, оно их пугает. Другое дело власть. Деньги. Роскошь.

Башни проплывали мимо.

Корабль шел, медленно покачиваясь. И Миха смотрел уже на крыши домов, до которых, казалось, было рукой подать.

— Больше власти. Больше денег. И еще больше власти. На что они тратят свои силы?

Вряд ли на общественное благо.

— Главным образом на то, чтобы утопить соперника. Они погрязли в интригах. Они не видят, во что превращается город!

— Во что?

— Вот там, погляди, — маг указал куда-то вдаль. — Там селятся мастеровые. Их немного и почти все кому-то служат. Дальше простонародье. Охотники. Бродяги. Разорители могил. И рабы. Много рабов. С каждым годом их становится все больше.

Он сжал кулаки.

Идейный?

— Рабство — плохо, — решил поддержать знакомого Миха. Идейного борца с рабством как-то даже убивать неудобно будет.

— Хуже того, опасно. За последние десять лет количество рабов удвоилось. А судя по имеющейся тенденции, следующее удвоение произойдет еще в более короткий срок.

Прогрессия, мать её, она такая.

Миха даже не удивился новому слову.

— Вон там, посмотри, — маг махнул куда-то в сторону. — Видишь?

Миха видел. Понять бы еще, что именно.

— Стена. Граница города.

Стену точно видел. Высокую, широкую и какую-то кривую, будто архитектор, который её строил, план рисовал, будучи нетрезв. Иначе как объяснить, что стена эта то выгибалась внутрь, тесня халупы, то вдруг выдавалась вперед, выплевывая жалкое подобие башни, то вновь поворачивала.

— В границах города торговля запрещена. Людьми, — на всякий случай уточнил маг. — Теперь рабские рынки расположены за нею. Увидишь.

И Миха увидел.

Глава 13

Сперва он увидел ворота в достаточной степени широкие, чтобы корабль на колесах не застрял. Подумалось еще, что это было бы весьма печально. За воротами лежал мост, под ним проглядывалось некое жалкое подобие рва. Некогда, надо полагать, ров был глубок, но нужда в нем отпала.

— Было время, когда маги воевали, — счел нужным пояснить маг. — Но давно.

— С кем?

— В основном с мешеками.

Миха заворчал.

— Да, кто с ними только не воевал. Но те времена в прошлом. Сейчас они не рискуют приближаться к границе. И не только они.

Корабль ощутимо тряхнуло, когда колеса его коснулись земли. Он накренился, заскрежетал, а куцые крыльца замахали быстрее.

— Мы уверились в собственном могуществе, — маг оперся на борт. — Смотри хорошо. Вот там дорога Древних.

— Кого?

— Древних, — маг проявил невероятное терпение. — Тех, кто и создал этот город, как и многие иные.

— И где они?

— Города?

— Древние, — Миха прищурился.

Дорога. Хорошая дорога. Широкая. На такой и пара кораблей разминется, хотя, конечно, людновато. Где-то там, вдалеке, виднелись суда поменьше, но тоже на колесных платформах, причем поставленных одна за другой.

Поезд?

В памяти мелькнула безумная картинка сооружения, от которого воняло железом и людьми. Мелькнула и исчезла.

Точно поезд.

И повозки.

Одни тянулись в город, другие — из него.

— Древние ушли. Когда? Давно. Еще до той ночи, когда рухнуло небо. От них только и осталось, что эта вот дорога, и другие.

— И города?

— И города тоже. Правда, города сгорели, почему-то на них звезды падали особенно часто. А что не сгорело, было разорено людьми. Не важно. От Древних остались знания, но тоже оборванные.

По обе стороны дороги возвышались столбы.

Белые.

И не из камня сделанные. Впрочем, на металл вещество тоже не походило.

— Ночью они светятся. Это во многом облегчает жизнь, — маг заметил внимание. — Но ты лучше смотрит туда. Вон, сейчас как раз пойдем мимо. И неспешно. Уже потом, когда минем рынки, погонщик добавит скорости.

Миха кивнул. Логично. Судя по тому, что творилось на дороге, особо здесь не разгонишься.

— Это крупнейший из рабских рынков, — маг выпрямился, вглядываясь куда-то вперед. Ему хорошо, а вот Михе только и видны, что низенькие длинные дома.

На коровники похожи.

И помосты тоже видны.

Люди на помостах. Кто-то кричит, кто-то отвечает. И голоса, мешаясь с грохотом колес и дребезжанием корабля, сливались в один сплошной гул.

— Каждый год сюда привозят больше пятнадцати тысяч рабов. К тем, которые уже существуют в городе.

— Откуда?

— Со всех концов мира. Степи, пустыни. Говорят, за морем есть иные земли, дикие, на которых обретаются дикие же люди. Они ходят нагишом, не знают огня и поедают друг друга. Но в то же время они сильны и отличаются завидным здоровьем, что делает их ценным материалом.

— Опыты?

— В том числе. И опыты. И големы. Конечно, плоть можно вырастить, но это требует огромного количества энергии. Проще всего плоть изменить. Скажем, кости, следом мышцы. Как меняли тебя. Почти также. Для производства големов раба умертвляют, плоть консервируют, а после, изменив структуру, все собирают обратно.

То есть, Михе можно сказать повезло?

— Вот там, слева, обрати внимание, — маг махнул в другую сторону. — Там материал привозят с рабских ферм.

— И такие есть?

— Почему нет? Иногда дешевле получить раба естественным путем, чем устраивать экспедицию на другой край мира. Так что да, рабские фермы — явление вполне обыкновенное. Есть крупные, где хозяева занимаются селекцией. Там, к слову, можно заказать раба с определенными характеристиками. Сочетание магии и опыта дает просто-таки поразительный результат. Но подобные рабы стоят дорого. И производят их в относительно небольшом количестве, большей частью именно для Башен.

Миха потер челюсть.

Он не помнил, где жил раньше, но определенно нынешний мир отличался редкостной ублюдочностью. Революции на них нет.

— Здесь же торгуют фермы попроще, поменьше. Но при желании тоже можно отыскать немало интересного.

Маг выдохнул.

— Но знающие люди говорят, что самый ценный материал привозят берберские охотники. И не далее, как пару недель тому, в порту стало одно судно.

Меж бараков медленно шествовало существо, чем-то похожее на крайне уродливого слона. Шаровидное тело. Массивные ноги-колонны. Крохотная голова на тонкой шее. И огромные горбы, меж которыми уместился погонщик.

— Это кто?

— Голем, — сказал маг, слегка поморщившись. — Примитивный. Погонщик следит за порядком.

За существом следовало еще одно, чуть меньше и шире, а за ними пятерка смуглых людей в доспехах.

— На самом деле здесь редко случается что-то серьезное, — маг расплылся в предвкушающей улыбке. — Обычно им приходится иметь дело с пьяными драками. Иногда рабы, из новых, пытаются бунтовать. Но сам понимаешь, это бунт обреченных.

Раздался протяжный низкий звук.

— Стража вооружена, а голем способен с легкостью преодолеть любую преграду.

Но что-то произойдет.

Миха это шкурой чуял. Маг оттолкнулся и, покачнувшись вместе с палубой, вдруг вцепился в прутья клетки.

— Запомни, дикарь. Шанс будет лишь на одного. Реши, кого ты ненавидишь больше!

И тут низкий звук стал громче.

Яснее.

Он доносился откуда-то… откуда-то доносился. Слева. И справа. И отовсюду. Заскрежетали вдруг и замерли крылья, корабль же содрогнулся всем телом, чтобы в следующее мгновенье резко нырнуть вниз. Накренилась клетка, и Михе пришлось вцепиться в неё руками, повиснув на прутьях.

— Что за…

Маг исчез.

Вот стоял только что, и исчез. А огромный голем, который еще недавно был далеко, вдруг повернулся и весьма бодро потрусил к кораблю.

Он шел, не разбирая дороги.

Твою ж…

Ноги твари топтали.

Людей. И помост. И что-то разлетелось щепками. Кто-то заорал, громко и протяжно. И крик этот полоснул по Михиным нервам, выдернув из оцепенения.

Если тварь доберется.

Когда тварь доберется.

А она доберется.

Стражник, выскочивший перед ней, был небрежно отброшен движением ноги. А голова твари задралась, выпустив пучок длинных гибких щупалец. Прошла судорога по туше, и на серой коже проклюнулись желтоватые сочащиеся гноем шипы.

Миха дернул дверцу. И та открылась.

Надо же, какая любезность.

Выбравшись на палубу, он оценил происходящее. Корабль застрял. Колеса с левой стороны то ли в яму угодили, то ли подломились, не удержав массивную тушу. И Миха готов был поклясться, что это не случайно.

По палубе носились люди.

Что-то орал тип в кожаной жилетке, надетой на голое тело. Хлыст в его руке метался, порой обрушиваясь на чью-то голову, но становилось только хуже. Паника наростала.

Миха огляделся.

Голем подходил ближе. Здоровущий он все-таки. И куда больше слона. Раза в два. Громыхают ноги, покрытые костяными наростами, давят, что людишек, что хибары. И второй не отстает.

Еще минута и до корабля доберутся.

Венец щупалец раздвинулся, и тварь плюнула слизью. Ком её накрыл того, с хлыстом, и человек завопил.

— Мерзость, — сказал Миха, раздумывая, стоит ли уже убраться куда-нибудь, или все же погодить. От твари он увернется, она при всей своей массе довольно медлительна. Миха быстрее.

Человек захлебнулся воем.

А с бортов корабля, осознав неминуемость столкновения, посыпались матросы.

И где маг?

Неужели не слышит? Или слышит и предпочитает отсидеться?

Миха откатился от клетки.

И второй где, который затеял все это веселье. Интересно, конечно, чего ради, но тут уж Миха, коль жив останется, спросит.

Он нырнул в какую-то щель и затаился.

Тварь же вновь плюнула слизью, правда, на сей раз ни в кого не попала, и тихо зашипели, расползаясь, доски. Она же, рванув к кораблю, ударилась о борт со всей дури. Корабль издал протяжный скрип, затрещал, явно не рассчитанный на подобное обращение.

Голем же издал протяжный визг.

И отпрянул.

Затряс головою и в стороны полетели брызги то ли слюны, то ли слизи. Миха вжался в палубу. Ну же. Самое время появиться магу. Он же ж, мать его, великий и могучий.

Да и корабль вот-вот развалится.

На разваленном корабле далеко не уедешь.

Краем уха Миха уловил тот странный звук, который слышал вначале. То ли гул, то ли вой, то ли барабанные удары. Далекие, приглушенные, и все же невероятно раздражающие. Миха мотнул головой, силясь избавиться от этого гула, который, казалось, переселился прямо под череп, сводя с ума.

Требуя немедленно выбраться.

И убивать.

Разрушать.

Миха зарычал. И повернулся туда, откуда доносился звук. Сперва он, сколь ни вглядывался, ничего-то не видел, кроме обезумевшего голема. Тот метался, круша все, что видел на своем пути.

Но звук. Он был.

Именно он приводил големов в ярость. Именно он вызывал безумие. И Миха, зашипев, выпустил когти. Те пробили кожу, и боль слегка отрезвила.

Маг.

У Михи будет один шанс.

И нельзя отвлекаться на всякие глупости.

А маг-таки показался.

— Ко мне, — хлестанул приказ, и Миха вцепился когтями в доски, но тело послушно двинулось к человеку, который имел над Михой куда больше власти, чем хотелось бы. — Выбрался?

Взгляд мага был холоден.

— Отлично. Значит, ты не так туп, как мог бы быть.

Тварь завопила и плюнула слизью, вот только плевок растворился, не добравшись до мага. Тот лишь вскинул руку, и голем пошатнулся, но все-таки устоял. Он припал на задние ноги и затряс головой. Щупальца его метались, не находя жертвы.

— Видишь? — маг указал на зверя. — Управление потеряно.

Он добавил пару слов покрепче.

— Убить? — Миха сосредоточился на ледышке, которая вдруг ожила внутри него. Более того, желудок свело судорогой, и треклятая ледышка выскочила в глотку. Во рту появился характерный привкус желудочного сока, но Миха стиснул зубы.

— Убей. Заберешься наверх. Погонщик, скорее всего мертв. Сними корону. И разломай.

Маг вновь взмахнул рукой, заставив голема упасть на зад. Тот издал обиженный рев.

— Ульграх! — этот голос перекрыл все иные звуки. — Зачисти второго… если сможешь.

Маг добавил это чуть тише.

— Бестолочь, как и все в его возрасте. Что стоишь? Иди!

Это уже было адресовано Михе.

— Убей!

Гул в голове вдруг накатил, накрыл волной.

Как когда-то в Крыму, когда морская вода оказалась горькой, и он удивился этой горечи. И рассмеялся. Схватил кого-то, потянул в набегавшую волну, желая опрокинуть. И сам едва не упал.

Этот гул надломил преграду в голове.

Почти вернул память.

А еще переродил приказ.

Убей?

Миха убьет. Он заставил себя проглотить ком с ледышкой и протянул руку к магу. Медленно. Слишком уж медленно. А шанс только один.

Убей. Убей. Убей.

Стучали барабаны в голове. И смеялся кто-то, кто умел говорить с миром. Не только маги способны использовать его силу.

Убей.

Маг повернулся спиной вскинув обе руки, и звук почти исчез. Ненадолго. Миха отряхнулся, понимая, что у него и есть то — доли секунды ясного разума.

Относительно ясного.

Убей. Убей. Убей.

— Убей же! — крик мага отрезвил. — Ульграх! Они привезли сакхемскую барабанщицу!

Он зарычал. И голем издал такой же звук, словно пытаясь передразнить мага. И рыком же ответил Миха, чувствуя, как судорога выгибает его тело. Он справился с нею.

Он вспомнил себя там, в круге.

С плетью.

Плети не было. Были когти. Рывок. И тело подчиняется. Оно ломает себя. Оно дрожит и требует забиться в какую-нибудь щель. Но подчиняется. Тянутся руки. Смыкаются на влажной, покрытой красными пятнами, шее мага. Раздается резкий хруст, который должен был бы потонуть среди других звуков, но не тонет. Этот звук заставляет Миху согнуться, и тело его все-таки избавляется от ледышки.

Его рвет прямо на мага.

И голем, поднявшись на задние лапы, передние обрушивает на корабль, сминая его, круша, вымещая на нем, безответном, и страх, и ярость.

А барабаны заходятся в песне. И вот уже, отвечая на неё, снизу, с рынка, долетают голоса, сплетающиеся в один жадный полный гнева вой.

Революции не хватает?

Миха почему-то захохотал и от радости наверное, а может, из опасений — ему еще не приходилось убивать магов — оторвал голову. Это получилось куда проще, чем он ожидал. Тело вяло дернулось, а Миха кинул голову в тварь. Попал как раз в сплетение щупалец. И тварь всосала голову внутрь себя.

Твою ж…

Глава 14

Миха увернулся от очередного плевка, что с шипением расползся по палубе. Он только и успел, что подхватить треклятую, измазанную желудочным соком и слизью, ледышку. Зачем? И сам не знал.

А корабль хрустел.

И рассыпался. Тварь вновь обрушилась на несчастное судно всею своей немалой массой. И следовало убираться.

Правда…

Миха огляделся. Если второй маг и был где-то рядом, то прятался весьма умело.

Искать?

И тратить время? Сойтись в честной схватке? Что-то подсказывало, что честной схватки не будет. И Миха принял решение. Подобравшись к краю — тварь, кажется, забыла о его существовании — он скатился, цепляясь когтями за доски.

Доски хрустели.

Сверху сыпалось что-то. Снизу доносились вопли. Ноги разъехались на чем-то мокром и, глянув вниз, Миха подумал, что глядеть не стоило бы. А вот убраться подальше, пока тварь не завалили — завалят её точно, тут сомнений нет — мысль разумная.

Гул в голове усилился.

И Миха остановился, пытаясь заткнуть уши пальцами. Но стало только хуже. Ярость накатывала волна за волной и потому, когда на Миху налетел здоровый негр, размахивающий цепью, Миха с преогромным удовольствием выпустил ему кишки.

Стало легче.

Визжащей девице, что появилась следом за негром, он свернул шею. В руках девица держала тесак и чью-то голову, и данное обстоятельство несколько успокоило совесть.

Да что тут твориться-то?!

Миха вытер камушек и, осознав, что вариантов у него не так и много, сунул его за щеку. Поднял тесак. Огляделся.

Позади тварь доламывала остатки корабля. Второй застыл в полусотне метров и выглядел почти целым. Но борта его облепили полуголые люди.

Визжащие.

Перемазанные кровью и потрохами люди. Они же раздирали остатки второго голема, который то ли неудачно упал, то ли сам по себе сломался, но застыл, странно перекосившийся, неподвижный. Взмахом тесака Миха остановил очередного ненормального. Да они точно не в себе! А гул нарастал. И в нем дело. В этом гудении, которое почти лишает разума. И даже странно, что Миха держался.

А он держался.

Ледышка за щекой не позволяла провалиться в алую бездну ярости.

Вокруг пахло кровью и дерьмом, и смесь эта запахов казалась до того привлекательной, что Миха готов был изваляться в ней, пропитаться ею.

Опять тошнит. И тошнота помогает удержать ускользающее сознание.

А гул уже не в голове. Гул вокруг.

Рядом.

Надо идти на звук. И Миха идет.

Бредет.

Пробирается меж трупов, которых как-то много, стараясь не задерживаться взглядом. Но все равно видит. Вот женщина с неестественно вывернутым телом. Пожилая. Красивая. В богатых одеждах. А рядом с нею две совсем молоденьких девочки. И одна даже жива, она сидит, прижимая руки к разваленному животу, и слабо порыкивает.

Мужчины. Возможно. Переломанные. Перерубленные.

Кем?

Теми же, что лежат дальше.

Убей.

Убей. Убей. Убей.

— Хрен вам, — Миха вытер кровавые сопли.

Ну, маг! Он ведь знал! Не мог не знать. И он все подстроил. Зачем? Чтобы убить наставника? Неужто другого способа не было? Менее глобального.

На Миху выскочила пара гигантов, чья кожа была черна и расписана шрамами. Взметнулись цепи. И тело само ушло от удара. Двигалась пара быстро, но не быстрее Михи.

И уж куда медленнее Мастера клинков.

А кровь оказалась алой.

Сладкой.

И ненадолго заглушила гул в голове.

Мать твою, он что, еще и каннибал? Миха уставился на тело у ног. Часть его требовала вырвать свежую печень и сожрать её сырой. Вторая что-то там бормотала про неразумность и прионные болезни.

Сам Миха вытер кровь с лица и огляделся.

Стена, отделяющая рынок рабов от города, была не сказать, чтобы далеко. Но в город ему точно не надо. В городе он долго не протянет. А вот если пробиваться дальше, по дороге, то шанс есть. Главное уйти, пока маги не опомнились.

А они должны опомниться.

Не может местная заваруха незамеченною остаться.

Значит, времени не так много, но сперва Миха должен найти источник звука. Ведь близко же.

И он с некоторым сожалением — печень врага бросать не хотелось категорически — переступил через трупы. Идти оказалось недалеко.

Сперва Миха пробрался через полуразрушенные хибары. Некоторые из них вяло занялись, вокруг других лежали тела, судя по приличной одежде, отнюдь не рабов. Потом были помосты.

И снова мертвецы.

Берег.

Корабль, на сей раз нормальный, без колес, правда, он горел и весьма интенсивно, выпуская в сизое небо полосы дымов. Тут же, на берегу, растянутые веревками, отходили люди. Миха видел их лица и раззявленные рты, из которых не доносилось ни звука.

Или доносилось, но он утратил способность слышать?

Все заглушал тот же дикий гул.

И тогда Миха увидел её.

Женщину, что сидела на огромном дощатом щите. Щит держали четверо темнокожих гигантов. Их лица, расписанные белыми и синими полосами, казались уродливыми масками. Бугрились мышцы, выталкивали шрамы, из которых складывался сложный рисунок. И он сам по себе гляделся одеждой.

Миха отступил в тень полуразвалившегося барака.

Но его то ли не заметили, то ли не сочли опасным. Гиганты стояли. Женщина стучала по маленьким барабанам, стоявшим на коленях, целиком сосредоточившись на этом занятии. И лицо её, застывшее, неподвижное, ужасало.

Она не была молодой.

Скорее наоборот. Миха отметил седые космы, такие яркие на фоне черной кожи. И обвисшую грудь. Складки на боках. И руки, что взлетали и опускались, едва-едва касаясь поверхности барабанов. Но каждое прикосновение порождало гул.

И гул отражался в голове.

Он вызывал боль и ненависть. И пелена ярости вновь упала на глаза, заставив отступить.

Миха заворчал и заставил себя шагнуть вперед.

— Прекрати, — сказал он женщине, ничуть не сомневаясь, что будет понят. И она услышала. Оскалилась, обнажив такие острые зубы. А гиганты, что держали щит, открыли глаза.

Миха увидел налитые кровью белки и черные точки зрачков.

— Прекрати. Не знаю, чего добиваешься, но мертвецов много.

Женщина засмеялась.

— Сотворенный! — она говорила на другом языке, которого Миха не мог знать, но он прекрасно понял её. — На тебе кровь проклятых!

— На мне много какой крови, — признался он и почесал за ухом. Кровь теперь ощущалась липкой пленкой, которая, застыв, намертво въестся в кожу.

— Ты убил сотворившего. Хорошо, — женщина оскалилась больше, и Миха увидел острые подпиленные зубы. У людей это ненормально.

Люди — это млекопитающие. А значит, зубы у них дифференцированы на клыки, резцы и еще что-то там, чего он уже не помнит.

Он сделал шаг, не сводя с гигантов настороженного взгляда, готовый ударить.

— Не бойся. Мои сыновья не причинят вреда.

— Зачем? — только и спросил Миха.

— Они пришли в мой дом. Они разорили его. Они убили моих детей и детей их детей. Они должны умереть сами.

— Все? — Миха обвел рукой городок, который уже тонул в дымах. — Ты убила всех из мести?

— Месть? — старуха покачала головой и по белой губе её скользнул язык. — Не месть. Все здесь.

Сухой кулак коснулся груди.

— Я лишь выпустила это на свободу. А дальше они сами. Но ты… ты убил проклятого. Однако не избавился от печати. Когда барабаны в голове твоей замолчат, тебе станет плохо. И ты умрешь.

Не было печали.

Почему-то новость не испугала, но слегка огорчила.

— Я помогу. Подойди. Ближе.

Гиганты молча опустили помост, а Миха шагнул меж ними. Да он им до плеча не достанет. Старуха же поднялась. Её ноги, кривоватые, оказались сухими и тонкими.

Тело же покачивалось на них, явно с трудом удерживаясь на весу.

Палец коснулся лба. И от прикосновения этого в голове взревели барабаны. Они оглушили. Ослепили. Они полностью раскололи Миху на осколки, чтобы позволить собраться вновь.

— Теперь хорошо. Будет плохо. Но не умрешь, — старуха убрала руку.

— Уходите, — Миха покачал головой, которая еще болела, но уже вполне терпимо. — Скоро здесь будут другие. Маги. И вы умрете.

— Мы уже мертвы, чужак, — она покачала головой и, сняв с шеи нить, на которой висел осколок бурого камня, протянула. — Возьми.

— Спасибо.

Отказываться Миха не стал. Он вообще чувствовал себя до крайности странно.

— Что взамен?

— Проклятые. Убивай. До кого дотянешься.

Что ж, не сказать, чтобы вовсе невыполнимо или как-то противоречит собственным желаниям Михи. А потому он склонил голову.

— Иди туда, — старуха указала вдоль реки. — Дальше лес. Спеши. Мне нужно играть, пока во мне осталась жизнь. Дети матери Мохо прольют сегодня много крови.

Она вновь уселась на грязные доски и пальцы коснулись барабанов, пробуждая их голоса. И безумие.

Миха отступил.

И еще отступил.

И только оказавшись в тени барака, который уже совсем неплохо горел, Миха позволил себе повернуться к старухе спиной. Впрочем, она о нем, кажется, забыла. Барабаны били.

Но теперь голоса их не вызывали в Михе прежней ярости.

И он, вдохнув дымный воздух, принял разумное решение: убираться и подальше.

Восстание рабов, небывалое по размаху, подавили лишь к закату, и то для того пришлось вывести в поле полдюжины боевых големов высшего уровня защиты. Големов сопровождала полная звезда магов, которые скорее присутствовали, чем принимали участие.

Ульграх тоже наблюдал.

— Что ж, рад обнаружить вас живым и невредимым, — с некоторой насмешкой произнес Магистр Урвар, подавая руку. Ульграх не стал отказываться.

Он выбрался из развалин, отряхнулся.

И огляделся.

— Удручающее зрелище, — заметил он, сдавив голову руками.

Нет, он, конечно, знал, что сакхемские барабанщицы на многое способны, но знать — это одно, а ощутить на собственной шкуре — совсем другое.

Голова раскалывалась.

Во рту поселился странный привкус рвоты. Да и перед глазами все плыло.

— Как вообще это получилось? — задал Ульграх вопрос, который явно мучил не только его.

— Разберемся, — магистр поморщился и взмахом руки выпустил пламя, очищая путь големам. Те двигались неспешно и, послушные слову погонщиков, методично добивали всех, кто мог представлять потенциальную опасность. — На днях прибыл берберийский корабль. Они оставили заявку на организацию аукциона. Были приглашены многие уважаемые люди. У вас кровь из носа идет.

— Ничего, — Ульграх поспешно прижал к носу обрывок тряпки. — Значит, не повезло?

— Скорее уж наоборот, — магистр ступал неспешно, то и дело останавливаясь. Он морщился, явно пытаясь оценить размер нанесенного ущерба. — Аукцион должен был состояться завтра.

Кровь текла сквозь тряпку.

По губам.

И на вкус была соленой.

Ульграх слизывал капли, понимая, что это не совсем нормально. Но голова еще гудела, словно в ней поселились те самые проклятые барабаны.

— Странно, что они так поспешили, — магистр снова заговорил уже на берегу. Он остановился перед телом старухи, чьи волосы были белы, а кожа черна. Она, иссохшая, обтягивала кости столь плотно, что видны были не только они, но и остатки мышц, и даже проступившие толстыми веревками нити кровеносных жил.

Пальцы мертвой барабанщицы сжимали круглый камень.

Еще несколько валялось тут же.

Как и темнокожие мертвецы, оскалившиеся в небо.

Ульграх отвернулся.

— Нисколько. С обычным патрулем она справилась, но окажись здесь пара магов посерьезнее, тех, кто поняли бы, что происходит, все было бы иначе.

В небо поднимались дымы. Пахло паленой плотью и жженым волосом. И от запахов этих к горлу подступала тошнота.

— Как бы то ни было, — магистр наступил на барабанщицу, и кости её захрустели. — Все окончено. Надо будет сказать Совету, чтобы пересмотрели правила. А то ведь и вправду, проберись эта дрянь в город…

Он покачал головой.

А Ульрих закрыл глаза.

Барабаны в голове смолкли. Почти.

Глава 15

Вечером Ульграх, отмытый и почти нормально себя чувствующий, сидел в мягком кресле. Кресло стояло у окна, из которого открывался чудесный вид на город.

Ныла рука.

Болело плечо. И еще спина, пусть бы сестра и уверила, что повреждения столь малы, что и силу на них тратить излишне. Само пройдет. Может, и пройдет. Если подумать, то случалось ему быть в куда более отвратном состоянии. Однако почему-то не успокаивало.

Нисколько.

Ульграх сжимал кубок с горячим вином, щедро приправленным медом и травами, и пялился в темноту. Сквозь нее проступали тени башен, изредка подчеркнутых огнями. Сам же город утопал где-то в бездне ночи.

— Рад тебя видеть, сын, — отец вошел через вторую дверь.

— И я, — Ульграх поднялся и отвесил поклон, который сегодня дался особенно тяжело. Заныла спина, и колено вдруг предательски подломилось.

— Я рад, что ты цел.

Ложь. Не то, чтобы не рад, скорее уж позволь Ульграх себя убить, отец лишь уверился бы в его никчемности. А если и испытал бы разочарование, то лишь тем, что план провалился.

— Вот, — сегодня не было настроения играть в слова, а потому Ульграх просто положил на стол мешок.

Отец подвинул его к себе, развязал и высыпал камни на полированную столешницу. В полутьме они слабо мерцали, показывая, что Ульграх не ошибся.

— Это все?

— Да, — Ульграх склонил голову.

Все, что удалось найти.

— Сын? — щелкнули пальцы и виски сдавило. Вновь проснулись барабаны, застучали, запели, но, как ни странно, их голоса принесли облегчение. И Ульграх сумел выдавить:

— Все. Клянусь.

Барабаны смеялись.

Отец же поверил.

И давление отступило.

— Что ж, — он опустился в кресло и, протянув руку к камням, закрыл глаза. — Неплохо. Определенно, неплохо. Три дюжины среднего размера, пара крупных. Ты выяснил, кто был заказчиком?

— Боюсь, что нет. Времени не хватило.

Сердце сжалось. Отец никогда не принимал оправданий. Таких оправданий. Но повезло. Сейчас он был занят камнями.

Только не стоило обманываться. К этому разговору он вернется.

— Плохо, — это было сказано в сторону.

— Я старался. Но он не вел записей! Он почти все держал в голове. Но мне удалось восстановить процесс. И если позволишь, я продолжу работу.

— Нет.

— Но почему?! — из-за усталости и барабанов Ульграх позволил повысить голос, за что и был наказан. Боль вспыхнула в груди. И сердце остановилось, следом перехватило дыхание, а собственное тело стало чужим.

— Забываешься, — сказал отец, удостоив взгляда.

— П-прости.

Пытка длилась вечность, но потом ему позволили дышать.

— Порой мне кажется, что ты неисправим, — отец сгреб камни в кошель. — Для тебя есть куда более серьезное дело, чем возня с големами.

— Это не совсем големы.

Ульграх вовремя прикусил язык.

— Не важно. Найдется кому разобраться. Сегодня отдыхай. Завтра изложишь все, что узнал. И мысли. Если они у тебя есть.

Отец взвесил кошель на ладони.

— Так говоришь, он даже не понял?

— Нет. Возможно, — Ульграх облизал потрескавшиеся губы. — Возможно, мы слишком рано избавились от него?

Он запнулся.

— Стоило подождать. Наблюдать. Он бы вывел на заказчика. А теперь… как мы поймем, откуда взялись камни?

— Из Империи мешеков, — отец погладил нежный бархат. — И насколько понимаю, там тоже не знают, что такое истинные Слезы звезд. К счастью.

Ульграх сглотнул.

— В целом я тобой доволен. Но вот образец следовало бы ликвидировать.

— Он все равно не протянет долго, — Ульграх шкурой почувствовал, что отец готов был выслушать. — Во-первых, он все-таки привязан к своему создателю, а временное ослабление этой привязки не означало её полного исчезновения. Так что уже к полуночи его накроет откатом.

— А во-вторых?

Появилось поганое чувство, что его вновь проверяют. И решают, годен ли он, сын рабыни, носить гордое имя Ульграх.

— Во-вторых, он проглотил камень.

— Ты отдал ему Слезу?

— Одну. Совсем крохотную, — Ульграх вцепился в подлокотники, готовый принять гнев отца, но боли не последовало. — Это был самый простой способ избавить его от привязки так, чтобы наставник не заметил. И он сработал! Но Слеза, разрушив узы, дестабилизирует и энергетические потоки. Все-таки это создание, пусть и способно существовать в некотором роде самостоятельно, но оно зависит от силы.

— То есть, либо откат, либо Слеза?

— Именно, отец, — Ульграх склонил голову.

— Что ж… будем надеяться. В конце концов, это просто сбежавший образец.

Отец не спешил уходить.

Он устроился в кресле, сложил руки на груди и теперь просто смотрел. Рассматривал. И от внимательного взгляда его не укрылись ни усталость, ни сомнения.

— Спрашивай, — было дозволено Ульграху.

— Неужели оно того и вправду стоило? — дело не в разрешении, но если отец решит, что Ульграх что-то скрывает, то разговором здесь дело не закончится. — Я видел. Это безумие. Люди… столько людей погибло!

— Рабов.

— Но они все равно люди.

— Ты неисправим, — отец слегка поморщился и на лице появилось хорошо знакомое выражение легкой брезгливости. — Когда ты начнешь думать о действительно важных вещах?

— Простите, — Ульграх надеялся, что его раскаяние выглядит в достаточной мере искренним. — Но такие разрушения… не проще было бы действовать иначе? Утроить несчастный случай. Даже в башне!

Отец покачал головой.

— Тебе ли не знать, что согласно кодексу любые происшествия, связанные с силой, расследуются?

— Но ведь и сейчас расследование состоится!

— Несомненно.

— Я не понимаю.

— Все-таки не стоит смешивать кровь с недостойными, — отец откинулся на спинку кресла. — Это сказывается на потомстве. Расследование состоится. И установит, что некий берберийский купец наглым образом пренебрег правилами и обратил в рабство женщину сакхемской крови. А уж что получилось дальше — лишь его вина. И смерть магистра, одна из многих, вряд ли привлечет внимание. Сакхемцы почти прорвались в город, и уничтожили пять караванов.

Пять.

Ульграх заставил себя держать лицо. Пять караванов, не считая рабов. Кто будет считать рабов? Или все-таки… убытки ведь.

Убытки всегда считают. Чтобы можно было заявить претензии и потребовать компенсацию.

— А случись что в башне, как знать, сколь внимания привлекло бы это происшествие?

— Я понял, отец, — Ульграх сцепил руки и поклонился. — Благодарю за науку. Я постараюсь и впредь служить семье верой и правдой.

Будто у него имеется выбор.

Ошейник кровной клятвы сдавил горло, подсказывая, что словам несколько не хватало искренности. Но не настолько, чтобы потревожить отца.

— Я рад, что ты понимаешь. Что ж, по заслугам и награда. Тебе выделят собственные покои. Третий уровень.

— Спасибо.

— И пришла пора подыскать тебе жену. Конечно, здесь возникнут некоторые сложности.

Ульграх сглотнул, надеясь, что это ничтожное проявление чувств сочтут естественным проявлением радости. Он ведь должен радоваться.

Он и радуется. Изо всех сил.

— Твое происхождение многих заставит сомневаться, а брать какую-то девицу… нет, пользоваться ты можешь, я понимаю, что у тела есть свои потребности, так что пускай. Но, надеюсь, ты понимаешь, что человеку твоего положения и статуса невозможно взять в жены девицу из Крысиных кварталов?

— Да, отец.

— Вот и отлично. К слову, если она толковая, то скажи. Определим. Твоему брату помощники нужны.

— Не думаю, что хороший вариант. Чересчур эмоциональна, да и рассеянна.

— Что ж. Сам смотри.

Ульграх позволил себе распрямить спину.

— О намерениях мы объявим, конечно, — отец несколько задумался, явно решая, что именно может быть открыто. Клятва или нет, но Ульграху он не доверял.

И правильно.

— Месяца через два, когда станет очевидно, что найти невесту кому-то вроде тебя не так и просто, ты попросишь разрешения оставить город, — взгляд его сделался холоден. — Дабы сопроводить сестру ко двору Императора.

— Отец?

— Мой агент утверждает, что момент будет подходящим. Император как раз собирается выбрать себе новую жену. Или жен.

— Но мешеки никогда не связываются с иными народами. Насколько я знаю.

— Я не рассчитываю, что твоя сестра займет трон. Это и не нужно. Более того, это опасно. Однако она вполне способна встать за троном. И заручиться привязанностью будущей императрицы. Выберете вместе, кто из тамошних девиц для этого годен. А что касается тебя, то подыщешь себе кого-нибудь из местных.

— Мешеков?

— Какая разница. Если все так, как я предполагаю, то мешеки нам нужны. Осталось сделать так, чтобы мы были нужны им. Ты понял, сын?

— Да, отец.

— Что ж. хорошо. Иди. Отдыхай. И постарайся сделать так, чтобы я и дальше был тобой доволен.

— Да. Отец.

Миха бежал.

Сперва он просто бежал, не особо разбираясь, куда именно держит путь. Но дорога, вильнув в очередной раз, вывела к поселку, возле которого Миха заприметил пару кораблей самого недружелюбного вида. Тогда-то он и остановился.

Огляделся.

И убрался с дороги к чертовой матери.

Некоторое время он продолжал держаться реки, не столько её видя, сколько ощущая близость воды той своей звериной сутью, которая всецело одобряла выбор. Но постепенно берега лысели, а людей на них не становилось меньше. Благо, люди эти были заняты собственными делами и на Миху не обращали внимания. Но здравый смысл подсказывал, что рано или поздно, но его заметят.

И вряд ли поверят, что он просто мимо пробегал.

В крови, грязи и пропитанный какой-то едкой вонью. Не говоря уже об ошейнике, явно намекавшем на Михин невеликий статус. Нет уж. И он, скрепя сердце, расстался с рекой.

Лес встретил громким стрекотом сороки, которая, перескакивая с ветки на ветку, долго следовала за Михой. Но потом сорока отстала, а лес из полупрозрачного сосняка, видного насквозь, сделался гуще, тяжелее. Сперва то тут, то там меж сосен поднимались редкие дубы, листья которых давали густую тень. Постепенно сосен становилось меньше, а дубов — больше. Огромные стволы их колоннами поднимались к небесам, раскрывая купола ветвей. И те, смыкаясь плотно, прочно заслоняли землю от света. Редкая трава росла белесой, то тут, то там сменяясь проплешинами зеленого мха.

Миха остановился.

Говорят, волки способны бежать сутками, но он явно не отличался подобной выносливостью. Пусть разум и подсказывал, что в прежней своей жизни, какою она ни была бы, Миха и половины пути не выдержал бы. Он заставил себя идти, превозмогая резкую боль в боку. Мышцы будто задеревенели. Само его тело задеревенело, и теперь Миха двигался лишь усилием воли.

Ушел.

— Я от дедушки, мать его… — сказал Миха шепотом, потому что тишина сделалась вовсе невыносимой. Здесь даже сороки не стрекотали. — Ушел. Я от бабушки… ушел. И от магов, мать его, ушел!

Он упал на четвереньки и тело вдруг свело судорогой. Боль была резкой и исходила от шеи, будто ошейник вдруг ожил и затянулся на горле петлей. Миха сунул палец, убеждаясь, что тот, пусть и держится, но не затягивается.

Паника?

Надо дышать. И Миха заставил себя сделать вдох. И выдох. Судорога отступила. Что с ним? Перенапрягся, что ли? Или от нервов?

Додумать не успел. Его снова скрутило. Теперь боль была дикой, раздирающей, словно его такое совершенное тело вдруг решило развалиться на части. Миха взвыл и вой его вспугнул стаю птиц. Но и только. А боль нарастала, наплывала волной, и сменялась жаром. Он вспыхивал изнутри и умирал.

Он точно знал, что умирает.

Что это закономерно.

У него в принципе не было шансов.

— В-врешь, — просипел Миха, когда боль чуть отступила. А жар вот нет. Жар нарастал, и кожа словно плавилась. Миха тронул руку и не удивился, когда кусок шкуры вдруг облез. А жар поселился внутри. Он спалит Миху дотла.

Так тому и надо.

Рабу, дерзнувшему убить хозяин.

Так. Паника прикончит его вернее, чем проклятье, если это было проклятьем или чем-то из магических штучек. Второе вернее. Предохранитель. Логично. Миха не мог напасть на мага. Заклятье не давало. Потом он получил штуковину, которая ослабила заклятье. И убил.

Штуковину выплюнул.

Выблевал.

Где она?

Она нашлась за щекой, куда Миха её и сунул. Он нащупал камешек языком, и лишь от прикосновения стало легче. Надо… что надо? Проглотить?

Миха попытался, но камень застрял в горле, а потом его вырвало.

Нет, проглотить не получится, тогда что? Тогда… судорога свела все тело. Надо думать. Думать! Или умереть. Умирать не хотелось. И Миха, перевернувшись на бок, вытер рот, кажется, смахнув лоскут кожи. Он и вправду разваливается. Значит терять нечего. И Миха с трудом выковырял камушек из мхов.

Если не проглотить, то что?

Он выпустил коготь. Вариантов не так и много.

Рвать себя больно. Но страшнее всего, что он ошибся, что ничего-то не получится. Но коготь проваливается в грудь, словно кости вдруг становятся мягкими. Пускай. Миха торопливо запихивает в дыру камень. Запоздало появляется мысль, что он идиот. И что смерть эта будет до крайности нелепой.

Надо было найти второго мага.

Убить второго мага.

Или умереть в бою. Но теперь Миха только и способен, что свернуться калачиком на мху и ждать, когда наступит конец. Камень в теле ощущался ледяной искрой, слишком маленькой, чтобы погасить пламя пожара внутри него.

Жаль.

Надо было все-таки…

Миха отключился, не успев додумать.

Глава 16

Верховный глядел на маску и не мог отделаться от ощущения, что её место вовсе не здесь.

Он взял тряпку и смахнул пыль, что накапливалась на золотых пластинах, впрочем, как и на костяных. Пыль была воистину вездесуща, как и паутина, что вновь появилась в углах.

— Туда я не дотянусь, — сказал он, извиняясь за собственную слабость.

Благодаря магам тело его избавилось от боли, да и помолодело будто бы, но не настолько, чтобы Верховный мог бы позволить себе уборку.

Он опустился на лавочку, что стояла перед стеной. И подумал, насколько нелепа сама эта тайная комната, сотни лет пребывавшая пустой. Она вновь обрела душу, но кто это, кроме Верховного, понял? Изначально он собирался объявить о возвращении. И быть может, даже поднять маску, явить её людям, но чем больше думал, тем меньше нравилась ему эта мысль.

Что изменится?

— В том и дело, — сказал он единственному, пожалуй, собеседнику, которому мог доверять. — Что ничего не изменится. Они забыли. В этом вся и проблема.

Маска молча взирала.

Сколько раз Верховный заходил в этот зал, чтобы смахнуть пыль, протереть узорчатые пластины, вернуть драгоценным камням блеск. И сердце его болезненно сжималось при виде белесого пятна на стене.

Пятно закрылось.

Боль не утихла.

— Даже Император утратил веру. Что говорить о прочих?

Он вновь поднялся и, подойдя к маске, коснулся её. Руки заныли. Пальцы закололо. И показалось вдруг, что маска вот-вот откроет глаза, взглянет на святотатца.

Или нет?

Она же терпела прикосновения других? Проклятых? И ничего-то не произошло. Земли их не поразило небесным огнем. Не разверзлась пропасть, чтобы проглотить треклятый город магов. Не случилось ни болезней, ни иных бед.

Так что же теперь?

Верховный снял маску и перевернул. Золото, из которого её сделали, было мягким наощупь. Изнутри. Словно не металл, но тончайшая шерсть.

И маска, он готов был поклясться, ответила. Он почти услышал шепот её. И повинуясь ему, поднял маску, прижал к лицу. Сперва он ощутил холод. Кожа вдруг онемела. А потом немота сменилась болью. Верховный не закричал лишь потому, что не сумел разомкнуть губ. Маска села настолько плотно, что он вдруг осознал ею, золотой панцирь, частью себя.

Испугался.

И рухнул на пол, не способный удержать тяжесть этого золота.

И верно, потерял сознание, ибо, когда очнулся, огонь в чашах почти погас. Верховный осознал себя лежащим. Тело онемело. И кости вновь болели, будто из него разом выпили все-то, вложенные магами, силы. Вновь вернулась слабость.

Возраст.

— Прости, — сказал он, силясь подняться. Но рабов, готовых помочь, здесь не было, да и никого-то не было, кроме него и золотой маски, которая молча и, как показалось, насмешливо, взирала на человека со стены. В полумраке она слегка светилась, а в чертах её появилась некая неправильность.

Будто маска изменилась.

Изменилась?

Верховному удалось-таки встать на четвереньки. Так он дополз и до лавочки, на которую уже поднялся почти спокойно. Разве что руки дрожали.

И ноги.

— Прости за слабость. И сомнения, — он глядел в золотое лицо и ничуть не удивился, когда плотно сомкнутые веки дрогнули. Показалось вдруг, что вот-вот и она проснется.

Но нет.

Что бы ни могло случиться, оно не произошло.

Почему?

Не потому ли, что Верховный был слишком слаб и стар?

Он нахмурился. И нашел в себе ощущение, что догадка верна. Маска выпила силы. Из него. И из амулета магов. Верховный снял его с шеи и хмыкнул: яркие некогда камни потускнели и потрескались.

Стало быть, ей нужна не столько плоть, сколько сила? В ином случае, забрав магическую, она бы выпила и самого Верховного?

Впрочем, последнее легко проверить. Завтра он возьмет сюда раба из числа отмеченных проклятым даром. И несколько камней из шкатулки. Маги, конечно, поинтересуются, но всегда-то можно отговориться храмовыми нуждами.

Или ничем?

Они еще не настолько в силе, чтобы задавать вопросы.

Дрожь в руках прошла.

— Я найду способ, — сказал Верховный, чувствуя, как сердце его наполняется надеждой. — И все изменится.

Он с трудом, но добрался до двери.

— Для всех.

Показалось, что это было сказано в спину.

Миха очнулся.

В лесу.

Во мхах.

Он лежал и, кажется, провалился. Лежать было неудобно. В бок впивалось что-то твердое, дышать получалось с трудом, будто мхи весили изрядно. И в груди клокотало.

Но он очнулся.

Он раскрыл глаза и зажмурился, до того ярким показался свет.

Но живой. Он живой! Мать вашу, живой.

Миха рассмеялся, но смех превратился в кашель, и Миха едва не захлебнулся кровью. Его опять стошнило, темным, грязным, однако потом стало легче. Разодрав мхи, обнимавшие его как-то слишком уж плотно — еще немного и его вовсе укутает плотным коконом, Миха попытался выбраться.

Его шатало от слабости.

И Миха вновь упал на мхи. Яркие, мать его. Зеленые. Нарядные. Он перевернулся на спину, раскинув руки. Лежать было хорошо.

Приятно.

Земля ощущалась теплой, даже горячей. И это тепло медленно проникало в Миху, унимая дрожь и отгоняя слабость. Это тепло собиралось где-то в груди.

Миха потрогал.

Ничего. Разве что вмятина небольшая. Но тепло собиралось. Безопасное. Нужное.

Правильное.

Оно свивалось там, под кожей, в мышцах, чтобы потом расползтись по телу.

Миха закрыл глаза и просто лежал. Он не знал, сколько это длилось. Разум подсказывал, что следовало бы встать, найти еды и просто убираться подальше, но сил не было совершенно. Да и далеко ли он уйдет в нынешнем состоянии.

Кажется, в какой-то момент Миха заснул, поскольку, когда он вновь открыл глаза, вокруг было темно. Но темнота недолго оставалась непроглядной. Вот она поредела, откатилась, оставив темные тени деревьев. В тенях метались другие тень, но мелкие.

Неопасные.

Миха поднялся, с удивлением обнаружив, что его вновь утянуло вниз. А мхи не способны расти с такой скоростью. Стало быть, местные мхи — не совсем обычные. И приглядевшись, Миха кивнул: так и есть. Мхи слабо светились.

В принципе, биолюминисценция — явление не такое уж редкое, но и для мхов не характерное. Как и скорость роста. Впрочем, местные мхи имели на сей счет свое мнение.

В животе заурчало, намекая, что выздоровление — процесс энергозатратный.

Миха огляделся.

Еды поблизости не наблюдалось, и он, дотянувшись до ближайшей ветки, сорвал пару листьев. Жевать их было не так, чтобы великое удовольствие, но пустоту в желудке они заполнили.

И дальше что?

Миха вытер рот.

Огляделся. И вскарабкался на дерево. Получилось вполне неплохо, хотя, кажется, в прошлой жизни он подобным не занимался. А чем занимался?

Какая разница.

Он вновь отключился, как был, на ветке, вцепившись в неё когтями. А пришел в себя уже утром. И спросонья долго не мог сообразить, где находится и вообще кто он такой. Но потом вспомнил.

Осмотрелся.

И поднялся выше. Тело, вяловатое, то ли сонное еще, то ли ослабевшее, все-таки подчинялось. Когти послушно цеплялись за древесину, а само дерево, будто решив помочь Михе, подставляло ветку за веткой. Пока он до вершины не добрался.

Вид оттуда открывался удивительный.

Внизу, слева и справа, сколько было видно, простиралось зеленое море. Кроны деревьев, смыкаясь плотно, создавали непроницаемый полог и, сколь Миха успел понять, этот зеленое море не раздирали рифы человеческих поселений.

Он попытался понять, откуда пришел, но вскоре от мысли этой отказался.

Море было одинаковым.

Разве что, если хорошо приглядеться, где-то вдали мелькала синяя нить реки. Или не мелькала? Миха потер слезящиеся глаза и вынужден был сказать себе, что он заблудился. Беспокойства это понимание не вызвало. И Миха спустился на нижние ветви. Сходить на землю он не стал: уж больно быстро разрастались местные мхи, вон и следа от лежки его старой не осталось. Этак сожрут и имени не спросят.

Устроившись на ветке, Миха закрыл глаза. Тело вновь налилось отвратительной тяжестью, намекая, что к дальнейшим подвигам не готово. Его только и хватило, что сковырнуть пластинку коры, которую Миха засунул за щеку. Жевал медленно, тщательно, часто сглатывая горькую слюну.

Долго он на траве не протянет.

Ничего. Ему хоть немного бы в себя прийти, и там он что-нибудь да придумает. На этой мысли разум отключился.

И включился лишь глубокой ночью, когда откуда-то из глубин леса до Михи донесся протяжный вой. Вой этот заставил уши дернуться, а шерсть на загривке поднялась дыбом. И из приоткрывшейся пасти вырвался низкий рык.

Впрочем, Миха тут же вскарабкался повыше, не столько из надежды что-либо разглядеть — лес был темен и полон суетливых теней — сколько из нежелания знакомиться с местными волками. Тут и мхи-то странные, чего о других говорить.

И уже там, на вершине дуба, Миха вполне себе спокойно устроился меж ветвей и закрыл глаза. На сей раз он не провалился в беспамятство. Напротив, сознание его разделилось. И часть его настороженно следило за происходящим, отмечая малейшее движение.

Вот скользнула мимо сова, и мышь запищала в когтистых лапах.

Под деревом прошел зверь и довольно крупный, с резким хищным запахом, от которого Миха насторожился. Но зверь не стал задерживаться надолго, обошел дерево, вздохнул тяжко и отправился дальше.

Волки завыли, но уже в другой стороне.

Скользнула тенью ласка, правда, уже сама остановилась, почуяв Миху. И решила не связываться.

Лес жил своей жизнью, такой спокойной, знакомой, и эта знакомость окончательно успокоила Миху. Во второй части его сна он куда-то бежал или откуда-то бежал. Во сне было много запахов, на диво неприятных, и звуков не меньше. Иные вызывали в сердце ужас, и тогда Миха почти просыпался, но ненадолго.

Он раскрыл глаза незадолго до рассвета.

Темнота отступила, небо побелело.

Запахло сыростью.

Миха потянулся и, скатившись на землю — все чувства его говорили, что крупных хищников поблизости не наблюдалась — принюхался.

Пахло лесом.

Мхом. Деревом. Цветами. Зверьем. Миха ненадолго задержался, разглядывая округлый след зверя, когти которого оставили глубокие царапины на корнях. Медведь? Разве что иной, Михе не знакомый. И развернувшись, он направился в другую сторону.

Зверь был большим.

Нет, Миха, возможно, и с медведем справился бы. Но зачем?

В животе заурчало, и тело напомнило, что благие намерения — намерениями, но вот пожрать бы не мешало. Миха принюхался. Лес был густым, диким, и зверье в нем, судя по остаточным следам, водилось. Вот только как его добыть?

Встав на след кого-то, по ощущениям, рогатого и копытного, Миха некоторое время шел по нему, потом остановился, ибо суть его твердила, что бежать за лосем можно долго, но смысла в этом не так, чтобы много. На лосей иначе охотятся?

Как?

Миха не знал. Но провидение смилостивилось и послало толстую жабу, которую он сожрал вполне себе сырой. Потом ему удалось наткнуться на ужа, довольно верткого, но и крупного. Ужа Миха закусил горстью синих ягод, достаточно кислых и вяжущих, чтобы избавиться от гадостного послевкусия. Подумалось, что покойный маг, конечно, был засранцем, но зато теперь можно не бояться отравы. И синие ягоды Миха закусил красными.

Заодно и жажду утолил.

Почти.

Потом уже, ближе к полудню, если верить ощущениям, он ненадолго задержался у лесного ручья. Земля здесь была изрыта копытами, что давало надежду на добычу, чуть более крупную, нежели жаба. Живот снова заурчал, напоминая, что жаба-то была давно.

И уж немногим позже.

А ягоды — это вовсе несерьезно.

Миха почесал спину о ближайшее дерево и огляделся. С одной стороны, конечно, можно засаду устроить. С другой, — а как? То есть, вот он залезет на дерево и… будет сидеть?

Оружия у него нет.

Никакого.

А ведь уходил он с клинком и неплохим. Но тот потерялся. Как? И когда? Миха поморщился, злясь на себя за глупость. Помирать решил.

Надо было и помирать.

С оружием.

А теперь стоит дурак дураком, хоть ты дубину выламывай. Миха и попробовал. Он выбрал деревце, подходящее с виду, и-таки в конечном итоге выдрал его из земли. Деревце сопротивлялось, норовя хлестануть по морде, кора с него слезала лохмотьями, руки пачкались в липком соке, и дикарь внутри недоумевал. Он явно видел процесс изготовления дубины иначе.

Миха мучился, обдирая ветви, которые не желали обдираться.

— Твою ж… в жопу! — он выронил измочаленную палку, в которую превратился древесный ствол.

Что-то явно пошло не так.

Мелькнула мысль о топоре, но от нее Миха отмахнулся. Обойдется. У него когти, в конце концов, есть. И зубы.

Дикарь заворчал.

И потребовал убираться от воды. И вообще подвинуться, раз уж Миха такой, к жизни неприспособленный. Миха потряс головой, пытаясь избавиться от навязчивого ощущения чего-то на редкость постороннего в голове.

Свихнулся он, что ли?

Не важно. Дикарь не унимался, и Миха, подумав, что в нынешних обстоятельствах и поехавшая крыша может пользу принести, уступил.

Сразу стало понятно, что дубина — дело серьезное.

А топор и того сложнее.

С когтями, оно и вправду проще. Надо лишь воспользоваться с умом. Дикарь нырнул в заросли, и тело, подчиняясь ему, двигалось иначе. Легче. Мягче. Миха вдруг перестал проваливаться в мох, непостижимым образом чуя, куда и как поставить ногу. Он скользил меж ветвями, не задевая их. И сам удивлялся тому, как оказывается, может.

Дикарь был охотником.

Хорошим.

Он обошел родник по большой дуге, вернувшись почти к тому месту, где Миха изрядно потоптался, но с другой стороны. И с легкостью вскарабкался на дерево. Ненадолго застыл, принюхиваясь. Судя по всему место это уже было замечено другим хищником. Но запах выветрился, стало быть, рысь, если и приходила, то давно. Миха устроился на ветке и, прикрыв глаза, приготовился ждать.

Кто ты?

Странно разговаривать с собой вот так. Шизофренией попахивает. Вкупе с раздвоением личности.

Что такое шизофрения?

Ничего хорошего. Наверняка. С хорошим в Михиной жизни вообще напряг был. Но ждать просто, не думая ни о чем, у него не получалось.

Да, и охотник из него был так себе.

Дерьмовенький.

С этим Миха согласился. Там, где он жил, охотились ради удовольствия. И иначе. Ружья там и маскхалаты. А ему достаточно было бы в магазин сходить. Или в «Мак» какой. Ну, когда деньги были. А когда не было, то смысл ходить?

Картофанчика нажарил.

Или там лапши сварить, а сверху приправкой да маслицем.

Рот наполнился слюной. Дикарь же тихо слушал, правда, не только Миху, но и лес вокруг. Он и услышал то, что заставило подобраться. Звук едва различимый.

И запах.

Зверя.

Первой на дорогу выкатилась огромная дикая свинья. Она остановилась, повела тяжелой головой, убеждаясь, что вокруг нет никого, кто бы рискнул связаться с ней, и громко хрюкнула. Тотчас затрещали кусты, выпуская поросят. Одни были совсем мелкими, еще сохранившими характерный дикий полосатый окрас, другие — постарше, покрупнее.

Последним на поляну выбрался матерый секач. Желтые клыки его раздавались в стороны, над головой поднимался горб жира, из которого торчала жесткая бурая щетина. Тело бугрилось мышцами. И выглядел зверь так, что желание помериться с ним силой отпало моментально.

Дикарь согласился.

Кабан — опасный противник. Сильный. Да и валить его смысла особого нет. Мяса в нем много, но будет оно жестким и вонючим. С голоду, конечно, и такое сойдет, но лучше бы выбрать кого-то помоложе, помягче.

Миха прищурился.

Свиньи напились, почти растоптав родник. И еще недавно прозрачная вода смешалась с грязью. Кабаниха хрюкнула и почесалась о дерево, оставляя на коре проплешины желтой шерсти. Семейство её с упоением ковыряло мхи, пытаясь добраться до сладких молодых корней. Лес наполнился визгом и чавкающими звуками.

Устроившись подальше, кабан наблюдал за возней.

Ждать.

По телу Михи прошла дрожь. Он с кабаном, конечно, справится, но ждать… чего?

Подходящего момента.

А когда он наступит?

Дикарь не знал. Сейчас его злила Михина неспособность просто вести себя тихо. И смотреть вниз. И да, вновь же, ждать.

Вот вскочил кабан, услышав что-то, и свинья издала протяжный тонкий звук, на который тотчас отозвались поросята.

Кто-то шел.

Кто-то в достаточной мере крупный и опасный, чтобы кабаны предпочли убраться с его пути. Миха принюхался, но то ли ветер дул не с той стороны, то ли неизвестный зверь умел скрываться, ничего-то он не учуял. Свиньи же отступили.

На сей раз первым пошел секач, за ним двинулись поросята постарше.

Теперь.

Миха прижался к ветке.

Под деревом увлеченно ковырялась пара поросят. Кабаниха хрюкала, но те будто не слышали. Вот кто-то из них вытянул нечто длинное, явно вкусное, судя по тому, как набросились на добычу прочие.

Миха рухнул вниз, впившись когтями в такое скользкое вдруг, грязное тело поросенка. Раздался истошный визг, сменившийся звериным ревом. Кабаниха, до того раздраженная, заверещала. Наклонив голову, она ринулась к Михе, но тот был быстрее. Отбросив бьющегося в агонии поросенка, Миха взлетел на спасительное дерево.

Эй, а добыча?!

Поросенок дергался внизу.

Свинья верещала, но ушедшее стадо не спешило возвращаться на голос. Она же, сделав несколько кругов, остановилась. Прочие поросята замолчали и сбились в одну полосатую кучу, кроме того, который лежал на земле, разливая вокруг сладкий аромат крови.

Никуда не денется.

С собой она точно не заберет. И не рискнет отбиваться от стада. Значит, надо только подождать. Миха и ждал. Теперь уже не сводя взгляда с законной добычи.

Свинья же…

Ветер донес-таки запах зверя. Густой. Тяжелый. И Миха забеспокоился. Кто бы ни шел к роднику, он явно не относился к числу травоядных.

Дикарь заворчал.

Терпение.

Даже если они потеряют эту добычу, зверья в лесу полно.

Миха сглотнул слюну.

Но вот свинья издала короткий резкий звук и затрусила прочь. Выждав несколько мгновений — мало ли, вдруг это хитрый план такой — Миха спустился. Остановился. Замер, прислушиваясь к происходящему окрест. Запах зверя почти растворился, но сам он — Миха был уверен — никуда не исчез.

Скрылся?

Как?

Не важно. Главное, что поросенка Миха подобрать успел, а потом, ловко и привычно уже, поднялся на дерево. Там, наверху, он чувствовал себя в безопасности.

Почти.

Поросенок в ближайшем рассмотрении оказался не таким и большим, а еще довольно тощим. И вот как его есть? Точнее, что с ним вообще делать? Миха мясо покупал уже разобранным, а лучше вовсе приготовленным, скажем, в виде котлет там или сосисок. Здесь же потенциальная сосиска дурно попахивала, была покрыта слоем грязи и мелкими травинками, ну и кровью, запах которой все еще дразнил, но не настолько, чтобы просто взять и вцепиться в темный поросячий бок.

Миха поднял поросенка за задние ноги.

Надо потрошить?

А как?

Дикарь вздохнул. И вновь потеснил Миху. Что поделаешь, раз он такой бестолковый? Острый коготь вспорол свиное брюхо, а рука довольно споро выгребла кишки, не позволив, однако, вывалиться печени. Её-то, кровящую, теплую еще, Миха и сунул в рот, довольно зажмурившись.

А что едва не вырвало, так это издержки раздвоения личности. Вот не может обоим личностям нравится одно и то же.

Глава 17

На вечернюю трапезу собралась вся семья.

И Винченцо поклонился, как и положено, выказывая уважение к старшим родичам. Отец, занявший место во главе стола, сделал вид, что вовсе не заметил появления младшего из сыновей. Жены последовали его примеру, хотя куда более искренне — их презрение Ульграх ощущал кожей.

Старший из братьев кивнул.

Средний был слишком погружен в собственные мысли, чтобы отвлекаться по таким пустякам. Их супруги одарили Винченцо улыбками, но не стоило обманываться. Они презирали его ничуть не меньше, чем жены отца. Особенно теперь, когда на его стуле появилась железная бляха с гербом дома.

Не обманул.

Признал.

— Доброго вечера, — мягко сказала Миара, поднимая кубок так, чтобы теплый свет растворился в стекле. И показалось, что светом этим наполнен сам кубок. — Ты выглядишь утомленным.

Она даже поднялась навстречу и протянула руку, показывая, что в этом доме и за этим столом у него есть союзник.

— Голова болит, — Ульграх осторожно коснулся пальцев сестры. — Ощущение, что я до сих пор слышу барабаны.

— Ужасно, — сказала старшая из жен отца. — Говорят, что они едва не прорвались в город!

— Отвратительно, — поддержала её младшая. И потупилась. — А ведь они могли бы устроить резню здесь.

— Не могли, — брат вышел из задумчивости. — Барабанщица была одна. Этого недостаточно.

— А сколько достаточно? — поинтересовался отец.

— Точно не скажу. Знаем о них мало. Разве что, они расходуют силу жизни, изначально чужую, но и свою тоже. Поэтому все зависит от того, насколько податлив материал, на который направлено их ментальное воздействие, плюс от количества жизненной силы, что получат барабанщицы. Но, думаю, не менее пятерых.

— Пять, значит.

Отец вновь замолчал.

И слуги подали первую смену блюд.

— Если хочешь, я тебе помогу, — Миара коснулась виска, и теплая её сила уняла боль.

— Спасибо.

— Это временно. Загляни ко мне. Мне кажется, нам есть, о чем поговорить.

— Отец…

— Не станет возражать, — её улыбка была мягка и полна очарования.

Отцу предлагали за Миару многое, в том числе и Слезы неба, пусть и не таки чистые, как удалось получить Ульграху, но все одно.

А он собирается отправить свое сокровище дикарям.

Барабаны загудели, намекая, что иные мысли не менее опасны, чем слова. И Ульграх подвинул к себе блюдо. Ужин проходил в обычном молчании. Нет, женщины говорили, о чем-то своем, на редкость бестолковом и неважном.

Кто-то шутил.

Кто-то смеялся.

В какой-то момент, устав от щебета и смеха, отец взмахнул рукой, и музыканты, скрывавшиеся на галерее, заиграли что-то донельзя легкое, радостное. Но на душе стало поганей прежнего. Впрочем, Винченцо держался. И даже умудрился ответить брату, когда тот снизошел до него с вопросом.

А вот вкуса еды он почти не ощущал.

И едва дождался момента, когда отец встал. За ним последовали жены, потом — старший брат со своими спутницами. Вспомнилось, что ходили слухи, будто он намерен взять еще одну, но первые три вряд ли согласятся. И потому избранницу брата было заранее жаль.

Средний не спешил.

Он вновь задумался, застыл, уставившись в тарелку взглядом.

— Идем, — Миара потянула за рукав.

— Но…

— Брось, он и не заметит.

— Он, может, и не заметит, но найдется, кому заметить, — покачал головой Винченцо. Не стоило обманываться. Признание ничего не изменило в его жизни.

Разве что ненависти добавило, будто ему и без того не хватает.

— Алеф, — Миара окликнула брата. — Ты уже сыт?

— Что? А… извини, да, — брат поднялся. — Задумался. Знаешь, а ведь интересная задача, если так. Никто ведь не пытался определить эффективность воздействия. И само это воздействие. Оно нетипично. Ты слышишь их?

— Слышу, — выдавил Винченцо, криво усмехнувшись.

— Любопытно. Определенно, любопытно. У тебя неплохие данные, ты должен бы противостоять ментальному воздействию.

Старшая жена фыркнула, показывая, что она думает о данных какого-то выскочки.

— Если, конечно, оно лежит в изученной плоскости, — на фырканье жены Алеф обратил внимания не больше, чем на недовольство Миары. — Но очевидно то, что сакхемские барабанщицы использует иной тип воздействия, полагаю, связанный со звуковыми волнами. И соответственно, задевающий другие области мозга.

— Дорогой, — младшая жена взяла брата за руку, заглянув снизу вверх. — Ты действительно хочешь заняться этим?

— Не уверен. Будут сложности с получением материала.

Старшая жена, одарив соперницу ревнивым взглядом, поймала другую руку.

— Не стоит отвлекаться от действительно серьезной работы, — пропела она. — Ты нужен роду!

— Идиотки, — сказала Миара, провожая семью брата задумчивым взглядом. — Интересно, когда они перетравят друг друга?

— Думаешь? — как ни странно, но стало легче.

Барабаны не исчезли, скорее уж гул их не причинял боли.

— Рано или поздно — непременно. Слишком глупы и сябелюбивы, чтобы ужиться. И слишком самоуверенны, чтобы бояться наказания.

Она протянула руку.

— Идем.

— Спасибо, — Винченцо шел медленно, стараясь держаться с видом безразличным, поскольку не стоило надеяться, что за ними не приглядывают.

В покоях сестры пахло травами и специями.

— Присаживайся. Летти, принеси горячей воды. И еще крови. Свиной, думаю, будет достаточно. Садись, кому сказала, — Миара толкнула его в грудь. — Закрой глаза и попытайся расслабиться. Знаешь, наш слишком умный братец прав в одном, амулеты здесь бесполезны.

— Снять?

— Если настолько доверяешь, — в голосе сестры послышалась насмешка.

— Нет, — врать ей было бесполезно. — Но, если ты захочешь меня убить, они не защитят.

— Ты всегда был сообразительным, — его потрепали по щеке. — Поэтому и выжил. На отца не обижайся. Здесь у тебя действительно нет шансов.

— А там?

— Будет видно. Глаза не открывай, — век коснулось что-то липкое и пахнущее кровью. Пальцы Миары, прочертив прямую линию, будто перечеркнув лицо, потянулись вверх, заложив спираль у левого виска. — Теон наследник. И он не уступит эту роль. Алеф чересчур занят наукой, чтобы тратить время на всякие глупости. А вот ты…

— Бесполезен?

— Не особо нужен здесь. Но и не настолько ненужен, чтобы отдать тебя в чужой дом. Если позволить тебе жениться и завести детей, то теоретически может возникнуть ситуация, когда кто-то из твоих детей окажется чуть более одаренным, чем следует. И это даст ему шанс претендовать на главенство в доме.

Чего не допустит ни брат, ни тем паче его жены, которые с трудом терпят друг друга. Но они и вправду старше, умнее жен Алефа. И детей берегут, как своих, так и чужих.

А ненависть достается Винченцо.

— В чужом доме ты всегда останешься пришлым, которого будут использовать, но не дадут власти. А когда станешь не нужен, — пальцы Миары уперлись в лоб. — От тебя избавятся.

— Знаю.

— Отец хотел, чтобы ты услышал.

— Я услышал.

Отец мог бы сказать и сам, но не захотел.

— Слишком многие наблюдают за тобой. За вами. Ты по силе почти не уступаешь Теону. А вот по умению обращаться с ней и превосходишь. Если Теон решит или даже не решит, а просто подумает, что отец может благоволить к тебе, — сила Миары заморозила голоса барабанов.

— Я долго не проживу.

— Именно.

— Поэтому он отправляет нас к мешекам?

— Именно.

— Почему тебя?

— Почему нет?

— Мне казалось, он собирается выдать тебя замуж.

— И отпустить? — короткий смешок раздался над ухом. — Позволить кому-то здесь усилиться настолько? Разделить такую ценную кровь с другими? Оставить её в чужих потомках?

— Но можно ведь взять мужа в дом?

— Сильного? Сильный рискнет ввязаться в игру за наследство. И главное, шансы на победу у него будут неплохие.

И Теон это понимает. Он не позволит чужаку остаться в живых. А может, и не ему. Миару он тоже побаивается, но пока не настолько, чтобы рискнуть.

Пока.

— Слабый мне самой не нужен. Как и отцу. Нет, все правильно. Ты и я, — ладонь нежно погладила щеку. — Мы всегда были здесь чужими. Лишними. И это наш шанс, Вин.

Шанс.

Винченцо понимает. Пожалуй, лучше, чем кто бы то ни было.

— Тебе не страшно?

— Страшно, — Миара никогда не лгала. Во всяком случае, ни разу еще у него не вышло поймать её на лжи. И сейчас она сказала правду. — Очень страшно. Но агент отца уверяет, что в Империи не все так и плохо.

— Человеческие жертвоприношения? Люди, которые едят других людей? Дикари, помешанные на силе?

— А разве мы не помешаны на силе? Пусть иного толка, но все же? В чем тогда разница?

— Не знаю. И ты вот так готова выйти замуж за кого-то… — он с трудом, но разлепил веки. Высыхая, кровь склеивала ресницы. — За кого-то из них?

— Почему нет? В конце концов, неудачный муж — это ведь не конец света.

Миара ласково улыбнулась и палец её лег на губы, призывая молчать. Потом она сама наклонилась, коснувшись нежно, дразня.

— Не стоит, — Винченцо точно знал, что ей нельзя отказывать.

— И снова боишься?

— Боюсь. Отец будет недоволен.

— Брось. Ему все равно. Если, конечно, мы будем осторожны. А мы ведь будем осторожны, верно? — рука Миары легла на горло. — Или ты хочешь меня обидеть? Нельзя быть настолько неблагодарным.

Сердце в груди дернулось и застыло. Всего на мгновенье.

— Нестоит, — тверже повторил Винченцо. — И мне жаль, если мой отказ тебя обидит.

Рука убралась.

— Ты неисправим, — Миара упала на постель, раскинув руки. — И это хорошо. Ты себе не представляешь, насколько хорошо.

Винченцо поднялся и поклонился. Вежливо.

Правильно.

Почему-то не отпускало ощущение, что за ними наблюдали. Вероятно потому, что за ними и вправду наблюдали. Но кто?

Хотя, какая разница?

Со зверем Миха разминулся. Тот бродил где-то рядом, но не настолько, чтобы возникло желание убраться. Наевшись — сырое мясо оказалось не таким уж и отвратным — Миха закрепил остатки туши меж ветвей. Сам же устроился чуть выше. На сей раз сон был более ясным, чутким. Миха привыкал к лесу, и уже мог различить отдельные звуки его. Утром он спустился к роднику, разбитому свиньями. Но вода была холодной и чистой.

Мясо — свежим.

Жизнь почти нормальной. Вот только один вопрос мучил: а дальше-то что?

И дальше держаться родника, охотясь на свиней и прочих копытных? Ночевать в кронах деревьев? Жрать сырое мясо, окончательно утрачивая тот слабый налет человечности, который еще оставался?

Дикарь внутри не имел возражений.

— Это неразумно, — сказал Миха, пусть даже дикарь понимал его без слов. Но почему-то вдруг стало страшно, что он, Миха, опять разучится говорить.

Сложно ведь.

Слова неудобные и язык неповоротливый, да и за зубы то и дело цепляется.

— Лес. Деревья. Лиственные. Будет зима. Листья свалятся, — он поднял один, который еще оставался зеленым. — Снег. Холод.

Дикарь согласился.

Снег он не любил, холод тем паче. И внутри появилось ощущение тепла и огня. И укрытия. То есть, Михе предлагают найти какую-нибудь пещеру, в которой можно развести костер и пережить зиму?

— Нет, — Миха покачал головой. — Надо к людям.

Вот этого его желания дикарь не разделял категорически. Племя — это одно, а люди — совсем другое. Злые. Опасные. Коварные. Приносят дары, а потом ловят.

Сетями.

Запирают в клетки. Везут. Дают воду. От воды сон. И голова болит.

— Значит, тебя так поймали, — Миха присел на пенек. — Ладно, а племя твое где?

Ответ был весьма сумбурным. Где бы племя ни было, но добирались к городу долго, большей частью по воде. А до этого еще была дорога.

— Отличные ориентиры, — язык вернул былую подвижность. — Дорога и лес. Ладно. Тогда попробуем иначе. Выйти к людям. Найти кого-то, кто разбирается в окрестном мире. И узнать, где водятся подобные тебе. Или нам.

План выглядел совершенно бредовым, но альтернативой пока представлялась та самая, еще не обнаруженная пещера, с туманной перспективой постоянной в ней прописки.

— В конце концов, — Миха вытер лицо ладонью. — Сначала мы уберемся как можно дальше отсюда.

С этим дикарь согласился.

Только сперва потребовал снять поросенка.

Мясо еще не испортилось, но судя по тому, как весело припекало солнце, долго оно не протянет.

— Вот. Люди нужны. У них соль. И инструменты. Оружие опять же.

Правда, что-то подсказывало, что местные не настолько альтруистичны, чтобы взять и просто так поделиться с Михой, что солью, что инструментами.

— Будем решать проблемы по мере их появления, — Миха вскарабкался на дерево и стащил остатки добычи. — А все одно, с огнем решить надо. Не дело это — грызть сырое мясо.

Дикарь заворчал.

Лично его и сырое вполне устраивало.

Глава 18

Верховный смотрел на раба, лицо которого закрывала маска. Раб еще дышал. Грудь его вздымалась и опадала, и казалось, что с каждым вдохом она опадала все сильнее. Из тела уже ушла сила, а теперь уходила жизнь, медленно, но верно. Сопротивляться он не пытался.

Верховный нарочно не стал связывать.

Когда же грудь замерла, Верховный потянулся было к маске, но ощутил жар, исходивший от неё, и руку убрал. Меж тем кожа раба потемнела, покрылась мелкими трещинами, а после и вовсе тело осыпалось прахом, оставив на камнях лишь маску.

— Боги, — Верховный осенил себя знамением. И привычно забормотал молитву, правда, ныне она не приносила успокоения.

Маска же лежала.

И втягивала в себя пепел. Минута-другая, и на полу не осталось ни крошки, золотые же веки распахнулись, и на Верховного уставились алые полные истинной ярости глаза.

Ноги сами подломились, и Верховный растянулся на камнях, дрожа от страха и предвкушения.

Удалось!

Он принес и мажьи камни, но те маска выпила в одно прикосновение, однако ничего-то больше не произошло. И тогда он решился привести ей правильную жертву.

— Встань, — голос раздался в голове. — Подними.

Прикосновение чужого сознания обжигало. И Верховный поспешил подчиниться высшей воле. Маска, устроившись на стене, прикрыла глаза.

— Завтра. Еще. Приведешь. Сильную кровь.

Верховный поклонился.

— Уходи.

Он отступил.

— Возьми.

Верховный сперва не понял, о чем речь, но взгляд его сам зацепился за камень. Невзрачный мутный, темный, будто оплавленный кусок стекла, размером с кулак младенца, лежал там, где еще недавно находилось тело. С трудом наклонившись, Верховный поднял этот странный дар.

— Слабый, — сказала Маска. — Завтра. Двух. Служи верой.

— Да будет так, — губы дрогнули. — Во славу Империи!

— И солнца.

Камень Верховный стиснул в кулаке. Так и держал его, не выпуская, пока не оказался в собственных покоях.

На людей Миха наткнулся случайно.

Шел себе.

И шел.

День за днем, стараясь особо не задерживаться на одном месте, а то кто их, магов, знает. И дикарь был совершенно согласен, что чем дальше они уберутся от города магов, тем оно спокойнее.

Первым делом он избавился от ошейника, оказавшегося на редкость неподатливым. Долго пилить пришлось, а когти у него острые. Кожаную полоску Миха для верности закопал под корнями, надеясь, что местные мхи, которые поросячьи кости сожрали радостно и с немалым аппетитом, и ошейником не побрезгуют. А он ощутил себя свободным человеком.

Миха попробовал было пройти по собственному следу, отыскать тесак, но след тоже потерялся. А тесак, надо полагать, теперь был где-то под зеленой моховой шубой. Пришлось обходиться так.

Получалось.

Осталась позади дубрава, сменившись легким полупрозрачным осинником, в котором белесыми столпами вздымались мертвые исполины. Корни их ушли в землю глубоко, и побелевшие от времени деревья казались нерушимыми. В первый раз Миха подумал, что ночевать наверху — самое оно, но стоило приблизиться к мертвому дубу, коснуться гладкого, лишенного коры ствола, как желание подниматься пропало напрочь. Напротив, появилось неприятное чувство опасности, причем такой, от которой не спасут ни когти, ни клыки.

Миха ощутил, как волосы его поднимаются дыбом.

По спине поползла струйка холодного пота. Дыхание сбилось.

Что за дрянь?

Он огляделся.

А ведь не только дуб мертвый, но и мхи, на которых он стоит. Сухие, ломкие.

Ни зверем не пахнет, ни птицей. Вездесущие свиньи, которые, казалось, не боятся никого и ничего, и те не рисковали подходить к дереву. Миха руку убрал.

Радиация?

Возможно. Хотя тоже не понятно. Была бы заражена вся местность, а не один дуб. Впрочем, почему так, он снова не понял, но поверил.

И ночевать устроился в разбитом молнией стволе березы.

Далее осинник поредел. Деревья стали ниже и мельче, а меж лиственными то тут, то там пробивались сосны. Мертвые дубы остались позади.

Как и сам лес.

Река, которую Миха старался не выпускать из виду, разлилась, раскидала рукава притоков, меж которыми виднелись человеческие поселения. Миха как-то даже решился подобраться поближе. Просто посмотреть. В конце концов, столкновение с людьми было неизбежно, вот и нужно было понять, с кем придется иметь дело.

Что-то подсказывало, что местным деревушкам до города магов далеко.

Правда, он только и увидел, что высокий частокол, за которым, стоило подойти слишком близко, всполошились собаки. И ответом на разноголосый лай их стали костры, вспыхнувшие на вершинах кривоватых, хлипких с виду башенок.

Там же, в свете костров, замелькали тени.

— Что там? — Михины уши дернулись, сам он вжался в тень, раздумывая уже пора убираться или все-таки стоит погодить.

Дикарь внутри протестовал. Он определенно не желал иметь ничего общего с людьми.

— Да ничего. Амулет вона зеленый. Стало быть так. Сполохалися, — отозвался второй голос. — Можа, волки?

— Можа. А ну тихо, волчья сыть!

Что-то заскрипело.

— Но ты, Ирган, гляди, не зевай. А то ж мало ли.

Неведомый Ирган выругался, явно не слишком обрадованный перспективой бдить всю ночь напролет. Миха же подумал, что в следующий раз надо будет подходить с реки.

Потом подумал, что не знает, умеет ли плавать.

Потом думать надоело, и он ушел.

Болота начались с поредевшего сосняка. Деревья становились ниже, попадались реже. Меж ними пролегли моховые ковры. Постепенно они образовывали высокие гряды из переплетенных корней, сфагнума да болотных осок. Над мхами кружился гнус, правда, скорее нервируя, чем и вправду доставляя какие-либо неприятности.

Болота дикарю не понравились.

С болотами он знаком не был, а потому притих, явно транслируя недовольство. Уж больно открытое место. Нехорошее. Снизу вода. Сверху жар. Идешь, проваливаешься в гребаные мхи.

Карту бы.

А то этот путь без видимой цели начал Миху слегка напрягать. Он-то, в отличие от дикаря, с болотами был знаком не по наслышке. Благо, дедов дом стоял на самом краю. А Миха у деда бывать любил. И ходил с ним, что по голубику, кусты которой поднимались высоко, что по клюкву.

Грибы опять же.

Местные он рискнул попробовать только те, которые трубчатые, здраво рассудив, что как-то не тянет его выяснять, что круче, магия или бледная поганка. А трубчатые Михин организм переваривал. Вообще складывалось ощущение, что нынешний его организм и гвозди бы переварил при необходимости.

Не важно.

Главное, что людей Миха почуял аккурат на болотах.

Сперва ветер донес запах дыма, заставив насторожиться не только Миху, но и кабанье семейство, что устроилось на лежку. Старый секач поднялся и недовольно хрюкнул. Закопошились, засуетились свиньи. А Миха принюхался, пытаясь уловить направление.

Запах был слабым, далеким. Но свиньи, которым явно уже случалось встречать человека, предпочли убраться, оставив вытоптанные мхи и счесанных о сухое дерево клещей. Миха с некоторым сожалением проводил стадо взглядом, а после направился на запах.

Идти пришлось недалеко, до темного, поросшего старым березняком, островка.

Местные болота, как Миха понял, представляли собой сеть отдельных болот и болотец, связанную общими притоками. Меж ними вклинивались леса, порой смыкаясь густо, порой образуя запруды, в которых меж мертвых поваленных деревьев стояла вода. Она, подпитываемая ключами, даже в полдень оставалась ледяной. Порой земля поднималась, образуя то острова, то мысы, и уже на них темною гривой поднимался лес. На таком островке люди и устроились.

Смеркалось.

И Миха увидел рыжую искру костра, что мелькала меж деревьев.

Он подобрался. И замер, готовый отступить, если собаки всполошатся. Но собак на острове не было. А вот люди имелись.

Устроившись на сосне, Миха разглядывал некое подобие лагеря. Деревней это назвать язык не поворачивался. Пара землянок, прикрытых сучьями.

Яма с костром.

Запах дерьма и мочи, пропитавший все окрестные кусты и, похоже, отпугивавший местное зверье не хуже огня.

Люди.

Грязные уродливые существа. То ли сумерки были тому виной, то ли Миха просто имел слишком уж идеализированное представление о людях. Но эти его разочаровали.

Заросшие.

Явно не слишком озабоченные внешним видом. Обряженные в тряпье. Они сбивались стайками и, кажется, пили. Кто-то блевал, кто-то спорил, но о чем — не понять. Сперва Миха не решался подобраться ближе. Все-то чуялось, что заметят, но люди явно были уверены в собственной безопасности. Единственный, выставленный ими часовой, тихо дремал, прислонившись к дереву.

И Миха спустился.

Он обошел лагерь по дуге, то и дело останавливаясь, прислушиваясь к тому, что происходило, готовый в любой момент обратиться в бегство.

Или как получится.

А заодно отмечал мелочи.

Слева к лагерю примыкала трясина. Справа — протянулась топь, разбитая мелкими озерцами, а стало быть, имелась в ней дорожка, наверняка известная лишь своим. С третьей стороны вовсе разлилось темное пахнущее гнилью озеро. Узкий же переход, соединявший островок с другим, перегораживала пара сосен, явно упавших неслучайно.

Хорошее место.

Интересное.

И главное, люди тоже непростые. Миха не сразу понял, что именно его обеспокоило.

Отсутствие женщин. И детей. И старик был лишь один, тот, что жался в тени костра, явно стараясь не показываться на глаза прочим. Остальные — мужчины, причем с оружием.

Нормально ли это?

Миха задумался.

С одной стороны его знания о мире по-прежнему равнялись нулю. С другой, зачем прятаться тем, у кого оружие? От кого? А если незачем, то почему они торчат в этой глуши? Вряд ли жизнь в землянке посреди болот так уж удобна.

Осмелев, он подобрался вплотную, но так и остался в тени.

Не зря.

Сперва раздался резкий громкий свист, который заставил часового встрепенуться. И вскоре на острове появились еще двое. Тот, что шел впереди, нес фонарь на длинной палке, света хватило, чтобы Миха поморщился и отполз подальше. Заодно отметил, что эти двое весьма отличаются от прочих. Впереди выступал невысокий человек, который нес длинную палку с прикрученной к вершине склянкой. Внутри склянки билось пламя, правда, чем оно питалось, было неясно. Главное, этот человек ничем-то почти не отличался от слуг, виденных Михой. А вот тот, который ступал за ним, явно был магом. Миха буквально ощутил, как накрывает его волна глухой звериной ярости. И страха.

Взгляд его, зацепившись за невысокого человека в простой, но чистой одежде, подмечал мелочи.

Широкий пояс.

Кошели, с этого пояса свисающие.

Ножны.

Плащ, перекинутый через плечо. Стеганый камзол, украшенный крупными пуговицами. И раздражение на лице, которое мелькнуло, когда навстречу магу вышел оборванец с саблей.

— Принес? — поинтересовался оборванец, сплюнув под ноги.

— Мой господин все еще надеется, что вы одумаетесь и проявите благоразумие, — спокойно произнес маг, взгляд которого, однако метнулся куда-то за спину оборванца.

И Михе вдруг показалось, что маг знает.

Откуда-то, мать его, знает о Михином присутствии! Он вжался в землю и оскалился, готовый броситься, если маг сделает хоть что-то.

— Да что ты говоришь?! — хохотнул оборванец и сплюнул под ноги.

— То, что с вашей стороны было весьма неразумно поступать… подобным образом. И даже тот факт, что вам удалось захватить заложников, говорит лишь о везении и не более того.

Маг держался спокойно.

И больше на Миху не смотрел. Показалось?

Надо бы уходить. Не Михе встревать в местные разборки и вообще приближаться к магу. Опасные твари. И как знать, сумеет ли Миха его убить раньше, чем маг убьет Миху.

Дикарь был согласен.

Но что-то заставило остаться.

— Если вы сейчас отпустите молодого господина, барон забудет о досадном недоразумении и не станет вас преследовать.

— А иначе?

— А иначе он найдет каждого из вас, — маг ничего не сделал, но голос его зазвучал громко. И разбойники заворочались. — Как я нашел этот остров.

Главарь снова сплюнул.

Никакого воспитания.

— И тогда смерть ваша будет долгой и мучительной, — завершил маг.

Вот только не впечатлил.

Главарь, вытерев губы рваным рукавом, повторил вопрос:

— Принес? Или сынок вашему барону дороже побрякушек?

Маг молча снял с пояса кошель.

— Кидай он туда, — главарь указал в сторону.

— Мальчик. Я должен убедиться, что он цел.

— Здых, приведи этих… — не стал спорить главарь. А Миха понял, что ни маг, ни слуга, ни заложники, кем бы они ни были, с острова живыми не уйдут. И дело вовсе не в разбойниках, которые словно очнулись ото сна и теперь встали этаким кругом. Маг их видел.

Маг их не боялся.

Дело в том, что не боялся не только он.

Вот главарь осклабился. Отвернулся. Бросил кому-то пару слов. Хохотнул. И почесал пузо, что просвечивало сквозь тряпье.

А ведь он, может, и тупой, но не настолько же, чтобы вообще не опасаться мага!

Меж тем действующих лиц прибавилось. Первой из землянки вытащили какой-то брыкающийся комок, пинком отправив его через поляну. Вторым появился старик, который выполз боком, суетливо, спеша заслониться от разбойников руками. Всем видом своим он выказывал страх и готовность делать все, что будет сказано. И последним, буквально за шкирку, выволокли взъерошенного пацана в богатых некогда одеждах.

— Шевелись, давай, — буркнул мрачный разбойник, плюнув мальчишке прямо в рожу.

Тот отшатнулся, едва не повалившись, но чудом удержал равновесие.

И от пинка не сгорбился, но лишь вытянулся, попытался расправить плечи, что было, однако, сложновато. Обработали его от души, да и руки за спиной стянули, а на шею веревочную петлю пристроили.

— Господин… — маг качнулся было по направлению к мальчишке, но был остановлен взмахом руки.

— Видишь, я не лгу, — сказал главарь и оскал его стал еще шире.

А Михе подумалось, что вот сейчас самое время убраться. В конце концов, он в спасатели не нанимался. Да и хрен тут поймешь, кого и от кого тут спасать.

Самое время, но…

Тихо застонал старик, спеша подобраться поближе к мальчишке. А давешний комок поднялся с земли и, встав на четвереньки, зашипел.

— Забирай, — главарь отвесил ребенку — с виду ему было лет пять, может, шесть, Миха в детях не сильно разбирался — затрещину. — Видишь, целые. Почти даже невредимые.

— Убей их! — велел мальчишка, задрав подбородок. И правый незаплывший глаз полыхнул яростью. — Я приказываю…

— Господин, — взвыл старик.

А маг вскинул руки, в которых зародилась звезда. Яркая, что твое солнце, если бы оно было синим. И Миха понял, что убраться он-таки опоздал.

Глава 19

В покоях остро пахло смертью. Запах этот заставил Ирграма попятиться, до того он был резким, опасным, почти невыносимым. И верно, ощущал его не только маг, если его сопровождающий тоже сделал шаг назад, правда, тут же устыдившись собственной слабости. И тень страха, мелькнувшая было на его лице, тотчас исчезла, уступая место привычному равнодушию.

Но Ирграм больше не обманывался масками.

— Маг, — Верховный выглядел хмурым и истощенным. Вот ведь. А Варенс говорит, что старику должно было бы полегчать. Правда, Варенс — целитель не из лучших, но что уж есть.

— Прибыл по вашему зову.

— Идем, — Верховный не стал размениваться на обычные любезности. — Ты позвал своего человека?

— Я послал за ним. Я взял амулеты. И остальное, — Ирграм продемонстрировал темный кофр, надеясь, что содержимого его будет достаточно.

Верховный покачал головой.

— Варенс прибудет раньше, чем солнце коснется земли.

— Молись, чтобы успел.

И в голосе не было угрозы, лишь невероятная нечеловеческая усталость.

А в покоях по-прежнему пахло смертью. Молчали амадины, и белое перо кружилось в воздухе. Они сами гляделись комками перьев.

Как попугаи.

И котята леопарда, что обнаружились в плетеной корзинке.

Ирграм обошел женщину, что растянулась на драгоценных коврах. Её одежды были алыми, что пламя, а на лице застыло удивленное выражение.

Другая словно бы спала.

И третья.

— Что здесь… — он так и не задал вопрос, зацепившись взглядом за фигуру, что сгорбилась у кровати. И поспешно отвел взгляд, понимая, что лучше не быть свидетелем этой слабости. Золотая маска ныне не могла скрыть скорби. — Простите.

— Маг, — голос императора звучал глухо. — Подойди. Взгляни.

Ирграм не посмел перечить, хотя больше всего на свете ему хотелось оказаться где-нибудь подальше от этой комнаты, от этого человека.

Лучше бы дома.

Но он шагнул вперед. И тогда увидел: на белоснежных простынях догорала девочка. Лет пяти-шести с виду. Черные волосы. Темная кожа. Темные ногти и зубы, покрытые пленкой засыхающей крови. Черные язвы, усыпавшие кожу.

Такой знакомый запах.

И… шанс.

— Позвольте, — страх сменился каким-то невероятным отчаянием, будто Ирграм вдруг осознал, что и жизнь его, и само будущее проекта зависит от того, сумеет ли он справиться.

Сумеет.

Император поднялся, не выпустив, однако, хрупких, покрытых темной сыпью пальчиков. И отойти не отошел. И заразы, выходит, не боится?

Он ведь одной крови. А для проклятья этого достаточно.

Ирграм распахнул кофр.

Пальцы ловко вытаскивали один флакон за другим.

Вытяжка из горноцвета, смешанная с соком черного лотоса. Три капли дурман-травы. И костный мозг сакхемской рыжей обезьяны. Акулий жир.

Сила.

Осторожно, буквально по нитям, наполняя ею все-то ингредиенты.

— Понадобится кровь, — сказал Ирграм тихо. — Родного человека.

Опасный момент.

Без этой крови зелье тоже подействует и, если повезет, если очень повезет, то дитя дотянет до заката. А может, и ночь эта не станет последней. Но ни один целитель в мире, даже госпожа Миара, не сумеет ему помочь. Разве что замедлить смерть.

Император молча протянул руку.

— Всего пара капель, — сказал Ирграм, протянув иглу Верховному, который не уходил, но и не приближался, наблюдая за каждым движением мага.

Верховный иглу принял.

Кровь растворилась в зелье, меняя цвет его. Вот угольно-черный, свидетельствующий о том, что раствор насыщен до крайности, светлеет, следовательно, процесс трансформации идет нормально.

Полупрозрачный, отливающий синевой.

Золотой, словно солнечный свет.

— Нужно, чтобы она выпила, — Ирграм выдохнул, когда цвет раствора стал ярко-оранжевым. И запах хороший, насыщенный фруктовый. — Сперва хотя бы каплю на язык. Но очень осторожно. Проклятье делает кости хрупкими.

Рот девочке император открывал сам.

И капля упала, растекшись желтым пятном по темному набухшему языку. Девочка дернулась, приоткрыв глаза.

— Выпей, — мягко произнес владыка половины сущего мира. — Так нужно.

Еще капля.

И еще одна спустя минуту.

Ирграм напряженно вслушивался в дыхание, гадая, выйдет ли. Не опоздал ли он. Нет. Не опоздал. Вот пятна посветлели. Правда, не так, как должны бы, слишком медленно, но все одно они определенно посветлели. Еще капля. И сразу три, растворенные в чаше с водой. Воду подали другую, и сперва её попробовал раб, затем страж.

Верховный.

Сам Император.

Ирграму не доверили, но зелье придало воде легкий оранжевый оттенок. И цвет не изменился, стало быть, ни проклятий, ни отравы в воде нет.

Девочка пила сама. Она делала маленькие глотки, после каждого запинаясь. Щеки её надувались, словно у хомяка. Ей явно хотелось выплюнуть лекарство, но она заставляла себя глотать.

Умница.

Ирграм почти преисполнился нежности.

Шанкры бледнели. Но все же медленно. Почему так медленно? Лопнул тот, что на щеке. Плохо. Шрам останется. И такой не свести обычным способом. Девочка с трудом подняла руку.

— Не стоит, — Ирграм осторожно поймал её. — Это мелочи. Тебе нужно отдохнуть.

Глаза у неё черные, что угольки.

Иллюзия. Капилляры надулись, лопнули, вот кровь и расплылась по белкам, затянула их туманом. Кровь темная, густая.

— Но не здесь, — он, наконец, позволил себе выдохнуть. Как бы там ни было, сердце малышки билось ровно, а стало быть, выживет.

Там уже и вправду пусть Варенс займется.

Император молча подхватил дитя на руки.

— Идем, — бросил он.

Ирграм поспешно собрал склянки, прикидывая, хватит ли изготовленного зелья. И решил для верности сделать еще порцию.

Вероятно, дело в иной крови.

Или в силе проклятья.

Или в том, что он прибыл, когда девочка уже почти дошла до грани.

Или во всем и сразу, но вторая порция лишней не станет. И поить девочку надо будет чаще. Чуть позже Ирграм попробует повысить концентрацию силы в растворе.

А пока он шел за Императором, впервые настолько близко к нему, насколько вовсе это было возможно. Шел, сжимая в одной руке кофр, а в другой — опустевшую на четверть склянку.

И уже у самых покоев, перед золотой дверью, у которой застыли золотые же фигуры стражников, Верховный тихо произнес:

— Сегодня ты спас всех.

— Еще нет.

— Уже почти. Ты справишься, — и на сухом лице появилась печальная улыбка. — Мир совершенно обезумел, если проклятый помогает детям неба.

— Наверное.

Мир обезумел, если «Черную гниль» направили на ребенка.

Нет, Ирграм был в принципе далек от того, чтобы идеализировать этот самый мир. К своим годам он многое видел. Многое понял. Но все-таки ему казалось, что у любого дерьма есть предел.

Ошибся.

Не впервые.

— Вон, — тихо сказал Император, и девицы, единственным облачением которых была золотая краска, куда-то исчезли, как хмурые женщины в белых одеяниях, за девицами приглядывавшие.

Слуги.

Служанки.

Рабы.

Птицы и те заткнулись, чувствуя настроение Императора. Лишь огромный леопард поднялся, подошел и ткнулся головой в ногу.

— Ей плохо, — сказал Император, осторожно укладывая девочку на подушки. — Видишь, что твари сделали?

Леопард заворчал.

И вытянулся. Рядом с малышкой зверь гляделся огромным и опасным. Желтые глаза его уставились на Ирграма, и во рту пересохло.

— Я помогаю, — сказал он леопарду, хотя не могло быть такого, чтобы зверь понял.

А он понял.

Не посторонился, но и не шевельнулся, когда Ирграм поднес к губам девочки воду. И не три капли, а четыре, поскольку на щеке проклюнулось розовое пятнышко свежей язвы. Такого не могло быть! Он все сделал верно. И пятно исчезло, так и не оформившись.

А старые шанкры отваливались.

Кожа слегка посветлело.

Девочка приоткрыла глаза, которые уже не казались черными. И закрыла.

Она провалилась в сон.

— Пусть сварят бульон. Крепкий. Но не острый. Меньше специй. Просто мясо, лучше всего индейки или курицы, не жирное, и овощи. Поить по пару ложек. Еще сладкую воду.

— Я не забуду, — произнес Император тихо, устраиваясь с другой стороны.

На полу.

На груде меховых одеял, подушек и шелков. И почему-то это больше не казалось ни странным, ни неправильным.

Наоборот.

А Ирграм осторожно опустился рядом. Вечер обещал быть долгим. Ночь — не короче. И уже потом, позже, он вдруг явственно осознал, почему зелье действует не так, как нужно.

И похолодел от собственной догадки.

И снова пожелал очутиться дома. И тут же укорил себя за слабость.

В конце концов, он вполне может ошибаться. Все ведь ошибаются.

Вот только Варенс, вернувшийся так быстро, как мог — надо будет вообще запретить ему покидать пределы города, тихо сказал:

— Она не его дочь.

Сказал и заткнулся. Он все-таки был целителем, а не идиотом. Только поздно.

— Он ведь ошибается? — тихо-тихо, едва слышно, спросил Верховный, очнувшись ото сна.

Когда звезда вырвалась из рук мага и расцвела во всем великолепии грядущего ядерного взрыва, Миха, прокляв себя на чем свет — вот что любопытство с людьми делает — вжался в землю. И пропустил момент, когда звезда разродилась-таки огненным шквалом.

А заодно, когда мага убили.

Потом, позже, Миха поймет, что слышал, как звякнула тетива. И даже ощутил колебание воздуха, разрубленного стрелой. И уверит себя, что не мог ни слышать, ни ощутить.

Показалось.

Мало ли чего больной голове привидится может? То-то и оно. Вот и привиделось. На фоне затянувшегося стресса. Миха успел прижаться к земле, издалека ощущая жар сотворенного пламени. И от жара этого взревели разбойники, вспыхивая один за другим.

Завоняло паленой плотью.

Волосом.

И хрипло рассмеялся главарь.

— Видишь, — сказал он, и Миха расслышал сквозь звук огня. — Ты играешь нечестно, Вал.

А потом в спину мага ударила стрела. Такая. Обыкновенная. Длинное древко. Белые перья, которые тряслись, но не горели, ибо пламя не смело переступить черту, установленную магом.

Он покачнулся.

А вторая стрела выросла рядом с первой.

И третья впилась в горло слуге, заставив того рухнуть. С ним упал и рукотворный фонарь. Склянка не разбилась, но отломалась, покатилась по земле, чтобы застрять меж корней.

— Вот так-то, — главарь огляделся.

И Миха с ним.

Пламя опало. Догорали люди. Не все, но многие. Кто-то еще жил, корчился, но вряд ли агония продлится долго. Оставалось порадоваться, что сам Миха был достаточно далеко, чтобы огонь не добрался. И все-таки убраться.

Это ведь разумно, убраться от человека, который вот так легко завалил мага. Может, не такого могущественного, как те, из города, но все-таки мага.

И тоже странно.

Если мага можно вот так взять и убить стрелой, то почему их вообще боятся?

Миха почесал себя за ухом и остался. В конце концов, разбойникам, что остались живы, явно было не до него. А маг, который исключительно теоретически, догадывался о Михином присутствии, лежал, не подавая признаков жизни.

— Вот так-то, ваше благородие, — сказал вожак и сплюнул. Плевок повис на растрепанной бороде, что несколько испортило красоту момента. Но ничего, вожак мазнул рукавом по роже, а потом ударил мальца в живот. Резко. Без размаха.

И без жалости.

— Выга, а Выга… — донесся до Михи жалобный голос. — Он их чего… убил?

— Убил, — главарь пнул согнувшегося от боли мальчишку.

— Всех, что ль?

— Не всех. К сожалению.

Он подошел к разбойнику, что озирался с прерастерянным видом. В голове его, косматой, заросшей спутанным волосом, этакое не укладывалось.

Как и не уложился клинок, что вошел в живот.

А ведь хорошо вошел, ровно, тихо, аккурат в почку. Разбойник только и успел, что всхлипнуть, а потом тихо осел на землю. Главарь же направился к другому, что застыл, покачиваясь. Глаза его были широко распахнуты, рот приоткрыт и из него вырывалось мычание.

Этого тоже добил.

— Да заканчивай уже, — сказали из темноты.

— Зачистить надо, — главарь прищурился и метнул нож через всю поляну.

Ровно в спину попал. Третьему, который, сообразивши, что все пошло совсем уж не по плану, решился убраться.

Четвертый все-таки ушел. Правда, судя по тихому всплеску, аккурат в болото.

А на острове появился новый человек. Он ступал бесшумно, походил на одну из оживших теней. И лишь когда тень остановилась у упавшего фонаря да подняла его, стало ясно, что это все-таки человек.

Лучник.

Миха втянул воздух и хмыкнул.

Пахло кабаньим дерьмом. Стало быть, лучник не побрезговал, измазался. И одежка у него характерная: вроде как драная да с присохшей поверх лохмотьев листвой да кусками мха.

Лицо глиной вымазал.

Или тем же дерьмом?

В общем, производил он впечатление крепкого профессионала, который любое дерьмо на пользу работе обратит. Михе лучник категорически не понравился. Вот прям всем позвоночником чувствовал, что профессионализма этого хватит и Миху добить.

— Да ладно, огонек кинешь, хрен кто потом чего найдет, — лучник плевать не стал, но пинка мальцу отвесил, на землю опрокидывая.

Сам же стянул перчатку, пошевелил пальцами и сказал:

— Крепко бьет, зараза!

— Главное, метко.

Сам лук он закинул за спину, явно уверенный, что больше тот не пригодится. И Миха не стал разочаровывать, подавая признаки жизни.

Желание выйти к людям отшибло напрочь.

Какие-то люди тут не особо дружелюбные, что ли.

— Оно-то правда, — главарь вернулся, по пути, правда, добив кого-то слишком, на его взгляд, живого. — С этими что?

Лучник пожал плечами.

— Добей?

— Убей! — воскликнул мальчишка, пытаясь подняться, что сделать со связанными за спиной руками было непросто. Ноги разъезжались в грязи, да и силенок определенно не хватало. — Барон де Варрен не боится смерти!

— Твоя правда, не боится, — разбойник хохотнул и подкинул ножик, небольшой, игрушечный почти. — Но это будет слишком просто.

Нож кувыркнулся в воздухе и, мелькнув серебряной искрой, впился в ногу.

Мальчишка заорал и повалился набок.

— Балуешься, — покачал головой лучник, который, как любой профессионал, уважал серьезное отношение к работе.

— Да ладно. Заслужил. Подохнуть подохнет, но не так героически, как хотелось бы.

— Господин! — взвыл старик, на карачках подползая к мальчишке. — Господин, скажите…

Но тот явно был не в состоянии говорить. Он подвывал и поджимал к себе ногу, из которой торчала рукоять ножа. И сообразив, что толку от мальчишки не добьешься, старик повернулся к разбойникам.

— Прошу вас, — заговорил он совсем иным тоном, из которого исчезли хнычущие ноты. — Подумать еще раз. Мы, безусловно, находимся всецело в вашей власти, однако разумно ли убивать того, кто может принести куда большую выгоду живым?

— Ишь, как чешет! — восхитился Лучник.

— А то. Язык у него всегда был подвешен, — главарь сплюнул. — Не узнал, Тихарь?

— Прошу простить. Я стар и память моя…

— Не свисти. Память у тебя всегда была отменная. И за то хозяин тебя ценил особо. А теперь что? Постарел, стал не нужен? Вот и прикрепили за щенком приглядывать?

Старик поджал губы.

— А узнать… помнишь, лет десять тому я просил тебя о пощаде?

— Ужвар?

— Он самый. Видишь, узнал-таки.

— Ты нарушил закон.

— Да ладно, — Ужвар хмыкнул. — Подумаешь, девку потискал. Не убыло.

— Она от твоих тисканий скончалась.

— Тоже невелика потеря. И судить ты мог бы иначе. Наложить виру. Я бы заплатил честь по чести. И барону за обиду.

— Это была не первая девочка, — старик распрямился. — Терпение барона иссякло.

— Барона? Да срать было барону на эту шваль. Это все ты, ублюдок.

— И ты решил отомстить?

— Ну почему сразу отомстить? Скорее уж воспользовался случаем. Выполнил работу, заодно вот… как ты там? Отомстил. Ну да недосуг мне тут с вами.

Миха следил за Лучником. Он позвоночником чувствовал, что из этой пары именно Лучник представляет серьезную опасность.

— Вот, напоследок, — Главарь вытащил из кармана красный камушек, яркий, что искра. — У вас будет время. Сотня ударов сердца.

Это минута, чуть больше.

При норме, конечно. Сейчас сердце Михи стучало куда как быстрее.

— Успеешь убраться с острова, выживешь, — Главарь подбросил камушек в ладони. — Только с этим хромым ублюдком…

— Я не ублюдок! — взвился мальчишка, позабыв о боли.

— Да похрен, главное, с ним ты далеко не уйдешь. А вот сам если, сам выберешься.

— Погоди, — остановил Лучник.

Он подошел к телу мага, пнул его легонько, проверяя, не шевельнется ли тот. Потом наклонился и одним широким движением вспорол горло.

Затем взялся за древко стрелы, потянул, упираясь в тело ногой. Вытащив, покрутил наконечник и резко обломал стрелу у основания. Наконечник исчез среди лохмотьев, под которыми — Миха готов был поклясться — скрывалась нормальная одежда.

Со второй стрелой лучник проделал тоже. А вот слугу трогать не стал. И что это значит?

Не то ли, что для магов особые стрелы имеются? И наверняка достать их непросто.

— Что, Тихарь, страшно? — Главарь продолжал крутить камешек. — А мне-то как страшно было, когда вешать собрались.

— Жаль, что не повесили.

— Ну да, ты эконом, а барон наш все одно экономней. Зачем вешать того, кого продать можно.

Миха почти услышал, как старик заскрипел зубами.

И не сдвинулся с места.

— Ты помолись, помнишь, мне советовал? Мол, боги помогут. Мне и вправду помогли. Глянем, что с тобою будет.

И камень слетел с ладони, ударился и раскололся на искры.

— Уходим, — рявкнул Лучник и, отступив в тень, исчез. А за ним и главарь. Миха слышал еще шаги его, поспешные, даже весьма.

Сто ударов сердца — это довольно много.

Если не тратить время зря.

И Миха поднялся.

Глава 20

Глаза императора отливали желтизной. И взгляд этот заставлял цепенеть. Ирграм вдруг подумал, что если он умрет, здесь и сейчас, то это будет не самый худший вариант.

Здесь и сейчас.

— Говори, — сказал Император. И Верховный, стоявший за его спиной, повторил:

— Говори. И боги видят, что не стоит лгать.

Лгать поздно.

А вот с Варенсом, который проявил такую непозволительную болтливость, Ирграм еще побеседует. Если сам жив останется.

— Я могу ошибаться, — по шее тек холодный пот. И по бокам. Нижняя рубаха намокла, прилипла к телу.

— Но ты не считаешь, что ошибаешься, — Жрец наполнил высокую чашу. — Пей, маг. И не стоит бояться. Не тебе.

Вода.

Просто вода.

Сложнее всего отравить именно воду. Но к чему яд, когда ему просто-напросто могут вырезать сердце? Господин бы вырезал. И отнюдь не потому, что не любил дурных новостей. Кто их любит?

Нет.

Дело в знании.

Опасном. Смертельно опасном знании.

— Не думаю, — Ирграм допил воду и успокоился. В конце концов, терять ему нечего. Он осмелел настолько, что выдержал взгляд. — Мое зелье работает на родстве крови. Эту девочку прокляли, что верно. И проклятье было сильным. Иным, нежели то, которое унесло жизнь вашей жены.

Голос и тот почти не дрожал.

Только в груди закололо. Все-таки яд? О местных ядах почти ничего не известно. Но если так, то пускай. Ирграм делает, что должно.

— Но вместе с тем по сути своей оно проще. И потому мне известен был состав зелья, которое способно вобрать в себя разрушительную суть, вытянуть из крови и плоти. Скоро девочке станет плохо. Ее тело, излечиваясь, поспешит избавиться от дурных жидкостей. И потому рядом с ней должен быть человек, который поможет процессу очищения.

Император чуть склонил голову.

— Чтобы зелье хорошо сработало, нужна кровь. Однако собственная кровь проклятого уже не годится, она испорчена. И потому берут кровь ближайшего родственника. Отца или матери. Брата. Сестры. Если их нет, то сгодится кровь дяди или тети, или любого иного, но чем дальше связь, тем слабее работает зелье.

— Твое действовало не так?

— Именно.

— И целитель это понял?

— Он лучше разбирается в подобных вопросах, — тихо произнес Ирграм.

— Но ты заподозрил то, что было сказано?

— Я не был уверен.

— А теперь?

— Когда девочка поправится, — Ирграм споткнулся, не зная, дозволено ли будет этому ребенку жить. — Можно сличить кровь. Есть ритуал. Даже не ритуал. Артефакт. Он довольно прост в изготовлении и у нас многие пользуются.

— Не верят своим женам?

— К сожалению, случались прецеденты, поэтому… просто принято, — Ирграм потер грудь.

— Что думаешь ты? — произнес Император с тем же отстраненным спокойствием, что и прежде.

— Я?

— Ты. Чужак. Ты не знаком с нашими обычаями, но здесь вновь использовали вашу силу. И ваш дар.

И за это с Ирграма тоже спросят. Проклятье! Господин опять же недоволен будет.

— Я думаю, что эта девочка действительно не является вашей дочерью. Она приходится вам родней, но весьма дальней. Будь иначе, зелье вовсе не сработало бы.

— Сколь дальней?

— Она не племянница. Возможно, внучатая племянница? Или троюродная сестра? Не возьмусь утверждать. Чем дальше, тем сложнее установить степень родства. Да и надо ли? Сколь я понял, женами Императоров становились лишь те женщины, что принадлежали к высоким родам?

Император и Верховный кивнули.

— Их не так много. И за годы почти все они стали друг другу родичами.

— Истинно так, — тихо добавил Верховный.

— Она выглядит, как моя дочь, — Император сцепил руки и, поднятыми, коснулся краев маски. — Почему?

— Полагаю, — об этом Ирграм тоже думал. Вот с того момента, как понял, так и думал. Он откашлялся, поскольку голос вновь ослаб. — Полагаю, что дело вновь же в магии. Есть заклятье, весьма редкое и сложное, но не сказать, чтобы вовсе неисполнимое. Оно называется «Зеркало». И позволяет сделать двух или даже трех людей неотличимыми друг от друга.

— Зачем? — сухой вопрос и в желтых глазах мерещится раздражение.

Его злит Ирграм.

Но злость сдерживают.

— Высокие рода не всегда живут в мире. И бывает так, что нужно укрыть истинного наследника.

Взгляд темнеет, и Ирграм ощущает, как растет гнев в человеке, что скрывает свое лицо за маской. Что за нелепый местный обычай? И из упрямства Ирграм не отводит глаз, смотрит и продолжает говорить:

— Времена давно уже изменились, но заклятье появилось тогда, когда тайные войны едва не привели к падению города. Оно не забыто, но используется сейчас крайне редко. Цена высока.

— Какова?

— Для создания копии нужна Слеза неба. Чистая. Крупная. Не потерявшая своей природной силы. Те, что были сохранены и наполнены силой вновь, уже не годятся.

— И вправду высока.

Император молчал. И Верховный застыл, не шевелясь, словно опасаясь малейшим движением нарушить чужие мысли.

— Девочка будет жить?

— Она не умрет от проклятья, — осторожно ответил Ирграм. — Несколько дней она будет слаба. И лучше, если продолжит принимать зелье.

— То, второе, заклинание?

— Думаю, отчасти оно и защитило. Слезу неба врезают в тело, и сила её хранит личину. Эта сила и удержала первый удар, а после впитала в себя темную энергию, чем дала нам время. Дальше тело справится само, но обличье изменится. Не уверен, что она станет собой, но и нынешнюю личину утратит.

— Хорошо.

И снова молчание. Собственное сердце бьется о ребра, и под мышками становится мокро. Струйки пота текут, и дыхание становится хриплым.

— Ты будешь молчать, маг.

Ирграм склоняет голову.

Если молчать, то его оставят в живых? Господин не допустил бы такой ошибки.

— Я могу принести клятву.

— Принесешь. И будешь молчать.

— Девочка?

Дерзкий вопрос. Ненужный. Не стоило задавать его, но в желтых глазах почудилась тень одобрения.

— Вы позаботитесь о ней. Пусть твой целитель находится при ней неотлучно. И проследит, дабы она поправилась так скоро, как это возможно.

Петлю на горле будто ослабили.

— Мы не убиваем детей, — произнес Верховный мягко. — Ибо дети пребывают под защитой Богов. И тот, кто дерзнет поднять руку на ребенка, будет проклят ими. Жизнь его будет коротка, а смерть страшна.

В том, что смерть человека, затеявшего эту игру, будет страшна, Ирграм поверил.

И богов не нужно. Императора хватит.

— Она пришла ко мне дочерью. Она останется дочерью по праву духа. Когда дитя окрепнет и болезнь более не будет угрожать жизни её, я дам ей имя.

Наверное, это было очень благородно.

Или глупо.

Или и то, и другое сразу?

— Но сейчас ты вернешься в её покои, — Император поднялся. Ирграм поспешил согнуть спину, которая даже заскрипела от усилий. — Ты будешь искать. Одно проклятье. Другое. Третье. Все, что покажется тебе иным, странным, внушающим подозрение. Ты можешь позвать своих людей, но тогда ты будешь нести ответ за них, ибо неосторожное слово, произнесенное чужим языком, будет стоить тебе твоего.

— Я… понимаю.

— Тогда хорошо. Иди.

Ирграм попятился к двери.

Сто ударов сердца.

Уже девяносто.

И еще пять, чтобы добраться до скулящего мальчишки, который силился встать, но никак не решался вытащить нож из ноги. Один — чтобы рывком поднять его.

Второй — закинуть на плечо.

Пацан ойкнул.

— Не дергайся, — рявкнул Миха. — Если выжить хочешь.

И сгреб ребенка, который так и сидел, сжавшись в комок, не подавая признаков жизни.

Сколько потратил?

Много.

Ребенок почти невесомый, а вот пацан тяжеловат, но не сказать, чтобы критично. Справится.

— Не отставай, — Миха бросил уже деду.

Уходить.

Красные огоньки мигают, танцуют, складываясь сложным узором. И манят задержаться ненадолго, посмотреть, подсмотреть. Разве можно пройти мимо такой красоты?

Еще как.

Миха прибавил шагу.

И потом, скатившись с твердой земли в моховую жижу, вовсе побежал. Бег по болоту — еще то удовольствие. Ноги проваливаются сквозь мхи, в ледяную воду, в топь, что обнимает, засасывает, заставляя терять равновесие. И каждый шаг приходится отвоевывать.

А где-то рядом вздыхает болотными газами трясина.

Колышется свежей зеленью. Не оступиться бы.

Не провалиться бы.

Миха все-таки проваливается, пусть не по пояс, по колено, но парень на плече взвизгивает. А вот ребенок спокоен. Вцепился в Михину драную куртку ручонками, обвил ногами Михину ногу, повис себе и держится.

Молодец.

— Господин, господин… — старик барахтается в болотной воде, но выбирается. Падает и встает. Падает и снова встает, чтобы идти по следу.

Троих Миха не утянет.

И двоих.

И если кого-нибудь бросить. Это ведь не Михина война, он тут вообще случайно. Чего ради ввязался? Мог бы и уйти тихонько.

Снова падение, от которого удержатся выходит чудом.

А время на исходе. Миха спиною чует, как раскрывается за спиной огненный цветок. Сперва медленно, лениво, будто только-только пробудившись от долгого сна.

И обернувшись — не надо было.

— Господин… — хнычущий голос мешает избавиться от ноши.

Сам бы Миха успел.

Точно.

Он видит, как над островом поднимается алый столб пламени, такой яркий, что вокруг становится светло, как днем. Столб раскрывает огромные лепестки, и те медленно выгибаются, чтобы сомкнуться вокруг чудовищного стебля, порождая волну пламени.

— Вниз! — Миха стряхивает парня, а ребенка отдирает силой. — Задержите дыхание!

Он сам падает во мхи, уже не пытаясь выбраться из болота, но наоборот, пытаясь закопаться в него поглубже. И холодная вода заливается в нос, в уши. Рядом с Михой возится пацан, но он боится, что огня, что болота. Болота больше. И Миха, дотянувшись, просто вжимает его в жижу.

Ребенок ныряет сам, правда, не выпуская при этом Михиной руки.

А по мхам летит, шипя и плюясь жаром, огненный вал. Миха только и успевает, что подгрести под себя обоих. Он ведь… он как-нибудь выживет.

Он же этот.

Химероид.

У него способности. И мутации. И еще хрен знает что впридачу. Огонь вгрызается в спину, оглушая болью, но Миха стискивает зубы и поглубже засовывает голову в болото.

Радиус распространения этой хрени должен быть ограничен.

Сто ударов сердца?

Время положили бы с запасом.

Так, чтобы хватило самим уйти. Стало быть, охват будет небольшим и то, что до них долетело — это лишь слабое эхо силы. Но легче от понимания не стало.

Под Михой слабо барахтался мальчишка, благо, молчал, но упрямо пытался выбраться. А вот ребенок затих, прижавшись к Михиному боку. И тот слышал лишь ровное и на диво спокойное биение сердца.

Ненормально, когда в подобных ситуациях дети спокойны.

Точно не нормально.

Пламя схлынуло.

И на опаленную спину полилась холодная вода, добавляя боли. Миха поднялся, как сумел. Вытащил пацана за шкирку. Живой? Хорошо, что живой.

Для него.

Сидит, пытается откашляться и отплеваться. Мокрый. В жиже. Во мхах, клочья которого лежали на лбу. Страшный, но все одно живой.

— Т-ты… — просипел он, когда сумел заговорить, а случилось это не сразу. Миха не торопил.

Хреново человеку.

И Михе не лучше. Что поделаешь, такая вот поганая штука — жизнь. Детеныш, разжав руки, плюхнулся в грязь, правда ловко упал, на ноги.

И также ловко поспешно спрятался за Миху, вцепившись ручонками в штаны.

— Т-ты… — повторился мальчишка, вытирая лицо. — Да как ты…

— Господин! — раздался знакомый голос, и от визгливого этого тона ухо Михи дернулось. — Господин, слава всем богам, вы живы!

Старик восстал из болотной жижи, и ныне походил на чудовище, грязное, уродливое и очень суетливое.

— Благодарю… — он шел, проваливаясь, падая, поднимаясь, чтобы упасть на следующем шаге. — Благодарю вас…

— Тебя мой отец послал? — осведомился мальчишка, расправив плечи.

— Нет, — ответил Миха, разглядывая спасенных.

Вот и на кой ему это надо было?

Глава 21

На острове земля была горячей. Только она, собственно говоря, и осталась. Черная, спекшаяся, что корка на ране, исходящая жаром. Последнее было даже неплохо: болотная вода и днем-то не нагревалась, а ночью и вовсе показалась ледяной.

Мальчишку потрясывало.

Старик мелко дрожал. Да и сам Миха то и дело вздрагивал.

— Вы уверены, что разумно оставаться здесь? — осторожно поинтересовался старик. Он замер, не решаясь ступить на выжженную землю.

— Нет. Но вы далеко не уйдете.

Мальчишка — так точно. Он и теперь-то повис на Михе, уже не пытаясь казаться ни гордым, ни упрямым. Только дышал громко и сипло, иногда шмыгая носом.

Второй мелкий держался бодрее.

Как и сам старик.

— Верно. Но… — старик первым ступил на землю. — А если они вернутся? Можем ли мы рассчитывать на то, что ваше благородство будет столь велико, чтобы защитить нас?

— Посмотрим.

Обещать чего-то Михе вот совершенно не хотелось. Да и с благородством имелся определенный напряг.

— Вам стоит знать, что сей благородный юноша является старшим сыном самого барона дер Варрена! — это старик произнес тихо, но твердо. — И барон будет весьма благодарен человеку, который вернет чадо домой.

Чадо пробурчало что-то под нос.

Матерное.

— Посмотрим, — повторил Миха, помогая мальчишке сесть. И огляделся.

Да уж, ни деревьев, ни землянок, ничего, кроме угольной черноты. И в груди противно заныло, и Миха поморщился, потер зарубцевавшуюся рану. Остров — явно не то место, где стоит задерживаться, но и вариантов не так уж много.

Наемники не вернутся. Ни к чему им.

Мальчишка вряд ли сможет пройти хотя бы сотню метров, а рассчитывать, что где-нибудь поблизости обнаружится еще один остров, поприятнее, Миха не стал бы. Да и если обнаружится, то днем.

До рассвета недолго.

Перетерпят.

— Могу ли я узнать имя нашего благородного спасителя? — старик подобрался ближе.

Миха открыл было рот, чтобы ответить, но вовремя прикусил язык.

— Дикарь, — сказал он первое, что в голову пришло.

— О, понимаю, — закивал старик, усаживаясь рядом с мальчишкой. — С моей стороны было бы непростительной наглостью требовать назвать истинное имя.

— Заткнешься ты когда-нибудь, а? — просипел парень.

— Конечно, господин.

Правда, старика хватило ненадолго.

— Эта рана меня беспокоит, — сказал он, обращаясь к Михе. — Вы, несомненно, куда более опытны в делах подобных…

Опыта за собой Миха не чувствовал, но с ножом, который засел в ноге, надо было что-то да делать.

Вытащить?

А если кровью изойдет?

С другой стороны, если ранение серьезное, то и так изойдет. Миха потер щеку, пытаясь вспомнить, что же знает о ранах. Но в голове была приятная звонкая пустота.

Или не совсем?

Будь задета артерия, кровь сочилась бы и сквозь нож. А тут она почти и остановилась.

— Руки убери! — завопил мальчишка, явно осознав, что его сейчас будут лечить. И кажется, радости ему это осознание не добавляло.

— Господин! — старик попытался ухватить мальчишку за руки. — Господин, это для вашего же блага! Если рану не обработать, она загноится.

— Пояс есть? Или веревка какая-нибудь? Ремень?

— Вот, — старик вытащил откуда-то из-под полы кожаный шнурок.

— Перехвати ногу повыше.

Так, а смысл-то? Жгут, конечно, остановит кровотечение, но долго его держать нельзя. Поэтому если задет крупный сосуд, мальчишка обречен.

С другой стороны, будь оно так, он бы давно кровью истек.

— Надо мха, — Миха повернулся к болоту. — Белого. И воды. В чем-нибудь. Промыть.

Здешняя вода была темной и кисловатой на вкус, и пожалуй, нормальному человеку пить её не стоило бы. Но Миха нормальным не был. Поэтому пил.

Вкус — от кислотности.

Точно.

Он ведь учил. На болотах — вода кислая, с высоким содержанием дубильных веществ, что, в свою очередь, хорошо, поскольку бактерий в ней то ли нет, то ли мало, то ли вообще что-то она с ними делает. Но мысль промыть рану изначально здравая.

А потом мхом заткнуть.

И надеяться, что само заживет.

Миха так и сделал.

— Господин, вспомните, кто вы. Держитесь достойно, — старик притащил воды в кожаной шляпе. Ведро из неё получилось, мягко говоря, хреноватое, но какое уж есть. — Ваш отец, будучи юн, также имел печальный опыт ранений.

— З-заткни его, — попросил мальчишка, прикусывая губу.

И руки убрал.

Подбородок выдвинул.

Отвернулся.

Клинок вышел легко. Из раны потекла кровь, но не сказать, чтобы обильно. Стало быть, или повезло, или, что куда вероятнее, разбойник решил поиграть.

И ладно.

Миха вспорол штанину, открывая доступ к ране. Небольшая. И вида аккуратного. Он наклонился и принюхался. Гнилью не пахло, и дикарь согласился, что это очень даже неплохо.

Хотя, конечно, рановато.

Темная вода кое-как смыла кровь. Мох лег сверху, а на него — тряпица, протянутая дрожащею рукой. И замотать все это добро, перехватив тем самым кожаным шнурком.

— Если не загноится, то жить будет, — сказал Миха старику, что замер рядом и только шею тянул.

— Слава богам! — отозвался тот, кланяясь. — И вам, добрый господин! Поверьте, ваше участие не останется незамеченным! Барон — человек в высшей степени справедливый! Он сумеет достойно вознаградить вас!

Мальчишка всхлипнул и, глянув искоса, спросил:

— Ты кто такой?

— Дикарь, — Миха огляделся. — Спать. Утром выходим.

— Куда?

— Куда-нибудь.

Не говорить же, что он понятия не имеет.

Пока не имеет. А утром, глядишь, какая мудрая мысль в голову и забредет.

— Спать? Здесь? — паренек то ли привыкал к боли, то ли была она уже не такой сильной, огляделся.

— Здесь.

— Вот прямо…

— Варианты? — поинтересовался Миха.

— Господин просто не привык. Однако уверен, что он не посрамит имени де Варренов и справиться со всеми невзгодами, выпавшими на долю его, — поспешил заверить старик, стягивая с себя тряпье. — Господин, земля горячая, и остывать будет еще несколько часов. А остаточное поле отпугнет зверей. И место не такое уж дурное. Сейчас лето и тепло, и если позволите, я укрою вас…

Миха не стал слушать.

Он сделал несколько шагов вглубь острова, прислушался и согласился, что, чем бы ни было это остаточное поле, дикарю оно не нравилось. А стало быть, и Михе лезть не стоит.

Он зевнул.

И лег на землю.

Подумал вяло, что грязи станет больше, но в его положении грязь — меньшее, о чем следует беспокоиться. Миха прикрыл глаза, уступая сознание тому, кто умел спать вполглаза.

Последнее, что он ощутил — легкое раздражение от того, что чужой детеныш пристроился рядом. Впрочем, детенышей следовало беречь.

Да и теплее вдвоем.

И дикарь перекинул руку через хрупкое тельце ребенка. Тот не возражал.

В покоях юной императрицы все так же пахло смертью, но теперь к запаху этому добавилась легкая вонь разложения. Оно пока проявилось темными пятнами на руках служанок, и желтоватой жижей, в которую превратились глаза их.

Жижа текла по лицам, словно слезы.

Ирграм позволил себе отвернуться.

— Их надо будет сжечь.

— Проклятье опасно? — поинтересовался молодой жрец, приставленный Верховным.

— Не само проклятье. Проклятья как правило действуют или на конкретного человека, или на определенное место. Они выплескивают силу, и отдав её, растворяются.

Ирграм зажал нос платком. Запах становился невыносим.

— Однако замечено, что очень часто в местах, где случалось появиться сильному проклятью, возникают болезни. Многие — весьма заразны. И потому настоятельно рекомендуется при обнаружении проклятья тщательнейшим образом очистить и место, и тех, кого оно коснулось.

А ведь не определит он, как давно умерла эта женщина.

И почему?

Проклятье «Темной крови» из числа направленных. Оно создается для конкретного человека, и девочка просто должна была умереть. Но лишь она. А тут мертвы все.

Он подошел к клетке, убеждаясь, что птицы уже превратились в комочки слизи.

Или дело в наложении? Два контура, заряженных силой, столкнулись? И «Зеркало», как положено истинному зеркалу, отразило проклятье? Обратило его силу вовне? Но на лице женщины, как и других, нет характерных следов.

Позвать бы Варенса, но Император не отпустит его от названной своей дочери.

Ждать?

Тела расползутся.

Тогда что? Думать? Ирграм обошел комнату, и жрец следовал за ним по пятам. Это несказанно раздражало. А еще окружающая тишина заставляла нервничать. Появилось то нехорошее чувство страха, необъяснимого, иррационального.

Подобный он испытывал в мертвецкой, когда был еще студентом.

— Сжечь, — упорно повторил он. — И чем скорее, тем лучше. Люди, которые будут выносить эти тела, и одежду, и все-то здесь должны будут сидеть взаперти двадцать дней, чтобы, если обнаружится болезнь, не допустить её распространения.

— Хорошо.

Во взгляде жреца читался вопрос.

— На нас обычные болезни воздействуют слабо. Но и мы, и все, кто побывал здесь, тоже должны будем выдержать время.

— Император?

Сложный вопрос. Болезни не знают исключений.

— Если это возможно.

— Возможно, — сказал жрец. — Я передам ваши слова.

— Хорошо.

Ирграм встал в центре комнаты, сплетая тонкое заклятье. Он и сам-то не знал, что именно ищет. Но ведь проклятье не появилось само по себе.

Его принесли.

Его укрыли.

Его усыпили, заставив ждать своего часа. Какого?

Сеть получалась кривоватой, неровной, будто бы он, Ирграм, вновь вернулся в прошлое, будто утратил все свои навыки. Нет уж. Усилием воли он выправил силовые потоки.

И заставил сеть развернуться.

Тончайшие нити расползлись по покоям, коснулись пола и стен, потянулись вдоль их, спеша выпустить чувствительные щупы.

— Это красиво, — тихо произнес жрец.

— Что?

— Ваша сила. Красиво. Только цвета они разного. Так нужно? — он указал на опустевшую кровать. — Там другие. Это из-за проклятья?

Ирграм чуть склонил голову.

— Вы видите? — уточнил он очевидное.

— Да. Это мой дар.

Все-таки они иные, мешеки. Маги силу не видят, но воспринимают, хотя тоже цветом. И выходит, что, возможно, не такие и другие? Что дело в обучении? Его вряд ли учили.

— Так это из-за проклятья?

— Да. Это сеть, она чувствительна к силе, которая разлита в воздухе. В той или иной мере сила присутствует практически везде. Однако она распределена неравномерно. И в воздухе или естественных предметах её меньше, чем в тех, что были сотворены человеком. А уж в тех, которые изначально наполнялись силой, её особенно много.

Жрец кивнул.

— А цвет?

— Цвет говорит о том, что за сила была использована. Как правило, целительские потоки имеют зеленый окрас, причем многих оттенков, что знающему человеку скажет об особенностях данного целителя.

— Зеленый тоже есть, немного.

— Это эхо моего воздействия.

— Он очень темный.

— Я все-таки не целитель изначально.

— Желтый?

— Вероятно, способность повелевать пламенем, или металлами. Здесь многое все же неясно. Наше знание остаточно, мы владеем лишь малой частью того, чем обладали Древние, — это должно быть место так влияет на Ирграма. Он стал слишком уж откровенен.

Зато источник нашелся.

— Черный, — сказал жрец, когда Ирграм поднял с кровати леопарда, сшитого из лоскутов настоящего меха.

— Это проклятье. Они чаще всего видятся черными, словно обгорелыми.

— Любимая игрушка.

Леопард в руках расползался. Лопались прогнившие нити, рассыпалась ткань, и драгоценный золотой глаз вывалился из глазницы. Зато из лопнувшего брюха на руку Ирграма упала пластина. Золото.

Тонкие дорожки рун.

И капля выгоревшей слезы Неба.

Кто-то действительно очень хотел убить эту девочку. А также остальных. Второй источник обнаружился на дне небольшого бассейна, в котором лежала, раскинув руки, очень красивая женщина. Её кожу покрывали алые пятна, но лицо оставалось нетронутым. Глаза и те уцелели. И женщина казалась спящей.

А лилия, которую она сжимала в руке, угольно-черная лилия, живой.

— Не стоит прикасаться, — Ирграм перехватил руку жреца. — Она и была источником.

— Это Теякапан, — жрец руку убрал и посмотрел вопросительно. — Любимая подруга Милинтики, которой было дозволено взойти на ложе Императора.

И навещать его дочь.

— Вы уверены?

— Взгляните на её руки. Не теми глазами, что вы смотрите, а так, как вы видели силу.

Жрец нахмурился.

— Я не всегда её вижу.

— Всегда. Но ваш разум привык полагаться на обычное зрение. Попробуйте закрыть глаза и сосредоточьтесь.

Он повиновался.

— Её руки, — воскликнул он спустя мгновенье. — У нее черные пальцы!

— Проклятье оставляет след на всех, кто коснулся его, — согласился Ирграм, выдохнув. Повезло, что парень из видящих. Все-таки подруга покойной жены императора.

Наложница.

Возможно, рассчитывавшая на нечто большее? Или она не знала о проклятье?

Но зато понятно, почему убрали и остальных. Кто бы ни вручил ей игрушку, он позаботился, чтобы женщина замолчала.

— Почему она такая? — жрец то открывал, то закрывал глаза. Морщился. Переключаться было неприятно, но тут ничего не поделаешь. — Не как остальные?

— Потому что она их убила.

Но тоже не понятно. Этого проклятья хватило бы и на девочку. Зачем два? Одно «Черной крови», и второе — «Молчащего места». С другой стороны, девочка жива. И если от «Крови» её защитило «Зеркало», то как она уцелела, когда раскрылся проклятый цветок, который женщина сжимала в руке?

Ирграм потер лоб и честно сказал:

— Ничего не понимаю.

— Не только вы, — утешил его жрец.

Глава 22

Караван выходил через Западные ворота. Винченцо задумчиво проводил взглядом две белоснежные башни, оставшиеся с незапамятных времен. Они давно уже утратили истинное свое значение, превратившись в этаких молчаливых свидетелей прошлого. Однако ныне над башнями вздымалась туманная дымка силы.

Суетились внизу рабы и големы.

И стража молчаливо взирала на эту суету.

— Людей стало больше, — задумчиво произнесла Миара, выплюнув из окна вишневую косточку, что было, конечно, недостойно дочери высокого рода, но кто ж запретит?

Точно не Ульграх.

Винченцо поморщился.

Он так и не нашел в себе сил вернуться туда, где гремели барабаны. Говорили, что живых вовсе не нашлось, вернее, Совет решил, что слишком это опасно, оставлять зараженных.

Кроме Ульграха.

— Голова болит? — заботливо поинтересовалась сестрица и, откинувшись на подушки, уставилась мрачным взглядом. — Часто?

— Время от времени.

— Ты не говорил.

— А надо было?

— Винченцо, — это она произнесла с той непередаваемой интонацией, за которой читалось слишком многое. — Я волнуюсь.

— За меня?

— За свое сопровождение, — она приоткрыла полупрозрачную занавеску. — Если с тобой что-нибудь произойдет, отец может и передумать.

А она категорически не желает оставаться в городе.

И не она ли сократила названный срок? Тогда отец говорил о месяцах, но вдруг оказалось, что вовсе нет причин ждать, что погода стоит замечательная. Дороги просохли. Солнце светит. И звезды благоволят новым начинаниям.

На дороги и на звезды отцу было глубоко плевать.

Может, дело в письмах, которые ему доставляли из Благословенного города? Что-то там произошло, что-то настолько важное и серьезное, что караван собрали в два дня.

А Винченцо вручили свитки, дары и Миару, которая ныне притворялась юной и беззаботной.

— Все хорошо, — он заставил себя улыбнуться. — Еще немного, и мы отсюда выберемся.

— Конечно, — она перебралась на его половину и прижала ладошку ко лбу. Нахмурилась, прислушиваясь к чему-то. Даже стало страшно, вдруг да на самом деле услышит.

А Винченцо почти привык к барабанам.

И боль они причиняли редко, только когда он становился слишком уж неосторожен в мыслях.

— Странно, — произнесла она.

— Что-то не так?

— Я уже исправляла эти повреждения. Тонкие. А они снова. Ладно, сейчас будет легче. Вечером я уже нормально посмотрю, а то ведь качает.

И надула губки.

Экипаж и вправду покачивало, но не сказать, чтобы сильно. Но возражать Винченцо не стал, как и мешать размышлениям сестры, что вытянулась на лавке, пристроив голову у него на коленях. Она наматывала тонкие локоны на пальцы, и распускала, и снова наматывала. И человек, с Миарой незнакомый, мог бы решить, что занятие это совершенно пустое.

Этот блуждающий рассеянный взгляд.

Эта полуулыбка на губах.

Это мечтательное выражение лица. Ульграх не отказался бы и сам заглянуть в мысли. Но в то же время ему было страшновато. Как знать, что он там увидит?

Он прикрыл глаза.

Караван, выбравшись за пределы городских стен, прибавил скорости. Сквозь стенки экипажа доносились звуки: ржание лошадей, крики погонщиков, голоса людей и скрежет тяжелых повозок, которых, однако, было не так и много. Экипаж покачивался, и Винченцо заснул.

Во сне он вновь оказался там, где гремели барабаны. Теперь голоса их звучали ясно. Они перекрывали голос отца, что вдруг возник перед Винченцо. Отец кричал, потрясал кулаками, но впервые Винченцо был избавлен от необходимости слушать.

Вот отца сменил старший брат.

И средний.

— Это интересно, — сказал он и был услышан. Может оттого, что голос принадлежал вовсе не Алефу? Обличье поплыло, словно воск, и брат превратился в сестру.

— Очень интересно, — она улыбалась.

И от предвкушающей этой улыбки Ульграх очнулся.

— Что ты сказала? — спросил он, облизывая пересохшие губы.

— Что это очень интересно, — Миара вновь сидела на своем месте, обложившись подушками. — Ты только посмотри!

Она, позабыв о приличиях, вовсе прилипла к стеклу.

Ульграх посмотрел.

Ничего необычного. Город остался позади. Как долго он спал? Жаль, понять не выходит. Но солнце еще высоко, стало быть, не так и долго. Главное, дорога шла мимо деревни, весьма себе обыкновенной, но Миара столь жадно всматривалась в нее, что и Ульграх попытался увидеть, что же такого интересного в этих лачугах, скотине и людях, которые мало от скотины отличались.

— До города всего ничего, а такое убожество! — то ли восхитилась, то ли ужаснулась она. — Нет, ты только посмотри! Эти люди, они почти животные!

— Есть те, кто и вправду полагает их животными.

— А ты? — внимательный взгляд.

Ульграх пожал плечами.

— Это, несомненно, люди. Но им не повезло родиться среди обычных людей.

— А нам?

— А нам не повезло родиться среди магов.

Миара громко рассмеялась. Слишком громко, чтобы поверить, будто ей весело.

— А ты прав. Интересно, — она убралась от окна, благо, селяне не обратили на экипаж никакого внимания. — Есть ли люди, которым повезло родиться там, где они нужны?

— Понятия не имею.

— Вот и я, — она потрясла рукой, и многочисленные браслеты зазвенели. — Дальше будет также?

— Не знаю. Далеко меня не отпускали. Но думаю, что да.

— Хорошо.

Что хорошего в окружающей нищете, Ульграх не знал, но и спрашивать было лень. Тело охватила непонятная истома, и вновь потянуло в сон.

— Сколько нам до границы? — поинтересовалась Миара, будто сама не знала.

— Дня два, думаю.

— Хорошо.

— Что?

— Все, — она вытянулась на лавке и сбросила подушку на пол. — Через два дня вернуть нас будет крайне сложно. Разве это не хорошо?

Винченцо подумал и согласился.

Хорошо.

Просто замечательно.

Утро наступило слишком уж быстро. Миха не отказался бы поспать еще, но стоило небу чуть посветлеть, и глаза открылись. Некоторое время он просто лежал, прислушиваясь и принюхиваясь. Пахло гарью. И резкий смрад её перекрывал другие запахи.

Тихо сопел ребенок, прижимаясь к Михе.

Покряхтывал старик. Мальчишка стонал, но тоже тихо.

Хорошо. Раз стонет, значит живой. Осталось понять, что с ним делать. И с остальными тоже.

Оставить?

Не выживут. Да и смысл тогда было вмешиваться?

Вывести? Куда? К людям? Миха привстал на локте, и человеческий детеныш тотчас встрепенулся.

— Тише, — сказал Миха одними губами, но был понят. Ребенок кивнул и замер, свернувшись в клубок.

Хорошо.

О детях Миха знал лишь то, что они капризны, непослушны и постоянно орут, причем не важно, от радости, злости или страха.

Не о нем речь.

Обо всех.

Старик сказал, что мальчишка, который постарше, — сын барона. И барон будет благодарен. Возможно.

Возможно даже, что благодарности его хватит, чтобы принять Миху в своем замке или где тут бароны обитают. А если и нет, то снарядить какой одеждой, деньгами и документом, что Миха — не просто так оборванец, а человек свободный.

Он поскреб шею, надеясь, что след ошейника уже сошел.

Дикарь заворчал.

Людям он не верил и, надо сказать, не без причины.

— Легализоваться как-то все равно надо, — заметил Миха все так же шепотом. — Не можем же мы остаток жизни по лесам и болотам рыскать. А там заодно спросим, где такие, как мы, живут.

Мысль показалась донельзя здравой, и дикарь заткнулся.

Миха же, подавив зевок, сел.

Огляделся.

Вокруг было серо и сыровато. Над болотом витал туман, жидковатый, белесый, сквозь который проглядывали далекие тени. Выпала роса, и мокрая со вчерашнего дня одежда стала еще более мокрой. Миха-то ничего, как-нибудь переживет. А вот ребенок — дело другое.

Миха пощупал лохмотья, в которые превратился наряд детеныша.

Надо будет как-нибудь назвать его.

Лохмотья, как ни странно, были сухими. А ребенок лежал тихо-тихо, только смотрел. Надо же, темненький какой. Загорелый? Нет, скорее уж сама кожа такая вот, кирпично-красная. А глаза — черные, что вишни. И разрез непривычный. Лицо с мелкими острыми чертами, а на левой щеке будто узор, такой, как у Михи, только не выбитый, а вырезанный. Миха не удержался и потрогал.

Так и есть. Под пальцами ощущались крохотные бугорки заживших шрамов.

— Дикарь, — сказал Миха, показав на себя.

— Дик, — повторил ребенок шепотом.

Всклоченные волосы слиплись от грязи. Интересно, оно вообще какого полу?

— Можно и так, — Миха опять зевнул, потом подумал, что клыки могут напугать ребенка, но тот оказался не из пугливых. — Ты?

Миха ткнул пальцем в лоб найденыша.

— Ица.

Хорошее имя. А главное, с полом не прояснилось. С другой стороны, какая разница-то? Вот именно, что ровным счетом никакой.

— Твою ж… — донеслось с боку.

Мальчишка проснулся. И спросонья решил, что поправился, во всяком случае, сел он бодро и в итоге теперь кривился, матерился и шипел сквозь стиснутые зубы.

— Господин, вам нужен покой, господин, — вокруг топтался давешний старик, всплескивая руками.

А дедок непростой.

Он ведь отстал вчера и сугубо теоретически должен был бы сгореть. Ан нет, стоит себе, одежда и та почти огнем не тронута.

Почему?

Ица встал — Миха решил, что для своего спокойствия будет считать найденыша мальчиком — и спрятался за Миху. Тонкие пальцы вцепились в плечо и довольно-таки крепко.

— Проснулись? — поинтересовался Миха, не зная, как еще беседу начать. — Туман сойдет скоро. Уйдем.

— Я ранен! — взвизгнул мальчишка, отмахиваясь от старика.

— Тогда оставайся.

— И ты меня бросишь?!

Возмущение в голосе было таким, что Миха даже оглянулся. Мало ли, вдруг да не ему вопрос адресован?

— Почему нет?

— Ты… ты не можешь!

— Господин, пожалуйста! — взмолился старик и, поглядев на мальчишку, осторожненько, бочком двинулся к Михе. — Господин, прошу вас уделить мне несколько минут вашего драгоценного времени.

— Давай, — согласился Миха.

Все одно пока туман не обляжется, с острова не выйти. Как-то не настолько он осмелел и освоился, чтобы бродить по местным болотам в тумане.

— Как я уже упоминал, сей молодой человек высочайших достоинств является сыном и наследником барона де Варрена.

Миха кивнул.

— И барон весьма привязан к нему.

Миха опять кивнул.

— А потому щедро вознаградит того, кто вернет сына в любящие отцовские объятья.

— В жопу его! — отозвался благодарный отпрыск, осторожно ощупывая ногу.

— Кроме того матушкой юного де Варрена является сама Патриция ди Нобиль. А род ди Нобиль весьма влиятелен.

— Денег заплатят, — мальчишка успокоился, но руки от ноги не убрал.

За ночь та не почернела, не опухла, ну, насколько Миха мог видеть. В общем, отваливаться не спешила, что давало некоторые шансы на успех его задумки.

— В том числе. Но что деньги, когда истинное значение имеет благодарность двух самых влиятельных родов на западном побережье? И поверьте, не найдется того, кто решился бы открыто выступить против стяжавших военную славу де Варренов…

— Нашелся, — перебил старика Миха.

— Простите?

— Вы как-то попались. Стало быть, нашелся.

— О, это печальная история, — старик скрестил руки на груди. — И виновные будут найдены. Они понесут суровое наказание.

Только оно бы не оживило пацаненка, что явно о чем-то думал. Сосредоточенно так. Прямо было видно, как мысли гуляют в пустой голове. От натуги и волосы на макушке дыбом встали.

— Я могу тебя нанять! — воскликнул мальчишка, глянув на старика этак, с чувством собственного превосходства. — Ты ведь наемник?

И сам себе ответил:

— Кто еще. И попал в неприятности. Ну да. Выглядишь, как оборванец. Но оборванцы так быстро не бегают.

Это смотря какие.

— И силен. Меня потащил, а не заметил. Да, ты наемник. Был неудачный контракт?

Миха кивнул.

Почему бы и нет? Пусть местный сам придумает легенду, а Миха постарается запомнить. Глядишь и выйдет что-нибудь более-менее реалиям соответствующее.

— Конечно. Твоего нанимателя убили? Или нет? Ты не похож на неудачника. Я вижу неудачников!

Миха фыркнул.

— Ты не думай. Я понимаю. Ты был ранен. И тебя бросили, посчитав за мертвеца. Но ты сумел выжить. И скитался. Долго. А потом увидел нас.

В целом более-менее походило на правду. И Миха кивнул.

— Отлично. В таком случае, я тебя нанимаю! Я обещаю тебе сотню золотых медведей, если ты поможешь мне вернуться домой.

По тому, как тихо охнул старик, Миха понял, что награда и вправду велика.

— Живым, — на всякий случай уточнил мальчишка.

— Хорошо.

— Ты согласен?! — он даже дернулся, то ли от удивления, то ли от радости.

— Да.

— И договор? — парень протянул руку. Миха осторожно принял, сжал такую хрупкую с виду ладонь.

— Договор, — сказал он.

И когда пальцы пронзила острая боль, понял, что поторопился.

— Контракт заключен, — мальчишка погановато улыбнулся. — Так что неси меня!

— Чего? — Миха потряс рукой, раздумывая, чем это, неосторожно данное — а ведь стоило бы подумать, что мир нынешний магией пропитан — слово обернуться может.

— Ты обещал доставит меня домой!

И снова этот победный взгляд.

Подумалось, что не зря Миха детей не любил. Подрастая, они, может, и перестают орать, но вместе с тем превращаются в редкостных засранцев.

Миха рывком поднял нанимателя на ноги.

— Что ты творишь! — взвизгнул тот.

И отвесил пинка.

Что сказать, к пинкам местные бароны приучены не были. С другой стороны, тщательнее надо клятвы продумывать, тщательнее.

Глава 23

Девочка была еще слаба, но уже сидела и даже гладила огромного леопарда, который, вытянувшись на шкурах, блаженно щурился. Время от времени леопард зевал, и тогда девочка пыталась потрогать длинные блестящие клыки.

Ирграм вздрогнул и отвел взгляд.

— Твой человек говорит, что угроза жизни миновала, — Император сидел на полу, скрестив ноги, и наблюдал, что за девочкой, что за зверем.

Впрочем, обманываться не стоило. Следили и за Ирграмом.

— И что спасти её удалось лишь благодаря тебе.

Ирграм молча поклонился.

— Я этого не забуду, — в желтых глазах мелькнула тень ярости. — Как и иной твоей помощи.

— Я сделал, что мог.

— Но мог бы и не делать.

Это не было вопросом, но Ирграм вновь поклонился.

А девочка дернула зверя за усы, леопард заворчал и мазнул широким розовым языком по щеке, и тут уже девочка попыталась оттолкнуть тяжелую голову.

— Это не опасно? — осторожно поинтересовался Ирграм.

— Зверь знает, — Император улыбнулся. Маска его, скрывавшая верхнюю часть лица, осталась неподвижна, но в глазах улыбка отразилась. — Когда-то давно сотворенные предками корабли шли через кипящее море. А оно, принимая огонь небо, само загоралось. И тот, кто дал начало моему роду, поймал падающую звезду. Сила её была столь велика, что тело человеческое оказалось не способно вместить её. И по воле богов тело изменилось. Мой предок принял дар неба. И передал его своим детям. Нет под солнцем этого мира зверя, который бы причинил вред его крови.

Только вот девочка, с радостным писком повисшая на шее леопарда, не принадлежала правящему роду.

— Я помню, — Император дотянулся до хвоста и дернул за него. — Но взгляни. Она меняется. И все же остается прежней. Твое заклятье дало ей эхо той силы.

Она и вправду изменилась. Не сильно.

Или же просто Ирграм все еще плохо различает мешеков, особенно детей? Но лоб будто бы стал уже, а глаза чуть раздвинулись. Сузился подбородок. И само личико сделалось треугольным.

— Когда сходство исчезнет? — поинтересовался Император.

— Не знаю. Возможно, что никогда. Заклятье «Зеркала» сложное. И никогда прежде оно не отменялось.

Теперь в глазах читается вопрос.

— Сотворенное Отражение или Отражения, но это совсем уж редко случалось, когда опасность была особенно велика, взрослели вместе с тем, чью кровь и силу они приняли. Отражения росли. Изменялись. И жили. Какое-то время.

— Долго?

— Известен случай, когда Отражение просуществовало более трех десятков лет. Однако описан он весьма расплывчато.

— А те, которые погибали раньше? От чего?

— Когда как. Порой они становились жертвами убийц, исполняя таким образом свое предназначение. А порой создатели… избавлялись от ненужного.

Губа Императора дрогнула, и на миг вновь показалось, что это не человек, надевший маску зверя, но наоборот, зверь, который притворился человеком.

— Как бы там ни было, но никто не пытался отменить заклятье. Или, скорее уж, если и пытался, то не оставил записей, — поспешил добавить Ирграм. — Здесь же, вероятно, произошло наложение. И заклятье Зеркала, и проклятье Черной крови, и другое, которое было использовано в покоях, представляют собой весьма сложные тонкие структуры. И результат их столкновения мне сложно предсказать.

Он выдохнул.

— Скоро в город прибудет дочь моего господина, Миара из рода Ульграх. Она, будучи юна годами, меж тем весьма одарена. И я не встречал целителя, более умелого. Возможно, она сумеет сказать точнее, что произошло и как скоро дитя вернет себе истинный облик.

— Хорошо.

Император смежил веки, раздумывая.

— А ты как думаешь? — поинтересовался он, отмахнувшись от зверя, что попытался поймать лапами руку.

— Я? — мелькнула мысль, что дома мнением Ирграма интересовались куда как реже.

Нехорошая мысль.

Неправильная.

Ирграм поспешно задавил её.

— Боюсь, что никогда. Она перестала быть Отражением в полной мере, однако и связь её с вашей дочерью не оборвалась. Возможно, и к лучшему.

— Почему?

— Известны случаи, когда погибал тот, с кого создавались Отражения. Следом уходили и они. Месяц или два, и они гасли. Даже тогда, когда в них была великая нужда.

Ирграм замолчал.

Не рассказывать же о великой смуте, которая приключилась, когда угасла нить тринадцатого из числа Великих родов?

— Значит, моя дочь жива, — Император чуть склонил голову.

А ведь он и без того знал. И потому сдерживал ярость, что клокотала внутри.

Пока еще сдерживал.

— Что ж. Я буду рад встретить дочь твоего господина. Ей окажут должный прием.

Император поднялся, и девочка замерла, уставившись на него темными, почти черными глазами. На коже её еще остались пятна, но со временем они побледнеют, а то и вовсе затянутся.

— Иди сюда, — ласково произнес он. — Пора кушать. И отдыхать.

Она потянулась, доверчиво обвив шею самого жуткого человека, которого Ирграму приходилось встречать. Но ребенок приник, тихо вздохнул и улыбнулся, ласково, счастливо.

А ведь господин избавился бы от ненужного Отражения.

Слишком уж они непредсказуемы.

Слишком опасны.

Почему теперь это казалось неправильным?

У покоев Императора Ирграма ждали, и уже знакомый жрец приветствовал мага поклоном. Коротким, но довольно глубоким.

— Верховный желает беседовать с вами, — сказали ему.

— Буду счастлив.

Ирграм тайком смахнул пот. Опять он. Слабое тело. Рыхлое. И здесь, в городе, где телесная крепость являлась важнейшим достоинством, он чувствовал себя особенно слабым. И даже больным.

Жрец ступал неспешно, явно подстраиваясь под шаг Ирграма. И в этом вновь же виделся призрак если не уважения, то чего-то вроде.

Нужности?

Он им необходим. И мешеки начали это понимать.

— Он весьма доволен, — жрец заговорил первым.

Он вывел в узкий коридор, отличный от прочих. Коридор был темен и тесен, и похоже, создавался для слуг. Но ныне в нем было пусто.

— Император?

— Император тоже доволен.

— Я не понимаю, — Ирграм решился. В конце концов, он не скажет ничего, что могло бы быть истолковано превратно. — У моего господина есть дети. И утрата любого, даже не самого ценного из числа отпрысков, привела бы его в ярость.

— Все дети одинаково ценны, — сказал жрец с легким упреком.

— Но это дитя, она ведь не дочь!

— Дочь. Когда девочке стало легче настолько, чтобы она могла понимать происходящее, Император представил её богам и духам рода. Духи приняли новое дитя.

— То есть, она теперь тоже наследница?

— Не совсем. Она наследует имя и положение, но не истинную силу рода, — жрец коснулся стены, и та поддалась под его рукой. Лестница, что вела вниз, показалась крутой и бесконечной. В лицо пыхнуло жаром факелов, что горели здесь, и тяжелым застоявшимся воздухом. — Однако лучше, если все объяснит тот, кто умеет беседовать с магами.

— А вы нет?

— Мне постоянно хочется вас убить, — признался жрец с улыбкой.

Ирграм сглотнул и посмотрел на лестницу.

— И куда мы идем? — осторожно уточнил он.

— В пыточную.

Мальчишка вскочил на ноги сам, и даже устоять умудрился, нелепо взмахнув руками, словно крыльями.

— Ты! — голос его породил эхо, которое понеслось над болотами.

— Не ори, — попросил Миха. — Вдруг услышат.

— Кто? — мальчишка оглянулся, но за спиной были равнины, чуть подернутые туманом.

— Мало ли.

— Как ты смеешь? — парень вспомнил, что он барон и его пнули под зад.

— Смею.

— Ты…

— Господин! — опять взвыл старик, но шепотом. Как это у него вышло, Миха так и не понял, но главное, что получилось. — Господин, умоляю вас проявить благоразумие!

— Он ведь поклялся…

— И исполнит клятву, ибо иначе боги и сила покарают его!

Так, с силой ладно, про силу Миха уже все понял. А с богами-то что? Мир-то непростой, и боги могут оказаться вовсе даже не абстракцией.

Дикарь внутри обиделся.

Все знают, что боги живут на небе и смотрят вниз каждую ночь. А великие шаманы умеют с ними говорить. Шаманы жгут огни и приносят дары, за что боги даруют удачу в охоте.

А если не даруют?

Вот совсем не даруют?

Дикарь был непоколебим в своей вере: если удачу не даруют, то жгут шамана.

— Надо же, — Миха почесал нос. — Никогда бы не подумал, что такая опасная работа.

— Простите? — старик обернулся.

— Ничего. Все просто. Надо уйти с острова. Сюда и вправду могут вернуться. Проверить. Ночью бы не поперлись, а день — другое дело, — сложно говорить много, но Миха старается. Заодно и собственные мысли формулирует. — Он или идет, или остается.

— Но я ранен!

— Костыль сделаем. Когда найдем, из чего.

— Вы можете опереться на меня, господин!

— Или он может меня нести.

Пожалуй, Миха и вправду мог, но к чему позволять садиться себе на шею?

— Нет. Помочь — да. Нести — нет.

— Но… ты клялся!

— Клялся, — согласился Миха, мысленно дав и себе пинка. — Не пойдешь сам — помогу.

И на ноги посмотрел.

Босые, между прочим. И выглядит он наверняка знатным оборванцем. Но ничего, глядишь, приоденется со временем.

— Но… но… — аргументы у парнишки явно иссякли. А может, дошло, что спорить с человеком, который способен вытащить его из дерьма — не совсем правильно. — Куда идти-то?

— Без понятия, — честно признался Миха.

А что? Он в этих краях чужой. Откуда ему знать, куда тут люди ходят. И стоит ли вообще к этим людям соваться.

— Думаю, — старик откашлялся. — Я могу помочь. Мы явно находимся на одном из островов Медвежьей пади…

Мальчишка скривился.

А зря. Миха вот слушал.

— И привели нас коротким путем, надо полагать, давно облюбованным разбойниками. Следовательно, возвращаться этим путем нельзя. Кто знает? У вашего отца, господин, много не только союзников, но и врагов.

Это Миха и сам понял.

А мальчишка губу выпятил.

— Поэтому разумнее всего было бы двигаться на север, вдоль кромки болот.

— Тут трясина!

— Её вполне можно обойти.

Миха кивнул. Можно. Если осторожно.

— Болота скроют след. По стылой воде не пройдут ни собаки, ни големы.

А вот это интересно. И старик тоже очень интересный. Хорошо, что Миха не стал его убивать. Уже узнал больше, чем за пару прошедших недель.

— И если мы выберемся на севере, то весьма вероятно, что окажемся или на землях вашего отца, или на землях кого-то из его вассалов.

Звучало довольно-таки разумно.

— Хорошо, — процедил мальчишка сквозь зубы. — Но я все равно далеко не уйду!

— Имя, — Миха подошел и присел рядом. Показалось в какой-то момент, что парень с трудом сдерживает желание отвесить ответного пинка, но ведь сдерживает.

То ли благоразумие.

То ли рана.

— Что?

— Имя. Твое.

— С каких это пор благородный…

Тычок в здоровую ногу заставил его упасть.

— Ты… сволочь! Дикарь!

— Еще какой, — честно ответил Миха и вопрос повторил.

Звали пацаненка Джеррайя.

— Джер будешь, — решил Миха, сдирая спекшуюся корку из мха и крови. — Сиди смирно.

Послушали.

Надо же, оказывается, воспитывать детей не так и сложно. А еще от раны не воняло. Что тоже было неплохо. Кажется, жизнь потихоньку налаживалась.

Глава 24

Миара тронула тело ножкой и сморщила носик.

— Уберите, — велела она, строго глянув на начальника охраны. И тот слегка побледнел.

Сглотнул.

И уставился на Винченцо, ожидая подтверждения. Тот не стал мучить человека и кивнул, сказав:

— И вправду. Уберите. Или похороните, раз уж получилось так. Неприятно.

— Сжечь? — на всякий случай уточнил почтенный Виргорт, последние двадцать лет служивший семейству Ульграх верой и правдой. А потому прекрасно понимавший всю неоднозначность ситуации.

Старший распорядитель лежал на земле, раскинув руки. Лицо его обрело желтый оттенок, черты заострились, а на синюшных губах виднелись остатки пены.

— Не стоит, — Миара подобрала юбки. — Он не заразен.

— А что с ним?

— Сердце отказало. Или мозг. Или что-то вроде. Сами придумайте, что папе написать.

Виргорт кивнул.

Придумает. И в том, что письмо это будет на диво обстоятельным, сомневаться не стоило. Ульграх проводил начальника охраны взглядом.

— Прогуляемся? — предложила Миара, взяв Винченцо под руку. — Все равно, пока разденут, пока закопают.

— Думаешь, будут раздевать?

— Всенепременно. Не надо мешать людям удовлетворять их низменные инстинкты.

И улыбнулась мечтательно-мечтательно.

Два дня как караван пересек границу, что проходила по реке Ужа. Речушка, к слову, поразила своей невзрачностью. Мелкая и узкая, она вгрызалась в землю, уходя с каждым годом все ниже. Топкие берега поросли травами, и те поднимались высоко, почти заслоняя зеленью своей воду. Перекинутый через речушку мост охранялся парой големов, погонщики которых подремывали на солнцепеке. Дремала и охрана, и лишь писарь в потрепанных одеждах цветов баронства, выглядел менее сонным, чем прочие.

Распорядитель предоставил путевые грамоты.

Письма.

А заодно уж выпустил почтового голема, в раздутое чрево которого Миара торжественно возложила тонкий свиток. Ульграх добавил свой.

Голем улетел.

Мост остался позади. А вот теперь с распорядителем несчастье приключилось.

— Так мозг или сердце? — уточнил Ульграх, когда караван скрылся за высокими кустами. Те росли по обе стороны древней дороги, однако не смели соваться на неё. Пожалуй, лишь это обстоятельство и не позволяло кустам в полном мере стереть все следы человеческого присутствия.

— Мозг. Или скорее полное его отсутствие. Ты знаешь, что отец оставил этому идиоту Печать?

— Даже так? — новость нисколько не удивила. Не стоило надеяться, что их отправят вовсе без присмотра. — Надеюсь, Малую?

— Нам бы и её хватило.

— И он?

— Не нашел ничего лучше, чем угрожать мне, — Миара сорвала синий цветок и, растерев его в пальцах, понюхала. А потом поднесла руку к носу Винченцо. — Слышишь?

Аромат был едва ощутим.

— Это синеголовник. Чудесно… я платила за гран два золотых.

— Полезен?

— Если у тебя есть враги, то несомненно. Из него делают «Вечное молчание».

— Я думал, что это легенда.

— В последнее время я начала понимать, что многие легенды оказываются, как бы это сказать, куда более реальными, чем нам представлялось.

— Откуда рецепт?

— Алеф. Нашел в какой-то рукописи. Решил, что мне будет интересно. И мне действительно было интересно.

Она ссыпала цветы в руки Ульграха.

— Погоди, лучше в кошель, — он снял с пояса. — И чего он хотел?

Миара отвернулась и фыркнула.

— Того же, что и все. Никакой фантазии. Тише, дорогой брат, — она погладила по плечу. — Он уже мертв.

— Он…

— Пригрозил, что развернет караван. И доложит отцу о моем желании бежать, — синие цветы окрашивали пальцы Миары в бледно-голубой цвет. Она подняла руку, уставившишь на их. Такие тонкие, такие хрупкие. — О нашем желании. И нашем плане.

— А у нас есть план?

— Несомненно. Куда нам без плана.

— И каково мое в нем место?

— Это от тебя зависит, — она ссыпала очередную горсточку цветов. Легкие, воздушные, они не пролежат долго. Впрочем, вряд ли Миара позволит им пропасть. В экипаже средь сундуков с нарядами и драгоценностями, причитающимися дочери рода Ульграх, есть и невзрачный темный кофр.

А в нем пробирки.

Горелка.

Спирты и вытяжки жиров.

— Идем, — посиневшие пальцы обвили запястье. — Идем подальше.

Она не боялась быть подслушанной, скорее бояться стоило тем, кто собирался подслушать, но Ульграх снова позволил увлечь себя. Мелькнула странная мысль, что он всю жизнь свою только и позволяет, что играть собой.

Другим.

Лес стал гуще. Кусты ниже. Зато деревья поднимались до самых небес, скрывая их же от людей. И здесь, в полутьме, дышалось сыростью и тленом. Редкие тени ложились на лицо Миары, искажая черты его. Почудилось, что еще немного и Винченцо увидит её, настоящую.

— Ты знал, что у него Печать?

— Нет. Но не удивлен. Отец привык все контролировать.

— Именно. И он никогда бы не позволил нам жить свободно, — Миара отпустила руку и закружилась. — Ты посмотри… ты когда-нибудь видел такое?

— Какое?

— Живое! Настоящее! Оглянись, — она упала на мхи и сгребла опавшие листья, смяла их, поднесла к лицу, вдыхая аромат. — Я всю жизнь. Всю свою проклятую жизнь провела в Башне! И если раньше мне дозволяли хотя бы во двор выходить, то после открытия дара и это запретили.

— Ты знаешь, почему.

— Конечно. Мне об этом твердили. Небезопасно. Меня могут похитить. И использовать во вред роду. Меня могут убить. И причинить ущерб роду. Только в этом дело. В проклятом нашем роде, собственностью которого я была.

Ульграх опустился на мхи и потрогал.

Влажные.

И листья пахнут гнилью. Но странно, он понимает, о чем говорит Миара. Пусть даже его-то в башне никто не удерживал, но все равно понимает.

— Мы, и ты, и я, мы ведь ничего не значим сами по себе. Мы лишь ресурс. Ценное имущество, которое принадлежит роду. И которым важно распорядится правильно.

Она резко села.

— А я не хочу! Ладно, отец, но скоро его сменит Теон. И думаешь, он будет относиться иначе?

— Нет.

В день, когда брат станет во главе рода, Винченцо умрет. Он знал об этом, пожалуй, если не с рождения, то с лет весьма юных, когда научился понимать несказанное.

— Я думала убить и его тоже, — призналась Миара, выбирая из волос листья и иглы. — Но потом отец предложил уехать. И я решила, что это шанс. Понимаешь? Такой, которого больше не будет! В городе нам некуда было бы деваться.

— Как и вне его.

— Именно. Ты бы, пожалуй, мог.

— Нет, — Винченцо коснулся шеи. — Клятва. Ты помнишь?

— Помню, конечно, — она подняла к глазам крохотный комок, который оказался пауком. Тот резво сбежал с пальцев, выпустив тончайшую нить. — Теперь у нас есть Печать.

— Думаешь, её достаточно?

— Самой по себе её точно не хватило бы. Но тебе повезло, братец. Ты до сих пор слышишь барабаны.

— А это при чем?

— При том, что в ином случае тебя уже бы корежило. Они разрушают разум, но цепи, его сковывающие, разрушают раньше.

Сердце ухнуло.

— Ты… знала?

— Поняла. Не сразу. Алеф натолкнул на мысль. И кое-какие записи сохранились, еще с тех времен, когда город искал знаний, а не власти. Извини, я не стала их убирать. Барабаны. И не буду пока. Ты вполне справляешься, а значит, все идет неплохо.

Ульграх потрогал шею.

— А если ты ошибаешься?

— Тогда, — Миара пожала плечами. — Мне придется тебя убить.

И снова он не ощутил страха.

— Без боли, ладно? — попросил он тихо. — Ты же знаешь, я боюсь боли.

— Не ты один, — кивнула она.

— Значит, мы…

— Отправляемся к мешекам.

— У Ирграма наверняка есть вторая Печать.

— А еще у него есть малолетний сын, который серьезно болен. И отец обещал мою помощь. За верную службу.

Она наматывала локон на пальчик и вновь казалась задумчивой.

— Но дело в том, что я и сама могу помочь.

— Отец…

— Скоро уйдет. Совсем, — Миара глянула снизу вверх. — Он давно уже болен, но я снимала симптомы. А теперь, даже если он вдруг обратится к кому-нибудь, будет уже поздно.

— Ты его убила?

— Нет. Ты же знаешь, я не могу его убить. Но я вполне могу позволить ему умереть. Клятвы так несовершенны.

В темных глазах её мелькнула тень безумия. И Ульграх подумал, что в тот проклятый день барабаны услышал не он один.

— Власть Теона не столь велика, как ему хотелось бы думать. И ему определенно некоторое время будет не до нас. Он еще не готов принять власть и достаточно умен, чтобы понимать это. Теон займется союзниками и врагами в городе. И этого хватит, чтобы зацепиться. А дальше… сомневаюсь, что он захочет воевать. Это сложно, воевать с тем, кто находится на другом краю мира.

Ульграх потрогал шею.

Петля кровной клятвы ощущалась, но она словно бы была… мертва?

Или почти мертва. А вот барабаны гремели.

Миара же поднялась и, подойдя близко, заглянула в глаза:

— Ты со мной?

— Зачем я тебе?

— Затем, что ты сильнее Теона. Умнее. Осторожней. И еще ты меня любишь.

— Уверена?

— Конечно. Я ведь все помню, Вин. И ты тоже помнишь, — она ласково погладила по щеке и, когда Винченцо дернулся, сказала: — Не надо. Не такая я уж извращенка, как все думают. Это просто… просто я тоже устала быть одна. И в конце концов, ты же мой брат, правда?

Возразить было нечего.

Далеко уйти не получилось. Все-таки мальчишка оказался изрядно помят, да и рана в ноге, хотя и не гноилась, но и бодрости не прибавляла. Его хватило, чтобы выползти с острова, хромая и отчаянно матерясь, застрять в болоте. И там уже, через пару шагов, тихо осесть на тропу.

— Я… дальше не могу, — он мелко дрожал, а лицо сделалось белым, осунувшимся. — Что хочешь, но я дальше не могу!

Он всхлипнул и уставился на Миху прозрачными голубыми глазами.

— Больно?

— Не держит, — мальчишка закусил губу. — Я становлюсь, а она не держит.

И еще больно. Но в этом мальчишка не признается.

Миха вздохнул и огляделся. Вернуться на остров? И дальше-то что? Торчать там, пока не появится кто-то? И кто? И главное, с какой целью?

Нет, возвращаться нельзя.

Даже если повезет и никто не явится, из тех, кого Миха не будет рад видеть, остров этот нехороший. Вот как отошли чуток, так прямо и дышать стало легче.

— Господин, — жалобно простонал старик. — Обопритесь на меня, господин.

Мальчишка попытался встать, но со стоном опустился во мхи.

А ведь лихорадит.

Его били и крепко, хотя, надо полагать, умеючи, если он до сих пор жив. Но сами по себе ушибы малоприятны. Еще и рана. Стресс.

Миха покачал головой.

До ближайшего острова, на котором он сам провел предыдущую ночь, идти пару часов. Мальчишка точно не сможет. Бросить? Клятва же ж.

Чтоб её.

— Держись, — он подхватил паренька и закинул на плечо.

А с виду хрупкий тонкий, весу же — как в хорошем кабанчике. При мысли о кабанчике рот наполнился слюной, а в животе заурчало, напоминая, что подвиги подвигами, а обед по расписанию должен быть.

— Ничего, — проворчал Миха, поправляя мальчишку. — Дойдем.

И дошли ведь.

Нынешнее его тело оказалось весьма выносливым. Правда, не настолько, чтобы вовсе не чувствовать веса. Да еще и на болоте.

Но дошли.

И ступив на твердую землю, Миха принюхался. Нет, чужаками не пахло, как и костром. Все было, как вчера: клочок земли, в который корнями вцепились пара сосенок. Их ветви переплелись между собой, давая слабую тень. Под корнями поднималась трава. Чуть в стороне поднимался горб земли, из которого щупальцами торчали корни старого дерева. От дерева остался лишь пени и эти вот корни.

— Раздень его, — сказал Миха, сбросив парня на землю.

Тот выглядел неправильно тихим. А ощущался горячим. Да он же в отключке!

— Раздень и разотри.

— Господин, — старик выбирался на сушу на четвереньках. — Я сведущ в лекарских делах. И пусть многое отобрали, но кое-что я спрятал.

Дрожащей рукой старик вытащил откуда-то из лохмотьев стекляшку, которую с торжественным видом возложил на лоб паренька.

— Что это? — Миха оглянулся.

А Ица где?

Нет, вон, выбрался на сушу, отряхнулся, руками с одежды грязь попытался оттереть. Это зря. По болотам еще идти и идти.

— Это «Сердце Таи», — с гордым видом произнес старик, сложив руки на груди. А кто одежду мокрую с мальчишки снимать будет? — Оно дает телу силы, позволяя исцелить себя.

— Понятно, — Миха обошел парня по дуге. Кто эти магические штучки знает? — А вчера почему не исцелил?

Вряд ли из желания посмотреть, как Миха выкручиваться станет.

— К сожалению, тонкие вещи весьма чувствительны к остаточным проявлениям силы. Остров же принял на себя удар сотворенного пламени.

И снова руки сцепил.

Губы поджал. На парня уставился. А ведь не нравится ему Джер, пусть старик и величает его господином. Величать-то величает, а смотрит этак, с раздражением, которое бы скрыть, но он слишком устал.

— О пламени, — Миха почувствовал, как в штаны его вцепились.

Ица? Он потрепал мальчишку по темным волосам.

— Ты уцелел.

Старик поклонился.

— Почему?

— Так уж вышло, что в годы иные мы с отцом сего отрока были весьма близки, — он потер переносицу. — Матушка моя была удостоена великой чести. Её взяли в дом и определили в кормилицы тогда еще юному барону. А владетельный де Варрен был столь милостив, что разрешил и меня оставить.

И снова замолчал.

— Мы росли вместе. И вместе учились. Вместе оставили дом, ибо барон был третьим сыном, а стало быть, Богами был определен ему путь меча и славы.

Красиво говорит. И чуется, что правду.

— Многое мы повидали, и славу удалось стяжать. Но с нею и многие беды. Однако же в один из походов, память о которых греет мою душу, нам случилось побывать в месте, которое иначе, чем проклятым, я не назову.

Мальчишка на земле открыл глаза.

Пустые.

И закрыл.

Он дернулся было, но старик, опустившись на корточки, удержал его голову.

— Мы взяли в том месте хорошую добычу, однако вместе с тем многих оставили на пути, что туда, что обратно. И смерти эти были столь ужасны, что мой друг и господин решил сберечь меня. Он лично врезал в мое тело Слезу неба из числа взятых в том храме.

Он осекся, понимая, что сболтнул лишнего и уставился на Миху. Миха пожал плечами. Храм? Пусть себе. Шаманам вот храмы вовсе не нужны.

— Это была чистая Слеза, полная первозданной силы. Она многажды спасала меня. И барона.

— Но не мальчишку.

— У барона девять сыновей.

То есть, если один вдруг домой не вернется, папочка сильно не расстроится. С другой стороны, мага он ведь послал. И выкуп.

— Будьте любезны, возьмите его за ноги, — попросил старик, и Миха подчинился. Дрожь, сотрясавшая мальчишку, усилилась, перерождаясь в конвульсии.

— На самом деле барон не жесток. И любит своих детей. Но в тот день, когда вернулись мы в Паллес, нас ждало письмо. Случилась беда. Мор прошел по землям баронства, забрав многих людей. И он был столь велик, что даже маги не сразу сумели справиться с ним. Ушли и отец, и старшие братья, мать, сестры. А еще многие вассалы и просто люди. Богатый некогда край превратился в пустыню. Барону многое пришлось сделать, дабы вернуть жизнь на эти земли.

И военная добыча пошла на восстановление сельского хозяйства.

Что ж, вполне себе вариант.

— Он не помрет? — уточнил Миха, когда изо рта мальчишки пошла пена. Старик ловко перевернул голову на бок.

— Благороднорожденный Джеррайя является признанным наследником. И единственным сыном первой жены моего господина, — пену он смахнул ладонью. — Она же, будучи дочерью рода весьма славного и богатого…

За что, вероятно, и была выбрана. А то сельское хозяйство, оно такое, не одну добычу сожрать способно.

— Весьма надеется, что именно Джеррайя унаследует фьеф.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Затем, что, несмотря на прожитые годы, я еще не утратил самого желания жить. И весьма хотел бы вернуться домой. И мне кажется, что с вашей помощью у меня получится. Не только у меня.

— Тебе он не нравится, — счел нужным упомянуть Миха.

Мальчишку опять вывернуло, но не пеной, а желудочным соком и желчью. Запах был характерный.

— К сожалению, брагороднорожденная госпожа Бригитта чересчур уж долго внушала сыну мысли о его избранности. Господин Джеррайя силен и ловок, однако ума ему не достает.

— Выпорю, — просипел упомянутый господин Джеррайя.

— Сначала доживи, — старик разжал руки и забрал стекляшку, которая помутнела. — Твое тело избавилось от заразы, что вызывало лихорадку. Однако для этого потребовались силы.

— Матушка… запорет!

Пацаненок попытался встать, но легкий — сугубо в педагогических целях — подзатыльник опрокинул его на траву.

— И тебя, — просипел он, закрывая глаза.

Но вот бледность ушла и жара Миха не ощущал. Стало быть, жить будет.

— Все-таки раздень его, — велел он старику. — И сам тоже. Сейчас день. Тепло.

А мокрая одежда это самое тепло из тела вытягивает.

— Господин?

— Еда понадобится. Отойду. Вернусь. Костер, — Миха задумался. Костер нужен. И чтобы согреться, и чтобы эту самую еду приготовить. Что-то сомнительно, что они согласятся жрать сырое мясо. Нет, через пару дней-то согласятся. Голод, он такой. Но лучше до такого не доводить.

— Я сумею разложить костер, который не увидят, — старик потер руки. — Идите, господин. Я пригляжу за порядком.

Глава 25

В пыточной пахло железом и болью. Едким потом. Кровью. Дерьмом. Запахи эти прочно въелись в камень, но, казалось, ничуть не беспокоили Верховного. Устроившись в кресле, он спокойно разглядывал человека, растянутого на дыбе.

— Доброго дня, — почти нормальным голосом произнес Ирграм.

Верховный за прошедшие дни слегка похудел, но вместе с тем из облика его исчезла некая обреченность, заставлявшая думать, что осталось этому человеку не так и много.

— Доброго дня, господин маг, — Верховный улыбнулся и даже поднялся.

И одежда другая.

Теплая. Вон, и плащ, мехом подбитый, набросил. А то и вправду, зябковато здесь, несмотря на очаг и жаровни, на которых наливался белым цветом инструмент.

— Мне показалось, что вам будет интересно услышать. А заодно, помнится, вы говорили, что ваши методы дознания отличны от наших. Что они более совершенны.

Ирграм поклонился снова, давя облегченный выдох.

Дознание.

Конечно.

И его просят помочь. Дышать как-то легче стало.

— Я с радостью продемонстрирую все, что знаю, — он облизал пересохшие губы. — Но мне понадобится мой инструмент. Если будет кого послать, я напишу записку.

Верховный кивнул.

А человек, что до того висел спокойно, так, как живые не висят, задергался и заорал.

— Я рассказал все! Я…

— Заткни его пока, — Верховный поморщился.

Ирграм же с трудом остался на месте, когда мимо метнулась тень. Палач? Поговаривали, что дикари умели разделать человека на части так, что он долго еще оставался живым.

С другой стороны, разве не то же происходит в лаборатории?

Мысль была неправильной. И Ирграм затолкал её подальше.

— Кто это?

— Это? Это отец той безумной девушки, которая принесла проклятье. Он утверждает, что не учил этому дочь. Что он лишь надеялся, что Император обратит свой взор на неё.

— Вы верите?

— Не знаю. На дыбе сложно лгать. Если палач умел. Мой говорит, что он не лжет.

— И вы хотите проверить?

Верховный склонил голову.

Ждать пришлось недолго. Через четверть часа — чудовищно длинную четверть часа — принесли кофр с инструментом. Смешать зелье забвения недолго.

Пара капель лотосового молочка. Вытяжка из молок черной рыбы. Печень енота. Настой белокоренника. И драгоценная краска из морских раковин, которая размешивается туго, словно нехотя.

— Снимите его, — попросил Ирграм. — Посадите куда-нибудь или положите. На ровную поверхность, чтобы он не испытывал неудобства. Настолько, насколько это возможно.

Как ни странно, но подчинились.

В пыточной появился стол, судя по виду, весьма старый и часто используемый. Человека разместили на нем, прихватив руки ремнями.

— И кожа. Нужна чистая кожа.

Ведро воды и пара тряпок. А ведь он не так и пострадал. Кости пока целые. Суставы при должном лечении восстановятся. На коже пара порезов, эти и вовсе затянутся, стоит дать телу покой.

Ирграм отмечал их механически, пока наносил рисунок.

Две линии на лбу.

Переносица.

Веки.

— Закрой глаза, — сказал он человеку, который все никак не желал улечься. — Если краска попадет на них, ты ослепнешь.

Пленный подчинился.

Руны писались ровно, выходили аккуратными, как никогда прежде.

Теперь курильница.

И колпак, чтобы дым выходил лишь через узкое отверстие. Железный рожок, который Ирграм попытался вставить в рот, но пленник стиснул зубы.

— Выбьют, — пообещал Верховный.

— Не стоит. Еще пара минут и он подчиниться.

Человек захрипел и вяло дернулся. Но весьма скоро он затих, взгляд его сделался туманен, а губы приоткрылись. Из груди вырывалось тяжелое дыхание. И, когда Ирграм поднес рожок, человек жадно вдохнул дым.

Еще раз.

И хватит для начала.

Ирграм отставил курильницу и помахал руками, разминая.

— Это простейшее заклятье, — объяснил он Верховному, что наблюдал за происходящим с немалым интересом. — Оно туманит разум и человек перестает осознавать, что с ним, где он находится и с кем беседует. Толика силы подтолкнет его к пониманию, что он говорит с кем-то, кому доверяет безоговорочно. А потому спрашивайте, но осторожно. Если он начнет беспокоиться, действие заклятья ослабеет.

— Спрашивать?

— Я не знаю, о чем вы желаете узнать. А потому буду лишь следить, чтобы заклятье не слетело. К сожалению, разум весьма скоро привыкает к подобному и учится защищаться от вторжения. Потому попытка будет одна.

— И только?

— Есть иные способы, но они, как правило, в той или иной степени влияют на личность. И использовав их, вы уничтожите этого человека.

— Понятно.

Верховный поднялся и подошел к столу. Он склонился над ним и спросил ласково так:

— Ты видишь меня?

— Д-да, — просипел человек.

Ирграм протянул флягу.

— Люди испытывают доверие к тем, из чьих рук принимают воду или питье.

— Хочешь пить?

— Очень, — человек облизал губы. — Я… я так устал!

— Все скоро закончится, друг мой, — Верховный бережно поднял голову и помог напиться. — Сейчас мы поговорим и все закончится.

— Мне было больно.

— Мне жаль.

— Но я не рассказал им.

— Ты молодец, — Верховный бросил взгляд на Ирграма и тот кивнул. Сам же он взял пленника за руку и осторожно сжал запястье. Нащупав артерию, Ирграм сосредоточился на голосе сердца.

То билось ровно, спокойно.

— Они не узнают!

— Естественно, никто не узнает. Ты ведь не сломался, верно?

— Нет.

— О чем они спрашивали?

— О том, откуда она взяла проклятье.

— И что ты ответил?

— Что не знаю! Я ведь и вправду не знаю, — он захихикал и едва не захлебнулся водой, которая пошла из горла. Верховный бережно вытер губы и сказал:

— Что они думают? Зачем она сделала это?

— Они… — пульс дрогнул и Ирграм поспешно поднес дым к губам. Вдох. Выдох и снова туманный взгляд. — Они думают… они думают…

— Не важно, друг мой, — Верховный наклонился к самому лицу. — Это все не имеет значения, верно?

— Д-да.

— А что имеет значение?

— Чистая кровь.

— Ради чего все затевалось?

— Ради возрождения, — на губах пленника расплылась счастливая улыбка. — Ибо было предсказано, что в час, когда великая Империя подойдет к краю, когда незыблемое рассыплется, а законы будут попраны, небо вновь вспыхнет, исторгая каменные слезы. И лишь чистая кровь спасет землю.

— Именно, — на лице Верховного не дрогнул ни один мускул. — Ты все сделал правильно.

— Спасибо, Учитель.

— И что ты готов сделать еще?

— Все, что угодно!

Пульс опять засбоил. Зелье явно теряло силу и куда быстрее, чем Ирграм рассчитывал.

— Это слова, — строго произнес Верховный. — Докажи.

— Как?

— Что ты уже сделал?

— Я отдал вам дочь! Я внушил ей, что она несет заклятье, которое привяжет полукровку к ней, а заодно и поможет сердцу Императора воспылать любовью, — пленный говорил быстро и спешно. — Я отдал свое золото, земли и сыновей, чтобы возродили они истинную кровь мешеков. Я связался с проклятыми, ибо такова была ваша воля. Я…

Он вдруг захрипел, выгнувшись дугой, и сердце едва не оборвалось.

— В сторону, — крикнул Ирграм, и Верховный — умный он все-таки человек — отступил. Маг же склонился над пленником, глаза которого стремительно заплывали кровью. В этих глазах читался искренний ужас. — Смотри на меня…

Ирграм быстро сунул в рот человека стеклянный шарик и с силой надавил на нижнюю челюсть. Стекло хрустнула, и человек взвыл. Он дернулся было.

— Ты не умрешь, — строго сказал Ирграм. — Я запрещаю. Слушай меня. Я твой хозяин.

Из глаз покатились слезы, смешанные с кровью.

— Повтори.

— Ты мой хозяин.

— Чудесно. Спрашивайте. Теперь спрашивайте спокойно, — Ирграм отошел. Руки слегка подрагивали. На вопросительный взгляд Верховного он ответил. — Это «Проклятье подчинения». Сложная магия, которая сковывает разум.

Он вздохнул.

— Прошу прощения, но его разум уже, похоже, подвергался воздействию, схожему с тем, которое применил я. А заодно уж ему внушили мысль, что проще умереть, нежели рассказать то, что ему известно. Он и решил умереть.

— Желанием?

— Если работал хороший менталист, то это несложно. Нам повезло.

— В чем?

— Или менталист был не так хорош, или он все-таки не хотел умирать.

— Или и то, и другое, — Верховный кивнул.

— Возможно, что и так. Главное, он ныне готов исполнить мою волю. И рассказать все, что ему ведомо.

— Но?

— Он проживет неделю или две, не более того. Еще несколько дней, и сознание его начнет распадаться. Он забудет себя. Семью. Потом речь, постепенно превращаясь в животное. И остановить процесс будет не в моих силах. Но пока — он исполнит все, что я скажу.

Ирграм вытер пот со лба и произнес:

— Я не совсем понял, что он говорил, но мне показалось, вам важно будет узнать все.

Верховный коснулся тонкими пальцами губ.

— Что ж, маг, ты и вправду оказался полезен. И весьма умен. Но… нужно ли тебе и дальше оставаться здесь?

Ирграм подумал и ответил:

— Я бы предпочел не мучить свой разум грузом чужих тайн.

— Весьма умен, — повторил Верховный.

Михе повезло добыть пару толстых старых гадюк, что разомлели на солнце и утратили бдительность, а еще наткнуться на гнездо. Нести яйца было не в чем, поэтому Миха после недолгого раздумья сожрал их сам, решив, что с его подопечных и змеиного мяса хватит. Яйца похрустывали на зубах, и часть Михи почти уже бессознательно сдерживала тошноту.

Пообвыкся он к жизни на болотах.

Как бы то ни было, вернулся он к островку весьма довольным собой и почти — жизнью.

Старик не обманул. В ямке, выкопанной меж корней старой сосны, теплился огонек. Костер был махоньким, но жарким.

— Вижу, охота была удачной, — старик потер руки.

Облаченный в одну лишь набедренную повязку, он выглядел донельзя крепким, жилистым. Кожа его хранила следы многих шрамов, намекавших, что жизнь старик вел весьма бурную.

— Я это есть не буду! — Джер содрогнулся и отвернулся, но желудок его издал громкое урчание, показывая, что у него есть свое мнение относительно ужина.

— О, поверьте, змеиное мясо имеет весьма изысканный вкус. И у мешеков вовсе считается деликатесом. Позволите?

Миха молча вручил змей.

И сглотнул.

Одно дело есть сырое мясо, закусывая для разнообразия листьями и молодой хвоей, и совсем другое — жареное. Господи, да он жареного мяса не ел уже целую вечность.

— Чудесно, что вы не стали избавляться от голов.

Миха промолчал.

— Змеиный яд весьма полезен при ушибах. Он помогает разогнать кровь.

Старик протянул руку и Миха вновь же молча вручил ножик. Отвернулся. Почему-то смотреть, как кто-то разделывает несчастных гадюк, было неприятно. Поэтому он уставился на мальчишку. Следовало признать, что выглядел тот куда как лучше, чем прежде.

Все еще бледный. И тощий. Ребра вон торчат, и кожа на спине натянулась, обрисовывая каждый позвонок. На левом плече татуировка в виде какой-то птицы, то ли орла, то ли грифа, то ли еще кого, когтистого и с клювом. Под ней — вязь букв, но прочесть написанное не вышло.

Часть татуировки в виде ленты сползала на предплечье, дважды обвивая руку.

— Рана как?

— Иди ты, — пацаненок набычился, но дергаться, когда Миха перехватил ногу за щиколотку, не стал. — Я скажу папе, и тебя повесят.

— А деньги? — поинтересовался Миха во поддержание беседы.

— Заплатят. А потом повесят!

— Тогда зачем мне вести тебя домой?

— Ты слово дал!

— И ты тоже.

— Я барон!

— Пока нет, — заметил старик, насаживая кусочки мяса на палочки. Мяса получилось не так, чтобы много.

— Но стану им!

— Возможно.

Повязка отошла легко. Миха склонился, принюхиваясь к ране, но гнилью от неё не тянуло, да и выглядела она так, словно бы уже начала рубцеваться.

Хорошо.

Но завтра выйти все одно не получится. Пара дней придется провести здесь, пока рана более-менее не затянется, да и шкура мальчишки пестрела гематомами разной степени разложения. Определенно, не ходок. А нести его баронство на себе у Михи желания не было.

Он огляделся.

А где Ица? На полянке у костра мальчишки не было. И запаха его тоже не ощущалось. Дикарь заворчал.

— Где ребенок? — поинтересовался Миха, озираясь.

Не мог же он и вправду уйти.

— Простите, господин? — старик ловко проворачивал прутики. Мясо начало подрумяниваться, и тонкий нюх Михи уловил характерный аромат.

— Ребенок. Второй.

— Я не ребенок! — не преминул заметить Джеррайя, подтягивая к себе ногу. На рану он смотрел со странной смесью ужаса и брезгливости.

— А… полагаю, он решил сбежать.

— Отродье.

Легкая затрещина заставила баронета заткнуться.

— Но не стоит волноваться. Ошейник не даст ему покинуть хозяина. Весьма скоро он вернется.

— А если нет?

Старик пожал плечами.

— Или вернется, — баронет на всякий случай втянул голову в плечи. — Или сдохнет. Ну и хрен с ним!

— Вы снова не правы, господин, — старик вновь повернул палочки. — Если вспомните, то это создание обошлось вашему благородному отцу в сорок пять золотых медведей.

Он покачал голову, будто удивляясь непомерной цене.

— И утрата этих денег весьма огорчит господина барона.

На барона Михе было начхать.

А вот дикарь вновь очнулся. Детеныши не должны отходить от стаи.

Не должны.

Факт.

Но конкретно этот детеныш отошел. И что теперь делать? Не бросать же ребенка. Миха посмотрел на небо. То уже подернулось характерной синевой, стало быть, еще немного и стемнеет.

Вокруг болота.

И куда, спрашивается, он полез?

— Найду и выпорю, — проворчал Миха.

— Всенепременно, — старик согласился с немалою охотой. — Рабов следует воспитывать правильно, иначе они набирают в головы дурного. И беда может случится.

— Еще какая, — щека Михи дернулась.

И он отступил. Так проще. Нехорошо убивать людей, которых только что спас, даже если очень хочется.

Глава 26

След мальчишки Миха взял недалеко от лагеря. Дикарь склонился к земле и, втянув пряную смесь запахов, четко выделил один, нужный. Глаза сами отметили незначительные, казалось бы, детали.

Сломанная ветка.

Мхи продавленные. Сорванный и оброненный лист. Слабый отпечаток ноги на влажной земле. И совсем уж длинная полоса, протянувшаяся с берега к болоту. Как будто кто-то съехал.

— Ица, — Миха позвал в полголоса. Чуялось, что мальчишка где-то рядом, но запах болота был резким, перекрывающим прочие. — Ица, это я. Выходи.

Тишина.

И сумерки. Самое поганое время. Даже и ночью видно лучше, чем в этой сизой взвеси.

А если мальчишка на болото сунулся? Болота коварны. Один неверный шаг и искать будут уже археологи, но потом, лет этак через триста-четыреста.

— Ица, — Миха осторожно спустился. В этом месте берег поднимался. Когда-то здесь росло дерево, старое и массивное, может, сосна, может, и дуб. Главное, что от него остался белесый огрызок ствола, изрядно источенный, и корона корней, вывернутая ветром. Прямо под корнями в естественной пещере, возникшей под крышей их, и начиналось болото.

— Ица, — сказал Миха с упреком, когда услышал тихий шелест. — Выходи. Я не враг.

Мальчишка был тут, теперь Миха нисколько в этом не сомневался.

И не в запахе дело, скорее в том странном ощущении близости, которое возникло у Михи. И он осторожно шагнул в темноту пещеры.

— Не обижу.

Тень метнулась навстречу и, вцепившись в грязные штаны, вскарабкалась, обвила шею Михи ручонками. В неё же ткнулось горячее мокрое лицо.

— Ты что, плакал? — Миха осторожно подхватил тщедушное тельце.

Все-таки не зря он детей не любил.

Привяжется такой, и что с ним делать?

— Дик, — мальчишка поспешно вытер лицо. — Злые. Вот.

Он ткнул пальцем в шею.

Точно. Ошейник. У Михи был такой же. Раньше. А потом Миха его снял. Помнится, изрядно пришлось повозиться. Миха подергал кожаную полосу, но трогать не рискнул. Если ошейник заставляет мальчишку вернуться к хозяину, то, как знать, чем обернется несанкционированный взлом. Надо будет старика расспросить. А потом уже найти способ избавить мальчонку от этого украшения.

— Не бойся, — Миха подсадил мальчонку на плечи и не поморщился, когда грязные ручонки вцепились в Михины космы.

А интересно, сорок пять золотых монет за такое вот — это же не нормально? Или нормально? Логически если, то дети должны стоит дешевле взрослых. Тогда сколько стоят взрослые? И не продешевил ли Миха с контрактом?

С другой стороны, старик упомянул, что мальчишка — приобретение дорогое, стало быть, дело в нем. Что в нем особенного?

— О, вижу, вы нашли его, — старик снял прутик с мясом и протянул Михе. — Прошу вас. Конечно, несколько не хватает специй или хотя бы соли, однако в нашем положении выбирать не приходится.

Миха молча сунул прутик с мясом детенышу.

И дикарь вновь одобрил.

Детеныши должны хорошо кушать и тогда вырастут сильными охотниками. Они добудут много мяса и никто в племени не узнает голода.

— О, не стоило, я для него потроха оставил. Этого хватит, — старик уже облачился в штаны, которые подвязал кожаной веревкой.

— Пусть. Ест.

Миха снял детеныша и задвинул за спину, точнее Ица сам спрятался.

— Совершенно дикий. Воспитывать и воспитывать, — старик вздохнул. — Ума не приложу, зачем он барону понадобился.

— Для меня, — подал голос Джер, обнюхивая палочку. Брезгливость в нем боролась с голодом и явно проигрывала. — Отец сказал, что эта тварь поможет пробудить во мне силу.

Он осторожно вцепился в мясо.

Сглотнул.

— Соли нет.

— И не будет, — заверил Миха, пробуя мясо. Что сказать, дикарь не был столь придирчивым, поэтому отсутствие соли и вообще каких бы то ни было приправ ему не мешало наслаждаться тонким вкусом гадючьего мяса.

И Миху даже не мутило.

Ели молча. Некоторое время. Старик медленно и тщательно пережевывал каждый кусок, а вот Джер, позабыв про капризы, заглатывал мясо кусками. Словно боялся, что оно закончится.

Ица держался за спиной Михи.

Сопел.

— Рассказывайте, — велел Миха, почувствовав, что голод отступает.

Спорить не стали.

Джер зевнул и не стал отмахиваться, когда старик протянул ему сморщенный корешок.

— Засунь за щеку и медленно рассасывай. Русалий корень, — пояснил он. — Придаст сил и отгонит лихорадку. Что же касается истории нашей, то, боюсь, моя роль в ней невелика. Мне было велено препроводить господина Джеррайю в город и проследить, дабы сделка, им совершенная, была оформлена по правилам.

Миха перевел взгляд на мальчишку, который едва не подавился корнем. Он поспешно вытер рот рукой и заговорил.

— Наш маг, который… которого…

— Больше нет?

— Точно. Он сказал, что у меня имеются задатки. Что дар. Слабый, но есть. И что нужно его раскрыть. Сперва сам пробовал. Но не выходило. Я старался.

— Теперь понятно, — старик склонил голову.

— Да что тебе может быть понятно!

— До недавнего времени господин барон был одинаков ко всем своим сыновьям. И ходили упорные слухи, что его благосклонность к Дагомару выше, нежели к вам. Но это лишь слухи.

— Ублюдок!

— Законность рождения вашего брата не вызывает сомнений. Да и ваш отец признал его.

Мальчишка глянул исподлобья.

— Мама сказала, что он поклялся оставить фьеф мне! Когда женился на ней!

— Все верно, — старик сел, растопырив колени, и положил на них руки. — Однако вашему отцу принадлежат весьма обширные земли, из которых можно выделить наследуемый малый фьеф.

Джеррайя засопел.

— Почему?!

— К сожалению, мысли господина барона мне неведомы, — старик пошевелил губой. — Полагаю дело в вас, господин. И в вашем брате. В братьях. Никто из них в полной мере не унаследовал ни силы, ни умения барона, ни его стремления стать хорошим властителем.

— Это как?

— Так, как вам говорили наставники. Заботиться о фьефе и людях, что проживают на нем. Быть защитником и опорой. Судьей и вершителем закона.

Мальчишка скривился.

— Ваш брат проявил куда большее старание в постижении наук, тогда как вы, несомненно, превосходите его в силе.

— Он засранец.

— Возможно, — не стал спорить старик. — А вы весьма самолюбивы и склонны к пустым развлечениям. Вашего отца огорчало и ваше поведение, и компания, которую вы собрали. Равно как и ваше стремление проводить время праздно.

— Я, между прочим, баронет! Мне положено!

— Вам положено знать, сколько зерна в ваших хранилищах, сколько коней на конюшнях, сколько железа свозится в кузницу, и сколько доспеха создается из него. Сколько налогов собирают с земель в том или ином виде, и какую часть их надлежит передать Совету. И это лишь малая часть из того, что вам положено, — голос старика был сух и строг.

Мда, а казалось бы, родился баронетом — живи и радуйся.

— Ваше умение стрелять зайцев никак не поможет сохранить фьеф.

Сопение усилилось.

— Однако если у вас имеется дар, это многое меняет.

— Ты и моего брата не любишь, — заметил Джеррайя.

— Это не имеет значения.

— Не скажи. Отец тебя слушает. И не даром отправил со мной. Он… он хотел посмотреть, как я справлюсь?

Старик склонил голову.

— А я все испортил! — мальчишка часто заморгал и отвернулся.

— Вы живы. Вы приобрели ту вещь, за которой вас отправили. И сохранили её в целости.

Вещь заворчала.

— Дальше, — Миха дотянулся до Ицы и подгреб поближе. Так всяко спокойнее. А то еще вздумает сбежать, лови его снова по всему острову.

— Дальше. Ну, мы собрались. Поехали.

— Далеко?

Джеррайя мотнул головой.

— Три дня.

Ну да, почитай рядом по местным меркам.

— Поехали и что? — Миха поймал себя на мысли, что говорить стало проще. И язык как-то за зубы не цепляется, и в целом мысли формулируются куда легче.

— Ну… поехали. И приехали.

Логично, однако.

— Нашли постоялый двор. И человека, с которым велено встретиться. Маг наш, стало быть, поглядел, что это отродье — то самое, которое надобно.

Миха покачал головой.

— Ну и печать с ошейника, стало быть, перевел.

Джеррайя шмыгнул носом.

— Потом… я еще на рынке был. Вот. Купил матушке подарок. Платок. И бусы еще. Красивые. И амулет, чтоб зубы не болели. А то у нее болели, а наш маг говорит, что сделать ничего нельзя.

— И где? — поинтересовался Миха.

— Отобрали, — парень поник. — А потом все сгорело.

Ица тихонько вздохнул и прижался к Михе.

— Дальше-то что.

— Ну… мы день постояли. Этот вот тоже ходил куда-то, — Джеррайя ткнул веткой в сторону старика.

— У меня были свои поручения от господина барона, — сказал тот, обиженно поджав губы. — Я договаривался о поставках пшеницы, и еще кое о чем. И если господин вспомнит, я несколько раз предлагал ему отправиться со мной, дабы принять участие в делах фьефа. Однако господин сказал, что безмерно утомился и предпочел делу отдых.

Мальчишка отвернулся. Сказать было нечего.

— Как попались?

— Увы, буду прав сказав, что ничто не предвещало беды. Мы покинули Борграф на рассвете с тем, дабы к вечеру добраться до реки, где можно было бы устроить стоянку. Места известные, а потому никто не ожидал беды. И потому-то Неуф, которого поставили старшим над стражей, проявил изрядное легкомыслие, — ветка в руках старика треснула. — Мы уснули. А проснувшись, увидели, что лагерь захвачен.

— Они их убили. Всех, — Джеррайя облизал губы и попросил. — Пить. Я пить хочу!

— Если до берега дойдешь.

Он молча поднялся, пусть и стараясь не опираться на ногу. Сделал шаг. И Миха тоже встал. Одно дело градус гордости слегка понизить, и совсем другое — раненого мучить.

— Держись, — он перекинул руку парня за шею. — Вода болотная.

— Сойдет. Уже пробовал. Другой ведь нету?

— Нету.

Шли медленно. Ица держался рядом, хотя и в стороне. Похоже, к хозяевам он не испытывал особой любви.

У берега мальчишка встал на карачки и подполз ко мхам. Он выдрал клок сфагнума и сдавил в руке. Вода местная имела кисловатый привкус, неприятный запах, но Миха пока не отравился. С другой стороны — это он. С третьей, иного источника рядом действительно не наблюдалось. Да и болото по виду было, может, и не сформировавшимся до конца, но и не сказать, чтобы молодым. Глядишь, как-нибудь да перебьется.

— Я тут посижу. Ладно?

Джеррайя отполз от края.

— Сиди.

— Их убили. Я слышал. А встать не мог. Крики. И еще запах такой, мерзкий. Когда свиней режут. Ненавижу, когда их режут, хотя он заставлял смотреть. Барон должен знать. Барон должен уметь. Барон… — он вытер лицо ладонью. — Почему его не убили? И меня? Меня ладно, отец заплатил бы. Это… отродье.

Ица опять заворчал.

— Просто недосуг было, да и сперва он держался в стороне, а потом уже за шкирку схватили и со мной, значит. А его не убили.

Это и вправду выглядело подозрительно.

— А маг? — уточнил Миха.

— Его не было. Он в городе остался. Я тоже хотел. Маг ждал, чтобы привезли какие-то зелья. Или коренья. Или еще что-то. Я не вникал. Главное, там день-другой надо было погодить. А Тихван начал ныть, что срочно домой, что отец заждался и все такое, что маг сам приедет, никуда не денется. Вот и…

Джеррайя вздохнул.

— Ты ему не веришь?

— Нет.

— Его тоже хотели убить.

— Не убили. Он… он бы перележал. И встал. И вернулся бы. Сказал бы отцу, что такое вон случилось. Покаялся бы. Отец простил бы. Может, выпороть бы велел или еще чего, но простил бы. Он всегда ему все прощает.

Миха сел рядом.

Он ни хрена не понимал в педагогике и вообще детей опасался, но почему-то показалось, что конкретно этот детеныш сейчас жалуется.

— И он хочет, чтобы фьефом владел мой брат.

— Почему?

— Он его слушает. Как отец. И будет слушать, ну, когда отца не станет.

— А его не станет?

— Не знаю. Когда-нибудь точно, — мальчишка вытер нос. — Если бы я стал магом, я бы… я бы точно был главным! И никто не посмел бы бросить мне вызов! Магов не вызывают!

Ну да, их тихо отстреливают из кустов. Это как-то разумнее.

Но сказанное и вправду несколько напрягало.

— Убей его, а? — попросил Джеррайя, уставившись на Миху с надеждой.

— Тебе надо, — строго ответил Миха. — Ты и убивай.

Глава 27

На третий день пути показался городок, столь же убогий, как и все, попадавшиеся до того поселения. Впрочем, от них он и отличался разве что размерами да невысокою кривоватой стеной, перед которой протянулось русло рва. Ров почти пересох, местами и вовсе был засыпан, а на стене обжился дикий плющ.

Но Миару он восхитил.

Она потребовала остановиться и долго смотрела, чтобы потом, уже в экипаже, вытащить альбом. Рисовала Миара сосредоточенно, даже хмурилась, видать, что-то да не выходило.

— Возможно, тебе будет удобнее на постоялом дворе? — заметил Винченцо, морщась. В ров, видать, сливали сточные воды, оттого и запах над ним поднимался весьма характерный.

— Что? А, да, ты прав. Знаешь, столько всего удивительного!

— Миара, — он вздохнул, не зная, как начать разговор.

Ей не понравится. Абсолютно точно то, что собирался сказать Винченцо, ей не понравится.

— Говори уже, — она почесала графитовой палочкой нос и тут же вытерла.

— Тебе лучше будет не покидать этот двор.

— Почему?

Потому что этот город не внушал ни малейшего доверия.

— Ты молода. И красива.

— И?

— И знаешь, сколько стоит молодая красивая девушка?

— Дорого, наверное, — она качнула ножкой. — Полагаешь, будут сложности?

— Возможны. И не стоит рассчитывать на дар. На любой дар найдется свое холодное железо.

— Это сказка.

— Не ты ли говорила, что далеко не все сказки выдумка?

— Я говорила не так, — она надула губки. — Вообще-то я хотела прогуляться. Возможно, если взять охрану… или с тобой?

Винченцо склонил голову.

— Отсюда нужно будет отправить нарочного. Барон оскорбится, если мы просто проедем.

Миара сморщила носик.

— Не стоит. Никогда не знаешь, какие знакомства пригодятся.

Она вздохнула.

— Хорошо.

— К тому же, полагаю, нас пригласят в замок. А в замках ты тоже не бывала.

— Они красивые?

— Понятия не имею. Я сам не бывал.

— Тем лучше, — она растянулась на подушках и дернула за ленту. — Не беспокойся. Я буду вести себя благоразумно.

Винченцо выдохнул.

Зря он. Миара и вправду весьма осмотрительна.

Меж тем город встретил гомоном и затором в воротах. Кричали люди и ослы, гремело железо. Кто-то требовал пропустить, кто-то плакал. Блеяли овцы, ржали лошади. Пахло навозом и гнилью. Причем, когда ворота-таки удалось минуть — пошлину содрали немалую — запах лишь усилился.

— Господин, — экипаж остановился и в дверь постучали. — Господин, дальше не пройдем, больно улочки узкие.

И вправду. Узкие. Тесные. Будто прогрызенные в камне. И дома, стоящие друг к другу столь близко, что, казалось, еще немного и они сомкнуться слепыми окнами.

— Мы отправили мальчишек в гостиницу местную, — начальник охраны махнул куда-то вглубь этого переплетения улиц. — Госпоже принесут паланкин. Вещи тоже доставят, которые нужно. А мы уже отгоним экипаж за город, тут есть ярмарка.

— Охрана?

— Большую часть оставлю с вами и госпожой, но и за экипажем пусть приглядят.

Он помялся.

— Что?

— Дальше дорога станет хуже. А как за земли Варренов выйдем, так и вовсе дрянь. Экипаж не пройдет, господин.

— И что делать?

— Сколько сможем, поедем, а там только верхами. Или портшез.

Только с ним движение замедлится.

— Верхами. То есть верхом, — решил Винченцо. — Подбери лошадей, которые получше.

В конце концов, пусть Миара и не покидала башню, но верхом она ездить умела. Да и чувствовалось, что ей подобный вариант придется по душе.

Таверна расположилась на главной площади и вид имела почти приличный. Даже пахло здесь иначе, чем в городе. И Миара, отняв от лица платок, с интересом огляделась.

Винченцо тоже посмотрел, пытаясь сообразить, насколько вообще здесь безопасно.

Большой зал.

Очаг, в котором тлели уголья. Над очагом — шампура с поросятами, курами и перепелами. Чумазый мальчишка сноровисто поворачивает их, не позволяя обгорать. За мальчишкой и шампурами приглядывает снулая девица, которая держит ведерко с чем-то желтым. В руках девицы кисть, которая то и дело окунается в ведро, чтобы скользнуть затем по гладким поросячьим бокам.

Пахнет мясом. И еще хлебом.

Людей немного. И с виду публика скорее приличная, чистая. Но все одно неспокойно. Их с Миарой появление было встречено молчанием, в котором Винченцо чудилась настороженность.

И опасность.

— Здесь довольно мило, — сказала Миара громко и, оглядевшись, повернулась к седовласому мужчине, что склонился перед ней. — Комнаты. Чистые. Горячую воду. Много горячей воды. Хотя… сойдет и холодная. Ужин. Легкий. Белое мясо. Фрукты. Овощи. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Она смотрела ласково.

— Да, госпожа.

— Сладости тоже. У вас здесь есть сладости?

— Орехи, вываренные в меду. Пряники. Халава. И еще пирожки с ягодами.

— Неси все.

Вслед Миаре смотрели. И Ульграх не обманывался: золотой знак мага не остался незамеченным. Но вот хватит ли его, чтобы предотвратить неприятности, которые он спиной чуял.

— Мне тоже воды. Можно холодной.

Силы согреть у него хватит.

— И ужин. Без вина.

— Пиво? У нас отменнейшее пиво…

— Вода, — оборвал Винченцо. — Чистая. И молоко.

Кто-то из тех, кто устроился за столиками, презрительно фыркнул и засмеялся, но смех его звучал натужно. Да и охрана, что появилась донельзя своевременно, несколько поубавила веселья.

С охраной всяко спокойнее, но, чем скорее они уберутся, тем лучше.

Миара уже успела устроиться.

Комната, доставшаяся ей, конечно, не шла ни в какое сравнение с покоями, что занимала Миара в городе магов, но в то же время она была светла и довольно-таки просторна.

Кровать.

И пуховая перина на ней. Высокие одеяла. Ворох подушек. Шкаф с резными дверцами, довольно грубый с виду, но весьма надежный. Сундук.

Рукомойник с кувшином, украшенным довольно тонкой чеканкой. И прикроватная тумба для ночного горшка, который Миара зачем-то достала и поставила на тумбу. Вряд ли для того, чтобы любоваться: горшок был самым обыкновенным.

Сама же сестра, устроившись на кровати, занималась тем, что расплетала тонкие косички.

— Почему ты отказалась брать служанок?

— Они неплохие женщины, не хотелось убивать и их, — тонкие пальчики ловко управлялись с волосами. — Одних приставил отец, других — Теон, еще пара от жен отца и даже есть от жен Аграфа.

Винченцо хмыкнул.

— Но в целом они и вправду были весьма милы. Так что, пусть живут.

— Очень милосердно с твоей стороны.

— Скорее предусмотрительно. Трупы изрядно бы замедлили наш путь, — она дернула себя за прядку. — Помоги.

— Зачем ты вообще это заплетала?

Косички были слишком тонкими, а он давно уже вышел из возраста, когда мог с легкостью управиться с жесткими волосами Миары.

— Надо же было чем-то заняться.

— Не скучаешь?

— По чему?

— По городу. По дому. По лаборатории.

— По ней, пожалуй, скучаю.

Она уронила руки.

— Думаешь, я не справлюсь?

— Не знаю. Но оглянись. Ты готова видеть вот такое вот до конца своих дней? Мириться с вот этим вот… с городами, в которых грязь. С людьми, не ведающими, что такое почтение, не испытывающими его? С их суетой, болезнями, проблемами?

— Болезни меня как раз не пугают, скорее наоборот, — Миара выпрямила спину и закрыла глаза. — Я ведь тоже думала об этом. И ты прав, я привыкла к роскоши. К тому, что вокруг служанки и слуги, рабы, големы, все, кто готов исполнить почти любое мое желание. Но в том и дело, что почти… я устала. Устала думать, кто и кому что обо мне расскажет. И еще о том, кто и что обо мне подумает. Что решит отец. И брат. Отдадут ли меня. Продадут. Или однажды кто-то, кто-то такой, кому я верю безоглядно, уронит каплю яда в мой бокал. Я устала гадать, дозволят ли мне выйти замуж. А если позволят, оставят ли детей? Или же отберут, как только те появятся на свет? Дадут им вырасти? И в чьей семье?

Руки замерли.

Волосы у нее тяжелые, густые, цвета спелой пшеницы. От них пахнет не солнцем, но зельями и ядами.

— Ты помнишь свою мать? — тихо спросила Миара, протянув гребень.

— Нет.

— А я помню. Я очень многое помню еще из той жизни, когда у меня не было дара. Когда я была лишь одной из многих. Я не хочу такого для своих детей.

— Это того стоит?

— А ты сам? Ты разве теряешь не меньше моего?

— Нет. Сама же сказала, что меня, скорее всего, убьют. А если Теон станет во главе рода, то убьют весьма быстро.

— Верно. Знаешь, он ведь предлагал мне.

— Что?

— То же, что и остальные. Почти. Родить для него ребенка.

— У него есть дети.

Косички рассыпались. Освобожденные пряди скользили меж пальцами.

— Пока они ничем не выделяются. Старший дар имеет, но довольно-таки слабый. Средний более перспективен в этом плане, но ему определенно не хватает ума. С младшими вообще пока не понятна. У Аграфа ничуть не лучше.

— То есть, он решил, что ты родишь одаренного?

Винченцо разжал руки и убрал их за спину.

— Он принял отказ. Но дал понять, что скоро все изменится.

— Отец?

— Думаю, знает. Он многое знает, но слишком слаб, чтобы что-то изменить.

Вот уж странность. Винченцо не назвал бы отца слабым.

— Он мог бы просто дать нам свободу, — Миара обернулась. — А вместо этого дал нам шанс. Так что, дорогой братец, я как-нибудь привыкну к подобному, она потрогала грубую резьбу. В конце концов, если станет совсем уж невыносимо, то вернусь. На своих условиях.

В дверь постучали.

— Вода, госпожа, — раздался тонкий голос.

Правда, сперва внесли огромную кадку, которую торжественно установили в центре комнаты. Кадка была темной от времени, и вода вливалась в нее с шелестом.

— У вас будет кто-то, кто мог бы помочь сестре? — Винченцо бросил монету, которая тотчас исчезла в рукаве служанки. Та поклонилась.

— Защиту поставь, — бросил он.

И дверь прикрыл.

Огляделся.

Узкий коридор. Почти безлюдный. Лишь охранник вытянулся у двери, вперился преданным взглядом. Вот только и он поставлен отцом. Или братом?

Все снова сложно.

И загремели в голове барабаны. Винченцо сдавил виски, пытаясь отрешиться от этого грохота и накатившей боли. Проклятье!

— Господин? — второй охранник осторожно прикоснулся. — Вам дурно, господин?

Голос его доносился издалека, а сама фигура расплывалась.

— Устал, — Винченцо заставил себя улыбнуться. — Пройдет.

Оно и правду прошло.

Старик сидел у костра, где его и оставили. Он смотрел на тлеющие угольки и казался неподвижным. Впрочем, Миха не обманывался.

Старик слышал.

Все слышал от первого до последнего слова. Вот и что делать?

Дикарь молчал. Все это было слишком сложно для него.

— Говори, — сказал Миха, присаживаясь. Ица привычно скользнул под руку и замер. А Джеррайя, наградив мелкого раздраженным взглядом, опустился по другую сторону от Михи. Надо же, а рана затягивается с нечеловеческою быстротой.

— Если бы я желал вашей смерти, господин, — старик не повернулся в их сторону. — Я бы просто не стал тратить на вас артефакт. Я бы сказал, что его отняли разбойники. Или что он сгинул в трясине. Что разрядился, когда мы попали под удар.

— Ты меня не любишь!

— Я и не должен, — старик все-таки повернулся к нему. — Я люблю вашего отца, так как только возможно любить господина и брата.

— Он тебе не брат!

— По крови, — старик коснулся одного из многих шрамов. — Там, в проклятом месте, которое почти утонуло в болотах, в иных болотах, совсем не похожих на благословенные сии места, где нет ни тварей живых, ни тварей мертвых, мы смешали кровь свою. И произнесли клятву пред ликами богов. Пусть даже это были чужие боги, но они были! И слышали. И приняли, что кровь, что клятву. Я не забыл.

— Но… но тогда… я не понимаю!

— Мой брат давно предлагал мне оставить службу. Он был готов дать и фьеф, и имя, которое я мог бы передать своим детям. Но вот беда, боги вернули мне жизнь там, в том месте, однако забрали право давать её. И детей у меня нет.

Джеррайя шмыгнул носом и пробурчал.

— А я в чем виноват?

— Вся моя жизнь — это исполнение той клятвы. Я был рядом, когда мы вернулись на земли, что пылали пожарами, ибо люди силились остановить мор, сжигая и дома, и селения, и целые города. Но дым стлался по земле, и она становилась ядовитой, как в незапамятные времена.

Миха слушал внимательно.

— Замок был мертв. Не осталось в нем ни людей, ни собак, ни скота, ни даже крыс. И казалось, сама тьма пропитала камни. Я сказал моему брату, что место это проклято. А он ответил, что тогда найдет способ снять проклятье.

Он помолчал и добавил.

— Старый барон, когда лишь понял, что началось, позвал магов. Он отдал им все, что имел, и обещал еще больше, если они освободят земли. Маги, проклятые жадные твари. Они знали, что у де Варренов нет выхода. И решили, что это удобный случай, чтобы прибрать баронство к рукам. О да, они исполнили договор, и мор отступил. Когда опустошил почти все земли, когда не оставил никого из рода Варренов. Как им казалось. Когда же появился наследник, маги потребовали заплатить им. О да, они показали договор. И сумма, в нем указанная, была столь велика, что мой господин и брат впал в отчаяние. Однако он нашел способ.

Мальчишка отчаянно кусал губы, то ли вопросы рвались, то ли ругательства. Но главное, пока он молчал.

— Нам пришлось влезть в долги, не только, чтобы отдать магам то, что они требовали, но и чтобы вернуть земли к жизни. На это ушли годы. Твой отец взял в жены не ту женщину, которой отдано было его сердце, но твою мать, ибо за ней давали хорошее приданое. Он подписал то обязательство, ведь не было у него выбора. Он, полагавший себя созданным для войны, научился отличать рожь от пшеницы, а ту — от ячменя. Он стал разбираться в землях и налогах. Мы ставили коптильни и суконные мастерские, выискивали рабов, сведущих в мастерстве. Мы учились лить стекло и отбирать железо из руды. Мы жизнь потратили на то, чтобы возродить баронство, чтобы вернуть де Варренам и землям их былую славу! А ты… ты только и годен на то, чтобы пустить все по ветру ради каприза.

— Я… я не… не пущу! — голос мальчишки сорвался и на него отозвалась протяжным криком птица.

— Не ты ли проиграл в кости полторы сотни золотых? — поинтересовался старик. — Или запалил жеребца, которого нам доставили из Саххата? Того самого, который принес бы немалую прибыль, плодя жеребят? Что ты тогда сказал?

Джеррайя склонил голову.

— Не ты ли, ввязавшись в дурацкий спор, лишился и коня, и брони, и оружия?

— Это было дело чести!

— О да, очень много чести в том, чтобы выкупать родовой клинок у старьевщика.

— Это вообще случайно вышло!

Миха подумал и порадовался, что у него нет ни этого самого фьефа, который кому-то да нужно передать, ни наследников, этой передачей озабоченных.

— Не ты ли берешь в долг, не думая, когда и кто будет эти долги раздавать? Не ты ли одариваешь своих приятелей, просто так, по капризу, не глядя, что отдаешь в чужие руки? Не ты ли не раз и не два ссужал им денег? Хоть кто-то вернул?

— Я…

— Ты только и можешь, что говорить о том, как станешь наследником. Это будет черный день для всего баронства.

— И поэтому ты хочешь меня убить?

— Убить? — старик рассмеялся. — Мальчик, если бы я хотел тебя убить, ты был бы мертв. Для этого мне не понадобился ни клинок, ни яд. Хватило бы прикосновения.

Миха сделал заметку, что с прикосновениями тут надо быть аккуратней.

— Тогда… тогда что?

— Но, пожалуй, и вправду. Если бы не клятва, я убил бы тебя. Но кровь не простит обмана, а мой брат все еще продолжает надеяться, что ты все-таки возьмешься за ум.

— Он лучше, да?

— Твой брат? Отнюдь. Он старателен. Исполнителен. Однако в то же время хитер и подл. Он делает то, что от него ждут. И говорит то, что желают слышать. А еще он весьма ловко стравливает людей меж собой. Ты куда меньшее зло.

Мальчишка поглядел искоса. Похоже, быть меньшим злом ему не нравилось.

— Это он, да? — тихо уточнил Джеррайя. — Решил меня убить?

— Боюсь, все много сложнее.

Старик сцепил руки на впалом животе. Темная кожа. Белые шрамы. Шрамы на узор похожи, и Миха морщится, силясь разглядеть какой-то смысл в переплетении их.

Он думает, этот старик.

И смотрит.

Он вовсе не забыл, что здесь не один. Отнюдь. И говорит он не столько для мальчишки, который преисполнился обиды и теперь сопел, не имея иного способа обиду выплеснуть. Говорит он для Михи.

— Ваш фьеф весьма богат. И влиятелен. Многим это не по нраву. Да. Так что, поверьте, желающих убить вас, господин, — это было сказано с откровенной насмешкой. — Очень и очень много. А потому на вашем месте, если вы, конечно, соизволите прислушаться к словам никчемного старикашки.

Сопение стало еще громче.

— Я бы весьма озаботился сохранностью своей жизни.

— Что?

— Телохранителя найми, дурень. Или наставника.

И почему-то все посмотрели на Миху.

Глава 28

Золотая маска почти не спала.

Она поглощала силу и плоть, оставляя вместо людей черные обугленные камни, которые Верховный уносил, чтобы спрятать в тайнике. Тайник был старым и располагался в полузаброшенном коридоре, куда и в прежние-то времена, когда жрецов было куда больше, чем теперь, редко кто заглядывал.

— Говори, — сегодня голос маски звучал в голове особенно громко. И голова эта тотчас отозвалась болью. Но Верховный стерпел.

Он заговорил.

Он рассказывал о том, что произошло.

О проклятьях, что змеями проползли в покои императора. И магах, которые прокляты, но меж тем, вне всяких сомнений, полезны.

О «Чистой крови».

О тех, чьи имена теперь хранились в свитках, и Император думал.

Думал и мрачнел.

Не решался.

— Уничтожь, — шевельнулись золотые губы. — Кто посягнул на благословенную кровь, не имеет права жить.

С этим Верховный был согласен.

— Как? — спросил он.

И почувствовал эхо недовольства, смявшее и без того болезненный разум его. Не способный выдержать, Верховный упал на колени.

— Многое, — просипел он, роняя на камни слюну, смешанную с кровью. — Забыто.

Недовольство отступило.

— Я… хотел… спросить, — кровь шла из прокушенной губы, и таяла, коснувшись камня. — Есть ли способ…

Каждое слово приходилось вымучивать.

— Найти её?

Дитя, получившее новое имя, полностью оправилось. Темные язвы закрылись, оставив на коже едва заметные следы. Она и сидела, и вставала, и лишь легкая слабость напоминала о произошедшем.

Император улыбался, глядя на неё, но Верховный видел, что боль в этой улыбке, что тоску во взгляде.

— Император… — Верховный вытер рот рукавом. — И маг полагают, что она жива.

— Жива, — золотая маска смежила веки. — Эта нить крови не оборвалась.

Верховный позволил себе выдохнуть с немалым облегчением.

— Именно поэтому он медлит. Если его дочь у них, у тех, кто затеял это…

— Нет, — маска молчала. — Её нет на землях Цапли.

Сердце ухнуло.

— Я могу указать путь, по которому шла та, что несет искру.

— Спасибо!

Сердце заколотилось с такой силой, что Верховный прижал руку к груди, опасаясь, как бы оно не выскочило или не остановилось от волнения.

Он поспешно сглотнул слюну, ибо не дело это, ронять слюни перед божеством — а ныне он не воспринимал маску иначе.

— Приведи.

— Кого? — робко уточнил Верховный.

— Того, чья кровь есть залог мира. Я буду говорить с ним.

Сердце все-таки замерло. Наверное, слишком старым он был. И слабым. Трусливым, что уж тут. А еще давно уж не годился для той роли, которую ему отвели.

Сердце замерло.

И Верховный понял, что еще немного и умрет. Рука его стиснула черный камень. И подумалось, что это будет донельзя обидно. Что никто-то не решится заглянуть сюда, а стало быть его просто сочтут пропавшим.

Сбежавшим?

Возможно, причастным к великому преступлению, о котором пока не знают, но это ненадолго.

А девочка? Что будет с ней? Сумеют ли её найти? Собаки не взяли след, как и хваленые големы магов. Ирграм обещал какой-то там обряд, но тянул, медлил, явно не уверенный в успехе. И вот, когда появилась надежда, он, Верховный, подвел.

Всех подвел.

Он почувствовал, что упал, на камни, туда, где еще недавно лежал раб. И удивился тому, что камни еще хранили тепло его тела. Верховный хотел было встать, но жизнь покидала его.

Так стремительно.

Так не вовремя.

И он закрыл глаза, изо всех сил сдавив черный обугленный камень. Пальцы, казалось, смяли его, и камень обратился в жижу, горячую до того, что Верховный ощутил боль. Но та прошла.

А сердце?

Сердце в груди дернулось раз и другой, чтобы вновь забиться, ровно и спокойно. И по телу прокатилась волна тепла, вроде той, которую рождали зелья магов, но во много раз более сильная.

— Живи, — сказала маска. — Ты нужен.

— С… с-сп-сибо, — выдавил Верховный, переворачиваясь на живот. Рука болела. Руки болели. Ноги. Спина. Но он был жив. И не известно, сколько жизни ему еще подарили. Верховный лишь надеялся, что этой жизни хватит, чтобы рассказать.

За дверью он все-таки остановился, прислонился спиной к холодному камню. Его сотрясала дрожь, а боль в руке стала просто невыносимой.

Верховный поднял её. И захрипел: ладонь и пальцы покрывала тончайшая пленка золота. Она вгрызалась в кожу. Она сама стала кожей.

Экипаж пробирался по узкой дороге. Его потряхивало, то и дело колеса налетали то на колдобину, то на камень. Экипаж раскачивался, и Винченцо не мог отделаться от мысли, что он вот-вот перевернется.

Миара молчала.

Сосредоточенно так, раздраженно. Пальцы её вцепились в край сиденья, а на лице появилось хорошо знакомое упрямое выражение.

— Назад, — сказала она, когда их тряхнуло так, что у Винченцо зубы клацнули. — Я поеду верхом.

— Не стану возражать, — он приподнял занавеску.

Ничего.

Лес какой-то. Темный. Мрачный. Самое оно, чтобы устроить засаду. Но сторожевой артефакт на ладони молчал. Да и охрана не зря свой хлеб ест.

И замок близко.

Им сказали, что к замку ведет дорога.

Она и вела.

Узкая, извилистая, местами выложенная камнем. Иные же участки зарастали травой, а кое-где из травы поднимались хлыстины молодых деревьев. В общем, сразу видно, что не Древние строили.

Миара попыталась улечься.

Ехали третий день. Несколько, проведенных в городе, утомили донельзя. И пусть их не беспокоили, но само внимание, взгляды, которыми провожали Винченцо, стоило появиться внизу, раздражало. Да и чудилось в этих вот незнакомых наглых людях что-то донельзя опасное.

Непонятное.

— Отец говорил, что де Варрены — важные люди, — Миара едва не слетела с лавки, когда колесо экипажа угодило в яму. — Проклятье! Дорогу могли бы и нормальную сделать.

— Ее не только сделать, но и содержать надо, — заметил Винченцо для поддержания беседы. — На самом деле род довольно старый, сами они ведут родословную еще от времен Рухнувшего неба, а может, и раньше. Но как-то особо с ними дел не имели. Хотя знаю я не так и много.

— Рассказывай, — она вновь легла. — Все равно тоска смертная.

Ну да, за окном снова лес.

Дорога.

И до замка еще прилично, если, конечно, Миаре не наскучит в экипаже. Винченцо надеялся, что не наскучит. Все же визит предстоял непростой, следовало произвести впечатление.

— Отец помогал де Варренам восстанавливать земли. Пару десятков лет тут случился мор и такой, что даже наши не сразу справились.

— Да?

Во взгляде Миары появился интерес.

— Предполагали, что кто-то вскрыл гробницу Древних, из тех, которые до катастрофы ставили. Но отец не нашел подтверждения. Хотя искал.

— Кто б сомневался, — Миара закинула ногу за ногу. — Думаешь, он еще жив?

— Не знаю. Нам бы сообщили.

— Надеюсь, я не ошиблась. Нам бы поскорее к мешекам добраться. А здесь как-то… неспокойно?

Она задумалась, правда, ненадолго.

— Так что там с бароном?

— Ничего. Рассчитался он, к слову, Слезами неба. Две дюжины отдал.

— А он неплохо так переплатил, — хмыкнула Миара. И Винченцо вновь согласился с сестрой. Из расходных книг следовало, что работы выполнялись не самые сложные, что приобрел барон всего-то пару големов и с сотню рабов.

Маловато.

С другой стороны, маги тоже боятся смерти. И вряд ли было много желающих работать на землях, где бушевала болезнь.

— Потом они еще списывались. Отец назначил управляющего, который помог реорганизовать хозяйство. Да и замок слегка подновили.

— И это обошлось…

— Еще в пять крупных камней.

Которые с тех пор хранились в семейной сокровищнице. Надо полагать и те, что добыл Винченцо, отправятся туда же.

— Интересно. Где он их взял?

— Кто?

— Барон.

— Кто знает.

— Отец?

— Сомневаюсь. Хотя… возможно, барон, сам того не ведая, указал ему направление, — Винченцо задумался. Миара не торопила.

Она всегда умела ловить момент.

А ведь и вправду. Когда появилась та безумная идея отправиться к мешекам?

Пластины. Алеф.

Алеф гений и, если кто способен разобраться в замыслах Древних, то он. Не верить ему? Нет причин. С другой стороны, вряд ли Винченцо знает всю правду.

Всю правду отец не рассказал бы и Теону.

— Знаешь, как-то он обмолвился, что мешеки не просто другие. Они изначально другие, — заметила Миара. В полумраке — а света в окна проникало немного — её глаза влажновато блестели и казались слишком уж большими. — И я тогда не могла понять, в чем именно разница. Я попросила купить мне нескольких. Но оказалось, что на рынок попадают лишь полукровки, да и то громко сказано. Ты когда-нибудь видел их, настоящих?

— Мешеков?

— Да.

— Не случалось.

— И мне. Отец сказал, что они берегут свою кровь. И что даже те, в ком её хотя бы половина, не покидают Империю. И это тоже странно. Вот например взять берберов. Кровь они ценят. Но это не мешает им охотиться по всему побережью, я уже не говорю о больших водах. А мешеки? Они не строят корабли. Они не создают големов, хотя камни, которые отец получает оттуда, полны силы. Более того, эти камни очень и очень похожи на настоящие Слезы неба.

Миара замолчала, обдумывая сказанное.

— Алеф?

— Он принес их. Просил сравнить.

— А сам?

— Он сравнивал. И сказал, что приборы не видят разницы. А он её ощущает. И я ощущаю. Но… я не могу сказать, в чем она! Это… это как запахи, понимаешь? Вот аромат, а вот тоже аромат, только самую малость иной. И меня не хватает, чтобы понять, в чем отличие.

Она тряхнула головой, и надушенные пряди затанцевали.

— Еще он пытался повторить. Алеф. Жертвоприношение. Нашел где-то подробное его описание. Пирамиду даже построил. Небольшую. Знаки написал. Только ничего не получилось. Пустые камни не наполнились силой, а мертвые — не ожили. Вот так-то.

Не сказать, чтобы Винченцо впечатлился. Брат порой увлекался, и жертвоприношение — не самое странное из того, что он делал.

— Ирграм же пишет, что мешеки вообще не прикладывают сил. Что они просто приносят людей в жертву, вырезают им сердце, и камни наполняются силой. Сами. Не знаю, в чем дело, знаю только, что отец не отступится.

Ожидаемо.

Кто в здравом уме отступит от источника силы? Даже если и нет его, второго, природного, сотворенного ли Древними, возникшего ли после катастрофы? Не важно. Главное, если мешеки готовы поставлять камни, заряженные силой, то город поглотит их.

И камни.

И мешеков.

Интересно, догадываются ли они?

В стену экипажа постучали.

— Господин, вы просили сказать, когда появится замок.

Миара подпрыгнула вместе с каретой и захлопала в ладоши.

— Замок! Замок!

Её радости Винченцо совершенно не разделял. То самое чувство близкой опасности, не раз спасавшее ему жизнь, очнулось, поползло по спине ледяным языком.

Нужно быть осторожнее.

Замок возвышался на холме. Издалека, в бледно-лиловых сумерках, он казался этакою внушительною громадиной. Вилась змеею крепостная стена, переползая от одной сторожевой башни к другой. Чернела трещина рва, надо полагать, вполне себе действующего. Возвышались над стеной каменные башни, напрочь лишенные изящества, но видом своим внушающие почтение.

Замок был прекрасен.

— До заката не успеем, — сказал начальник охраны, прикладывая ладонь к глазам. — Но с вашего дозволения я отправлю кого предупредить. Пусть ждут.

В том, что их ждали, Винченцо ни на мгновенье не сомневался.

Вот только с чем?

Глава 29

Миха замотал головой. Хватит с него и того, что имеется.

— Он же и так обещал, — бароненка открывающиеся перспективы тоже в восторг не привели. Старик же сцепил пальцы и на обоих поглядел со снисхождением.

Захотелось дать в морду.

И дикарь согласился, что порой это просто-таки необходимо.

— Нижайше прошу выслушать меня, — старик даже поклонился, но так, что желание и без того почти непреодолимое, усилилось. — Однако данный договор будет выгоден обеим сторонам.

Джеррайя пробурчал что-то в сторону.

— Во-первых, вы, господин Дикий, и без того подрядились сопроводить сего благородного юношу к его родителям.

Юноша скривился.

— Во-вторых, путь этот будет нелегким, но весьма полезным для роста личности.

От только тим-билдинга на природе им тут не хватало.

Знать бы еще, что это за зверь и можно ли его сожрать. Вообще, как Миха понял, дикарь почти все оценивал с точки зрения полезности в качестве жратвы. И следовало признать, что в этом подходе что-то было.

— Возможно, юный господин…

— Хватит меня так называть!

— Возможно, юный господин осознает, сколь непроста и опасна на самом деле жизнь.

— Уже осознал, — проворчал Джеррайя, потрогав ногу.

— Скорее вы лишь начали. Но пускай. Главное, что вам в любом случае понадобится кто-то, кому вы можете доверить свою жизнь и судьбу.

— Мне? — уточнил Миха. — Вы меня второй день знаете. Даже меньше.

А уже судьбу доверять. Как-то это слегка неосмотрительно, что ли?

— У меня большой опыт.

И снова этот взгляд снисходительный. Миха почесал кулак, ну, так, тонким намеком, который точно был увиден и истолкован верно.

— Вы — благородный человек.

— Думаете?

— Уверен. Я давно уже усвоил, что истинное благородство мало зависит от происхождения. Вы вмешались, хотя могли бы просто пройти мимо. Вас ведь не заметили. Но вы рискнули спасти нас, несмотря на угрозу.

— Дурак потому что.

— Порой это синоним благородства.

Джеррайя запыхтел, что еж. Кажется, этакая излишняя образованность старика его не радовала.

— Вы остались, хотя могли бы продолжить свой путь. Вы заботитесь о нас.

— Я его нанял!

— Думаю, что и без этого нас бы не бросили. Верно?

Миха пожал плечами.

— Вместе с тем вы пребываете в затруднительном положении. Я не вижу на вас знаков гильдии, зато наблюдаю весьма редкую родовую татуировку, — старик коснулся виска. Своего. Миха тоже потрогал. Ну, рисунок, что теперь? — Мне случалось иметь дело с подобными вам.

Дикарь насторожился.

— Где?

— По другую сторону моря.

Охренеть.

То есть, ужас, до чего удивительно, раз уж общество такое приличное сверх меры. Но Дикарь не помнил моря. Или дело в том, что значительную часть пути он спал?

— Существа, способные менять обличье, обретают на краю пустыни. Местные называют их «вилколакис».

Миха слушал.

— И почитают, как великолепных воинов, каждый из которых способен в одиночку одолеть саблезуба.

Дикарь заворчал.

Преувеличение. Далеко не каждый и не всякого, ибо саблезубы быстры и хитроумны, а еще когти у них имеются. И зубы. Те самые, из которых воин, добывший саблезуба, делает нож. Чтобы все видели.

И тогда-то он может выбрать в жены любую.

Или любых.

— Однако они же говорят, что вилколакисы редко покидают родные земли. Они живут тесными стаями, и с людьми почти не общаются. Порой приносят на обмен шкуры, взамен просят соль и вещи из железа. А еще они с трудом разговаривают, да и человеческую речь понимают плохо.

Старик замолчал, будто ждал чего-то.

Чистосердечного признания? Так хрен ему.

Джеррайя заерзал.

— А в кого он обращается?

— Ни в кого, — Миха почесал другой кулак.

— Полагаю, в годы юные наш друг был увезен из родных мест. И продан магам.

— Магам? — сколько интереса в глазах мальчишки. А Ица шипит. Тоже с магами успел познакомиться?

— Так уж получилось, что Слеза дает мне кое-какие возможности… — старик сделал выразительную паузу. — Я вижу, что ваше тело претерпело некоторые изменения.

Вот ведь.

Видящий, мать его.

Взялся.

А главное, губы поджал и смотрит с этаким укором, мол, что ж ты, Миха, не каешься.

— И допускаю, что сделаны они были без вашего на то согласия.

Джеррайя тихонько руку протянул, чтобы пощупать.

— Пальцы сломаю, — мрачно предупредил Миха. Но почему-то не подействовало.

— Однако вам удалось покинуть магов. Уж не знаю, как.

Знает. Вернее, догадывается, но он и вправду не глуп, а потому опасные мысли свои держит при себе.

— В любом случае сие свидетельствует в вашу пользу. Вы сильны. Ловки.

— И кругом прекрасен, — Миха дал-таки пацану по пальцам, легонько, чтобы тот не наглел.

— Нисколько не сомневаюсь, — старик умел улыбаться. — Но… понимаете, если вы и вправду имели дело с магами, то должны понимать, сколь они упорны в достижении своих целей, а еще злопамятны.

Миха поежился.

— Кроме того могущественны. Беспринципны. И привыкли к собственной безнаказанности.

— Уже страшно.

— Это значит, что вы разумнее ваших соплеменников.

Дикарь заворчал. И Миха его понял. Обидно, когда так вот говорят.

— Уж простите, с ними мне говорить было куда как сложнее. Однако, вернемся к делам нашим.

— Скорбным?

— Что? Отнюдь. Я бы сказал, что перспективы открываются чудеснейшие, — старик потер руки. — Маги — еще те ублюдки, но с баронствами они считаются. Вынуждены. Их все-таки не так и много.

Он сделал паузу, чтобы подкинуть в костер пару веточек.

— Однако при дворе де Варренов частенько случаются гости из города магов.

Подумалось, что все-таки зря Миха во все это ввязался.

— И встреча, если не неизбежна, то весьма возможна. Впрочем, рано или поздно, но вы в любом случае встретитесь с кем-то из их племени.

Пещера.

Теплая уютная пещера где-нибудь в глубине леса. На худой конец, можно и к волкам прибиться. Волки умные. Волки любят сильных.

И охотиться вместе будет веселее.

— А вот исход этой встречи будет зависит от того, кого перед собой маг увидит. Беглое создание, из тех, которые они во множестве плодят в своих лабораториях, или же уважаемого горожанина, наставника и телохранителя юного барона де Варрена.

— Сразу и наставника?

Старик хитро улыбнулся и развел руками.

— А вам какая выгода?

— Мне? Во-первых, меня все-таки держит клятва. Я не могу поступать во вред крови де Варренов, хотя порой, знали бы вы, как тяжело сдерживаться.

Бароненок подвинулся поближе.

— Во-вторых, мне кажется, что у юного господина есть шанс показать себя. Или умереть.

Да уж, так себе альтернатива.

— В любом случае, ему решать.

— Я… — Джеррайя сглотнул.

— В-третьих, я и сам, как уже говорил, хочу жить. И надеюсь прожить еще довольно долго. А события последних дней заставляют искать союзников где бы то ни было. Тем паче… — он вздохнул. — Подозреваю, что и моему брату грозит опасность.

Он провел ладонью по седым волосам.

— Решайтесь.

— Телохранителем? — уточнил Миха, поглядев на пацаненка, который от этого взгляда вздрогнул, но не отвернулся. Лишь губу закусил и челюсть выдвинул упрямо.

— Лучше наставником.

— И чему мне его учить?

— Чему захотите. На самом деле все довольно-таки просто. Клятва меж наставником и учеником предельно ясна. Наставник обязуется учить, оберегать и защищать своего ученика. Ученик — со всем старанием постигать науку, а также служить наставнику верой и правдой.

Что-то последнее Джерра не вдохновило.

— И как долго?

А то мало ли, вдруг Миха до конца дней своих окажется привязан к этому вот недорослю? Похоже, данный вопрос волновал не только его, ибо Джеррайя повторил:

— Долго?

— Пока мастер не сочтет, что ученик достиг его уровня. Или предела своих возможностей, — церемонно произнес старик. — Но поверье, вам это нужно.

— Я подумаю, — проворчал Миха, укладываясь.

Он прикрыл глаза, позволяя выйти на поверхность той, другой, части личности, которой этакие тонкости были не понятны.

Рядом со вздохом улегся Джер. А к спине прижался Ица.

Интересно, а наставникам тут хорошо платят?

Нет, бредовая мысль. Чему Миха его научит? И как? Что-то подсказывало, что методы, которые применялись к самому Михе, барон не одобрит.

Да и мальчишка этакое обучение может не пережить.

Нет, надо думать.

Хорошо так думать. Миха зевнул и закрыл глаза. Во сне определенно думалось много легче.

Винченцо помог сестре выбраться из экипажа.

Тесно.

Каменные стены, издали казавшиеся не такими уж высокими, ныне поднимаются, заслоняя темное небо. Звезды и те, кажется, норовят взобраться повыше, чтобы не зацепиться за острые шпили башен.

Камень.

И железо.

Тяжелая решетка опустилась. И медленно, со скрипом, двинулись навстречу друг другу створки ворот. Стража держится настороженно, явно не слишком доверяя гостям.

— Какая прелесть! — воскликнула Миара, всплеснув руками. — Надо же! Настоящий замок!

— Рад, что госпоже нравится, — барон поклонился и даже ручку поцеловал, показывая, что и в этой глуши знают, что такое манеры. — Но ныне темно и прохладно.

Ночь была по-летнему теплой, а темноту разгоняли факелы.

— Да и вы, верно, утомлены дорогой. Я с превеликим удовольствием покажу вам все при дневном свете.

— Чудесно! — воскликнула Миара.

— А пока позвольте, мои супруги проводят вас в опочивальню. Ваши служанки…

— Я без служанок, — Миара повернулась к женщинам в одинаково роскошных платьях. Правда, на правой оно было из алого шелка, а на левой — из темно-синего атласа.

Волосы женщин скрывались под узорчатыми сетками, которые венчались огромными причудливой формы головными уборами. Тот, что слева, был похож на рога тура, а правый — на острый высокий колпак, с которого свисала прозрачная ткань.

— Это так теперь модно? — спросила Миара.

— Замужним женщинам не пристало показывать красоту свою кому-то, кроме законного супруга, — церемонно произнес барон, кажется, несколько смутившись.

— А… тогда хорошо, что я незамужняя, — Миара потрепала по загривку пса, который сунулся было под ноги. — Так куда идти? Вин, ты идешь?

— Я, пожалуй, несколько задержусь…

— Мужчинам нет хода в женскую башню, — поспешил упредить барон.

Миара слегка задумалась.

— А женщинам в мужскую? — уточнила она.

Винченцо подумал, что ему это тоже не нравится. Категорически.

— Поверьте, там совершенно безопасно! Я клялся вашему отцу, что сделаю все возможное и невозможное, дабы дети его чувствовали себя здесь, как дома.

Получилось.

То же ощущение тревоги, скрытой опасности. Те же давящие стены. И решетки на окнах. Правда, Винченцо понимал, что ставили их отнюдь не в честь его приезда. Старые решетки, как и сами стены. Но дышалось здесь с трудом.

— Тогда спокойной ночи, братец! — Миара помахала рукой. — Завтра встретимся. А скажите, где можно купить такую штучку?

Она указала на рогатый чепец.

— Или его только замужним можно? А что у вас еще модно? И какие платья принято носить? Я никогда…

Ее звонкий голос летел над двором, и кажется, барон вздохнул с немалым облегчением.

Миара же исчезла, окруженная свитой.

Женщины.

Девушки.

И даже старуха, которая бодро ковыляла за остальными, успевая тыкать клюкой в собак. Их во дворе крутилось великое множество. Как и людей.

Кто-то занялся лошадьми. Кто-то повозками.

Охрана.

Стража. Все перемешалось, и Винченцо вдруг растерялся.

— Думаю, вы не откажетесь согреться, — сказал барон. — И отужинать.

— Буду рад. А…

— Вашей сестре ужин подадут в покои. Все-таки она так юна и, должно быть, устала.

Ну да, конечно, дело лишь в этом.

Что ж, Винченцо примет правила игры. Пока. Надо ведь разобраться, что здесь затевают. И почему столь уверены, что из этой затеи что-то да получится.

Ужин накрыли в парадной зале, которая была огромна и пуста. Каждый звук в ней плодил эхо, которое блуждало средь каменных стен, слегка прикрытых парадными штандартами. Клокотало пламя в каменных чашах, оставляя темные потеки копоти. Клубился дым. Ярко пылали угли очага.

Пол укрывала солома, в которой весело рылись собаки. Их не стали выгонять, и псы весьма скоро забрались под столы, где и устроили возню.

Винченцо усадили подле барона.

Высочайшая честь.

Де Варрен, при свете оказавшийся мужчиной в весьма почтенном возрасте, самолично наполнил чашу гостя. С другой стороны стола уселись мальчишки, старшему из которых на вид было лет пятнадцать.

— Мои сыновья, — сказал де Варрен. — Это Даг. Дир. Дарри.

Похожи.

И смотрят на Винченцо настороженно. Даг шевелит губами, однако не произносит ни слова.

— Младшие пока на женской половине обитают. А вот Джеррайя еще не вернулся.

В голосе барона мелькнула тень недовольства.

— Отец, я не сомневаюсь, что он скоро появится, — тихо произнес Даг. — Верно, его отвлекли заботы.

— Гулянки его отвлекли! — рявкнул барон.

И легкая усмешка Дага осталась незамеченной. Почти.

Надо же, и здесь то же самое, что в городе. Вечная борьба. Тайные интриги.

Винченцо пригубил вино.

Возможно, все не так уж и плохо? Вино, во всяком случае, у них вполне приличное. Да и, как выяснилось чуть позже, не только вино.

Подали поросят.

Куропаток, томленых в меду. Оленину с травами. И пареные яблоки в каком-то остром соусе, после которого дико захотелось пить.

Свинина с диким чесноком.

Пироги с голубятиной. Неспешная беседа. И ощущение легкости, которое появилось после второго бокала вина. Внимательный взгляд барона. И не менее внимательный — Дага, наблюдавшего не столько за гостем, сколько за отцом.

Собственный язык заплетается.

Пускай.

Ему вновь наливают. Кубки здесь иные, серебряные, такие сложно поднимать, особенно слабому магу. Маги ведь совсем не воины, вы знаете? Винценцо учили сражаться, но воина из него так и не вышло. А вот маг он вполне приличный.

И показать может.

Вот например так. И из серебряного блюда вырывается огненный столп. И Вин смеется. Хозяева, правда, не очень веселы. Но огонь распадается на искры, а искры превращаются в бабочек, которые порхают, порхают, и от порхания этого гудит.

В голове.

Гудение надо запить? Конечно! Вино ведь отменное. Только Винченцо, кажется, несколько утомился. Нет, спать не хочется, а вот прилечь. Дороги у вас дрянные.

Кажется, он говорил что-то еще, о дорогах и в целом жизни, которая, если не вовсе дерьмо, то очень даже похожа. Его слушали.

Сочувствовали.

Вели, заботливо поддерживая под руки. И доведя до кровати, любезно помогли в нее упасть. Сверху Винченцо накрыло пуховое одеяло. Он дернулся было, но тут же затих.

— Отрубился?

— Тише ты.

— Может, раздеть его надо? — в голосе звучало сомнение.

— Обойдется. Завтра скажи, пусть похмелиться поднесут.

В душе назревало разочарование. Вот так просто? Нет, допустим, в вино подмешали кое-какие травы, причем отнюдь не случайные. Но все равно.

Обидно.

За кого его принимают?

— Спит? — одеяло приподняли, и Вин не отказал себе в удовольствии срыгнуть.

— Не проблюется? — в голосе барона сквозило вполне искреннее беспокойство. Правда, Винченцо подозревал, что беспокоится он отнюдь не о госте.

— Не должен. Поставим кого приглядывать.

Сынок и, надо полагать, наследник.

Надо же, такой молодой, а уже сволочь. Вин стиснул зубы, ибо желудок болезненно сжался, явно не желая хранить в себе отраву.

— Само собой. Успеешь до утра?

— А чего там успевать? — хмыкнул пацан, и Вин сглотнул вязкую слюну.

— Твой брат…

— Плевать хотел на вашу просьбу, отец. Вы ведь умоляли его не задерживаться.

Винченцо подумал, что барон — не тот человек, который будет кого-то умолять.

— И где он? Сколь ни печально, но я понял, что вы были правы. Интересы баронства для моего брата почти ничего не значат. Сам виноват, что упустил свой шанс.

Комок тошноты подобрался к горлу, и Винченцо все-таки позволил ему вырваться.

— Твою ж…

Кажется, попало кому-то на сапоги.

Или не только.

— Маг, а та же свинья, — раздраженно произнес мальчишка. Хотя не такой и мальчишка. Винченцо вдруг понял, что он куда старше, чем кажется.

Сколько ему на самом деле?

Да и в мире людей взрослеют рано.

— Он не очнется?

— Не должен. Поставь на всякий случай кувшин с вином.

Все-таки не зря не хотелось сюда ехать. Ульграх дождался, пока пара выйдет. Он сопел, старательно, пьяновато причмокивая.

Дверь закрылась.

И открылась, впуская человека, который склонился над кроватью.

— Господин, — позвал он осторожно и потряс Винченцо за плечо.

Хорошо.

Маг вскинул руку, вцепившись в горло, и легонько сдавил. Человек только застонал и опустился на кровать.

Вот так.

Теперь подняться. Сунуть пальцы в горло, избавляясь от останков выпитого.

Вытереть рот.

Воды бы, но воды рядом не было, а вино пить Винченцо не рискнул. Он огляделся и хмыкнул, обнаружив в комнате свои же сундуки.

Просто великолепно.

Корень иржевника, сунутый за щеку, показался неимоверно горьким. Но Винченцо выдержал. Горечь вскоре отступила, сменившись столь же приторной, почти невыносимой сладостью. Но желудок успокоился, а в голове прояснилось.

Вот ведь.

Нехорошие люди.

Винченцо вернулся к кровати и, набросив на тело покрывало, задумался. Оставить так? Слишком опасно. Человек было приоткрыл глаза, но сонное заклятье вернуло его в забытье. Убивать никого не хотелось.

Точнее хотелось, но не этого конкретного смерда.

Винченцо проколол палец булавкой и мазнул спящего по лбу. Кровавая полоса расползлась и впиталась в кожу. Черты лица поплыли, преображая человека.

Хорошо.

Просто отлично.

Теперь переодеться, благо, одежду искать не пришлось. Да и та, нужная, неприметная и темная, давно уже ждала своего часа.

За дверью было сумрачно. Встрепенулась собака, прикорнувшая у стены, и заснула, повинуясь жесту Винченцо.

Так-то лучше.

Глава 30

На островке пришлось остаться. Рана, конечно, зарастала и куда быстрее, чем Миха ожидал, но все равно мальчишка не выглядел настолько здоровым, чтобы выдержать дневной переход.

Он сделался молчалив.

Сосредоточен.

И в светлой голове его явно зрели мысли, но Миха понятия не имел, что за они и какое именно ему в этих мыслях отведено место. Подозревал, что матерное.

Пускай.

Он уходил утром, чтобы найти еды. Большей частью попадались змеи да жабы. Однажды Миха наткнулся на полуобглоданную лосиную тушу, вокруг которой явно пахло волками. Но днем стая отошла, а мяса на туше осталось еще изрядно. Правда, на жаре оно стало пованивать, привлекая полчища мух, но Миха выбрал куски поцелее.

Выбирать не приходилось.

Старик, убедившись, что в ближайшее время жизни подопечного ничто не угрожает, окончательно осмелел. На трясину он не совался, но тоже уходил с острова, возвращаясь с иной добычей.

Ягоды.

Листья.

Какие-то корешки, которые обладали довольно мерзким вкусом, однако голод утоляли.

Ица предпочитал отсиживаться в пещере, покидая её лишь тогда, когда возвращался Миха. Он держался рядом, напрочь игнорируя, что старика, что Миху. В общем, жизнь потихоньку налаживалась. Дикарь и тот согласился, что все не так и плохо и вообще, даже от людей польза имеется.

— Когда уже пойдем? — первым не выдержал барончик. Он обнюхал палочку с лосятиной, которая на костре зарумянилась и пахло просто-таки волшебно. А этот вон скривился.

— Когда вы будете в достаточной мере здоровы, чтобы выдержать переход, — старик ел аккуратно, тщательно разжевывая каждый кусок и не слишком обращая внимание на мелкий мусор, который лип к мясу.

— Я здоров.

— Сомневаюсь. В вас вновь говорит упрямство.

Джер сжал кулаки и повторил.

— Я здоров. Дойду.

— Дойдете. Вопрос в том, как далеко? И надолго ли хватит этого здоровья?

Старик закусил мясо листочком мяты.

— Война научила меня терпению.

Джер повернулся в сторону и высказался, что он думает и о войне, и об этакой учебе. Миха привычно отвесил затрещину: старших уважать надо.

И вообще.

— Ваша рана выглядит затянувшейся, но это лишь видимость. Амулет ускорил процессы, но вместе с тем он забрал ваши жизненные силы. Вам нужен отдых.

— Я отдохнул!

— И покой.

— Этак вообще упокоиться недолго!

Миха не вмешивался, лишь сунул веточку с мясом в руку Ицы, который по-прежнему держался за спиной.

— Именно. Этим все и закончится, если будете спешить.

— Ты же сам говорил, что Дир воспользуется случаем!

— Вне всяких сомнений, — старик кивнул.

— Он сочинит очередную ложь.

— Ложь можно опровергнуть.

— И потребует у отца признать его старшим.

— Он многое может требовать.

— Но отец… он ведь может… может… признать его старшим! — Джеррайя все-таки взялся за мясо.

— А потом передумать. Более того, полагаю, ваше возвращение многое изменит. Очень многое, — вот улыбка у старика была такой, что Миху передернуло. — Однако лишь в случае, если вы вернетесь живым.

Мальчишка тряхнул светлой гривой.

— А если… если он… если отец… с отцом…

— Это тоже вполне возможно.

— Тогда Дир объявит себя наследником!

— Допустим.

— А я?

— А вы отправитесь в Совет и заявите протест. Вас поддержит ваша матушка и её родня. Хочу напомнить, что у вашего брата подобной поддержки нет. И с куда большей вероятностью Совет проявит благосклонность к вам, нежели к нему.

— Совет, благосклонность, — Джер взмахнул веткой. — Это все как-то… не знаю! Не так!

— А как надо?

— Ну…

— Вызвать его на поединок и сразить в честном бою?

— Допустим.

— Или сперва осадить замок с отрядом верных рыцарей?

— Да!

— При этом вытоптать поля, сжечь пшеницу и ячмень, оставить людей без урожая, а, возможно, и без крова.

Джер засопел.

— К тому же, где вы возьмете рыцарей? Конечно, ваши дядюшки будут рады помочь вам в этакой мелочи. Ссудят, что денег, что людей. Но ссуды придется отдавать. Поверьте старому человеку, заступничество в Совете обойдется куда как дешевле.

— А думаешь, Дир так просто возьмет и согласится?!

— Нет, не просто. Но да, согласится. В конечном итоге. Иначе ему тоже придется искать где-то людей. А это дорого. И если Совет объявит его вне закона, дав право всякому поразить отступника и получить в награду вольный фьеф, то жизнь вашего брата будет весьма коротка.

Миха хмыкнул.

— Так уж вышло, — старик обратил внимание на Миху, — что баронства возникли на границе с Империей. Мы были вынуждены выживать. Год за годом сражаться со свирепыми мешеками.

Свирепый мешек едва не подавился мясом.

— И выстоять могли лишь в единении. Потому в незапамятные времена и возник союз вольных людей, не желавших подниматься на жертвенные алтари. С тех пор много времени прошло, однако слово Совета и Закон его по-прежнему стоят над любым из нас. И ваш брат не посмеет преступить черту. Правда…

Старик сделал весьма выразительную паузу.

— Говори уже, — буркнул Джер.

— Он вполне может воспользоваться законом и оспорить ваше право.

— Он ублюдок!

— Отнюдь. Пусть и рожден он был вне брака, однако позже, после вашего появления на свет, мой брат взял-таки эту женщину в жены, а также признал всех своих детей. И с точки зрения закона это несколько уравнивает вас в правах и притязаниях.

Услышанное мальчишке определенно не понравилось.

— И это дает вашему брату право бросить вам вызов.

— Я его прибью!

— О, если бы речь шла о благородной схватке, я бы не усомнился в вашей победе, господин, — и снова сказано это было с немалою издевкой. — Однако Совет мало волнуют военные подвиги. Речь пойдет о знании законов. О ваших землях. О том, кто из вас более достоин управлять ими. В конце концов, воинов и купить можно. Если есть деньги.

— Но… это как-то неправильно!

— Возможно, но так и есть. К слову, прецедентов пока не случалось, однако закон есть закон. И это единственный способ оспорить ваше право. Реальный способ. И если ваш брат, представ перед Советом, покажет себя более знающим, более способным, более… готовым прислушиваться к просьбам Совета, решение будет принято в его пользу.

Джер затряс головой.

— Но, полагаю, в настоящее время он надеется решить все более простым способом.

— Мы должны попасть домой!

— Господин?

— Ты… ты так спокойно обо всем рассуждаешь! Будто мы не люди! Я, он… отец! Он ведь убьет отца, верно?

— Не сразу, полагаю. Все же его происхождение… вызывает вопросы.

— Но убьет!

— Если мой брат будет столь неосторожен, чтобы объявить его наследником.

— Вот! Мы должны успеть! Понимаешь? — Джер повернулся к Михе и за руку дернул. — Должны добраться до дома раньше, чем это случится! А там…

Там мальчишку будут ждать.

Миха бы точно ждал. На всякий случай.

— Сколько твоему брату?

— Восемнадцать, — Джер скривился. — Его мать была из тех девок, которыми в походе пользуются.

— Юная Эльса всегда любила вашего отца. И ради этой любви отказалась от семьи, дома и доброго имени. Она остригла косы и записалась в отряд лучником. Правда вскрылась не сразу. Но когда вскрылась, то мой брат не мог не ответить любовью на любовь.

На щеках Джерра вспыхнули алые пятна.

— Но не женился, — уточнил Миха.

— Нет. У него был долг.

А у нее, надо полагать, не было приданого, что несколько осложняло исполнение долга.

— Однако он сдержал слово. И когда старшая жена родила ребенка, ввел в дом и Эльсу. Младшей, но законной супругой.

Наверное, этот барон был порядочным мужиком.

Но дело не в нем.

Дело в том, что вряд ли мальчишка восемнадцати лет, пусть даже взрослый по местным меркам, сам рискнет ввязаться в такую игру. И ладно, разбойники. Их он найти мог. Чтоб нагадить меньшому братцу чего только не сыщешь. Но вот та парочка, особенно Лучник с его стрелами, магов убивающими, они — не детский уровень. Стало быть, есть кто-то, кому очень не нравится Джер, то ли сам по себе, то ли в качестве наследника.

И о чем это говорит?

Кроме того, что мальчишка губы кусает, того и гляди разревется от бессилия.

— Завтра, — вздохнув, сказал Миха. — Пойдем. Если дорогу знаешь.

Старик склонил голову.

Дорогу этот Сусанин точно знал, вопрос в том, куда она приведет?

Найти путь на женскую половину оказалось не так и сложно, как и остаться незамеченным. Легкий полог, и вот уже встреченный слуга кривится, отворачивается, сам не понимая, что же обеспокоило его в той далекой тени.

Да и была ли тень вовсе?

Дверь.

Стража, которую Винченцо просто-напросто усыпил.

Лестница. Комната.

Миара, которая сидела на краю роскошной постели, разглядывая людей, лежавших рядом. Облаченная в одну лишь белую рубаху, она казалась на удивление хрупкой, беззащитной.

— А я уже ждать устала, — пожаловалась она, вытянув ножку.

— Извини. Поили.

— Вином?

— И травами. До сих пор мутит. А вот зелье из наших, точно.

— Лабораторий?

— Из города, — Винченцо переступил через служанку, которая вытянулась перед порогом. Спит? Мертва? Так и не понять. — У тебя что?

— Ничего интересного, — она сморщила носик. — Обычная вытяжка из корня сон-травы.

Это не та ли, которая способна погрузить в безвозвратный сон? Всего пара капель и простенькое, детское даже заклятье.

— И вот еще, — Миара подняла жемчужный браслет в виде змеи. В глазах её поблескивали алые камешки. — Собирались на поводок посадить.

Она позволила змее упасть на раскрытую ладонь. И Винченцо зашипел, когда руку словно льдом сковало. Пальцы и те онемели.

— Что это за дрянь?

— Вот и мне интересно, — задумчиво произнесла Миара. — А главное, откуда она здесь взялась? Тем более с нашим-то клеймом.

Винченцо перехватил браслет за застежку, поднял, поднес к глазам. И вправду клеймо мастерских Ульграх стояло. От браслета же тянуло силой, но какой-то не такой, будто искореженной, свернутой в пружину.

— Спросим? — предложила Миара, спрыгивая на пол.

Она обошла одну лежащую женщину, наклонилась, всматриваясь в её лицо.

— Эта о чем-то волновалась, и совсем не обо мне, — сказала она, ткнув её пальцем в лоб. Задумалась ненадолго.

Хмыкнула.

— А ещё её травят. Интересно, она знает?

— Разбуди и спросим.

— Шуметь станет.

— Это исправимо, — Винченцо бросил браслет на столик, в раскрытую шкатулку, где виднелись еще какие-то побрякушки, но, судя по ощущениям, обыкновенные. — Полог поставлю.

Миара кивнула.

Она села на женщину, положив обе руки на её живот, и закрыла глаза.

Так и сидела несколько мгновений. А потом с размаха ударила по щеке.

— Ты не спишь, — сказала она жестко. — Я слышу.

— В-в-ведьма! — просипела женщина, пытаясь уползти, но Миара стукнула её по лбу.

— Лежи тихо, если не хочешь умереть. Скажи, сколько раз ты беременела?

— Что?!

Кажется, не такого ответа ожидали.

— Беременела. Сколько раз?

— Я?

— Не я же! Хорошо, может, они тут совсем дикие. Сколько раз сбивался твой лунный цикл? А вздумаешь орать, я остановлю твое сердце. Вот так.

По тому, как женщина дернулась, Винченцо понял, что ей наглядно продемонстрировали некоторые возможности целителей.

— Но ты ведь не будешь орать?

Женщина замотала головой.

— И бегать не станешь?

Она снова замотала, и уродливый рогатый чепец её съехал на бок. Из-под него выбились волосы, которые Миара тотчас дернула.

— Вот плакать тоже не надо. Не люблю. Так сколько?

— Д-двенадцать, — выдавила женщина. — М-могу я сесть?

— А? Да, конечно. Извини. Просто не люблю, когда меня опоить пытаются, — Миара слезла и осмотрелась. — А тапочки у вас тут имеются? Полы холодные.

— Д-да, госпожа, — женщина встала на карачки. — П-под кроватью. Если п-позвать п-прислугу…

— Не надо никого звать. Скажи, а ты к целителям обращалась?

— Д-да. К м-магу. Н-нашему. Он б-был тут один.

— И только к нему?

— Муж сказал, что боги не дали нам детей.

— Твой муж идиот, а магу, небось, неплохо заплатили, — Миара поднесла волосы к самому носу. — Ты только посмотри! На, Вин.

Винченцо спорить не стал. Волосы и вправду были рыхлые и хрупкие, что совершенно точно не нормально.

— Тебя травили. И травят. Довольно давно, — Миара вытащила меховые тапочки и надела на ноги. Огляделась, стащила с кровати меховое покрывало, в которое и закуталась. — Отсюда и твои выкидыши. Чудо, что ты вообще смогла хоть кого-то родить.

— Это… это она! — женщина побелела, как полотно, а потом на щеках её вспыхнули алые пятна. — Дрянь! Тварь…

Она поползла ко второй.

— Погоди, — Миара щелчком пальцев заставила замереть. — Не стоит так сразу убивать своих врагов.

Сказала она наставительно.

— Никогда не знаешь, что еще у них в голове. А поэтому ты мне расскажешь сейчас, что вы хотели сделать. А потом мы с тобой вместе подумаем, как нам быть. Хорошо?

— Хр… — женщина захрипела.

— Я сейчас верну тебе твое тело, а ты пообещаешь вести себя осмотрительней. Она мне нужна.

— Это… — женщина схватилась за горло. — Эльса… она придумала. Она меня всегда ненавидела. За то, что Вильгельм женился на мне.

— Но и на ней тоже?

— На мне первой. Она была с ним. Всегда. Я позволила оставить. Я… никогда не отличалась красотой. Я знала это. Но род богат. Многие просили моей руки. Я могла выбрать. Вильгельм показался порядочным.

Миара слушала внимательно.

— Он уважал меня. Не любил. Но уважал. Спрашивал совета. Помощи. Мужчины редко просят помощи, — она все-таки села, потянулась к рогатому чепцу, который и сняла.

Голова её сразу сделалась маленькой, уродливой. Её покрывали редкие короткие волосы, что пробивались сквозь золотую сетку.

— Бригитта, — сказала женщина. — Меня зовут Бригитта. Из рода… не важно уже. Я родила сына. Исполнила долг. И когда Вильгельм попросил разрешения привести эту дрянь в наш дом, я подумала, что почему бы и нет? Лучше уж она, чем кто-то из благороднорожденных. Я приняла её, как сестру.

— А она тебя отравила. Не переживай. С сестрами такое тоже случается.

— У нее сын. Старше Джеррайи. Двое старше, но второй тихий мальчик. Книгочей.

Миара почему-то посмотрела на Винченцо.

Что не так?

Полог он держит, и за коридором приглядывает, выставил сети сторожевого заклятья. Но пока коридор пуст, что само по себе подозрительно.

— И наследовать не может.

— Почему?

— Повитуха уронила. И теперь он кривой на один бок. Эльса хотела бы, чтобы он умер и не позорил её. Он ненамного старше Джеррайи. И как-то получилось, что… они не дружат. Но Улаф старается помочь. Хороший мальчик, — она повторила это, будто себя уговаривая. — А старший другой. Всегда злился, что наследовать будет мой сын. И она. Тоже злилась.

— А мы тут при чем? — поинтересовалась Миара, покачивая ножкой.

— Вчера меня призвал к себе супруг, — женщина попыталась пригладить остатки волос. И голос её задрожал. — Он отдалился. Словно другим стал.

Миара чуть нахмурилась.

— С зимы еще будто вовсе меня не замечает. А тут призвал. Она была там. Постоянно или она, или сын её. Сказал, что гости едут. Надо встретить. И сделать так, как скажет Эльса. Слушаться её. Во всем.

Бригитта всхлипнула.

— Сказал, что, если сделаю что-то не так, он… он отошлет меня. Что давно собирался, но медлил. А я… я должна доказать, что желаю служить ему. Как раньше.

— Ясно, — Миара потерла лоб. — Значит, говоришь, стал другим? И с чего бы это. Ты не знаешь, братец? Нет? Зато я знаю, у кого спросить. Свяжи ей руки. Пожалуйста.

Сестра порой бывала очень вежливой.

— Тихо, — Винченцо повернулся к двери. — Кто-то идет!

Глава 31

Маску Ирграм узнал.

И содрогнулся.

Та, прежняя, которую ему вручили в числе многих иных потенциально полезных предметов, казалась обыкновенной. Может, весьма искусно исполненной, но и только. И глаза у нее были закрыты. Эта же смотрела глазами Императора.

— Встань, маг, — голос звучал глухо и устало.

Золотые черты обрели подвижность.

Это неправильно!

В корне неправильно! Золото не способно оживать, но нынешнее определенно было таковым.

— Подойди, — Император поднял руку. — Твой страх сладок. Твое сердце бьется быстро. Твои опасения не лишены оснований, но я помню. И гнев Благословенного не коснется ни тебя, ни твоих людей.

Пожалуй, стоило порадоваться. Только не получалось.

— Благодарю.

Ирграм подавил желание задать вопрос, как и другое — вновь упасть ниц, уткнуться лицом в пол, лишь бы не видеть этого золотого лица.

— Но мне нужна будет помощь. Твоя.

Губы шевелились.

И тяжелые золотые веки время от времени опускались, скрывая жизнь в глазах, и тогда начинало казаться, что человек в белых одеждах вовсе не живой.

— Буду счастлив, — выдавил Ирграм.

— Хорошо. Иди. Верховный объяснит. Я устал.

Леопард, обычно лежавший у ног, поднялся, ткнулся лбом в руку, и та раскрылась. Широкий язык зверя скользнул по ладони.

Раздалось утробное урчание.

Ирграм отступил. Он пятился, думая лишь о том, что это неправильно, нехорошо, что золотые маски не должны оживать, а если и оживают, то как знать, что еще они способны? И кажется, страх его был столь велик, что он произнес последнюю мысль вслух. Во всяком случае, Верховный ответил:

— Многое. Весьма многое, — он коснулся шелковой перчатки, что появилась на руке. — Но надобно спешить. Иначе он разгневается.

— Император?

— И император тоже, — Верховный шел быстро, как-то суетливо даже, и эта суетливость прежде ему была совершенно несвойственна. Ирграм постарался не отставать.

Вот коридор.

И стража.

Стражи сегодня как-то слишком много. А вот люди встречаются редко и большей частью слуги да рабы. В этом вновь же видится недоброе.

Что-то происходило. Определенно. А Ирграм не знал, что.

И главное, происходило не только здесь. Последние письма из дома, принесенные ослабевшим големом, тоже внушали тревогу.

Но вот коридор вывел к лестнице, а она — в узкий дворик, где уже стояли носилки. Верховный первым забрался, чтобы улечься на подушках.

— Куда мы направляемся? — осторожно поинтересовался Ирграм.

— В храм. Иногда проще объяснить что-то, показав.

Верховный стянул перчатку и пошевелил пальцами.

Золотыми, мать его, пальцами! И это не было краской. Походило, да, но не было! Верховный протянул руку, позволяя прикоснуться.

Металл.

Холодный. Скользкий. Но меж тем живой. А это… это невозможно! Невероятно!

— Я уже говорил о том, что давным-давно на заре времен человек заключил договор с Солнцем, — Верховный глядел на пальцы задумчиво. — И о том, что обрел силу. И о том, что пользовался силой этой во благо мешеков, храня их от бед.

Паланкин подняли и понесли.

Рабы, подобранные так, чтобы были они одного роста и силы, двигались плавно, но паланкин все равно покачивался. А Ирграм не мог отделаться от мысли, что рабы — ненадежно.

То ли дело големы.

— И о том, — сказал он, возвращаясь мыслями к увиденному, — что он отдал свое сердце. Руки и ноги.

И все-то, что было.

Но теперь это не казалось больше ни смешным, ни диким.

— Именно.

— Маска — не просто маска?

— Часть его. Она долгие годы хранилась в тайном месте, ибо такова была воля, — Верховный натянул перчатку на руку. — Её извлекали в праздники. И при восшествии на престол нового Императора, который надевал маску прежде, чем пролить свою кровь на алтарь.

Рабы ускоряются.

Кто ими управляет? Или, в отличие от голема, рабам погонщик не нужен? Но как им можно верить?

— Маска определяла достойных. Если тот, кто принимал на себя власть, оказывался слаб и ничтожен, если воля его была лишена силы, он отдавал свою кровь и жизнь во славу богов.

— А маска?

— Маска ждала следующего.

Ирграм потер шею.

Как-то это жутковато, что ли.

— Но подобное случалось лишь дважды. И с теми, чья кровь была разбавлена недостойной. Именно потому и пошел обычай беречь её, выбирая в жены женщин из Высоких родов.

Логично.

Там, дома, тоже подбирают пару с оглядкою, ибо сила способна как прибыть в детях, так и убыть. А последнее нежелательно.

Ирграм склонил голову, показывая, что слышит.

— Маска служит Империи и Императору. В таком порядке. Но она была утрачена на долгие годы, — Верховный ненадолго замолчал. — За эти годы многое изменилось.

Он сцепил руки и молчал уже до самого храма.

Приближение к нему Ирграм ощутил кожей. Это тяжелое давящее чувство, мучительное до того, что остается лишь стиснуть зубы и терпеть. Заныла голова. Закружилась. Перед глазами появились разноцветные пятна. Тошнота усилилась.

И стоило сделать вдох, как острая игла кольнула в самое сердце.

Но тут же все прекратилось.

Почти.

Осталось лишь то самое ощущение, будто кто-то смотрит. На Ирграма. За Ирграмом. Смотрит и оценивает, достоин ли он, ничтожный, жизни.

Паланкин остановился.

Опустился. И плотные занавеси отодвинулись. Пара молодых бритоголовых мешеков помогли Верховному выбраться. Ирграм же сам встал, пусть бы каждое движение усиливало то мерзковатое чувство, что поселилось в груди. Ничего.

Справится.

Вряд ли его пригласили на чай.

И снова коридоры. Полное молчание. Тишина давит на уши. Вновь появляется страх. Сами сердце судорожно сжимается, и кровь стучит в висках.

Темно.

Тесно.

И лестница, но уже наверх. Выше и выше. Она узка и крута, и странно, что не придумали иного, более пристойного способа подняться. Верховный уже немолод, но шагает бодро, а вот Ирграм запыхался. Еще немного и он попросит о пощаде.

Но нет.

Вот площадка с единственной дверью.

— Маги и прежде бывали здесь, — Верховный слегка побледнел, и его дыхание сбилось, пусть даже он скрывает это. — Но в качестве жертв.

Ничуть не успокаивает.

— Мне нужно, чтобы вы увидели, — Верховный открыл дверь, и ветер ворвался на площадку. Такой свежий. Такой сладкий. Оказывается внутри храма категорически не хватало воздуха. И теперь Ирграм дышал полной грудью.

Правда недолго.

— Прошу, — Верховный первым ступил на плиты.

Мрамор? Почему-то вдруг стало важно узнать, мрамор это или иной камень. Белый. Чистый такой. Ирграм заставил себя оторвать взгляд. Осмотрелся. Площадка невелика. Шагов двадцать в поперечнике. По краям огорожена, пусть ограда и низкая, ниже колена.

Статуи.

Слева и справа. Меж ними — коридор. Статуи ужасны. Каменные уродливые исполины, лица которых расписаны красками. Глаза сияют. Что это? Драгоценные камни? Воистину огромные камни.

Верховный идет.

Он спокоен, лишь теплый плащ запахнул поплотнее. И правда, наверху прохладно. Холод проникает сквозь одежды, и предательское тело дрожит. Но Ирграм справляется и с дрожью, и со страхом.

Он идет следом, стараясь не смотреть на чужих богов.

Статуи.

Всего-навсего статуи. Каменные. Камень не несет в себе жизни, что бы там ни считали дикари. Но… и золото не способно?

Мятежные мысли.

А вот и алтарь. Снова камень, серый, ноздреватый, хотя местами и вылизанный до блеска. Сперва Ирграм даже не понимает, что с ним, с этим камнем, не так. А потом осознание парализует.

Оглушает.

Невозможно!

Это просто-напросто невозможно!

Верховный же провел по камню ладонью. И след от руки его загорелся, всего на мгновенье, но хватило и этого, чтобы Ирграм убедился в правильности своей догадки.

— И сказано было, что в год, когда Империя встанет на краю, — голос Верховного звучал словно издалека. — Мир вновь преобразиться.

Он убрал руку.

Но потревоженная сила продолжала пульсировать в камне.

— Но нигде и никогда не говорилось о том, что небеса вновь прольются огнем. И что тот, кто однажды ушел, захочет вернуться.

Верховный поднял руку, с которой оползал пепел, к глазам. Золото сияло так ярко, что Ирграм зажмурился, не выдержав этого света.

Теперь он слышал и силу, скопившуюся в алтаре, наполнившую его до краев, хотя сложно представить, сколько её понадобилось, если крохотная слеза Неба способна поглотить силу трех магов. А эта? Эта наполнялась веками.

И вот теперь… что теперь?

— Молчишь, маг?

— Зачем ты привел меня сюда?

— Затем, чтобы ты увидел.

— Откуда этот камень взялся?

Знают ли они?

— Оттуда, откуда и прочие. С небес. В год, когда они отворились, исторгнув пламя. И мир едва не захлебнулся кровью. Вы называете их Слезами неба, верно?

Ирграм склонил голову.

— И используете для дел своих, отбирая их силу и наполняя собственной.

Собравшейся в алтаре хватит… да хватит на то, чтобы питать весь город! Годами. Десятилетиями.

— В других храмах тоже они? — тихо спросил Ирграм, не надеясь получить ответ.

— Не во всех. Во многих. Все же подобные камни встречаются не так и часто. Но наши мастера научились сотворять из малых большие.

Это тоже невозможно!

Сколько лет бились маги, пытаясь соединить несколько истинных камней хотя бы в одном артефакте. Не получалось! Слишком своенравны они. Слишком злы.

А они?! Мешеки?! Дикари?!

Ирграм коснулся горла. Теперь его не оставят в живых. Ибо… он бы не оставил. И господин тоже не оставил бы.

— Ложись, — сказал Верховный, указав на алтарь. — Если хочешь жить.

Ирграм сглотнул вязкую слюну.

— Мне не нужна твоя кровь, но нужна твоя верность. А снять клятву, которая держит тебя на привязи, можно лишь так.

Или согласиться. Или умереть.

Выбор невелик.

Ирграм поглядел на алтарь снова.

— Одежду снимать? — уточнил он, подумав, что окончательно сошел с ума. И что господину это определенно не понравится.

— Не стоит. Я же тебе не сердце вырезать собираюсь.

— Н-надеюсь.

Камень на прикосновение отозвался силой, потоком её, который поднялся по-над алтарем сонмом золотых искр.

Алтарь оказался высоким. И неудобным. Забраться удалось не с первой попытки, и сила, сокрытая в камне, обжигала. Эта сила вызывала приступы дурноты, с которыми Ирграм справлялся, но чувствовал, что еще немного и его вывернет. Эта сила туманила разум. И он с каждым вдохом все более терялся.

И когда чья-то рука легла на голову, придавив её к камню, Ирграм с почти что облегчением закрыл глаза. Он дышал сипло, чувствуя, как нарастает внутри боль. И желал лишь одного, чтобы та прекратилась. Вырезать сердце? Оказывается, это не такая и плохая идея.

Но Верховный не стал.

Последнее, что Ирграм ощутил — как захлестывает горло петля кровной клятвы. И застонал, дернулся было, силясь избавиться от неё, ставшей вдруг столь явною. Но ему не позволили.

— Немного осталось, — голос Верховного донесся издалека, будто само солнце заговорило. А сквозь ослепляющий свет его выглянули страшные лики чужих богов. — Терпи.

Ирграм терпел. Пока вовсе не отключился. Кажется незадолго до того, как, зазвенев, распалась нить клятвы. Что тоже было совершенно невозможно.

Он пришел в себя уже в покоях.

Он обнаружил, что лежит на лавке, застланной меховым покрывалом. Что он обнажен полностью, и укрыт вторым покрывалом.

Рядом с ним, у изголовья, сидел мальчишка с обритой головой. На гладком черепе его выжжен был знак солнца. И этот знак приковывал взгляд. Стоило шевельнуться и мальчишка вскочил, чтобы помочь сесть. Молча подал флягу с травяным отваром и помог напиться.

Что это было?

Ирграм потрогал шею и поморщился. На коже явно остался след, будто его горло сдавили раскаленной проволокой. И пусть ожоги явно чем-то обработали, но само их наличие говорило, что ему не привиделось.

— Вижу, ты очнулся, — Верховный вошел в незаметную дверь, которую запер за собой. Мальчишка выскользнул прочь, так не произнеся ни слова. Если он вовсе обладал способностью говорить.

— Да.

Верховный присел.

— Рад, что ты уцелел.

— Могло быть иначе? — голос был хриплый, а горло драло так, что появилось подозрение — повреждено оно куда как серьезнее.

— Могло.

— Вы не предупредили.

— К чему пугать хорошего человека?

— Я хороший?

— Не такой плохой, чтобы сгореть.

Стало быть, и подобное случалось. Верховный смотрел и в глазах его виделась пугающая пустота.

— Что теперь?

— Ты свободен.

— Никто не может быть свободен, — Ирграм вновь отхлебнул. Что бы ни было во фляге, боль оно успокаивало. — Принести клятву вам?

— Не мне. Императору.

— А смысл? Менять одного хозяина на другого.

Наверное, это недавняя почти смерть сделала его настолько разговорчивым. И смелым. Смелостью Ирграм никогда-то не отличался. И дерзостью тоже. А тут впервые говорил, что думал. Как же это неосмотрительно!

— Хотя я понимаю. Если откажусь, то умру, — он почему-то хихикнул. — Извините.

— Ничего страшного, — Верховный глядел с сочувствием. — Но ты и вправду нужен.

— Кому?

— Империи. Императору.

— Зачем?!

— Чтобы найти его дочь.

Глава 32

Человек шел уверенно, словно знал, что в своем праве, что в замке этом не найдется никого-то, кто рискнет встать на его пути.

Замерла Бригитта, вытерев слюни, что стекали по её подбородку. Ныне, без чепца, пусть и в роскошном платье, женщина эта выглядела донельзя жалкой.

— Он. Идет.

— Кто?

— Даг.

— Зачем? — Миара прислушалась и скользнула на пол. Она на цыпочках подошла к двери.

Человек остановился.

Не один.

Не то, чтобы это плохо, но с одним справиться легче. Тем более, когда эхо отравы еще гуляет в крови.

— Муж мой… сказал… что Даг должен прийти сюда. Когда вы спите, госпожа. И возлечь с вами.

— Еще один извращенец на мою голову, — пробормотала Миара. — Для чего?

— Утром… вас бы обнаружили.

— И?

— Вы были бы опозорены.

— Я? — удивление Миары было искренним.

— Он бы согласился взять вас в жены.

Миара посмотрела на брата. Тот пожал плечами. Он, конечно, бывал за пределами города, но не так, чтобы далеко.

— Почему?

— Потому что так велел ему отец.

— Нет, — она помотала головой. — Я не понимаю, почему я была бы опозорена? И зачем мне выходить замуж за человека, который так поступил со мной?

— Потому… — в глазах Бригитты теперь виделось недоумение. — Потому что только муж имеет право возлечь с женой. Если дева благородной крови запятнает свою честь, её покроют позором.

— Кто?

Винченцо покачал головой: не время сейчас выяснять, кто, кого и зачем будет позором крыть. Из коридора донесся смех. А Вин сказал шепотом:

— Сразу не убивай. Пожалуйста.

В конце концов, надо же выяснить, кто подкинул барону настолько безумную идею. Миара кивнула. И поглядела на столик, на шкатулку с драгоценностями, среди которых пряталась черная змея браслета.

Браслета, сотворенного в мастерских Ульграх.

А вот люди разделились.

Старший отпрыск барона подошел к двери, свита же его благоразумно удалилась. Ну и правильно, к чему лишние свидетели? Во всяком случае, сейчас.

— Молчи, — велела Миара строго. И Бригитта поспешно закивала и для надежности зажала рот руками. Она застыла, позволяя себе лишь мелкую дрожь.

Женщину стало жаль.

Немного.

Меж тем дверь приоткрылась и в комнату вошел тот, кого Винченцо с превеликим удовольствием убьет. Но позже.

Даг огляделся.

Нахмурился.

— Здравствуй, — нежно пропела Миара, протягивая руки. — А я тебя ждала…

Ее низкий мурлычущий голос очаровывал. Соскользнуло к ногам покрывало, и рубашка вдруг оказалась слишком тонкой, не скрывающей очертаний тела. Взгляд Дага затуманился, а на лице появилась самодовольная улыбка.

— Я надеялась, что ты поймешь.

Он сделал шаг навстречу.

— И я так устала ждать!

— А что… — он все-таки попытался вырваться из липких сетей заклятья, что медленно оплетало его разум. — Что тут… происходит?

— Они не уходили. Я тебя ждала, а они не уходили. Я не хотела, чтобы нам кто-то помешал. И ты тоже этого не хочешь. Правда?

Она чуть склонила голову.

И Даг повторил это движение. Теперь он смотрел на Миару и только на нее. Она же, подойдя ближе, поднялась на цыпочки. Руки легли на грудь. Губы коснулись губ. И в этот момент желание убить ублюдка стало почти невыносимым.

— Ты меня любишь? — спросила она, бросив насмешливый взгляд на Винченцо.

— Д-да, — шепотом ответил Даг.

— И я тебя люблю. Веришь?

— Да.

Теперь он и дышал в такт её дыханию.

— И мы будем вместе, правда?

— Да! — голос баронета был полон восторга.

— И ты все для меня сделаешь?

— Конечно.

— Все-все? — лукавая улыбка, насмешливый взгляд. — Возьми её.

Миара указала на лежащую женщину.

— Посади куда-нибудь.

И Даг беспрекословно исполнил сказанное. Он подхватил тело, пристроив его на стуле. Он двигался сосредоточенно, не замечая ни Винченцо, ни Бригитты, которая была уже не бледной — серой от ужаса.

Вот, спрашивается, а на что они вообще надеялись?

На браслет?

На то, что он запрет силы? Винченцо слышал о подобном. Нет, все равно слишком ненадежно. Да и смысл иметь целителя, лишенного силы?

— Чудесно. Я очень довольна, — Миара погладила Дага по щеке и тот закрыл глаза от избытка счастья. — И сам присядь куда-нибудь. Вот хотя бы туда.

Она указала на пол, и Даг подчинился.

Миара же осмотрелась.

— Там тихо, — сказал Винченцо. — Думаю, в ближайший час вас не станут тревожить.

— До утра, — Бригитта произнесла это шепотом. Сглотнула и продолжила, преодолевая страх. А ведь боялась она. И не столько мужа или соперницы, сколько той, что вновь подняла покрывало, укутываясь в меха. — Он… должен был принять настойку. Ту, что повышает мужские силы. Чтобы овладеть вами много раз, госпожа.

— Точно извращенец, — Миара погрозила баронету пальчиком, и тот заулыбался еще шире.

Как бы не свихнулся до срока-то.

— Нет. Вам подлили другую.

— Да, я поняла. Чтобы беременность наступила. То есть, вы рассчитывали на ребенка?

— Я… не знаю всего. Я должна была сопровождать. Служить. И… простите, госпожа. Простите!

— Прощаю, — Миара перевела взгляд на вторую женщину. — Что ж, продолжим беседу. Бригитта, встань ты уже. Я на тебя не сержусь. Выбора у тебя и вправду не было. Да и яд травит не только тело, но и душу. Не дрожи. Я ведь обещала тебе помочь. А я исполняю обещания. Правда, Вин?

— Правда, — подтвердил Винченцо, но заклятье в коридоре все же подновил.

План планом, но мало ли, что произойти может.

Миара подошла к женщине и легонько ударила её по щеке.

— Просыпайся, — сказала она.

Ничего не случилось.

Миара слегка нахмурилась.

— Я ведь могу и больно сделать, — предупредила она. И женщина открыла-таки глаза. Надо же, сколько ненависти. И вот, спрашивается, чем они заслужили? Ехали себе и ехали. Зачем было трогать-то?

— Могу и сделаю, — уточнила Миара, коснувшись лба. Женщина скривилась, но сквозь стиснутые зубы не донеслось ни звука. — Сильная. А если я сделаю больно не тебе? У тебя ведь есть дети? Один точно.

— Много. Она родила восьмерых, — произнесла Бригитта, прижав руки к животу.

— Тварь! — просипела та, другая.

Эльса.

Точно. Её имя упоминали. Просто Винченцо забыл. Он давно уже перестал запоминать имена случайных людей.

— Я тварь?! — теперь голос Бригитты сорвался на шипение. — Ты называешь тварью меня? Ты меня травила! Ты… ты извела всех моих детей!

— Думаю, что и вправду всех, — Эльса оскалилась. Надо же, а она не только их с Миарой ненавидит, но еще и эту несчастную женщину, которую наверняка хотела убить, да не могла.

— Что ты с ним сделала?!

— Тихо, — оборвала Миара. — Мы побеседуем. Обо всем. Но по порядку. Я люблю, когда в доме порядок. И вы, наверное. У вас ведь хороший дом, если подумать. Большой. Богатый. И в нем можно жить. Жить и радоваться, а вы тут устроили.

Она покачала головой.

— Нехорошо.

— Да что ты понимаешь?! — огрызнулась Эльса и дернулась было, впрочем, это она зря.

— Не стоит. Я парализовала твое тело. Говорить ты можешь, а что-то кроме — нет. И если будешь плохо себя вести, то не сможешь и этого.

А вот теперь за ненавистью мелькнула тень страха.

— Так на чем мы остановились? На твоих детях. Ты забрала её детей, а я могу забрать твоих. Наверное, это даже справедливо будет. Ты так не считаешь?

— Что тебе надо?

Эльса уставилась на старшего сына, который сидел и улыбался.

— Что ты с ним сделала! Даг? Даг!

— Ничего такого, чего бы вы не собирались сделать со мной.

Она даже погладила баронета по щеке, отчего тот заплакал, не справившись с переполняющим его счастьем.

— Чья это была идея?

Молчание.

— Я ведь и вправду могу их убить. Или… вот он. Скажи, ты убьешь ради меня?

— Убью, — согласился Даг, всхлипывая.

— Своих братьев? — уточнила Миара.

— Ты чудовище!

— Я? — Миара слегка нахмурилась. — То есть чудовище я? Вы собирались меня опоить. Изнасиловать. Подчинить, если я правильно поняла. А потом?

— Он бы на тебе женился!

— Чудесно. Выйти замуж за насильника и извращенца — мечта любой женщины.

— Он бы тебя любил! Заботился бы о тебе!

— О да, запер бы меня в какой-нибудь комнатушке. Время от времени навещал бы, чтобы сделать очередного ребенка. Правда, подозреваю, многих я не родила бы, двух, может, трех. Запертая сила разрушала бы и тело, и разум, но это же мелочи, право слово. К чему заострять на них внимание. Кстати, а с моим братом что вы сделать собирались? Говори!

Приказ прозвучал резко.

— Он бы умер, — отозвался Даг, размазывая слезы по щекам. — Отравился бы. Едой. Непривычной. Заворот кишок.

— Вин, слышал? Тебе бы кишки завернуло. Ядом или сталью?

— И то, и другое. Велено. Для надежности.

— Кем?

— Мамой!

Эльса захрипела и стала заваливаться на бок. Она упала на пол, так и оставшись лежать с широко раскрытыми глазами. Она была определенно жива, дышала и изо рта выползала нить слюны.

— Язык себе попыталась откусить! — с каким-то восторгом произнесла Миара. — Представляешь?!

Она присела рядом и ущипнула за щеку.

— Ничего. Мы с тобой обязательно побеседуем.

— Мой сын, госпожа! Что она сделала с моим сыном? — жалобно произнесла Бригитта, прижимая руки к щекам. — Госпожа! Прошу! Умоляю!

— Что с её сыном.

— Мертв, — Даг все еще улыбался. — Мама наняла людей.

— Как нехорошо с её стороны, — Миара покачала головой. Бригитта же вцепилась зубами в кулак, сдерживая вой, рвавшийся из груди. — Вы уверены?

— Мама сказала, что ей дали знак. Мертвы. И маг.

— Маг зачем?

— Мог бы помешать. И знал много.

— Готовил зелье, верно? То, которым она поила вон её, — Миара указала на Бригитту. — Почему просто было не отравить?

— Отец. Не поверил бы. И у нее родственники. Могли бы заявить в Совет. И дознание. Позвали бы кого. А так заболела бы после смерти сына. Всегда была слабой. Детей скидывала. Тут уж не отца вина. Подсунули порченную. Сами виноваты.

— Что ж, понятно. Вин, подними её, пожалуйста. И посади так, чтобы не падала. Неудобно разговаривать.

Тело женщины оказалось на удивление тяжелым, неудобным. Да и обмякшая, она то и дело норовила завалиться набок. Еще от нее дурно пахло, кажется, паралич был куда более глубоким, чем казалось на первый взгляд.

— Зачем вам мой ребенок? — спросила Миара.

— Не знаю! У нас будет ребенок?

— Конечно, дорогой. Ты же меня так любишь. А когда люди любят друг друга, у них появляются дети. Но пока помолчи. И вовсе. Ты устал. Очень устал. Надо поспать.

— Надо?

— Обязательно. Я хочу, чтобы ты уснул. А потом ты проснешься сильным.

— И мы поженимся?

— Всенепременно. Но спи, — последнее слово Миара произнесла чуть резче. Но Даг послушно закрыл глаза и погрузился в сон. Миара же потерла виски. — Долго держать голова болит. Все-таки менталист из меня так себе.

— Он очнется? — уточнил Винченцо.

— Очнется. Но я успею приготовить зелье. Не злись, он нам нужен. Некоторое время. А пока мы продолжим нашу беседу. Ты убедилась, что я не лгу?

Миара сдавила голову женщины.

— Убедилась. Смотри мне в глаза. Слушай. И подчиняйся.

Та захрипела и из носа потекла струйка крови.

— Сопротивляется. Сильная. Но это не важно, — улыбка Миары была воистину жуткой. — Не надо противиться. Иначе я убью их всех. Начну с младшего. Я сделаю так, что они будут гнить живьем. Один за другим. Корчась от боли. Умоляя о смерти. Правильно, вот так. Будешь хорошей, убью лишь тебя. А они останутся живы. Обещаю.

Лицо женщины разгладилось. Рот приоткрылся, а глаза теперь смотрели в одну точку.

— Итак, начнем. Чья это была идея?

— Маг. Пришел. Обещал. Помочь. Сказал. Мужу недолго осталось. Месяц или два. Сгорит. Болезнь, — она отвечала, часто облизывая пересохшие губы. — Сказал. Бригитта выкинет. Нас. Выставит. Идти некуда. Дети. Мой сын старше. Достоин. Он наследник.

— И тебе предложили сделать так, чтобы наследство досталось ему.

— Да.

— А взамен?

— Твой ребенок.

— Даже так… слышишь, Вин? Мой ребенок им нужен.

— Все. Дети. Какие будут. Обещали. Ты без сил ничего не сможешь. Обычная женщина. Женщина должна рожать детей. Мужу. Даг стал бы хорошим мужем.

— Не сомневаюсь. Видишь, как все просто. Осталось последнее. Кем был тот маг? Который так помог тебе?

Женщина открыла было рот, но из него донесся лишь хрип. Тело её дернулось, выгнулось дугой. Из горла пошла пена, смешанная с кровью.

— Теон, — вздохнула Миара. — Из него менталист еще хуже, чем из меня.

Эльса затихла.

— И что делать будем? — поинтересовался Винченцо, подумав, что вряд ли барон обрадуется, получив труп жены.

— Не знаю.

— Уходим?

Миара задумалась, но покачала головой.

— Нет. Теон, конечно, далеко не гений, — она подошла к столу и вытащила браслет, который держала двумя пальцами. — Именно. Он — не гений, а это сделал кто-то очень и очень умный.

— А еще понимающий, — Винченцо вздохнул. — Алеф все-таки решился влезть?

— Возможно. Или просто решал очередную интересную задачу.

Браслет упал.

— Вот только все это можно было сделать иначе, — Миара высыпала драгоценности на столик. Они упали сияющей грудой, из которой золотыми змеями поползли цепочки. — Намного раньше. Надежней. Тебя не убили сразу. Меня пытались опоить, но поить отравой целителя? И он не мог не знать этого. Тогда почему? Не понимаю.

Она нахмурилась.

— Терпеть не могу, когда чего-то не понимаю. А потому пока останемся.

— Уверена?

— Нет. Но почему бы и не подыграть? Заодно выясним, что Теону нужно в этой дыре на самом деле.

— Твои дети?

— Глупость. Что может родиться от такого недоумка? Нет, тут что-то другое. Интересное, — на лице Миары появилась счастливая улыбка. — Обожаю, когда интересно!

Глава 33

Незадолго до рассвета Миха проснулся. И пробуждение было резким. Дикарь, до того пребывавший в полудреме, резко дернул его, уступая сознание. И Миха несколько секунд просто лежал, пытаясь сообразить, что произошло.

Ничего?

Что бы ни было, опасности он не ощущал.

Тишина.

Сопит Джер, подергивая во сне здоровой ногой. Больную он вытянул, пристроив на мхи. Рванина, которой он укрылся, сползла, но ночь довольно теплая.

Старик?

Тоже лежит, свернувшись калачиком подле костра. Дыхание ровное, поверхностное. И сердце бьется ровно. Стук сердца, в отличие от дыхания, не подделать.

Значит Ица?

Точно. Он ложился спать рядом, а теперь исчез.

Куда?

Вот ведь, неугомонный. Миха осторожно встал, стараясь не потревожить мальчишку. Но и от малого этого движения старик вскинулся, сел.

— Тихо, — Миха прижал палец к губам и старик кивнул, мол, понял. Он все одно огляделся и, только убедившись, что опасности нет, снова лег.

Прикрыл глаза.

И провалился в сон. Редкое умение. Сразу видно, опытный человек. Миха же встал. Ночной воздух был сырым и едко пах болотом. Легкий ветерок донес иные ароматы — цветущего багульника, стылой воды и зверя.

Зверь был рядом.

Миха сдержал ворчание, готовое вырваться из горла. Дикарь успокоил: зверь определенно не был хищным.

Лось.

Над болотом стлалась легкая дымка, прикрывала раскалившиеся за день мхи. И в ней-то медленно брел рогатый исполин. Сперва показалось, что он просто идет, то и дело останавливаясь, прислушиваясь к чему-то. Мягкие уши его шевелились, а вот корона рогов оставалась неподвижной.

Он что, людей не чует?

Лось — зверь осторожный. И сильный. С таким и волчья стая связываться не рискнет. Вот он подошел вплотную к острову, и только тогда Миха заметил мелкого.

Тот стоял на том самом выворотне, под которым когда-то прятался. Но теперь мальчишка, чтоб его, прятаться и не думал. Он просто стоял.

И смотрел.

На лося.

На матерого, мать его, лося, который, судя по размеру, и медведя ударом копыта упокоить способен. А главное, что Миха не чувствовал страха, одно лишь искреннее детское любопытство.

— Да чтоб тебя! — он рванул с места, понимая, что не успевает. И откликаясь на его движение, лось остановился. Показалось, что вот сейчас он развернется, уберется прочь, чтобы сгинуть в безбрежных просторах болота. От Михи ведь хищником пахнет, а лоси, даже здоровые, осторожны.

Но зверь вместо того, чтобы проявить благоразумие, вдруг тоже рванул навстречу.

Твою ж…

За ногу!

И другие органы!

Миха все-таки успел взлететь на поваленное дерево первым, за мгновенье до того, как рядом оказался лось. Миха сгреб мальчишку в охапку. А лось, издав вдруг протяжный визг — кто бы знал, что они орать умеют — вскинулся на дыбы.

Перед глазами мелькнуло брюхо, покрытое свалявшейся шерстью. И раздвоенное копыто, размером с таз.

Миха скатился в ямину, не дожидаясь, пока бешеная зверюга его затопчет.

— Нет, — Ица вывернулся из рук и ловко, что ящерка, бросился к зверю. — Нет, нет…

Он заговорил что-то быстро, на своем, непонятном языке. И вцепившись в огромные рога, повис на них. Показалось, что вот сейчас лось мотнет головой, и тощее тельце просто-напросто улетит. Но лось вдруг остановился, замер и в следующее мгновенье упал на колени, вытягивая шею.

— Так, — Ица выпустил рога. — Хорошо.

Что за…

Мальчишка стоял и с любопытством разглядывал зверя, который и не думал уходить, как не думал и нападать. Лось поднялся и теперь возвышался над ним. Огромный? Да он, мать его, не просто огромный! Он… кажется, такие твари водились в межледниковый период. Да у него размах рогов в метра четыре будет, если не больше.

Ица протянул руку и лось, вывалив темный язык, лизнул её. А мальчишка рассмеялся.

Да что тут вообще происходит!

— Что тут… — повторили Михин вопрос и лось вздрогнул, повернулся на голос. Ица же сказал что-то, а что — опять не понятно.

Зверь же понял.

И развернулся. Он уходил неспешно, преисполненный чувства собственного достоинства, зная, что не найдется никого-то, кто рискнул бы связаться с ним.

— Это лось был, да? — Джеррайя стоял на одной ноге, упираясь в нее руками. — Здоровущий. И мяса сколько. Надо было его убить.

— Надо, — Миха перехватил мелкого под мышки и поднял. — Убивай.

Вернувшись на поляну, он зевнул и поглядел на небо. Темень. И до рассвета время еще есть, стало быть, потратить его надо с пользой. Что же до остального, то Ица прижал палец к губам.

Правильно.

Не стоит привлекать внимания. Миха прикрыл глаза, уступая сознание Дикарю. Тот, кажется, происшествием не особо впечатлился.

Хороший шаман умеет говорить со зверями.

Да?

Миха будет знать.

Просторные одежды, которые принесли Ирграму, раздражали этой просторностью и жесткой тканью, что царапала ставшую вдруг неимоверно чувствительной кожу. Знать бы, надолго ли это.

Ирграм надеялся, что нет.

Он понимал, что кожа — самая малая из нынешних его проблем, ибо избавление от принесенной клятвы вещь куда более серьезное.

Поймет ли господин?

А если поймет, что сделает? Не решит ли, что Ирграм стал опасен? Не пришлет ли письмо кому-то из свиты, а ведь есть наверняка кто-то, кто приглядывает за Ирграмом, как он сам приглядывал за свитой? И не окончится ли новая жизнь, так и не начавшись?

Верховный, если и чувствовал раздражение гостя, то не показывал виду.

И говорить не спешил.

Он дождался, пока Ирграма поднимут, оботрут влажными полотенцами, от которых исходил резкий травянистый запах, оденут и помогут сесть. В комнате появится стол.

На столе — еда.

И вид её вызовет просто ужасающее чувство голода. Ирграму придется сдерживать себя, чтобы не наброситься на жареное мясо, уже не задумываясь над тем, откуда оно взялось.

Он будет есть. А Верховный ждать.

И лишь когда голод отступит, сменившись отупляющей сытостью, Верховный коснется золотой руки и скажет:

— Пришло время.

А потом поднимется. И Ирграм тоже встанет, ибо тело его вернет утраченные силы. Более того, в этом теле появится легкость, которой хватит, чтобы покинуть комнату. И оказаться в другой.

Здесь Верховный работал.

Во всяком случае, походила эта комната именно на кабинет: массивный стол. Шкафы и полки. Свитки. Тубы. Стопка тончайших листов бумаги, придавленная серебряным леопардом. Чернильница. И серебряная же коробка с мельчайшим белым песком. Низкие стулья.

Карта.

Карта занимала одну стену и была столь подробной, что Ирграм поневоле залюбовался.

— Ее создали в незапамятные времена, когда предки наши ступили на эту землю. Они не знали, сколь велик этот дар богов, — Верховный глядел снисходительно. Устроившись в кресле, он сцепил руки на впалом своем животе.

Карта.

Да в городе отдали бы многое за подобную. Нет, там тоже были и у каждого рода своя. И они различались согласно интересам рода. Но вот такой, единой, весьма подробной, с реками и озерами, с городами и проливами, с морскими ветрами, подводными камнями.

Дикари?

Они-то дикари? Ирграм с трудом сдержал истеричный смешок.

— Вот Империя, — Верховный поднялся и взял в руки костяную указку, навершие которой венчал алый камень. Он обвел земли, что занимали большую половину карты. — Когда-то она простиралась дальше, однако после того, как случилась та война с проклятым городом, многое изменилось.

Он имеет в виду город магов.

Проклятый.

А и вправду проклятый. И как Ирграм того не понимал. Он осторожно коснулся шеи, на которой ощущалась петля ожогов.

— Маска была утрачена, и Император погиб. Старший сын его пытался удержать власть, однако боги отвернулись от нас. И случилась смута, которая длилась без малого дюжину лет. Много крови пролилось и вовсе не на алтарях.

Верховный коснулся карты.

— И нашлись те, кто пожелал воспользоваться случаем. Так возникли земли, ныне называемые Вольными баронствами.

На карте эти баронства тоже имелись. Стало быть, карту, пусть и созданную в древности, ныне используют и обновляют. Баронства выглядели узкой полосой, окаймлявшей империю.

И отделявшей её от магов.

Или магов от империи? Может, в этом их смысл? Город никогда не пытался править людьми. Он существовал сам по себе, вынуждая прочих подстраиваться под его нужды.

И баронства в том числе.

— Их довольно много, — Ирграм подошел к карте. Надо же, какая удивительная точность! И главное, здесь присутствуют даже земли де Брассов, которые появились-то лет десять тому, когда более крупное баронство было разделено между наследниками.

Верховный ждал продолжения.

— Формально баронства существуют сами по себе. Каждое имеет собственные законы и подчиняется своему властителю, — в голове все еще была та же легкость, что и в теле. — Однако все более-менее серьезные вопросы решает Совет. Собирается он раз в три года или чаще, если кто-то сочтет нужным созвать. Но такое случалось редко, лишь перед угрозой войны. Или мора.

Руки почему-то дрожали.

— Маги поддерживают баронства, — сказал Верховный.

— Именно. Та война и для нас не прошла даром. Многие погибли. И город едва не пал. Баронства нам выгодны.

— Они воюют.

— Именно, — как, оказывается, просто, когда нет нужды подбирать слова, бояться, что одно, произнесенное неосторожно, может быть понято превратно.

Интересно, если избавиться от слуг и свиты, спасет это Ирграма?

— А вы даете им оружие.

— Именно.

— Она там, — указка скользнула по извилистой линии. — Мы установили путь, по которому провезли девочку. Её не решились убить.

А в городе не стали бы рисковать, оставляя в живых.

Что правильно?

Голова кружилась все сильнее, и Ирграм отступил к креслам.

— Гнев богов падет на тех, кто осмелится пролить благословенную кровь. Но и держать её при себе не рискнули.

— Отдали торговцам?

— Именно. Отправили в ваш город.

Где изредка, но появляются рабы с той, иной кровью. Их мало, и потому подобный товар всегда вызывает интерес. А тот заканчивается в лабораториях.

У девочки мало шансов.

— Что нужно сделать?

— Тот, кто указал путь, слеп за чертой границы, — указка скользнула по узкой речушке. — Ты поедешь по пути каравана. Ты найдешь тех, кому продали дитя. И выкупишь её.

Просто.

Слишком уж просто, чтобы быть правдой.

— И ты никому не скажешь о том, кто она есть, — завершил жрец.

— Если она попадет в город, — Ирграм замялся, не зная, как сказать. — Там мне сложно будет сделать что-то. Далеко не все готовы будут расстаться с интересным… экземпляром. Деньги не важны.

— Но кое-что другое вы весьма цените.

Жрец взял со стола шкатулку, откинул крышку и перевернул. На пол посыпались сизоватые необработанные камни, столь крупные, что Ирграм глазам не поверил.

— Скажешь тому, кто владеет ею, что Империя найдет чем заплатить.

— А если…

Она ведь может и не доехать. Дети хрупки. Слабы.

Дороги опасны.

Город еще опаснее.

— Поспеши, — мягко улыбнулся маг. — Тот, кто слышит кровь, говорит, что она еще рядом с границей. И если ты поспешишь.

— Почему вы сами не… — Ирграм наклонился и поднял камень. Большой. С куриное яйцо. Сколько такой может стоить?

В голове не укладывалось.

— Нас не любят. По ту сторону границы. Нужен кто-то, кто не будет отличаться от обычных ваших людей. И кто-то, кому мы доверяем. Кто-то, кто знает достаточно много, но не спешит распорядиться своим знанием. И кто-то, способный оценить оказанное доверие.

Чуть тише Верховный добавил:

— И свободу.

__________________

Спасибо большое всем, кто поддреживает меня и отмечается в коммах или просто добавляет книгу в библиотеки.

Глава 34

Рассвет в очередной раз растопил туманы, открыв знакомые уже глазу пустоши. Солнце, пусть только-только выбралось на небосвод, пригревало.

Щурился старик.

Ица привычно держался рядом с Михой, время от времени поглядывая на него. И на чумазом лице мальца появлялось выражение презадумчивое. Правда, палец в носу несколько портил момент, но что поделаешь.

Джеррайя был полон решимости.

Он смотрел на болота мрачно, насупившись и закусив губу.

— Идти стоит туда, — старик указал в сторону, обратную той, где находился сожженный остров. — Конечно, получится несколько дольше, но, если не изменяет память, то выйдем к речушке. А там и лодку поискать можно будет.

— Зовут тебя как? — поинтересовался Миха, прикидывая, встречал ли на пути своем реку. Он ведь шел примерно оттуда, куда указывал старик.

— Такхвар, — ответил старик, прищурившись. — Отец мой был из пришлых. Мать его имя дала. Но все называют меня Тихварем.

— Такхвар, — Миха повторил это имя, пробуя на вкус. Доверия к старику не особо прибавилось, но следовало признать, что сам он, если и выйдет из болот, то не факт, что туда, куда надо. — Веди. Сумеешь?

Такхвар склонил голову.

— Здешние болота возникли еще до начала времен, — его голос разносился над седою равниной. — Сказывают, что существовали они еще до той проклятой ночи, когда небеса пролились на землю огнем. И помнят Древних.

Он шел, безошибочно выбирая тропу, той легкою походкой, которая выдавала немалую сноровку, быть может, несколько утраченную, но не позабытую вовсе.

— На древних картах остались они, но куда большие. И думаю, куда более опасные. Ныне же по краю их пролегли многие пути.

Джеррайя брел. Медленно, упрямо, стараясь ступать по следам старика, что было глупо — только проваливался.

— Сердце же по-прежнему сокрыто от взоров людских. Говорят, что там, средь трясин, пути сквозь которые были забыты, стоит башня, возведенная Древними.

— С сокровищами? — уточнил Джер, вытаскивая ногу.

И поморщился.

Рана его затянулась, зарубцевалась даже, оставив на коже жирный красный шрам, однако ступать на ногу все еще было больно. Миха за мальчишкой приглядывал.

За обоими.

— Как знать? — старик остановился, делая вид, что устал, но на деле позволяя мальчишке приблизится. — Когда-то отец моего брата, барон де Варрен, сказывал, что в годы юности его, случилось ему заплутать на болотах. И тогда-то чудом и волей богов он преодолел трясины, дабы оказаться пред островом. И своими глазами он видел башню, возведенную из белого железа.

Миха успел подхватить мальчишку, который оступился и едва не растянулся на мхах.

— Он провел ночь подле неё, а после вышел, так и не осмелившись заглянуть внутрь.

— И зря, — Джер тряхнул плечом, избавляясь от руки и помощи.

Ну-ну, надолго ли его хватит.

— Отнюдь, — старик поднял ладонь к глазам и прищурился, вглядываясь куда-то вперед.

Миха тоже посмотрел.

Ничего. Солнце уже почти достигло зенита, повисло огромным шаром. И жарко. И душно. Над болотами поднимается марево раскаленного воздуха, и все-то вокруг кажется зыбким, ненастоящим.

— Его старший сын и наследник дал клятву, что однажды проделает тот же путь. И что переступит порог заклятой башни.

Запахи тоже смешались. На солнцепеке багульник горит, распостраняя вокруг терпкий злой аромат. Дышать им надо с опаскою, ибо скоро начинает болеть голова.

— Он мечтал принести в дом сокровище. Подобное тому, что дало начало роду де Варрен.

Старик смахнул жирную лосиную муху, что ползла по потной коже.

— И сдержал слово.

— Да? — Джер, присевший было, вскочил. — Он добрался? Он заглянул?!

— Вероятнее всего, — он помолчал и добавил в полголоса. — Тот мор начался на землях де Варренов. В замке де Варренов. И первым отошел к богам именно наследник де Варренов.

Идти за древними сокровищами как-то сразу и расхотелось.

Джер вытер нос рукой и поинтересовался:

— А что он оттуда принес-то?

— Вернетесь, — Такхвар повернулся к мальчишке и улыбнулся этак, ласково-ласково. У Михи от этой улыбке шерсть на загривке поднялась. — Спросите у вашего отца. Он точно знает.

После полудня разговоры прекратились. А остановки для отдыха сделались частыми. Мальчишка больше не говорил. Он шел, упрямо стиснув зубы, стараясь не хромать, но и наступая на ногу аккуратно. С него градом катился пот, а лицо сделалось бледным, сероватым даже.

Когда же на пути вырос очередной островок, довольно приличных размеров, Джеррайя просто упал на землю. Он закрыл глаза и вытянулся. На тощей шее проступили жилы, и Миха слышал, как громко, судорожно, колотится его сердце.

Но дошел-таки.

Пусть не без помощи.

— Де Варрены всегда отличались упрямством, — заметил Такхвар, тоже опускаясь на землю. И он устал. Может, не так, как парень, но явно. Ица, соскочив с Михиной шее, на которой он провел последние несколько часов, поспешно вскарабкался на кривую сосну. Там, в развилке ветвей, и устроился.

— Вы слишком многое ему позволяете, — Такхвар покачал головой. — Так он привыкнет.

— И?

Миха тоже присел.

Принюхался.

Человеком не пахло. Зверем? Пожалуй. Сюда определенно заглядывали кабаны, может, и лось навещал, все-таки трава здесь росла мягкая, не то, что болотные осоки. Но запахи были старыми, выветрившимися.

— Раб должен знать свое место, — не открывая глаз, отозвался Джер. — Отец так говорил.

— Хоть что-то вы да запомнили.

— Я многое запомнил. Отец… он строгий. С рабами. И слугами.

— Он просто понимает, что есть порядок. И сколь опасны бывают рабы.

Ица прижался к ветке. И только темные глаза поблескивали. Слушает? Определенно. Понимает? Миха готов был поклясться, что да.

— В годы давние, когда мы еще искали свой путь и славу, случилось нам побывать в городе Ладеме. Это на юге. На берегу моря. Славный город. Красивый. Богатый. Там находился рынок, куда свозили рабов со всех окрестных земель. И однажды те восстали.

Такхвар потер шею.

— Они заполонили Ладем, и кровь потекла по улицам его. Много крови.

— До того было меньше? — уточнил Миха.

— Как знать. Нас наняли подавить восстание. И вернуть порядок. На это потребовалось время.

Старик смолк и тихо добавил:

— Кровь тоже.

— А потом? — Джер привстал на локте. — Что потом?

— Нам хорошо заплатили. Ладем стоит по сей день. Оттуда везут соль и перец, драгоценный южный орех, куркуму и корицу, краски.

— И рабов?

— И рабов, — согласился Такхвар. — Но мой брат все же предпочитает иметь дело с вольными людьми. Рабов в замке мало.

— Это точно. Даг как-то хотел прикупить себе девку. Красивую, — Джер подавил зевок. — Отец его обругал. И даже побил. Сказал, что глупо тратить на девку столько, сколько стоит хороший жеребец. Даже если красивую.

Он почесал впалый живот и пожаловался.

— Есть хочется.

И поглядел на Миху.

— Сколько?

— Чего? — не понял мальчишка.

— Стоит. Он, — Миха указал на Ицу, что по-прежнему сидел на дереве и явно не собирался спускаться. Напротив, вся его поза выражала готовность подняться еще выше.

— Сорок пять золотых медведей, — Джер опять закрыл глаза. — Я же говорил.

— Ты обещал мне сто.

— Де Варрены держат слово! — мальчишка, кажется, несколько обиделся.

— Отдай. Его.

— В качестве уплаты? — Джер все-таки сел, пусть и со стоном. — Я бы и не против, но, боюсь, не выйдет.

— Почему? Его и половину того, что останется.

На лбу Джера появились морщины, явный признак серьезной мыслительной деятельности.

— К сожалению, добрый господин не слишком хорошо считает, — не преминул уколоть Такхвар. — Однако он прав в том, что подобная сделка невозможна. И дело отнюдь не в его или моем нежелании.

Ица все-таки вскарабкался чуть выше и снова замер. Точно понимает.

— Господин Джеррайя совершил сделку от имени своего отца. И печать де Варренов стоит на ошейнике. А стало быть, сей раб принадлежит барону. Юный господин выступает лишь посредником.

Ица заворчал.

— И не в его силах передать или продать сего раба кому бы то ни было, — Такхвар развел руками. — Однако ничто не мешает вам обсудить сей вопрос с господином бароном. Думаю, он будет благодарен спасителю своего сына и не откажет в просьбе столь малой.

— Может, и откажет, — Джеррайя встал на четвереньки. — Маг ведь еще когда про обряд сказал. Год тому или больше даже. Не помню. Но сказал, что нужен кто-то из мешеков, чтобы кровь чистая, насколько можно. И отец давно искал, кого бы купить. Но они своих не продают, даже полукровок.

Миха преисполнился к мешекам уважения.

— Вот… а потом знакомый отца, который караваны водит, и предложил. Ему в городе магов продать поручили, а он отцу письмо прислал. Тот меня и отправил. Вот.

И стало быть, мальчишка барону нужен.

Зачем?

Думать не хотелось. В нынешнем мире открывалось немало вариантов использования одного упрямого пацаненка, который определенно не желал признавать себя рабом.

— В любом случае, — Такхвар поморщился. — Говорить о чем-то имеет смысл лишь с бароном.

— Или с тем, кто займет его место, — очень-очень тихо добавил Джеррайя. И моргнул. Глаза его подозрительно заблестели, и он поспешил отвернуться.

Миха тоже отвернулся.

Встал.

И сказал:

— Пойду, поищу еды.

На душе отчего-то было погано. Видать, погода менялась.

Погребальный костер разложили прямо во дворе замка. Разгорался он долго, словно нехотя. И Винченцо не выдержал, плеснул силой, подгоняя неторопливое рыжее пламя, которое то забиралось на дрова, то скатывалось с них. Пламя отозвалось, взлетело вихрем, подняв в воздухе сноп искр. Сырые дрова затрещали, потянуло черным дымом и запахом горелого, который застрял в горле.

— Интересные у них обычаи, — заметила Миара, разглядывая костер с немалым интересом. — Но красиво. И горячо.

Небо затянули тучи. Где-то там, в вышине, громыхнул гром. Резкий порыв ветра почти слизал пламя, но то, присевшее было, вновь взметнулось к темным небесам. Первые капли зашипели и испарились.

Запах гари сделался ярче, тошнотворней. А в голове вновь загремели барабаны.

— Нам обязательно стоять здесь? — поинтересовалась Миара, кутаясь в меховой палантин.

Подарок жениха.

И хмурый взгляд барона, который, кажется, уже вовсе не горел устраивать свадьбу, был ответом.

— У сестры слабое здоровье, — Винченцо выдержал этот взгляд. — И события минулой ночи весьма её напугали.

Напуганной Миара не выглядела. Скорее уж мечтательной. Но она кивнула.

— Все было так… так волнительно! Мне бесконечно жаль, что я не смогла помочь вашей жене.

Она даже слезу смахнула.

— Но у вас еще одна осталась! — сказала она прежде, чем барон нашелся с ответом. — И вы теперь можете взять новую? Или нет?

Барон покраснел.

Этак его удар хватит раньше времени. Правда, Винченцо не понимал, зачем вообще оставлять этого человека в живых, но пускай себе.

— Простите, — Миара состроила прескорбное выражение лица. — Я просто совершенно ничего не понимаю в ваших законах! А мне ведь предстоит здесь жить.

— Помнится, маги тоже не ограничивают себя одной женщиной, — отозвался барон.

По лицу его было сложно понять, что он думает. А вот раздражение Винченцо чувствовал. И почти ненависть, причем направленную отчего-то на него.

И беспомощность.

— О да, у отца много жен, — согласилась Миара, поплотнее закутавшись в меха.

Тучи разродились-таки дождем, мелким и нудным. Он моросил, не пытаясь унять огонь, но лишь спеша подернуть камни темною пленкой воды. От этого дождя сразу стало сыро и неуютно. Одежда мигом пропиталась влагой, будто только и ждала этого случая.

— Род Ульграх бережет свою кровь, — она коснулась пальцами виска. — Мне все-таки еще дурно.

Смахнув с меха едва заметные капли воды, Миара развернулась.

За нею тотчас устремились служанки, а вот старшая жена барона только и посмела, что проводить гостью взглядом. Дернулся было сын, на лице его появилось до крайности несчастное выражение.

— Держи себя в руках, — процедил барон.

И взгляд его полыхнул ненавистью.

А ведь он не простит этой смерти. И вправду любил свою Эльсу? И потому закрывал глаза на все, что она делала? Позволял ей травить старшую жену? Изводить детей, пусть и нерожденных? И теперь отомстит?

Винченцо пошевелил пальцами.

И остался.

Надолго.

Пока догорал костер, в который слуги и рабы плеснули темного древесного масла, когда тот почти погас. И вынудили пламя вновь очнуться. Масло давало дым. Дым мешался с водяной взвесью дождя, наполняя двор. И Винченцо чувствовал его горечь на губах.

Потом был зал.

И поминальная трапеза. Тихая. Какая-то натужная. Миара к ней не вышла, что не осталось незамеченным.

— Ваша сестра ведет себя неправильно, — процедил барон. — Ей нужно учиться уважать наши обычаи.

— Всенепременно, — сказал Винченцо, разглядывая кабаньи ребра, выжаренные до черноты. Есть не хотелось совершенно, а в голове билась мысль, что с барона станется и отравить дорогого гостя, раз уж опоить не вышло. — Я ей объясню. Простите. Прежде ей не случалось покидать башни. А наши обычаи отличаются.

— Чем же?

Барон тоже не ел. Пил. Кубок за кубком. Наполняли его чашу сразу, стоило её опустить. Но барон не пьянел, разве что лицо налилось опасной краснотой.

— Вы ведь сжигаете мертвых. Ну? — и в этом окрике почудился вызов.

— Сжигаем. Те, кто имеют силу. Когда уходит кто-то из рода, то дети его, и внуки, и все-то родичи собираются, чтобы почтить его смерть. Глава рода самолично призывает очищающее пламя.

Белое. И жаркое до того, что и камни под ним плавятся. От плоти же ничего не остается, даже праха.

— Вот, — кривой палец указал на Винченцо. — Вы ничем не лучше.

— Возможно.

— Так и есть! — барон бахнул кулаком по столу. — А она умерла! Почему?

— Как я могу знать? — Винченцо пожал плечами. — Я плохо помню. Сожалею, но в тот вечер, кажется, я позволил себе увлечься.

Он вернулся в отведенные покои до рассвета. И улегшись на кровать, даже вздремнул немного.

— Сестра сказала, что у вашей супруги было слабое сердце. Возможно, она чем-то расстроилась? Или просто утомилась?

Барон сдавил кубок в руке.

— Ты, — глаза его выкатились, а губы скривились, и показалось, что еще немного и он не сдержится, плюнет в лицо. — Это вы её убили!

— Помилуйте, зачем? — Винченцо позволил себе нахмуриться.

— Не знаю. Зачем вы вообще сюда заявились?

— По вашему приглашению.

Пальцы барона стиснули кубок, и металл поддался.

— Сперва твой братец… проклятый братец… пришел, вынюхивал, выспрашивал. А теперь ты с этой шлюхой.

Дернулся было жених Миары, но застыл, не смея выступить против отца.

— Знаете, — Винценцо поднялся. — Я тоже не думаю, что в этом браке есть смысл. А потому, если позволите, завтра мы вас покинем.

Сдавленный рык был ответом.

— Отец! — возопил несчастный жених, повиснув на плечах. — Отец, пожалуйста… она чудесная. Она ни в чем не виновата! Это мама сама!

Надо же, и вправду любил.

Странно.

И страшно. Любовь никого еще до добра не доводила. Вот и здесь. Барон с легкостью стряхнул мальчишку и тоже поднялся. Несмотря на вес свой и вино, которое шумело в голове, двигался он с той легкостью, что выдавала серьезного противника.

Неспешно.

Словно зная, что никуда-то Винченцо не денется. А он и не собирался. Стоял. Смотрел. Ждал.

Шаг.

— Ты… — руки шарят на поясе, но из оружия при бароне — кинжал да нож. На него де Варрен смотрит с удивлением и хмурится, будто пытаясь понять, как этот вот, разукрашенный самоцветами кинжал, вовсе оказался при нем.

Отшвыривает в сторону.

— Отец!

— Заткнись! — рявкнул де Варрен. — Я знаю, зачем вы здесь! Знаю! Что, твой папаша, проклятый ублюдок, не поверил? И правильно, что не поверил. Да только вот вам!

Барон скрутил кукиш и сунул в лицо.

А Винченцо отвел руку в сторону.

— Вы пьяны.

— Я… я потерял её! Я обещал защитить, но не смог! Никогда не смог! Сначала этот… нельзя жениться… что подумают… она согласится и так… зачем жениться, когда и так? А потом? Потом земли восстанавливать… на хрен! Уехать бы! С нею! И жить вдвоем, а не вот это вот!

Он все-таки был пьян. И вино дурманило разум, нисколько не заглушая боль. Барон махнул рукой и едва не упал, но Винченцо вовремя подставил плечо.

— Давайте я отведу вас.

Мелькнула мысль, что стоило вовсе его усыпить, но Винченцо отказался. Уж больно удобный случай. И пусть менталист из него еще более неумелый, чем из Теона, но алкоголь.

Боль.

Боль сбивает все настройки, что уж говорить о вине. Да и не требуется прямое воздействие. Достаточно легкого флера

Барон моргнул.

— Вы её любили, — подсказал Винченцо. — Так?

— Да!

— Как никого другого.

— Да, — он оперся, и Винченцо стиснул зубы. — Только её. Её одну. Она меня любила. Прошла за мной. Пошла. А этот… женись! На ком? Ни рожи, ни… но умная. И слабая. Родила сына, да тот еле-еле живой.

— Идемте.

— Я выпить хочу!

— Выпьем, — пообещал Винченцо. — Обязательно. Выпьем и поговорим. Она была чудесной женщиной.

— Да.

— И родила вам многих детей.

— Да.

— Трудности подорвали её здоровье.

— Маг гов-гв-говрил, что у неё все здоровое. Я ему платил! Знаешь, сколько я ему платил?

— Нет.

— Много! Пойдешь ко мне в маги?

— К вам?

Винченцо вел барона к выходу из зала, стараясь не наступить на собаку. Псов было множество. Они крутились под ногами, ныряли под столы, разгребали солому в поисках костей. Там же копались и люди, стараясь, правда, не слишком попадаться на глаза.

— Ко мне! — новая мысль необычайно воодушевила де Варрена. — А этому… явится… пусть только явится, я ему под зад! Будешь жить. При сестре. Она у тебя шлюха?

— Нет.

— Шлюха. Все магички шлюхи. И по глазам видно. Мой-то дурачок. Вот что так? Она сильная женщина, моя Эльса, а дети… старшенький хитрым себя мнит, все норовит Тихого выдавить, а тот видит натуру. Тихий хитер. Ублюдок. Но без него никак, да… меньшие никакие. А этот, нас-с-следничек… сгинул. Опять нажрался где-то!

Барон мотнул головой и поинтересовался:

— Пить будешь?

— Всенепременно. Значит, сыновья неудачные?

— В кого только пошли? Не знал бы, что моя кровь, подумал бы… только тс-с-с, — барон прижал палец к губам и с подозрением осведомился: — Так пойдешь ко мне в маги?

— Пойду, — ответил Винченцо, следуя за слугой, который ступал почти бесшумно. И нож за поясом держал. Этак и не слугой окажется вовсе.

— Вот. Будешь за своей шлюшкой приглядывать, чтоб от другого кого не родила. Даг, конечно, слабый, но какой есть. Мне ублюдки в роду не нужны. Так и передай!

— Передам, — пообещал Винченцо. — А меня пустят?

— Не-а… ты ж мужик, а мужикам на женскую половину нельзя. Даже мне!

Ага, а старшенькому из выводка де Варренов, стало быть, можно?

— Клянись! — барон вдруг остановился и развернулся, впившись в Винченцо взглядом. — Клянись, что не ты её убил!

— Клянусь силой, что не я убил госпожу Эльсу, — спокойно произнес Винченцо, и на ладони вспыхнул огненный шар исполнившейся клятвы.

В конце концов, так оно и было. Убила её собственная дурость вкупе с интригами Теона. А вот Винченцо к ним отношения не имеет.

— Хор-р-рошо, — выдохнул барон и вновь повис. — Идем. Выпьем. И… твой отец ублюдок.

— Знаю.

— Думает подмять нас… хрен ему! Вот так и передай! Не получит он ни замок, ни то, что ищет.

А вот это уже было интересно.

Что именно понадобилось отцу в этом, забытом богами, месте?

— Сокровище, — хихикнул барон, зажав рот рукой. — Всем вам только и нужно, что сокровище… но нет… никто… никому… только наследнику… по праву крови.

Глава 35

Перед рассветом Ирграм очнулся. И лежал минуту, хватая ртом воздух, который вдруг сделался тяжелым. Этот воздух не желал проникать в легкие, но Ирграм умудрился сделать вдох.

Всего один.

Но сразу стало легче.

Он сел. Огляделся. Выдохнул.

Конечно. Это не его покои. Просто клетушка при храме. Соломенный матрас, столь тонкий, что сквозь него чувствовалась каждая выбоина на каменном ложе. Тончайшее одеяло.

Холод.

Пол тоже холодный. И как никогда сильно ощущение, что он, Ирграм, находится глубоко под землей. Он сглотнул слюну, которой стало вдруг как-то слишком много. И рот вновь наполнился ею. Слюна выбралась, потекла по губам, подбородку, и маг раздраженно вытер её мятым рукавом.

Пощупал шею, убеждаясь, что петли нет.

Привиделось.

Он выдохнул и прислонился к камню тяжелой головой. В животе вдруг появился ледяной ком. Ужас сковал тело. Что он натворил? И простится ли это, невольное предательство?

И хватит ли у него сил просить прощения?

Поздно уже.

Ирграм вернулся на ложе. Лег. Вытянулся. Закрыл глаза. Или стоит взглянуть на все иначе? Он ведь маг. И сила осталась при нем. А еще шанс, о котором он, прежний, не смел и мечтать. Свобода? Никто не свободен.

— Вы не спите, — раздался тихий голос и следом окружавшую Ирграма тьму разогнал огонек свечи. — Простите, если вы хотите спать, я уйду.

— Нет, — Ирграм с облегчением отодвинул все мысли прочь. — Я не хочу спать.

— Мне тоже показалось, что сон ваш будет недолгим.

Уже знакомый жрец сидел на полу. На голом каменном полу. И облачен он был лишь в узкую набедренную повязку. Свет свечи отражался от темной коже, словно та была гладкой, что зеркало. Левое предплечье и часть груди украшали шрамы. Мелкие, аккуратные, они были созданы кем-то, кто знал свое дело. Шрамы складывались в узор, но смысл его ускользал от Ирграма.

— Пора идти? — уточнил он, садясь.

Подумалось, что говорить так, возвышаясь над собеседником, не слишком удобно. Но и садится на холодный пол желания не было.

— Нет. Караван будет готов на рассвете. Для всех вы отправитесь встречать вашу госпожу.

Логично.

Только от самой мысли об этой встрече становилось дурно.

— С вами отправятся два десятка воинов. Охрана, — жрец смотрел прямо, и глаза его были черны, что бездна. — Мы не можем допустить, чтобы с нашими дорогими гостями что-то случилось.

Конечно. Его не оставят без присмотра.

— Мешеки, — он снова сглотнул слюну, которая все текла изо рта. — Будут привлекать ненужное внимание.

— Из мешеков с вами отправлюсь я, — жрец поставил свечу на пол, и теперь Ирграм видел лишь его гладкие жилистые ноги, вновь же покрытые узорами шрамов. — Прочие воины будут иметь вид привычный глазу тех людей, что живут вовне.

— А вы воин?

Не тот вопрос.

Неправильный. Но жрец склоняет голову. Ирграм скорее ощущает это движение, чем видит его.

— В том числе. Боги были ко мне благосклонны, — он коснулся раскрытой ладонью груди.

— Это хорошо.

Наверное. Если не люди, то боги. Местные боги, взгляд которых освободил Ирграма. Правда, лишь затем, чтобы один поводок другим сменился.

Но тут уже не боги виноваты.

— Мы пройдем путем каравана, — продолжил жрец.

— Кого из людей могу взять я?

— Кого захотите. Кроме целителя. Император не отпустит его.

Ни сейчас, ни после.

— И куда мы направимся?

Об этом Ирграму так и не сказали. Не верили, несмотря на клятву? Правильно. Он бы тоже не верил. Верить вообще сложно.

— Тот, кто видит, указал путь, — и на полу рядом со свечей появилась карта. Она была копией той, что Ирграм видел на стене, и копией весьма удивительного качества, правда, уместилась на ней лишь малая часть той, исходной, карты. — Здесь.

Палец жреца ткнулся в извилистую речушку.

— Здесь она покинула земли Цапли.

— Можно взглянуть? — ему все-таки пришлось опуститься на пол.

Жрец молча протянул кусок карты, и Ирграм нахмурился, пытаясь понять, что же видит. Это вот болота. определенно. Река. Дорога Древних. Она отмечена особым знаком, который Ирграму не понятен. Но дорога явно ведет в город. Так, следовательно, нужно в обратную сторону.

Кто граничит с городом?

И дорога.

И река.

Болота.

— Де Варрены, — он произнес это с немалым облегчением. — Госпожа как раз собиралась задержаться у них ненадолго.

Он разглядывал замок, который на карте казался совсем уж крошечным.

Говорить?

— Госпожа давно интересовалась вашим народом. И если девочка попадется ей на глаза, госпожа её заметит.

— Это хорошо или плохо? — уточнил жрец.

— До города она тогда точно не доберется. Но и сама госпожа — человек сложный. И… многим интересуется.

Ирграм вытер слюну рукавом. Оставалось надеяться, что рано или поздно, но эти потоки иссякнут. А то неудобно как-то.

— С ней выйдет договориться?

— Думаю, что да. Она очень разумна. И поймет свою выгоду. Я так думаю. Но надо поспешить.

Жрец молча поднялся.

И карту забрал.

И свечу.

— Отдыхайте, — велел он, положив ладонь на лоб, и прохладная сила наполнила Ирграма. — Завтра пойдем быстро.

Болота.

Болота тоскливы. Идешь, идешь, а вокруг все те же мхи. Зеленые. И белые. Красные, словно кровь пролили. Жара. Сверху припекает, и над болотами поднимается влажное марево. А вот ноги опаляет холод. Даже Михе тяжко. Кожа обгорела. Облазит. И у барончика тоже. Тот не жалуется.

Топает.

Уже почти и останавливаться не нужно. Рана надежно затянулась, шрам и тот побелел, но нога еще плохо слушается, хотя мальчишка и пыжится изо всех сил. Он недоволен.

И болотами.

И жарой. И молчанием Михи. Тот не нарочно, просто о чем им разговаривать? Такхвар тоже молчалив. Сосредоточен. Он устал. Старается не подавать виду, но возраст берет свое. И отдых ему едва ли не нужнее, чем Джеру.

Снова островок. На сей раз дошли быстро, солнце едва-едва перевалило через полдень и до заката прилично. Что делать? Дальше идти? Чем ближе к земле, чем чаще будут попадаться такие вот островки. Этот и немаленький, принял с дюжину сосен, под которыми густо разрослись кустарники. Мхи да осока здесь сменились травой, которая хранила следы крупных копыт.

— Скоро уже, — выдохнул старик и, не скрывая слабости, опустился на четвереньки. А там и вовсе лег. Он дышал тяжко, хрипло. — Дойдем.

Джер сел рядом.

Почесался.

Комарья на болотах хватало, как и крупных лосиных мух, что забивались в волосы, вгрызаясь под ними в кожу. От мух оставались крупные язвы, на которые, впрочем, уже никто не обращал внимания. Вот и сейчас Джер чесался скорее по привычке, чем из надобности.

— Дойдешь ли? — с сомнением произнес он. — Ты совсем какой-то…

Он махнул рукой и буркнул.

— Извини.

— Ничего, — старик перевернулся на спину, закрыл глаза. — Выходит, недолго уже нам.

— Вам?

— Я не ранен. Я не так и стар. Стало быть, беда с моим братом. Мы уйдем в один день. Такова цена, — и глаза закрыл.

— Отец? Что с ним? — Джер склонился над стариком и требовательно дернул за руку.

— Не знаю.

— Что знаешь?

— Ему не стоило связываться с магами, — старик закашлялся и сел, сгорбившись. Его сотрясала мелкая дрожь. — Не стоило. Я говорил.

Взгляд его, затуманившись, скользнул по острову.

— Маги жадные. Маги… потребовали все, что мы добыли. Слезы Неба. Мы тогда были молоды. Не знали истинной их цены. А они воспользовались. Воспользовался. Запомни. Роль Ульграх. И остальные не лучше.

Знакомое имя заставило Миху насторожиться.

— Никогда нельзя верить магам.

— Он бредит, да? — Джер посмотрел на Миху с надеждой.

— Я думал, успею… маги… только маги… снова маги, — старик попытался подняться, но ноги его не держали. Проклятье. Еще один немощный на Михину голову. Так он с этих болот точно не выберется. А мальчишка и вовсе глядел с ужасом. Старика же скрутила судорога. Его вырвало темными комками, похожими на спутанные волосы.

Это чего такого он сожрал?

— Надо его оттащить, — решил Миха и, подхватив под мышки, поволок от берега. А то мало ли, вдруг да решит сбежать? Мальчишка пополз следом на четвереньках.

Ица привычно держался в отдалении.

Островок имел возвышение, за которым обнаружилась впадина с мелким ключом, что пробивался из-под корней дерева. Вода была ледяною, но вкус имела до того сладкий, что Миха с наслаждением пил, пока понял, что еще немного и лопнет.

Джер тоже не отказался.

Ица же подошел к роднику последним, и пил осторожно, не спуская взгляда с хозяина. Попытались напоить и старика. Тот лежал, бледный, осунувшийся. Но дышать дышал. Да и сердце билось.

— Не уходи, — попросил Джер. — П-пожалуйста.

Эта просьба далась ему нелегко.

— Еда нужна.

Гадюки-то на болотах водились в немалом количестве, да и жаб хватало, беда лишь в том, что и те, и другие размерами не отличались. А есть хотели все.

— Потерплю, — Джер шмыгнул носом. — А то вдруг он умрет?

— Думаешь, если останусь, спасу?

Миха поглядел на старика с сомнением. А Джер покачал головой.

— А если не до конца? Или восстанет?

— Из мертвых? — уточнил Миха.

Джер же кивнул.

— А так тоже можно?

— Случается. Порой. Когда умирают от проклятья. Ну, сперва помирают, а потом… правда, маг наш говорил, что это не совсем восставшие. Что вроде как проклятье мозг съедает, и потому человек помирает. А съедает не до конца и… что-то там еще. Я не помню! — он выкрикнул это и заткнулся, сел, обняв себя. — Я… я и вправду не хотел… учиться не хотел. Это ж тоска смертная.

Он попытался стереть грязь со щеки, но лишь размазал.

— Маг говорил, что стану бароном.

— Он ведь пришел не от твоего отца? — Миха поглядел на старика, который не спешил ни помирать окончательно, ни восставать. — На тот остров. Что он принес разбойникам?

— Не знаю. Думаю, что деньги. Испугался, наверное. Если бы я погиб, отец не простил бы.

— Как он вас нашел?

Джер пожал плечами. Тоже не знает.

— Может, к нему кого отправили?

С требованием выкупа? Выглядело логично. Но почему маг не сообщил барону? Не вызвал там местную полицию или что здесь есть? Хотя… не уберечь наследника — за такое по голове не погладят. Маг был уверен, что имеет дело с обычными разбойниками.

И рассчитывал на свои силы.

Недорассчитал.

— Что со мной будет? — в полупрозрачных глазах виделся страх. — Если отец умрет, она… она меня ненавидит!

— Кто?

— Эльса. Это она придумала. Мой брат, он не очень умный. Он учится, но не умный. Он делает, что она ему говорит. Это вторая жена моего отца. Он её взял уже потом, когда я родился. А брата моего в род принял, хотя тот был ублюдком. Но раз отец принял, значит, уже не ублюдок.

Сложно тут у них, однако.

— По договору фьеф должен быть моим. Но она не допустит! Это она их наняла!

— Как?

Миха не слишком хорошо представлял себе местные реалии, может, конечно, тут в любой таверне ошивается пара-тройка профессионалов, жаждущих свернуть кому-нибудь голову, но что-то подсказывало, что все отнюдь не так просто.

Ица подобрался ближе.

Его ноздри подрагивали, а взгляд был прикован к старику, который лежал тихо-тихо и вовсе казался мертвым.

— Я не знаю! Я… мама говорила, что ей нельзя верить. А отец верил. И мама… и что теперь будет?

— Понятия не имею, — Миха поскреб щеку. — Доберемся до места и решим.

Еще бы понять, как именно туда добраться.

Да и мальчишку жаль.

Глупо, конечно, но все одно жаль. Если все так, как он говорит, то дома его просто-напросто пришибут. И за меньшее убивали, а тут целый фьеф.

— Сокровище, — старик раскрыл глаза и задышал вдруг глубоко и ровно. — Им нужно сокровище.

Там еще и сокровище?

Очень интересно.

Глава 36

Император восседал на троне. Рядом, на низеньком стульчике, застланном медвежьею шкурой, устроилась девочка. У ног её вытянулся леопард.

Зверь дремал.

Девочка играла с собственными пальчиками. Её, казалось, нисколько не заботило происходившее вокруг.

Верховному принесли низенькую скамеечку, поставив по правую сторону от трона. Великая честь. И смуглые рабы помогли устроиться. Набросили на колени меховое одеяло, а на плечи — плащ, подбитый драгоценным мехом северной лисы. Верховный поплотнее запахнул его, отчаянно желая оказаться где-нибудь в другом месте. Не отпускало чувство, что вот-вот случится нечто такое, что изменит мир.

Рядом устроился Старший советник.

И дальше — Владыка Копий.

Снова советник.

Они по одному ступали на красную дорожку, подходили к трону, растягивались перед ним и, повинуясь едва заметному знаку, поднимались, чтобы занять свое место.

Высокий суд.

На памяти Верховного он собирался лишь однажды.

Последним на скамеечку присел Хранитель Казны. И плащ лег на широкие плечи его. Воцарилась тишина. Напряженная. Нервная. Все-то, приглашенные на суд, молчали, страшась глядеть друг на друга, явно поняв, что предстоит, но не ведая о причинах происходящего.

Император же поднялся.

— Сегодня день печали, — произнес он тихо.

Но не осталось того, кто не услышал бы.

Склонились головы. И запах страха стал тяжелым, густым. Этот запах разбудил и зверя, который приподнялся, но лишь затем, чтобы ткнуться головой в колени ребенка.

— Сегодня всем нам предстоит сделать выбор. И выбор сей будет тяжел. Ведите.

В том свитке, который Верховный передал Императору, было двадцать имен.

Не так и много, если подумать.

Первым на алую дорожку ступил Ицтли. И шея Хранителя Казны дернулась. Старший сын. Любимый сын. Наследник. Сильный и гордый. Умелый воин, уже снискавший себе славу. Он шел с гордо поднятой головой, будто и не были руки его стянуты веревками, будто не висел на шее черный камень, готовый в любое мгновенье раскалиться. Будто медную кожу его не покрывали потеки крови. Глаза его сияли, и Верховный не смог выдержать этого взгляда.

Не он один.

Нуатль.

И Коатл, и вправду гибкий, словно змея. Его имя и защита, выбитые на груди, были почти не видны под пленкой засохшей крови. А вот и премудрый Тлалок. Он стар, но не настолько, чтобы годы согнули гордую спину. И пусть седина обжилась в волосах его, однако тело еще сохранило былую крепость. И шел он сам.

Верховный закрыл глаза, не желая смотреть.

Правильно.

Все правильно. Посягнувшие на благословенную кровь должны понести наказание. И в воле Императора было просто подарить им смерть. А он устроил суд. Зачем? И отчего не допустил мага к допросу? Тот уже показал свою пользу. И эти вот, гордые, несломленные, явно полагающие себя правыми, они знают куда больше несчастного, который и на жертву ныне не годился. Его ввели последним. Он шел, спотыкаясь, падая, не способный управиться с собственным телом. Он крутил головой, а из раскрытого рта лилась слюна. Взгляд его был пуст. А вид вызывал омерзение.

Для него смерть будет благом.

Верховный понял, что дрожит и вовсе не от холода — подаренный плащ грел отменно. И не он один. Подняв голову, он обвел взглядом тех, кому выпало судить.

Холодные лица.

Непроницаемые.

Судьи тоже надели маски, пусть не из золота, а из собственной плоти, однако и эти были хороши.

— Знаешь ли ты, Ицтли, сын Чакахуа из рода Белой цапли, зачем я призвал тебя? — Император стоял. Леопард лежал. Разве что дитя утомилось играть пальцами и теперь перебирало ту сотню тонких косичек, которые ей заплели. Каждая косичка заканчивалась золото бусиной, и девочка с удовольствием их ощупывала.

— Да, — Ицтли расправил плечи и голос его звучал громко. — И готов ответить!

Император чуть склонил голову.

— Я не виновен! И никто из нас не виновен! — Ицтли хотел было вскинуть руку, но веревки не позволили. — Ибо, если я не прав, пусть падет на мой род гнев богов!

— Щенок! — не выдержал Чакахуа. — Да как ты смеешь…

— Смею! — Ицтли тряхнул головой и оскалился, сделавшись похожим на бешеного волка. — Ибо в том, что мы сделали, не было дурного! Мы лишь желали сохранить путь наших предков.

— И для того убили дитя? — поинтересовался Император.

— Она жива.

— Чудом.

— Проклятой силой, — возразил мальчишка, кажется, окончательно уверившись, что ничего-то не будет. Ничего страшного. И вправду, разве могут наказать их, радевших о будущем империи? Служивших верно ей и богам?

— Стало быть, ты не отрицаешь, что состоял в обществе, именующем себя поборниками Чистой крови? — Золотая маска на лице Императора застыла, притворяясь обыкновенной.

— Нет. То есть, да, не отрицаю. И состоял.

— И как возникло оно?

— Мы… — Ицтли впервые смешался, оглянулся.

— Позволь мне, — тихо произнес Тлалок, выступив вперед. Он сделал всего-то шаг, после чего согнул колено, но сделал это без малейшего подобострастия. — Ты знаешь, что род наш всегда служил императорскому дому верой и правдой.

— И оттого мне было больно увидеть твое имя средь прочих.

— Мой отец, примут боги его душу, однажды принес книгу. Очень древнюю книгу, но писанную языком мешеков. Он укрыл её в семейной сокровищнице, запретив касаться её.

Он выдохнул и закрыл глаза.

— В этой книге говорилось о становлении Империи. О величии её. О временах, когда земли эти легли под руку мешеков, когда многие народы им покорились и признали силу.

— И ты захотел вернуть те времена?

— Нет! Дело в другом. Благословенная кровь, — он дернулся было и застыл, опасаясь, верно, что движение это может быть неверно истолковано. — Там говорилось, что земля, приняв на себя гнев небес, стала мертвой. Что пепел поднялся, застив солнце. Что наступили долгие дни холода и голода. Вода сделалась горькой, и рыба, какая была, умерла. Что поднялись из чрева земного многие болезни.

Император слушал.

Верховный тоже. И не он один. В зале было столь тихо, что слышно стало воркование девочки, которая устроилась меж лап леопарда.

— И тогда-то тот, кто встал у истоков державы, вынул из груди своей сердце. новым солнцем взошло оно на небеса. Он призвал ветра, и те разогнали тучи из пепла. Кровью своей и детей своих он напоил земли. И отдал их людям.

— Я тоже читал эту книгу, — произнес Император тихо. — В ней не говорилось о том, что нужно убивать детей.

— Прости, — но в глазах Тлалока не было и тени раскаяния. — В ней говорилось, как тяжко пришлось народам. Как отвоевывали они землю, изгоняя чудовищ, рожденных ночью. И как ширили мир свой. А еще говорилось, что мир этот стоит, пока сохраняется благословенная кровь. Что лишь она есть залог.

— И вы решили, что кровь моей дочери недостаточно благословенна?

— Сын Великого взял в жены свою сестру, и породила она детей крепких. Их кровь сияла золотом. И капли её хватало, дабы очистить от скверны реку или озеро. Пошли эти дети в мир, и еще больше земель приняли под руку свою. А люди, услышав об этом чуде, сами преклонили колени. Их же дети вновь брали в жены своих сестер.

Тлалок выдохнул.

— Они все сотворили мир нынешний. И кровь их стала залогом нашего бытия. Однако в дни благоденствия многое изменилось.

— Мы перестали жениться на сестрах? — уточнил Император, сжимая руку в кулак.

— В жены стали брать тех, в ком есть кровь мешеков, чистая кровь, но не несущая благословения. И золото в вашей оскудело. Его становилось меньше и меньше, однако никто не думал о том, ибо земля, однажды напитавшись живым золотом, продолжала родить. Солнце всходило и садилось, продолжая дни и годы. Империя стояла, не замечая того, что слабеет.

— Полагаешь меня слабым?

— Нет. Еще нет, — покачал головой Тлалок и осмелился взглянуть в лицо Императору. Из глаз его потекли слезы, смешанные с кровью, а лицо исказилось. — Я сделал то, что сделал, и нет мне прощения, и не будет его, ибо я нарушил законы человеческие. Однако сотворил я это едино желая удержать мир на краю гибели.

Ицтли произнес что-то в сторону, вряд ли хвалебное. Гордости в нем было всегда больше, чем разума.

— Вы последний из рода. У вас нет сестры, соединившись с которой вы могли бы укрепить кровь.

— Ты отравил мою жену?

— Нет, — Тлалок покачал головой. — Клянусь своей силой, своим родом, своими детьми, что никогда-то не желал зла ей. Хотя и думал, что не годится она вам в жены. Кровь почти иссякла. И единственным шансом возродить её — соединиться с правильной женщиной.

— Для того вы и создали это общество?

— В книге записаны имена всех детей Великого. Их детей. И детей их детей. И даже тех, кто был рожден от детей цапли и ягуара. Многие годы я искал их, уцелевших. И обнаружил, что остались немногие. Что почти все ушли, в войне ли, в болезни, в случаях, коии именуются несчастными, однако не уверен я, что за сими несчастиями не стояло злого умысла.

— Общество.

— Моя вина, — Тлалок склонился ниже. — Я отыскал этих юношей. Я раскрыл им знание. Я задурманил им головы, обещая возродить былую силу и былую славу. Мы сами не видим, сколь ослабли. Скоро уже иссякнет сосуд благословенной крови. И тогда остановится сердце мира. Солнце покинет небосвод. Ветра утратят крылья, и пепел вновь покроет землю. Наступят времена великой скорби.

— Моя дочь.

— Мы желали этой смерти с тем, дабы разбудить в тебе желание родить новых детей. Мы сумели бы привести нужных женщин. И сделать так, дабы чрева их сотворили жизнь.

— Дальше, — приказ звучит резко, ударом хлыста.

— Вновь дети Великого сочетались бы меж собой, возвращая утраченное. Это… единственный шанс, — Тлалок осмелился поднять глаза. — Единственный! Для всего мира!

Тишина.

Молчит Император.

И застыла золотая маска. Молчит Совет. Молчат те, чья жизнь уже закончена, пусть и не знают они о том. И лишь смех ребенка разбивает эту тишину. Кажется, Верховный вздрогнул.

И смахнул испарину со лба.

— Это все? — поинтересовался Император.

— Нет, — Тлалок склонил голову ниже. — Если бы я знал… Великий вернулся! Восславим его.

Он вдруг вскинулся, вперившись взглядом в золотое лицо. Губы Тлалока растянулись в улыбке, а из носа хлынула кровь. Яркая, она потекла по лицу, по груди, мешаясь со старой, упала на плиты.

— Волей своей, словом своим, — он заговорил на старом языке, и каждое слово падало в тишину, что камень. — Вверяю я жизнь свою и сердце в твои руки. Да будет твой гнев подобен солнечному свету…

— Поломанные копья лежат на дорогах, — заговорил в полголоса Ицтли.

И слова его подхватили.

— Мы вырвали наши волосы в печали, — голоса слились воедино, возрождая к жизни древний гимн. И кровь в жилах отзывалось на него. — Дома стоят без крыш нынче, а их стены красны от крови[1].

Император слушал.

И Совет.

И никто-то, кажется, не смел дышать, как не смел прервать эти забытые ныне слова. И лишь когда последнее из них упало, то ли проклятьем, то ли предупреждением, так же молча распались веревки, спутывавшие руки Тлалока.

Его тело выгнулось, исторгнув хриплый стон. Занесенная рука пробила грудь, выдирая сердце. И показалось, что он вот сейчас поднимется, вместе с сердцем. Но Тлалок покачнулся и рухнул. А под ним медленно начала расплываться лужа крови.

Вот ведь.

Верховный привстал.

— Что это? — шепотом поинтересовался Хранитель копий, тоже приподнимаясь.

— Жертва. Добровольная, — Верховному вдруг стало невыносимо жарко. — Он отдал свое сердце в руки солнца. И попросил его суда.

— А…

— Я слышал, что в старом мире так порой поступали, но… там. Не здесь.

Крови становилось больше. И выглядела она яркой, нарядной.

— Он умер? — раздался детский голосок. — Совсем?

И девочка поднялась с кресла. Она спускалась по ступеням осторожно, обеими руками вцепившись в шкуру леопарда. А спустившись, остановилась над телом.

— Он был плохим? — спросила она, глядя на Императора. И золотая маска задумчиво ответила:

— Не знаю.

— Он был нужен? — девочка наклонилась и коснулась грязного плеча.

— Пожалуй. Он ответил еще не на все вопросы.

— Тогда пусть живет дальше, — тонкий палец скользнул, выводя на коже символ, которого она, это дитя, не могла знать. Её глаза были прикрыты, на губах застыла улыбка, мечтательная и даже слегка задумчивая. Но вот тело дрогнуло.

А кровь побежала.

Обратно.

Верховный подумал, что, верно, все-таки сошел с ума, только не понятно, когда именно. Или же зелья магов на него так влияют. Кровь, получившая свободу, не может вернуться в жилы. А она вернулась. Вся, до капли. И Тлалок перевернулся. В груди его зияла рана. И девочка, наклонившись, вытащила сердце из руки и запихнула в дыру.

— Он больше не будет, — сказала она, вытирая руки о шерсть леопарда, который теперь сидел тихо. — И они тоже. Оставь их живыми.

— Они собирались убить тебя, — Император осторожно коснулся волос.

А Ицтли, горделивый Ицтли, который Императору кланялся нехотя, упал на колени, чтобы растянуться на полу.

— Подательница жизни… — шепот его подхватили, понесли.

— Они просто были глупыми, — девочка взяла Императора за руку и с трудом подавила зевок. — Они больше не станут.

— Что ж, тогда оставь их себе.

— Хорошо, — она потерла глаза. — Я устала. Я так устала… у нее вышло бы легче.

Последние слова она произнесла очень тихо, но и они не остались неуслышанными.

[1] Поэзия науа.

Глава 37

Старик пришел в себя ближе к вечеру. Он просто открыл глаза и сел.

— Живой? — поинтересовался Миха.

— Я был не прав. Времени почти не осталось, — Такхвар закашлялся и выплюнул темный сгусток. — Идти. Надо. Спешить.

— Куда?

— Туда. Слушай, — костлявые пальцы впились в запястье. — Мой брат связался с магами и умрет. Я чувствую. Кровь де Варренов…

— Бредишь?

— Слушай, — старик мотнул головой. — Кровь де Варренов должна остаться. На этих землях. Договор. Залог.

Барончик, до того сидевший в стороне с видом пренезависимым, насторожился и подобрался поближе.

— Мне тоже недолго осталось. Сперва я уйду. Скоро, — он вновь вытер рот. А из носа потекла кровь. Да и следовало признать, что выглядел старик на редкость погано. Этак и вправду до утра не дотянет.

Плохо.

Очень плохо.

Миха в местных реалиях не ориентируется совершенно. На барончика тоже надежды мало.

— Его прокляли. Или отравили. Или еще что-то…

— Даг!

— Не знаю. Может, и он. Нетерпеливый. Я ему говорил, что дурная кровь. Эльса своего отца убила, когда тот… не важно. Дурная. А он не верил. Мужчины глупеют от любви. Опасное чувство.

Старик закрыл глаза, явно пытаясь сосредоточиться.

— Пока проклятье ест меня. Но сожрет и к нему вернется. Вам надо спешить.

Вдох.

И выдох. Его ребра распирают кожу. Шрамы на ней выделяются особенно ярко. И смотреть на это все неприятно.

— Вернуться. Успеть. Не дать ему… Совет… — он вновь стал заваливаться на бок, но удержался. И Миха удержал. Сунул в руку комок пропитанного водой мха. Такхвар пил. Жадно. И каждый глоток вызывал судорогу. — Клятва.

Он снова заговорил, хотя речь стала неразборчивой.

— Защити его, Дикарь. И боги воздадут сторицей.

Вот на что-что, а на милость богов Миха точно не стал бы надеяться.

— Возьми. В ученики. Толковый. Только розог не жалей. И помоги. Станет бароном — отблагодарит.

Джер пробурчал в сторону что-то, явно благодарность.

— В замке… в подвале… то, ради чего… брат моего брата действительно был… не знаю, что он принес. Ларец. Небольшой. Мор… болезнь… если маги вернутся, то и мор с ними. Из-за них… тот, кто был с ним… открыл. Выпустил мор. И де Варрен… сокровище.

Он все-таки упал.

И забился в конвульсиях, чтобы спустя пару мгновений вытянуться на мхах. Рот старика оставался открытым, глаза закатились и из горла вырывалось сиплое дыхание.

— Мы должны идти! — вскочил Джер и Миху дернул.

— Куда?

— Домой!

— А знаешь, где это?

— На север! Он же сказал, если идти на север, то выберемся! Ну же, вставай!

— Ночь, — Миха указал на почерневшее небо, на россыпи звезд и половинку луны. Этой половинки явно не хватит, чтобы пробраться по болотам.

— Но… но мы должны! Не хочешь, я сам! Я пойду, я…

Затрещина опрокинула мальчишку на землю, но, перевернувшись, он вскочил.

— Ты меня не остановишь! — Джер вытер нос. — Даже если свяжешь, я…

Подножка и он снова полетел, чтобы вскочить и броситься на Миху с кулаками. Его лицо побелело, глаза же налились кровью.

Легкий тычок.

И снова поднимается. Сипит от боли, но встает, чтобы опять упать. И подняться. Раз за разом. Упрямый. И это упрямство не то, чтобы уважение внушало, скорее где-то там, глубоко внутри, Миха его понимал.

— Успокойся, — ему надоело и он просто прижал барончика к земле. Тот задергался под рукой, пытаясь выбраться, но бесполезно. И осознав эту бесполезность, Джер затих. Он сипел, сопел и, кажется, всхлипывал.

И Миха повторил чуть мягче:

— Если ты сгинешь в трясине, легче никому не станет.

— Пускай!

— А вот твой брат обрадуется. Он и так рад. Он ведь думает, что ты умер.

— Это ненадолго, — старик вновь очнулся и скрежещущий голос его разорвал ночь. — Он не утерпит. Примерит корону. А когда та не примет…

Смешок его перешел в кашель.

— Корону? — уточнил Миха, перехватив мальчишку за шею. Давить перестал, но и отпустить не отпустил, потому как мало ли что барончику в голову взбредет.

— Баронскую. Ты совсем дикий! — просипел Джер. — Отпусти.

— Чтоб ты сбежал.

— Не буду я сбегать. Слово… слово чести.

Миха руку разжал, как-то вдруг разом поверив, что это слово и вправду многое значит. Для мальчишки так точно.

— С-спасибо, — тот сел, потирая шею. — Ты меня едва не убил!

— И не собирался, — старик лежал на боку, подтянув ноги к груди. — Если бы хотел, он бы давно уже. Шею такому засранцу свернуть недолго.

На засранца Джер обиделся.

— С-спасибо, — Такхвар не пытался сесть.

— Корона, — напомнил Миха.

— Когда… когда земли создавали… делили… каждый барон… маги… Древние. Сотворили. Регалии. На кровь. Право наследство. Баронская корона и яблоко. Символы. Когда… рождается наследник. Отец… посвящает его… ему… кровь. Корона помнит. И пока жив наследник, не примет другого.

— Значит, я все-таки наследник, — с удовлетворением в голосе произнес Джер.

— Когда родился Даг, твой отец не был бароном. Просто рыцарь. Наемник. Потом… вернулся. Земли разорены. Нечего наследовать. И замок проклят. Реликвии в нем. Сперва очистить. Все. Договор. С твоей матушкой. С её родом. Ты родился. И обряд провели, когда тебе исполнился год и стало ясно, что ты все-таки выживешь.

— Воды? — предложил Миха. Он понятия не имел, как поддерживают умирающих.

— Нет. Пока могу. Скоро опять. Плохо. Эльса злилась. И говорила. Мой брат её слушал. И корона знает кровь твоего брата. Всех твоих братьев. Так делают. Часто. Но корона помнит порядок. Сложный… артефакт. Маги сволочи, но дело знают. Особенно те, прежние. Они умели обращаться с вещами Древних.

— А как она поймет, что он жив? — уточнил Миха.

— Не знаю. Маги… никому не говорят. Да и… старые… регалии. Давно делали. Нынешние… многого не умеют. Не признаются, но не умеют. Тот маг. С которым договор. Он предлагал продать. Сделать копию. Говорил, что де Варрены не первые, но мой брат отказался.

— И корона та самая, настоящая?

— Да.

— И пока он жив, — Миха ткнул в мальчишку. — Эта самая корона, что она сделает? Убьет того, кто её примерит?

— Нет, — старик усмехнулся. — Это было бы слишком. Камни. Мертвы. Останутся.

— Они красные, — подсказал Джер. — Когда отец надевает корону, они горят, будто настоящие огни. И герб де Варренов — червень. Медведь на червени.

Про герб Миха не очень-то понял, но кивнул на всякий случай.

— Камни… когда мертвы… никто не признает наследником.

— Тогда к чему это все было городить? Про Совет и прочее?

— Все… не так просто. Если маги. Мой брат отказался от… другой короны… но кто-то другой… кто-то мог бы… — он вновь замолчал, не договорив. Хотя и без того понятно.

Барон отказался, но всегда найдутся желающие убрать такой неудобный артефакт.

Особенно, если маги.

С магами связываться не хотелось категорически. И Миха потер грудь, в которой вдруг будто кусок льда появился. Дикарь внутри пришел в немалое беспокойство.

Что-то было не так.

Неправильно.

Категорически.

— Погоди, — Миха усилием воли унял панику. — А если он вот наденет корону? И все увидят, что он истинный наследник?

И очень тому обрадуются? Что-то сомнительно.

— Тогда… им сложнее будет. Много сложнее, — старик облизал губы и попытался привстать, но сил не хватило. — Предание… проклятье.

Еще и проклятье.

Нет, оно понятно, здешний мир многообразен и удивителен. Если есть маги, сокровища, то куда уж без проклятий. Скорее стоило бы уточнить, что за оно.

А то вдруг в замок соваться вовсе не след.

— Если корону наденет недостойный, — сказал барончик, вытирая нос. То ли прогулка по болотам сказалась, то ли резкое исцеление подорвало здоровье, то ли само по себе оно было не особо крепким, как бы там ни было, но сопли у мальчишки текли прозрачными ручейками. И на барона он походил ничуть не больше, чем сам Миха. — Его ждет смерть.

И на всякий случай уточнил:

— Мучительная.

— А что определяет достойность? — поинтересовался Миха.

— Не знаю.

— Кровь, — старик открыл глаза. — Сила крови. Память крови.

— Погоди, — Миха понял, что окончательно запутался. — Ты же сказал, что ничего не случится. Камушки только не зажгутся, если наследник не тот. А тут уже смерть мучительная. Так смерть или камушки? Извини, конечно, но тут уж вопрос принципиальный.

Губы растянулись в мучительной улыбке.

— Не дикарь… дикари не знают таких слов.

— А то ты со многими знаком был, — проворчал Миха. — Так что там? Смерть мучительная или просто подсветки не будет?

— Смерть… ждет… всех… тот… кто не по праву… не удержит земли. И договор будет нарушен. Раскроются врата.

Он опять закашлялся.

И кашлял долго. Появилось даже подозрение, что он вовсе отойдет в мир иной до срока. Но нет, Такхвар вытер ладонью рот, поглядел, поморщился.

— Надеялся еще пожить.

— Все мы смертны, — философски заметил Миха.

— Верно. Барон… запер дверь. К сокровищу. Коснуться… тот, кого примут регалии. И не иначе. Если кто другой отопрет, то…

— Мучительная смерть?

— Мор. Случится. Снова.

Он прикрыл глаза и задышал, ровно так, спокойно. Почти как здоровый человек.

— И… что теперь? — на Миху уставились полупрозрачные голубые глаза, в которых читалась отчаянная решимость.

— Подождать придется.

— Чего?!

— Его я на себе не потащу, — Миха указал на старика, который провалился то ли в сон, то ли в преддверье смерти. — И оставлять так нехорошо.

На сей счет у Джера, кажется, собственные мысли имелись, но их он благоразумно оставил при себе. Только на Миху покосился. Вот! Мощная это наука — прикладная педагогика.

Проснулся Миха незадолго до рассвета. И опять разбудивший его Дикарь трусовато исчез, оставив Миху разбираться со всем непонятным.

Он несколько мгновений лежал, вслушиваясь в ровное дыхание Джера. Мальчишка свернулся калачиком и сопел, во сне причмокивая.

Ица?

Ясно, снова куда-то подевался. Миха, приподнявшись, огляделся. Паренек ушел недалеко. Вон, хрупкая фигурка его склонилась над другой.

— Ица? — шепотом окликнул Миха, поднимаясь. После сна тело двигалось тяжело, но в то же время получилось подняться, не потревожив барончика.

Старик еще дышал.

Он лежал, выпрямившись, вытянув ноги и руки. Его голова запрокинулась и кожа на лице натянулась, облепив и кости и мышцы. Быстро двигались глазные яблоки под тонкими веками. Подергивались губы. А из рта текла слюна.

Слюны было много. И дорожки её поблескивали в слабом свете.

— Хочешь его убить? — поинтересовался Миха, замерев в нескольких шагах от мальчишки.

Тот повернул голову.

Его черные глаза показались вдруг провалами в бездну, да и в самой фигуре, в выражении лица Ицы появилось что-то такое, донельзя опасное.

— Не стоит он того. Он сам умрет.

И вероятно, что к утру.

— Нужен? — Ица указал на лежащего.

— Кто? Он? Как сказать. Сам по себе не особо. Но он знает дорогу к людям. А я не очень. И местные порядки тоже знает.

— Ты… не от-чень?

— Именно, что не очень, — согласился Миха. — Да и тайны эти все. Баронство. Наследство. Ты, опять же. Зуб даю, что у старикашки есть рычаги давления на дорогого брата.

— Зуб?

Ица постучал пальцем по зубу, в котором синей искоркой сверкнул камушек.

— Выражение такое, — Миха подобрался еще чуть ближе. — Сам подумай, одно дело, если я явлюсь не понятно откуда и с мальчишкой, который тоже себе на уме. И хрен поймешь, как он себя поведет. Хотя… и этот тоже не надежный. Но без него нам всяко будет сложнее, чем с ним.

— Нужен, — уже утверждающе произнес Ица.

— Пожалуй, что. А ты целитель?

Тот покачал головой и положил руку на грудь старика, навалился, прижимая его к земле. И Такхвар захрипел вдруг, попытался вскинуться, но не сумел отбросить пацаненка.

— Держать? — поинтересовался Миха и, не дождавшись ответа, сел старику на ноги. Все одно хуже ему не будет, а лучше… как знать.

Мало ли.

Ица не ответил. Он убрал руку и обошел старика. Склонился, вглядываясь в лицо его, выискивая что-то, известное лишь ему одному. Длилось это недолго, несколько мгновений, после чего Ица кивнул, будто окончательно решившись. Сложив пальцы щепотью, он ударил Такхвара в грудь изо всех своих силенок.

Отчетливо захрустели кости.

Или этот хруст лишь почудился Михе? Главное, что старик дернулся и из открытого рта донесся протяжный стон.

— Что тут происходит? — сонно поинтересовался мальчишка. Он сел и тер глаза, щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте. — Что вы творите?!

— Я — ничего, — отозвался Миха. — Сиди.

— Он его убивает!

Наверное, так это и выглядело, если со стороны. Мальчишка, сунувший руку по локоть в грудь старика, и главное, при этом кровью не пахло.

Старик подергивался и ощутимо.

Миха сидел.

— Стой, — рявкнул он барончику, который двинулся было к ним. — Не мешай.

— Он ему сердце вырвет! — возмущенно произнес тот.

Миха хотел было ответить, что такое невозможно, но Ица, поднатужившись, упершись свободной рукой в плечо старика, и вправду вытащил сердце.

Походило оно на черный ком, который и удерживал-то он с трудом. Сердце продолжало вяло трепыхаться. И кровью запахло. Она, в темноте черная, стекала по рукам мальчишки и он, подобрав каплю левой рукой, отправил её в рот.

Зажмурился, то ли от удовольствия, то ли наоборот.

Вздохнул.

И вытер сердце, которое не прекращало биться, о штаны.

— Грязное, — сказал он так, будто это что-то да объясняло. Потом перевел взгляд на барончика. — Ты. Кровь. Надо.

— Иди сюда, — велел Миха.

Парень замотал головой.

— Иди.

— Надо, — с нажимом добавил Ица. — Он. Кровь. Связь.

И руками показал что-то, причем не выпуская сердца, которому давно следовало бы застыть, а оно ничего, дергалась.

Что-то мелькнуло в голове про желудочки с предсердиями. Мелькнуло и исчезло.

— Он и меня! — барончик сделал шаг назад.

— Трусишь? — поинтересовался Миха вкрадчиво, поскольку бегать за мальчишкой по всему островку совершенно не хотелось. Да и мало ли, вдруг вовсе в болота сиганет.

— Я… — он обиженно выпятил губу. — Я не трус!

— Тогда иди.

— Кровь, — напомнил Ица. — Мало.

И пальцами показал, что мало.

— Ты ведь его хозяин, так?

Барончик кивнул.

— Стало быть, навредить тебе он не может?

— Сдохнет, — с каким-то нечеловеческим облегчением выдохнул Джер. — Если попытается убить!

— Видишь. Значит, ему и вправду нужна лишь твоя кровь, — вообще-то прозвучало довольно зловеще, особенно ввиду обстоятельств, однако барончик послушно шагнул вперед.

И еще.

И руку протянул, которая немного подрагивала. Но ведь протянул! Миха на его месте не решился бы. Ица прищурился, а в следующее мгновенье впился в эту руку.

— Ай! — взвизгнул Джер, но к чести его не дернулся даже. А Ица поспешно руку выпустил. На запястье остался след зубов и два глубоких прокола, из которых вытекли красные капли. Почему-то даже в темноте они были красными.

Ица же сплюнул.

Кровью. На сердце. И поспешно растер эту самую кровь, что было категорически негигиенично и вообще вступало в противоречие, как с остатками знаний о медицине, так и со здравым смыслом. Но сердце дернулось было, сжалось и забилось быстрее. А из ошметков сосудов, которые висели этакими трубками, полилось что-то черное и густое.

Оно капало на траву.

И трава превращалась в пепел.

— А… так бывает? — шепотом поинтересовался Джер.

— Выходит, что да, — Миха отпустил ноги, благо, старик вовсе лежал себе спокойненько.

Даже покойненько.

И дышать перестал, что тоже навевало на определенные мысли. Но вот, дождавшись, когда последняя капля упадет на землю, Ица потряс сердце, а потом просто сунул его в дыру, что образовалась в груди. Кряхтя и сопя, — явно подобные манипуляции требовали куда больших сил — он попытался стянуть края раны.

— Погоди, — Миха подошел. — Можно?

Ица кивнул.

И показал, что нужно сдавить ребра. Что ж, почему бы и нет. Подумалось, что какой мир, такая и медицина. А вот грудная клетка у Такхвара оказалась не такой и маленькой. И сжать её получилось не с первого раза. Но вот края раны сомкнулись.

И она заросла.

Взяла и… а в груди, Миха это слышал, дернулось и застучало, весело, бодро, возвращенное сердце.

Твою ж мать.

— Если отец узнает, — тихо произнес Джер, баюкая прокушенную руку. — Он его никогда не отпустит.

Ица лишь улыбнулся. В лунном свете зубы его казались черными. Это из-за крови. Жутковато выглядит.

— Значит, не узнает, — Миха потянул барончика. — Показывай рану.

— Нет, — Ица опустился подле старика и взял его за руку. — Другой. Ты — не выйти. Он — да.

— Почему?

Ица пожал тощими плечами.

— Он дал свою кровь. Боги приняли. Он их. Я их. Я говорить. Делать. Сила, — он сжал тощий кулачок. — Ты здесь. Не их. Я не делать силу.

— Все равно, — Джер потер руку, на которой остался след от зубов. — Отцу лучше не говорить. И… я не скажу. А вот он…

Старик захрипел и открыл глаза.

— Он тоже не скажет, — ласково произнес Миха, склоняясь над самым его лицом. — Если и вправду хочет жить.

Глава 38

Барон преставился к вечеру.

Он умер тихо в собственной постели. Тело обнаружила служанка и визг её разлетелся по замку. Вскоре на него отозвался колокол, глухие удары которого вызвали дрожь каменных стен. Завыли собаки, все разом, то ли почуяв смерть, то ли выражая недовольство колоколом. Вздрогнула госпожа Бригитта, выронив золоченую иглу. И та повисла на тонкой нити неоконченного гобелена.

— Это не я, — поспешно заметила Миара, которая так и не начала вышивку. — Холодно как.

Она поежилась.

И жених её поспешно вскочил, готовый служить.

— Холодно, — отозвался Винченцо, испытывая лишь одно желание — свернуть мальчишке шею.

И вправду было холодно. По дому будто ледяной ветер пронесся, вымывая все те крохи тепла, которые удалось сохранить в камне. Огонь в камине погас.

— Мой муж, — спокойно произнесла госпожа Бригитта, поднимаясь. — Ушел.

И ни у кого не возникло вопросов, куда он ушел.

— Мне надо взглянуть на тело, — Миара тоже встала. — Вин?

— С тобой.

— Госпожа, это неправильно! — попытался было сказать Даг, но замолчал, стоило Миаре вскинуть руку. В глазах его все еще жила безумная любовь.

А стало быть, перечить не посмеет.

Хорошо это?

Плохо?

Госпожа Бригитта подхватила полы темно-вишневого платья. Сегодня она выглядела не такой изможденной. То ли отвары помогли, то ли сила, которую Миара влила в хрупкое тело. Голову баронессы укрывал очередной рогатый чепец, с краев которого на лицо падала вуаль и три жемчужные нити.

Жемчуга обвивали шею, с каждой петлей спускаясь ниже. И самая последняя касалась колен женщины. Из одних рукавов выглядывали другие, узкие, щедро расшитые золотом и каменьями. Каменьями сияли и пальцы, словно она пыталась скрыть свою болезненную некрасивость за богатством.

Шла она неспешно, высоко подняв голову, видом всем показывая, что у замка новый хозяин. И слуги, коим случалось встретиться на пути, спешно склонялись, признавая её право.

У двери было людно.

— Отойдите, — сухо велела Бригитта, и стража расступилась, вновь же склоняясь пред госпожой. Именно пред нею, это Винченцо чуял, как чуял и недовольство самоназванного жениха, который был вынужден держаться позади мачехи.

Вот он стиснул кулаки.

И лицо его побелело. Мальчишка нервно кусал губы, но молчал.

Пока.

В комнате же пахло смертью. И ноздри Миары дернулись, она сделала глубокий вдох, вбирая сладкий этот аромат. Винченцо замутило.

— Мой муж? — Бригитта повернулась к мужчине, облаченном в цвета барона. И тот коснулся раскрытой ладонью груди.

— Боюсь, господин барон скончался, — в голосе его слышалась тень сомнения.

Да и взгляд, которым он одарил Винченцо явно показывал, кого именно он полагает виновным в этой смерти. А зря, к слову. Нет, Винченцо, конечно, не стал бы маяться совестью, но и убивать того, кто мог бы принести пользу, тоже.

— Сердце не выдержало, — с притворной скорбью произнесла Бригитта. — Он так её любил.

Она коснулась кружевным платочком глаза, вытирая несуществующую слезу. И исходила от нее не печаль, скорее уж мрачная удовлетворенность.

Не она ли?

— Позволите? — Миара сперва подошла к постели, а после уж поинтересовалась. Легким движением руки она откинула одеяло, после и вовсе стащила его на пол. — Надо же, как интересно…

— Госпожа? — рука человека, как же его зовут-то? — легла на рукоять клинка. Всем своим видом он выражал готовность немедля выставить наглых магов.

И вправду думает, что получится?

— Пускай. Невеста моего дорогого пасынка, — взгляд Бригитты был полон смирения и любви, на которую пасынок ответил скрежетом зубовным. — Весьма сведуща в медицине. И я хочу знать причину, по которой мой дорогой супруг оставил сей мир.

Она тихонько вздохнула.

— В конце концов, когда явится мой сын и наследник, — это слово она подчеркнула особо, не отказав себе в удовольствии впиться взглядом в лицо Дага, — он спросит меня, как умер его отец. И что я ему отвечу? И не в том ли состоит долг доброй жены, дабы сделать все для своего мужа в его жизни и смерти?

Миара фыркнула, но услышал её лишь Винченцо.

— Но госпожа… это ведь маги…

— Которым мой муж доверял всецело. И мне ли слабым разумом своим сомневаться в его знаниях и вере? Тем паче, что он самолично благословил брак, — она немного запнулась. — Жаль, что его придется отложить.

— Почему? — голос Дага сорвался на визг.

— Потому как не далее, чем вчера мы похоронили твою дор-р-рогую матушку, — терпеливо пояснила баронесса де Варрен. — А завтра состоятся похороны моего мужа. И будет честно сперва почтить его память, а потом уже предаваться веселью.

— Старая дура! — мальчишка-таки не выдержал. — Арвис, не слушай его! Я приказываю тебе повиноваться!

— Простите, господин, — Арвис вновь склонился, но этому поклону явно чего-то недоставало. Уважения? — Однако наследником был объявлен господин Джеррайя. И пока он отсутствует…

— Он и будет отсутствовать! Он не вернется уже! Неужели не понятно?

Миара разглядывала тело. Мертвый барон не производил впечатления. Всего лишь еще один покойник. Сколько Винченцо их видывал? Этот какой-то еще неряшливый, одутловатый.

— Его не травили, — тихо произнесла Миара.

— Я ваш господин! И я приказываю… приказываю…

— Это легко проверить, — госпожа Бригитта произнесла слова мягко. — Арвис, вы не откажетесь быть свидетелем?

— Буду счастлив.

— Господа…

— У него и вправду сердце не выдержало, — Миара отпустила руку, которая упала бессильно. — Странно. Хотя порой случается. Люди такие хрупкие.

В зале развернули траурные полотна. И белизна их резала глаз, заставляя морщиться. На фоне её особенно яркими казались гербы. Со щитов скалились крылатые львы, красные и зеленые гепарды да змеи.

Неуютно.

Давит на уши тишина. Собаки и те притихли, словно и они чуяли грядущие перемены.

Госпожа Бригитта облачилась в траурное платье из белого атласа. И цвет ткани подчеркивал болезненную желтизну кожи. Алыми каплями крови горели бусины четок, которые баронесса держала в руках. Она перебирала эти бусины и смотрела исключительно перед собой.

Сюда, в зал, вынесли и тело.

Омытое.

Облаченное в доспех. Зерцало закрывало лицо барона, и сам он казался неожиданно грозным. Руки, перехваченные тонкими кожаными шнурами сжимали меч, причем явно боевой.

Старый.

— С ним мой муж сражался, — тихо произнесла баронесса.

В зале нашлось место и иным людям.

Стража.

И замковые слуги из чистых. Даже смерды, которые служили здесь, и те пришли и ныне жались к стенам. Они тряслись от страха и в то же время их снедало любопытство.

Дагу тоже дозволили переодеться.

Узкие кожаные штаны. Камиза с пышными рукавами, отделанными кружевом. И длинная котта, расшитая жемчугом. И ткань белая, яркая.

— Знаешь, — задумчиво произнесла Миара, которая не пожелала переоблачаться и теперь, в платье нежно-лазоревого цвета, выделялась средь прочих. — Он ведь готовился.

— Кто?

— Или его мать? Смотри, котта сшита не так давно. Он ведь растет и, как мне сказали, довольно быстро. А она впору. Даже чуть великовата, будто навырост делали. Ткань дорогая. Шитье.

— Что не так с шитьем?

— Присмотрись. На ткани герб де Варренов. Их цвета. Но в белом исполнении. Белый — цвет траура.

Это Миара произнесла довольно громко.

И Даг взрогнул, обернулся, одарив Миару жарким взглядом.

— Если ткань и можно было купить загодя, то вряд ли с таким узором. Стало быть, расшивали здесь. Времени это занимает немало. Она знала, что муж умрет. Вот и подготовилась.

Миара ответила жениху ободряющей улыбкой. И тот выпятил грудь.

— Давай уже! — сказал он, не скрывая раздражение. — Неси. Пусть все убедятся!

— Думаю, та женщина или говорила правду про болезнь, хотя особо больным он не выглядел, или собиралась её устроить.

— Похоже на то.

— И с магом она договорилась. Хотя… тут сложно. Мы не знаем, какую он клятву приносил. А совсем без клятвы его никто бы не нанял.

Баронесса двигалась неспешно и гордо, всем видом показывая, кто отныне главный в доме. И Арвис следовал за госпожой.

В зале стало тихо.

Еще тише, чем было, хотя еще недавно подобное казалось невозможным. Слуги и дышать-то старались через раз.

— Мы поженимся! — тишина, кажется, нервировала не только Винченцо. — Слышишь? Сегодня же! Я объявлю тебя моей женой! Перед богами и людьми! Вы все! Я приказываю радоваться.

Никто даже не улыбнулся.

А кто-то и вздохнул, судорожно, тяжко. Похоже, барона если и не любили, то всяко уважали. А на Дага смотрели с неодобрением.

Младшие братья его держались в стороне. Особенно один, которого Винченцо прежде не видел. Тот самый, ущербный.

Он и вправду был нехорош.

Выгнутая спина, перекошенная фигура. Рука на перевязи и вместе с тем удивительно красивое лицо. Черты тонкие полупрозрачные. Кожа белая. Волосы светлые, золотистые, перехвачены простою лентой. И одет паренек пусть и не в лохмотья, но всяко без излишней роскоши. Он стоял, опираясь на плечо младшего брата, и было видно, что даже это ему мучительно.

— Радуйтесь! — взвизгнул Даг.

— Они, несомненно, возрадуются, — сухо ответила госпожа Бригитта, возвращаясь в залу. В руках она несла весьма массивную шкатулку, украшенную резьбой. Серебряные накладки потемнели от времени, а красное дерево приобрело тот характерный выдержанный оттенок меди, который появляется после второй сотни лет использования. — Когда отдадут дань памяти моему дорогому мужу и вашему многоуважаемому отцу.

Голос не дрогнул.

А взгляд остановился на кривобоком мальчишке.

— Присядь, — неожиданно мягко произнесла баронесса.

— Уродам здесь не место! — рявкнул Даг. — Давай уже. Нынче же… и ты, и он, уберетесь отсюда! Ясно?

Шкатулка встала у ног мертвеца.

Бригитта осторожно провела ладонями по крышке её.

— Открывай! Нечего тянуть.

— Уймитесь, — в полголоса произнес Арвис. И положил руку на клинок.

— Ты тоже! Ты клялся в верности…

— Вашему отцу. Не вам. Госпожа?

— Сейчас. Он показал мне её. В ту ночь, когда родился наш сын. Он принес её. И позволил открыть. Он пролил мою кровь и сказал, что я буду свидетелем его воли. Помнишь, Арвис?

— Да, госпожа.

— Конечно. Он и тебя призвал. И еще троих. Как положено. Но троих больше нет. Странно, верно? Помнишь, Брена? Утонул. Он всегда отлично плавал, а тут взял и утонул. Вилли зарезали в придорожной таверне. В хорошей таверне. Хозяин её был родичем Вилли. И таверну держали они вместе. Он клялся, что не знал чужака, что тот был тихим и хотел наняться на службу. А Накс? Накса укусила змея. На болотах. Наступил на гадюку. Его даже привезли в замок, но наш маг сказал, что слишком поздно. Госпожа, неужели яд болотной гадюки настолько опасен?

Дракон.

Вот, что было на крышке шкатулки. Издалека, конечно, разглядеть сложно, но у Винченцо получилось. Жизнь научила обращать внимание и на такие мелочи.

Дракон был небольшим, с длинным змеиным телом, которое завивалось кольцами, и короткими лапами. Из раззявленной пасти вырывались языки пламени.

— Нет, отчего же. Многое, конечно, зависит от того, сколь здоров человек. Да и гадюка тоже бывает разной. Молодая или старая. Охотилась ли она до того. Сколько яда сохранила в железах своих. И сколько досталось человеку. Однако чтобы маг не сумел помочь… — Миара покачала головой. — От этого яда не умирают быстро. И если вашего человека доставили в замок дышащим, маг средней руки справился бы.

Арвис побледнел.

— Думаю, ты был бы следующим. И я. Или нет? Меня, возможно, оставили бы, — пальцы баронессы коснулись языков пламени, меняя их меж собой. Сложный узор, который вряд ли получится повторить вот так, без привычки. — Или нет? Он говорил, что эти камни способны на куда большее, чем принято считать. Что мы давно уже забыли об их сути. И силе. Посмотрим.

Крышка откинулась.

И баронесса бережно извлекла венец.

— Интересненько, — шепотом произнесла Миара. Винченцо согласился. Простой ободок, сделанный из лунного железа. Да металл стоит больше, чем этот замок. Один зубец. Один крупный камень.

Слеза неба?

Она. Но темно-красная, черная почти. И нет, не одна. Камень окружен другими, поменьше. Просто, отшлифованные гладко, они не бросались в глаза.

— Муж мой в тот день поклялся кровью и жизнью, что мой сын будет наследовать фьеф, — баронесса возложила венец на грудь мертвеца. И камень вспыхнул.

Погас.

И снова вспыхнул.

— Как настоящее сердце, — Миара глядела на него так жадно, что это выглядело вовсе неприличным. Хотя не она одна. Взгляды всех, собравшихся в зале, были прикованы к этому вот камню.

А он и вправду горит в ритме сердца.

Удар.

И снова. И подчиняет. Сложно отвести взгляд, зато так и тянет подойти, взять это сокровище, примерить.

А из шкатулки появился новый предмет. Он походил на яблоко, только вновь же из лунного серебра.

— Отец тебе не рассказывал об этом? — поинтересовалась Миара.

— Нет.

Яблоко охватывал пояс из камней. И на гладкой поверхности его черными нитями скользили то ли узоры, то ли руны. Или руны, вплетенные в узоры. Такие до боли знакомые руны.

— Это же… — Миара вовремя прикусывает язык.

И губу.

И вновь этот жадный взгляд. Похоже, она уже всерьез подумывает выйти замуж за этого придурка, лишь бы прикоснуться к чуду. И осуждать её Винченцо не рискнет. Он бы и сам многое отдал за шанс.

Яблоко касается холодных рук барона и один за другим на нем загораются камни. Снова красные. Яркие. Они тоже пульсируют, подчиняясь единому ритму.

— Теперь они знают, что мой муж оставил мир, — баронесса отступила. — Прошу. Бери, коль полагаешь, что именно ты наследуешь фьеф.

Даг сглотнул.

И сделал шаг. Шажок. Крохотный. Остановился. Оглянулся, будто ища поддержки.

— Ну же, — баронесса не скрывала издевки. — Или ты боишься, убийца?

— Я не убивал! — парень отряхнулся. — Я взял то, что мое по праву! Де Варрены всегда…

— Держали свое слово, — перебила госпожа Бригитта. — А еще умели сохранять свое. Ото всех.

Два шага.

И заминка на долю мгновенья. Рука у мальчишки дрожит, хотя он изо всех сил старается дрожь сдержать.

— Спорим, жив останется? — тихо произнесла Миара.

— И только?

Она пожала плечами, мол, это само по себе уже много. Наверное.

Вот пальцы коснулись венца. И Даг одернул руку. Смутился. Проворчал что-то, а что — не расслышать. Встал. Выпятил худосочную грудь. И взялся-таки. Камень на венце застыл на мгновенье. А Даг возложил древний и очень древний артефакт на голову.

Правда, тот оказался чуть великоват и съехал на бок, но это ведь такая мелочь. Он же, подхватив серебряное яблоко, повернулся к людям.

— Видите? — крикнул он и голос сорвался, сделался тонким и по-детскому звонким. — Я наследник! Я и только я!

— Все-таки неисправимый дурак, — покачала головой Миара.

— Ну?! Приветствуйте барона! На колени! Все на колени! — Даг топнул ногой и покачнулся. Вскинул руку, едва не ударив себя же державой, которую сжимал в пальцах. Скривился, словно от боли.

А по щеке его поползла алая дорожка.

По одной.

По другой. По лбу.

— Что это? — он смахнул кровь, и держава выпала из рук, грохнул на пол, заставив Винченцо поморщиться: негоже так обращаться с древними артефактами.

— Кровь, — спокойно ответила баронесса.

— К-кровь?

Он замер, уставившись на собственные руки. А на белоснежной котте одно за другим расцветали нарядные красные пятна.

— Моя?

— Твоя, — ласково ответила она и подошла. — Видишь ли, ты можешь скрыть что-то от меня или его.

Арвис, на которого указала баронесса, был хмур.

— От них тоже, сколь бы ни полагали они себя всемогущими. Но скрыть можно. Отговориться незнанием. Тем, что ты держался в стороне, и это все она. Так?

— Д-да.

— Твоя мать. Она приказала убить моего сына. И убила нашего мужа.

— Д-да.

— Видишь, как просто, — баронесса коснулась кончиками пальцев кровавой дорожки и поднесла их к носу. Вдохнула запах. Улыбнулась. — Но правда в том, что мой сын жив.

— Нет!

— Боги сберегли его. А ты… Арвис, закрой его. Когда мой сын и ваш господин вернется, он сам устроит суд.

— Нет, нет, нет… это ложь! Все ложь! — Даг содрал венец и швырнул его со всего размаху в стену. — Неправда! Он не может быть жив!

— Может, — перебила баронесса. — В противном случае камни погасли бы. А они горят. Ждут. Разве ты не видишь?

— Я вот вижу, — Миара облизала губы. — Слушай, а сколько лет её сыну-то?

Глава 39

Ирграм с трудом удерживался в седле, пусть лошадку ему подобрали низкую и смирную, но тело вдруг охватила неприятная слабость. Голова кружилась, а солнечный свет вызывал приступы дурноты. Ирграм закрывал глаза, пытаясь спрятаться от него, но свет пробивался сквозь заслоны век.

Ехали.

Из города вышли еще до рассвета, тайным путем. Идти пришлось ногами, ибо там, в душных катакомбах храмов, лошади точно не прошли бы. Зато и никто-то из свиты не узнает, куда он подевался.

Написали ли господину?

Несомненно.

И тот ответит на письмо, сперва, правда, попытается отыскать самого Ирграма. Стоило подумать, и шея заныла, напоминая, что клятва-то была принесена.

Одна.

И другая.

И которая опаснее?

Он не знал.

Катакомбы вывели куда-то за пределы городской стены, где Ирграма уже ждали. И знакомый уже жрец весьма ловко запрыгнул в седло, сдавил босыми пятками конские бока и сказал:

— Надо спешить.

Надо.

Ирграм готов был. Там, у стены. И в седло вскарабкался весьма даже живо, пусть давно уже и не путешествовал подобным образом. Кони пошли тряской рысью, и длинные предрассветные тени легли на дорогу, что уводила прочь от города.

Ирграм ехал.

Думал.

Пытался.

То и дело касался кошеля, который ему вручили, не потребовав ничего взамен. Дикари? Или клятва не позволит сбежать? А искушение ведь велико.

Неужели Верховный жрец не учел слабости человеческой натуры? Или на клятву надеется? Ирграм приоткрыл глаза, убеждаясь, что конь его трусит в нужном направлении, и снова зажмурился. С трудом удержал стон, ибо боль в голове сделалась почти невыносимой.

— Привал, — раздался резкий оклик.

И лошади остановились.

Пыльно. Здешние дороги не мостят камнем, вот и пыли много. Трава по обочинам желтая, жухлая. А голова раскалывается. Ирграм чувствует, как его снимают, тянут куда-то, кладут на землю.

Чьи-то пальцы лезут в рот, разжимая зубы, проталкивая в челюсти костяную палку.

— Не сопротивляйтесь, — говорят ему. — Иначе хуже будет.

Он не сопротивляется. Он слишком слаб и ничтожен, чтобы сопротивляться. Это судорога. А в горло льется что-то невыносимо горькое. Горечь эта разливается по кишкам, и те сводит судорогой. Она же толкает выпитое к горлу.

Этого ждут.

Ирграма переворачивают, а потом кладут животом на что-то твердое. Сверху в спину упирается чей-то локоть.

— Ну же, — говорят ему. И его рвет. Густой черной жижей. Но как ни странно, следом приходит облегчение. И солнце больше не кажется злым.

Ирграм даже не возражает, когда вновь заставляют пить.

И снова наступает дурнота.

И опять.

В какой-то момент сознание окончательно покидает его. Последнее, что он делает — цепляется за кошель. Никак нельзя потерять сокровище

Никак.

Возвращают обратно голоса.

Язык мешеков Ирграм знает, но не так хорошо, как хотелось бы. Но все-таки он способен понять.

— Зачем нам вообще этот толстяк нужен? — голос хриплый надтреснутый и принадлежит человеку, которого поставили во главе отряда.

Откуда Ирграм это знает?

Он понятия не имеет. Знает и все.

— Он слаб, — сам мужчина воин.

Полукровка, да, может, даже крови мешеков в нем лишь на четверть или того меньше. Он не похож на истинных. Слишком светлая кожа. Да и волосы рыжие. Разве мешеки бывают рыжими? В чертах лица мелькает что-то такое, но Ирграм не приглядывался.

Скорее уж запомнились широкие браслеты на запястьях да две косы, в которые воин вплел грязноватые ленты.

— Он знает, как говорить с подобными ему, — голос жреца полон терпения. Ирграм даже представил того. Сидит на пятках, пялится в огонь.

Огонь? Костер был и совсем рядом. Ирграм ощущал тепло. Слева. И еще прохладу — справа.

— Зачем говорить? Вырезать и все.

— И это возможно, — согласился жрец. — Но тебе ли, друг мой, не знать, что с магами все не так и просто. Иногда… договориться дешевле.

Воин проворчал что-то совсем непонятное.

— Что до него, то ослаб он из-за яда.

— Яда?

Яда? Выходит, все-таки отравили. Когда? И кто? И надо бы разозлиться или испугаться, ведь где один яд, там и другой. Но сил хватает лишь на то, чтобы лежать.

— Нам повезло. Ритуал очищения изрядно ослабил отраву, иначе его бы не спасли.

Вновь ворчание. Будто не человек, а зверь.

— Интересно иное. Это наш яд, — жрец поднялся, пусть двигался он совершенно бесшумно, но Ирграм все одно ощутил, то ли движение воздуха, то ли тень, упавшую на лицо. — Вы можете открыть глаза?

Это было произнесено на языке магов, и Ирграм подчинился.

— Вам следовало сразу сказать, что вы испытываете дурноту, — с легким упреком произнес жрец.

— Думал… это… после…

— Очищения?

— Да, — говорить было тяжело. Но его подняли и позволили напиться, на сей раз водой до того холодной, что челюсти сводила судорога.

Но Ирграм пил. Вода проваливалась куда-то внутрь, однако, не вызывая возмущения.

— Что за… яд?

— Корень темной лилии. Редкий цветок. Растет лишь в одном месте. Удивительно красива. И опасна. Но и полезна. Смешанная с медом пыльца её способна исцелить раны или избавить от боли, когда исцеление невозможно. Она дарит забвение и радость. Примиряет с жестокостью мира. И дает быструю смерть.

— Н-не очень.

— Просто вас не собирались убивать быстро, — жрец убрал флягу. — Яд готовили. Долго и с немалой любовью.

— Даже так? — получилось несколько язвительно.

— Без любви не достичь совершенства. А он был совершенен. Когда вы почувствовали недомогание? Или еще не ощутили? Сперва была бы легкая слабость, возможно, стали бы неметь кончики пальцев, чуть покалывало бы сердце. Ваш целитель сперва ничего бы не понял, а потом, когда боли усилились бы, было бы поздно.

Ирграм принял флягу. И удержать сумел. Надо же, руки, конечно, дрожат, но не сказать, чтобы слишком сильно. И слабость вполне терпимая.

— Пейте. Это укрепляющий настой.

— Как я выжил? — у него получилось произнести эти слова на одном дыхании.

— О, полагаю, волей случая. Ритуал способствует перерождению души и обновлению тела. Вы должны были ощутить некоторый прилив сил.

— Ощутил, — признался Ирграм.

— А потому ваша слабость неестественна. К счастью, данный яд имеет одну весьма характерную особенность. Взгляните на руки.

Ирграм послушно уставился на собственные пальцы.

— Ногти. Синеватые, — подсказал жрец.

Белые.

Полупрозрачные. И серые. И…

— Я не различаю цветов, — Ирграм закрыл глаза и открыл. А и вправду. Все вокруг стало таким странно-серым, будто углем нарисованным. Костер. Деревья вокруг. Люди. Жрец и тот. Руки свои. Одежда. Фляга.

Сколько всего серого в мире.

— Возможно. Надеюсь, со временем пройдет, — жрец нисколько не удивился. — Я увидел синеву.

— И случайно оказалось с собой противоядие?

Ирграм сжал руку в кулак.

— Не случайно. Это слезы матери-Земли. Они способны очистить тело от любой отравы. Почти. Мне показалось разумным взять с собой.

Верно.

Не для Ирграма. В городе магов часто используют зелья, и далеко не все полезны для здоровья.

— Мне жаль, что вам пришлось потратить на меня.

— Не стоит переживать. Я озаботился запасом. Тем паче, в случившемся есть наша вина, — жрец протянул руки к костру и кожа побелела, что было странновато. Как и светлое пламя, все еще слишком яркое, чтобы смотреть на него. — Это яд нашей земли, сотворенный тем, кто умеет обращаться с ночной лилией. И многими иными ингредиентами.

Значит, не слуги.

Мешеки.

Ирграм не сдержал смешок. Кто бы мог подумать. Мир иной, а порядки те же. Предательство, отрава.

— Кто-то знает слишком много. Я сообщил о том Верховному. Он отыщет виновного.

— А… мы?

— Мы продолжим свой путь. Завтра. Постарайтесь отдохнуть. К сожалению, мы больше не сможем останавливаться так часто. И так надолго.

— Спасибо, — выдавил Ирграм.

— Мы должны найти её.

— Девочку?

— Ту, что послана богами, — жрец больше не улыбался. — Ибо если та, которая суть её отражение, способна дарить жизнь, то что может истинное дитя Света?

Почему-то желания узнать у Ирграма не появилось.

Совершенно.

Старик дышал.

Все еще дышал. Лежал с открытыми глазами, слепо пялясь в небеса, и дышал. На губах время от времени появлялась пена, но она оседала, и капли расползались по грязным щекам.

— Он вообще как? — поинтересовался Миха, склоняясь над телом. — Соображает?

Ица пожал плечами.

Ну да, его дело пациента реанимировать, а дальче чего — это пусть Миха думает. Он нахмурился и зачем-то поводил рукой перед носом Такхвара. Тот глаза и закрыл.

И открыл.

Снова закрыл, чтобы захрапеть. Заливисто так, прям аж зависть взяла. Они тут полночи хороводы водят, пытаясь понять, жив он или не очень, а этот спать.

— Он что, серьезно? — Джер, который боязливо держался в стороне, осенил себя непонятным знаком. — Спит?

— Спит, — согласился Миха. — Вот же… гад.

Ругаться при детях нехорошо. И неосмотрительно. У них же память и, как правило, на то, что запоминать вовсе не след.

— А мы что делать будем?

— Я бы пожрал, — Миха поскреб живот, который заурчал, соглашаясь, что предложение диво до чего хорошее.

— Я бы тоже, — Джер вздохнул. — А… он не восстанет?

— В смысле?

— Ну… один приятель… так-то он болтает много, но говорил, что видел, как покойник восстал. Стало быть, не похоронили, как надобно, вот и восстал. Вот.

— Он не покойник.

Миха пощупал руку. Пульс был. Сердце тоже билось. И грудь вздымалась, стало быть, дышал. А покойники не дышут.

— Ну… мало ли. Вдруг.

— Не восстанет, — волей своей решил Миха, а то так вовсе без обеда остаться недолго. Вон, время к полудню, самое время гадюкам солнечные места искать.

А Михе — гадюк.

Не сказать, что охота была сильно удачной, то ли гадюки уже знали, то ли места были такие, не больно-то змеиные, но вернулся Миха с парой лягушек и тощеватой, какой-то заморенной змеею.

— Когда я уже нормальную еду есть буду, — мрачно поинтересовался Джеррайя, вгрызаясь в лягушачью лапку. Только кости на зубах захрустели.

Такхвар ничего не произнес.

Он был бледен, худ, куда худее обычного, но вполне себе жив, что категорически не укладывалось в Михиной голове. Он даже не удержался, пальцем ткнул, убеждаясь, что старик теплый.

Не бывает такого.

Ица привычно забрался на ветку и оттуда наблюдал за прочими, притворяясь, что ничего-то особенного не случилось. Этак поневоле верить станешь, что и вправду не было.

Примерещилось.

Меж тем, расправившись с гадюкой, старик старательно завернул куски змеиной туши в лопухи, а те положил на угли. Вытер руки и застыл, уставившись на мясо.

Миха не торопил.

Помер человек. А потом был реанимирован, и ладно бы нормально, так нет же ж, выбрали найизвращеннейший способ. От такого просто не отойди.

Он стоял, шевелил губами, будто спорил с кем-то. Когда же запах жареного мяса стал именно таким, чтобы рот наполнился слюной, Такхвар вытащил обуглившийся лист.

— Прошу, — сказал он, протянув его мальчишке. — Господин… барон.

А голос-таки дрогнул.

— Что? — и рука у Джера дрогнула. Кусок повалился на землю, покатился, собирая пыль и мелкий мусор. Дикарь был недоволен: кто ж так с едой-то обращается?

— Мой брат умер.

— Когда.

— Тогда, когда умер и я. Он мог бы жить.

— Мало, — сказал Ица, приоткрывая глаза. — Мало-мало.

И пальцами показал.

— Он мог бы жить!

— Тебе же сказали, недолго, — примиряюще произнес Миха и мясо поднял. Не та у них ситуация, чтобы разбрасываться. И кусок отправился в рот под возмущенным взглядом барончика.

То есть барона.

— Прожил бы он недолго.

— Но…

— А мы и того меньше, подозреваю.

— Он ушел. И я должен был следом. Я видел его. Душу. Дух, — щека Такхвара дернулась, явно увиденное не слишком порадовало. — Путь. К… в… в Бездну! Проклятье!

Он посмотрел на Ицу.

— Ты… ты…

— Благодаря ему, ты жив, — заметил Миха, слегка напрягшись. Не хватало еще мальчишку обвинять. Вот и делай, называется, добро людям. — Правда, как надолго — не знаю.

— Долго, — пояснил Ица и зевнул широко-широко, явно не впечатленный этаким эмоциональным выплеском. — Потом. Еще. Совсем долго. Много и много.

Он растопырил пальцы на обеих руках и помахал.

— Видишь, как все хорошо сложилось.

Старик упал на колено и склонил голову перед Джером:

— Прими мою клятву, господин.

Господин растерянно поглядел на Миху. А он что? Он в местных реалиях не разбирается.

— Сам решай.

— Я… Джеррайя де Варрен, волей богов барон де Варрен, хранитель земель, принимаю твою клятву. Встань и служи мне верой.

Вот так-то лучше.

— Если все, — Миха тоже зевнул. А что, ночка предыдущая нервною выдалась, день и того не лучше. Так что самое время вздремнуть пару-тройку часов. — Тогда завтра пойдем.

— К-куда?

— Баронство твое искать. А то что это за барон и без баронства?

Глава 40

И вновь двор замка.

Погребальный костер, который разложили на месте старого. Даже подумалось, что есть в этом нечто до боли символическое. И даже романтическое. В духе тех историй, которые чернь любит, когда все умирают, но красиво. В нынешней смерти особо красоты не было.

И в костре.

Но хоть дождь не шел, а то этак, с похоронами, и простудиться недолго.

Миара стояла, задумчиво глядя, как суетятся слуги, таская кувшины с черным земляным маслом. То лилось на дрова щедро, так, словно баронесса опасалась, что костер не займется или сам барон, которого возложили на помост, как был, в доспехе, восстанет.

Но вот слуги унялись.

И жрец в простом сером облачении завел тоскливую песнь. Голос у него был высоким и несказанно раздражающим. В Городе богов вспоминали редко, да и ни к чему оно.

Баронесса вот слушала.

Стояла, сцепив руки, глядя на гору дров и помост, и улыбалась. Едва заметно, так, что и увидеть-то эту улыбку можно было, лишь приглядевшись.

— Что думаешь дальше? — поинтересовался Винченцо.

Миара тоже глядела на дрова, правда, сосредоточенно так. И отвечать не стала.

— Надо уходить.

— Зачем? — она соизволила повернуться.

— Затем, что изначально мы собирались уйти к мешекам.

— Изначально мы собирались уйти от отца. И мы ушли.

— Не так и далеко.

— Хватит. Ему точно осталось недолго.

— А Теон?

— Поверь, найдет, чем заняться, — она прижала палец к губам, когда пение жреца оборвалось. И все-таки до чего мерзкий у него голос. Просто нервы дерет. — А здесь, если подумать, даже лучше. Мешеки чересчур ненадежны. Да, может, есть у них источник, но может, что и нет. Может, захотят они договориться с нами, а может, отправят на алтари. Или еще что похуже. Там мы все одно будем зависеть от милости императора.

— А здесь?

— Её сыну скоро исполнится пятнадцать.

— Тебе двадцать пять!

— И что?

— Ничего, наверное, — Винченцо заговорил тише. — Баронесса не обрадуется.

— Возможно. Но она так слаба… её ведь долго травили. И теперь это все знают. Никто не удивится, если сердце не выдержит.

— Пожалуй, — вынужден был согласиться Винченцо.

— На самом деле, думаю, мы вполне можем с ней договориться, — Миара запахнула полы подбитого мехом плаща. — Мне она показалась разумной женщиной. И сама намекала, что будет не против обрести достойных союзников.

Молитва оборвалась.

Взмах руки.

И человек с факелом подходит к костру. Но тот вновь упрямится, пламя дрожит, касается дров и отступает, в чем видится дурная примета. Оборачивается баронесса.

— Помоги, — шепчет Миара. И Винченцо сдается.

Не так много и надо этому огню. Мгновенье, и вспыхивает, поднимается белой стеной, заставляя человека отшатнуться. И снова шепчутся, опасливо так.

Смотрят.

Пускай.

— Потом поговорим, — обещает Миара. И взгляд её вперивается в это пламя. Дым тянется к небу и запаха почти нет. Это хорошо. Запах сожженного трупа всегда мерзостен.

Разговор и вправду продолжается, но уже в покоях баронессы. Здесь прохладно. Каменные стены, слегка прикрытые тонкой тканью гобеленов. Еще один застыл на станке, и свисают бахромой драгоценные нити. Винченцо даже попытался разглядеть, что именно вышивала баронесса, но увидел лишь разноцветные пятна.

Сама она, переоблачившаяся в темное платье, на котором выделялись два ряда мелких пуговиц, опустилась на низкое кресло. Спина её была пряма. Голову прикрывал кусок белой ткани, прихваченный поверху витым шнурком. В руках баронесса держала четки и алые их камни поблескивали, как поблескливали и драгоценные пуговицы платья.

Выглядела она бледной, усталой, но весьма довольной.

— Спасибо, — она заговорила первой и говорила, глядя на Миару, будто Винченцо и вовсе не было в комнате.

Подали кувшин и кубки.

Блюдо с тонкими полосками теста, в которое завернули смесь меда, сушеных ягод и орехов. Нарезанный кубиками сыр. Сухое мясо.

Поминальная трапеза проходила внизу, в замке, и будет длиться всю ночь.

Таков обычай.

— Я, — она сложила руки на коленях, и белые, те почти сливались по цвету с тканью. — Я хотела бы просить вас задержаться. Возможно, и вовсе остаться.

— Зачем?

— Мой сын, — губы дрогнули и на долю мгновенье лицо баронессы исказилось. — Он… пропал. Его надо найти. Я приказала отправить людей. В город. Но возможно, он не там. Эта… эта тварь… твари… были уверены, что мой Джер мертв. Но он жив! И значит, он не там, где его ждут.

— И ты хочешь, чтобы мы его нашли?

— Я знаю, что маги могут!

— Не все, но… пожалуй, мы можем поспособствовать. Так, Вин?

Винченцо кивнул, хотя не испытывал ни малейшего желания тратить силы и материалы на создание гончей, тем паче, что вне лаборатории это невозможно. Во всяком случае такого голема, который протянет дольше нескольких дней.

Или не голема?

Есть куда более простые способы.

— Замечательно. Еще… возможно… я понимаю, госпожа, что мой сын вам не пара. Но у него есть дар. Спящий. И… маг говорил… обещал его разбудить.

— Как?

— Какой-то древний ритуал. Он сказал, что ему нужна кровь мешеков.

— Интересно, — промурлыкала Миара и подалась вперед, стало быть, ей и вправду было интересно.

— Я долго искала. Не могла найти. Мешеков не продают.

— Редко.

— Именно. Но мой отец… у него связи. И его человек прислал письмо. Что есть подходящий товар. Нужный. Дорого. Муж сомневался, но я настояла. Оплатила. Мой отец оплатил. Должен был. Но суть не в том. Джер уехал. И не вернулся. Если он жив… у него сила. Вы могли бы… могли…

— Выйти за него замуж?

— Именно, — выдохнула баронесса.

— Зачем? В смысле, вам-то зачем?

— Мой сын… он хороший мальчик, но он еще слишком юн. Он не справится. Вы… вы получите замок. Земли. Состояние. Де Варрены богаты. Их знают. С ними считаются. Считались.

Это было сказано тихо, почти шепотом.

— Думаете, перестанут?

— Джеру пятнадцать. Он ничего-то не знает. Он не маг. Дружина его примет, но лишь пока не появится кто-то сильнее. У меня есть братья. Старший наследует отцу. А вот средний…

— Не упустит случая помочь племяннику? — уточнила Миара.

— Верно. Боюсь, если он появится здесь, мы недолго проживем.

Вот уж верно, и ничем-то обычные люди от магов не отличаются.

— Сокровище, — Миара вытянулась в кресле и, подняв тяжелый серебряный кубок, поднесла к лицу. — Вы ведь знаете, о чем говорил ваш муж, верно?

Молчание.

— Он доверял вам. Во всяком случае, пока пребывал в своем уме. Я, конечно, не уверена, но, полагаю, его тоже поили.

— Она бы не отравила его.

— Нет, кто говорит об отраве? Что-то иное, не причиняющее вреда телу, но, скажем, немного дурманящее, заставляющее взглянуть на привычные вещи по-новому.

— И вызывающее зависимость, — проворчал Винченцо.

— Именно. Еще человек теряет способность критически мыслить, а потому любая, самая безумная авантюра, может показаться ему донельзя привлекательной. Правильной даже. Ты говорила, что твой муж переменился. Он стал раздражителен, верно? И весел. Порой по пустякам. И в то же время веселость сменялась этой вот раздражительностью, а потом опять веселостью.

— Д-да.

— Значит, все-таки поила… сама дура, если поверила нашему братцу. Бывает, — Миара наполнила кубок разбавленным вином и протянула. — Пей, Вин, ты бледным выглядишь. Итак, что за сокровище?

— Не знаю, — баронесса подняла руки к голове. — Простите, госпожа, я и вправду не знаю! Знаю лишь, что в год, когда случилась беда, брат моего мужа отправился к потерянной башне. И сумел её найти. Не только найти. Он вошел в нее, а потом вернулся и принес с собой нечто. Нечто, что должно было стать третьей частью регалий.

— А вместо этого вызвало мор. Любопытно. Но ты не видела, что?

— Нет, — баронесса покачала головой. — Эта вещь… когда-то мой муж приказал засыпать подвалы. Песком и щебнем, и снова песком.

Желая остановить мор? Жаль, что барон мертв. Отлетел ли дух его к богам, отправился ли в бездну, Винченцо не знал.

— Мне известно, что ваш отец весьма… интересовался произошедшим тогда, — баронесса тщательно подбирала слова. — Он и меня расспрашивал. Обещал помощь. Поддержку. Он отчего-то пребывал в уверенности, что мой супруг нечто скрывает.

— И не ошибся, — заметила Миара.

— Верно.

Баронесса все-таки поднялась, чтобы тотчас сесть на место. В раздражении она стащила с головы нелепый чепец и провела руками по волосам. Остриженные почти под корень, они покрывали голову седым пухом, сквозь который проглядывала кожа.

— Мне стало легче, госпожа. Благодаря вам. И я хотела бы выразить свою благодарность сполна, но… у меня есть сын.

— И нельзя забывать о его интересах?

— Именно.

— А не боишься? — Миара чуть склонила голову.

— Боюсь, — призналась баронесса. — Боюсь до дурноты.

— Это может быть от зелий. Многие вызывают дурноту, особенно, если организм ослаблен.

— Благодарю, — слабая улыбка. И женщина будто бы молодеет. На мгновенье. — Может, и от зелий. Но я боюсь. Я знаю, что вы с легкостью убьете меня, если сочтете опасной. Или ненужной. Или я просто вам надоем.

— Но все равно ставишь условия?

— А что мне остается еще? — она пожала плечами. — Мой муж… он имел дело с вашим отцом. А тому было нужно то, что хранится в замке. Хотя он не был уверен, что и вправду что-то есть. Я так думаю.

И в мыслях своих женщина всецело права.

Будь отец уверен, что здешние подвалы скрывают нечто и вправду нужное, он бы действовал. И горы песка со щебнем его бы не остановили.

— Тогда… давно. Незадолго до рождения сына мой муж пытался стать мне настоящим мужем. Он отослал Эльсу. Не подумайте, он ее не обидел. Он купил ей дом в городе. Определил содержание, — пальцы ломали жесткое кружево на рукавах рубахи. — И он не навещал её. Долго.

— Поэтому тебе и удалось родить, — заметила Миара.

— Возможно. Тогда и мне начало казаться, что все наладится. Он был добр. Заботлив. Внимателен. А я старалась быть достойной женой. И мы разговаривали. Тогда он мне и рассказал про болота и крепость, спрятанную на них. Даже не крепость — башню из белого железа.

Винченцо напрягся.

Башня Древних? Не то, чтобы событие из ряда вон выходящее. Строения встречались по всему миру, те же берберийцы рассказывали легенды о брошенных башнях и городах на другом краю мира. Но так это на другом краю. А здесь? Считай, рядом? Местные башни давно были известны и вскрыты.

Изучены.

Разграблены.

— О том, что когда-то давно первый де Варрен нашел в ней убежище. Он и его люди, восставшие против мешеков. И именно башня позволила им остановить свирепых воинов. Он и сам не ведал, что именно оттуда забрали, но знал лишь, что реликвии — часть этого наследия. Ваш отец предлагал их купить.

— Но барон отказался, — Миара произнесла это утвердительно и посмотрела на Винченцо.

Ей тоже было не понятно, почему подобной вещи позволили остаться в этом захолустье. Неужели отец не нашел бы способа получить эти треклятые реликвии? Он ведь всегда получал то, что хотел.

— Да. Отказался. А еще… он показал, что реликвии примут лишь того, в ком сильна кровь де Варрен. И что человека иного они могли бы… покарать за неуважение.

— Кровь де Варрен, — Миара призадумалась.

А ведь её дитя было бы правильной крови.

Де Варрен.

И могло бы оно наследовать реликвии? А там? Что бы оно сделало с наследством? Скорее всего то, что скажет человек, это дитя воспитавший.

Сходится?

С трудом.

Пусть даже Слезы неба, пусть огромные, каких прежде Винченцо не видел. Но стоили ли они подобного риска? Или это уже не отец придумал, а Теон? Он знает много больше, возможно, и о реликвиях тоже. А вот умом отцовским не располагает.

С него бы сталось затеять странную ненадежную игру.

— Знания передавались от отца сыну. Наследнику. С юных лет. И потом второму сыну, чтобы он, если случится беда, мог принять замок и реликвии.

— Но никто не думал, что и наследник, и второй наследник покинут мир?

— Именно. Мой муж отчаянно пытался найти хоть что-то, но в замке случился пожар и почти все записи были утрачены. Люди пытались остановить мор.

А вместо этого уничтожили всю мало-мальски полезную информацию. Тоже не сказать, чтобы необычное дело.

— Та вещь, которую его брат принес из той башни. Что это было?

— Брошь, — ненадолго задумавшись, сказала баронесса. — Небольшая. Он видел её. Точнее он снял её с груди брата. Она приходила к нему в кошмарных снах. Она показывала, как это было. И он, не способный устоять, пересказывал мне.

Баронесса сжала платок с такой силой, что пальцы её побелели.

— Он говорил, что это камень. Красный, как кровь. Но не лал и не огненный опал, и никакой из иных камней. И что от него исходит сила, с которой его брат не справился. Что эта сила пробудила в нем магию, а та уж выплеснулась безумием.

— И болезнью, — мрачно завершила Миара. — А вот вашего мужа она не тронула. Интересно.

Баронесса опустила голову. Она смотрела на шитье, которым был украшен её наряд.

— Однажды, когда он не спал почти всю ночь, наутро он признался, что слышит её зов. И что пытается противостоять, но все одно слышит. Уже тогда она обещала, что не причинит ему вреда. Что в нем истинная кровь. Наследие. И потому далась в руки. Потому не убила, как прочих. Мой муж, он… он хотел вскрыть тот подвал. Сдерживался. А когда сил не осталось, то отправился к своей Эльсе. Это было как раз после рождения Джеррайи. Он привез её и сыновей. И еще мага. А спать стал отдельно. И больше кошмары его не беспокоили.

Глава 41

Болота все-таки закончились.

Миха даже не понял, в какой именно момент. Они шли. И шли. Останавливались на отдых и ночевку, когда везло — на островках, но чаще — на моховых купинах, высушенных жарким солнцем. Но постепенно островков становилось больше. Порой они ложились этакою вереницей, бусинами уродливого ожерелья. Сталкивались. Срастались.

И кривобокие болотные сосенки становились выше.

Появились меж ними кусты голубики. Ноги перестали проваливаться, а земля под ними — качаться. В какой-то момент изменился и запах.

— Почти уже, — старик остановился первым, переводя дух. И словно не способный поверить в чудо, потрогал грудь.

О том, что произошло тогда, на острове, по общему молчаливому согласию не заговаривали. Разве что на пацаненка, который привычно держался за Михой, глядели настороженно.

Но без вражды.

— Думал, я сдохну, — новоявленный барон де Варрен растянулся на зеленой травке и закрыл глаза. Потом, не открывая их, прихлопнул комара, что устроился на баронском челе. Миха вот к комарам притерпелся и не особо обращал на них внимания.

Да и они Миху не жаловали. То ли не могли прокусить шкуру, то ли кровь его, магами измененная, не по вкусу пришлась. Ну да он не в претензии. К комарам так точно.

Потянулся.

И потрогал траву.

Мягонькая. Дикарю вот тоже понравилась, правда, скорее потому, что, коль трава есть, то будут и те, кто её жрет. А то как-то от гадюк с жабами и он устал.

— Ничего, господин барон, — Такхвар опустился на землю осторожно. — Сейчас вот отдохнем, а по лесу идти всяко быстрее.

— Где мы?

— Точно не скажу, но, полагаю, где-то рядом с Полуницей. Как к реке выйдем, точнее скажу.

Он сорвал зеленую ягоду брусники и сунул в рот, скривился.

Кислая.

— Я старался держать к Вешкам, так что, думаю, если и отклонились, то не сильно. А от них до замка — дня два пути. Но можно и лошадь у старосты прибрать, чай, барону не откажет.

— Нет, — Миха покачал головой. — Нельзя.

— Я барон! — сказал мальчишка, не открывая глаз. И снова по лбу себя хлопнул. Комарам-то до баронства дела нету.

— Как ни прискорбно, но я согласен, — Такхвар сосредоточенно обрывал бруснику, что росла густро, да и ягод на ней хватало. — Вы, несомненно, наследуете вашему благородному отцу, однако именно сейчас следует проявить осторожность. Мы не знаем, что происходит в замке. И потому разумнее было бы сперва отправиться кому-то одному.

Ица сковырнул ягоду, сунул в рот и застыл с презадумчивым видом.

— Кислая, — Миха указал на бруснику. — Еще рано. Не время.

— Кому-то, кто может понять, что происходит. И в случае, если соваться в замок нельзя, предупредить прочих.

— Как? — уточнил Миха.

— Найду. Замок… имеет свои пути.

И тайны, которые не след доверять чужаку, пусть даже очень полезному. Пускай себе. Миха не претендовал. План был кривоватым с точки зрения логики и здравого смысла, но ничего менее безумного в голову не приходило.

— И начнем, пожалуй, с деревни, — Такхвар поднялся и отряхнулся, а потом спросил, вроде бы как в сторону: — Я там на куски не развалюсь, часом?

— Нет, — Ица выплюнул бруснику и рот вытер. — Живой.

Потом добавил выразительно:

— Пока.

Все-таки речь он понимал куда лучше, чем хотел показать.

К деревне вышли затемно.

Да и как вышли, просто ветер донес до Михи запах дыма, а там уже и ту характерную смесь вони, что отмечает любое мало-мальски серьезное человеческое поселение.

Выгребные ямы. Горелое дерево. Запахи скота и людей. Вонь мастерских и потрохов, что гнили за оградой, маня полчища мух и пару тощих не то еще собак, не то уже волков. Зверье крутилось, но не рисковало подобраться ко рву, куда и сбрасывали все ненужное.

Миха тоже подходить не стал.

Тем паче, люди тут жили осторожные. Вон, поселение обнесли высоченным тыном, просмоленным для пущей крепости, а лес, к ограде подходивший, вырубили.

Ров опять же наличествовал.

В общем, все свидетельствовало в пользу вящей дружелюбности обитателей села.

— Это Верхний Лохт, — сказал старик и, прищурившись, вперился взглядом в забор. — Не там вышли, чтоб…

— Плохо?

— Да не сказать, чтобы плохо. Дальше они. От замка.

А к лесу ближе, что не могло не радовать.

— Утром пойду, — старик отступил в сумрак. — Тамошнего старосту знаю. Он со мной с давних времен еще. И барону предан. Был.

Прежнему. А нынешнего он в глаза не видел и вовсе может собственный взгляд иметь на проблемы престолонаследия.

— Иначе не выйдет. Тут идти полями. На виду будем. Или круга давать, но… чем дольше ходим, тем оно… — Такхвар покрутил рукой. — Сложнее.

Миха тихо вздохнул, проще, сложнее.

Иногда ему начинало казаться, что теплая пещера в глубинах леса на самом деле не такой уж и плохой вариант.

Подземелья замка встретили сыростью и холодом. Здесь дурно пахло, не сказать, чтобы сточными водами, скорее уж старой кровью и смертью, до того близкой, что ощутила даже Миара.

И побледнела.

Показалось даже, что того и гляди отступит, но нет, она вытащила факел из руки серва и шагнула вперед.

— Вы уверены? — поинтересовалась баронесса.

Попытка определить местонахождение её отпрыска провалилась. Две попытки. И даже три. В последний раз Винченцо даже голема попытался сотворить, используя дохлую собаку и кое-какие зелья. Смотреть сбежался весь замок, что донельзя раздражало.

Но когда поднятый силой зверь, покружив по зале, уселся на задницу и завыл, людишки поспешно разбежали. Правда, тотчас пошел слух, будто бы маги на самом деле бессильные.

И что бесило, слух был верным.

Бессильные.

Мальчишка, если верить древним артефактам и баронессе определенно был жив, но находился там, где тонкое поле отличалось неустойчивостью.

На болотах, скажем.

Баронесса объяснения выслушала. И с болотами согласилась. Болот-то вокруг, как оказалось, превеликое множество. И не только их.

В общем, голема пришлось упокоить.

Баронессе принести извинения, которые были милостиво приняты. Что ей еще оставалось делать? Но теперь чувствовалось в отношении благородной дамы какое-то недоверие, что ли?

Вот же…

Хотя вниз она повела. И теперь, уже не скрывая сомнений, повторила вопрос:

— Вы уверены?

— Нет, — вполне честно ответила Миара. — Но что нам остается?

Убраться.

Из замка. От людей. Туда, куда и собирались. Вот только и там их будут ждать, и как знать, сумеют ли они устроиться в том, новом мире.

Чем дальше, тем более здравой казалась идея Миары. В замке, если подумать, неплохо. Всяко лучше, чем дома. Хотя бы никто убить не пытается.

— Баронесса? — Миара сделала шаг во тьму. — Вы идете?

— А есть возможность отказаться? — женщина выздоравливала. За последние пару дней ей стало, несомненно, легче. И лицо её больше не казалось ни серым, ни изможденным. Морщины разгладились, а взгляд сделался куда более спокойным.

И движения.

— Боюсь, что нет. Мы должны взглянуть.

— Госпожа, — Арвис, сопровождавший баронессу повсюду, выглядел не слишком довольным, но не перечил. Да и в целом показал себя человеком здравомыслящим. — Позвольте мне первому?

И не дожидаясь разрешения, шагнул во тьму провала.

Что сказать.

Лестница.

Узкая лестница. Длинная лестница. Ступени высокие и крутые. Стены влажноватые и пахнут страхом, правда, чьим — не понять. Винченцо и не пытается. Идет. Смотрит на сестру, на факел в её руке. На сполохи его. На камни.

А лестница кажется бесконечной.

В отцовском замке тоже подвалы имелись. Глубокие. С толстыми стенами. С узкими камерами, в которых так легко кого-нибудь забыть. Хотя отец говорил, что камеры эти — дань прошлому. Современный мир диктует свои правила, и хороший хозяин не станет растрачивать материал зря.

Лаборатории имеются. А подвалы? Пускай себе.

— Этот замок, он очень древний, — Миара остановилась ненадолго. — Надо же… сколько ему лет?

— Не знаю, госпожа. Муж тоже не знал, — здесь голос баронессы казался мягким. — Он сказал, что де Варрены нашли это место и построили замок сверху. А то, что внизу, они старались не тревожить.

Разумное поведение.

Весьма.

— Даже мой супруг не рисковал спускаться… совсем уж глубоко.

И тут Винченцо согласился, что покойный барон в целом был человеком неглупым. Но вот свою находку мог бы в болоте утопить. В болоте её найти было бы куда сложнее.

Лестница вывела на площадку с двумя дверями. Одна — из потемневшего дерева, перехваченного полосами железа. Железо заржавело, покрылось коростой, да и сама дверь выглядела древней. Вторая же — гладкая.

— Это… — Миара протянула руку, но не рискнула коснуться. — Ты видишь?

Глаза её радостно блестели.

И странно, что отец сюда не спустился. Или спустился? Тогда почему? Почему ушел? Почему позволил де Варрену остаться? Почему не нашел способа вскрыть эту дверь? Он всегда получал желаемое.

— Значит, вы тоже, — тихо произнесла баронесса.

— Простите? — к двери тянуло.

Гладкая. Словно зеркало, только ничего не отражает. И из чего она? На металл похоже, но такой, какого Винченцо никогда не видел. И хочется прикоснуться, проверить, каков он. Теплый? Холодный? Скользкий, что лед, или наоборот мягкий, бархатистый?

— Вы видите её.

— А вы нет? — Миара повернулась к баронессе. А та покачала головой. За ней и Арвис. — Совсем-совсем?

— Я… ощущаю, что здесь не так, — баронесса поежилась. — Будто что-то есть, но… не понять, что.

— Интересно.

— Мой муж сказал, что маг, Ульграх.

— Наш отец?

— Не уверена, но вероятнее всего он, спускался. Однако он не увидел дверь.

— Очень интересно, — Миара посмотрела на брата. — Значит, дело не в даре. Дара отцу хватало. А… в чем?

— Не знаю, — ответила баронесса и положила руку на ржавые полосы металла. — Но мой муж рассказывал, что ваш отец, если это и вправду был он, весьма разозлился. Он пробовал воззвать к силе.

— Не получилось, — Миара поплотнее запахнула плащ. — Опасное место, правда, брат?

Опасное.

Винченцо только сейчас понял то, что не ощущает больше силы. Что её нет. Просто нет. А это невозможно. Искра горела от рождения, и даже когда Винченцо не понимал, что она собой представляет, она была. Всегда. А теперь…

— Тише, — Миара коснулась руки. — Дыши глубже. Это временно. Возможно, материал обладает изолирующими свойствами.

И замолчала, думая о своем.

Винченцо попытался дышать глубже, но воздух был густым и вязким. Он, этот воздух, проникал в легкие, наполняя их отравой. И выжигая остатки дара.

Бежать.

Скорее. Прочь отсюда. Не этого ли испугался отец? Не потому ли отступил, оставил дверь запертой? Даже не видя её, он ощутил, исходящую опасность?

— Открывать? — баронесса коснулась ржавого железа и поднесла измазанные пальцы к лицу. — Мой супруг каждый год ставил новые запоры. Но они истлевали.

И это тоже предупреждение.

Винченцо взял сестру за руку.

— Брось, — взгляд Миары был полон терпения. — Что бы там ни лежало, оно нужно.

— Кому?

— Кому-нибудь — обязательно, а стало быть, и нам сгодится. В конце концов, братец, никто не собирается лезть туда просто так. А вот проверить стоит.

Дверь отворилась с душераздирающим скрипом. И в лицо пахнуло чем-то до боли знакомым. Так воняет в старых лабораториях, в которых даже стены пропитывались алхимической вонью.

Миара чихнула.

И потерла нос.

— Прошу простить меня, госпожа, — баронесса отступила от провала. — Но туда я не заглядывала.

— И не надо, — Миара знала, когда следует остановиться. — Мы сами посмотрим. Верно, Вин?

Винченцо с куда большей охотой закрыл бы треклятую дверь, а потом нашел бы песка и щебня, и всего-то, что под руку повернется, чтобы засыпать и лестницу.

Но вместо этого он кивнул.

А в голове тихо, но так раздражающе застучали барабаны. И наверное, это что-то да значило.

На третьи сутки пути, который запомнился магу урывками, местность изменилась. И перемена эта была столь стремительна, что весь небольшой их отряд остановился.

— Чувствуешь? — спросил жрец, поднимая капюшон плаща.

Ирграм хотел было соврать. В конце концов, ничего-то особенного не произошло. Подумаешь, лес поредел. И березы стали будто бы ниже, и сосны, и запахло иначе, болотом.

Дорога стала уже.

Местами она вовсе терялась в густой траве. Не в этом дело.

Небо словно стало более тусклым. И солнце. Солнце никуда не делось, но теперь оно казалось будто пеленой подернутым.

— Мы покинули земли Цапли, — пояснил жрец, растирая тонкие руки. — К этому надо привыкнуть.

Надо.

Определенно.

Воздух кислый и тягучий, его приходится глотать. По телу прокатилась волна озноба. Откуда-то изнутри поднялись страх и дурнота, и желание вернуться. Но Ирграм стиснул зубы.

Куда ему возвращаться?

Вернее, с чем?

— Возьмите, — жрец протянул шкатулку, в которой обнаружилась круглая бусина на нити столь тонкой, что не сразу удалось подцепить её. Жрец надел бусину и убрал её. — Прижмите к коже, скоро станет легче.

И прочие-то подходили к нему.

Бусины?

Нет, это не Слеза неба. Другой камень. Нефрит? Или сердолик? Или еще что-то? Так не определить. Бусина кажется мутной, но стоит прикоснуться, и внутри вспыхивает искра. А камень нагревается.

— Что это?

— Благословение, — жрец не торопит, позволяет разглядеть, он спокоен и даже насмешлив. — Детям Цапли тяжело вдали от дома. Это помогает.

— И надолго его хватит?

— Месяца на два.

— Нить тонкая.

Ирграм с трудом просунул в петлю голову. Бусина скользнула под одежду, опалив жаром все тело. И дышать стало легче. В самом деле, что это он?

Солнце иное.

Трава.

Еще жуков сличить осталось, чтоб уж точно убедиться.

— Не порвется, — жрец тронул жеребца пятками. — А вот снять могут. Так что береги.

Ирграм прощупал бусину под одеждой. На языке крутились вопросы, множество вопросов, но что-то подсказывало, что ответы получить будет непросто.

Поэтому он просто подобрал поводья.

Будет еще время.

Глава 42

Такхвар шел к деревне.

Миха наблюдал. И новоявленный барон тоже. И Ица, привычно забравшийся на дерево, где он, похоже, чувствовал себя в безопасности.

— Все равно ему не верю, — проворчал Джер, потирая бок, на котором, сквозь лохмотья виднелась кожа, украшенная россыпью характерных красных пятен.

Сам виноват.

Миха предупреждал, что не стоит в заросли соваться. А что их баронство решили, будто умнее прочих, так пусть теперь расплачивается. Местная крапива росла хоть мелкой, но на диво жгучей. Миху и то пробрало, а ведь у него шкура — не чета человеческой.

— И что предлагаешь?

Вот старик остановился так, чтобы видно его было, и помахал рукой.

Пристрелят?

Самое разумное, к слову. Оборванцы, которые из леса выходят, вряд ли могут рассчитывать на гостеприимство.

— Не знаю, — Джер поджал губы и зашипел.

Ожоги украшали и руки, и шею, и даже лицу досталось.

— И я не знаю.

— И ты так спокоен?

Миха пожал плечами. А чего нервничать? Место хорошее. Село, если не как на ладони, то все одно видно неплохо. Коль начнется суета, Миха заметит.

И уйти успеет.

В лес.

А там родные почти болота, по которым собаки не пройдут, если вдруг вздумается кому по следу собак пускать. Правда, что дальше делать, он не представлял, но здраво рассудил, что потом разберется.

— Вернемся домой, прикажу его выпороть, — поделился Джер, ерзая.

— За что?

— За дерзость!

— Тогда да, веский повод, — кивнул Миха.

— Издеваешься?

— Поротый человек всегда служит вернее. Он же ж понимает, что это за дело и для его пользы.

Джер отвернулся и затих. Правда, надолго его не хватило.

— А если его убьют?

— Тогда пороть будет некого, — отозвался Миха, прислушиваясь.

Лаяли собаки. И голоса человеческие тоже доносились, но издалека и разобрать, о чем там говорят или спорят, было сложно.

— А если нас убьют?

— Тогда пороть будет некому.

— Все-таки издеваешься, — Джер приподнялся из кустов. — Вот и тебя прикажу выпороть!

— Тогда я сам тебя выпорю.

— Клятва не позволит, — мальчишка поглядел свысока. — Ты меня обещался охранять и беречь.

— Я бережно. И заметь, исключительно в воспитательных целях. А воспитывать тебя я тоже обещался.

Джер лег.

И нахмурился. Глядел он с укором, мол, как это целого барона пороть можно.

— Я вообще лишен сословных предрассудков, — на всякий случай предупредил Миха.

— Дикари так говорить не должны!

— Со многими ты знаком?

— С тобой, — Джер подавил вздох. — И вот с ним.

Он ткнул пальцем куда-то вверх, поскольку разглядеть Ицу было невозможно. Даже Миха лишь ощущал присутствие мальца.

— Вы неправильные дикари.

— Не переживай, — Миха потрепал парня по макушке. — Какие твои годы. Вырастешь и найдешь себе правильных.

Ждать было муторно.

Но если до сих пор ничего не произошло, то это скорее хорошо? Или наоборот? Миха испытывал преогромное желание самому наведаться в деревню.

Ждать же…

Ждать.

Время ползло. Привычно звенели комары. Вздыхал и возился рядом Джер, потом, успокоившись, вовсе уснул, сунув под щеку ладони. Затренькала в ветвях птица. Где-то совсем близко качнулись ветви, потревоженные зверем. И Дикарь вскинулся было, но тут же улегся. Зверь был мелким и шустрым, на такого охотиться — лишь время терять.

Ждать.

Миха и сам не заметил, как провалился в знакомую уже полудрему, когда часть сознания сохраняет ясность, позволяя контролировать происходящее вокруг, а другая часть плывет.

Куда?

Куда-то туда, далеко, в жизнь, Михой позабытую. Там, в этой жизни, он был счастлив? Или не был? Мутное все. Точно, мутное.

Дом.

Огромный какой. Серый. Окна. Свет. Это его дом? Люди вокруг. Суета. Шум. Запахи, заставляющие Дикаря морщится. Чей-то голос.

— Миха! Ты что, уснул? Хватит уже, сколько можно.

Смех.

Женский. И снова запах, на сей раз цветочный и мягкий. Миха даже знал название этого цветка, но оно, как многое другое, вылетело из головы. Такое тоже случается.

Он просыпается резко, как раз в тот момент, когда из деревни выходят люди. И память опять ускользает, оставив чувство легкого сожаления. Может, потом, в другой раз, и получится увидеть больше или хотя бы что-то конкретное.

Правда, Миха не уверен, надо ли оно. То, что было, не вернется. А сожалеть?

Он подобрался.

Такхвар шел первым. И судя по тому, что лохмотья его сменились простым, но все-таки целым, платьем, визит можно было считать удавшимся.

Вот только для всех ли?

Миха пристально вглядывался в людей.

Вот крепкий кряжистый старик держится за правым плечом Такхвара. А за ним — еще трое, по виду сыновья. Один с копьем, другой несет топор.

Много это?

Мало?

Собак нет. Хороший признак или спугнуть опасаются?

Такхвар не выглядит пленником, скорее уж он расправил плечи и держится весьма по-хозяйски. И что это значит? Ничего. Он умен, но и умного можно обмануть.

Или не обмануть.

Клятва? А сколько ей веры? Да и любую при должном умении обмануть можно. Люди подходили ближе и надо было что-то решать.

Что?

— Сиди, — рявкнул Миха и руку на плечо положил, а то ведь станется с барона навстречу рвануть, позабывши про всякое недоверие. Близость воды и нормальной еды она такая, напрочь благоразумие отключает. Даже когда оно изначально имеется.

— Господин барон, — Такхвар остановился в десятке шагов от опушки и поднял руки. — Выходите. Здесь безопасно. Клянусь в том силой и жизнью.

— Правда, — отозвался откуда-то сверху Ица. — Клятва.

И Миха что-то этакое шкурой ощутил. Мир в очередной раз напомнил, что тут словами бросаться не след. Но сомнения остались.

— Господин Дикарь, — Такхвар не сделал и шагу, и когда один из парней, за ним стоявших, что-то сказал тихо, лишь покачал головой. — Поверьте, вас встретят достойно. Воду греют. Печи разжигают. Женщины пекут лепешки и не только их.

Рот наполнился слюной.

Лепешки.

Хлеб.

Да Миха вечность хлеба не ел! Вспомнилась вдруг черная горбушка, с ноздреватой сладковатой мякотью. Крупная соль. Кефирчик. В животе протяжно заурчало. Живот мог, конечно, и гадюк потерпеть. Но от хлеба точно не отказался бы.

— Клянусь, что не злоумышляю против моего господина, — громко произнес старик и поклонился. А следом и остальные.

И вновь повеяло, словно холодком по хребту.

— Идем, — решился Миха. — Держись рядом. И много не пей.

— Чего?

— Того, что не вода, — Миха поднял барона за шкирку и слегка отряхнул, заметивши походя, что величия мальцу явно не достает. Да и рожа с одной стороны опухла.

Аллергия на крапиву?

Ица сам скатился с дерева и привычно пристроился за Михой.

И правильно. Если все-таки засада, то уходить придется быстро. Миха вздохнул и решился.

— Рожу сделай баронскую, — велел он Джеру, подтолкнув того в спину.

— Это как?

— Как-нибудь. Мне откудова знать-то? Это ты у нас барон. Грудь вперед. И понаглее, понаглее…

— Наглость свойственна дикарям, — не упустил случая Джер и, оступившись, едва не нырнул в очередные кусты. Миха удержал.

— Рожу… побаронистей.

В общем, получилось у него или нет, сказать сложно, но староста при виде Джера склонился еще ниже, а вот сыновьям его почтительности явно недоставало. Во всяком случае во взглядах, которыми они обменялись, Миха увидел лишь недоумение.

И раздражение.

Мол, вот этот оборванец — и есть барон?

— Приветствую господина барона в его владениях, — продолжил староста, разгибаясь, но как-то не до конца, что ли. — И готов принести клятву также, как клялся вашему отцу.

Клятва — это хорошо.

И принесли её вот прямо на опушке. Оно, может, торжественности недоставало, зато надежнее как-то. Спокойнее. Клялся сперва староста, причем не просто так, а кровью своей и семенем, сиречь за всех. Но потом и старший из сыновей, который тоже, надо полагать, в старосты метил, клятву повторил. И вновь показалось, будто каждое слово он из себя выдавливает.

А уж глядит и вовсе без верноподданического восторга.

Совсем без восторга.

И читается во взгляде этакое несогласие с жизненной такой несправедливостью, прямо-таки пролетарское возмущение: почему одним баронами быть, а другим спины перед этими самыми баронами, которых соплей перешибить недолго, гнуть.

— Рядом держись, — велел Миха мальчишке, прикидывая, что делать, если клятва окажется недостаточно крепкой.

Тот кивнул.

Ица и вовсе вцепился в грязный рукав.

В деревне пахло деревней. Сеном. Навозом. Скотиной. Теснились домишки, один другого меньше. Толкались кривыми заборами. Копошились в пыли дети, собаки и куры. Тянуло дымом и съестным. И запах хлеба, такой знакомый, кисловатый, почти примирил с неказистой действительностью.

Хата старосты отличалась от прочих немалыми размерами, высотой — соломенная крыша её возвышалась над прочими — и аккуратностью. Здесь даже почти и не пахло.

Скотиной.

А вот запах человеческого пота, застоялый, ядреный, шибал в нос. Миха даже почесал его, а барон и вовсе чихнул. Чем заслужил еще пару раздраженных взглядов.

— Жена моя, — представил староста женщину неопределенного возраста. — И дочки.

Невестки.

Внуки и внучки. Своячница, что сидела на лавке, приоткрывши рот то ли от восторга, то ли от удивления. В руке она сжимала тыквенные семечки, которые мелюзга, устровишаяся подле, ловко вытаскивала из руки.

Миха смотрел.

На женщин в одинаковых нарядах из жесткого серого сукна. На мужчин. Детей. На дом сам. На длинный стол, который стремительно заполнялся снедью. На лавки, что сдвигались к столу.

На высокое кресло, торжественно застланное медвежьей шкурой.

— Стар добыл, — похвастал староста. — Средненький мой. Справный. Крепкий. И стреляет метко. Думал, в дружину послать, а он жениться решил.

Миха не совсем улавливал связь, но кивнул. Мало ли, вдруг да в дружину только холостых и берут. Стар оскалился. Жена его, тень средь теней, которую и различить-то можно было лишь по цвету платка, держалась прочих женщин. И смотрела в пол.

Сели.

Барона во главе стола, на шкуру, отчего Стар отчетливо заскрипел зубами. Как бы драться не полез. Оно, конечно, Миха справится, но впечатление от встречи точно будет испорчено.

Миху усадили подле, по правую руку барона. По левую устроился Такхвар, а уж после него и хозяин с сыновьями.

Женщинам места за столом не нашлось, как и детям.

Ица же попытался втиснуться между михой и крупным медведееобразным мужиком, за что едва и не поплатился. Миха успел перехватить руку.

— Не надо, — сказал он старосте, стараясь держаться спокойно. — Иди сюда.

Это уже мальчонке, который понял верно и от мужика убрался подальше. Тот заворчал.

— Ишь, зыркает, отродье.

Отродье сделало вид, что не понимает. Пускай.

— Госпоже баронессе отправили гонца, — сказал староста, поднимаясь. В руках он держал резной ковш, наполненный до краев. — Многих лет…

И крик этот подхватили с разной степенью энтузиазма.

Мальчишке тоже поднесли ковшик.

Причем девица в ярком платье, к тому же украшенном вышивкой. На груди её поблескивало ожерелье из монет, на запястьях звенели браслеты. Две косы спускались на грудь, а лоб перехватывала расшитая бисером повязка. В общем, выделялась девица.

Слишком уж выделялась.

И мальчишка повелся, встал, взял ковшик двумя руками, а потом выдохнул и выпил. Весь. До дна. И наклонившись, если не захмелев, то почти, ткнулся мокрыми губами в девичью щеку.

Заорали мужики.

Затопали.

А Миха с тоской подумал, что пещера и в самом деле была далеко не худшим вариантом. В Михин же бок ткнулся кулак и мужик, сидевший рядом, сказал:

— Ешь, господин хороший, а то ишь, отощал.

Миха подумал и согласился.

Отощал.

И еда — это хорошо. А хорошая еда и того лучше. Остальные же проблемы он будет решать по мере их поступления. И даже от ковша, который, робея и краснея, подала ему бледная женщина не отказался. Местная брага была кислой и слабой, а вот хлеб удался.

За хлеб, вкус которого он почти уже позабыл, Миха готов был простить многое. Даже брагу.

— Многие годы! — вновь заревели за столом.

И мальчишка сам потянулся к ковшу.

Глава 43

Господин барон изволили блевать. Прямо с крылечка, которое не было ни резным, ни золоченым, но для процесса очищения организма подходило, как нельзя лучше. На всякий случай Миха придерживал подопечного за шкирку, а то еще навернется.

Шею сломает.

Дурацкая, если подумать, смерть. Михе же потом отплевывайся.

В доме шумели. Кто-то кричал, кто-то спорил, кто-то порывался песню спеть. И люди, собравшиеся у старосты, казалось, вовсе позабыли, зачем, собственно говоря, собрались.

Про барона в том числе.

А он блевал. Тощее тельце то и дело сводило судорогой, ноги подкашивались и тогда барон повисал на остатках некогда роскошной куртки, которую почему-то никто не предложил сменить на что-то, может, не столь роскошное, но и не такое драное. Когда блевать стало нечем, он только икнул и прикрыл глаза.

— Пить плохо, — сказал Миха, подумав, что ему, если уж полез в наставники, надо как-то позицию обозначить. И для усиления педагогического эффекта легонько тряхнул тело.

Барон промычал что-то.

И снова содрогнулся.

Как бы не помер с перепою-то. Миха огляделся.

— Эй, — окликнул он девицу в сером платье. — Воды бы. Умыться. Ему.

На всякий случай он приподнял барона, который висел тихо, всем видом своим демонстрируя полную покорность судьбе.

Девица застыла.

Уставилась круглыми испуганными глазами.

— Плохо. Ему, — Миха продолжал держать неподвижное тело. — Умыться бы. И напиться. Воды. Есть вода?

Она кивнула.

И поманила за собой. Идти пришлось недалече, к колодцу, представлявшему собой круг из камней. Над кругом покачивалось ведро на веревке, а та уходила куда-то ввысь, цепляясь за острый край колодезного журавля. С ним Миха управился легко. Немного смутило, что вода ледяная, не застудить бы его баронство. Миха вздохнул и поставил ведро на землю.

А потом взял барона и макнул.

Головой в ведро.

Легонько.

Джер захрипел и вынырнул с широко раскрытыми глазами.

Миха опять макнул. И снова, посоветовал:

— Пей. Вода помогает.

В общем, вода ли помогла или так, обстоятельства, но спустя четверть часа Джер и вправду пил, жажно, крупными глотками. По волосам его, по одежде стекала вода. Лицо было бледным, он и не говорил-то, икал, что, впрочем, не мешало пить.

— А еще бароном назвался, — Миха подал руку, и мальчишка уцепился за нее. Поднялся он не с первой попытки, но сумел-таки. Только опять икнул.

Но не стошнило.

— Я…

— Ты, — Миха отер рукавом воду с баронской физии. — Думай в следующий раз. Сам.

Джер попытался было кивнуть, но едва не упал.

— Это… то… я… не хотел.

— Верю, — Миха подхватил бедолагу, не позволив нанести урон баронской чести.

Откормить его бы надо, а то никакой солидности.

— Она ж сама… и все смотрели.

— И будут смотреть. Всегда. Ты ж барон.

— Неудобно отказываться было.

— Зато блевать удобно, — согласился Миха, волоча несчастного к дому. Барон ногами перебирал, старался, но тело его, отравленное алкоголем, слушалось плохо. — Думать надо о себе, а не о том, что там и кто о тебе подумает.

Оратор из него, конечно, хреноватый, но мысль Миха в целом донес.

— Я… б-больше не буду! — пообещал барон и зевнул во всю пасть. — Поспать бы.

— Поспишь. Эй, — Миха обернулся, но девки не было.

И никого не было.

Улица опустела, только тощая псина старательно царапала пыльную землю. Вот ведь. Ну ничего, деревня такая, что не заблудишься.

Барона Миха усадил на лавку, из-под которой высунулась косматая голова Ицы.

— И ты тут, — Миха потрепал мальчонку по вихрам. — И правильно.

Ица выглядел грязным, косматым, но вполне довольным жизнью. Выбравшись из-под лавки, он озабоченно ткнул в барона пальцем.

— Пить не умеет, — пояснил Миха. — Ничего, к завтрему отойдет. И сам не рад будет, что пил.

Если Миха что и помнил из той, своей жизни, так это то, что похмелье — на диво неприятная штука. Вот и барону предстояло ощутить на себе всю его мощь. Пока же мальчишка сгорбился и сгреб Ицу.

— Теплый, — сказал он. — Сиди уже. Со мной не обидят.

И снова зевнул.

— Я же ж барон как-никак…

Это он сказал, забираясь на лавку с ногами. Ица лишь вздохнул.

— Ум. Нет, — сказал он.

— Никакого, — согласился Миха. — Пригляди за этим… бароном, чтоб его. Пойду поищу, где переночевать можем.

Сперва он собирался вернуться в дом, но народ гулял. К чему мешать людям? Благо, рядом стоял сарай. Крепкий. Теплый. И если внизу вздыхали коровы, копошились в грязи свиньи да тоненько жалобно блеяли овцы, то наверху лежали вязки старого прошлогоднего сена и тюки соломы. Было их немного, но для ночевки хватит.

Миха вернулся к лавке и поднял спящего мальчишку.

Точно откормить надо, этакого барона любая коза затопчет.

— Идем, — сказал он Ице. — Надеюсь, ты поел?

Тот молча вытащил из-под драной рубахи лепешку, которую протянул Михе.

— Спасибо. Сам ешь, я как-нибудь.

Ица покачал головой.

— Надо, — сказал он и потянул носом воздух. — Плохо. Тут.

— Уходить надо?

Пацаненок задумался, но покачал головой.

— След. Найдут.

Понятно.

— Тут. Встреч.

— Встречу, — пообещал Миха, закидывая барона на плечо. — Уж я всех встречу.

Мальчишек он устроил, распотрошив тюк соломы. Та слабо пахла плесенью, кололась, но была легкой и теплой. А уж драное одеяло, обнаруженное здесь же, на чердаке, и вовсе дало понять, что жизнь понемногу налаживается.

— Такхвар с ними?

— Нет. Не он. Не другой. Не тот, что слово, — Ица задумался. Он жевал лепешку медленно и пальцами шевелил, явно пытаясь выбрать нужные слова. — Слово дать. Не он. Не его кровь. Другой.

— То есть, не староста? Не тот, который тут главный?

— Да!

— А его кровь в смысле сын?

— Да! Один. Два. Три нет.

— Два сына, а третий нет?

Кивок. И сосредоточенное выражение лица.

— Они. Думать я не знай. Слово не знай. Говорить. Ты спать. Он спать. Старый спать. Отец спать. Всех бить. Звать кого. Тот бить. Палить. Много. Беда.

Ица развел руками, явно не способный сказать больше.

— Что ж, — Миха засунул в рот последний кусок и зажмурился. — Хрен им, а не палить. Обождем.

Оружия бы еще.

Хоть какого-нибудь.

У стены обнаружились вилы, которые, конечно, выглядели грозно, но Миха сомневался, что с них будет много толку. А вот топор порадовал. С топором всяко лучше, чем без.

На улице стемнело.

В доме еще гуляли, но постепенно народ расходился.

— Дикарь? — этого человека Миха узнал сразу и молча выступил из темноты. — Барон с тобой?

— Со мной.

От Такхвара пахло кислой брагой, но хмельным он не выглядел.

— Гости, — счел нужным предупредить Миха. — Будут.

— Уверен?

— Нет.

Но с топором не расстанется. Он с этим топором можно сказать сроднился уже.

— Староста не может предать. Клятва его крепко связала.

— Только его. И сыновей. Двух. Вроде как.

— Стар, стало быть, — Такхвар понял сразу. — То-то ушел. Рыбку ловить. Чтоб, стало быть, с утра всех ушицей порадовать.

Он добавил пару слов, выражавших всю глубину испытываемого разочарования. А Миха запомнил. Что сказать, мир такой. Иногда и выразиться охота, а это тоже надо делать умеючи.

— Надо упредить. Хотя… — Такхвар оглянулся.

— Перебрали?

— На радостях, — он потер шею и мотнул головой. А потом развернулся и сунул в рот два пальца. По телу прошла судорога. Но Такхвар устоял.

Миха не мешался.

И верно. Вряд ли здешние мужики так уж всерьез обрадовались появлению молодого барона. Начальство, оно ведь чем дальше, тем лучше. И сомнительно, чтоб в здешних местах иначе было. А потому пить бы мужики пили, но осторожно.

Ситуацию понимая.

А вот все одно упились. Почему? Не оттого ли, что в брагу добавили какой пакости? Миха, соберись он родного папашу к местным богам отправить, всяко озаботился бы, чтоб сей папаша пребывал в состоянии, для упокоения подходящем.

— Так-то лучше, — Такхвар вытер рот рукавом и икнул. — А я смотрю, какая-то брага горьковатая. Я-то почти и не пил, а все одно ведет.

Он отряхнулся совершенно по-собачьи и сказал:

— Оружие?

Миха молча топор поднял.

— Погоди, тут было.

Такхвар тенью скользнул в хату. Отсутствовал недолго, а вернувшись, сунул Михе в руки широкий короткий клинок. Да и себя не обидел.

— Барон где?

— Спит.

И вряд ли проснется в ближайшее время.

— Тогда ждем.

Ждать пришлось долго.

Глава 44

Дикарь встрепенулся, выдернув из полудремы.

Ночь.

Уже не та, тягучая, что бывает ближе к полуночи. Напротив. Небо серело и эта стылая серость затопила деревню. В ней-то вдруг растворились тени, и все вокруг казалось таким ненастоящим, блеклым, что Миха ущипнул себя.

Молча открыл глаза Такхвар.

Глянул вопросительно.

А на краю деревню разразился судорожным лаем кобель. Правда, тотчас захлебнулся. Жалко псинку.

— Идут, — одними губами прошептал старик.

Миха согласился. Пусть даже ни он, ни дикарь в нем не ощущали пока близости чужаков, но сомнений не оставалось: и вправду идут.

Не через ворота.

На воротах дремлет стража, пусть обленившаяся, попривыкшая к безопасному житию и, быть может, вовсе полагающая, что в сторожении этом нет никакого смысла.

Нет, должен быть иной путь.

Для своих.

Миха взглядом указал на сарай. Барончик все еще спал. И Миха даже уловил сопение его, причмокивание и прихрапывание. Пускай. От мальца пользы немного. Под ноги не лезет и уже хорошо.

Миха тенью соскользнул к стене.

Куда?

Направо? Налево?

Заворочался пес во дворе, поднял сонную голову, но тут же уронил на лапы.

Или ждать? Можно. Только не здесь.

И Миха ловко вскарабкался на крышу, лег, сродняясь с темною соломой. Та прогнулась под тяжестью веса, грозя вовсе обвалиться, но вроде держала.

Если придут убивать, то сюда.

Такхвар выругался сквозь зубы, но так тихо, что и Миха не расслышал-то всего. А слух у него хороший. И зрение неплохое. Но старик сделал шаг и растворился в серой зыби. Миха втянул воздух. Запах чужака все-таки ощущался, но размытый, едва уловимый.

Хорошо.

Время потянулось по-новому. Оно ощущалось натянутыми нервами. Остро. Ярко. Застучало сердце. и в висках тоже. Во рту пересохло.

Подумалось вдруг, что он, Миха, он ведь на самом деле не боец.

Ни разу вот не боец.

Что там, возле города магов, он и действовал-то, как в тумане. И убивать не убивал, вот так, преднамеренно. Сможет ли?

Та ненависть, прежняя, она куда-то подевалась. И вместо нее поселился страх.

Не умереть. Этого Миха не боялся.

И не боли. Боль он как-нибудь перетерпит.

Не справится.

Мальчишку убьют. Обоих мальчишек убьют. И старика тоже. И его, Миху, что логично.

Додумать он не успел.

Человек шел. Не особо скрываясь, к слову. По улице. Неспешно. Время от времени останавливаясь, прислушиваясь к чему-то.

Миха тоже прислушался.

Ничего.

Барон сопит. Возится в сарае скот. Шубуршатся мыши в соломе. И сонно квохчут куры. Этих только тронь, мигом шум поднимут. Вот старый кобель поднял голову, принюхался и зевнул. Стало быть свой.

А если Миха ошибся?

Человек вошел во двор.

Стар?

Похоже. А вот пахнет от него не рекой, не рыбой, а лесом. Дымом костра. Копченым мясом. И людьми. Последний запах с трудом улавливается, он вновь же наносной, но Миха подбирается.

Что делать?

Стара убить несложно, вот он стал у самой крыши. Слегка покачивается на ногах. Пьяный? Или играет? Второе. Рука лежит на рукояти ножа. А ножи тут не игрушечные. Оглядывается.

Зевает.

Матерится во весь голос.

— Данька! — его вопль разлетается по округе. — Мужа встречай, сучка!

Он сплюнул под ноги и той, качующейся походкой, которая должна была бы показать, сколь пьян Стар, направился к дому.

Скрипнула дверь. И выпустила тонкую тень, которая согнула спину.

— Что, тварюка, не спится, — Стар не отказал себе в удовольствии отвесить затрещину. — Разувай мужа-то!

— Стар, — из дома вышла жена старосты.

А сам где? Спит?

— Что, матушка? — глумливо поинтересовался Стар. — И вам не спится?

— Прекрати.

Стар фыркнул и прислонился к стене. Выставив ногу, он велел:

— Что встала? Сапоги сымай!

— Стар!

— Батюшка где? Нажрался, небось? И братцы тоже. Один я ночей не сплю…

Женщина склонилась, пытаясь стащить сапог, но получила пинок в грудь и повалилась на спину.

— А вы говорили, рукастая будет. Вона, криворука и бестолкова, матушка. Вставай, давай. Или самому разуваться прикажешь? Только и годна, что подол перед каждым задирать. Может, тебя вовсе продать? Говорят, в городе таких, гулящих, любят. Будешь жить в господском доме…

— Прекрати, — жестко произнесла матушка.

— А не то что? Пожалуешься? И кому, матушка? Моему батюшке? Или… моему батюшке?!

Второй пинок заставил женщину сжаться в клубок. Она затаилась, кажется, и дышать позабыла как.

— Нет, матушка. Хватит. Надоело. Теперь все иначе будет. По-моему. А гости где?

— Тебе зачем?

— Так. Интересно.

— Спать иди, — женщина повернулась спиной. Но уйти ей не позволили. Рука Стара сдавила шею.

— Я тебя не отпускал.

— Успокойся.

А ведь она испугалась. Она наверняка знала сына лучше, чем кто-либо. И испугалась. Миха заставил себя лежать. Стар не один здесь. Слишком нагл. Слишком уверен, что все пойдет именно так, как задумано. И не боится ни гнева отцовского, ни братьев.

Он пришел убивать.

— Говори, потаскуха, — Стар вытащил-таки нож и бросил. — А ты, сучка, только попробуй пискнуть. Пришибу.

И та, другая, которая так и лежала, боясь шелохнуться, не ослушалась.

— Где они?

— Недоброе замыслил, — голос старостихи дрогнул-таки, выдавая страх.

— Плевать. Где?

И запахло кровью. Еще не убил, лишь показал намерения. А вот Миха понял, что все не так и плохо у него с моралью. Совесть заткнулась. Сомнения тоже.

Все просто.

Или выживут они. Или этот вот подонок. Убивать, конечно, нехорошо, но порой ничего иного не остается.

— Я ведь могу и медленно, — нож, прижатый к горлу, скользнул ниже. И запах крови усилился. Старый кобель поспешно убрался в будку.

Мудрый зверь. От бешеных людей собакам лучше держаться подальше.

— В сарае, — выдавила женщина.

— А чего ж так гостей-то не уважили?

— Барон… не рассчитал сил. Его охранник унес. Уложил. Не велел беспокоить.

— Охранник? Этот тощий оборванец?

Обидно. На гадюках-то особо не разжиреешь.

— Старик?

— Там же. Крепкий. На своих ушел.

— Сама видела?

— Наверху. На сене. Носила воду. И расол.

Носила. Было такое дело.

— Хорошо. Видишь, как все просто, — Михе показалось, что он видит слегка безумную улыбку ублюдка. А потом рука его дернулась и запах крови сделался вовсе уж удушающим. Женщина вскинула руки к перерезанному горлу, чтобы в следующее мгновенье мешком осесть наземь.

Миха чудом не дернулся.

Стало вдруг тошно.

А ведь он мог бы спасти эту женщину. Свернуть шею Стару? Да с легкостью, чай, не лось. Лося жалко. И у лося рога. А этот ублюдок еще пожалеет.

Стар переступил через тело и вошел в дом.

Тихо так. Вышел спустя пару минут. Огляделся. А потом свистнул. Свист был резким и коротким. Минуту или две ничего не происходило.

Но вот сизая мгла дрогнула, выпуская двоих. Твою ж мать да через колено! Прямо посреди двора. И ведь двор был пуст. Миха видел. И слышал. Только не увидел и не услышал.

Магия?

Похоже на то.

— Слышали? — Стар аккуратно запер дверь и огляделся. Поморщился. — А жечь обязательно?

— Можешь и не жечь, — милостиво разрешила первая тень.

Голос.

Миха его узнал сразу и, будь крыша попрочнее, вжался бы в нее. Это же тот тип, с болота. А второй, стало быть, лучник? Странно то, что даже сейчас, проявившихся, разглядеть их было сложно. Взгляд будто соскальзывал.

Ни лиц.

Ни одежды.

Точно — тени.

— Только потом спросят, как разбойники-то вошли? Что ответишь? Сам привел, — человек хохотнул и повернулся к сараю. — Там?

— Дома точно нет. И уходить не уходили. Она бы сказала, — Стар пнул неподвижное тело матери.

Все ж таки богата уродами земля местная.

Тени обменялись взглядами.

— Не смотрел?

— А если потревожу? — резонно возразил Стар. И рывком поднял на ноги жену. Отвесив ей отрезвляющую пощечину, велел: — Пойдешь. Глянешь. Спят ли. Если вдруг, скажи, что послали спросить, не надо ли чего. Поняла?

Женщина замерла.

Но еще одна затрещина заставила её кивнуть.

— Вздумаешь шалить, я тебя не просто убью. Я тебя живой закопаю. Ясно? — это Стар прошипел на ухо, и несчастная затряслась.

Но на ногах устояла.

Убьет.

Он — её. А потом и отца, и братьев. А эта парочка и самого Стара. Не из чувства справедливости, срать они хотели на эту самую вселенскую справедливость, но свидетелей оставлять не принято.

Скрипнула дверь. Всполошились внутри куры. Захрюкали свиньи, но вскоре все стихло. Женщина появилась и сказала:

— Спят.

Её голос был мертвым. Да и сама она, похоже, понимала, что в живых не оставят. И снова выбор. До Стара Миха дотянется, но дальше-то что?

— Умница, — сказал Лучник и, почудилось, что вполне серьезно. — Иди пока. Посиди где-нибудь, чтоб не задели ненароком.

Женщина всхлипнула.

И отступила.

Хорошо. Миха и сам бы убрался куда-нибудь. Все-таки не хватало ему героичности. Ну ничего, как-нибудь и без нее справится.

— Иди, — велел разбойник Стару.

— Чего?

— Ты нам что обещал? Помочь. Вот и помогай.

— Да я…

Быстрое размытое движение. И тычок, заставивший Стара согнуться.

— Мы же… — прохрипел он. — Мы не о том договаривались. Я не м-могу! Отец клялся. Кровью своей.

— Вот именно, — Стара похлопали по спине. — Но ты-то не его крови. Сам говорил. Кто нам песню пел, как отомстить желает? Отомсти.

Стар разогнулся.

Зыркнул с яростью и решительным шагом направился к сараю. Несмотря на злость, ступал он по-кошачьи тихо. Сразу видно — хороший охотник.

Разбойники ждали.

И расходиться не спешили.

— Справится? — поинтересовался лениво первый, взглядом вперившись в несчастную женщину, которая прижалась к стене избы и тряслась от ужаса.

— Посмотрим, — Лучник вытащил стрелу.

— Что?

— Ничего. Просто. Чувство такое. Нехорошее.

Натянулась тетива. И ослабела. Лучник повел головой вправо. Влево. Взгляд его скользил по двору, отмечая малейшие детали. Ненадолго задержался на будке. Пса не было видно. Зацепил забор. И улицу за ним. Стену дома. Крышу дома. Лавку. Поленницу. И вернулся к сараю.

Миха поежился.

С него надо начинать, с Лучника. Он опасен. И не только стрелами, способными мага убить. Если подумать, Михе тоже случалось убивать магов. Мага. Так что сомнительное достоинство. Но вот скрытность.

И скорость.

И как знать, что у них еще в запасе. А в сарае заквохтали куры, громко так, испуганно. Следом и овцы заблеяли тонко так. Захрюкали свиньи.

— Поджигай, — велел Лучник, отступая к ограде.

— Думаешь? А этот…

— Не вернется, полагаю. А если и сгорит, то поделом. Убийца матери, — Лучник сплюнул на землю, и в какой-то момент Михе даже стало жаль, что придется его убить.

А ведь придется.

Эти не отстанут.

В руках второго появился камушек. Если этот будет вроде того, который они на болотах использовали, тут не то, что сарая, деревни на хрен не останется. Но с другой стороны что-то подсказывало, что такие штуки довольно дороги.

И вправду.

Вспыхнул огнем какой-то ком, который и полетел к стене сарая. Коснулся. И погас.

— Заговоренный, — пробурчал разбойник, уже не скрывая раздражения.

— А ты что хотел? Деревня богатая, — Лучник поднял лук и в какой-то момент показалось, что он видит Миху. Видит столь же ясно, как и Миха его. Жаль, только лука у Михи нет.

А если бы и был, им еще и пользоваться уметь надо.

Шаг.

И снова замер.

Снова шаг. Он подбирался к сараю, словно к зверю. И определенно понял, что все-то пойдет иначе, не по плану. А Михе что делать? Нападать? И надеяться на лучшее?

Или ждать.

— Ты…

Второй осекся и тоже резко развернулся. В лунном свете блеснул клинок. Клинок — это хорошо. От клинка Миху уходить учили.

Тихо свистнула стрела, войдя где-то совсем рядом. Миха не шелохнулся и прикрыл глаза. Его нет. Здесь. Сейчас. Никого нет. Это просто крыша. Тени. Мыши. Крыша из соломы, так что мыши будут. Скот. Скот чует людей, вот и беспокоится.

Вторая стрела прошла почти рядом.

— Никого там нет, — проворчал разбойник, вскидывая клинок на плечо. — Давай уже, а то сейчас и вправду набегут.

Он рывком отворил дверь и отступил в сторону, ожидая удара.

Тишина.

Только блеяние овечек становится совсем уж невыносимым. Они чуют беду. Топочутся. Ищут выход. И свинья завизжала тонко да нервно, взывая о помощи.

— Эй, — тихо позвал разбойник, вглядываясь в темноту.

Тот, который с луком, держится в стороне. Он в дом не полезет. Он готов отступить. Чувствует опасность. А Михи здесь по-прежнему нет.

И еще немного не будет.

Разбойник мялся, не зная, как быть.

Войти?

Остаться?

И он бы тоже сбежал. Если бы мог. Не может? Что-то держит? Клятва? Потом Миха поинтересуется. Если останется жив. И если будет у кого интересоваться.

— Не тяни, — резко бросил Лучник. — А то до утра проторчим.

— Нет, — тот, другой, все-таки отступил и, бросив взгдяд на крышу, сказал. — Она точно займется.

А вот это плохо. Строения местные из дерева, пусть и обмазанного глиной, но крыша полыхнет. И Миха полыхнет. И это ему не понравится. А еще полыхнет чердак, набитый сеном и прошлогоднею соломой.

Клинок отправился в ножны, а в руках разбойника появились комки шерсти, которые он принялся активно разминать.

И Миха понял, что времени у него не осталось.

Что если комок попадет на крышу, времени не останется не только у него.

Твою ж… он не боец! Он… он просто Миха!

Тело само сжалось пружиной, и распрямилось, обрушиваясь на стоящего внизу человека. И тот, не удержавшись на ногах, покатился по пыльному двору. Он был опытным.

И злым.

Он попытался дотянуться до клинка. И второй рукой всадил Михе под ребра нож, который вдруг оказался в этой самой руке. Только нож пошел не под ребра. Вспорол одежду.

И звякнул о что-то. Опалил быстрой болью.

А Миха… коготь сам полоснул по горлу. И запах крови сделался невыносимо сладким. Человек захрипел, но ножа не выпустил. Даже умирая, он попытался дотянуться. Только с перерванным горлом долго не живут.

Миха успел откатиться за мгновенье до того, как стрела вошла в тело. Она пробила его насквозь, и тот, на земле, затих.

— Значит, я был прав, — меланхолично заметил Лучник. На тетиве его лежала новая стрела. И острие её следило за Михой. Показалось даже, что она живая.

И лук.

— Мальчишка не выбрался бы в одиночку.

Миха ничего не ответил.

Он ступал. Медленно. Полукругом. Лучник не подставит спину. И шансов немного. Но и он понимает, что Миха не так прост. Царапина на боку саднит, зудит, но и только.

— Уходи, — сказал Миха.

— Не могу, — Лучник чуть качнул головой.

— Клятва?

— Она самая. Ты уходи.

— И я не могу.

— Клятва?

Кружить так, по двору, они могут и вечность. Лучник не выстрелит, пока не будет уверен. Стрел не так много. А Миха не бросится, пока… пока стрелы есть.

И что делать?

— Кто ты? — поинтересовался Лучник.

— Дикарь.

— Оно и видно. Неплохо говоришь по-нашему.

— Я умный дикарь.

Смех у Лучника, что скрежет когтем по стеклу. Или рискнуть? Нож вон шкуру только поцарапал. А стрела… из чего она?

— Ты убил мага. Я видел. Как?

— Видел? Выходит, не показалось. Шумно было на том острове. Иначе я бы тебя почуял.

А ведь Лучник боится.

Осознание пришло сразу и вдруг. Он никогда прежде не терпел неудачи. Смертоносный. Опытный. Опасный. И в то же время он достаточно умен, чтобы не возгордиться. И теперь понимает — уйти будет непросто.

— А с магом все обыкновенно. Главное, стрелу правильную подобрать, что на мага, что на дикаря… или не стрелу. Чувствуешь, как тяжелеет тело? Он ведь оцарапал тебя, да? Жаль, что промахнулся. Но оцарапал. А он всегда смазывал клинок. Так что ты покойник.

Яд?

Миха ничего не чувствовал.

— Может, не сразу подействует. Но подействует обязательно. Такая зараза. Она уже в твоей крови…

Взгляд внимательный. И Миха спотыкается. Почти. Удерживается. Рычит. Дикарю ведь можно и порычать. Шаг.

Еще один. По кругу. Вытоптали его, наверное.

И снова шаг. Чуть меньше. Чуть медленнее. Самую малость. Иначе не поверит. Лучник внимателен. Но и Миха не дурак. Двигаться. Не останавливаться. Быть может, чуть дернуться.

Влево.

И вправо.

Улыбка Лучника становится шире.

— Мальчишка где?

— Обойдешься, — Миха запнулся на середине слова. И задержался на миг. Этого хватило, чтобы стрела сорвалась, а воздух сделался плотным, тяжелым.

Этот воздух мешал разминуться. Острие рассекало его, а вдогонку уже летела вторая.

И третья звенела, готовая сорваться с тетивы. Кинулась навстречу земля. Миха видел пыль. Траву. Он ощутил удар собственно тела, и как покатилось оно, уходя от стрел. Дышать стало нечем. Он вдруг явно увидел пыльную землю. и траву. И сапоги этого человека. Тоже пыльные, грязные.

Близкие.

Когти впиваются в них, и в ноги, дергают, опрокидывая человека на спину, но тот выворачивается. Он не хочет умирать. У него есть другое оружие.

Он ловок, что зверь.

И Миха не хуже.

Клинок пробивает-таки шкуру, чтобы застрять на ребре, и Миха рывком выдирает его из руки, выворачивая эту руку до хруста.

До стона.

— Не убивай! — этот вопль заставляет очнуться. — Еще пригодится…

Старик спешит, прихрамывая на обе ноги, в руках его — нож, но сам жив, что хорошо.

— Х-хрен вам, — Лучник дергается, пытаясь подняться, а на лице его появляется такая предвкушающая улыбка, что желание узнать, какую пакость он приготовил, отшибает напрочь.

Одно движение и шея хрустит.

А тело оседает на мятую пыльную траву. И только по-прежнему протяжно, жалобно, блеют овцы.

— Вот зачем… — Такхвар сплюнул и махнул рукой. — Можно ж было допросить.

— Опасно, — Миха потрогал ребра. Рана затягивалась, кровотечение прекратилось само собой, да и в целом он чувствовал себя неплохо. На всякий случай он отодвинул от покойника клинок.

И лук.

Осмотрел тело, убеждаясь, что свернутая шея — веский аргумент в споре. И сел рядом.

— Мальчишка?

— Спит. К счастью. Иначе полез бы, — Такхвар отер лоб. — Они, стало быть. Теперь понятно.

— Что понятно?

— Клеймо, — он наклонился и развернул руку.

Левую.

Правая была вывернута и почти оторвана.

— По исполнению контракта клеймо исчезает. Если исполнен.

Кругляш ожога медленно истаивал на ладони.

— Не сразу. Поэтому они и не вернулись.

— Меньше надо было выпендриваться, — буркнул Миха и поднялся. — Убили бы, и все дела.

Старик побледнел, представив подобный вариант.

— А этот где? Который местный?

— Там. Связал. Судить будем. Идиот, — Такхвар сплюнул, хотя и не на покойника. — Чего ему не хватало, а?

Этого Миха не знал.

— Вы бы отдохнули, господин дикарь. А тут я и сам справлюсь.

Предложение выглядело на редкость заманчивым.

Глава 45

Верховный очнулся посреди ночи. Ныла рука. Та самая, золотая. Боль была не сильной, но муторной. Она рождалась где-то у запястья, поднимаясь выше. Покалывало локоть. Ломило плечо. И сердце вновь сделалось неспокойным.

Некоторое время он лежал, прислушиваясь к темноте.

Пусто.

И раб, которого Верховный держал при себе, тихо сопел на коврике у двери. Стоило, однако, пошевелиться, и тот сел, растерянный спросонья, но готовый служить.

— Молока. Теплого. С медом. Принеси.

Захотелось просто отослать его.

Остаться одному.

— Нет. Сперва свет. Одну лампу.

Раб исполнил приказ молча и столь же бесшумно убрался. Хороший мальчик. Жаль, что кровь не настолько чиста, чтобы перевести в послушники. Но надо будет составить духовую грамоту, написать, чтобы позаботились.

Хотя хороший раб всегда найдет доброго хозяина.

Верховный сел. Голова слегка кружилась, а боль вдруг сделалась почти невыносимой. Она скрутила пальцы судорогой, и несколько мгновений Верховный молча кусал губы, сдерживая стон.

Потом уже, когда глаза привыкли к свету и боль отступила, он позволил себе поднять рукав.

Золото.

Золото, покрывавшее руку, поблекло. Кое-где оно потрескалось, а местами начало обсыпаться. И что это значило? Не то ли, что время, отведенное ему, вышло?

Печально.

Не то, чтобы он боялся, нет, смерть слишком давно стояла за плечом, и Верховный привык к ней. Скорее уж он испытывал легкую грусть.

Хотелось бы дождаться возвращения мага.

И той, что изменит мир.

Узреть, как Золотая кровь вновь займет престол. Империя окрепнет. Возродиться вера. И возможно, подняться на вершину пирамиды в последний раз, возвращая богам драгоценный дар жизни.

Пускай.

И без него справятся.

Теперь точно справятся. Верховный заставил себя лечь в постель. Но потом снова сел. Измятая. Пропотевшая. Пропитавшаяся телесными его жидкостями, она была нехороша. Да и сам он имел вид недостойный.

И время.

Время шло к рассвету.

А стало быть, он успеет.

Мальчишка-раб вернулся с молоком.

— Проводишь до купален. Вели готовить паланкин, — Верховный с трудом, но удержал чашу. Молоко показалось невыносимо сладким. От сладости этой сводило зубы. Но он допил.

Силы пригодятся.

В горячем источнике стало легче. Боль отступила, правда, ненадолго. С нею вдруг появился голод, причем такой, что Верховный не сдержал стона.

— Господин? — мальчишка спешно подал руки. — Позвать целителей?

— Не надо, — Верховный позволил себя поднять.

Рабы при источниках были опытными. Они растерли дряхлое тело, умастили его драгоценными маслами, размяли кости, что дало недолгое облегчение.

Подняли.

Облачили в одежды.

Простые. Белые. Такова была его воля.

— Пойдешь со мной, — сказал Верховный, опершись на плечо мальчика, который и не вздумал возразить. Выглядел он несколько обеспокоенным. Но шел рядом. Держался смиренно.

Рядом.

Близко.

Теплый. Очень теплый. И это тепло вдруг показалось почти обжигающим. Верховный слышал, как громко стучит сердце. Видел склоненную голову. Обритый затылок. Ямку на нем.

Он не удержался, осторожно коснулся её пальцем.

Золотым.

И металл обожгло.

А потом тепло, то, чужое, потекло. Сквозь металл. Внутрь Верховного. Сперва тонкой струйкой, потом ручейком.

Рекой.

Сила была такой невыразимо сладкой, что он вновь застонал, на сей раз от удовольствия. Всхлипнул мальчишка и, покачнувшись, завалился набок. Его тело стремительно иссыхало.

Зато боль ушла.

И трещины затянулись. Надо же… раба жаль. К нему Верховный привык. В следующий раз он выберет кого-нибудь не настолько полезного.

— Что тут происходит! — нервный мальчишеский голос напрочь убил всякую надежду на спокойный сон. Юный барон стоял в дверях хлева, слегка покачиваясь, опираясь на косяк, но при этом вид имел весьма героический.

И ножа где-то нашел, недоросль.

— Уже ничего, — проворчал Миха, обходя тело.

Почему-то чувство тревоги не ушло, наоборот даже.

— А что происходило? — барон икнул и зажал рот рукой.

Огляделся.

Взгляд его наткнулся на одного мертвеца, зацепился за другого. И барона опять вывернуло. Да уж, что-то не везет ему в жизни.

— Убить пытались, — ответил Миха, ухватив мальчишку за шиворот, пока тот в лужу собственной блевотины не упал.

Михе то, конечно, все равно.

Даже поучительно, если подумать. Но местные не поймут.

— К-кого?

— Тебя.

— За что? — и главное, взгляд такой наивный, растерянный.

— А это мы уже не узнаем, — проворчал Такхвар, весьма профессионально обшаривая мертвеца. — Я же просил не убивать.

— Опасен, — Миха дернул плечом и огляделся.

Прислушался.

Тихо.

Во дворе лишь он, барон да старик. Ица опять же нос высунул, но не сказать, чтобы сильно. Скорее уж готов был при малейшей опасности убраться.

Вот уж действительно разумный ребенок.

— Ты ему руку почти оторвал, — старик складывал находки рядом с телом. Какие-то мешочки, монетки на веревочках, камушки и прочий с виду мусор.

Но тревога росла.

Росла и…

Он ведь не испугался смерти, Лучник. Миха точно знал. И принял её с облегчением. И было еще что-то, что…

— Назад! — рявкнул он, отбрасывая барона за спину. Такхвар, к счастью, сперва отпрянул, потом посмотрел на Миху.

На Лучника.

Тело дернулось.

Сперва рука. Та самая, вывернутая. Пальцы неловко впились в землю и раздался такой донельзя мерзкий хлюпающий звук. Завоняло, будто тело разом начало гнить.

И оно ведь начало.

— Боги милосердные, — Такхвар попятился, осеняя себя странными знаками. — Это же… это же…

— Хрень неумиручая, — Миха подошел ко второму мертвецу, который вел себя именно так, как покойнику и положено — тихо лежал и ждал погребения. Миха поднял клинок.

Взвесил в руке.

Сойдет.

А Лучник дергался. Кожа пузырилась и сползала.

— Драгра! — Такхвар произнес это, и следом раздался тонкий бабий крик. Вот ведь. А Миха про нее почти и забыл.

— В дом иди, — рявкнул он и, примерившись, рубанул оживающего мертвеца по шее. Но клинок будто увяз.

Твою ж мать!

Мертвец почти сел. И дернул уродливой головой. Его плоть оползала, что воск, и из него лепили нечто иное.

Вздулась бочонкообразная грудь.

Неловко зашарили вокруг руки, пытаясь добраться до Михи.

Он попытался отрубить одну, но снова ничего не вышло, будто там, внутри, под желеобразной плотью скрывалась сталь.

— Это восставший мертвец! — Такхвар дернул Миху за руку. — Его не остановить!

— Еще заори, что мы все умрем.

— Умрем, — подтвердил Такхвар, пятясь к сараю. — Драгра не знает покоя. Он будет преследовать жертву денно и нощно. Его не сбить со следа. Его не отвернуть. Он существует, пока существует тот, кто должен быть уничтожен.

Кто?

Барон резко побледнел и его снова вывернуло. Надо что-то делать с этим. Слабый желудок, конечно, не сказать, чтобы смертельный недостаток, но в здешних местах со слабым желудком долго не протянешь.

Мертвец поднялся.

Он стоял, покачиваясь, и казалось, что он свалится от дуновения ветерка.

— Как его уничтожить? — поинтересовался Миха.

Вот как-то не радовала перспектива остаток жизни бежать от назойливого покойника.

— Никак.

— Голову отрубить?

— Пока не выходило.

— А… сжечь?

— Пытались. Не горит.

— А такой штуки, ну, как на острове, у них не осталось? — что-то подсказывало, что в этой хренотени сгорит и покойничек, который пока только стоял, не выказывая признаков агрессии.

— К сожалению, нет.

— И что нам делать? — Миха посмотрел на Такхвара, а тот на барона и с какой-то жалостью, будто уже на приговоренного.

Мертвец же сделал шаг.

К сараю.

— Дайте мне клинок, — барон вытер губы. — И я умру с честью!

— Идиот, — сказал Миха.

Значит, разрубить не получится. Сжечь тоже. И что остается-то?

Стрелы!

Стрелы, мать его! Те самые, которыми Лучник убивал магов. Если магов брали, то и дрянь эту, магическую, тоже должны бы. Вот только стрелы лежат там, в кучке остального добра. И лук тоже. А между кучкой и Михой стоит, покачиваясь, горбясь под тяжестью собственных рук, оживший мертвец.

Чтоб его!

— Задержите его… ты, иди туда! — Миха развернул барона и привычным пинком отправил в хлев. Конечно, мертвецу местная дверь не преграда, но какое-то время даст.

— К сожалению, шансов у нас… немного.

Кажется, старик собирался сказать, что их вовсе нет, этих шансов, но поостерегся.

Правильно.

И так ночь не задалась, так еще и каркают под руку.

— Какие есть… эй ты, — Миха шагнул навстречу.

— Осторожно! Его плоть — яд! Одного прикосновения достаточно, чтобы скончаться в муках.

Кончаться в муках Миха пока не собирался, а потому подходил к мертвецу осторожно.

— Помнишь меня? — поинтересовался он.

— Шь… мня, — отозвался покойничек. И голос у него булькающий, и не разобрать, что он там вовсе бормочет.

— Хорошо. Я тебя убил.

— Бл.

— Правильно. Жизнь, она вообще дерьмо, а порой и то, что ты вот сказал.

Слушает.

Интересно, мозги у него в черепушке сохранились или такое же желе? Но за Михой следит внимательно. И стоило ему сделать шаг, как мертвец вдруг оказался рядом. Да эта тварь быстрая, оказывается.

Очень быстрая.

Миха едва успел отпрянуть.

— Потанцуем? — предложил он.

И едва успел увернуться.

Вытянувшаяся рука драгра взрезала воздух перед самым носом Михи. А воняет-то эта пакость! И показалось вдруг, что над ухом щелкнул невидимый хлыст. Упредительно так. Поторапливая.

И знакомый голос произнес с насмешечкою:

— Что? Разленился? Сдохнешь, стало быть. Сам виноват.

Виноват.

Миха нырнул, уходя от удара, и следом раздался разочарованный вой ожившего покойника. Хрен тебе, а не мягкого Михиного мяса.

— Не дотянешься?

Покойник повернулся спиной.

— Эй, ты… — Миха поднял камень и швырнул в спину, но тот с хлюпаньем увяз, а драгра словно разом позабыл о Михином существовании. Он шел, переваливаясь с боку на бок, вздыхая и что-то бормоча, неразборчивое, жалобное.

Твою ж.

До сарая пару шагов.

Дверь закрыта.

Спешить.

Лук.

Вот, на земле. А дальше-то что?

— Ты умеешь? — рявнул Миха, выдернув из небытия ту, другую, свою часть. И получил отклик. Умеет. Хороший охотник должен уметь луком пользоваться.

Слава те… кто бы ты ни был, добрый здешний бог.

Стрелы.

Которые?

Миха перебирал пальцами и, когда почувствовал отклик, то ли силы, то ли еще чего-то, выдернул. И отступил, позволяя Дикарю самому работать.

Раз. Стрела ложится на лук. Гладкий. Хороший. Дорогой.

Лук сделать непросто. И Дикарь радуется этой замечательной вещи, которую надо будет забрать. По праву.

— Заберем.

Драгра добрался до двери и, протянув руку, коснулась её. Зашипело, плавясь, дерево. Мать твою, ходячее химическое оружие.

Дерево поддавалось.

Животные внутри бесились. Овцы уже не блеяли — визжали, и тонкий голос свиньи вторил им. Тотчас, словно очнувшись от наведенного сна, ожили, взвыли все окрестные собаки.

Мертвецу плевать.

Он выламывал дверь. Деловито и сосредоточенно.

— Давай, — Миха вдруг понял, что время уходит. — Давай же.

Дикарь не спешил. Он несколько раз натягивал и отпускал тетиву, прислушиваясь и к ней, и к оружию. Стрела одна. И выковыривать её из стены сарая времени не будет.

Плечи лука потянулись друг к другу.

И плотная струна тетивы врезалась в пальцы. Легла стрела, которой Дикарь аккуратно расправил оперение. Щелчок. И тетива хлопнула по неловким пальцам. Но стрела сорвалась в полет.

И вошла ровно в спину покойника.

Тот замер.

Неужели не вышло? Если так, то… то что делать-то? Умирать героически? Миха не для того выжить пытался, чтоб теперь героически помереть. Он зарычал.

И рыком на рык отозвался драгра. Рука его взметнулась, изогнулась неестественно, пальцы заскребли по желеобразной плоти, пытаясь добраться до древка. А по телу словно судорога пробежала.

Вот так тебе, тварь.

Мертвец, будто сообразив, что достать стрелу не выйдет, вернулся к двери. Может, он и помирал, но не так, чтобы быстро. До пацаненка доберется.

От двери летели куски.

Бесновались животные.

Выл покойник. И собаки тоже. Дурдом. Миха ради интереса запулил в спину еще пару стрел, но те вываливались и шипели. А та единственная, засевшая, держалась. Вокруг нее медленно расползалось темное пятно.

Слишком медленно.

Раздался пронзительный визг, переходящий в рев, и из-за двери, опрокидывая мертвеца на землю, выскочила свинья. Как свинья. Свиноматка. Огромная. Матерая. Покрытая складками плоти. Она, ошалев от ужаса, протянула драгра по земле. А потом, движимая древним инстинктом, вцепилась в него зубами. Взвыла от боли. Тело ее шипело и покрывалось черными пятнами, но разъяренная свинья не останавливалась. Ее короткие ноги вязли в кисельной плоти, а полусгнившая морда вцепилась в руку. Свинья мотала головой. И… и Михе даже показалось, что вот сейчас.

Уже.

Что вот-вот все закончится.

Но резкое движение. И запах крови, которая пролилась на драгра. Свинья оседает кучей плоти. И из-под нее медленно и неумолимо выползает тварь, которую Миха уже возненавидел почти также, как своих создателей.

Стрела по-прежнему торчала в спине.

Пятно расползалось. Но…

Миха успел добраться до двери.

И встать перед проломом.

И это было глупо. Очень глупо. Он не справится. Не с ожившим мертвецом. Этому мертвецу, если подумать, до Михи дела нет. И можно отойти. В конце концов, это же почти обстоятельство непреодолимой силы. Совесть заткнется. Со временем. А времени, если и дальше глупить, будет немного.

— Я с тобой, — рядом ввинтился бледный барон. — Это ведь из-за меня.

— Да и я уж лучше так, чем… — Такхвар сплюнул под ноги.

В общем, идиотская мысль о героической смерти оказалась на диво заразной.

— Ица, — Миха оглянулся. — Ты как?

Тот пожал плечами и высунул голову через Михины ноги.

— Плохой, — сказал он, глядя, как медленно, как-то дергано, бредет по двору драгра. Шаг и остановка. Шаг и… остановка. Может, повезет, все-таки?

— Если убежать…

— Драгра способен двигаться быстрее скачущей лошади, — сказал Такхвар. — И он умен. Выманивает.

Понятно.

Понятно, что все хреново. Еще бы стрелу, да нету. Драгра же остановился, сообразив, что уловка его разгадана. Засвистел.

Защелкал.

— Что ж, — вздохнул Такхвар. — Одно радует, что людей он драть не станет. Если сами не полезут.

Не полезут.

Собаки и те благоразумно заткнулись. Люди же, спали они или нет, сидели по домам. И это тоже было правильно. На хрен лезть в чужую драку.

И Миха бы не полез.

Но клятва.

И мальчишки. Как их бросить то? Что этого вот барона недоделанного, который обеими руками сжимает нож, что Ицу. Тоже ведь помрет, если барона не станет.

Из-за ошейника.

Дерьмово.

И не понять, что с этим дерьмом делать. А пятно ползет-то, пятно не исчезло, и пожирает мертвеца, только слишком уж медленно. Или…

— Сюда иди, — сказал Миха и шагнул навстречу. — Догони, если сможешь.

Почти.

Он и вправду был очень быстрым, этот оживший мертвец. А еще когтистым. И смердящим. И кажется, разумным, потому как довольно быстро сообразил, что добраться до Михи не сумеет

Сообразил и отступил.

Повернулся к сараю.

И напяливши маску честного зомби, заковылял к барону. А тот стоит столбом.

— Эй, — Миха швырнул камень. — Я тут…

Драгра даже не обернулся.

На бег перешел.

Рывок. И рык. И тишина.

Перед драгрой встал Ица.

Без оружия. Даже камня, даже палки не было. Он просто встал и сказал что-то короткое на своем, непонятном языке. И звук его речи отозвался в Михиной груди болью. Такой протяжной, ноющей. Будто осколок там, рядом в сердце, зашевелился.

Драгра замер.

Он стоял, слегка наклонясь вперед, сгорбившись под тяжестью собственных плеч, свесивши голову, отставив руку. Он стоял и слегка покачивался.

А Ица медленно. Очень медленно, словно завороженный этаким небывалым зрелищем, тянул руку. И никто-то, ни сам Миха, ни барон, и даже Такхвар не могли остановить это, казавшееся неспешным, движение. Вот раскрылась ладонь.

Миха видел её неожиданно ясно.

Гладкая кожа. Смуглая. И белесый шрам, что начинался между большим и указательным пальцем, пересекая эту ладонь. Узоры линий.

Судьбы?

Сердца?

Хрен его знает. Но они были. И эта ладонь коснулась покатого лба нежити. А та качнулась.

И опала.

— Ох… хренеть, — выдавил барон. А Ица молча вытер измазанную руку о косяк двери. Дерево, в отличе от смуглой кожи, зашипело. — Ты… ты это… спасибо.

И в порыве любви к ближнему, обнял мальчишку и так, что ребра того затрещали.

— Будь здоров, — вежливо ответил Ица.

— Нет, тут… тут… ты меня спас! Он нас спас! Такхвар…

— Вижу.

— Он в самом деле нас спас! Я… я обещаю тебе волю! Клянусь именем! — барона явно распирало от счастья и остатков алкоголя. — И вообще… вот… вот был бы девкой, я бы на тебе женился! Слово де Варрена!

Что-то наверху громыхнуло.

Этак, превыразительно.

Следом раздался тяжкий вздох Такхвара. А Ица кивнул головой и сказал:

— Хорошо. Быть так. Я соглашена.

— Бл… — только и сумел выдавить Миха.

Глава 46

Все утро Винченцо маялся головной болью. И не только он. Миара была бледна и необычно нервозна. Она ходила по огромной зале, и собаки расступались, не рискуя приблизиться к той, чью силу чуяли. Собаки вообще куда умнее людей.

Время от времени Миара останавливалась, взмахивала рукой, словно отгоняя невидимых мух, садилась. Вставала. И вновь начинала путь.

Это было неправильно.

Но сполна осознать неправильность мешала головная боль. И треклятые барабаны.

Не нужно было спускаться.

В тот подвал.

Не нужно было касаться.

Той двери.

Не нужно было сюда заглядывать. Не нужно. Не нужно. Не…

Пусть даже за дверью обнаружился лишь короткий спуск и только-то. Лестница уходила в сизый песок, перемешанный с колотым камнем. Что бы ни находилось внизу, но барон очень постарался это спрятать.

— Господа, — а вот баронесса выглядела куда более бодрой, чем прежде. И в зал вошла решительным шагом, почти бегом. — Боги снизошли к моим молитвам.

Чудесно. Вот молитвы Винченцо боги всегда игнорировали.

— Мой мальчик жив!

Миара остановилась, словно наткнувшись на стену.

— Теперь я это знаю точно. Вот, — на бледной ладони баронессы лежала пластина. Обыкновенная. Крупная. Золотая. На золоте поблескивали камни, а кусок горного хрусталя в центре пластины вовсе сиял, да так, что Винченцо зажмурился. — Видите?

— Камень жизни, — Миара все-таки поморщилась. — Следовало раньше его показать.

— Он молчал, — баронесса нежно погладила хрусталь.

— Случается.

Стало быть, новоявленный барон и вправду жив. Хотя чему удивляться. Артефакты Древних не лгут. И что это означает? Ничего. Думать по-прежнему тяжело.

— Но сегодня ночью он вспыхнул, — взгляд баронессы тоже горел. Яростью. И надеждой.

— Тоже случается, — Миара потерла виски. — Когда тот, чья кровь в камне, покидает закрытую зону. Это хорошо. Это существенно облегчит поиск. Если у вас еще осталось что-то, волосы, но не остриженные, а именно выпавшие, или старая одежда, пропитанная потом, или кровь вашего сына, я проведу новый ритуал. На сей раз должно получиться.

На самом деле в магии нет ничего, особо зрелищного. Можно, конечно, и искр добавить, и клубы дыма, и рукотворное пламя, как порой делают нет, не шарлатаны, но те, кого Боги обошли даром, отдав лишь жалкие крупицы оного. Их-то как раз на дым и пламя хватало.

Миара обошлась чашей из полупрозрачного зеленого стекла.

Водой.

Каплей крови, которую баронесса осторожно извлекла из фиала. Фиал она предусмотрительно держала на груди, при коже.

Пара слов.

Распростертая ладонь. Эхо силы, которое ощутили все-то, находившиеся в зале. И серебряная игла, что коснулась загустевшей воды. Игла слегка опустилась, но не легла на дно, а задрожала, закрутилась, чтобы застыть спустя мгновенье.

— У вас общая кровь, — Миара подняла кубок и коснулась пальцами воды, сковывая её заклятьем. — Поэтому пока игла указывает на вас. Но за пределами замка она укажет направление.

— Слышали?! — резкий оклик заставил Арвиса вздрогнуть. — Отправляйтесь. И верните мне моего сына!

Миара поставила кубок.

— Дня на два хватит. Думаю, будет достаточно. Но мой брат отправится с вами.

Могла бы и спросить.

— Он поддержит заклятье. И поможет. Если вдруг понадобится помощь, — взгляд Миары был холоден и Винченцо вдруг ясно осознал, что от него она избавится с той же легкостью, что и от прочих.

В тот миг, когда он станет опасен.

Или даже раньше. Просто, когда нужда отпадет. Барабаны весело застучали, скрывая эту такую простую и понятную мысль от Миары. И Винченцо поднял кубок. Руки почти и не дрожали.

Утро принесло груду гниющей плоти, смрад от которой разносился не только по двору, но и по деревне, и пару обыкновенных трупов.

А еще одного вполне живого подонка.

Трупы убрали.

Мужской, предварительно раздев, чему Миха препятствовать не стал, унесли куда-то за деревню. Правда, сперва отрубили голову и руки, что, наверное, имело какой-то смысл. Женский унесли в дом. И двор наполнили стенания.

Завыли, словно очнувшись ото сна, собаки.

В общем, не задался день у местных.

Не задался.

Староста приближался к Михе осторожненько, бочком, с явною опаской. И будь его воля, он бы вовсе убрался, куда подальше. Он сгорбился и произнес сиплым голосом:

— Просим господина барона о милости.

Миха, делавший вид, будто дремлет — как будто кто-то в своем уме мог бы дремать рядом с полуразложившимся телом драгра — приоткрыл глаз.

— Какой? — уточнил он на всякий случай. А то кто ж эти местные порядки знает-то.

— Суда, — староста стянул шапку и прижал к груди. — Суда для этого… этого…

— Будет тебе суд, — ответил за Миху Такхвар, что было, наверное, хорошо.

Суд был.

Устроили его за оградой, там, где к частоколу подбиралась река. И от сизой воды тянуло сыростью, плесенью. Там же, на берегу, поставили лавку, на которую бросили шкуры. На лавке барон и уселся.

Рядом с ним устроилась Ица.

Оба старательно не смотрели друг на друга, отчего отчаянно хотелось отвесить по затрещине. Думать надо, прежде чем пасть разевать.

Думать!

И вообще молчание — золото. Особенно там, где каждое слово может быть воспринято высшими силами превратно. А ведь главное, кого винить? Некого.

И потому барон гляделся мрачным. А может, не по тому, а по причине выпитого накануне. Или от всего и сразу. В общем, по барону было видно, что жизнь аристократа — тяжела и мучительна.

За спиной его устроился Такхвар. Миха же отошел чуть в сторону, чтобы видеть всех.

Старосту.

Стол.

Покойницу на столе. Омытая, принаряженная, гляделась она до жути живою, и Миха не мог отделаться от чувства, что и эта того гляди встанет. А потому несколько нервно сжимал рукоять добытого клинка. Кривоватый, тяжелый и какой-то грязный с виду, тот был каким-никаким, а оружием.

Староста.

Сыновья старосты. Мрачны и сосредоточены. И на барона взгляды кидают такие, будто бы это он виноват. Женщина, та самая, которую ночью Миха и не разглядел. Молодая. Наверное. Но бледное вытянутое лицо. Серые одежды. И сама она тоже сера, только губы шевелятся, то ли молится, то ли проклинает. Единственным ярким пятном — синяк на скуле.

Деревенские.

Этих много. И стоят в отдалении. Им не столько страшно, сколько любопытно. Для них и суд, и то, что ночью случилось, скорее развлечение. С развлечениями тут туго.

А вот и еще один участник.

Стар.

Идет сам. Руки стянуты за спиной. К шее привязана веревка. За веревку — две оглобли. И обе держат деревенские мужики. Крепко держат. С немалым знанием дела. Этак до них и не дотянешься.

Он и не собирается.

— Милости, — начал староста, когда подвели сына, которого он не удостоил и взгляда. — Господин барон.

— Говори, — голос Джера прозвучал глухо и как-то даже торжественно.

Сообразно моменту.

— Взываю о милости для моей покойной супруги, доброй женщины, что прожила со мною сорок лет. И видят боги, я берег её. А она берегла моих сыновей. И во всем селе не отыщется того, кто скажет, что была она дурною женою или плохой матерью.

Деревенские зашумели, загалдели.

Спектакль.

И все-то тут заранее известно. Но желание поучаствовать сильно.

— А ныне ночью была она убита. И кем? Тем, кому сама жизнь дала! Будь он проклят!

— Будьте вы все прокляты! — взревел Стар, дернувшись было. Но веревки натянулись, и крик перешел в хрип.

— Убьете, — заметил Миха, но кажется, никого это не смутило.

— Тако же обвиняю его, — голос старосты дрогнул, но он с собою справился. — Что, мыслями подлыми обуянный, он вступил в преступный сговор супротив нашего барона и властителя.

Стар зарычал.

— Тем самым презрев волю мою, своих братьев и закон, единый для всех.

Стар сплюнул, но плевок повис на разбитых губах.

Злой.

И жаль его немного. Эту бы злость да в мирных целях.

— Волей его в дом наш пришли враги. И ежели бы не чудо, богами явленное, изничтожили бы они и гостей дорогих, — староста не поленился согнуться до самой земли, верно, показывая, как сильно ему эти гости дороги. — И меня, и сынов моих, его братьев, и всех кто жив был.

Дальше было скучно.

Староста вызывал людей. Сперва сыновей, которые мрачно рассказывали, до чего коварен оказался Стар, а они сами-то и не догадывались.

После всякий другой люд.

Солнце поднималось выше. День делался жарче. Гнус активней. А представление, названное судом, скучнее. Все и без того понятно.

Пришибить недоумка и только.

— Слова! — хрипло рявкнул Стар, когда очередной местный, то ли кузнец, то ли бондарь, то ли какой еще важный представитель сельского истеблишмента, закончил сбивчивую речь на тему «как все любят барона и не любят предателей». — Я требую слова!

Народец загудел.

Тоже притомились. Барону вон поднесли кувшин, как Миха надеялся, с водою, а не похмелиться. Остальные же без помощи маялись.

— Говори, — разрешил мальчишка.

— Да что он скажет! — староста, кажется, неожиданному повороту сюжета не обрадовался. — Он лжец! И убийца! И…

— Пусть скажет, — а барон умел, оказывается, смотреть по-баронски, так, что староста взял и заткнулся.

— Ты называл меня сыном, — Стар дернулся и вдруг показалось, что вот сейчас он поведет шеей и сбросит веревочные петли. Руки напряглись. Вздулись мышцы. Миха даже почти услышал, как трещат веревки. — Но ты никогда не давал мне забыть, чей я на самом деле сын! Ни ты, ни вы… все тут!

Простая история.

Обыкновенная, как Миха подозревал.

О деревенской девке, которой повезло родиться красивою, вот и пригласили в замок. А после уж вернули, брюхатую, но при немалом приданом.

Барон был милостив и даже об ублюдках заботился. По-своему. Вон, на рождение подарил серебряную ложку, сукна скатку и пару коз. А на свадьбу, когда нашелся желающий порченую взять, так вовсе кошель прислал.

Хороший человек.

А что у ублюдка жизнь не заладилась, так кто ж виноват-то? Не обижали его. И кормили, и поили, и учили, чему прочих учат. Срок же подошел, и невесту подобрали.

Ту, на которую сам указал.

А что глянулась она тому же барону, так всякое в жизни случается. Понимать надобно. Остальные-то понимают. Принимают. И радуются, ибо вновь же, барон милостив, и добро помнит. Девке вон серебра жменю отсыпал, ущерб нанесенный восполняя. А за это серебро и хату отдельную поставили.

Так оно выходило.

Если со слов старосты, которые тот нет-нет, да вставлял в сбивчивый рассказ о тяжкой жизни бедного Стара в деревне. Где его не любили.

Совсем не любили.

Не ценили. Не уважали.

— А за что тебя уважать-то? — староста не выдержал. — За то, что матери хамил? За то, что меня не слухал? Или за то, что жену свою бил смертным боем? Аль думаешь, не знаю? Еще когда влезть хотел, да матушка отговаривала. Мол, молодая кровь, дурноватая, перебесишься. А вон оно как вышло.

Староста махнул рукой.

— Анелька, ходь сюды.

И бледная девица сделала осторожный шажок. Она выпрямилась, что лозинка, тряслась всем телом и видно было, что только чудом держится она от обморока.

— Вона, брали — была девка в самом соку, а теперь и глянуть страшно, до того измордовал. Моя в том вина, господин барон! Не доглядел я сына! Попустил.

Тоска.

И солнце в макушку припекает. Стар скалится. И на что он надеялся? Что все проникнутся горькою историей? Хрена с два. Не проникнутся. Не тот тут народец, не жалостливый. Вон и староста челюсть выпятил, вперился мрачным взглядом.

И сыновья его тоже глядят исподлобья.

Стар, верно, сообразил. Оскалился.

— Тогда… — оскал стал шире, и Миха с тоской подумал, что надо было сразу ему шею свернуть, а не устраивать все это.

Судилище, мать его.

— Тогда я требую свою жену!

— Чего? — Миха палец в ухо сунул, а то мало ли, вдруг да грязью заросло, вот и слышится странное.

— По праву, по закону, по обычаю. Требую, чтобы пошла она со мной.

— Что ты… — рот старосты перекривился.

— По закону, — губа Стара треснула. — Ты же сам сказал, что по закону. Вот все и по нему.

И добавил пару слов покрепче. Женщина тихо осела, никто не решился ее подхватить, так и оставили лежать.

— И ублюдка своего пусть прихватит. Раз уж моим сыном называете. То я и над ним властен.

Миха поглядел на Такхвара и с укоризной покачал головой: вот к чему излишний гуманизм приводит. Так бы помер ночью, глядишь, даже героем можно было бы объявить.

Посмертно.

— По закону, — Джер привстал и опустился на лавку. — Что ж, раз просишь, так оно и будет. Скажи мне, Такхвар, верно ли я запомнил. Что гласит закон о человеке, который, позабыв о клятве и богах, поднимает руку на гостя? На того, с кем сидел за одним столом? Кого потчевал хлебом? Кого принимал под своей крышей? Разве закон не признает такого человека клятвоотствпником?

— Признает.

— А разве не говорит закон, что человек, преступивший клятву, столь ничтожен, что не может боле владеть ни имуществом, ни рабами, ни даже собственным именем? Разве не лишает его закон всего-то, что прежде принадлежало ему?

— Ублюдок!

— Это ты ублюдок, уж не знаю, чей, — барон выдержал взгляд и даже усмехнулся. — И приговор такому человеку один — смерть.

Тут голос все-таки дрогнул.

Оно конечно, одно дело — битва благородная, а совсем другое вот так взять и приговорить. Миха лишь надеялся, что исполнять приговор мальчишку не заставят.

— Слыхал, урод? — прогудел сын старосты.

А Джер поднялся.

Вскочила Ица, которую все равно не получалось воспринимать девчонкой, поклонился Такхвар.

— Мне жаль, — сказал он.

Староста вздохнул.

Хоронили их вдвоем. В яме, которую вырыли с другой стороны села. Глубокую. Такую, чтоб места хватило. И Стар рычал, пытаясь вырваться, но мужики налегли на оглобли, затянули петли на горле, и Стар обмяк. А его, спеленав веревками так плотно, что сделался он похож на кокон, бросили на дно. Присыпали землею, и уже после уложили старостиху.

Закапывали молча. Деловито. Сноровисто.

И на Миху, который остался приглядеть, так, на всякий случай, не смотрели.

Глава 47

На сей раз раба Верховный выбирал тщательно, из тех, что были дики, полны сил и ярости не утратили. Этот смотрел зло. И щерился, видом своим показывая, что готов вцепиться в глотку.

Не вцепился.

Стоило коснуться, и горячая струйка чужой жизни потекла в Верховного. Теперь он не спешил, вбирая поток медленно, прислушиваясь к собственным ощущениям.

Горячо.

Пожалуй, что во рту появился сладковатый привкус, причем приторной сладости. И рука ноет, от локтя, вновь же не сильно.

Раб дернулся и осел, разрывая прикосновение. Верховный позволил. Он опустился на корточки, вглядываясь в осунувшееся лицо, выискивая на нем признаки истощения. Раб еще дышал. Ему хватило сил на то, чтобы открыть глаза.

— Унесите его, — велел Верховный. — Напоите теплым молоком с медом. Если захочет есть — накормите. Пусть отдыхает.

Надсмотрщик приложил руку к груди. Если он и был удивлен, то сумел скрыть удивление.

— Если умрет, пошлите за мной. И вообще поставьте кого понаблюдать за его здоровьем.

Ближе к вечеру раб впал в забытье. Он что-то шептал, выгибался, норовя сбросить теплое одеяло, а после корчился от холода. Когда время перевалило за полночь, он и вовсе затих. А на рассвете преставился.

Следующий, прикосновение к которому Верховный прервал еще раньше, продержался два дня.

А вот третий и оправиться сумел. Болеть болел, ослаб, но выжил.

Это было хорошо.

Правда, золотая полоска поднялась на два пальца, и это тоже что-то да значило, но Верховный пока не мог соединить слабые свои знания воедино. Пожалуй, маска могла бы ответить на его вопросы, но тревожить Императора собственными заботами Верховный не дерзнул.

Зато дерзнул выпить пленника на вершине пирамиды.

Не полностью.

На алтарь тот лег живым, и бьющееся сердце его досталось богам, как сие принято. А Верховный долго стоял и смотрел, что на мертвеца, что на город. Рука чесалась. И совесть подсказывала, что пришло время уйти, что не след уподобляться трусливым магам, которые цепляются за жизнь.

Но как оставить их?

Всех?

Теперь, когда наступило время перемен?

И подтверждая догадку небо вспорол белесый шрам. Звезда упала и погасла, умирая. Это была плохая примета.

Очень плохая.

Верховный обернулся к богам. Неужели, они оскорбились?

— Я прошу простить меня, ничтожного, — сказал он.

Боги промолчали.

Их каменные лица остались мертвы, только, пожалуй, позолота еще сильнее облупилась. Надо бы позвать мастеров, но где их взять-то? Таких, которые после, согласно обычаю, уйдут на небеса?

Плохих не пошлешь.

А хорошие и на земле пригодятся.

Верховный вздохнул, укоряя себя за неправильные суетные мысли. И спустился. Та, упавшая звезда, не шла из головы. Дурная. Очень дурная примета.

А внизу ждали.

— Господин, — посланник склонил голову, стараясь не глядеть на Верховного, на руки его, ибо одна, темная и изрезанная морщинами была в крови, а другая сияла золотом. — Император желает видеть вас.

Наверное, это было хорошо.

Уж сколько дней прошло и Верховный даже начал думать, что о нем позабыли. Но нет. Вспомнили. Понять бы к добру или нет. И все-таки примета дурная.

Очень дурная.

Он знаком поманил к себе жреца, подумав, что очень ему не хватает верного Нинуса.

— Пусть подготовят списки Исхода, — велел он.

— Какие?

— Все.

Кажется, там упоминалось что-то о падающих звездах. Хотя Верховный вполне искренне надеялся, что ошибается.

Лес. Дорога. Болота. Болота. Лес и дорога. Гнус норовит облепить, что людей, что лошадей. Запах пота, который с каждым днем становится все более едким, ощутимым. Чувство собственной слабости, ибо никому-то, помимо Ирграма, это путешествие не кажется тяжелым.

С ним больше не говорят.

Его вовсе будто бы и не замечают.

Все равно. Не привыкать. Ирграм сам знает, что слаб. И слабость эта лишь усиливается день ото дня. Что с ним сделали? Куда подевалась прежняя сила? И отчего теперь каждый вечер он падает на землю и лежит, глядя на небо.

Его конем занимаются другие.

А потом, позже, когда уже горит костер, когда над стоянкой разливается сладкий запах похлебки, вспоминают и про Ирграма. Его поднимают. Садят. Подносят к костру.

Суют в руки плошку с варевом.

И тогда он ест.

В какой-то день он так и уснул, сидя. И сквозь сон уже услышал:

— Ты уверен, что он дотянет?

— Нет, — ответил жрец. — Его тело слабо. И разум тоже. Мы ошиблись.

— И что делать?

— Средство есть. Но ему оно не понравится.

Ирграм ощутил, как на лоб легла ледяная рука неимоверной тяжести. И показалось, что еще немного и голова его треснет, расколется, а из нее потечет жидкий мозг. Но рука убралась.

И сон вернулся.

Сон был уютным, как старое пуховое одеяло. Он вернул Ирграма во времена, когда он, один из многих одаренных, верил в собственное светлое будущее и судьбу. Глупость какая. Нет светлого будущего. Ни у кого.

Из сна его выдернула боль.

Она рождалась там, в груди, где вяло стучало пронзенное жреческим ножом сердце. Ирграм хотел было закричать, но сумел лишь открыть рот. И в этот рот влилось что-то тягучее и сладкое. Он сделал глоток. И понял, что голоден.

Безумно голоден.

И еще глоток.

И еще.

— Молодец, — похвалили его и, подхватив под руки, помогли сесть. В руки сунули чашу и сдавили, помогая удержать. — Вот так. Пей. Потихоньку.

Ирграм пил.

Он сидел с закрытыми глазами, потому как солнце вдруг показалось невыносимо ярким, и пил. Глоток за глотком, боясь одного, что эта ароматная сладкая жижа иссякнет.

Это и случилось.

— Как вы себя ощущаете? — осторожно поинтересовался жрец. И отер губы Ирграма влажным полотенцем.

— Неплохо. Я заболел?

— Пожалуй, что так. К сожалению, мы вынуждены были спешить и оттого все пошло немного не так.

Глаза Ирграм все-таки открыл.

Свет больше не причинял боли. Да и чувствовал он себя много лучше. Грудь саднила. И боль шла откуда-то изнутри. Пальцы коснулись кожи, нащупав толстую гусеницу рубца. Свежего.

— Пришлось кое-что сделать, — жрец улыбнулся так искренне и светло, что щека дернулась.

— Что?

— Полагаете, вам нужно это знать?

— Да.

— Что ж… — Нинус задумался, правда, ненадолго. — Возможно, так и к лучшему. Когда вы отдали свою жизнь и сердце в дар, то дар этот был принят и возвращен. И оставайся вы на землях мешеков, вы не ощутили бы никаких неудобств. Напротив. Вы жили бы долго, не зная болезней. Ваше тело избавилось бы от многих слабостей, свойственных обычным смертным, вы обрели бы немалую силу. Во всяком случае так говорят свитки.

Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— А взамен?

— Взамен — верность и служба, — жрец сидел на корточках. Он был бос. И ноги его покрывал толстый слой пыли, отчего казались они черными. — Давным-давно, во времена, которые ныне забыты и сама память о них стерта, и даже лучшие, сведущие люди лишены её, мир был сложен и жесток. Мне самому о тех временах поведали люди, коии полагали, что весьма скоро может случится так, что времена эти вернутся.

Он дышал спокойно и ровно. А Ирграм слышал, что дыхание это, что стук сердца. Стук завораживал. Он казался песней.

— Эти люди…

— Чистая кровь, — Ирграм облизал губы. — Я слышал. Одного из них. В допросной. Меня позвали. Тогда. Ты позвал. Так?

— Так, — жрец чуть склонил голову. А сердце его билось все так же ровно.

— Они убили. Всех там. Проклятьем. И девочку эту тоже. То есть, не убили, но из-за них она пропала.

— Все совершают ошибки.

— Ты один из них?

— Нет, — и снова ровный стук сердца, который понятен лучше слов. — Они искали пути ко мне. И потому приносили некоторые книги. Я читал. Признаюсь, не думал, что книги эти будут полезны.

— А… верховный?

— Он не читал. Его полагали чересчур старым и, как понимаю, преданным. Они ошиблись. Я не преступил бы свое слово и свою веру, но больше это не имеет значения. Важно лишь то, что мне удалось узнать. Так вот, когда-то давно, когда дети Цапли были сильны, а мир жесток, когда благословенная кровь возвращала к жизни проклятые земли, Императору служили особые воины. Алая сотня.

Ирграм издал нервный смешок.

— Они были свирепы. Быстры. Неуязвимы. Каждый был способен одолет десяток обыкновенных воинов…

— Я и с одним не справлюсь. Без дара. Если ты про это.

Жрец чуть склонил голову.

— Думаю, лишь пока. Ты меняешься.

— И кем я стану?

— Сложно сказать. Те свитки, в них были истории, больше похожие на сказки. О сыне бедняка, который так желал служить Императору, что взошел на вершину пирамиды и сам положил свое сердце к ногам богов, а после спустился, ибо великий дар жизни был возвращен ему. А с ним и сила. И право встать за плечом Императора, оберегая благословенную кровь.

— И чем он заплатил за такое счастье?

Не может быть, чтобы не было цены. У всего есть. А уж у возвращенной жизни и подавно.

— Я бы хотел иметь ответ. Но эти истории, они и вправду во многом вымысел. Он служил верно три раза по сто лет. И каждую луну на ложе его всходила новая дева.

Вот только дев Ирграму не хватало.

— Чтобы одарить его своей силой и жизнью.

Он подавил тяжкий вздох.

— Правда, те, кто вернул сии свитки, полагали, что дело не столько в девах, сколько в их крови, — доверительно произнес жрец. — А как выяснилось, то и мужская годна.

Он явно знал больше, чем сказал. Но спрашивать бесполезно. Ирграм коснулся шрама, который стал будто бы меньше.

— Слеза неба длит существование, — подтвердил его догадку жрец. — И плоть разумных.

— Плоть?

— Пока хватило крови.

Ирграм облизал губы, вспоминая сладкий вкус её. И вновь. Ни страха. Ни сожалений. Кровь? Крови в этом мире всегда было слишком много.

Жрец поднялся на ноги.

— Последнее. Даже на землях мешеков боялись возвращенных к жизни.

— Я понял, — Ирграм тоже встал.

Слабость отступила. Он слышал, как ровно и довольно медленно, словно нехотя, бьется его собственное сердце. И рядом, отзываясь на это биение, пульсирует огонь. Ирграм накрыл его рукой.

Слеза неба.

Живая слеза неба. Драгоценность, которую ему просто… отдали? Истратили на ничтожного? Пусть даже и был он нужен, но не настолько же?

— И еще. Все свитки говорят об одном. Те, кто единожды испробовал крови, не способны далее жить без нее. А порой и вовсе впадают в безумие. Надеюсь, с вами сего не случится.

Ирграм постарается.

Он никогда еще не чувствовал себя настолько благоразумным.

Стоило отъехать от замка, и дышать разом стало легче. Барабаны в голове и те смолкли, что было совсем уж хорошо. А игла, сделав поворот в вязкой воде, замерла, указывая куда-то на север.

— Знаю, — сказал Арвис, который на мага поглядывал с немалым подозрением, да и вовсе показывал, что вынужден мириться с его присутствием, но на самом деле это присутствие вовсе излишне. — Есть в тех местах деревенька. К утру доберемся.

Не обманул.

Шли и ночью, благо, дорога к этой самой деревеньке тоже имелась. Как дорога. Широкая тропа, пролегшая через куцый лесок, по краю болота и дальше, сквозь луга. Лошади то переходили на рысь, то снова на шаг. И мерное движение убаюкивало. Винченцо даже позволил себе погрузиться в полузабытье, из которого выпадал лишь затем, чтобы свериться с иглой.

Та, если и отклонялась от избранного направления, то ненамного.

А ближе к рассвету, когда над болотами поднялся туман, игла совершила оборот и замерла. От тумана фонило силой, и ощутил это не только Винченцо. Первыми забеспокоились лошади. Заплясали. И массивный жеребец Арвиса попятился, явно не желая иметь с туманом ничего-то общего. Где-то там, в молочной взвеси, раздались печальные волчьи голоса, и Винченцо убрал ставший бесполезным маяк в седельную сумку.

Он сосредоточился, пытаясь понять, сколь опасна эта, разлитая по-над травами, сила. Однако враждебности не ощутил. Скорее уж сила просто была.

Существовала.

И даже не сама, скорее уж эхо её, растворенное в тумане, принесенное им, дабы окончательно развеяться под первыми лучами солнца.

Арвис скомандовал остановку. И желающих спорить не нашлось.

Лошадей не расседлывали и даже подпруги не ослабили, но свели вместе. Люди и те чувствовали неладное. Смолкли разговоры. Зато показалась честная сталь, которая вряд могла бы принести что-то помимо успокоения. Но и этого довольно.

— Туман не опасен, — произнес Винченцо, вбирая разлитую силу. Пальцы покалывало. И появилось такое хорошо знакомое желание смеяться, кружиться в танце, сделать что-то безумное. Силы было много. Куда больше, чем он мог бы поглотить.

— Может, и так, — Арвис, прищурившись, вглядывался вперед. — Но лучше погодить.

Туман густел. Он ложился тяжелыми пуховыми покровами, пробирался к ногам, укутывал и людей, и лошадей. И вскоре стал столь плотным, что ничего-то нельзя было разглядеть на расстоянии вытянутой руки.

Винченцо возвел защитный купол.

Отчего бы и нет? Силы пополнить легко, а вот там, в тумане, мало ли, что может скрываться? И будто отвечая на невысказанную мысль, кто-то рассмеялся. Так радостно, счастливо, что по спине побежали мурашки. Люди сдвинулись плотнее и молча, выказывая немалый опыт, взялись друг за друга.

Верно.

Так проще понять, если кто-то, обеземев, решит откликнуться на зов. А звать будут. Опасен не туман, но твари в нем.

И хныканье, разавшееся рядом, подтвердило догадку.

— Это нежить, — поспешил сказать Винченцо. — Не слушайте её.

— Да знаем, — Арвис впервые поглядел без неприязни.

— Я поставил купол. Он защитит. Если останемся внутри.

Кивок.

И молчание.

Хныканье раздается то тут, то там. Туман колыхался. Иногда в нем скользили тени, но то ли мерещились они, то ли твари уже сталкивались с людьми и предпочитали добычу попроще, но пробовать купол на прочность они не решались.

Время шло.

И туман бледнел. Сперва он сменил цвет, сделавшись желтым, будто кто-то пролил в него краску. После побледнел, выцветая.

— Солнце, — выдохнул Арвис с немалым облегчением.

Солнце.

Оно выбиралось из леса медленно, растапливая окрестную муть. И твари поспешили убраться. Те, кто жил в тумане, избегали яркого света.

— И часто у вас тут такое? — поинтересовался Винченцо, однако купол не убрал. Пусть и лошади успокоились, и люди ожили, но туман еще не откатился.

— Случается.

— Это от проклятой башни, — сказал кто-то из стражников. А кто — Винченцо не разглядел. — Она колобродит. В нонешнем году уж третьего раза как. Зачастила.

И стражники закивали, соглашаясь, что третий раз — это как-то совсем чересчур.

— Бабка сказала, что в мертвый год тоже так было. Туман, туман, а потом раз и хвороба.

— Будто она у тебя знает.

— А знает! Она ж тогда аккурат замуж вышла. В Межевичи. Тем и спаслась. А кто из родни был, так все, — стражник махнул рукой. — Уже потом господин барон ей наследство, стало быть, отдал. Ну и назад возвернулась. Вот. А про туман помнила.

Винченцо поежился.

— Хватит трепаться, — Арвис убрал клинок в ножны. — Господин барон ждет.

И разговоры смолкли.

Деревенька появилась сизым мороком. Высоким тыном, за которым проглядывались крыши домов. Одним краем своим она стояла на окрестных полях, другим побиралась к самой реке, нависая над той старыми сараями. Их заметили. И засвистели мальчишки, упреждая об опасности.

Засуетились люди.

Заволновались.

И успокоились, разглядев баронский штандарт. Хотя суета все одно продолжилась. Винченцо прищурился. Обыкновенное поселение. Но довольно богатое. Люди не выглядели изможденными, да и вовсе пахло здесь не только навозом и человеческими испражнениями, но еще дымом, железом и хлебом.

Выходит, хозяином покойный барон был неплохим.

Жаль, что так получилось.

А навстречу отряду уже спешили.

Винченцо придержал лошадь, позволяя замковой страже пойти вперед. Опасности он вновь не чувствовал, зато понял, насколько лишним будет здесь и сейчас.

Вот мужчина в расшитой алыми нитями одежде кланяется и что-то говорит Арвису.

А тот слушает.

Задает вопрос.

Мужчина, надо полагать, местный староста, машет рукой в напревлении к деревне. А из ворот выходят новые люди.

Мальчишка в деревенской одежде, которая, правда, сидела на нем так, что становилось очевидно — привык он к другому. И еще один, смуглокожий и темноволосый. Мешек? Винченцо привстал на стременах, пытаясь разглядеть этакое диво.

Полукровка?

В любом случае, Миара будет рада.

Еще старик с худым лицом и мрачным взглядом. Но его Арвис признал. Поклонился. И старик ответил поклоном. А потом… Винченцо даже решил, будто примерещилось.

После тумана.

Да быть того не может!

Не может, и все тут. Но весело застучали в висках барабаны, конь, повинуясь всаднику, попятился, а в душе появилось острое желание оказаться где-нибудь подальше.

От деревушки.

От человека, что вперился в Винченцо взглядом. Узнал? Несомненно. Вот губы его дрогнули, растягиваясь в улыбке. А в глаза появилось что-то до боли нехорошее.

— Ну что, — это Винченцо прочел по губам. — Вот и свиделись, маг. Здравствуй, что ли?

Глава 48

Вот бывают же дни.

Ночь, которая прошла спокойно — больше никто не пытался ни убить, ни опоить, ни сожрать — настроила Миху на миролюбивый лад. Утро тоже выдалось солнечным и светлым. А еще Михе поднесли огромную крынку с теплым молоком, к которому добавили краюху мягчайшего свежеиспеченного хлеба.

И с поклоном.

Барона тоже не обидели. Отмытый, сменивший привычное рванье на чистую одежду, тот выглядел почти солидно. Хотя солидность не мешала ему уплетать хлеб за обе щеки.

И молоко пришлось к месту.

Ица тоже попробовал. И распробовал. И… в общем, воцарились мир да благодать, что само по себе уже напрягало, заставляя поневоле искать подвоха.

Ну а потом за бароном явились.

Сперва в хату влетел деревенский пацаненок, который задыхаясь от бега и восторга крикнул:

— Едуть.

Ну и после уже, вытеревши соплю, добавил:

— Барона едуть!

Миха ничего не понял, а вот Такхвар поднялся. Остальные тоже. И Миха с ними. А то ж мало ли, кто там и куда едет, да на кой им барон сдался?

— Это за мной! — барон вытянул шею, позабывши о солидности. — Это мой штандарт!

— Твоего отца, — проворчал Миха, который на приближащихся всадников смотрел без особой радости. Оно-то, конечно, флаг, может, и знакомый, да только кто ж его знает, кто этот флаг поднял?

И вообще.

— И вашей благородной матушки, — добавил Такхвар. — А если глаза мои не подводят меня на старости лет, то я вижу благородного Арвиса.

Все-то у него благородные.

Тошно.

— Которого мой брат признал достойным человеком и призвал в свидетели вашего права.

— Ага, — выдавил барон, вдруг оробев.

И на Миху оглянулся.

— Тут я, — сказал Миха.

И подумал, что с одним всадником он бы справился. И с двумя тоже. Но вот дюжину вряд ли уложить сумеет. Если вдруг.

Оставалось только надеяться, что обойдется без этого вот «вдруг».

А потом он увидел мага.

И ладно бы просто какого-то там постороннего мага. Если разобраться, то это было бы даже логично. Но нет, Миха увидел одного весьма конкретного мага, которому когда-то мечтал свернуть шею. А что хуже всего, этот самый маг увидел Миху.

Вот ведь.

Мать твою.

И за ногу. И еще кое-что, что совсем уж озвучивать не стоило. А губы сами собой растянулись в улыбке, и в глубине души шевельнулось что-то такое, донельзя предвкушающее.

— Ну что, — сказал Миха, хотя и понимал, что вряд ли будет услышан. — Вот и свиделись, маг. Здравствуй, что ли?

Потом уже Миха понял, что ему повезло.

Чертовски повезло. Его могли испепелить на месте. Или просто указать этим, закованным в броню. Или еще сотворить чего-нибудь этакого. Но маг чуть склонил голову и улыбнулся в ответ. А потом сказал:

— Я тоже рад тебя видеть.

И Миха ведь услышал. Понял. Даже поверил. В какой-то мере.

— Знаешь, — от мага пахло дымом, болотом и еще чем-то на редкость раздражающим. — Я и вправду рад, что ты выжил.

Коней забрали.

Людей, что барона, что бронников, увели в деревню, где спешно и как-то обреченно — слишком уж дорого обходились нынешние гости — накрывали столы. А Миха вот на улице остался.

С магом.

Маг — с Михой.

Самое время поговорить.

Маг дернул носом.

— Мертвечиной пахнет.

— Был тут один, — Миха оперся на забор, стараясь не спускать с мага глаз. Тот, впрочем, держался довольно спокойно. — Я его прибил, а он взял и восстал. Этот… драгра. Вроде.

— Ты говоришь лучше, чем прежде.

— Стараюсь.

— Все еще хочешь меня убить? — маг обошел пятно, что осталось от драгра. Куда подевалось прочее, Миха не знал и знать не хотел. А что касается вопроса, то врать не стал.

— Хочу. Но не сказать, чтобы сильно.

— Сдержишься?

— Сдерживаюсь ведь.

— Хорошо, — он наклонился над почерневшей травой. — Как вы одолели драгра?

— С трудом, — честно ответил Миха.

— Верю. И все же?

— Лучник. Стрелы, — Миха вдруг понял, что все-таки говорит не настолько хорошо, как хотелось бы. — Он был лучником. Раньше. И стрелы имел. Мага убил. Стрелой.

— Даже так?

— Я убил его. А он встал. Я взял стрелу. Такую вот. От нее тянуло. Силой.

— Вам повезло, — маг кивнул и опустился на корточки. Он вытащил из-за пояса перчатку, которую натянул на левую руку. А руку сунул в центр черного пятна. Земля, которую он зачерпнул, просыпалась сквозь пальцы пеплом. — Полагаю, речь идет о Стрелах Ашша. Редкий артефакт. Древний. Где они?

— Понятия не имею.

Пепел сыпался ровной струйкой. Маг же вытащил из-за пояса мешочек, который и наполнил доверху. Аккуратно затянул завязки и убрал мешочек в мешочек. Туда же отправил перчатку.

— Наверное эти выкинули. С телом. Мало ли.

— Пожалуй, что так. Я спрошу, — маг глянул снизу вверх. — Что тебя с бароном связывает?

— Учу. Его.

— Надо же. А он знает, кто ты?

— Я сам не знаю, кто я, — признался Миха. — Зачем тебе?

— Что? А, пепел… драгры весьма ядовитые твари. И вместе с тем их яд в малых количествах используется для приготовления некоторых зелий. Сестра оценит.

У него сестра есть? Нет, конечно, он ведь человек. Вроде. А стало быть, может иметь родственников. И в том числе сестру. Но почему-то воспринимать мага вот так, человеком, категорически не хотелось.

Человеку свернуть шею всяко сложнее, чем абстрактному уроду.

— Что касается тебя, то мне известно до крайности мало. Сам понимаешь, судьба дикаря — не то, что меня интересовало в то время.

Он поднялся.

И мешочек убрал. В еще один мешочек. Тут Миха его понимал: так оно надежнее.

— Знаю, что тебя привезли откуда-то издалека. Наставник… бывший мой наставник выбрал тебя из многих иных рабов именно в силу природной живучести. Но и только. Прогуляемся?

— Здесь особо некуда.

Миха оглянулся.

В доме было тихо. Относительно. Сновали люди. Тащили снедь. Несли кувшины, явно не с молоком. Доносились возбужденные голоса. И как-то не с руки оставлять мальчишку без присмотра.

— Ему ничего не угрожает, — сказал маг. — Клянусь.

Грома не грянуло, но Миха ощутил движение силы. Даже спина зачесалась.

— А нам стоит побеседовать наедине.

Маг кивком указал на стражника, что стоял близ сарая, отчаянно делая вид, будто стоит сам по себе, без всякое цели и даже подслушивать не собирается. Но стоило магу отвернуться, как стражник подобрался.

— А ты не можешь просто сделать так, чтобы он ничего не услышал?

— Могу. Но тогда нас заподозрят в сговоре.

— А так не заподозрят?

— Всенепременно.

— Тогда в чем смысл?

— Просто раздражают.

Это было понятно.

Стражник дернулся было следом, но остановился, оглянулся, явно не зная, как надлежит поступить. Маг молчал. Миха тоже не спешил лезть в душу.

Шли вот.

К воротам. И за них. Мимо гусиного стада, которое пасла мелкая девчонка с хворостиной. Гуси вытянули шеи и зашипели хором, явно не испытывая уважения к заезжему магу. Девчонка взмахнула прутиком, и гуси отвернулись.

Тут же, неподалеку, в грязной луже дремали свиньи.

Пахло навозом, дымом и в деревом. Деревней. И маг, остановившись, вдохнул этот воздух полной грудью. Он закрыл глаза. А на лице появилось донельзя болезненное выражение. Правда, тотчас исчезло, сменившись искусственною улыбкой.

— Кого убиваете? — поинтересовался он, склонивши голову на бок.

— Еще не помер? Тут один… привел этих вон, которые там, — Миха махнул рукой. — И мать свою зарезал. Вот его и того.

— Это правильно, — маг глаза открыл. — Предлагаю союз?

— Вот так и сходу?

— Отчего нет.

— Чтобы опять моими руками жар загрести?

— Вроде того. Но… честно. Скажи, что я тебе не помог?

Миха задумался и вынужден был признаться:

— Помог.

— А что цели у меня свои были, так что ж тут такого. Это как раз и нормально.

— И сейчас?

— Сейчас все сложнее, — он заложил руки за спину и пошел вдоль ограды. А в воротах появился давешний стражник. — Так уж получилось, что мы с сестрой… как бы это выразиться… нам не стоит возвращаться в Город.

Маг оглянулся, убеждаясь, что Миха никуда не делся.

— Более того, нам лучше держаться от Города как можно дальше. И не все мои родичи будут с этим согласны. В то же время изначальный план тоже не кажется удачным. Мешеки слишком другие. И вполне возможно, что они вновь схлестнутся с магами.

Миха задрал голову.

Солнце припекает. А маг опять молчит. Вопросов ждет?

— Я при чем?

Миха точно не собирается ввязываться в глобальные войны, магов ли с мешеками, мешеков ли с магами.

— Возможно, что и ни при чем. Но юный барон назвал тебя наставником.

Когда только успел, засранец.

— И заявил, что ты находишься под его покровительством.

— А ты взял и проникся?

— Не совсем, — он умел улыбаться, этот треклятый маг. — Скажем так, если бы я видел в тебе врага, это покровительство ничего бы не значило.

— А ты не видишь?

— Ты помог мне. Я тебе. Я сделал все, чтобы облегчить твою участь. Ты сделал то, чего от тебя ждали. Воевать нам не за чем. А вот союз может принести обоюдную пользу.

Ага, если Миху опять не сунут в котел чужого безумия.

— Моя сестра предложила остаться в крепости. И я согласен. Это неплохое место. Перспективное. Но для того, чтобы удержать крепость, нужно дружить с ее хозяином. И с тем, кого этот хозяин почитает для себя важным. В свою очередь два мага немалой силы тоже могут принести пользу.

Миха кивнул.

А что, польза — вещь такая. И от старого козла быть может, что уж тут о магах говорить.

— Клятва, — Миха повернулся и заглянул в глаза магу. — Ты и твоя сестрица не пытаетесь вредить. Мне. Или мальчишке. Или его невесте.

— Невесте?

— Еще не донесли?

— У моей сестры были определенные планы.

— Пусть засунет их в…

— Ты слишком прямолинеен, — маг слегка поморщился. — Но да, в этой ситуации клятва определенно будет не лишней. И да, я готов её принести.

— Вот так просто?

— Можем и сложно. Если надо. Костер. Кровь. Магия. Но вообще лучше бы так.

— Почему?

— Возни меньше, — маг пожал плечами. — На самом деле главное сила. Если есть хоть капля, то она станет свидетелем слову. Поэтому маги не любят давать обещаний.

В чем-то их можно было понять.

— А еще нет такой клятвы, которую нельзя обойти. Надеюсь, ты это понимаешь?

Миха кивнул.

Понимает.

— С чего такая доброта?

— Нам и вправду нужны союзники, — маг смотрел устало. — А ты должен был сдохнуть, но выжил. Выбрался. И мальчишку вытащил. Ты одолел драгра. И разбойников. Это довольно много. Да и… старый мой наставник знал свое дело. Так что потенциал у тебя хороший. Не след разбрасываться.

Миха прищурился.

И потрогал макушку. Солнце припекало, припекало, как бы и вовсе не напекло-то?

— Добре, — сказал он, прислушиваясь к себе. Никакого отклика силы не последовало. — Будем союзниками. Но клятву все одно принесешь. И да, если твоя сестрица решит, что самая умная, предупреди. Голову магу свернуть ничуть не сложнее, чем обычному человеку.

Маг улыбнулся.

— Сам ей и скажешь.

Глава 49

В покоях императора едва ощутимо, но терпко, сладко, пахло кровью. И запах этот дразнил, заставляя Верховного крутить головой, пытаясь понять, откуда же исходит он.

Понять не получалось.

— Входи, — глухой голос маски вызвал желание пасть ниц. — Рад видеть тебя в добром здравии, друг мой.

А она изменилась с прошлого раза. Стала будто бы… человечней?

Пожалуй.

Черты лица другие. Тоньше. Мягче.

И походили они на те, полузабытые, которые изначально скрывали от жадных взоров. Маска сложила губы в улыбке.

— Удивлен?

— Да, — Верховный все же поклонился. Колени дрожали, а руку подергивало. Ночью золота стало еще чуть больше, а с ним и голода.

И жареное мясо, которое поднес мальчишка-раб не способно было утолить его.

Но Верховный взял кусок и положил на лепешку. И мясо, и лепешка, и даже острый красный соус показались вдруг нестерпимо пресными.

— Тебе нужно запить, — Император протянул собственный кубок.

Высочайшая милость.

И… запах крови шибает в ноздри, заставляя желудок мучительно сжаться. Руки дрожат. И рот наполняется слюной, предвкушая первый глоток.

— Пей, — Император наблюдает. — Все.

— Это…

— Кровь девицы. У девиц она более сладкая. У женщин пряная. У мужчин отдает мускусом, но если смешать, можно получить вовсе удивительный букет.

Рука дрогнула, но чашу не уронила.

Кровь и вправду оказалась упоительно сладкой. И Верховный допил. До дна. И с трудом удержался, чтобы не слизать тягучие капли со стенок чаши.

— Чем я стал?

— Существом, которому дарована была жизнь, по его просьбе, — Император откинулся на подушки, и ему поднесли еще одну чашу. — Ты принял на себя частицу благословения.

Благословения ли?

Верховный и жертвенное мясо пробовал до крайности редко, когда уж вовсе не выходило избежать этого. А теперь он выпил кровь.

Человеческую.

И выпил бы еще, если бы ему поднесли. И… и будет теперь искать крови, как… как кто?

— Я вижу ужас в твоих глазах, — маска смежила веки. — Люди не меняются. Оно и к лучшему.

Запах дурманил.

А взгляд всецело был прикован к этой, к новой чаше.

— Ты нашел мою дочь?

— Нет, — Верховный склонил голову. — Я получил письмо. Люди пересекли границы владений. Еще несколько дней, и они выйдут к городу, в котором есть рынок. И там уже узнают, кому продали дитя.

Верховный сжался, ожидая вспышку ярости, но Император чуть склонил голову, будто прислушиваясь к кому-то незримому, к тому, кто стоял за спиной.

— Хорошо, — сказал он все же.

За спиной стоял лишь раб с опахалом.

— Время еще есть.

Выдохнуть получилось.

А Император коснулся губами кубка. И золото потемнело, словно именно оно впитывало кровь. Где её берут? У кого?

И кто знает о том?

Вряд ли многие. Маска разумна. И не стала бы смущать умы людей.

— Но мало. Первая звезда, как мне сказали, сорвалась с небосвода. Нам следует поспешить.

— Отправить еще один отряд?

— Нет, — Император покачал головой. — Твои жрецы следят за небом?

— Вне всяких сомнений.

И карты обновляются каждую ночь, чтобы отправиться в великое хранилище, куда стоит наведаться и самому Верховному.

— Хорошо. Пусть соберут женщин.

— Каких? — переход был довольно резок, а тон изменился. Теперь Император говорил сухо.

— Тех, в ком есть кровь моих детей. Тебе передадут список. Мне и вправду стоит озаботиться восстановлением утраченного, ибо нынешнее вместилище силы моей столь слабо, что едва ли сумеет продержаться больше дюжины лет. А стало быть, нам нужно искать новое.

Верховный промолчал.

— Пусть те, чьи имена упомянуты в списке, явятся ко двору. Сообщи о высокой чести. И объяви, что на исходе месяца Звенящей листвы я буду играть свадьбу. Свадьбы.

Уточнение было не лишним.

— Благословенная кровь не должна иссякнуть, ибо солнце вот-вот достигнет края небес, а мир окажется на краю гибели.

Маска прикрыла глаза и махнула рукой.

— Иди.

Верховный не заставил повторять дважды. И уже, оказавшись по ту сторону дверей, сумел смирить дрожь, что сотрясала все его тела. Во рту остался привкус крови.

На душе — смятение.

И странное чувство, что он совершил ошибку. Но… когда?

Он возвращался к себе, уже не пытаясь совладать с дрожью, что сотрясала слабое ничтожно тело его. И шел быстро, пожалуй, слишком быстро, ибо люди, что встречались на пути Верховного, спешили отступить. Они прижимались к стенам, не смея заступать дорогу, и Верховный чувствовал их страх.

Почему?

Почему они боятся его? Этот вопрос бился в висках, но ответа Верховный не находил. И лишь оказавшись в собственных покоях, Верховный сумел кое-как справиться с обуревавшими его эмоциями.

— Господин? — раб возник словно из-под земли. — Господин, маг-целитель нижайше просит о встрече с вами.

— Хорошо, — Верховный облизал сухие губы. — Я… буду рад принять его. В своем доме. Я отправлю кого-нибудь.

Рука вдруг окаменела, от локтя до кончиков пальцев. Она сделалась тяжела, словно и вправду была отлита из золота. и сердце, не способное справиться с этой тяжестью, заныло, засбоило.

Почудилось, что вот-вот он умрет.

И с этим чувством вернулся страх. Не сейчас. Не здесь. Не…

Онемение схлынуло. И сердце застучало вновь ровно. Спокойно. И пальцы зашевелились, но страх никуда не делся. Он, этот страх, остался там, в душе, в самой глубине печени. И Верховный с тоской подумал, что ему стоило бы умереть.

Там, в подземельях.

А теперь он не сумеет.

Он поднес руку к глазам, и пальцы дрогнули. Показалось, что еще немного и она, изуродованная золотом, вцепится ему в глотку.

Может, и вправду вцепиться.

Маг явился ближе к вечеру. Он стал еще более худым и вид имел донельзя болезненный. Но Верховный чуял заключенную в этом уродливом теле силу. И сила манила. Сила представлялась почти столь же сладкой, как и кровь.

— Доброго вечера, — маг поклонился, стараясь быть почтительным. И Верховный ответил улыбкой.

— Он стал еще добрее, ибо ничто не украшает вечер так же, как добрый гость.

— Благодарю, — маг опустился на низкий стул.

— С тех пор, как дорогой наш друг покинул нас, отправившись навстречу своей госпоже, я испытываю печаль. И желаю, чтобы путь его был легок.

— Как и все мы, — маг пошевелил губами. Он явно хотел задать вопрос, однако не решался. И нервничал. Руки его, пальцы его пребывали в постоянном движении, в чем вновь же виделся признак беспокойства. Лоб прорезали морщины. Щеки чуть обвисли. А в глазах читалась усталость. — Куда на самом деле он уехал?

И прежде чем Верховный соизволил дать ответ, маг встал.

— Простите, но я должен понимать, что происходит. То я получаю письмо, в котором наш господин изволит гневаться. То сообщение, что господин скончался, а сын его более не видит смысла продолжать сотрудничество. Однако и приказа возвращаться нет!

Он взмахнул руками.

— Извините.

— Ничего.

— Я обыкновенный целитель. Не самый худший, но и не лучший. Я происхожу из тех, кого боги одарили лишь в первом поколении, но благодаря милости рода Ульграх я достиг многого. Но теперь я пребываю в растерянности!

— Чем я могу помочь?

— Ирграма велено убить. Но тот, кто приказал, не имеет права отдавать этот приказ. Тем паче, что он сам скончался.

— Случается.

— Именно. И я не сумел определить причину его смерти. А это… весьма необычно. Все здесь весьма необычно. Поймите, я не хочу ни с кем воевать! Я хочу жить. Просто жить. Заниматься любимым делом. Помогать людям. Разным людям. Я пишу труд о болезнях сердца, который, как мне представляется, будет интересен не только магам, но и обыкновенным врачевателям.

— Это весьма похвально!

— И я уж точно не способен никого убить. Я… слишком слаб и жалок для такого. Труслив. Пусть даже здесь это полагают недостатком. Не только здесь. Но такой уж я есть. И потому я хочу понять, как мне надлежит поступить в нынешней ситуации? Еще до меня доходят слухи. Престранные слухи. А Император… он превращается. В кого?

— В кого? — осторожно поинтересовался Верховный, подавшись чуть вперед.

— Не знаю, но это выглядит жутко.

Маг закрыл лицо руками.

— Наверное, я схожу с ума, если пришел со всем этим к вам. Но я и вправду… вчера исчез мой коллега. Он был магом, пусть и невеликой силы. Он вышел из своих покоев и не вернулся. Это уже третье исчезновение за последние десять дней.

Почему-то вспомнился вкус крови.

— Среди магов. Слуг… почти не осталось. И даже тот, чье тело я обнаружил, он был куплен здесь! И я сам бежал бы, если бы был шанс сбежать.

— Вы хотите покинуть нас?

— Разве это возможно? Даже если бы я и вправду хотел. Но куда мне идти? Я не уверен, что дома мне будут рады. Точнее уверен, что я там не нужен. Ульграх передумали. А я… сопутствующие потери, так это называется, — маг без сил опустился на подушки и скрестил ноги. — Пожалуй, я хочу знать, что меня ждет. И сколько еще мне осталось?

— Кто бы не хотел? — Верховный наполнил чашу теплым травяным отваром и протянул гостю. — Что еще вы можете сказать?

— Того, что уже сказал, мало?

— Нет. Достаточно.

— Чтобы умереть?

— И для этого тоже. Если вы будете говорить слишком много. Но вы явно желаете поведать больше.

Маг принял чашу.

И даже сделал глоток, сразу, не выказывая страха. Или просто отрава — вовсе не то, чего он опасался.

— Эта девочка… она пугает меня, — произнес он чуть тише и спокойней.

— Чем же?

— Не знаю. Она не сделала ничего дурного, если подумать. Она мила. Улыбчива. Играет, как положено ребенку. Хотя, конечно, там, где я рос, дети не играли с леопардами. Это как-то все-таки слегка чересчур.

Он выдавил улыбку, на которую Верховный ответил улыбкой же.

— Её почитают за живое воплощение божества.

— Так и есть.

— То есть? Простите, если вопросы мои неуместны. Да и с манерами у меня беда. И если о том говорить нельзя, то я приму. Но если можно, мне хотелось бы понять… с чем я имею дело.

— Все еще имеете?

— Каждое утро я осматриваю это дитя. Ищу болезни или иные следы проклятья, хотя теперь с уверенностью можно сказать, что оно побеждено, что ничего-то не угрожает ни жизни, ни здоровью этой девочки.

Ей дали имя.

Иолцин.

Маленькое сердце.

— И в моем присутствии нет нужды.

— Император беспокоится.

— Не знаю, — это маг произнес словно бы в сторону. — Он смотрит на нее вовсе не так, как мужчине следует смотреть на дитя. И уж тем более если та названа дочерью. Не так давно у меня спросили, в каком возрасте женщина входит в силу. В ту силу, что дает её выносить и родить дитя без вреда для себя. И… видят боги, ваши и наши, но этот вопрос, он… как бы это сказать…

— Противоестественен?

— Пожалуй. Не сам вопрос, конечно, ибо это разумно. Я еще когда писал, что нынешняя мода выдавать дочерей замуж в чересчур юном возрасте чревата проблемами, но… сам контекст. Понимаете?

— Понимаю.

— Мне ведь это лишь кажется?

И взгляд внимательный, ищущий. Правды? Успокоения? И как быть Верховному? Заверить, будто бы он, маг, не знакомый с обычаями мешеков, ошибся? Или правду?

Верховный покосился на золотую руку, что лежала на колене неподвижно и вновь была тяжела, ощущалась чужою.

На мага.

— Во времена давние, уже забытые во многом. Когда мир был воскрешен из пепла. Тогда благословенная кровь стала залогом жизни в Империи. И сохранения её ради многое делалось.

Он подбирал слова.

И маг ждал. Все-таки магам не хватает почтительности. Но именно этого будет жаль, если случится с ним беда. Он ведь когда-то помог Верховному. А Верховный привык отдавать долги.

— И тогда братья брали в жены сестер своих. Отцы — дочерей.

— П-понятно.

— Не думаю, — Верховный сделал глоток, надеясь, что травяная горечь смоет сладкий привкус крови. — Мне и самому сложно принять то, что я узнал не так давно.

Правда.

Правду говорить сложно. В горле застревает.

— Но это дитя не имеет кровной связи, — маг нахмурился. — И с точки зрения силы подобный брак будет лишен смысла. Хотя… я мало что понимаю. Если имело место… заклятье Зеркала меняет тело, это да… мне Ирграм сказал.

Он взмахнул рукой.

— Не из желания посплетничать, но чтобы я знал, на что обратить внимание.

— Пред целителем нет тайн, — Верховный склонил голову.

— Есть. Тайны всегда есть. И от целителей, и от… не важно. Если допустить, что заклятье меняет не только внешность.

— Не только.

— Вы… так уверены?

— Это дитя было рождено от знатной женщины и знатного мужчины, не связанных узами брака. И долго скрывалось, пока о нем не вспомнили. И не использовали.

Ноздри целителя дрогнули.

— Оно должно было сыграть роль и умереть, но осталось живо. И переменилось. Из того, что рассказал ваш господин…

— Ирграм не мой господин. Он старший, но не господин!

— Прошу прощения, если обидел. Я столь же плохо знаю ваши обычаи, как вы наши.

— И-извините.

— Ничего. Так вот. Суть слилась воедино. И оттого верно будет сказать, что теперь это дитя отчасти благословенной крови.

Верховный замолчал.

Задумался.

И маг тоже думал. Сидел на кроточках, уставившись в опустевшую чашу, и думал. Столь напряженно, что донельзя тянуло заглянуть в эти мысли.

— Что еще он говорил? Ирграм?

— Немногое. Мне кажется, он и сам знал не так, чтобы много.

— Возможно. Он ведь тоже не высокого рода, хотя и был приближен к господину. Но тайны… нет, он мог что-то слышать. Я вот о Зеркале и вовсе не слышал. А он слышал. Но вряд ли так уж много.

Маг пошевелил губами.

— Надо отписать. Попросить. Есть люди, способные найти нужную информацию. Они берут дорого, но и работают хорошо. Я могу обратиться, но…

Верховный улыбнулся.

— Пусть сей вопрос вас не беспокоит.

— Да. Хорошо. Просто… точно не скажу, но все заклятья подобного уровня… они не бывают просто так. Они опасны. И не даром запрещены. Есть те, что тянут жизнь из мага, их применившего, и не всегда эту жизнь можно откупить другой. Есть другие, что ведут к безумию. Или смерти. Или к чему-то кроме… о том не говорят вслух, но у меня были знакомые… знакомый.

— И я буду рад, если вы найдете способ задать ему вопрос.

— Я уже. Нашел. Взял на себя смелость.

— Чудесно.

Все-таки маги и вправду могут приносить пользу.

— Я отправил письмо. И задаток. Но цену пока не озвучили. Она во многом зависит от того… о чем спрашивают. Иные сведения получить сложно.

Маг помолчал.

И выдохнул.

— Это ведь будет плохо, если с ней что-то случится?

— Очень.

— И Император…

— Не поймет.

Кивок.

Молчание. Пальцы вновь трогают, что лицо мага, что кубок опустевший, что шитье на подушках. Более он не выглядит растерянным, скорее уж похож на человека, который принял решение.

— Значит, — маг все-таки взглянул на Верховного. — Если он захочет взять ее в жены, то… это примут?

— Несомненно. Но если такое и случится, то еще не скоро. Император готов выбрать себе других жен. И возможно, вам будет позволено осмотреть этих женщин, убедиться, что они здоровы и готовы принять в себя семя Великого.

Выдохнул маг, казалось, с облегчением.

— Спасибо.

— Не за что, — Верховный повертел кубок и задал тот вопрос, который волновал его самого. — Скажите, возможно вы или ваш друг слышали что-то о существах, которые нуждаются в крови?

Глава 50

Выезжали на рассвете.

Что сказать. Ночь прошла в кои-то веки спокойно, что само по себе уже было подозрительно. Миху несколько нервировало слишком уж пристальное внимание вооруженных людей, а их в свою очередь явно нервировал Миха. И куда больше, чем маг, к которому, как Миха успел заметить, относились, пусть и с опаской, но все одно, как к своему.

А он, Миха, был чужаком.

И не был магом.

Напрягает.

Миха честно старался не отсвечивать, но получалось так себе. Мало того, что его вместе с бароном, баронской невестой — о чем было провозглашено тут же — и Такхваром сунули в дом старосты, из которого предварительно выпроводили и старосту, и всех, к нему причастных. Так еще и малец потребовал, чтобы к Михе относились с уважением.

Ну да. Куда уважительней.

Вот и сверлят взглядами спину. Скалятся. Но рычать не смеют. Воспитанные, мать их. И средь этих вот, глубоко дружелюбных людей маг уже кажется своим парнем.

И собеседник он отличный.

Вона, барон уши развесил. Слушает.

И Такхвар слушает.

И этот, старший над стражей. Арвис вроде. Только Ица не слушает, а с задумчивым видом в носу ковыряет, но отчего-то кажется, что это ковыряние — такая же игра, как незнание языка.

Миха вздохнул.

И вновь вспомнил ту самую, несостоявшуюся, но в воображении его весьма уютную, пещеру. Спал он вполглаза, прислушиваясь к мерному дыханию барона, храпу Такхвара и тихому посапыванию Арвиса, который из дома уходить не пожелал, а улегся на соломенном матрасе, кинутом возле порога.

Во дворе стояла стража.

И спокойствия её пристутствие не добавляло.

Нет, новости Арвис принес отменные. Впору порадоваться. В замке тишь да благодарь. Заговорщик схвачен. Барона ждут с нетерпением. И чают заключить в теплые материнские объятья.

И все-то видится прекрасным.

До того прекрасным, что зубы сводит. И на душе кошки скребутся. Активно так. Ну не может такого быть, чтобы все-то заинтересованные люди взяли и обрадовались новому барону. Тому самому барону, которого еще недавно старались со свету сжить.

И весьма интенсивно старались.

Кто-то ведь нашел этих головорезов. И денег не пожалел. И сил. И… ради замка? Баронства? Не понятно. А значит, неспокойно.

И что остается?

Только вот ехать. Миха и поехал. Лошаденку ему выделили к вящему неудовольствию стражника, у которого эту самую конягу и экспроприировали. Стражнику досталась местная, деревенская, мелкая и мохнатая. И вот, говоря по правде, Миха с ним бы поменялся.

Но неможно.

Несолидно.

Баронскому наставнику жеребец положен. Или хотя бы мерин, но чтоб боевой. И когда этого самого мерина, косящего мрачным лиловым глазом подвели, Миха как-то взял и вспомнил, что не обучен верхами ездить.

Ни он.

Ни дикарь.

Как?

А вот так. И главное, скотина эта четырехногая полноприводная поняла. Оскалилась и даже попыталась Миху цапнуть. За что и получила по лбу.

— Дикарь, — буркнул кто-то из стражи.

— Как есть, — честно ответил Миха и все-таки взобрался в седло. Сел. Поерзал. Подобрал поводья. Глянул хмуро.

— Он спокойный, — губы Арвиса растянулись в усмешке. — И за своими пойдет. Так что просто постарайся не свалиться.

Миха кивнул.

Постарается.

Ица же, скользнув под лошадиным брюхом, вскарабкалась на спину и устроилась перед Михой. Похлопала конягу по голове, и тот лишь вздохнул, смиряясь с неизбежным.

Миха вот тоже вздохнул.

Так и поехали.

Впереди стража с баронским штандартом. За ними Арвис.

Такхвар.

Сам барон.

Миха, спустя час проклявший все на свете. И маг, который в седле держался до отвращения спокойно, явно, приходилось ему путешествовать подобным образом. Ну а за магом остатки стражи.

И ехали.

И… до самого вечера ехали. И пусть кто скажет, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, Миха ему в морду плюнет. Идти он привык. А вот так, чтоб на конской спине, чтоб тряско и когда задница по седлу шлепает, то оно совсем как-то иначе воспринимается.

Не радостно.

Коню, правда, было немногим легче, поскольку оборачивался он часто, глядя на всадника с тоской и мрачным желанием от этого всадника избавиться.

— Карету мне, карету, — проворчал Миха, сползая на землю. Ноги не собирались вместе. Спина ныла. Шея ныла. Плечи ныли. И появилось неясное желание: то ли сдохнуть, то ли прибить кого.

Можно и то, и другое разом.

— К сожалению, экипаж по этой дороге не пройдет, — заметил Арвис, поглядывая на Миху весьма снисходительно.

— Это я так. Непривычно.

Миха все же собрал ноги вместе. И разогнулся, упершись обеими руками в поясницу. Поглядел на коня, который явно чего-то ждал. И люди ждали, не собираясь приходить на помощь. Скорее, судя по неестественно радостным рожам, они надеялись на веселое продолжение вечера.

Желание прибить кого-то окрепло.

— Его расседлать надо. И выводить. Растереть спину, — маг единственный, пожалуй, смотрел без насмешки.

— Охренеть, — только и сказал Миха.

Дикарь промолчал.

Или не ладил с лошадьми, или там, в его бытии, обходились без всего этого.

— Я помогу, если хочешь.

— Спасибо.

А что еще сказать?

Маг кивнул. Арвис нахмурился. А с ним и прочие, чувствовавшие настроение высокого начальства. Ица же, похлопав лошадь по морде, сказала:

— Хор-р-рошо.

А потом уставилась на мага своими темно-вишневыми глазами. Почему-то мага стало жаль. Немного.

— Больной, — сказала Ица, привычно прячась за Миху. — Тут.

И кулачком по лбу постучала.

— Что тут? — барон тоже не остался в стороне. За ним маячила донельзя довольная физия Такхвара.

В общем, стало людновато.

— Ничего, — пробурчал Миха, поглядывая на скалящегося коня. — Разбираемся. Кто больной больной на всю голову. Кто здоровый.

— А… — барон поглядел на невесту и тихо вздохнул: — Ты только при людях не лечи. Они к такому непривычные.

Миха, между прочим, тоже.

И нервы у него на исходе.

Барон протянул Ице руку, и та приняла, причем как-то так, что создалось ощущение, будто это она дл барона снисходит. И одолжение ему делает. Величайшее.

— Она целительница? — шепотом уточнил маг.

— Еще какая.

Миху передернуло и он счел нужным добавить:

— Но лучше не проверяй.

Маг кивнул.

Баронский замок подавлял.

Сизая каменная громадина вырастала из скалы и казалось, что холм, на котором она устроилась, просел под тяжестью этого уродливого сооружения. Кривоватые стены змеями ползли от одной круглой башни к другой. И уже над зубцами их, почти призрачными, поднимались другие, тоньше, изящней.

Хлопали на ветру стяги.

Массивным языком лежал мост, провисли цепи.

Миха поежился. Вот ехать туда ему совершенно не хотелось. А вот конь, почуяв близость дома, прибавил шаг.

— Куда ты, с-скотина, — Миха попытался потянуть за поводья, но конь только хвостом по боку хлопнул. Впрочем, ускорились и остальные.

Загудели какие-то трубы, протяжно и мерзко.

А из замка выехали люди. Что характерно, вооруженные и при броне.

Тут уж Миха толнул конягу пятками в бока, поторапливая.

— Держись рядом, — рисковать и перехватывать поводья баронского коня он не стал. Но мальчишка кивнул. Понял, стало быть.

И хорошо.

— Это госпожа баронесса желает приветствовать сына, — сказал Арвис, привстав на стременах. — Ее стяги.

— Все равно.

Баронесса там или кто — это еще разобраться надо. Да и от иных приветствий ноги протянуть недолго. С тоской вдруг вспомнились болота. идешь себе, бредешь.

И никаких баронесс.

И прочих сопровождающий. А если среди них затесался кто-то с не самыми добрыми намерениями? Как понять? И как спасти?

У Михи шея зачесалась.

Рога вновь завопили. Замок приближался. А здравых идей в голову не приходило. Только и оставалось, что рядом держаться.

Пока ехали.

И приехали.

Спешивались. Разглядывали друг друга. Ну, то есть Миха разглядывал.

Баронессу.

Женщину в белоснежном платье, отороченном мехом. У платья были длинные рукава, до самой земли, но это баронессу ничуть не смущало. Из длинных рукавов выглядывали другие, узкие и покороче. На голове её возвышался колпак, тоже белый, а вот ткань, к верхушке его присобаченная, оказалась алой. И ветер, играя с тканью, растягивал её.

Будто кровь плескал.

— Сын мой, — дрогнувшим голосом произнесла баронесса и протянула навстречу руки. Рукава-крылья качнулись, а алая ткань легла на плечи шелковым покрывалом.

— Матушка! — Джер шагнул к этой женщине. — Матушка, я… я так рад вас видеть!

Он коснулся её рук. А потом не выдержал и обнял.

Наверное, так не положено, если Арвис отвернулся, а прочие, кто был у замка, резко сделали вид, будто встреча им совершенно не интересна.

— Ты жив.

— Жив. И… это чудо, не иначе. Боги… боги смилостивились, — он улыбался, юный барон. А Миха с тоской подумал, что парень-то совсем молод.

А баронство большое.

Наверняка.

Богатое.

На такое найдутся претенденты. Это помимо тех, о которых Миха знает.

— Матушка, позволь представить человека, которому я и не только я обязан жизнью, — Джер развернулся. — Он любезно согласился стать моим наставником…

Взгляд баронессы был холоден и внимателен.

Миха ей не понравился.

Вот шкурой почуял, что не понравился. Он старательно улыбнулся. И кивнул. Наверное, нужно было поклониться или цветы там подарить, но цветами Миха не озаботился, а с поклонами у него не особо получалось.

— И мою невесту! — сказал Джер как-то слишком уж громко.

Нервно.

И отступил на шаг. Ну, чтобы не попасть под горячую и любящую руку.

Баронесса икнула.

Громко так икнула.

— Вот, — а Джер вытащил Ицу и выставил перед собой. — Я слово дал! А Варрены держат слово!

По лицу баронессы явно можно было понять, что она думает о данных неосторожно словах, де Варренах и всей этой престранной затее. Возможно, она бы не сдержалась. Миха буквально чувствовал, что она готова прямо здесь отвесить сыну затрещину. И даже в чем-то понимал несчастную. Но вот рядом с баронессой оказалась девушка в темном платье. Она взяла даму за руку.

Что-то сказала.

Тихо так. Очень тихо.

И на губах баронессы появилась бледная улыбка. Слегка безумная, но все же:

— Я счастлива, сын мой! — голос правда несколько срывался. — И ты прав. Де Варрены всегда держат слово.

— Ица, — позвал Миха. — Не отходи от меня.

А то кто этих, чересчур благородных, знает.

Позже, в тесном дворе замка, где слишком уж много собралось, что людей, что лошадей, Миха подобрался к барону поближе, хотя, кажется, ему точно здесь были не рады.

Плевать.

В ближайшем рассмотрении баронесса оказалась очень усталой болезненной даже женщиной, которая, несмотря на невысокий рост, умудрялась нависать над сыном. Она что-то говорила, вряд ли похвальное, а Джер слушал.

Морщился.

И слушал.

И Михе обрадовался.

— Матушка…

— Я хотела бы побеседовать с сыном наедине, — взгляд баронессы заледенел. Кажется, она решила, что это Миха виноват. Оно ведь всегда проще. Нашел виноватого и живи себе спокойно.

— Нет.

Любви ему не снискать, хоть из шкуры вывернись, а вот информация нужна. И что-то подсказывало, что баронесса ею располагает.

Хоть какой-то.

— Думаю, — давешняя девица оказалась рядом. — Нам всем не помешает немного отдохнуть. И юный барон, несомненно, проголодался, как и это милое дитя.

Милое дитя с кошачьей ловкостью вскарабкалось Михе на плечи и уже оттуда зашипело. Баронесса закрыла глаза.

И сделала вдох.

— Пожалуй, — выдавила она. — Вы правы, госпожа Миара.

Миара.

Красивое имя.

И сама она красива. Как-то даже чересчур. Невысокая. Изящная. И платье местное мешковатое не скрывает мягких очертаний фигуры. Длинная шея. Темные волосы уложенные как-то хитро, узорами. Сетка сверху. Цветочки какие-то.

Смотрит насмешливо.

И взгляд не отводит. Черты лица правильные, аккуратные. Носик чуть задран. Губы пухлые. А вот глаза не понять какого цвета и почему-то мелочь эта напрягает.

Просто-таки несказанно.

— Моя сестра, — маг возник рядом, и Миха вздрогнул, вдруг осознав, что слишком уж долго, слишком пристально разглядывает эту непонятную девицу. — Миара.

Сестра.

Мага.

И сама, надо думать, магичка. Теперь вот смеется. Смех легкий, серебристый, что твои колокольчики звенят. И звон этот в ушах отдается. А еще стучат, то ли сердце, то ли проклятые, подзабытые уже барабаны.

— А это — Дикарь. Будь с ним осторожна. Он опасен.

Прозвучало довольно-таки мило. Впору покраснеть и смутиться, но за Михой такого не водилось.

— Чудесно! — всплеснула руками девица. — Идемте же! Оставьте людям право самим придумать историю.

— О чем? — осведомилась баронесса, подхватывая юбки.

— Обо всем. Люди обожают придумывать истории обо всем. Особенно, если необычном. А я о вас уже слышала! Но думала, что вы умерли.

Какая очаровательная непосредственность.

Или игра в нее? Второе вернее. Миха повел плечами, за что был удостоен раздраженного фырканья.

— Но рада, что вы живы. Очень рада. Знаете, мне казалось, мой брат несколько преувеличивал, рассказывая о вас, но теперь я вижу, что нисколько! Какая удивительная конструкция. Вы ведь позволите изучить вас… поближе?

Прозвучало до отвращения двусмысленно.

— Нет.

— Жаль. Но я обещаю, что буду осторожна. Я хороший целитель. Спросите у брата.

— Лучший из известных мне, — подтвердил Винченцо.

И что это значит? А ничего. Теперь понятно, что не так со взглядом. Он не холодный, нет. Он полон искреннего любытства и желания сунуть эти вот беленькие чистенькие ручонки в Михины потроха.

Дикарь заворчал.

И Миха согласился. Целители, они сродни врачам. А тех хлебом не корми, дай кого-нибудь вскрыть. Нет уж. Он как-нибудь сам. Без целительской заботы.

— Что ж, надеюсь, вы передумаете. Позже. Когда познакомитесь со мною поближе. Поверьте, я могу быть хорошим, очень хорошим другом.

Миха не поверил.

Глава 51

Баронесса де Варрен изволила гневаться.

И Винченцо подумал, что с каждым днем сил в этой женщине становится все больше. И что возможно весьма и весьма скоро их станет достаточно, чтобы не оборачиваться на Миару, которая заняла место у окна. Она делала вид, что не замечает ни баронессы, мечущейся по комнате, ни брата, всецело увлеченная распутыванием нитей.

— Это просто невероятно! — баронесса остановилась, и белые юбки её опали. — Он возвращается и… и что?

— Что? — Миара оторвалась от ниток. — Девочка довольно милая, хотя и диковата.

— Девочка?

— Несомненно. Вы же слышала рассказ того старика.

Баронесса опустилась на кресло.

Слышала.

Сперва рассказывал сам барон. Слегка заикаясь, краснея почему-то, будто речь шла о чем-то неприличном, а не о подлом нападении. Потом и Дикарь добавил пару слов.

А уж после и названный старик, который держался, пусть и с подобающей вежливостью, но без тени покорности. Зато рассказ его радовал деталями.

И ввел Миару в задумчивость.

— Если бы ваш сын соизволил уточнить некоторые нюансы, касавшиеся его приобретения, ничего бы не случилось.

Если бы.

Баронесса вздохнула.

— И что теперь делать?

— Ничего, — Миара потянула за алую ниточку. — Завтра я осмотрю девочку.

Почему-то подумалось, что та не слишком обрадуется.

— Если окажется, что она больна…

— Это ничего не изменит, — баронесса позволила себе перебить Миару и тут же смутилась. — Прошу прощения, госпожа. Но Такхвар утверждает, что слово было подкреплено силой.

— Что тоже весьма и весьма интересно.

Миара наматывала нить на палец.

— Он ведь не маг?

— Я не ощутил ничего такого, — вынужден был признать Винченцо. — Хотя близко меня не подпустили.

— Тогда завтра мне нужно будет осмотреть и вашего сына. И… всех, пожалуй, — на губах Миары появилась предвкушающая улыбка. — В конце концов, они прошли долгий путь, как знать, не сказались ли лишения на их здоровье.

Как по мнению Винченцо и барон, оказавшийся донельзя наглым с виду мальчишкой, и дикарь, и эта девчонка из мешеков выглядели отвратительно здоровыми.

— Слово де Варренов не может быть нарушено, — баронесса обратила взор к окну. И задумалась. — Но девочка юна… весьма юна. Вряд ли она уронила первую кровь.

— Именно.

— Кроме того, если я правильно поняла, то мой мальчик не оговаривал, какой женой она станет.

— Видите, — Миара потрогала золотую иголку. — Вы начинаете мыслить рационально. В конце концов, если у него будет три или четыре жены, и одна из них окажется столь… необычна. Разве кто-то упрекнет в том барона?

— Пожалуй.

— Тем паче, что к своей невесте он относится со всем уважением. Де Варренов не упрекнут в нарушении обетов или паче того, неблагодарности.

Баронесса окончательно успокоилась.

— Спасибо, — сказала она и вряд ли за помощь в рукоделии.

— Не за что. Но девочку и вправду стоит осмотреть. Хотя бы затем, чтобы понять, сколько ей лет. Да и в принципе…

— Умыть. Причесать. Одеть должным образом. И этот ошейник… негоже, чтобы невеста де Варрен ходила в рабском ошейнике!

— Ваш сын, печать де Варренов и маг. Проблема ошейника решится быстро.

— Чудесно, — баронесса потерла руку. Кожа на них была бледной и в мелких трещинах. — Еще надо будет приставить к ней кого-то, чтобы помогал.

И приглядывал.

А если понадобиться, то и помог освободить барона от неосторожно данного слова. Но вслух об этом никто не скажет. Винченцо тоже промолчит.

Пока.

— А что с этим… дикарем? У него имя есть?

— Есть, — Винченцо даже помнил его. Странность, конечно. Столько всего забывал, а вот это имя, которое и на глаза-то попалось лишь раз, в памяти застряло. — Маххара.

Случается, конечно, и не такое.

— Чудесно, — Миара воткнула иглу куда-то в центр зашитого поля. — Имя — это просто замечательно… а беспокоится не стоит, госпожа. Сколь я понимаю, это существо и создавалось, как защитник. Чей-то защитник. Ритуал ведь не был завершен. Так?

Винченцо кивнул.

Осторожно.

А потом уже, после, когда остался наедине с сестрой, сказал:

— Не вздумай даже.

— Ты о чем? — ее невинная улыбка могла бы ввести в заблуждение человека иного, с Миарой близко незнакомого.

— Ты поняла. Я дал клятву. И дал кровью. За тебя. И за меня. Ни ты, ни я, мы не можем причинить им вред.

— А кто говорит о вреде? Поверь, чтобы я ни сделала, все пойдет на пользу, — теплая ладонь коснулась щеки, и впервые за долгое время прикосновение это вызвало лишь приступ дурноты.

Что с ним?

— Миара…

— Я услышала. И поверь, я буду осторожна. Очень и очень осторожна.

Верховный разглядывал тело женщины, что лежала на длинном камне. Женщина была молода и красива. Кожа ее отличалась особой изысканной белизной, а волосы отливали чистым золотом. И надо будет проследить, чтобы их не отрезали. С рабов станется. Ничтожные создания, ратующие лишь о собственной выгоде.

Впрочем, женщина эта не была ни знатна, ни богата.

Никто не будет беспокоиться о теле её.

Но почему-то сама мысль об обрезанных волосах вызывала раздражение.

— Она мертва уже несколько часов, — маг-целитель за два дня сделался еще тоньше суше и нервозней. Он стоял, притянув руки к груди, прижав локти к телу и походил на огромного богомола. — И смерть наступила в результате обескровливания.

На бледных руках синими нитями выделялись вены.

А из них вырастали себеряные трубки.

На левой застыла капля крови.

Маг потер ладони и положил руки на живот покойницы. Прислушался. Нахмурился.

— Странно.

Несомненно.

Весьма странно. Эта девушка — одна из многих, кого за последние дни вынесли из покоев Императора. Юных. Красивых.

Мертвых.

— Она ощущается… старой? — маг нахмурил лоб. — Сколько ей лет?

Верховный пожал плечами.

Кто знает? Нет, можно поручить жрецам, чтобы подняли записи, и тогда Верховный узнает и имя, и возраст, и многие на самом деле не слишком-то нужные ему вещи.

— Она ощущается древней старухой. Мне нужно будет вскрыть тело. Ваших богов это не оскорбит?

— Человеку крайне сложно оскорбить бога.

— Д-да. Пожалуй. Никогда не думал. Извините.

Маг провел рукой по телу. В этом не было ничего-то пошлого. Ладонь скользила, не касаясь слишком бледной кожи. И все же смотреть на это было почти невыносимо.

Верховный смотрел.

Он не отвел взгляд, когда этой кожи коснулась сталь, прочертив первую темную линию разреза. И когда тот распахнулся, выставив темные, будто обожженные внутренности. Маг работал быстро и аккуратно, умело, как человек, которому не единожды случалось проделывать нечто подобное.

Один за другим появлялись органы.

Вот печень. Крупная и вновь же черная, словно обожженная. Маг мнет её, раздвигает лопасти и хмурится. Но чем он не доволен — не понять.

Почки. Два скукоженных иссохших яблока на тонких нитях сосуда.

Сердце наоборот разбухшее и будто плесенью покрытое.

Желудок.

Кишки.

Кишки бесконечны. Маг ощупывает их осторожно, без спешки, и вновь же бормочет что-то под нос. А девушка лежит. Она по-прежнему прекрасна, если смотреть на лицо. Ниже, туда где зияла распахнутая пропасть живота, Верховный старался не смотреть.

Все это длилось.

И длилось.

И в какой-то момент Верховный утратил чувство времени. Он будто замер здесь и сейчас, на неудобном стуле, приобряв потяжелевшую золотую руку.

— Это все весьма… elbdbntkmyj, — маг заговорил первым. Он склонился над телом, пристально вглядываясь в лицо девушки. И вдруг показалось, что вот сейчас он её поцелует. Мысль была до того странной и отвратительной, что Верховный скривился. — Знаете, никогда подобного не видел. А мне случалось работать не только в лабораториях.

Маг надавил на глазные яблоки.

— Я видел, как действуют проклятья, как разрушают плоть огонь или яд, сталь, холод. Болезни. Вот здесь весьма похоже. Да. Определенно. В ней словно собрались все известные болезни разом. Посмотрите. Истончившиеся кости. Иссохшие мышцы. Сухожилия закостенели, и это не оттого, что она мертва.

Маг приподнял мертвую руку.

— Ее печень изъедена опухолями, как и почки, и желудок. Её кишечник словно пожрал сам себя. Её кровь… я вовсе не уверен, что это кровь. А на тонком уровне складывается ощущение, словно бы… словно бы её выпили! Не в физическом смысле слова, ибо телесные жидкости остались на месте. Но… как бы это… — он взмахнул рукой.

— Я понимаю, — Верховный и вправду понял.

И поднялся, пусть снова стало тяжело двигаться.

— Вы сможете осмотреть еще одно тело? — поинтересовался он. — Сравнить?

— К-конечно, — маг вытер руки тряпицей. — А где оно?

— Сейчас будет.

Раба, которого Верховный отобрал заранее — крепкого полного сил мужчину — привели в комнату. Увидев останки, тот побледнел и рухнул на колени, но это единственное, что успел он сделать.

— Не бойся, — сказал Верховный столь мягко, сколь это было возможно. И золотые пальцы коснулись обритого лба. — Боли не будет. Я обещаю.

И слово он сдержал.

Его жертвы и вправду не испытывали боли. Это Верховный научился чувствовать. И даже обрадовался, потому как смерть смертью, а напрасных мучений он никогда не одобрял.

К чести мага, тот не проронил ни звука, и лишь когда раб испустил последний вздох, сказал:

— Это и вправду очень и очень необычно.

Верховный чуть склонил голову и отступил, позволяя магу подойти к телу. Тот же, невзирая на кажущуюся худобу, поднял его и уложил на стол, слегка потеснив мертвую девушку.

Много времени вскрытие не заняло.

— Пожалуй, — задумчиво произнес маг несколькими часам позже. — Пожалуй, я могу с уверенностью заявить одно. Этот мужчина стал жертвой той же силы, что и женщина. Взгляните.

Он поднял печень, которая была больше первой, но также черна.

— Те же язвы, те же очаги мертвой плоти. Его кости ко всему сделались тонкими. Такое бывает у стариков, но еще недавно этот мужчина выглядел совершенно здоровым. А его сердце? Оно поражено, как и все тело. Это ведь не проклятье?

— Нет.

— И я не вижу признаков. Да… но вы мне объясните?

— Скорее уж, — Верховный сумел выдавить улыбку. Выпитая сила растекалась по телу, давая иллюзию не только жизни, но и молодости. — Скорее мне потребуется ваша помощь, чтобы самому понять, с чем мы имеем дело.

Он пошевелил пальцами.

И подумал, что совсем скоро золото доберется до локтя. А потом и выше. И… и когда он, Верховный, весь превратиться в золотого человека?

Что с ним станет?

А с императором, который, возможно, уже стал кем-то, кого вовсе человеком нельзя назвать. И как быть?

— Вы… — маг облизал пересохшие губы. — Ирграм говорил, что у вас имеются книги древних. Я могу на них взглянуть? Не то, чтобы я уверен, но… опыт показывает, что любая мало-мальски серьезная дрянь, уж извините, происходит оттуда. И быть может, нам удасться найти упоминания.

И способ защиты.

Было бы неплохо.

Глава 52

Человеческий город встретил суетой и обычной вонью. Над сточными канавами роились мухи. Что-то гнило, что-то горело, источая смрад едва ли не больший, чем исходил от рва. Ирграм поморщился и извлек из кошеля склянку с воском. Пропитанный розовым маслом, тот позволял немного сгладить отвратные запахи города.

Суета.

Узкие ворота. Стража, которая не столько следит за порядком, сколько собирает мзду. Сцепившиеся телеги. Тявкающая собачонка, что забилась куда-то под днище. Ругань.

Вонь.

Монеты падают в протянутую ладонь. И стражник привычно убирает их в сумку, машет рукой, мол, проезжайте.

В городе не легче.

Эта теснота, эта бестолковость, запахи и люди, которых слишком много, раздражают несказанно. Но постоялый двор находится быстро.

— Тут остановимся, — Ирграм спешивается первым и мелькает мысль, что в кои-то веки он не обуза. Его спутники не сказать, чтобы вовсе растеряны, для этого нужно что-то больше, чем мелкий городишко, скорее уж чувствуется, до чего непривычно им здесь. — Я прогуляюсь на рынок, узнаю, кто заверяет сделки. И были ли караваны. И если были, то на рынке можно узнать, куда ушли и когда.

Он потер лоб.

— Город не так велик. И девочку наверняка запомнили бы.

Жарко.

Солнце, разбиваясь о крыши, все одно палит. Каменные стены вбирают жар, отчего на улицах становится совсем уж невыносимо.

— Мне было бы интересно посмотреть на ваш город, — жрец кинул поводья одному из мальчишек, что вились во дворе, поджидая гостей. — Если вы не возражаете.

Вряд ли возражения Ирграма нашли бы понимание. Поэтому он склонил голову:

— Буду рад.

Помимо жреца сопровождать вызвались еще двое, что, безусловно, было лишним, ибо в подобном городишке вряд ли бы нашелся безумец, рискнувший бросить вызов магу. Но с другой стороны, отчего бы и нет.

До рыночной площади добрались быстро. Здесь шум сделался почти невыносимым, а вонь обрела новые оттенки — свежего и не слишком свежего мяса, рыбы, которую разделывали тут же, выбрасывая потроха на камни, где за них дрались кошки, собаки и грязные люди. Орали торговцы. То тут, то там в общий смрад вплетались ноты драгоценных масел.

Визжала свинья.

Квохтали куры в клетках.

Жрец крутил головой, не скрывая своего любопытства.

— У вас иначе? — Ирграм прищурился, примеряясь к этому человеческому морю, которое предстояло пересечь.

— В том и дело, что нет. И это само по себе удивительно. Премного удивительно…

Рабами торговали тут же. Пара навесов и люди, что сидели под ними, не делая попыток убежать. Низенький стульчик, на котором кое-как устроился управляющий. Был он худ и грязен, и от рабов отличался лишь отсутствием ошейника.

— Доброго дня, — Ирграм вежливо поклонился, чем заработал ответный, куда более почтительный поклон. — Уважаемый, не будете ли вы столь любезны помочь мне в одном маленьком, но весьма важном деле?

Серебряная монетка мелькнула в пальцах.

А жрец благоразумно отступил в тень, как и те, кто сопровождал его.

Выяснить все удалось довольно быстро. Старый Архам не только торговал на рынке, на котором провел всю, почитай, жизнь, а потому знал его едва ли не лучше, чем собственный дом. Старый Архам имел сыновей, что продолжили благое дело, а еще и многих, весьма многих людей, которым он когда-либо помогал. И не только. Две золотых монеты, и вот уже мальчишка-раб спешит, торопится привести благородных господ к дому мага, который и заверял сделки.

Еще пара монет, и маг — старый обрюзглый, но вполне довольный тихим своим бытием, — раскрывает страницы толстой книги.

Выписка.

И слова.

— Юный барон был весьма нетерпелив, да. Помнится, он еще изволил проявлять недовольство.

Маг качает головой.

Его пальцы поглаживают ровные строки. Магическая печать цела, Ирграму не нужно касаться страниц, чтобы ощутить его.

— Ритуал?

— Проводил не я. У барона имелся собственный маг. Я лишь снял первичную привязку по просьбе торговца. И остальное тоже.

В книге не было имен.

И вправду, кто будет беречь имя раба? Но вот описание имелось.

Особь женского полу.

Вес.

Рост.

Особые приметы. Рисунок, который на страницы перенесли со всем тщанием, ибо с несознательных рабов порой станется убежать. Или же бывают умельцы, что чужих уводят, особенно ценных.

Жрец цокнул, рисунок увидев, и напрягся.

— Скажи, — очередная монета покатилась по столу, чтобы исчезнуть под пухлой рукой. И во взгляде мага прибавилось доброжелательности и понимания, а с ними — и желания помочь коллеге в маленькой его проблеме. — Это дитя было здорово?

— Совершенно.

Полукровка.

Согласно записи. И протокол осмотра имеется, где обязаны были бы быть указаны недостатки. Не так уж часто оплачивают подобную услугу, однако ныне покупатель расщедрился.

— Несомненно, — маг провел ладонями по грязноватым одеждам. — Я лично осмотрел его. В том числе и зубы.

Жрец сказал что-то тихо и в сторону, к счастью, на своем языке.

— Будут проблемы? — уточнил маг.

— Дитя было украдено, — Ирграм подумал и решил отвечать правду. Почти. — И родичи его пребывают в печали. Их гнев готов пасть на головы похитителей, однако они понимают, что не все люди, с коими меня сведет судьба, виновны. И потому будут весьма благодарны тем, кто поспособствует возвращению юной госпожи домой.

— Что ж, — маг взохнул тяжко-тяжко и поскреб щеку.

Взгляд его сделался печален, а Ирграм подумал, что, кажется, грядут проблемы.

И не ошибся.

— Я не стал бы говорить кому другому, — осторожно начал маг. И Ирграм молча выложил крохотный камень, самый мелкий из тех, которые нашлись в кошеле.

Взгляд мага изменился.

— Помощь, — Ирграм подвинул камень к магу. — Родичи девочки умеют выражать благодарность.

Вздох сделался еще более тяжелым.

А во взгляде появилась тоска.

— В любом случае… — Ирграм убрал руки.

— Тогда… скажу так. Эту девочку привел благородный Натияр, возможно, ты слышал это имя?

Ирграм покачал головой, не сомневаясь, что имя запомнят.

— Он часто водит караваны, больше по окрестным деревням, собирая должников и просто людей, что оказались в затруднительных обстоятельствах. Жизнь порой сложно, и случается человеку, не способному управиться со своей бедой, занять денег.

Ирграм склонил голову, показывая, что понимает.

Деньги всегда требовалось вернуть и весьма часто — куда больше, нежели брали взаймы. Многие не справлялись. И продавали. Детей. Жен. Себя.

Всякое случалось.

— Говорят… но это лишь слова, ибо не было человека, который присягнул бы в суде или же вовсе суда потребовал, однако добрые люди порой слышат то, что доказать сложно, — взгляд мага был прикован к камню. — Так вот, говорят, будто бы благородный Натияр не гнушался нанимать людей оружных. И что люди эти порой учиняли разорения иным деревням, особенно тем, которые скрывались в лесах аль болотах, избегая руки владетеля.

Он замолчал, позволяя обдумать сказанное.

— Иные и вовсе поговаривали, будто бы он и на ту сторону хаживает, когда с товаром, когда с клинком. Не нам судить.

— Не нам, — охотно согласился Ирграм.

— Караваны он уводил дальше, в благословенный город магов. Тоже так говорят.

Быть может, и уводил.

Рабы всегда нужны. А рядом с городом хватает разной шушеры, которая спешит получить свой кусок золота.

— На сей раз он задержался в городе дольше обычного. И сколь знаю, не случайно. Он пришел без каравана, лишь с этим ребенком, коего и держал при себе. Благородный Натияр ждал. И дождался.

Толстые пальцы застучали по столу.

— Сделка была проведена при мне, как того требует закон. И заверена кровью де Варренов, а также силой их мага. Натияр получил деньги.

Сумма впечатляла.

Сорок золотых — очень и очень хорошая цена. Не за дочь императора, конечно, но за раба в целом. Крепкий мужчина с искрой дара стоил куда меньше.

— И где нам искать утерянное?

— В том и дело, дорогой коллега… в том и дело… знаю, что тем же вечером Натияр и маг о чем-то весьма долго беседовали. А после Натияр покинул город. Маг же остался. Ненадолго. Слышал, что отбыл он в великой спешке, получив то ли письмо, то ли иное какое известие.

Маг облизал губы.

— Затем же случилась беда.

Его захотелось тряхнуть, чтобы перестал он, наконец, ходить вокруг да около. Но Ирграм сдержался.

— Селяне наткнулись на мертвецов… многих мертвецов. Я был там. С городской стражей. Сколь ты знаешь, это моя обязанность, сопровождать.

Лицо исказила гримаса величайшего отвращения.

— Мне всякое случалось видеть, но, увы, то, что ныне предстало пред моим взором, было… отвратительно. Воистину отвратительно. Их перебили.

— Кого? — не выдержал жрец.

— Де Варренов, — маг развел руками. — Разбойники.

— Разбойники? — переспросил Ирграм.

— Похоже на то. Возможно, кто-то узнал, что барон юн и неопытен, а еще подвержен многим порокам, что столь часто губят юные души. И что стража при нем также весьма… вольна в своем поведении. Мы нашли остатки лагеря. Все, все в нем были мертвы.

— И барон? — уточнил Ирграм.

— Нет, — одними губами произнес жрец.

— Его тела мы не нашли, однако то, что я увидел, не оставляет места сомнениям…

И это хорошо.

Наверное.

— Когда это произошло?

Маг задумался, обратив взгляд к потолку. Толстые губы его шевелились, и пальцы шевелились, и редкие волосы на покатой голове тоже.

— Три седмицы тому? Четыре? Увы, память слаба, но… конечно! Вы же можете глянуть! Вот тут, — он развернул книгу. — На второй день после сделки.

Дата имелась.

— Так… — Ирграм задумался. — Если это произошло…

Думать оказалось тяжело.

— Она жива, — тихо произнес жрец. — Это несомненно.

— Чудесно… — маг ответил без особой уверенности, сомнения в нем боролись с желанием прибрать драгоценный камень. — Это просто чудесно… это значит, что и юный барон жив. Мы, конечно, отправили посланника в замок, но как-то вот… ответа пока не получили.

Он развел руками.

— Не дошел, наверное.

— Случается, — Ирграм провел пальцами по страницам, чувствуя отклик чужой силы. — Эту запись необходимо уничтожить.

Маг пожевал губу.

— Это довольно непросто.

— Но не настолько непросто, чтобы человек опытный не справился?

Ирграм коснулся камешка, что лежал на столе крохотным зерном.

— Несомненно, — маг потянулся к книге. Пухлые его ладони разошлись, распрямились пальцы, задрожали над пустыми страницами. — Несомненно…

— Ты ведь мог сделать это сам, — жрец первым нарушил молчание.

— Мог, — согласился Ирграм.

Ветер давно развеял пепел страницы, в которой сохранилось такое ненужное описание некоей девицы-полукровки, проданной за сорок золотых монет.

— Но тогда прочие страницы сохранили бы след моей силы. Слабый, но все же. Это мелочь, однако порой и мелочи имеют значение. Так меня учили.

— И меня, — жрец вытащил четки. — Что мы будем делать дальше?

— Отправимся к де Варренам. Заклятье привязало дитя к этому барончику и в целом к де Варренам. И соответственно, если мы найдем его, то найдем и её. А для поиска понадобится кровь. Можно родственная, но весьма часто при рождении наследника или наследников их кровь сохраняют. На всякий случай.

Неожиданная мысль, такая простая, явная, поразила Ирграма.

Как он мог быть настолько бестолков?

Глуп?

— Нет, — жрец покачал головой. — Этой крови у нас нет. Никто и никогда не дерзнет оскорбить сына Солнца подобной просьбой.

— Но… я ведь лечил девочку. Ту, другую. Раньше. И он поделился своей кровью.

Жрец чуть склонил голову.

— Это был особый случай.

А тут, стало быть, не особый. Все-таки Ирграм никогда не поймет этих людей. С другой стороны, дал бы Император кровь или нет, значения не имеет. Не возвращаться же им в самом-то деле.

— Де Варрены, — жрец прокатал имя на губах. — Сперва мы найдем их.

Глава 53

Что сказать.

Замок.

Замок, он замок и есть. Нет, Миха подозревал, что во времена прежние ему случалось бывать, если не здесь, то в месте похожем, потому как на Дикаря окресные красоты произвели воистину неизгладимое впечатление. А вот Миха видел.

И тесноту.

Неудобство.

Неровность стен, которые поднимались по-над окрестными скалами, но не сказать, чтобы так уж высоко. Мрачность донжона и несуразность башенок, к нему приклеившихся. Складывалось четкое ощущение, что замок этот возводили кусками, всякий раз достраивая что-то и не слишком заботясь, как новый элемент впишется в общий архитектурный ансамбль.

Миха ненадолго задумался, пытаясь понять, откуда выползли еще и эти странные слова.

— Неуютно здесь, — тихо сказал маг и поежился. — И холодно.

— Камень, — Миха потрогал стену. — Камень холодный. И сквозняки.

— Это точно.

Сквозняки и вправду гуляли, что по огромному залу, что по узким извилистым коридорчикам. Тянуло из-под дверей, из окон, пусть крохотных, забранных мутными стеклами. Тянуло отовсюду, заставляя задуматься, что гобелены на стенах — это не столько красота, сколько хоть какое-то утепление.

— К этому месту надо привыкнуть, — маг держался подле Михи, хотя не сказать, чтобы был надоедлив. Скорее уж он по какому-то своему замыслу решил показать, что может быть полезен.

Миха не возражал.

Как-то… и вправду здесь было неуютно.

И барона увели.

С ним ушла Ица.

Такхвар куда-то подевался. И Миха вдруг осознал, что по сути больше никому и не нужен. Нет, оставалась клятва и все такое, но это формальности. А реальность?

В реальности был замок.

И маг, что шмыгал носом.

— У магов бывает насморк? — поинтересовался Миха для поддержания беседы. Винченцо махнул.

— Чего только у магов не бывает. Идем, я познакомлю тебя с сестрой. Я… предупредил её. И клятва, опять же. Но будь осторожен. Миара — человек сложный.

Будет.

Магам Миха не верил. Даже полезным.

— Вообще замок разделен на женскую и мужскую половины, — маг явно приободрился. — Местный обычай. Правда, не буду врать, что древний. Не знаю. Главное, что туда соваться не след. Там заправляет баронесса.

Миха вспомнил выражение лица баронессы и решил, что и вправду, чего он там, на женской половине, забыл-то.

— Зала общая.

Это та, огромная, со столами, помостом и камином, куда целого быка впихнуть можно да еще место останется. Ныне быка не было, камин пустовал, зал выглядел до отвращения унылым. Пол его покрывала солома, в которой копошились собаки. Собаки вот к Михе отнеслись с не меньшим подозрением, нежели хозяйка дома. Рычали, скалились, но стоило задержаться взгляду, как поджимали хвосты и убирались.

В принципе, Миху устраивало.

— Думаю, еще час-другой и все здесь соберутся.

— Зачем?

— Барон обязан заявить о себе.

— А, тогда да, — Миха важно кивнул.

— Имеются некие артефакты, — усмехнулся маг. — Которые способны подтвердить легитимность власти сего благородного юноши. Или не подтвердить. Тут уж как повезет. Хотя надеюсь, что повезет.

— Почему?

— Почему повезет или почему надеюсь?

Миха поскреб кулак.

— На самом деле хотелось бы уже обрести место, которое сполна можно назвать домом.

— А там что не так было?

— В городе? — маг довольно бодро поднимался по лестнице. Он не останавливался и не оборачивался, словно не сомневаясь, что Миха последует за ним.

А он и следовал.

— Там все иначе. И в принципе… я, скажем так, лишний в своей семье. Это создает определенного рода сложности. Надоело ждать, когда убьют.

— Ты маг.

— Поверь, от этого не легче.

— Почему?

— Как тебе объяснить, — Ульграх замолчал и отступил. — Вид отсюда открывается роскошнейший…

И вправду.

Они оказались на стене. Миха едва сдержался, чтобы не попятится. Казавшаяся снизу довольно широкой, здесь, наверху, та сужалась и так, что двоим было сложно разойтись.

К тому же горы.

Ветер.

Пропасть под ногами. И ощущение, что сердце ухает куда-то вниз.

— У меня есть брат. Два брата. Законнорожденных.

— А ты ублюдок?

— Вроде того, — маг или не обиделся, или виду не подал. Он встал, заложив руки за спину, и вперился взглядом в бездну. Мать его за ногу! Нельзя же вот так людей пугать.

Дикарь высоты не любил.

Не боялся, нет. Скорее уж это была опасливая нелюбовь существа, которому прежде не случалось бывать на замковых стенах. И ныне оно чувствовало, сколь ненадежна эта стена. А земля далеко.

Глубоко.

— Старший вот-вот встанет во главе рода. Если уже не встал. Со средним они договорятся, я думаю. А вот я лишний.

— Как воевать за них… ты ведь за них впрягся тогда?

— За семью, — не стал отрицать маг. — Впрочем, не скажу, что у меня был выбор. То есть был, или делать, что говорят да с радостью, или однажды очнуться где-нибудь в жертвенном круге.

— А вы и жертвы приносите?

— Не без того. Но не богам, как эти дикари. Боги, если и существуют, то им давно нет дела ни до этого мира, ни до людей, его населяющих. Да и жертва скорее является источником силы, энергии.

— Ну да, это меняет дело.

— Пожалуй, что не особо, — маг криво усмехнулся. — Главное, я получил свой шанс. Мы вырвались из города. И сперва думали остаться у мешеков, но там тоже ненадежно. В любой момент можно оказаться на вершине жертвенной пирамиды. А мое сердце и мне лишним не будет.

Он оперся на зубец стены. И Миха осторожно, бочком, подобрался к краю. Вытянул шею.

— Здесь же неплохо. Баронесса — очень разумная женщина. Миара нашла с ней общий язык. Мальчик этот тоже выглядит вполне вменяемым. Им нужна будет помощь. Нам — дом.

— Чудесно, — проворчал Миха. — Как все удивительно совпало.

Осталось понять, где его место во всей этой идиллии.

— Я не хочу воевать, — маг повернулся к нему. — Устал. Воевать устал. Предавать устал. Ждать предательства. Я просто хочу жить. Вот так. Спокойно. В этом гребаном забытом всеми богами замке. Есть, спать и гадить, как обычный человек. День за днем. Год за годом.

— Я не против, — Миха пожал плечами. — Неплохой план. Сам не отказался бы.

— И отлично.

Маг вновь повернулся спиной.

Доверяет?

Нет, не тот он человек, чтобы взять и на фоне минуты лирической слабости доверием проникнуться. Скорее уж маг. И если Миха ударит, найдет чем удар встретить.

Пускай.

— Ты силен. И ловок. Ты живуч. Везуч, раз уж мы стоим и беседуем. Барон тебе доверяет, что хорошо. И тот старик, которому я пришелся не по нраву, тоже тебе доверяет. В некоторой степени.

— И?

— Предлагаю союз.

— Снова?

— Я тебя не обманул.

— Что там вообще случилось? Из-за чего все?

Маг потер шею. И показалось, что не ответит. Но нет. Вздохнул. И сказал:

— Из-за камней. Ты слышал что-либо о «Слезах неба»?

Миха покачал головой.

— Нет.

— Не удивительно. Когда-то давно мир пал в огненную бездну, а небо обрушила свой гнев на землю. Об этом-то ты слышал?

Миха задумался.

Дикарь же заворчал. Он помнил истории старого шамана, седого и беззубого, которому женщины приносили шкуры и свое молоко, а мальчишки пережевывали мясо, чтобы шаман мог его есть. Так вот, он рассказывал страшные сказки о том, как однажды излился огненный дождь. И как горели пески. И как гибло все живое. И племя погибло бы, если бы не небесные духи, что спустились, дабы укрыть своих потомков.

Или как-то вот так.

В голове мелькали образы, складываясь в очень и очень нехорошую картинку.

— Слышал, выходит. Сказания сохранились почти у всех. Даже дикари вроде тебя помнят о тех временах. И мы не исключение. Так вот, когда пламя улеглось, а оставшиеся в живых люди покинули укрытия, они стали находить особые камни, прозрачные, как слеза. Сперва никто-то не понимал, что это за камни и что с ними делать. Потом обнаружилось, что в каждом таком камне скрывается сила. Огромная сила.

В общем, дальше можно не объяснять.

Огромная сила — это аккурат то, чего многим для счастья не хватает.

— Конечно, обнаружилось это далеко не сразу. К этому времени большая часть камней стала частью окрестного мира, — маг провел рукой над пропастью. — Но чем дальше, тем сильнее становился интерес. Постепенно выяснилось, что сила, в них сокрытая, все же конечна. Но вот если исторгнуть её единожды, камень вновь можно будет наполнить, собственно, сами свойства камня не изменятся, а вот сила уже будет иной. Впрочем, вряд ли это интересно. Главное, что исходная, дарованная небесами, сила такова, что с помощью её мы можем уподобиться великим Древним.

Еще и Древние.

Хотя о них что-то там упоминал Такхвар, но вскользь.

— Крохотной Слезы неба достаточно, чтобы оживить огромного голема. Или башню. Ты помнишь башни?

— Помню.

— Каждая по сути своей есть уникальный артефакт. Их создавали, чтобы защитить род от… от всякого.

Ну да, всякое — оно такое.

Защиты требует.

— И чем дальше, тем сложнее. Личные покои. Лаборатории, которые тоже требуют особого подхода. Библиотеки. Сокровищницы. Многое. Впрочем, для башен хватает и повторно заряженных слез неба. А вот тех, что сохранили истинную, первичную силу, почти не осталось.

Он сцепил пальцы.

— Мой отец полагал, что это как-то связано с оскудением самого источника, который изначально питал город и магов. Не знаю, может, он и прав. А может, нет. Может даже он придумал это, ибо даже мне нужно было что-то да объяснить.

Ульграх склонился над пропастью. И подумалось, что если вот сейчас взять и дернуть его за ноги, переваливая тело через каменные зубцы стены, он ничего не успеет. А там пропасть.

Падение.

Маги тоже умирают.

Хотя Миха обещал не вредить. И он постарается. Честно. Но искушение было велико.

— Когда отец призвал меня к себе, я, честно, не ждал ничего хорошего. Мое положение было весьма неустойчивым, но вряд ли это тебе интересно. Он же поведал, что имеет дело, то, которое под силу даже такому бестолковому ублюдку, каким был я. И если я постараюсь, если исполню все в точности, меня, наконец, признают. Всего-то надо было, напроситься в ученики к одному магу, который до того особо ничем не выделялся. И понаблюдать. И сообщить, когда сей маг решит покинуть город.

Интересно?

Или не слишком?

— Потом, когда я увидел у него Слезы, и не одну, не две, а целую горсть, я понял, что все много сложнее. И главное, он ведь и сам выглядел удивленным. Он не знал, чем ему заплатят, иначе позаботился бы о том, чтобы я не видел. Мастер не знал, — повторил маг задумчиво. — А вот отец — да, вполне. Откуда? Понятия не имею. Но он точно или знал, или подозревал. Вот и отправил меня приглядывать. Ему нужны были эти камни.

— Значит, все ради камней?

Михе вспомнились те люди.

И дымы. Огонь. Искореженные тела. Грохот барабанов. Обезумевший голем. Кровь и дерьмо. Дерьмо и кровь. И все ради кучки камней?

— Это не просто камни, — маг сказал это очень и очень тихо. — Это… это сила, которой не осталось у других. Это власть. Это возможность подняться на такие вершины, что и представить себе невозможно.

Взгляд его обратился к пропасти, а уголок губы дернулся.

— Чем выше вершина, тем глубже пропасть под ней, — заметил Миха.

— И это тоже верно, — Винченцо отступил от края. — Но кто, глядя на вершину, думает о пропасти?

Откуда-то снизу донесся хриплый вой рогов, загрохотали барабаны. И маг отряхнулся.

— Похже, — сказал он. — Я расскажу тебе все, если ты захочешь. Может, и сам пойму хоть что-нибудь. А теперь нам пора.

Глава 54

Зал.

Стяги на стенах. Солнечный свет, которого вдруг оказалось много. Баронесса в белом. Ощущение того, что он, Винченцо, уже видел все это.

Разве что обошлось без тела на столе.

Столы были застланы алой тканью. Выстроилась стража. И знакомый уже старик в черном строгом одеянии встал за плечом баронессы.

В её руках — шкатулка. Тоже, что характерно, знакомая.

— Как ты думаешь, — Миара подходит ближе. — Получится или нет?

Торжественная речь баронессы проходит мимо. Вроде бы Винченцо и слушает, и даже понимает отдельные слова, но смысл ускользает.

Жарко.

Огонь в камине горит.

И жар его накатывает волнами.

— И как он? — Миара дергает за рукав, взглядом указывая на дикаря, который держится чуть в стороне, не сводя взгляда с юного барона.

Де Варрен.

Мальчишка, который слишком молод, чтобы и вправду удержать власть. И все-то понимают. Баронесса, что смотрит на сына с любовью, но за нею видится и страх. За него. Старик, на лице которого застыла торжественная маска.

Арвис.

Стража.

Дворня.

Их сомнения явны. И ощущаются.

— Пока сложно сказать, — почему-то Винченцо не хочется говорить о человеке, который выделяется среди прочих. И ведь сложно сказать, чем именно он выделяется.

Невысок.

Худощав.

Сутуловат. Он похож на людей, разве что мелкие детали выдают иное происхождение. Но если не присматриваться, то похож. И все же есть что-то в его позе, в его манерах, слишком уж инаковое.

Что?

— Не трогай, — Винченцо покачал головой. — Я дал свое слово.

— Это ты зря.

— Нет. Миара, пожалуйста.

— Успокойся, — она нежно погладила его по руке. — Я не собираюсь его убивать.

Винченцо ей поверил, вот только спокойствия это не добавило. Меж тем действие разворачивалось. Вот баронесса поднесла шкатулку.

И на свет вновь появилась корона.

Алые камни пульсировали нервным рваным ритмом. Показалось вдруг, что корона эта слишком велика для мальчишеской головы, что вот-вот и проскользнет она, повиснет дурацким обручем на шее. Но нет. Не проскользнула.

Не повисла.

Села.

Сдавила голову и мальчишка скривился от боли. А дикарь покачнулся вперед. Все его тело напряглось, и появилось ощущение, что еще немного и он не выдержит, сорвет проклятый венец с головы подопечного.

— Все хорошо, — де Варрен смахнул тонкую нить крови, что потянулась по виску. — Все хорошо. Так надо.

Пульсация ускорилась.

Усилилась.

И Винченцо услышал тонкий нервный звук, который буквально сводил с ума. Этот звук пробивался сквозь привычный уже грохот барабанов. И те, сколь ни силились, не могли защитить от него. Звук был тонким.

Злым.

Он разрывал изнутри.

И не желая слышать его, Винченцо зажал уши руками. Рядом охнула, падая на колено, Миара. И не только она. В руку же барона легла держава.

Звук сделался громче.

Резче.

Невыносимей. И тело перестало слушаться. Это тело согнулось, желая одного — лечь на камни. А потом все прекратилось.

Наступившая тишина показалась еще более тяжелой, чем этот звук-крик.

— Приветствуйте, — ломкий мальчишеский голос пробился сквозь полог беззвучия. Вызвав новый приступ боли. — Приветствуйте нового владыку де Варренов.

Владыку.

А ничего так парень в роль вошел.

И главное, ощущение, что всю жизнь к ней и готовился. Будто выше стал. Шире. Нет, отмытый и причесанный, облаченный в шитые золотом одежды, Джер куда больше походил на барона, чем прежде. Но вот чтобы сразу и во владыки…

Замахнулся.

Главное, что слушают.

Миха сунул палец в ухо и почесал. Мерзковатый звук. Будто комар внутрь залетел и зудит, гудит, мешает сосредоточиться. А народу в зале явственно поплохело, верно, от избытка баронского величия. Даже баронесса стоит, белее собственного платья, рученькой нос зажимает, а из него красными бусинами кровь падает. Такхвар к стеночке прижался и по ней сполз.

И этот, что главный над стражей.

Сама стража.

Маги.

Винченцо выгнул спину, упираясь руками в пол, то ли подняться собирался, то ли еще что. Сестрица его — красивая она, однако — вовсе без чувств лежит. И отчего все?

Миха головой крутил, пытаясь понять.

Нет, он чувствовал эхо силы, которая проходила сквозь тело. В груди даже покалывало, но не сказать, чтобы болезненно. Неприятно, не более того.

Голова слегка кружилась.

Но желания пасть ниц не возникало. Хорошо. Миха еще раз огляделся. Ну да, корона имелась. С камушками. И камушки, как было обещано, пылали алым светом. И не только на короне. В руках Джер держал круглую штуковину, тоже камушками украшенную.

И там они тоже горели.

А он стоял.

Держал.

И глядел растерянно. Миха и решился. Он отлип от стены, обошел стражника, который сидел, стискивая голову руками. И второго тоже. Третьего.

Отодвинул в сторону госпожу баронессу, что попыталась влезть, правда сделал это бережно и со всем почтением.

— Ты чего творишь? — спросил Миха шепотом.

— Я… я не знаю! — также шепотом ответил барон, разом теряя собственную владыковатость. — Я… взял, а оно вот само!

И потряс своим яблоком с камушками.

— А они вот…

Вот.

Точно, вот. Из уха баронессы выползла алая ниточка крови. Этак благородную даму и удар хватит. И не только её.

— Так, убирай эту хреновину в шкатулку, — Миха поднял её, выпавшую. — И приказывай клятву приносить.

— К-какую?

— Верности. Да побыстрее надо будет, пока не очухались.

— Я… — Джер глядел с ужасом на собственную руку. — Я разжать не могу. Оно не дает!

— Даст, — Миха ткнул пальцем в яблоко и прислушался. Ничего, вроде. Током не бьет, скорой смерти за неуважение не обещает. Перехватив руку мальчишки, он осторожно принялся разжимать закостеневшие пальцы.

— Что вы… — баронесса оказалась куда более живой, чем выглядела.

— Не мешай, — буркнул Миха. Пальцы разжимались. Рука перевернулась, и круглое яблоко выпало, аккурат в подставленную шкатулку.

Отлично.

А на ладони мальчишки остался алый отпечаток, будто след ожога.

— Больно?

Джер покачал головой.

— Ничего не чувствую.

— С короной управишься?

— Это венец.

— Один хрен. Снять надо, пока мозги не продавил.

Джер поднял руки и опустил. Поглядел жалобно:

— А… может, ты? А то он такой тяжелый. Невыносимо просто.

— А что ты хотел? Бремя власти, оно такое.

Венец тяжелым не показался, напротив, какой-то совсем уж невесомый, будто и не из железа сделанный. А может, и вправду не из железа? Камушки горят. И желание возникает примерить. На нем, на Михе, небось, не хуже смотрелся бы.

Желание становится острым.

И что-то будто нашептывает, что это правильно. Какой из пацаненка барон? В нем дури явно больше, чем мозгов. Миха же — дело другое.

Он справится.

И власть удержит. И вообще сделает так, чтобы всем жилось хорошо. Джера не обидит. Баронессу. Просто… просто так будет правильно.

— Иди-ка ты нахрен, — проворчал Миха. — Ключик золотой. Ищи себе другого буратину.

И на душе стало легко.

А руки вот дрогнули. И венец, словно обидившись, выскользнул. Миха попытался поймать его, но красные камни полоснули по пальцам, и пальцы обожгло.

— Твою ж…

— Вам явно не хватает воспитания, — покачала баронесса, глядя как-то слишком уж внимательно. И платочек протянула. Беленький. Кружевом отороченный. — Надеюсь, вы не будете против исправить сие недоразумение?

У самой кровь текла.

Из носа.

Из уха.

И из левого глаза, ползла по щеке, оставляя темный след. А она туда же, про воспитание.

Страшная женщина.

— Не буду. Спасибо, — Миха платочек принял, чтобы не обижать. Но не удержавшись, поднес пальцы ко рту и лизнул. Надо же, царапины, глазом едва различимы, а кровят зверски.

И не останавливается.

Точно, странно.

Все тут странно.

Он облизал пальцы под укоризненным взглядом баронессы, но хотя бы кровь течь перестала. А платочек вернул.

— Вам нужнее. У вас тут вот, — он коснулся виска. — И вообще. Голова не болит?

— Болит. Немного. Терпимо.

Говорила она ровно. И лицо вроде не перекроило. Если повезет, обойдется без инсульта. Джер тоже выглядел вполне себе вменяемым. Только башкой потряс.

— Ну его, — сказал он тихо. А Миха, оглядевшись, — люди в зале постепенно приходили в себя, — напомнил:

— Клятву возьми.

— Мудрый совет, сын, — поддержала баронесса. И первой опустилась на колени.

Вот же…

Средневековье дремучее.

Клятва.

Слова. И снова слова. Очередная сгорбленная спина. Джер внимает. И главное, с полной серьезностью, то ли венец-таки мозги придавил, то ли все же воспитание сказалось, но слушает.

Руки в руках.

Клинок.

Капля крови на острие. И капля эта мажет и без того уже не слишком чистые пальцы барона. А он спешит оставить след на лбу клянущегося. Точно средневековье. Никакой гигиены.

Миха, признаться, заскучал немного.

Наверное, ему стоило бы отступить, куда-нибудь к стеночке, а то и вовсе выйти тихонько, не мешая людям приносить присягу, но он вот стоял.

Слушал.

Смотрел.

Пытался запомнить, но быстро бросил, ограничившись парой-тройкой характерных морд. Вот Арвис. Хмур и тоже сосредоточен. Подходит сразу после баронессы. И это говорит, что в местной иерархии Арвис занимает весьма высокое положение.

За ним следует стража.

И еще стража. Снова стража. Потом толстый мужичок с лысиной и ключами на поясе. Он дрожит и как-то слишком уж часто кланяется. За ним — женщина.

Снова мужчина.

И женщина.

Замковые слуги. Их слишком много. И мальчишка устал. Теперь Миха явно видит и эту усталость, и желание убраться куда подальше. Но клятва.

Слова.

Сила, которая становится свидетелем этих слов. Кровь. Крови слишком уж много. А еще кажется, что этот, людской поток, никогда не иссякнет. Однако нет. Вот робко, боясь оторвать взгляд от пола, подходит бледная девица. Её голос почти не слышен, а вид крови ввергает девицу в состояние, близкое к обмороку.

И все.

Почти.

— А маги, — Миха говорит негромко, но тишина в зале стоит гулкая и торжественная, а потому сказанные слова слышны всем. — Они не будут клясться?

— Нет, — Винченцо подходит. Он бледен и кажется на диво изможденным, не отпускает ощущение, что он вообще с трудом держится на ногах. А еще и сестрицу свою, пребывающую в полубессознательном состоянии, придерживает. — Мы не вассалы доброго барона. А потому и клятву подобную не приносим.

Плохо.

То есть слово он дал, еще там, в деревне, но каким-то оно ненадежным выглядело, что ли. Да и сестрица его присоединиться к обещаниям не спешила.

— С магами принято заключать договор, — пришла на помощь баронесса. Вот с чего она вдруг так подобрела-то? Главное, смотрит на Миху почти ласково. Впору начинать бояться. — И условия его всякий раз иные. Думаю, мы обсудим их позже. Как и то, что делать с… остальными.

А вот тут в голосе звякнула сталь.

— И твоей невестой.

— Девочку не обижать, — предупредил Миха. И как-то оно довольно угрожающе вышло. Баронесса хмыкнула и сказала:

— Де Варрены держат слово. И клянусь, что не умышляю зла против этого ребенка.

Какие все вокруг неумышляющие собрались.

Впору порадоваться.

А не выходит.

— А теперь, — баронесса хлопнула в ладоши. — Пора праздновать! Да будет пир! И Эльнус, пусть рабов тоже накормят досыта, выдели им бочку эля, пусть славят доброту господина.

Добрый господин посмотрел на Миху с тоской.

Кажется, мысль о грядущем пире его ничуть не вдохновляла. Вот и правильно. Пить надо меньше. Пить вообще не надо.

Детям особенно.

Миха принял чашу, поднесенную баронессой. Пригубил.

Яд?

Какой-то напиток, кисловатый, пахнущий перебродившими яблоками и самую малость — медом. Острый. Он оставляет на языке горечь и от первого глотка жажда лишь усиливается.

— Поверьте, здесь нет отравы, — баронесса смотрит в глаза.

— А где есть? — уточняет Миха.

Почему-то слова его принимают за шутку. И баронесса смеется, а с нею и Миара, которая пусть и бледна, но всяко выглядит лучше, чем прежде.

Зал преобразился.

В огромном камине наливались рубиновым цветом угли. Над ними протянулись тонкие вертела с птицей и кусками мяса. Запах его, пока легкий, приправленный ароматами трав, уже поплыл по залу, привлекая собак. Те суетились, спешили подобраться поближе к огню, но отступали. И мальчишки, которым поручено было вертела вращать, грозили псам палками.

Безумие.

Столы.

И баронский покрыт алой скатертью. Серебряные кувшины ловят отблески огня. Ровно горят факелы. И свечи. От этого и жарко, и душно.

Миха допивает чашу.

До дна.

И закусывает куском лепешки, который поднесла баронесса.

— Мы не враги, — сказала она тихо и покосилась на бледную магичку. — Теперь, когда венец признал за вами право…

Она осеклась, явно сообразив, что и без того сказала слишком много.

— Говорите уже, — Миха тоже посмотрел на магичку.

Она казалась совсем уж юной.

И растерянной.

И еще появилось вдруг желание её защитить. Правда, не понятно было, от кого защищать, но какая разница? Ото всех. В здешнем поганом мире женщинам тяжко.

Это на Миху выпивка так влияет?

Он потряс головой, избавляясь от несвойственной ему прежде жалости к магичке вот и баронессе, и барону. И вообще всему гребаному замку.

— Венец выбрал наследника, — баронесса теперь глядела прямо и с вызовом. — Однако если вы причините вред моему сыну, вас это не спасет.

— Не причиню.

Джер отмахнулся от кубка и сказал что-то, а что — не расслышать. Шумно сделалось вдруг. Заверещали, завопили разноголосые дудки, пытаясь вывести какую-то развеселую мелодию. В вой их вплелось дребезжание струн и хриплый рев рожков. Тут же застучали барабаны.

Собаки отозвались лаем.

Барон поднял кубок, который ему подали, приветствуя подданных. А баронесса протянула кусок хлеба.

— Ешьте, — сказала она. — Это древний обычай.

Местный хлеб был низким и кисловатым, с твердой, что панцирь, коркой, но Миха с благодарностью впился в горбушку зубами.

— Моя матушка, да примут боги душу её, говорила, что хлеб есть залог клятвы намерений.

Для Дикаря это было слишком сложно.

А вот хлеб он оценил.

И мясо.

Но хлеб больше. Там, дома, хлеба не было. Женщины пекли тонкие ломкие лепешки, которые вовсе не имели вкуса, а этот вот — другое дело.

— И да поразит меня гнев их, — баронесса встала. — Если я словом ли, делом ли причиню вам вред.

Сила вяло шелохнулась.

А Миха склонил голову и сказал:

— Врагом я не стану. А другом… как получится.

Глава 55

Винченцо пил воду.

Ему подносили и хмельной мед, и легкое вино, но сама мысль об алкоголе вызывала приступы тошноты. А вода ничего. Пилась.

Есть тоже не хотелось.

И не только ему.

Миара сидела, бледна, беспокойна и катала в пальцах хлебный мякиш. Изредка она касалась губами кубка, но не делала ни глотка.

— Может, стоит уйти? — тихо осведомился Винченцо.

Хотя вряд ли в окрестном шуме кто-то услышал бы. Люди веселились. Гремела безумная местная музыка. Подвывали ей собаки. Кто-то норовил что-то рассказать, силясь перекричать гам. И баронесса, сидя на почетном месте, по правую руку сына, снисходительно взирала на царящее безумие.

— Потом, — горящий взгляд Миары вновь задержался на Дикаре.

— Не трогай его, — попросил Винченцо, понимая, что вряд ли будет услышан.

Он ведь…

Кто?

Брат? Единственный из всей семьи, от кого может быть польза?

Но слабый. Никчемный. Или тот, кому никогда не хватало сил бороться? Кто, в ином случае, давно бы уже погиб.

— Ты видел?

— Что? — захотелось вдруг взять и стиснуть хрупкую шею, заглянуть в темные озера глаз, найти в них призрак страха.

Или уважения.

Заставить её подчиниться.

— Его приняли. Те вещи. Древних. Взяли и приняли. Никто… ни ты, ни я, ни баронесса… никто не смог бы прикоснуться даже.

— Баронесса прикасалась, — уточнил Винченцо. — Думаю.

— Это другое. А он… если он вдруг решит надеть венец, многие не будут против.

— Что ты задумала?

— Ничего, — соврала Миара и кинула-таки хлебный шарик в рот. Проглотила и скривилась. — От здешней кухни у меня изжога. Нельзя же есть столько жирного!

Врет.

И не про кухню. Над столами витали ароматы жареного мяса, мешавшиеся с дымом, чадом и вонью влажной собачьей шерсти. От этого мутило.

— И баронесса знает больше, чем говорит, — Миара отковырнула кусок липкого темного хлеба. Местный пах опилками, да и вкус имел соответствующий. — Решила свою игру затеять. Люди… вечно им мало.

— Думаешь, попробует нас подвинуть?

— Прямо — нет. Слишком боится. Да и нужны мы, это она понимает. Но найти кого-то, кого можно противопоставить нам, будет разумно. А она разумная женщина.

— Значит, замуж ты больше не собираешься? — заметил Винченцо как бы в шутку.

— Не знаю. Надо с женихом определиться, — отшутилась Миара.

Она вцепилась в эту, темную, разодранную корку, зубами, едва не урча от жадности. Но и на такое неподобающее поведение никто не обратил внимания.

Винченцо покачал головой.

И сделал глоток.

Вода показалась ледяной, перехватила горло, и Винченцо закашлялся.

— А знаешь, — Миара посмотрела на него презадумчиво. — Пожалуй, ты прав. Мне стоит отдохнуть. И тебе не помешает. Завтра… завтра будет.

Она поднялась и оперлась на руку Винченцо. Поклонилась баронессе, которая ответила едва заметным кивком. И в этом вновь почудился призрак заговора.

— Какой-то ты нервный стал, дорогой брат, — Миара заглянула в глаза. — Я дам тебе хорошее успокоительное.

— Спасибо.

— Береги себя, — у двери на женскую половину Миара поднялась на цыпочки и коснулась губами лба. И поверь. Все будет хорошо.

— Конечно.

— А врать ты так и не научился.

Она коснулась пальцами его губ.

— Не делай глупостей…

Миара покачала головой и отступила.

— Иди.

И Винченцо подчинился.

Мелькнула мысль вернуться в залу, где гудела музыка и веселились люди, но он понял, что музыка эта, и люди, и все-то там несказанно раздражает. Да и лишним он будет там.

Не только там.

В городе.

У мешеков, до которых Винченцо так и не добрался, здесь, в этом богами забытом замке, везде-то он лишний. И найдется ли во всем мире место, которое он, наконец, сможет назвать домом?

Странные мысли.

Тяжелые.

Он сам не понял, как оказался в подвалах.

Темнота.

И ощущение пустоты в груди. Пламя факела дрожит, оползает, грозя того и гляди угаснуть. И тогда темнота подберется близко. Она присматривается к Винченцо. Она готова попробовать его на вкус, заглянуть внутрь. Что там обнаружится?

Шепот в голове.

Или в ушах.

И острое, почти непреодолимое желание сломать преграду. Наверное, хорошо, что дар его оказался заперт, иначе Винченцо не удержался бы. Он и теперь не удержался, саданул по серебряному металлу кулаком. Дурак. Но боль хотя бы отрезвила.

— Нет, — сказали ему. И Винченцо обернулся.

Девочка в грязном бархатном платье сидела на ступеньках. Волосы её короткие и жесткие торчали иглами. В них запуталась паутина и какой-то мусор. Из-под драного — и явно не случайно — подола торчали тонкие ноги.

Босые.

— Здравствуй, — сказал Винченцо.

Девочка склонила голову.

— Здравствуй, — повторила она, как показалось, с насмешкой. И встала. — Большой. Больной. Здесь.

И снова постучала, правда, на сей раз по его лбу. А он и не заметил, как эта девочка оказалась рядом. От нее пахло пылью и розовым маслом.

— Ты заблудилась? — осторожно поинтересовался Винченцо, пытаясь задавить нехорошие предчувствия. — Пойдем, я отведу тебя наверх.

— Дурак, что ли?

Она чуть склонила голову набок. А глаза черные-черные, и жуткие до того, что хочется отпрянуть с криком, но Винченцо не сумел отвести взгляд.

Палец был горячим.

Очень горячим.

Настолько, что показалось, будто он слышит, как шипит кожа. И запах паленой плоти ощущает.

— Ты собираешься меня убить? — уточнил Винченцо. Странно, но страх прошел. Напротив, он чувствовал огромное облегчение.

— Дурак, — сказала девочка.

— Ты другие слова знаешь?

— Знаю.

Жар проникал внутрь. Наверное, это было совершенно неразумно, стоять и позволять этой пигалице делать то, что она делала.

— Запутаться, — сказала она со вздохом и как-то совсем уж по-взрослому. — Плохо?

— Плохо, — неожиданно для себя согласился Винченцо. И ведь не соврал. — Поможешь?

— Надо?

— Тебе решать. Я… не понимаю, что со мной происходит. Наверное, и вправду запутался. И здесь тошно. Почему у меня сил нет, а у тебя есть?

— Есть.

— Я чувствую. Ты мне голову прожжешь.

— Нет.

Но руку она не убрала. Винченцо явственно ощущал тонкий палец там, внутри. А еще понимал, что стоит, согнувшись, что иначе она бы не достала. Но он не помнил, как сгибался. И стоять неудобно. Вообще все тело закостенело.

Однако, как ни странно, становилось легче.

Внутри.

Исчезло это ощущение безысходности. И тоски. И желания сдохнуть. Загрохотали и заткнулись барабаны, а из носу что-то потекло. Кажется, кровь.

— Спасибо, — выдавил Винченцо. — Что бы это ни было, спасибо.

— Пожалста, — ответила девочка, сосредоточенно вглядываясь в его лицо.

А ведь она некрасивая.

Слишком темная кожа, которая здесь, внизу, кажется почти черной. Плоское лицо. Узкие глаза. Резкие черты и с возрастом вряд ли они станут мягче. След татуировки, которого хочется коснуться, прочесть странные незнакомые символы.

Но он просто стоит.

Смотрит.

— Ты маг.

— Да.

— Маг убить мама.

— Вряд ли это был я. Да и мстить ты не собираешься. Так?

— Не ты. Найду. Поможешь. Ты мне, я ты.

— Помогу, — согласился Винченцо. — Только вряд ли выйдет толк.

— Почему?

— Твоя мама ведь не отсюда? Так? Я еще не встречал полукровок, даже на приграничных землях. Значит, она жила там, в империи. Верно?

Девочка кивнула.

А она хорошо понимает речь. Куда лучше, чем ему представлялось.

— И была не из простых людей, если кто-то рискнул связаться с магами, чтобы убить её. Это… непросто.

— Да.

— И дорого. Если бы ты знала, до чего непросто кого-то убить. Так что… это был яд?

— Нет.

— Проклятье?

— Да.

— Проклятийников немного, но они свято хранят свои тайны. И тайны клиентов. Я не хочу обещать невозможное.

— Помочь?

— Постараюсь.

— Хорошо, — нажим усилился. — Закрыть глаза. Быть больно.

И не соврала ведь.

Было очень и очень больно.

Винченцо очнулся на полу. Тело сотрясала мелкая дрожь, с которой он не мог справится, хотя и пытался. Стоило пошевелиться, и боль вернулась, правда, не такая оглушающая.

И барабаны смолкли.

И… внутри в голове пустота странная. Непривычная.

Винченцо закрыл глаза, потому как даже неровный свет факелов выжигал глаза. Он поднял было руку, пытаясь заслониться от него, но рука слушалась плохо.

— Голова, — раздался голос. Девочка сидела рядом, устроившись прямо на камнях. — Голова тяжело. Править.

Винченцо промычал что-то невнятное.

Боль утихала. Вспышками.

И с нею, если подумать, можно свыкнуться.

— Что… ты… сделала?

— Тут, — палец ткнулся в голову. — Чужое. Одно. Два. Три. Четыре. Старое. Держало. Убить.

Она все-таки не настолько хорошо говорила.

— На кровь.

— Кровная клятва, — Винченцо продолжал лежать, раздумывая, сумеет ли вовсе подняться или останется таким вот, беспомощным и слабым. — Отцу. Миара поставила новую печать. Поверху. Закрыла.

— Ага. Новое. Сверху. Плохо. Убрать.

— Ты убрала?

— Да.

То-то ему настолько погано, странно, что Винченцо вовсе выжил.

— И другое. Запутало. Теперь голова поправить, — ободрила его девочка и протянула руку. — Будешь здоров. Сильный. Помогать.

— Я помню, — он коснулся темных исцарапанных пальцев. — Что ты здесь вообще делаешь?

— Сила. Слышишь?

— Я ничего не слышу, голова разламывается, — он сумел сесть. И пальцы перестали трястись, что было, несомненно, хорошо… очень хорошо.

Отлично даже.

Твою ж…

— Та. Другая. Твоя кровь. Путать.

— Ты про Миару? Да, с ней сложно, но она мне сестра. У тебя есть сестры?

— Нет.

— А братья?

— Нет.

— Не знаю, посочувствовать тебе или позавидовать.

Девочка фыркнула. Кажется, она не нуждалась ни в том, ни в другом. Но если ей верить, Миара-таки не удержалась, покопалась в его голове. А верить ли? Сестре или этой вот, темнокожей и черноглазой? Что Винченцо о ней знает?

Ничего.

И помощь её как бы не оказалась чем-то иным.

И…

Он потер виски.

— Я здесь. Хорошо. Теперь понимать. Понимать, почему тут. Боги вести. И привести. Сюда.

Девочка встала и подошла к двери, той самой, которую открывала баронесса. А вторую она видит?

— Ты видишь вторую дверь?

— Да, — она не обернулась. — Не трогай. Зовет, но не трогай.

— Почему?

— Там смерть.

— А за другой?

— Ключ, — она легонько толкнула дверь, и та отворилась. Без скрипа. И потянуло знакомой смесью затхлого воздуха, гнили и опасности.

— Стой, — Винченцо вскочил. — Там опасно. Да и смысла нет. Я спускался.

— Идем, — она подняла факел, слишком большой и тяжелый для ребенка.

— Послушай, я понимаю, что тебе любопытно, — боль почти унялась. — Но это действительно опасно. Мне потом было плохо. А я взрослый сильный человек.

— Дурак только.

— Может, и так. Но если что-то с тобой случится, то твой дикарь не обрадуется. И жених. Да и на самом деле нет там ничего, кроме песка и камня. Старый барон все засыпал. А расчищать не начали. На это нужно время.

Он повторял чужие слова и сам в них не верил.

— Идем, — девочка сказала это жестче. — Надо.

Что ему осталось?

Мелькнула мысль, что Винченцо всю жизнь подчиняется чужим приказам и, наверное, привык, если и вправду пошел.

К двери.

За дверь.

Все та же лестница. Черная. С кривыми ступенями. Та же темнота. Пустота. И ощущение бездны под ногами. Спуск недолгий. Всего-то дюжина ступеней и вот он, песок. Камни.

— Теперь видишь?

Девочка молча сунула ему факел. От огня пахло маслами, и жар, коснувшийся лица, успокоил. Она же протянула руки. Длинные тонкие, те торчали из грязных рукавов палками. Пальцы зашевелились, а с губ невесты барона сорвалось слово.

Тяжелое.

Сказанное на совсем ином языке, которого Винченцо не понимал. Но Слово упало.

И проросло в песок.

Оно разворачивалось нитями чуждой силы, которые Винченцо не видел — чувствовал. Пески затрещали. Захрустели, разрывая слежавшийся панцирь. А слово пробивалось ниже.

И ниже.

К яркому огоньку, который горел там, на самом дне. Слово коснулось его. И огонек вспыхнул. Полыхнул. Потянулся навстречу.

— Осторожней, — Винченцо подхватил девочку, которая вдруг покачнулась. — Не спеши.

Теперь он видел и силу, которая уходила вниз, чтобы сплестись с другой силой.

Огонь зашипел, взметнулся, едва не опалив лицо.

— Чтоб тебя, — Винченцо покрутил головой и с облегчением обнаружил скобу на стене, куда и сунул факел. А девочку обнял обеими руками. — Дыши ровнее. И постарайся ограничить силу.

Может, у нее и другая, отличная, ибо собственную Винченцо все еще не ощущал, но принципы работы одни и те же.

— Не нужно много, попробуй… будто нитку сплести. Очень прочную, но тонкую. Вот так.

Огонек поднимался.

Из глубин.

Он был ярким и манящим, а еще хрупким, как и нить силы, что держала его.

— Не спеши. Дыши глубоко. Вот так. Вдох и выдох. Выдох и вдох. И аккуратно, понемногу… умница.

Слышала ли она его? Или Винченцо просто говорил. Он уже не обнимал — держал девочку, не позволяя ей упасть. И в какой-то момент она все-таки стала оседать, а он успел подхватить легкое тельце, хотя и сам с трудом держался на ногах.

Огонек поднялся.

Наполовину.

А потом вдруг вспыхнул ярко-ярко, испепеляя остатки нитей, что опутывали его. Девочка застонала, а из носа её, из ушей хлынула кровь. Но она вместо того, чтобы испугаться, мазнула по носу ладонью. А потом упала на четвереньки и, покачиваясь, путаясь в складках платья, поползла. Добравшись до песка, который тихо зашелестел и стал оседать под её весом, она спокойно сунула руку внутрь.

И замерла.

— Стой, — Винченцо пополз следом.

Глупо.

Показалось вдруг, что все это ненадежно — пески, камень, стены. Что вот сейчас они просядут, поползут, потянут таких неосторожных людей вниз.

— Это опасно! — он дотянулся до края юбки и намотал на кулак плотную ткань. Хотя бы шанс будет вытащить.

— Не выходить, — теперь голос девочки звенел от отчаяния. — Не слышать!

— Ты просто устала. Он поднялся. Очень поднялся. Что бы это, мать твою, ни было… извини. Про мать. Не то имел в виду. Случайно вырвалось. Но он и вправду уже близко. Просто тебе надо отдохнуть. Отдохнешь и вернешься. Вместе вернемся и я помогу, если смогу. Обещаю.

Пески зашелестели и пришли в движение, медленно, очень медленно, но с каждым мгновеньем ускоряясь. Они ползли по кругу, то ли поднимаясь, то ли, наоборот, уходя вниз в самом центре, образуя огромную воронку. И Винченцо рывком подтянул к себе девочку.

Обнял. Сжал обеими руками, чтобы не вырвалась. А она и не пыталась. Она сама прижалась всем хрупким телом и застыла, дрожа то ли от страха, то ли от нетерпения. А воронка ускорялась, и теперь сквозь нее прорывалось призрачное пламя. Оно плясала, наполняя пески тусклым светом. И смотреть на них было больно, но Винченцо все равно смотрел.

В какой-то момент движение замедлилось, а пламя почти погасло.

Девочка протянула руку.

— Что ты…

Голос прозвучал в вязкой тишине. Тихий такой. Полный страха. А на ладонь опустилась звезда. Или поднялась? Из глубин если, то поднялась, но на ладонь она опустилась, озарив мертвенным алым светом.

— Это…

Девочка прижала звезду к груди и сделала вдох. Кожа её вспыхнула алым светом. И волосы. И сама она засияла, словно стала этой вот звездой, сделавшись вдруг до невозможности прекрасной.

А когда выдохнула, то в руках её было пусто.

— Все, — сказала она с мрачным удовлетворением.

— Стой… как все? Не может быть, чтобы все! Куда она… что ты с ней сделала… что вообще тут было?! — Винченцо понял, что кричит. И даже стыдно стало. Ненадолго. На детей ведь кричать нельзя. А он вот сорвался.

Опять.

— Небо, — девочка указала на потолок. — Падать. Бах. Ключ.

— К чему ключ?

— К месту, где есть сердце бога, — серьезно ответили ему. И Винченцо поверил.

Глава 56

Когда барон встал, поднялся и Миха. С облегчением. Как-то оказалось, что пиров он не любит, то ли не привык, то ли в принципе.

Шумно.

Не слишком чисто.

И бестолково.

Встала и баронесса, глянула и с насмешкой произнесла:

— Не предложите даме руку?

Миха молча оттопырил локоть.

— Все же над вашими манерами стоит поработать, — произнесла она уже в коридоре. За баронессой следовала пара дам в ярких платьях и выводок служанок. Правда, держались все на разумном отдалении. — Особенно теперь, когда венец признал вас наследником.

— Вы не расстроены?

— Отнюдь, — она позволила себе улыбнуться.

А ведь не такая и старая.

Сколько ей? Спросить? Или обидится? Опыт подсказывал, что женщины почему-то очень обижались на подобные вопросы. Хотя, казалось бы, чего?

— Слухи разойдутся. И те, кто полагал, что венец не удержится на голове моего сына, вынуждены будут изменить планы.

— Ага… — пробормотал Миха.

— Мама?

— Да, дорогой? — баронесса умела говорить ласково. Так ласково, что мурашки по спине бежали. У Михи. — Дело в том, что недавно я получила послание от моего дорогого брата. Он выражал сочувствие. И предлагал помощь.

— И? Что с того? — не понял Джер.

— Слишком быстро, — заметила баронесса. — Мой дорогой супруг только-только отошел к богам. Новость не дожна была бы достигнуть ушей брата.

— Но достигла, — Миха решил поддержать беседу.

— Именно.

— И помощь предлагают настойчиво?

— Весьма.

— Кто-то в замке?

— Полагаю, что у него есть соглядатаи. И стало быть, весьма скоро он явится с визитом.

Что госпожу баронессу нисколько не радовало.

— А я при чем? — уточнил Миха.

А то вдруг от него ждут великих свершений, а он не в курсе.

— Если бы с моим сыном что-то случилось, наследником стал бы его брат. Братья. Если бы они были живы.

— А они?

— Пока живы. Я думала над этим.

— Мама!

— Дорогой, жизнь весьма сложна. И мне тоже неприятны подобные мысли, — баронесса переступила через порог. — Думаю, стоит продолжить беседу в месте более для того пригодном.

В покоях баронессы пахло розами, и запах был густым, тяжелым. Сами покои не отличались особой роскошью, разве что гобелены бросались в глаза. И камин, в котором горело пламя.

— Я мерзну. Магичка говорит, что это из-за той дряни, которой меня травили, — баронесса опустилась на низкий стул. — Присаживайтесь, будьте добры.

Миха осторожно опустился на самый край стула.

— Мой брат желает помочь мне с воспитанием детей.

— И этого воспитания они не переживут?

— Вероятно. Дети часто болеют. И умирают, — баронесса поежилась. — И в ином случае я не стала бы… вмешиваться.

— Мама? — а вот теперь барон явно удивился. И неприятно.

— Если бы была уверена, что он остановится на них. У моего брата есть дочери. Старшей восемнадцать. И он намекнул, что стоит упрочить связи.

— Близкое родство, — заметил Миха. Так, на всякий случай.

— Когда и кого это останавливало. Жрецы дозволят, если заплатить.

Надо же, ничего нового.

Дозволят.

И свадьбу сыграют. А там девица забеременеет, разродится и, глядишь, в самом бароне нужда отпадет. Кажется, баронесса не испытывала иллюзий в отношении своих родственников.

— А венец? — Миха постучал по голове. — Он как?

— Он признал бы дитя.

— Какое дитя?!

— То, в котором будет кровь де Варренов. Но теперь… — эта улыбка донельзя походила на оскал. — Теперь он избрал себе иного наследника.

Взгляды остановились на Михе. А он что? Он не вызывался и вообще. У него другие жизненные планы.

— Брату это не понравится.

Михе бы тоже не понравилось. Где-то он даже понимал человека. Строишь тут интригу, из шкуры вон лезешь, плетешь заговоры, планы планируешь, а тут на тебе, какие-то неучтенные претенденты.

— Ваш брат, — он уставился на баронессу. Мысли в голове появлялись не самые хорошие. — Мог нанять кого-то?

— Чтобы убить моего сына? Несомненно. Но не сейчас. Сейчас ему это не выгодно. Если бы Джеррайя погиб, венец признал бы наследником других сыновей моего мужа.

— А если бы погибли и они?

Баронесса ненадолго задумалась и произнесла с некоторым сомнением.

— Меня?

— А если бы погибли и вы?

— Нет, это как-то все же несколько… чересчур, но да, теоретически мой брат и мой отец могли бы претендовать на имущество моего мужа. Но не только они. Баронство большое. Богатое.

И желающих на эти богатства хватит.

Особенно, если загодя о разделе договориться. А то браки, наследники — это еще когда случится. Тут же вон, убрал всех лишних и претендуй при должной поддержке. Возможно?

Вполне.

— Те люди, — Джеррайя тоже сел. — Думаешь, их послала не она? Не жена моего отца? Почему?

И баронесса склонила голову, показывая, что ей тоже было бы интересно услышать. А что говорить? Миха и сам не знал, откуда появилось это вот ощущение, что все далеко не так просто, как представлялось.

— Слишком… хорошие, — выдавил он. — И готовились. Убрали мага. Мага убрать непросто.

Правда, маг был уверен в собственном превосходстве, что чревато. Но и Ульграх что-то там про особо ценный артефакт говорил.

А особой ценные артефакты — штука дорогая.

Спрашивается, откуда у покойницы деньги? И дело даже не в деньгах. Дело в том, что все это можно было провернуть куда проще.

Травили баронессу?

Почему бы не травить и мальчишку. Сперва понемногу, а там, как сляжет он от тяжелой болезни, глядишь, и порядок получения наследства пересмотрели бы. В связи с обстоятельствами. И нет нужды связываться с наемниками.

Вырезать кучу народа.

Магию использовать.

Миха попытался изложить все, проклиная себя за косноязычие. Но баронесса поняла. Задумалась.

— Пожалуй, вынуждена согласиться. Не то, что бы у нее не было возможностей. Возможности как раз были. Она много времени провела с моим супругом в его скитаниях.

И сохранила полезные знакомства.

Точно.

— Однако это было давно. И… и действительно, зачем это все? Отравление. Меня ей травить позволяли. Маг был предан ей и молчал. А раз молчал про меня, смолчал бы и про него. И без мага… кто-то же убрал свидетелей, — баронесса нахмурилась еще больше. — Благодарю вас. Мне нужно подумать.

Миха поднялся.

Наверное, стоило бы сказать что-нибудь такое, превежливое, но он понятия не имел, что говорят в подобных случаях.

— Мой брат прибудет через десять дней. С дочерью и свитой, — баронесса тоже встала. — У него очень… сложный характер.

— Учту.

— И не доверяйте магам.

Миха все-таки поклонился. Получилось хреновато.

— Сын мой, — мягкий голос баронессы заставил поежится. — Не соблаговолите ли задержаться ненадолго?

А вас, Штирлиц, я попрошу остаться… знать бы еще, кто это. И откуда.

Джеррайя вздохнул, но вслух произнес:

— Буду несказанно счастлив, матушка.

А Миху ждали.

В темном коридоре. И тень, качнувшись навстречу, заставила отступить.

— Брат был прав, — тень обратилась в Миару. — Ты совершенно дикий. Боишься меня?

— Разумно опасаюсь, — проворчал Миха, оглядываясь.

Коридор был пуст.

Нет, оно понятно, что половина женская, но все одно, куда стража смотрит? Или думают, что потенциальные убийцы усовестятся и на женскую половину не пойдут? Ввиду врожденно высокой морали?

Миха нахмурился.

— Хорошо сказано, — Миара не делала попыток приблизится. И хорошо. Что-то было в ней донельзя раздражающее. Заставляющее волосы на затылке дыбом вставать. И губа сама собой задралась, а из глотки вырвалось рычание.

Но она не испугалась.

— Дикий, — её голос стал мягким.

Ласковым.

Успокаивающим.

— Не хочешь посмотреть, как я живу?

— Нет, — Миха оглянулся на дверь в покои баронессы, раздумывая, не будет ли это выглядеть смешным. Сбегать от хрупкой девицы, которая ничего-то плохого не делает.

Стоит вот.

Улыбается. А что у него от этой улыбки холодеет спина, так это ж его проблемы.

— И все же… мне так одиноко… и Винченцо куда-то подевался. Я его искала, искала, — теперь голос дрогнул. Нельзя верить.

Ни голосу.

Ни ей вот.

Ни серебряной слезе, что дрожит на ресницах. Ни ресницам этим вот.

— Я постоянно думаю, что больше не нужна. И даже опасна. Я помогла баронессе, но, думаешь, стоит рассчитывать на благодарность?

Она все-таки коснулась руки.

Тонкие пальцы. Хрупкие такие. Миха легко может сломать их. Или вот эту белоснежную шею, которую обвивает нитка с алыми бусинами. И вправду, чего он боится?

— Теперь она думает, что я больше не нужна. И даже опасна. А значит, от меня следует избавиться, — пальцы на руке Михи дрожали.

И появилось желание успокоить.

Их.

Он осторожно накрыл руку магички. Теплые. И слышно, как бьется её сердце. Быстро-быстро. Сердце не обманешь. Она действительно боится.

— Винченцо сильный, но очень доверчивый. Он думает, что здесь мы найдем дом, что они не справятся без нас.

— Справятся?

— Не сразу, но… да. В целом, — Миара взяла его под руку. — Я ведь не прошу о многом. Просто посиди со мной. Ладно? Это ведь не сложно?

Нет.

Наверное.

Миха оглянулся на спасительную дверь, но тряхнул головой. В самом-то деле. Мертвяка восставшего не испугался, а перед девицей какой-то трясется.

— Пока Вин не появится. Если появится.

— Думаешь…

— Нет, он жив, — Миара вытащила толстый шнурок, на котором болталась стеклянная капля. — Видишь? Кровь его ясная, стало быть жив.

— Интересная штука.

— Детская забава. Да и работает на небольших расстояниях. Но он жив. Наверное, сбежал подумать. От меня почему-то все сбегают.

— Я останусь.

— Спасибо, — это прозвучало вполне искренно. И она убрала шнурок. — Ты интересный. Я не видела таких.

— А каких видела?

Коридор был не то, чтобы бесконечным, но покои магичке отвели на приличном расстоянии от тех, в которых обреталась баронесса.

Очевидно, очень разумная женщина.

— Всяких. Големов в основном. Мой брат одно время увлекся их созданием. Я ассистировала.

Её передернуло.

— Ты не хотела?

— Какое значение имеют мои желания? Главное — слава и благополучие рода, — это было сказано с такой горечью, что захотелось обнять её.

Миха сдержался.

— Проходи, — Миара коснулась двери.

— А это вообще… как? Прилично?

Еще выяснится потом, что он, Миха, на девичью честь покусился и теперь жениться обязан. Миара рассмеялась, правда, почему-то смех её звучал натужно.

— Здесь иные представления о приличиях. Я в них и сама не до конца разобралась, но, если опасаешься оскорбить меня и моего брата, то не стоит. Магам позволено куда больше, чем обычным людям. Даже дома.

А вот изнутри комнаты мало чем отличались от тех, в которых жила баронесса.

Те же серые стены и гобелены на них.

Ковер.

Тяжеловесная мебель. Сундуки. Камин. Огонь в камине. Стул, подвинутый почти вплотную. И Миара садится, почти теряясь в этом слишком тяжелом стуле. Несколько минут она просто сидит, уставившись на пламя.

— Здесь холодно, — теперь её голос звучит устало. — Даже летом.

— Камень ведь.

— Камень. И там. И тут. Я всегда мечтала о доме в лесу. Чтобы из дерева. И никаких стен. Чтобы птицы пели.

— И олени приходили?

— Именно. И ручей рядом. Я бы сидела у ручья и плела венки. Плела и не думала, что это за растение и какую отраву из него можно сделать. Присядь. Возьми… чего-нибудь. Чего ты хочешь.

— Ничего не хочу.

— Опасаешься? Разумно?

— Вроде того, — согласился Миха.

— И правильно. Яды разными бывают. Мне ли не знать, — она приподнялась, выглянула из-за спинки, словно проверяя, здесь ли он. — Но клянусь, что не буду пытаться убить тебя.

Сила её походила на ласковое дуновение ветра.

— Там вино есть. Нальешь?

— А сама-то не боишься? — Миха наполнил тяжелый кубок, с виду серебряный и еще украшенный крупными красными камнями. Камни были отполированы гладко, оттого казались застывшими каплями крови.

— Отравить целителя довольно сложно. Мы действие ядов на себе изучаем, — кубок Миара приняла осторожно, обеими руками. И пальцы коснулись пальцев.

Задержались на мгновенье.

— И вино на нас почти не действует. И дурман… к сожалению.

— К сожалению?

— Я не отказалась бы от возможности немного забыться, — теперь в темных глазах читалась тоска. И стоило бы отступить.

Вообще убраться.

Миара пригубила вино.

И протянула кубок.

— Попробуй. Сладкое. Дома мне вина не давали. И дурмана тоже. Конечно, он не действует, но зачем рисковать?

Вино и вправду показалось сладким до невозможности.

Миха облизал губы.

— Пей, — попросила Миара, глядя в глаза. — Выпей. Пожалуйста.

Он и выпил.

А она сняла мизинцем каплю с его губ и отправила в рот. Зажмурилась.

— Никогда не пила настолько сладкого…

У нее черные глаза.

А лицо белое.

Белое-белое. Как снег. Миха ведь помнит снег? Тот, что появлялся еще в ноябре, хрупкой пеленой укрывая город. И все вдруг становилось непривычно нарядным.

Ярким.

А душа летела вскачь, предвкушая чуда. Правда, чуда никогда не случалось, но сейчас другое дело.

— Ты интересный, — Миара поднялась на цыпочки.

И губы осторожно коснулись губ.

От нее пахло вином. И самую малость — кровью. Этот легкий аромат дурманил.

— Но тебя тоже бросили, — она отстранилась и коснулась пальцем своей нижней губы. — Лопнула. Бывает и такое…

А потом вновь потянулась.

И второй поцелуй напрочь лишил Миху силы воли. Он длился и длился. И сердце заворочалось в груди. Обдало жаром. А вкус вина окончательно уступил место горькому вкусу крови.

Крови.

Почему крови?

Чувство опасности взвыло. Но Миха вдруг понял, что опоздал.

Нельзя было верить магам!

Нельзя.

— Не надо, — Миара погладила по щеке. — Я ведь не желаю дурного. Просто позволь завершить начатое. Посмотри на меня. Правда, я красива?

______________________

Глава предпоследняя. В пятницу завершу книгу. Спасибо большое всем, кто поддерживал! За комментарии, лайки или просто подписку.

Глава 57

Император спал.

Сон его был спокоен. И лишь зверь в ногах вскинулся, почуяв присутствие человека, но мгновенье и оскал исчез, а зверь тяжко поднялся, потянулся и зевнул. Он охотно подставил голову под руку той, которая ступала легко и беззвучно.

Она прошла мимо стражи.

И стража погрузилась в сон. Она минула комнату со слугами, принеся с собою грезы. И глядя на них, на людей, которые вновь улыбались, пусть даже улыбки их были мимолетны, тихо вздохнула.

— Госпожа? — тот, кто шел за ней, тот, кто в последние дни находился рядом неотлучно, ощутил легкую тень сожаления.

И сомнений.

— Так надо, — сказала она леопарду. Или человеку?

Оба склонились.

Сквозь полупрозрачные занавеси проникал свет. Он ложился на маску, оживляя черты её. И девочка мазнула ладонью по щеке, подхватив нечаянную слезу. Она протянула было руку, но тотчас убрала за спину.

А Император спал.

И сон его был спокоен, а сам он недвижим, как и наложницы, свернувшиеся в ногах его. Их кожа в темноте казалась вовсе черной, а разметавшиеся волосы переплелись, укрыли и их, и белые простыни. Девушки были мертвы. Девочка чуяла, что жизнь давно покинула их. И теперь, глядя на тела, она набралась решимости.

— Так надо, — повторила девочка дрожащим голосом и все-таки решилась на прикосновение. Маска дрогнула и открыла глаза.

И леопард захныкал.

А люди застонали сквозь сон.

— Нет, — Император вскинул руку и пальцы его сомкнулись на шее девочки. И маска оскалилась. В ней не осталось ничего-то божественного. Напротив, теперь она видом своим внушала ужас.

Девочка захрипела.

А Император поднялся. Легко. Одним движением. Он окинул взглядом людей, что повалились на пол и теперь лежали, не смея шелохнуться. Кто-то дрожал. Кто-то бился в агонии. Жизнь покидала тела их.

Стремительно.

Слишком стремительно.

— Дрянь, — окрашенные золотом глаза смотрели на девочку, что повисла в руке. Она не пыталась вырваться, как и не пробовала защититься. Тонкие руки вцепились в запястье. Но взгляд она не отвела.

С хрипом вытянулся на камнях леопард.

Взвыл и заткнулся кто-то из слуг, там, за дверью. И сила столкнулась с силой. Те, кто спал, ощутили её, как приближение грозы. Неимоверную тяжесть неба, упавшую на острые пики скал. Боль. И одновременно сладость, что ввергала во все более глубокий сон.

И чьи-то нити жизни оборвались.

Она слышала это.

И то, что собственных сил её, даже не собственных, но полученных взаймы от той, с кем её связала воля богов и сила, не хватит надолго. И потому молча боролась. Пыталась.

Звала.

В какой-то момент она поняла, что проигрывает. И силы её уходят. Что золото — жадный металл, не способный насытиться. И стало быть, она умрет. Если ей будет позволено.

Поняла.

И не смирилась. Пальцы продолжали елозить по руке, оставляя на металле царапины, но те исчезали, а золото расползалось по телу тонкими нитями.

— Смирись. Или умрешь, — этот голос не принадлежал человеку, которого она успела полюбить. Которого давно уже не существовало. Этот голос был полон первозданной мощи. Девочка прикрыла глаза. Из носа её хлынула кровь.

Из ушей.

Из горла.

Губы маски растянулись в уродливой улыбке. И она подняла тельце. Вперилась жадным взглядом.

И покачнулась.

Удар, пришедшийся в спину, был не столько болезненным, сколько неожиданным. Маска сперва и не поняла, что произошло. Острая боль.

Ощущение неправильности.

И сила, что вышла из-под контроля.

— Ты, — она повернулась медленно, явно пораженная до самой глубины души.

— Я, — Верховный ударил снова. Золотая рука его отказала, повисла неимоверной тяжестью, и лишь пальцы её шевелились, будто скребли незримую преграду. Вторая же рука, бледная и тонкая сжимала копье.

С хрипом вскинулся с пола еще кто-то.

И его сил хватило лишь на то, чтобы поднять упавший меч и вонзить его, не глядя, не целясь, пытаясь лишь задеть такое совершенное и уже почти золотое тело.

Рука маски разжалась.

А из горла донесся клекот.

— Вы… — он перешел в раскатистое рычание, и те, кто спал, проснулись.

Почти все.

— Бей, — Ицтли попытался ударить снова, но был отброшен ударом золотой руки. Впрочем, он успел полоснуть клинком по ней, и металл заскрежетал, встретившись с металлом.

А другой клинок пробил-таки панцирь грудины и увяз внутри.

И третий вошел глубже, пусть даже человек, его державший, тотчас повалился на пол. Тело его сотрясали судороги.

Изо рта хлынула пена, смешанная с кровью.

Маска вырвала клинки.

Но из разверзстой раны вытекала кровь. Толчками. Она была темной, густой и отсвечивала золотом.

— Вы все…

— Все, — маг выступил из тени, чтобы тоже ударить.

Раскрытой ладонью.

Она коснулась обнаженной груди Императора, и раздался звон. Протяжный и глухой, он пронзил и людей, и камень, расползаясь по дворцу, будоража всех и вся. И рана, начавшая было затягиваться, треснула. От нее побежали крохотные нити, поползли, множась на глазах. А Маска закричала.

И крик её потонул в грохоте. Словно небо, очнувшись от многолетнего сна, дало понять, что живо.

И боги.

И сам мир.

— Уходи, — девочка поднялась на четвереньки, а затем, цепляясь за ноги мага, и вовсе встала. Она стояла, слегка покачиваясь, бледная, хрупкая, слишком живая, чтобы противостоять тому, что нависало над ней.

— Вы все… — маска обвела людей взглядом. — Вы все будете прокляты!

— Прости нас, — Верховный скрестил руки на груди. — Это моя вина.

— Небо вновь падет на землю! — грохочущий голос проникал до самых костей. — И божественное пламя очистит мир.

Маска покачнулась.

И осела грудой плоти. И стало вдруг тихо-тихо.

Застонал и накренился Верховный, взялся здоровой рукой за грудь, и был подхвачен магом.

— Не вздумайте! — сказал тот строго. — Вы нужны живым! Нам только приступа тут не хватало… и без того…

Девочка подошла к леопарду. Мертвый зверь был прекрасен, и она не удержалась, заплакала, тонко и звонко, горесто. А там, снаружи, ударили первые струи дождя.

На рассвете впереди показались серые башни замка. Ирграм привстал на стременах, вглядываясь в муть, сквозь которую они проступали.

Сердце кольнуло недоброе предчувствие. И он оглянулся на спутников своих. Те были мрачны, пропылены и сосредоточены. И только жрец крутил головой по сторонам, словно пытаясь что-то то ли разглядеть, то ли расслышать.

Что?

Дорога нырнула в лес, и замок скрылся. Он был обманчиво близок, но Ирграм давно уже усвоил, что ничему-то в этом мире нельзя верить. Все-то иллюзия.

И близость замка в том числе.

В лесу было влажно и сумрачно. Тревога отступила. Ненадолго. И вспыхнула с новой силой уже после полудня. Ирграм стиснул зубы.

Предчувствие?

Интуиция никогда не была его сильной стороной. Скорее наоборот, порой он проявлял просто-таки поразительную слепоту. А здесь, с каждым шагом лошади, страх нарастал.

И не только у него.

Первым остановился старший из воинов. Он сполз с коня и согнулся, будто в приступе дурноты. Здесь, в полутьме леса, его кожа вдруг показалась неестественно белой. Бисеринами на ней выделялся пот. И Ирграм вдруг понял, что он сам покрылся испариной.

— Что это?

Первой мыслью было, что их отравили. Могло ведь такое произойти? Вполне. Но жрец покачал головой и кое-как сполз с седла.

— Госпожа близко, — просипел он, втягивая воздух. Жрец был бледен и лицо его перекроила судорога. — Госпожа… входит в силу.

Ирграм тоже спешился.

Он стоял, вцепившись в седло, понимая, что сам-то не способен сделать и шагу.

— Как мы… как… до замка…

Слабость накрывала волнами.

И не только его.

В какой-то момент в руке жреца появился нож. Кривой. С черным каменным клинком. Нинус шел, слегка покачиваясь. И Ирграм только мог, что следить за ним взглядом.

Вот он добрался до первого из воинов.

И клинок вошел в плоть.

Так удивительно легко. Запахло кровью. И запах этот дурманил, сводил с ума. Ирграм бы бросился к ней, темной, почти черной, истекающей толчками, но сил не было. Он только и мог, что смотреть.

Вот тело упало на влажные листья.

Заржали тревожно лошади, и рядом с человеком лег жеребец темной масти. Кровь животного имела другой запах, резкий, будоражащий.

Еще шаг.

Почему они не бегут? Почему не сопротивляются? Воин повернулся к жрецу и раздвинул полы кожаной куртки, чтобы удобнее было.

Почему?!

Ирграм не понимал. Только тяжесть накатывала. Волна за волной. И из глаз, кажется, полились слезы. Он не плакал целую вечность, а тут вот… собственное сердце вдруг показалось лишним. Этаким тяжелым окаменевшим комом, который сунули в его грудь, хотя он не просил о такой милости.

Да и милостью ли это было?

Ирграм не знал.

Стоял. Смотрел. Человек. Лошадь. И снова человек. Один за другим. И ни попытки защититься, напротив, он чуял их радость. Неестественную, безумную даже. Разве можно радоваться смерти?

Выходит, что так.

И когда остался последний из воинов, жрец убрал клинок.

— Хватит, — сказал он устало. И осел на грязные мхи. Обнял себя. Зажмурился. Так и сидел. Ирграм же заставил себя отлипнуть от конского бока. Все еще пахло кровью, но больше запах этот не вызывал противоестественного желания приникнуть к ранам. Напротив, оно сменилось отвращением. И к крови. И к себе. Вновь нахлынула дурнота.

И слабость.

Но страх исчез.

— Что это было? — выдавил Ирграм, стараясь не смотреть на тела. К ним уже слетались вездесущие мухи, спеша использовать раны.

— Госпожа нуждалась в помощи, — жрец устало опустился на землю и сдавил голову руками. Он сидел, слегка покачиваясь, молчаливый и в кои-то веки жалкий.

А над телами кружились мухи.

И подумалось, что если все так, то… если вдруг госпоже вновь понадобятся силы, что он будет делать? И кого принесет в жертву?

Вопрос вертелся на языке, однако озвучить его Ирграм не посмел.

Закрыл глаза.

И провалился в сон. А очнулся от пинка.

— Вставай, — единственный уцелевший воин выглядел злым и усталым. — Спешить надо.

Ирграм с трудом поднялся.

Огляделся.

Темно. И темнота эта кажется непроглядной. Запах крови все еще раздражает, но теперь она ощущается старой, тухлой. А тел не видно. И желания узнать, куда они делись, нет.

Зато есть чувство, что и вправду надо спешить.

Былой страх сменился непонятным, почти неподдающимся контролю желанием идти вперед. Куда? Туда, где все еще стоял на камнях замок.

— Госпожа зовет, — сказал жрец, забираясь на лошадь. — Ты ведь тоже слышишь?

Слышит?

Пожалуй, что так.

— И это хорошо, — и страх, и сомнения, и усталость ушли. Правда, было до крайности непросто разглядеть лицо в темноте, но голос звучал до крайности торжественно. — Госпожа почти обрела силу.

Ирграм молча взобрался в седло.

Верховный поднялся на вершину пирамиды.

Не сам.

Его несли. А он даже не мог понять, чьи руки стали опорой. Собственных он не чувствовал. Ничего. Маг шел рядом.

Святотатство?

Тонкие пальцы сжимали запястье. Вот рук не чувствует, а эти пальцы, просто-таки ледяные, цепкие, так чувствует. И силу, от них исходящую. Эта сила заставляет дышать, а сердце сжиматься, гнать такую густую кровь по жилам.

Бесполезно.

Он умрет.

Он должен был умереть давно, но все жил, жил. И что получилось? Ничего хорошего.

Император…

Маска.

Там, в покоях, маг поднял её, завернул в покрывало, будто не было в ней и капли божественной силы. И теперь тоже тащил, прижимая локтем к боку. Зачем?

Путается все.

А небо красивое. Темное. Верховный уже и забыл, каким оно бывает за пару мгновений до рассвета. Увидеть бы. Или тех капель жизни, которые в нем остались, хватит, чтобы дотянуть до рассвета?

Почти счастье.

Лестница заканчивается. И его ставят. Верховный смотрит на лики богов, которые больше не кажутся истуканами. Хмуро взирает Воин. И алые полосы крови на каменных его щеках кажутся невообразимо яркими. С печалью смотрит Дарительница жизни, и осыпавшаяся позолота не умаляет её величия.

— Простите, — Верховный дергает плечами, и рабы отступают.

Не маг.

— Простите, что усомнился, — колени подгибаются, но он заставляет себя стоять. — Помоги.

Просьба дается непросто.

— Что делать?

— Алтарь. Помоги дойти.

— Нет, — маг качает головой. — Я понимаю, что ничего-то не понимаю в ваших обычаях. Но ты нужен здесь. Император мертв.

Император умер в тот миг, когда примерил Маску. И Верховный виновен в убийтсве его. А наказние одно. И если его смерть способна хоть как-то искупить вину, Верховный будет счастлив.

— Когда об этом узнают, начнется смута.

— Нет, — Верховный пристально всматривался в небо. Там, на востоке, скоро первый луч проломит тьму. И это хороший момент, чтобы умереть. — Никто не посмеет. Дарительница жизни. Не восстанут.

— Она ребенок! — маг злился. И злость заставляла его говорить.

А может, страх? Страх, что и он останется здесь, на вершине пирамиды, где боги, как никогда близки людям?

— Пусть она и нечто такое, чего я не понимаю… пусть она одарена. Сильна. Но она все одно ребенок! И это поймут! Как думаешь, сколькие пожелают воспользоваться ею? Ты этого хочешь?

— Нет, — Верховный по-прежнему смотрел на восток. Но утро не наступала.

Дитя осталось там, в опустевших покоях, откуда выносили мертвецов. Её окружала свита, те, чьи жизньи она деражала в хрупких руках своих. Они не позволят обидеть.

И все же… все же маг прав.

Дитя.

Божественное.

Дарованное свыше чудом и надеждой. Но дитя…

— Я… я все равно умираю. Ты слышишь.

— Слышу, — глухо ответил маг. — Как по мне, так удивительно, что ты до сих пор стоишь.

От волнения он окончательно забылся.

— Воля богов.

Небо стало чуть светлее. Или это просто в глазах туман.

— Именно! И если они в своей воле, так пусть… пусть сделают хоть что-то!

И в ответ на крик его небо прорезала яркая вспышка. А потом еще одна. И еще. И в какой-то миг вспышек стало так много, что Верховный зажмурился, не способный выдержать яркого их света. Потом, где-то там, на краю мира, раздался грохот. Словно незримая гора рассыпалась под собственной тяжестью. А спустя мгновенье его обдало жаром.

И ветром.

Толкнуло в грудь, опрокидывая на алтарь. И последнее, что Верховный испытал, — облегчение. Он все-таки умрет. И стало быть, не увидит того, как медленно, в агонии, будет гибнуть мир.

Правда, счастье длилось недолго.

— Вы дышите, — раздалось рядом. — Вы лежите и дышите.

Цепкие пальцы сдавили запястье. А потом тот же голос, задумчивый и язвительный, добавил:

— А еще ваши боги, похоже, могут куда больше чем я. Вставайте. Еще не время умирать.

Вот ведь…

Красива?

Женщина была не просто красива.

Женщина была настолько красива, что у Михи поневоле перехватило дыхание. Он смотрел и понимал, что не способен наглядеться. Что он должен запомнить каждую черту этого вот совершенного лица. Его фарфоровую бледность. Темные волосы, что оттеняют её. Темные же глаза, яркие, словно угли костра. Взгляд обжигает. А шею будто невидимая рука перехватила.

Он смотрит.

И смотрит.

А она смотрит на Миху. Видит? Что? Спросить бы, хоть что-то спросить, но предательская слабость сковывает все тело, оставляя одну лишь способность: дышать.

Для нее.

Ради нее.

Разве не в этом счастье?

И Дикарь внутри воет, то ли от отчаяния, то ли проваливаясь в безумие. Гремят барабаны, заглушая вой. И алой точкой вспыхивает след прикосновения.

Во рту горечь чужой крови.

Он и забыл.

И о нем, и о буром осколке, что впивается в грудь, проплавляя кожу. Боль столь сильна, что Миха с трудом сдерживает стон.

— Надо же, еще и сопротивляется! — ее голос подобен грому и вместе с тем Миха стонет от счастья, что позволено ему слышать этот голос.

Этот стон заглушает другой.

Горит грудь.

Горит голова. Горит он весь, наполненный этой вот отданной кровью. И барабаны. Миха забыл и про них. Уже забыл. Дикарь внутри мечется, но он совершенно бессилен.

— Ничего, дорогой, сейчас мы все исправим, — она подходит.

От ее рук пахнет лесным вереском и еще другими травами. Болотом. Смертью. И сами эти руки отвратительно холодны.

Притягательно холодны.

— Не надо, не мучай себя.

— Миара! Стой!

Голос-окрик, в котором слышится отчаяние. И голос-то знаком.

— А вот и ты, братец. Нашелся. Перестань. Нельзя же, чтобы такая игрушка попрапала, верно?

Она заглядывает в глаза. В самую суть. И губы касаются губ, поцелуй её — яд, и понимания этого достаточно, чтобы очнуться.

Всего на долю мгновенья.

Но за мгновенье можно сделать многое. И руки вскидываются, пальцы сминают тонкую ткань платья, чтобы сомнкнуться на горле. Их, эти пальцы, сводит судорога. И пойманная женщина хрипит, теряя всякую привлекательность. Она бьется рыбиной, которую вытащили из глубин морских. И губы немо разеваются, пытаясь сделать хоть один глоток воздуха.

Нет.

Нельзя.

Или она, или Миха. Сознание смывается волной ужаса, и Дикарь вновь кричит, а Миха… Миха смотрит, как уходит жизнь. Это тоже красиво.

И еще немного жаль.

Боль, его пронизывающая, становится невыносимой, и он кричит. Его крик мешается с хрипом женщины, которая тоже обречена.

На плечи наваливаются.

Кто-то.

Извне.

Тянут. Бесполезно. Миха держится. И держит.

Сознание окончательно рассыпается, не способное вынести такой боли. И пускай. Миха не станет цепляться за него. Он ведь неправильно поступил. Нечестно.

Нельзя убивать женщин.

А шея под пальцами хрустит.

Нельзя убивать женщин, которых ты любишь.

Тело в руках окончательно обмякает, но Миха все еще держит, не способный разомкнуть пальцы. Уже мертвый, ибо тот, кто убил свое сердце, не должен жить. И потому удар по голове заставляет его покачнуться.

Почти очнуться.

Заплакать.

И упасть.

Сознание все-таки уходит. Далеко. Наверное, даже в бездну. И Миха почти счастлив. В конце концов, Бездна — это даже неплохо.

— Он её убил! — этот крик доносится извне, из мира, что удержался на краю. Пускай. Он ничего не знает. — Он её убил!

— Твоя сестра сама виновата.

Барон.

Какой из мальчишки барон? Сожрут ведь. Не одни, так другие. Мир жесток, и его даже жаль. Немного. Но жалости недостаточно, чтобы остановить падение.

— Он не должен был. Он не должен…

Маг.

Ульграх.

Точно. Он помог Михе сбежать. Там, давно. Он дал одежду. И шанс, за который стоило бы отплатить. Больше Миха не испытывает к магу ненависти. Она совсем-совсем ушла. Даже наоборот. Им нашлось бы, о чем поговорить. Об этом на всю голову двинутом мире, о котором маг всяко сумел бы рассказать.

А теперь вот Миха падает.

В Бездну.

А маг остался там, с бароном и Ицей. Хорошо. Мальчишка толковый. Позаботится.

— Да хватит уже, от того, что ты её трясешь, она живее не станет. А точно умерла? Я слышал, что магов убить нелегко.

— Хватит! — резкий окрик и жесткий. — Он сломал ей шею. И… ты прав, мальчик. Она сама виновата.

Голос менялся. И говоривший споткнулся на последнем слове, а потом застонал тихо так. И начал падать.

— А с этим-то что? — удивился барон.

И коснулся Михи.

Странно. Даже в падении Миха чувствовал его. Их связывала тонкая нить клятвы. Хорошо это? Плохо? Нить слишком хрупкая с виду, такая падения не остановит, но как бы мальчишку следом не утащила. Бездна большая, в ней всем хватит места.

Надо сосредоточиться.

На чем?

— Не знаю, господин барон, но думаю, это как-то связано со смертью девицы, — Такхвар, как обычно, вовремя. Вот уж кто сумеет выжить. — Возможно, ваша… невеста сумеет помочь?

Запнулся.

Но произнес.

— Ица? — вопрос. И ответом жар, которым полыхнула бездна.

— Маги. Она его. Держать. Крепко. Один нет. Два — да. Три. Кровь одна. Вниз надо. Там.

Ица говорит коротко, но Миха связан и с ней. Нитей становится больше. Мир его не отпускает? Нет, тогда бы Миха не падал. А он летит.

— Там сила. Заперта. Опасно. Но хватит.

— Эй вы! Скорее! — крик барона тает в бездне. — Берите их. Несите… куда она скажет несите!

И вправду, летит.

Падение и полет, они только на первый взгляд схожи.

Мелькает перед лицом грозное лицо темнокожей старухи, чьи пальцы порхают над барабанами. И вот уже не старуха. Она сбрасывает годы, как шелуху, меняясь столь стремительно, что это само по себе пугает. И вот уже на Миху строго серьезно смотрит девушка.

Девочка.

Она едва ли старше Ицы и темную кожу её украшает роспись шрамов. Волосы заплетены в косицы, а те обмазаны синей и белой глиной.

Девочка прижимает палец к губам и качает головой, как показалось, укоризненно.

— Это мозг умирает, — сказал ей Миха. — Вот и подсовывает всякое. С мозгом такое случается. До крайности нестабильная структура.

— Сам ты структура, — отвечает девочка, а потом щелкает по голове. И от щелчка её голова раскалывается. Изнутри. И боль возвращается, словно никуда не уходила. Эта боль корежит тело. Эта боль выдергивает из бездны. Она держит вернее всех нитей, и Миха хрипит, рвется, не способный вырваться.

Дикарь давно уже сдался.

Дикари не борются с непреодолимыми обстоятельствами. Это задача глупых цивилизованных людей. А Миха такой?

Кто он?

Миха!

Он… Миха!

Михаил Андреевич Кошечкин. Студент третьего курса факультета биологии БГУ.

И он будет жить!

Будет, мать его, жить! Он должен, ведь иначе какой смысл? И боль только придает силы. Он, Миха, всегда отличался нелогичностью и упрямством. Ими и спасется.

И трещит сеть, опутывавшая Миху.

Возвращая способность дышать. И кричать. Только криком он сразу захлебывается. Но его слышат.

— Живой… — кто-то подхватывает, и само прикосновение это пробуждает новую волну боли. Собственная кожа ощущается раскаленной, и Миха с трудом сдерживает стон. — Пей.

Он пьет.

Захлебывается кашлем. И снова пьет. Он чувствует и воду, которая стекает по губам на шею и грудь, жесткий матрац. Собственное тело, которое кажется неимоверно тяжелым и больным.

Холодную ладонь на лбу.

И эта ладонь не позволяет снова провалиться в небытие.

А над Михой склоняется женщина. Та самая женщина, которую он убил.

— Не пытайся сопротивляться, — говорит она своим невозможно хриплым голосом. — Иначе я не сдержусь и все-таки тебя добью.

Наверное, это правильно.

И Миха покорно закрывает глаза. А еще повторяет про себя обретенное имя.

Михаил. Все-таки он — Михаил.

Миха.

Конец первой части

Content

Александр Жигалов
Дикарь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57